Ашар Амеде

Сборник "Граф Монтестрюк + Приключенческие романы". Компиляция. Книги 1-5

Амадей Ашар

В огонь и в воду

I

Игорный дом в осеннюю ночь

Граф Гедеон Поль де Монтестрюк, известный также под именем графа де Шаржполя, считался одним из богатейших и счастливейших дворян южной Франции. У него были обширные владения, и хотя его предки не попали в число рыцарей — завоевателей Палестины, но он был в родстве со знатнейшими семействами королевства, которое только что было вверено Провидением рукам еще неопытного Людовика XIV.

Граф Гедеон, сын графа Ильи и внук того героя, которому их род был обязан своим величием, был богат с рождения. К несчастью, богатство это досталось ему рано вместе с такими привычками и таким горячим темпераментом, которые не знали ни усталости, ни пресыщения.

Овдовев бездетным, граф Гедеон в сорок лет опять женился, чтобы продлить род Монтестрюков; но, не жалея ни молодости, ни красоты своей жены, принялся вести прежнюю жизнь, как только она родила ему сына, окрещенного под именем Гуго Поль.

В молодости граф Гедеон бывал в Париже и в Сен-Жерменском дворце; он занимал сторону короля в смутах, сломал не одну шпагу в стычках с испанцами и громко кричал в схватках: «Бей! Руби!» — старинный клич и девиз своего дома. Вернувшись в свой замок в окрестностях Жеро, он убивал время на всякие безрассудства: на охоту, дуэли, маскарады и пиры, нисколько не заботясь о графине, которая тоскливо ждала его за стенами Монтестрюка. Дворяне, с которыми он рубился или играл в карты, любили его за ум и веселость, а мелкий люд обожал за щедрость.

Граф Гедеон, статный, щедрый, любимый окрестными красавицами, имел подобно благодетелю его рода королю Генриху завидную репутацию: он считался храбрым в такой стране, где все были храбры. Каким только опасностям не подвергал он жизнь свою; из таких только бед не выпутывался он со шпагой наголо!

В то время как начинается наша история, стали уже носиться слухи, что граф де Монтестрюк близок к разорению. Не было уж ни блистательных праздников в его замке, ни сумасшедших поездок в Тулузу и Бордо, где все привыкли видеть его с огромной свитой слуг, ни шумных охот с соседями.

Но как же он мог разориться, он — владелец стольких лесов, виноградников, лугов, ферм, прудов? Старики, сидевшие в своих наследственных поместьях, только качали головой и, жалея жену графа, говорили: «Да ведь он играл!» В самом деле, граф Гедеон играл, и играл много.

В то самое время, когда дурные слухи распространялись по провинции, граф Гедеон верхом на любимом коне выехал однажды ночью из замка Монтестрюк.

Небо было весь день мрачно. К вечеру поднялся сильный ветер. Граф Гедеон, подъехав к воротам замка, окликнул часового и велел опустить мост. Зеленая вода стояла неподвижно во рву, в тени высоких стен. На досках моста раздался стук копыт коня, который нетерпеливо грыз удила; наконец граф Гедеон очутился за рвом.

За ним молчаливо ехали два всадника. Концы их длинных рапир стучали о железные стремена. Они, как и сам граф, были закутаны в длинные плащи, а на головах у них были широкие серые шляпы времен покойного короля Людовика XIII. Граф Гедеон пустился в галоп, и оба спутника за ним. Дорога уходила в темноту, по обочинам рос густой кустарник, лошади испуганно фыркали. Скоро они прискакали к долине; тут стало немного светлее. Низкие, покрытые соломой домики смутно виднелись между деревьями.

В начале дороги, тянувшейся желтой лентой в темную долину, граф удержал свою лошадь и обернулся. На полупрозрачном небе смутно рисовались стены, куртины и башни Монтестрюка. В одном из окон замка граф будто бы увидел свет.

— Посмотри, Франц… Что это такое? — обратился граф к одному из всадников, которые тоже остановились за ним.

Франц посмотрел и ответил с лотарингским акцентом:

— Это месяц отражается в стекле.

— Да, в окне у графини. Когда я уезжал, она сидела еще со своими женщинами!..

Граф вздохнул, снова окинул замок долгим взглядом и пришпорил коня. Франц и его товарищ поскакали за графом, и на повороте дороги и замок, и окно скрылись из виду.

Все трое молча скакали, как призраки, по пустынной дороге, пригнувшись к шеям лошадей. Когда ветер врывался под складки их плащей и раскрывал их, в кобурах седел виднелись рукоятки тяжелых пистолетов. Осенний ветер нес им в лицо сухие листья, пугавшие лошадей.

Когда они подъезжали к дороге, пролегающей между Ошем и Ажаном, на горизонте вдруг показался яркий свет. Освещенные заревом в своих глухих берегах, грязные воды Жера совершенно покраснели. Граф де Монтестрюк невольно натянул повод своей лошади, и та на минуту замедлила свой бешеный галоп.

— Дом горит, — сказал он, — а может быть, и целая деревня. Опять несчастье!

Всадник, скакавший рядом с Францем, покачал головой и произнес с сильным итальянским акцентом:

— Вовсе не несчастье, а преступление!

— А почему ты думаешь, что этот пожар…

— …от поджога? А разве барон де Саккаро не приехал сюда дня четыре или пять дней тому назад?.. Это он забавляется!..

— А! Барон де Саккаро! Этот мошенник! — вскричал граф Гедеон с гневом и презрением. — Про него говорят, что он родился от комедиантки, как ублюдок от волчицы, и хвастает, что у него отец — испанский гранд, от которого ему досталось все состояние!.. А я думал, что он все еще по ту сторону Пиренеев!

— Нет… Он уехал из своей горной башни. В Испании он — граф Фрескос, но становится французским бароном всякий раз, когда у него случается разлад с судами его католического величества, и скрывается в своем поместье на границах Арманьяка.

— А шайка его с ним, без сомнения?

— Разумеется! Барон никогда не ездил один.

— У меня старые счеты с этим бандитом… и мне сдается, Джузеппе, что когда-нибудь он попадет мне в руки; не поздоровится ему в тот день!

Граф отпустил поводья, конь рванул вперед, и три всадника продолжили путь к Лектуру. Через час граф Гедеон и его спутники увидели острую вершину колокольни. Они подъехали, не переводя духа, к подошве холма, на котором стояли старые дома, и стали подниматься по склону. Вскоре они достигли узких ворот в толстой стене широкой и невысокой башни. Граф стукнул кулаком в перчатке по доскам и окликнул сторожа, тяжелые шаги которого раздались под сводом. Граф назвал себя; ключ повернулся в массивном замке, и ворота открылись.

За стеной граф почти тотчас стал взбираться по одной из узких, темных и крутых улочек, извивавшихся по городу. Тут не было ни одного фонаря, а рытвины встречались на каждом шагу. Почти в самом конце этой крутой улицы граф Гедеон проехал под аркой в толстой серой стене. Тут он сошел с коня.

Если на улице царили мрак и тишина, то на широком дворе, где он оказался, было светло и шумно. Из дома доносились веселые песни, смех и звон стаканов. Граф де Монтестрюк взял кожаные мешки, которые все три всадника держали перед собой в руках, и стал подниматься по винтовой лестнице с остроконечными окнами.

Франц проворно отвел лошадей в сарай и щедрой рукой насыпал им овса из стоявшей рядом бочки. Джузеппе внимательно следил за своим господином, уже поднявшимся на первый этаж. Занося ногу на последнюю ступеньку, граф поскользнулся, и один из мешков упал на камни.

— Скверная примета! — проворчал Джузеппе, покачав головой.

Но граф уже оправился и вошел в большую комнату, где его встретили радостными криками.

— Наконец-то! Вот и он!.. Граф де Монтестрюк!.. За здоровье графа!

Тридцать стаканов наполнились до краев и разом осушились. Граф выпил свой и вылил на паркет последнюю каплю красного вина.

— Черт возьми! Хоть ты и поздно приехал, но зато не с пустыми руками! — сказал один из пирующих, погладив рукой туго набитые мешки.

Граф засмеялся, положил их на стол, который затрещал под ними, и сказал:

— Тут шесть тысяч пистолей. Я поклялся, что или удесятерю эту сумму, или ни одного пистоля не привезу назад, и сдержу слово!

Джузеппе уселся на солому рядом со своим товарищем и еще раз взглянул на окна. Сова пролетела мимо одного из них и задела стекло крылом. Опять итальянец покачал головой.

— А сегодня еще и пятница! — произнес он.

Затем Джузеппе устроился поудобнее на соломе и, завернувшись в плащ, заснул, положив руку на рукоятку своего кинжала. Франц из предосторожности уже положил между собой и им пистолеты.

Общество, к которому присоединился граф Гедеон, состояло из двадцати самых отчаянных игроков Арманьяка и из дюжины молоденьких и хорошеньких женщин, которые наживались на обломках наследственных состояний. Одна из самых прелестных, блондинка с черными глазами, подбежала к столу и, срывая с него скатерть, крикнула серебристым голоском:

— Битва начинается! — И, вынув из кармана колоду карт, она бросила ее на блестящий полированный стол.

Другая положила рядом с картами кожаный стаканчик, из которого высыпались шесть белых игральных костей.

Все общество, проходимцы и дворяне, уселось вокруг стола. Когда граф Гедеон подходил к ним, одна из красавиц повисла у него на руке и сказала заискивающим голосом:

— Если вы выиграете, а счастье всегда в ладу с доброй славой, вы уделите мне часть выигрыша на атласное платье… Ваша милость не останется в убытке.

Все прочие дамы тоже вертелись вокруг него, и каждая в свою очередь что-нибудь у него выпрашивала; а он обещал все, чего они хотели. Присев к игрокам, он одной рукой оперся на стол, а другой открыл один из мешков, затем положил горсть золота на карту и воскликнул:

— Для начала сто пистолей на пиковую даму!.. Пиковая дама брюнетка, как и ты, моя милая, и если она выйдет, то и на твою долю достанется!

Граф стал метать карты; дама пик проиграла.

— Червонная дама блондинка, как ты, моя прелесть, — сказал он весело, обратившись к другой соседке, — двести пистолей на даму червей, и если она выиграет, я высыплю их тебе в ручку.

Опять стали метать карты, и дама червей тоже не выиграла.

Игра пошла живо. Когда граф де Монтестрюк выигрывал, хорошенькие розовые пальчики протягивались к кучке золота, которую он подвигал к себе, и брали себе сколько хотели. Когда он проигрывал, дамская ножка сердито стучала по полу.

Через час из первого мешка не осталось ничего. Граф отбросил его в сторону.

— На четыре удара весь мешок, — крикнул он, — и по пятьсот пистолей удар! Но теперь — в кости.

Он схватил дрожащей рукой один из стаканов и тряхнул им. Молодой человек большого роста с рыжими усами и ястребиными глазами взял другой стакан.

— Согласен на пятьсот пистолей, — сказал он. — Если я и проиграю, то только отдам вам назад то, что у вас же выиграл.

Кости упали на стол.

— Четырнадцать! — крикнул граф Гедеон.

— Пятнадцать! — ответил человек с рыжими усами.

В четыре удара граф проиграл и второй мешок и бросил его на другой конец залы.

— У меня есть еще третий, — воскликнул он и, развязав его, высыпал золото перед собой.

— Последний — самый лучший! — заметила красавица с черными волосами.

— На два удара последний! — сказала блондинка.

Граф сунул руки в кучку и разделил ее пополам.

— Кому угодно? — спросил он.

— Мне! — сказал капитан с рубцом на лице. — Тысяча пистолей! Да этого не заработаешь и за двадцать лет на войне.

Граф Гедеон подвинул вперед одну из кучек. Наступило мертвое молчание. Кости покатились между двумя игроками.

— Семь! — сказал граф глухим голосом, сосчитав очки.

Капитан в свою очередь бросил кости.

— Семь! — крикнул он.

— Счастье возвращается! — воскликнула блондинка. — Поскорей бросай!

Граф бросил.

— Шестнадцать! — крикнул он весело.

— Семнадцать! — ответил капитан.

Граф де Монтестрюк побледнел: первая кучка уже исчезла, но он, подвинув вперед другую, сказал:

— Теперь идет арьергард!

Это был его последний батальон; у всех захватило дыхание. Оба противника разом опрокинули свои стаканы и разом их сняли. У графа было девять, у капитана десять.

— Я проиграл, — сказал граф.

Он взял мешок за угол, встряхнул его и бросил на пол. Потом поклонился всей компании, не снимая шляпы, и твердым шагом вышел из комнаты.

II

Ночное свидание

Если бы граф Гедеон, покидая Монтестрюк, вместо того, чтобы ехать в Лектур, поехал по дороге, которая огибала замок, он заметил бы, что свет от месяца, как уверял Франц, на стекле в комнате графини не исчезал и даже не слабел, когда месяц скрывался за тучей. Этот огонь дрожал в окне башни, стена которой была возведена на отвесной скале. С этой стороны замка, слывшей неприступной, никто даже и не подумал вырыть ров.

В то время как граф пускал своего коня в галоп по дороге в Лектур, из чащи шагах в ста от замка вышел какой-то человек. Подойдя к скале, над которой высилась башня с огоньком наверху, незнакомец вынул из кармана свисток и взял три жалобные и тихие ноты, прозвучавшие в ночной тишине подобно крику птицы. В ту же минуту свет исчез, и вскоре к подножию скалы спустился конец длинной шелковой веревки с узлами, брошенный вниз женской рукой. Незнакомец схватил веревку и стал подниматься вверх по скале и по каменной стене.

За несколько минут он добрался до окна; две руки обхватили его со всей силой страсти, и он очутился в комнате графини, у ее ног. Она, вся дрожа, упала в кресло. Он схватил ее руки и покрыл их поцелуями.

— Ах! Как вы рискуете! — прошептала она. — Под ногами — пропасть, кругом — пустота; когда-нибудь быть беде, а я не переживу вас!

— Чего мне бояться, когда вы ждете меня! — вскричал он в порыве любви, которая верит чудесам и может сама их совершать. — Ах, Луиза, как я люблю вас!

Луиза обняла молодого человека за шею, и слезы показались у нее на глазах.

— А я, разве я не люблю вас? Ах! Ради вас я обо всем забыла, даже о том, что для меня дороже жизни! И однако же, я все боюсь, что когда-нибудь меня постигнет наказание…

Она вздрогнула. Молодой человек сел рядом с ней и привлек ее к себе. Она опустила голову ему на плечо.

— Я видела грустный сон, друг мой; черные предчувствия преследовали меня целый день… Ах, зачем вы сюда приехали? Зачем я вас здесь встретила? Я не рождена для зла, я не из тех, кто может легко притворяться… Пока я вас не узнала, я жила в одиночестве, я не была счастлива, но я не страдала…

— Луиза, ты плачешь… а я готов отдать за тебя всю свою кровь!..

Она страстно прижала его к сердцу и продолжила:

— И однако же, милый, обожаемый друг, я ни о чем не жалею… Что значат мои слезы, если со мной ты узнал счастье! Моя ли вина, что я полюбила тебя с первого же взгляда?.. Я пошла к тебе, как будто невидимая рука вела меня.

Вдруг раздался крик филина, летавшего вокруг замка. Графиня вздрогнула и побледнела.

— Ах, этот зловещий крик!.. Быть беде в эту ночь.

— Беде!.. Оттого, что ночная птица кричит, ища добычу?

— Сегодня мне всюду чудятся дурные предзнаменования. Вот сегодня утром, выходя из церкви, я наткнулась на гроб, который несли туда… А вечером, когда я возвращалась в замок, у меня лопнул шнурок на четках, и черные и белые косточки все рассыпались. Беда грозит мне со всех сторон!

— Что за мрачные мысли! Они приходят вам просто от вашей замкнутой, монастырской жизни в этих старых стенах. В ваши годы и при вашей красоте эта жизнь вас истощает, делает вас больной. Вам нужен воздух двора, воздух Парижа и Сен-Жермена, воздух праздников, на которых расцветает молодость. Хотите вверить мне свою судьбу? Я сделаю вас счастливой. Мои рука и шпага — ваши, сердце — тоже. Имя Колиньи довольно знатное. Куда бы я ни пошел, меня всюду примут, в Испании и в Италии, а Европе грозит столько войн, что дворянин из хорошего рода легко может составить себе состояние, особенно когда он уже показал себя и когда его зовут графом де Колиньи.

Луиза грустно покачала головой и сказала:

— А мой сын?

— Я приму его как своего собственного.

— Вы добры и великодушны, — воскликнула она, сжав руку Колиньи, — но долг приковывает меня к этому месту, и я не изменю ему, что бы ни случилось. Чем сильнее вопиет моя совесть, тем больше я понимаю, что должна посвятить себя своему ребенку! А кто знает, быть может, когда-нибудь я одна у него и останусь. И притом, если бы меня и не держало в стенах этого замка святое чувство матери, я никогда не решусь — знайте это — взвалить на вас такое тяжелое бремя! Женщина, которая не будет носить вашего имени, с которой ваша честность свяжет вас железными узами, которая всегда и повсюду будет для вас помехой и стеснением!.. Нет, никогда, ни за что!.. Одна мысль, что когда-нибудь я увижу на вашем лице даже самую легкую тень сожаления, заставляет меня дрожать… Ах, лучше тысячу мук, чем это страдание! Даже разлуку, неизвестность легче перенести, чем такое горе!..

Вдруг она остановилась, а затем произнесла:

— Что я говорю о разлуке!.. Ах, несчастная! Разве ваш отъезд и так не близок? Завтра, быть может?.. — Луиза обеспокоенно посмотрела на графа де Колиньи. — Да говорите же, умоляю вас! Да, теперь я вспомнила… Ведь вы мне сказали, что вас скоро опять призовут ко двору, что король возвращает вам свое благоволение и что даже было приказание…

Она не в силах была продолжать, во рту у нее пересохло.

— Луиза, ради бога…

— Нет, — сказала она с усилием, — я хочу все знать… Это приказание, которое грозило мне… Вы получили его, не правда ли?

— Да… вчера.

— Значит, вы уедете?

— Я ношу шпагу: мой долг повиноваться…

— Когда же?

— Завтра…

Луиза вскрикнула. Он обнял ее и прижал к себе, прошептав:

— Ах, вот он, страшный час!

— Да, страшный для меня! — сказала она, открыв лицо, залитое слезами. — Там вы забудете меня… Война, удовольствия, интриги займут у вас все время… и — кто знает? — скоро, вероятно, новая любовь…

— Ах! Как вы можете думать такое?..

— И чем же я буду для вас, если не воспоминанием, сначала, быть может, живым, потому что вы меня любите, потом отдаленным?.. Наконец оно неизбежно исчезнет… Не отрицайте этого! Разве вы уверены в том, что когда-нибудь вернетесь сюда? Как далеко от Парижа наша провинция и как счастливы те, кто живет возле Компьеня или Фонтенбло! Они могут видеться с теми, кого любят… Простая хижина там, в лесу, была бы мне милее, чем этот огромный замок, в котором я задыхаюсь.

Рыдания душили графиню. Колиньи упал к ее ногам.

— Что же вы прикажете мне делать?.. Я принадлежу вам… приказывайте… Мне остаться?..

— Вы сделали бы это для меня, скажите?

— Да, клянусь вам.

Графиня страстно поцеловала его в лоб и воскликнула:

— Если бы ты знал, как я обожаю тебя!

Потом, отстранив его, она сказала:

— Нет! Ваша честь дороже… уезжайте… но, прошу вас, не завтра… еще один день… я не думала, что страшная истина так близка… она разбила мне сердце… Дайте мне еще один день, чтобы я могла привыкнуть к мысли, что расстанусь с вами… дайте мне время осушить слезы. — И, силясь улыбнуться, она прибавила: — Я не хочу, чтобы вы в своих снах видели меня такой дурной, как сейчас! — И она опять зарыдала.

— Я сделаю все, что ты захочешь, Луиза. Завтра я приду опять и на коленях поклянусь тебе в вечной любви!

Он привлек ее к себе, и их отчаяние погасло в поцелуе.

На рассвете Колиньи стал спускаться по тонкой, едва заметной веревке к подножию замка. Графиня смотрела влажными глазами на своего дорогого возлюбленного; веревка качалась под тяжестью его тела. Скоро он спрыгнул на мягкую траву, росшую на откосе у подножия скалы; затем, сняв шляпу, опустил ее так низко, что перо коснулось травы, поклонился и побежал к чаще, где стояла его лошадь.

Когда он скрылся за деревьями, графиня упала на колени и, сложив руки, произнесла:

— Господи Боже! Сжалься надо мной!

В эту минуту граф де Монтестрюк выходил с пустыми руками из игорной залы, где лежали в углу три пустых кожаных мешка. Он спускался по винтовой лестнице, а шпоры его и шпага звенели по каменным ступеням.

Граф вошел в сарай, где его ожидали Франц и Джузеппе, лежа на соломе. Оба спали. Он кольнул Франца концом шпаги, а Франц, открыв глаза, кольнул Джузеппе концом ножа, который держал наголо в руке. Оба тут же вскочили на ноги.

Джузеппе, потягиваясь, посмотрел на графа и, не увидев у него в руках ни одного из трех мешков, сказал себе: «Мои предчувствия меня не обманули!»

— Пора ехать, — обратился к ним граф. — Выпейте на дорогу, а мне ни есть, ни пить не хочется… и потом в путь.

Франц побежал на кухню гостиницы, а итальянец засыпал еще овса лошадям.

— Значит, ничего не осталось? — спросил он, взглянув искоса на своего господина.

— Ничего, — ответил граф. — Черт знает, куда мне теперь ехать!

Франц вернулся с вином, ветчиной, хлебом и сыром и проворно разложил провизию на лавке. Граф, стоя, отломил кусок хлеба, положил на него ломоть ветчины и выпил стакан вина.

Проиграть шестьдесят тысяч ливров за каких-нибудь два часа! А чтобы достать их, он в недобрый час заложил землю, леса — все, что у него оставалось. Разорение! А у него жена и сын! Что теперь делать? Тысяча черных мыслей проносились у него в уме, как стаи воронов по осеннему небу.

Окончив скромный завтрак, Джузеппе и Франц вывели лошадей из конюшни. Прибежал слуга; граф высыпал ему в руку кошелек с серебряными монетами, среди которых блестел новенький золотой.

— Золотой хозяину, — сказал граф, — остальное тебе, и ступай теперь выпить!

Через минуту граф спускался по той самой узкой улице, по которой поднимался ночью, шепча: «Бедная Луиза!» Нужно было, однако же, на что-нибудь решиться. На что же? Пробить себе череп из пистолета? Как можно! Не подобает ни дворянину, ни христианину! Поискать счастья в чужом краю? Это годится для молодежи, которой и государи, и женщины сладко улыбаются, но бородачей так любезно не встречают! Просить места при дворе или губернаторского в провинции? Ему, в пятьдесят лет, попрошайничать, как монаху! Разве для этого отец его, граф Илья, передал ему родовой герб с черным скачущим конем на золотом поле?..

Было ясно, однако, что, продолжая так же, он плохо кончит, а не для того же он родился на свет от благочестивой матери. Он должен хотя бы имя свое передать чистым сыну и даже, если получится, покрыть его новым блеском… Хорошо бы совершить какой-нибудь славный подвиг.

Проезжая мимо фонтана, сооруженного в Лектуре еще римлянами и сохранившего название фонтана Дианы, граф вздумал омыть руки и лицо холодной и чистой водой, наполнявшей бассейн. Он взошел под свод и погрузил голову и крепкие кулаки в ледяную воду. «Молодцы были те, кто вырыл этот бассейн на завоеванной земле! — сказал он себе. — Кто знает? Быть может, в этом ключе сидит нимфа, и она вдохновит меня!»

Граф вскочил опять на коня и поехал по дороге к воротам, через которые попал в Лектур ночью. Заря начинала разгонять ночные тени. Равнина вдали тянулась к горизонту, окрашенному опаловым светом. Граф Гедеон окинул взором эти широкие поля, горизонт, долины, леса, между которыми он так давно гонялся за призраками, и, поддаваясь грустному чувству, спросил себя, правильно ли употребил отсчитанные ему судьбой дни. Болезненный вздох вырвался из его груди и послужил ему ответом.

Вдруг ему что-то вспомнилось, и он ударил себя по лбу.

— Да, именно так! — воскликнул граф и, обращаясь к своим товарищам, спросил: — Не знает ли кто из вас, где старый герцог де Мирпуа — в замке возле Флеранса или в своем особняке в Лектуре?

— Мне говорили в гостинице, где мы провели ночь, — ответил Джузеппе, — что старый герцог возвратился вчера из Тулузы. Наверно, так рано он еще не уехал из города.

— Ну, тогда к нему в особняк, и поскорей!

Граф повернул назад, выехал на соборную площадь и остановился перед широким порталом. Он поднял железный молоток и ударил им в дверь, которая тотчас отворилась.

— Скажи своему господину, — обратился он к появившемуся слуге, — что граф де Монтестрюк желает поговорить с ним.

Минуты через три тот же слуга вошел в залу, куда ввели графа, и доложил ему, что герцог де Мирпуа его ожидает.

III

Стычка в чистом поле

Граф Гедеон поднялся по великолепной каменной лестнице, прошел длинную анфиладу комнат и в большом парадном салоне нашел герцога де Мирпуа, который встретил его без шляпы.

— Граф, — вежливо сказал герцог, — такой ранний визит доказывает, что у вас есть ко мне важное дело. Я желал бы иметь возможность и удовольствие оказать вам в чем-нибудь услугу.

— Благодарю вас за любезность, герцог, — ответил граф де Монтестрюк, — дело касается меня, но вас еще больше.

— Меня?

— Сейчас я все объясню. Простите мне прежде всего, что я вызову у вас тяжелое воспоминание… У вас есть дочь, герцог?

Герцог де Мирпуа побледнел и ответил:

— Ее уж нет больше, граф; она не умерла, а посвятила себя Богу, и каждый день я ее оплакиваю, думая о том, что она жива, но я никогда больше ее не увижу.

— Я знаю, какой удар обрушился на ваш дом… знаю имя мерзавца, который совершил преступление! Меня удивляет одно только — что он еще жив.

— У меня нет сына… я гнался за человеком, о котором вы говорите, догнал его!.. Вы знаете историю дона Диего, граф; со мной было то же… Он сломал мою шпагу и сохранил мне жизнь, а у меня нет Сида, который мог бы отомстить за меня.

— Ну а если бы кто-нибудь вам сказал: «Я убью барона де Саккаро или сам погибну», что бы вы ему дали за это?

— Этот дом, мои замки, мои имения… все, все!

— Всего этого слишком много. Оставьте себе имения и замки, оставьте себе этот дом… Я берусь убить барона де Саккаро, немножко за себя, больше за вас, но мне не нужно ничего из всех ваших богатств… я прошу только вашего покровительства для женщины и для ребенка.

— Мой дом будет для них открыт, даю вам слово. А как зовут эту женщину?

— Графиня де Монтестрюк, которая сегодня же вечером, может быть, овдовеет и приведет к вам моего сына.

Герцог с удивлением взглянул на графа и спросил его:

— Значит, все, что рассказывают, правда?

— Да, герцог, я разорился; сегодня ночью я оставил свои последние деньги в игорном притоне… Мне стыдно и страшно подумать об этом, но именно потому, что я так дурно жил, я хочу хорошо умереть… Кровь, говорят, смывает всякую грязь, а моя кровь прольется сегодня, наверное, до последней капли.

— Но этот барон де Саккаро… вы разве знаете, где он теперь?

— Я, знаю, по крайней мере, как напасть на его след… Еще до наступления вечера я, наверное, настигну его… А если я вернусь… тогда посмотрим!..

Герцог де Мирпуа раскрыл объятия, и граф бросился ему на грудь. Через минуту Монтестрюк пошел к двери с высоко поднятой головой.

— Да сохранит вас Бог! — воскликнул герцог.

Очутившись снова на улице и сев на коня, граф де Монтестрюк вздохнул полной грудью: совесть говорила ему, что он поступил благородно. Проезжая мимо собора, на верху которого блестел крест в лучах утреннего солнца, он сошел с коня и, бросив поводья Францу, взошел на паперть и преклонил колени. Джузеппе последовал за ним и сделал то же. «Барон де Саккаро — человек суровый, — сказал себе граф Гедеон, — если он убьет меня, я хочу, насколько возможно, спасти свою душу от когтей дьявола».

Выехав за ворота Лектура, три всадника очутились в поле и поехали в ту сторону, где видели накануне зарево от пожара, к Ошу.

— Ты знаешь, что задумал господин? — тихо спросил Франц у Джузеппе.

— Нет, но, наверное, какую-нибудь чертовщину.

Встречая по дороге крестьян, граф де Монтестрюк спрашивал у них, не знают ли они, где можно встретить барона де Саккаро. Услышав это страшное имя, некоторые бледнели. Барона видели в окрестностях Сен-Кристи, где он ради забавы сжег прошлой ночью четыре или пять домов.

В Сен-Кристи граф увидел еще тлеющие развалины четырех или пяти домов, вокруг которых горевали и плакали бедные женщины с маленькими детьми.

— А я проиграл этой ночью шесть тысяч пистолей! — вполголоса произнес он, злясь на самого себя; потом, успокоив свою совесть мыслью о том, что он затеял, он крикнул им: — У меня нет для вас денег, но, если только это может вас утешить, я клянусь вам, что проклятый барон не причинит вам больше зла! А пока ступайте к герцогу де Мирпуа, в его дом в Лектуре, и он, наверное, поможет вам в память обо мне.

Сказав это, граф Гедеон пустился дальше. Цыгане, тащившие за собой вереницу растрепанных лошадей и облезлых ослов с десятком полунагих ребятишек, шлепавших по грязи, сообщили ему, что барон со своей шайкой поехал к Сен-Жан-ле-Конталю, в трактир, хозяин которого славится умением жарить гусей.

— Кто тебе сказал это? — спросил граф у цыганки, которая отвечала ему за всех.

— Да он сам. Я ему ворожила..

— И что же ты ему предсказала?

— Что он проживет до ста лет, если только дотянет до конца недели.

— А какой день сегодня?

— Суббота.

— Ну, ну! Может статься, что он долго и не протянет! А что он дал тебе?

— Два раза стегнул кнутом. За это я плюнула ему вслед, да еще перекрестилась левой рукой.

Граф уж было отъехал, но вернулся и спросил:

— А сколько мошенников у него в шайке?

— Да человек двадцать, и все вооружены с ног до головы.

— Эх! А нас всего трое! — сказал граф, а потом, выпрямляясь в седле, прибавил: — Да, трое; но один сойдет за четверых, вот уже двенадцать, а двенадцать душ со мной сойдут и за двадцать; выходит — счет ровный.

Он снял с шеи золотую цепь и отдал цыганке:

— Карман пуст, но все-таки бери, и спасибо за известия.

Цыганка протянула руку к графу, который уже поскакал дальше, и крикнула ему вслед:

— Пошли тебе Господи удачу!

Услышав это, граф снова остановился и повернулся к цыганке со словами:

— Черт возьми! Да кто же лучше тебя может это знать? Вот моя рука, посмотри.

Цыганка схватила руку графа и, внимательно на нее посмотрев, задрожала. Франц наблюдал за ней с презрением, Джузеппе — со страхом.

— Вот странная штука! — сказала наконец цыганка. — На руке у дворянина те же самые знаки, что я сейчас видела на руке у разбойника.

— А что они предвещают?

— Что ты проживешь долго, если доживешь до завтра.

— Воля Божья!

Граф кивнул цыганке и, не дрогнув ни одним мускулом, поехал дальше.

Уже собор Ошский показался на горе с двумя своими квадратными башнями, когда граф Гедеон подозвал знаком обоих товарищей и спросил:

— А что, вы очень дорожите жизнью?

Франц пожал плечами и ответил:

— В пятьдесят-то с лишним лет! Есть чем дорожить! Я с трудом могу одолеть пять или шесть кружек… Съем трех каплунов — и отяжелею, а если не просплю потом часов восемь или десять, то голова после трещит… Надоело!

— А ты, Джузеппе?

— О! Я, — сказал итальянец, — также, как и он! К чему жить в мои годы? Недавно проскакал тридцать миль — и схватил лихорадку… Вот на ночлеге хорошенькая девочка налила мне стакан… Она улыбалась, зубки у нее блестели, как у котенка. А я заснул, положив локти на стол… Совсем не стало во мне человека!

— Значит, вы согласны отправиться в путь, откуда не возвращаются назад?

— Вот еще! Раз вы едете, то и мы не отстанем. Правда, Франц?

— Еще бы!

— Если так, то будьте готовы…

— А куда мы едем? — спросил Джузеппе.

— В трактир, где барон де Саккаро пирует со своими разбойниками.

— Их двадцать, кажется, а с ним выходит двадцать один, — сказал Франц.

— Или мы его убьем, или он нас спровадит на тот свет.

— Что я тебе говорил? — проворчал Джузеппе на ухо товарищу.

Три всадника, оставив Ош справа, въехали в долину, которая ведет в Сен-Жан-ле-Конталь. Все трое вынули свои шпаги и кинжалы из ножен, чтобы увериться, что концы у них остры и лезвия отточены. Осмотрели заряды в пистолетах и, успокоившись на этот счет, пустились дальше.

— Видите, молодцы, — сказал граф, — шесть зарядов — это шесть убитых. Останется четырнадцать, пустяки для нас с вами…

Скоро они доехали до того места, где начинались дома Сен-Жан-ле-Конталя. Женщины и девушки с криком разбегались во все стороны; дети плакали, догоняя их и падая на каждом шагу.

— Вот лучшее доказательство, что тот, кого мы ищем, еще не убрался отсюда! — сказал граф Гедеон.

Он остановил за руку бежавшую по улице женщину с узлом платья. Та упала на колени, думая, что пришла ее смерть.

— Встань и расскажи, что там происходит, — обратился к ней граф.

— Ах, боже мой! Сам дьявол напал на нас!

— Да, дьявол или барон — это одно и то же. Что же он там делает?

— А все, что не позволено делать, добрый господин. Сначала ничто не предвещало беды: вся ватага казалась усталой и толковала, что пора спать; начальник велел приготовить обед, когда они проснутся. Трактирщик поставил кастрюли на огонь, а во дворе накрыли большой стол. Но как только они открыли глаза и выпили несколько бутылок, то стали настоящими язычниками…

— Совсем пьяные, значит?

— Совершенно!

— Ну, тем лучше!

— Они собираются разграбить деревню ради забавы. Послушайте-ка!

В самом деле, слышался сильный шум и выстрелы. Перепуганный скот бежал из деревни с отчаянным ревом. Граф поехал к деревне, сказав своим спутникам:

— Берегитесь, пляска начинается! Держите руку на пистолете и, как только я подам сигнал, не зевайте!

— А какой же будет сигнал?

— Черт возьми! Шпага наголо! Как только я ее выну — стреляй в разбойников и руби их!

Они приехали на главную улицу Сен-Жан-ле-Конталя, в конце которой стоял трактир, прославившийся жареными гусями. Повсюду царил страшный беспорядок. На жителей напал панический ужас. Чтобы добраться до трактира «Золотой карп», надо было двигаться навстречу бегущим.

Через растворенную дверь виден был барон на коне; он осушил целый кувшин вина и смеялся во все горло. Вокруг него ломали мебель, бросали посуду за окно. Несколько разбойников гонялись за служанками, которые не знали, куда спрятаться; стол был опрокинут, несколько бочек расстреляно из пистолетов, и вино лилось ручьями на пол. Негодяи, упав на колени, пили прямо с пола. Там и сям солдаты торопливо совали в мешки награбленные вещи.

Наконец те, кто держался еще кое-как на ногах, сели на коней и выстроились подле барона де Саккаро, красного, как пион. Другие направились, качаясь, на конюшни и вышли оттуда, таща лошадей за поводья.

— Все крепки и славно вооружены, — сказал Франц, — и не двадцать их, а тридцать!

— Ну, тем забавнее будет. На балу, ты сам знаешь, чем больше танцующих, тем веселей, — отозвался Джузеппе.

Выстроив кое-как свою банду, барон крикнул:

— Теперь, мои барашки, на охоту за хорошенькими девочками и за прекрасными денежками! Кто меня любит — за мной!

В ответ раздалось «ура», но в ту минуту, как отряд двинулся с места, во дворе появился граф Гедеон в шляпе, надвинутой на самые брови, а за ним Франц и Джузеппе. Барон, уже ехавший к воротам, увидел его.

— А! Граф де Монтестрюк! — вскрикнул он.

— Он самый!

— Тысяча чертей! Помоги же моей памяти!.. Ведь это тебя я сбросил наземь как-то вечером на дороге в прошлом году?

— Да, напав на меня сзади и неожиданно.

— Военная хитрость, мой друг, военная хитрость! Какими судьбами ты оказался здесь?

— Я оказался здесь потому, что искал тебя.

— Ну, ты меня нашел; чего же ты хочешь?

— Хочу убить тебя.

Шпага графа блеснула в правой руке, а из пистолета, который он держал в левой, он выстрелил в бандита, стоявшего у него на дороге. Тут же раздались еще два выстрела, а за ними с быстротой молнии еще три. Шесть человек упало.

И тут с криком «Бей! Руби!» — старинным боевым кличем своего рода — граф де Монтестрюк бросился прямо на барона. В то же время со шпагами наголо Франц и Джузеппе кинулись на прочих бандитов.

Ошеломленные стремительной атакой, расстроенные внезапным падением шестерых товарищей, всадники барона позволили нападавшим прорвать свои ряды, и еще двое свалились с коней от первых же ударов. Но увидев, что против них всего трое человек, они кинулись вперед. Тут произошла страшная свалка; раздавались крики, стоны, проклятия, бешеные удары шпаг и глухой шум тяжелого падения тел на землю.

Граф Гедеон перескочил через солдата, которого свалил первым выстрелом, и схватился с бароном де Саккаро. Это был крепкий рубака, владевший отлично и шпагой, и кинжалом, но он ослабел от попойки, рука его потеряла гибкость и твердость; кроме того, у графа было еще и то преимущество, что он готов был умереть, лишь бы только убить врага.

Удар сыпался за ударом; уже кровь лилась ручьями с обоих, но по тому уже, как граф вертелся около барона, грозя ему и рукой, и шпагой, и кинжалом, быстро нападая и так же быстро отражая удары, можно было догадаться заранее, на чьей стороне окажется победа. Она пришла бы еще скорее, если бы время от времени один из людей барона не отделялся от общей схватки, где бились Франц и Джузеппе, чтобы броситься на графа, которому приходилось еще и от него защищаться, а между тем барон мог хоть немного передохнуть; но силы его заметно истощались, кровь лилась из ран, и он уже с трудом держал шпагу.

Пришла наконец минута, когда уставшая рука барона опустилась и открыла задыхающуюся грудь. Быстрее молнии граф Гедеон нанес удар, распорол барону горло и сбросил окровавленного наземь.

— Мертв! — крикнул он.

Увидев смерть начальника, еще кое-как державшиеся люди барона ударились в бегство. Франц и Джузеппе и не думали гнаться за ними. Окруженные мертвыми и умирающими, они протянули друг другу руки.

— Ну, каково тебе, брат? — спросил Франц у Джузеппе.

— Нехорошо, брат! А тебе?

— Еще хуже, если это возможно…

Граф подъехал к ним, едва держа в руке окровавленную шпагу, затем вдруг побледнел и на минуту закрыл глаза. Он открыл их и, сделав над собой усилие, чтобы не упасть, сказал:

— Кажется, мой счет сведен.

Франц и Джузеппе соскочили с седел, не думая о своих ранах, и сняли графа с коня; они положили его на солому, покрытую собранными наскоро плащами. Несколько жителей, увидев, что побитые разбойники скачут сломя голову из деревни, подошли к трактиру. Кто был посмелей, вошел во двор, глядя на раненых, считая мертвых, перескакивая через целые лужи крови. Двое или трое бродили вокруг барона, удивляясь его огромному росту и еще пугаясь свирепого выражения, так и застывшего на его лице. Они показывали друг другу страшную рану у него на шее.

Маленький человечек в черном плаще, вышедший из погреба, приблизился к графу Гедеону, согнув спину.

— Я немного лекарь, кое-чему учился в Испании, — сказал он, — покойный барон де Саккаро — да приимет Господь его душу! — возил меня с собой на всякий случай…

Джузеппе подтолкнул его к графу.

IV

Обещание сдержал смертью

Маленький человечек в черном опустился на колени, расстегнул платье графа, положил его на спину, потом на живот, внимательно осмотрел раны и затем сказал:

— Все это пустяки, граф. Я знаю секрет кое-каких мазей, и все бы уладилось, но, к несчастью, у вас на левом боку, между третьим и четвертым ребром, сквозная кинжальная рана дюйма в четыре или в пять.

— Смертельная? — спросил граф.

— Да, судя по всему, дело плохо.

— Сколько еще я проживу?

— С помощью Божьей и с моими заботами о вашей милости, до… до вечера, граф.

— Успею ли я, по крайней мере, исповедаться и принять причастие?

— Да, если вашей милости не слишком много нужно рассказывать попу.

— Только то, в чем порядочный дворянин может сознаться… Эй! Франц!

Франц подошел. У бедного рейтара были слезы на глазах.

— Садись на лошадь и скачи в Жимонское аббатство; аббат — мой приятель. Пусть он пришлет мне священника… Только поторопись: смерть не может заставлять ждать.

Честный солдат, не говоря ни слова, поймал свежую лошадь, бродившую без седока, и попросил Джузеппе привязать к его ранам, которыми он весь был покрыт, смоченные водкой компрессы.

— Только бы мне туда доехать, — сказал он, взбираясь на коня.

В то время как Франц скакал в Жимонское аббатство за священником, человечек в черном, учившийся в Испании, давал графу лекарство из склянки и прикладывал к ранам разные мази, которых у него было множество. Джузеппе молча смотрел.

— Если у вас останется, — произнес наконец бедный солдат, — мне бы тоже нужно немножко.

Граф обернулся к итальянцу и, взглянув на него, спросил:

— А что, разве нам придется вместе отправляться в далекий путь?

— А вы как думаете? Я не из тех, что бегут в последний час.

По приказанию графа Гедеона бедняка положили возле него на солому, и они принялись толковать о старых походах.

Жители деревни, не заботясь об умирающих, занимались очищением их карманов и действовали удивительно ловко. Услышав, что есть чем поживиться в трактире, прочие тоже прибежали, как стая голодных собак, и с шумом и криками принялись стаскивать платье с мертвых.

— Смотри не вздумай умереть первым! Ведь нужно же будет кому-нибудь привезти меня домой, в Монтестрюк; я на тебя рассчитываю, — сказал граф, обращаясь к Джузеппе.

— Ну еще бы! Ведь господин всегда должен идти впереди!.. Я могу и подождать.

Вдруг раздался шум на улице, и толпа расступилась: это Франц возвращался во всю прыть, одной рукой держась за седло, а другой хлестая лошадь запыхавшегося святого отца. Франц подъехал прямо к графу Гедеону и сказал:

— Вот и священник!

Едва он это выговорил, как свалился на землю. Его рот судорожно сжался, он раскрыл глаза и больше уже не шевелился.

Джузеппе, приподнявшись, перекрестил бедного товарища.

— Вот и первый, — прошептал он.

Граф приподнялся и сел, а священник возле него.

— Святой отец! Я делал не много добра, и редко; много зла, и часто; но никогда и ничего против чести… Я умираю добрым католиком. Вот сейчас только я избавил свет от гнуснейшего мошенника.

— Знаю… знаю, — кивнул священник.

— Надеюсь, что это мне зачтется там, на небесах.

Священник нерешительно покачал головой; потом, наклонившись к умирающему, спросил:

— Раскаиваетесь ли вы в грехах своих, сын мой?

— Горько раскаиваюсь.

Священник поднес распятие к губам графа, который набожно его поцеловал, потом перекрестил большим пальцем его лоб, уже покрывшийся липким потом. Окончив исповедь, граф попросил верного Джузеппе достать ему лист бумаги, перо и чернильницу. Человечек в черном, не сводивший с него глаз, достал все это из кожаного футляра, висевшего у него на поясе, и, положив бумагу на колени раненому, сказал боязливо:

— Не нужно, однако же, писать слишком долго.

— Вы полагаете?

— Я говорю это из предосторожности. Я только что щупал вам пульс: если вы надумаете писать красивые фразы, то не успеете поставить подпись.

Джузеппе, собравший последние силы в эту торжественную минуту, приподнял графа, который взял перо и довольно твердой рукой написал три строчки, поставил подпись, свернул лист вчетверо и приложил на горячий воск, накапанный на бумагу черным человеком, большой золотой перстень с гербом.

— Есть у меня еще время? — спросил он.

— Да, немного… не столько, как в первый раз.

Граф взял еще лист бумаги и тем же пером написал:

«Графиня, я умираю христианином, хоть и жил хвастуном; простите мне все зло, которое я вам сделал… Вверяю вам сына».

Затем, обращаясь к Джузеппе, он сказал:

— Эти два письма отдай графине де Монтестрюк, жене моей, а этот перстень — моему сыну.

Граф опустился на солому, закрыл глаза, сложил руки; губы его слабо шевелились. Джузеппе стал на колени и положил подле графа его обнаженную шпагу. Все молчали во дворе. Священник читал отходную.

Вдруг граф открыл глаза и, взглянув на Джузеппе, сказал твердым голосом:

— До свидания!

Дрожь пробежала по всему его телу.

— Приими, Господи, душу его! — произнес священник.

— Вот и второй! — прошептал итальянец.

Джузеппе обернул тело господина в плащ и, положив его на носилки, направился к замку Монтестрюк. Шествие двигалось медленно; Джузеппе ехал верхом, держа лошадь графа в поводу. Он спрятал оба письма на груди, а перстень в поясе. Время от времени у него кружилась голова, но он не поддавался, говоря себе: «Все равно доеду».

К концу ночи он увидел стены замка, выступающие из мрака.

— Кто идет? — крикнул часовой, заметив толпу людей, подходивших к воротам.

— Благородный граф де Шаржполь, мой господин, возвращается мертвым в свой замок.

Подъемный мост опустился, и процессия перешла ров.

Если бы Джузеппе вместо того, чтобы войти через ворота, взял по тропинке, огибавшей скалу, на которой возвышалась стена замка, он, может быть, различил бы две обнявшихся тени в черной раме окна, наверху большой башни. Графиня обнимала графа де Колиньи и никак не могла с ним расстаться.

— Итак, настал час проститься, — говорила она, — и навсегда!

— Не навсегда, Луиза, я вернусь.

Она качала головой, и слезы текли по ее лицу.

— Нет, нет! Вы не вернетесь… Арманьяк далеко… а в Париже так хорошо!

Ее душили рыдания; ничто не могло унять ее отчаяния — ни клятвы, ни обещания.

— Я чувствую, — говорила она, — что никогда больше вас не увижу!

Бледный свет, предвестник утра, забрезжил на горизонте.

— Вот уж и день! — сказала Луиза, вздрогнув, обняла Колиньи в последний раз и произнесла: — Прощай!

Она прильнула губами к его лбу и безмолвно указала на веревку у окна.

Тут со стороны ворот послышался шум, потом завизжали цепи подъемного моста и раздался стук упавшего помоста.

— Боже! — воскликнула графиня. — Это, может быть, граф де Монтестрюк!.. Ступайте! Ступайте!

Графиня стояла, задыхаясь от страха, у окна, пока граф де Колиньи не спустился по веревке и не скрылся в лесу. Дрожащей рукой она схватила веревку и, притянув ее наверх, спрятала в сундук. Едва она успела затворить окно, как в дверь постучали.

— Кто там? — спросила она глухим голосом.

— Это я, Джузеппе, ваш слуга, с поручением от графа де Монтестрюка, моего господина.

Луиза отперла дверь, и Джузеппе со шляпой в руке, бледный, расстроенный, вошел в комнату.

— Графиня, — сказал он, кланяясь, — вот письма, которые граф приказал мне вручить вам. Кроме того, он просил передать этот перстень его сыну.

Графиня взяла у него из рук письма и перстень.

— Но сам граф?.. — спросила она наконец.

— Граф следует за мной. Извольте взглянуть.

Джузеппе раздвинул складки портьеры и показал графине носилки, поставленные слугами посреди комнаты. На них лежало тело графа. Из груди Луизы вырвался крик:

— Умер!

— Умер со шпагой в руке, как дворянин и как солдат.

В нескольких словах Джузеппе рассказал ей, как, проведя ночь за картами в Лектуре, граф отправился на рассвете искать барона де Саккаро и как, застав его в Сен-Жан-ле-Контале, напал на него и убил.

— Тогда граф и написал письма, которые я обещал доставить вам. Потом он скончался от ран, получив отпущение грехов.

Луиза упала на колени, закрыв лицо руками.

— Теперь, графиня, мое поручение исполнено и я могу идти.

И Джузеппе тяжело опустился на пол возле своего господина.

— Вот наконец и третий! — сказал он.

Служители, принесшие носилки, уже ушли. Графиня осталась одна с двумя трупами; кое-как она дотащилась до окна, ухватилась за него и с трудом выпрямилась. Вдали по дороге неслось облако пыли.

— Ах! Вдова и одна! — Луиза подошла к столу. — Но я могу написать, послать к нему верхового, вернуть его…

Она уже готова была опустить перо в чернила, но бросила его.

— Как! Я предложу ему руку и вместе с ней заботу о разоренной женщине!.. Если граф де Монтестрюк искал смерти, то я могу догадаться, что у него ничего не осталось… Сделаться бременем для него, после того как была его счастьем!.. Ни за что! Я сохраню имя, которое ношу, и добьюсь, чтобы сын того, кого уже нет в живых, носил это имя с честью.

Она затворила окно и больше уже не смотрела на белое облако, исчезавшее вдали. «Теперь прошлое умерло, надо думать только о будущем», — решила она.

Графиня позвонила. Вошел слуга.

— Доложите графу Гуго де Монтестрюку, что мать желает его видеть, — приказала она.

Через минуту вошел ребенок лет семи или восьми; она взяла его за руку и подвела к телу графа Гедеона со словами:

— Отец твой умер, сын мой, мы остались одни… Помолитесь за вашего отца, граф.

Скоро зазвонили колокола капеллы и церкви и возвестили вассалам графа де Шаржполя о смерти господина. Со всех сторон сбежались они преклонить колени у гроба, покрытого черным бархатом с фамильным гербом и окруженного сотнями свечей. Но за толпой слуг показались и жиды с кривыми лицами, и жадные, как волки, ростовщики.

Графиня приняла их сама и, указывая на длинные столы, поставленные во дворе, сказала им:

— Идите и ждите; завтра замок будет ваш, сегодня он принадлежит смерти.

Похоронное пение раздавалось под сводами капеллы, наполненной дымом ладана. Графиня пробыла в ней целые сутки, преклонив колени на голых плитах, опустив покрытую вуалью голову, сложив руки в молитве.

Когда она покинула капеллу, она была уже не той женщиной, какой вошла туда. Лицо ее было бледно, как мрамор, и в заплаканных глазах светилась твердая решимость. Кротость и мягкость черт исчезли и сменились суровостью; вместо огня молодости появилась грустная покорность судьбе. Прежде она была изящной, теперь стала величественной.

После великолепных похорон, на которые графиня отдала свои последние деньги, она велела отворить настежь двери замка и позвать тех, кого удалила накануне.

— Из всего, что здесь есть, мне ничего больше не принадлежит, — сказала она им, — можете войти; мой сын и я — мы уходим.

Взяв с собой старого конюшего и двух служителей, которые поклялись никогда не оставлять ее, вся в черном, держа сына за руку, графиня прошла твердым и спокойным шагом через подъемный мост и, не оглядываясь на эти старые стены, в которых оставляла столько воспоминаний, пошла по дороге изгнания.

Ребенок брел возле матери, поглядывая на нее украдкой в беспокойстве и смутно понимая, что случилось нечто необыкновенное. Когда исчезли из виду башни замка, он заплакал потихоньку.

Агриппа — так звали старого конюшего — не смел расспрашивать графиню, но говорил про себя, что не оставит ее, куда бы она ни пошла.

На повороте дороги, которая вела из замка Монтестрюк в окрестные поля, их ожидала запряженная сильной рабочей лошадью телега, приготовленная Агриппой по приказанию графини. Она села в нее с сыном.

— Как, графиня! В этой телеге, вы? — воскликнул Агриппа в негодовании. — Позвольте, я побегу в замок и приведу…

— Не надо! — сказала она, протягивая свою белую руку. — Разве я тебе не говорила, что все остающееся там теперь уж не мое? Слушайся же меня, как ты слушался своего господина.

Подавив вздох, Агриппа взял лошадь за узду и спросил:

— Куда прикажете везти вас, графиня?

— В Лектур, к герцогу де Мирпуа.

V

Воспитание молодого графа де Монтестрюка

Под вечер телега, поднявшись на склон горы, по которому граф де Монтестрюк проезжал за три дня до этого, остановилась у дверей того самого особняка, в который и он тогда постучался. Герцог де Мирпуа был дома.

Взяв в руки запечатанное гербом графа письмо с адресом уважаемого старика, графиня вошла в ту самую большую комнату, где он принимал графа Гедеона. При виде женщины в трауре и при ней ребенка герцог де Мирпуа подошел к графине и серьезным и ласковым голосом пригласил ее сесть.

— Прочтите прежде это письмо, герцог, — сказала Луиза.

Она подала письмо, герцог де Мирпуа распечатал его и громко прочел следующее:

— «Герцог! Я убил барона де Саккаро и сдержал свою клятву; не стану напоминать об обещании человеку вашего рода. Умираю, оставляя под вашим покровительством графиню де Монтестрюк, жену мою, и моего сына, Гуго. Гедеон Поль де Монтестрюк, граф де Шаржполь».

Тогда графиня подняла свою вуаль и сказала:

— Я та, о ком пишет граф де Монтестрюк, а это сын мой, Гуго.

— Графиня, не угодно ли вам сесть? — ответил герцог. — Мой дом, к вашим услугам.

Она погладила сына по голове и, указывая ему на лужайку, видневшуюся через большие стеклянные двери, сказала:

— Ступай, сын мой, мы с герцогом будем говорить о таких вещах, о которых ты узнаешь со временем.

Гуго поцеловал руку матери и вышел. Он был мальчик крепкий и ловкий; лицо его дышало откровенностью и решительностью.

Когда графиня де Монтестрюк села на большое почетное кресло, герцог поместился напротив нее и, поклонившись, сказал:

— Говорите, графиня; чего бы вы ни пожелали, все будет исполнено. Если бы даже я и не дал слова вашему мужу, если бы он и не погиб из-за меня, — вы одиноки, и я в полном вашем распоряжении.

— Что мне нужно, герцог, так незначительно, что, я уверена, вы мне не откажете.

— У меня несколько замков; выберите любой и поселитесь в нем. У меня нет больше дочери, и я брожу в одиночестве по своим обширным владениям. Что касается лошадей и экипажей молодого графа — это уже мое дело.

— Нет-нет… Все это совершенно излишне. Мне нужно только пристанище, где я могла бы жить в уединении с двумя-тремя слугами, и скромные средства.

Герцог де Мирпуа посмотрел на нее с удивлением.

— Я объяснюсь, — продолжала графиня. — Вы знаете, как умер граф де Монтестрюк; вы знаете, как он жил. Когда он просил моей руки, он уже был вдовцом после первой жены, не оставившей ему детей; репутация его была уже известна. Меня хотели отдать в монастырь, а монастырь меня пугал. Мой отец, маркиз де Новель, был небогат. Он сказал мне о сватовстве графа де Шаржполя. Я приняла предложение, граф увез меня в Монтестрюк, и через год у меня родился сын. Я готова была посвятить себя человеку, имя которого носила, но не могла сладить с его неукротимым нравом. Богатство, полученное им еще в колыбели, свело его с ума. Вечно в разъездах, вечно на праздниках, он переезжал из Бордо в Тулузу, из Монтестрюка ко двору, воевал с наслаждением, когда представлялся случай, а сложив оружие, играл с таким же жаром; едва ли сотню раз я его видела за все десять лет. Ах! Сколько несчастий можно было бы предотвратить, если бы только он сам пожелал! — прибавила она, глубоко вздохнув, затем оправилась и продолжила: — Я не хотела бы, чтобы сын мой испытал страсти, владевшие отцом. У Гуго те же инстинкты, тот же огонь в крови. Что погубило отца, может погубить и сына. Одним только воспитанием можно победить и смирить его. Вот почему я хочу воспитать своего сына в бедности, в нужде, чтобы он сделался человеком.

— Вы, вероятно, правы, графиня.

— Да, я права, сердце говорит мне, что я права. Куда бы я ни поехала, в какой бы нужде я ни жила, у меня есть два преданных существа, которые меня не покинут: женщина, которая меня выкормила, и старый солдат, который сопровождал графа в походах. Он любит Гуго, как своего собственного ребенка. К этим двум преданным слугам прибавьте бедного малого, которого я приютила и который выполняет черную работу, — вот и весь мой штат. Если вам угодно будет указать мне дом, где никто бы меня не знал и где бы я могла поселиться с сыном, я буду вам вечно благодарна.

— Что вы говорите о благодарности!.. Граф де Монтестрюк омыл в крови мерзавца обиду, нанесенную моему имени… Я ваш должник… Все ли вы сказали?

— Мне нужно помещение для пяти человек; дайте мне еще средства, достаточные для скромной жизни, без нужды, но и без роскоши.

— У меня есть именно такой дом, графиня, и вы хоть завтра можете туда поехать, если вам угодно. Но на эту ночь я попрошу вас остаться здесь, в особняке.

Графиня де Монтестрюк поклонилась.

— Этот дом называется Тестера, — продолжал герцог. — Это маленькое имение, доставшееся мне по наследству. Там приличная мебель, есть двор, башенка, ров. Не возражайте! Это каменная раковина, которую граф де Монтестрюк запросто разломал бы локтями. При доме есть клочок земли и небольшой лес, приносящие полторы тысячи ливров дохода в год, и, кроме того, кое-какие сборы вином, хлебом, сеном и овощами.

— Да это великолепно!

— Семье мелких дворянчиков этого показалось бы мало! Я пошлю слугу в Тестеру с приказанием вычистить дом и удостовериться в том, что там есть все необходимое, и, если вам угодно, завтра же вечером вы сможете туда переехать. Само собой разумеется, что с той минуты, как вы войдете в Тестеру, имение будет вашим. Если я приеду когда-нибудь туда узнать о вашем здоровье, вы, в свою очередь, приютите меня на ночку.

— Я согласна, — сказала графиня, подавая руку герцогу де Мирпуа.

На следующий день герцог сам захотел проводить графиню в ее новое жилище, в нескольких милях от Лектура. Когда они подъехали к аллее, ведущей к дому, герцог снял шляпу и, поклонившись, произнес:

— Здесь вы у себя, графиня. Через месяц, если позволите, я проведаю вас.

На крепких стенах Тестерского замка стояла башня с бойницами, и издали здание походило на феодальное укрепление. Службы соединялись с главным корпусом амбарами и сараями, а посередине был двор, в котором бил фонтан. Другая башня обрушилась. Низкая и широкая зала со сводом служила погребом. Окна были крепкие, двери исправные, камины в порядке.

Графиня де Монтестрюк осмотрела дом от погреба до чердака и нашла в столовой шкафы, полные посуды, а в спальне — богатые запасы белья. В кухне блестели медные кастрюли. Обо всем подумали, обо всем позаботились. На кроватях были занавески, чистые одеяла, простыни, подушки.

Скоро пришел старик Агриппа и, потирая руки, объявил:

— В погребе стоит десять бочек с вином — мы столько и за десять лет не выпьем, — радовался он. — В дровяном сарае сложено столько дров и хворосту, что нам будет чем согреться в самые суровые зимы; в амбарах столько хлеба, что мы смело можем есть, не считая кусков, а овса хватило бы на десяток лошадей, если бы они у нас были: повсюду полные мешки с провизией; я услышал крик петуха и обнаружил в углу птичий двор с курами и утками, которыми молодой господин наверняка останется доволен; жирные гуси и индейки гуляют там же, а в сундуке я нашел толстый мешочек графине для милостыни — так и написано вот здесь на бумажке… Да! Всего, всего у нас вдоволь.

Графиня де Монтестрюк поняла теперь, зачем герцог де Мирпуа посылал накануне своего слугу в Тестеру.

— Все ли ты рассказал? — спросила она, улыбаясь.

— О нет! Есть еще комнатка, полная игрушек, для графа Гуго и другая, побольше, со всяким оружием: с кинжалами, шпагами, мушкетами, самострелами, копьями, рогатинами, алебардами, с разным огнестрельным оружием, от пистолетов до фальконетов; будет с чем приучать его к ремеслу солдата… Это уж мое дело, и я беру его на себя… А потом, в высокой светлой комнате с окнами на восток прекрасная библиотека, набитая сверху донизу книгами. Среди них есть книги о сражениях с картинками и портретами военачальников. Это придаст графу охоты учиться чтению.

Две большие собаки вошли в эту минуту и стали ласкаться к Агриппе.

— И эти собаки принадлежат графине, — продолжал он, лаская их. — Я встретил их во дворе, на солнышке, дал им по куску хлеба, и с тех пор мы стали друзьями. Садовник здешний сказал мне их клички: вот это Дракон, а это Фебея, брат и сестра, отличные собаки! С такими сторожами можно спать спокойно.

Было уже поздно, и осмотр окрестностей Тестеры отложили на завтра.

Дом был построен на берегу широкого озера, из которого наполнялись водой рвы. К нему вела неплохая дорога. Вокруг простирались луга. Неподалеку виднелся шпиль колокольни на фоне голубого неба, указывая место нахождения деревни, скрывавшей свои смиренные крыши в зелени груш и яблонь. При доме были также огород и фруктовый сад.

Обойдя свое новое имение и отдав полную справедливость предусмотрительности и доброте герцога, графиня позвала Гуго в свою комнату, посадила его к себе на колени и сказала:

— Ты осмотрел теперь, сын мой, те места, где ты будешь жить, пока не вырастешь.

— Хорошо! Мне здесь нравится. Я останусь тут, пока вам будет угодно, матушка.

— А я здесь дождусь, пока Господь Бог призовет меня к себе дать отчет в том, на что я употребила дни свои.

— Не говорите этого; вы знаете — я не хочу разлучаться с вами.

Мать нагнулась к нему и поцеловала.

— Ты не увидишь больше замка Монтестрюк, милый Гуго.

— Почему? Он мне тоже нравился со своими высокими башнями, куда я забирался с Агриппой.

— Замок уже не наш, и у тебя нет больше ни лошадей, ни пажей, ни шелкового и бархатного платья, а у меня — ни карет, ни конюших. Мы разорились.

— Разорились? — повторил маленький Гуго с удивлением.

— Ты не можешь понять этого слова теперь, но поймешь со временем.

— Если так, то что же у меня остается?

— У тебя остается твое имя, сын мой.

— Славное имя! — воскликнул ребенок, оживившись. — Гуго Поль де Монтестрюк, граф де Шаржполь!

— Да, славное, сын мой, но ты должен возвратить ему прежний блеск и сохранить его чистым и незапятнанным.

— А что нужно для этого делать, матушка?

— Надо трудиться без отдыха, чтобы сделаться человеком и солдатом.

— Ну, я и стану трудиться и сделаюсь человеком и солдатом.

— Поклянись! Твой отец никогда не изменял клятве и отдал жизнь свою, чтобы сдержать данное слово.

Маленький Гуго задумался, потом, подавая матери обе руки, сказал:

— Клянусь вам, матушка.

Можно сказать, что воспитание маленького Гуго, ставшего графом де Монтестрюком, началось на другой же день после того, как он приехал в Тестеру. Дом этот был так далеко от замка, в котором он родился, что окрестные жители, которые вообще мало разъезжали в те далекие времена, а жили больше в тени своей колокольни, не знали графини. Она могла гулять по окрестностям, не опасаясь быть узнанной. Она выдавала себя за вдову убитого на королевской службе капитана, искавшую уединения и покоя. Все любили ее за молодость и задумчивую красоту, за проказы и миловидность сына и за добро, которое она делала. По воскресеньям в церкви ей уступали особое место.

Однако же бывали и у графини часы, когда она вспоминала о прошлом. Из чувства собственного достоинства она не захотела позвать тогда графа де Колиньи, но неужели он сам не отыщет ее из любви? Возможно ли, что он забыл ее, что уже вовсе о ней не думает? А как, однако же, он любил ее! Как клялся навсегда сохранить эту любовь! Не он ли в час разлуки предлагал ей уехать с ним в далекие страны? Тогда он был готов на любые жертвы.

Когда эти мысли приходили Луизе в голову во время прогулок по окрестностям Тестеры, она медленным шагом со слезами на глазах шла по тропинке от дома до ближайшей дороги, на которой каждый день появлялись проезжие. Дорога эта пролегала по забытой местности, куда не доходило даже эхо событий, волновавших Париж. Когда задумчивая прогулка приводила ее к тому месту, откуда видна была длинная желтая лента дороги, она садилась на камень и жадно всматривалась в горизонт. Когда вдали поднималось облако пыли, сердце ее начинало биться чаще, она привставала и старалась разглядеть фигуру всадника. Но то был не Жан де Колиньи, и она грустно опускалась опять на свой камень.

Прошли дни и недели, месяцы и годы. Графиня де Монтестрюк по-прежнему оставалась одна. Настало время, когда она совсем уже перестала надеяться. «Я знала, — сказала она себе, — что он забудет меня». С этой минуты между ней и Богом остался только сын.

Первые годы прошли в глубокой тишине. Внешние события не отзывались в Тестере ни малейшим шумом. Гуго рос и укреплялся. В его характере было что-то твердое и честное, располагавшее всех в его пользу.

День его проходил в играх и в учении, в прогулках и в работах, развивавших его силы. Он любил ходить с крестьянами в поле, любил работать с ними серпом и топором в лесу. Как-то раз мать застала его за плугом; он покраснел и бросил палку с острым концом, которой погонял быков.

— Продолжай, — сказала графиня, — пахать не унизительно ни для кого.

Трижды в неделю добрый священник, полюбивший вдову и сироту, являлся в Тестеру и учил Гуго истории, географии, словесности, латинскому языку и кое-каким обрывкам других наук. Ребенок любил читать: длинными зимними вечерами, когда ветер бушевал во дворе и дождь стучал по крышам, он, сидя вместе с матерью в низкой комнате перед камином, читал книги о путешествиях или о жизни славных людей. Ему нравились рассказы о дальних экспедициях и о боевых подвигах, но что он любил особенно — это уроки Агриппы. Гуго еще не дорос ему до плеча, а уже порядочно бился на шпагах.

— Вам недостает только силы и привычки, граф, — говорил старый солдат, гордясь своим учеником.

— Это придет, — отвечал Гуго, отирая пот с лица.

В пятнадцать лет Гуго был другом и, можно сказать, командиром всех детей своего возраста. По воскресеньям он собирал целую толпу, проводил большие смотры на окрестных лугах, строил с товарищами крепости и окопы, окружал их палисадами из кольев, потом делил войско на два отряда, отдавал один под команду смышленого товарища, сам становился во главе другого, и начиналось большое сражение, оканчивавшееся закуской, которую доставляла графиня. Ни снег, ни холод, ни дождь, ни ветер ничего не значили для здорового мальчика.

Гуго учился верховой езде без седла на лошадях, возвращавшихся с пахоты, и на жеребятах, которых ловил на пастбище. Никакая бешеная скачка его не пугала, никакая преграда его не останавливала.

Агриппа думал только, как приучить молодого графа к фехтованию, и ему пришла на ум оригинальная мысль. Всякого солдата, всякого рубаку, какой ни попадался ему на дороге к Тестере, он зазывал в дом и кормил — с одним только условием: чтобы час-другой солдат провел с Гуго в фехтовальной зале. Агриппа сам был знатоком в этом деле и, когда видел, что урок прошел отлично, давал учителю маленькую плату.

В то время было много разных искателей приключений и дезертиров, так что юноша Гуго имел дело и с испанцами, и с итальянцами, и со швейцарцами, и с фламандцами, и с португальцами, которые учили его особым приемам каждой нации. Поседевшие бойцы усердно хвалили мальчика.

Случалось иногда и раскаиваться в этих гостеприимных встречах. Пропадали кое-какие вещи. Гуго не смел подозревать своих учителей. Напротив, доверчивый настолько же, насколько и храбрый, он безусловно верил всем рассказам об их подвигах и походах. Раз пять он даже высыпал им в руку все, что было в его скромном кошельке, а они клялись ему, что скоро принесут назад занятые деньги. Получив деньги, они, разумеется, исчезали навеки.

VI

Уроки и советы

Как-то раз сын графа Гедеона забыл на скамейке совсем новый плащ, сшитый местным портным из хорошего сукна. Только он отвернулся, как плащ исчез. Он бросился искать его повсюду, крича, что разве сам дьявол унес его на рогах.

— Дьявол не дьявол, — сказал Агриппа, — а тот ловкий молодец, что рассказывал о сражениях во Фландрии, просто надел его и ушел.

— О! — отозвался мальчик с негодованием. — Как можно думать, что такой храбрый человек решился на такой скверный поступок?

— Я сам видел, как он стащил плащ, да и десятеро других сделали бы на его месте то же самое. Подвернулся удобный случай, хороший новый плащ — как тут не решиться прохожему завладеть чужим добром? Насчет оружия вам не многому осталось еще поучиться, а уж насчет жизни и людей, ну!..

— Предупреждаю тебя, мой старый Агриппа, что тогда только поверю, когда увижу воровство собственными глазами.

— Увидите, и не раз еще, а десять! Только не мешайте мне.

В тот же день Агриппа принялся за дело. Он вычистил погреб в старой башне, углубил его, сняв слой земли, потом посыпал рыхлой землей, а в своде проделал люк, да так искусно, что его нельзя было заметить.

Этот люк открывался под тяжестью человека и находился как раз у начала каменной лестницы с истертыми от времени ступеньками, которая вела в круглую комнату; в углу этой комнаты стоял старый дубовый сундук, окованный ржавым железом. Агриппа обмел на нем пыль и, подняв крышку, положил туда два кожаных мешка с медными и железными кружочками. Гуго смотрел внимательно на эти приготовления.

— Вот западня и готова, подождем теперь лисицу, — сказал старик.

Через неделю появился какой-то бродяга, вооруженный с головы до ног. Нос у него был крючком, а лицо как у совы. Агриппа побежал к нему навстречу, наговорил ему тысячу любезностей и, как всегда делал, обещал хорошенько накормить за урок фехтования. Тот уже успел рассмотреть на кухне перед очагом аппетитный вертел, а на столе два кувшина с вином, погладил усы и согласился охотно.

— Уже поздно и ходить по ночам не годится, — прибавил Агриппа, — так что после урока оставайтесь у нас переночевать, а завтра утром мы вам поднесем на дорогу стакан вина и кусок холодного мяса.

Урок прошел превосходно, а после него учитель, ученик и старик Агриппа уселись за стол, на котором дымилась жареная индейка, а рядом с ней лежал добрый кусок ветчины. Две кружки стояли под рукой у солдата, который тотчас осушил одну.

После ужина Агриппа огляделся по сторонам с таинственным видом и, положив локти на стол, сказал:

— Ну, приятель, мне сдается, что вы человек порядочный и обстоятельный и на вас можно положиться.

— Надеюсь!

— Тогда я открою вам секрет и вместе с тем попрошу об услуге.

Агриппа пошел к двери, затворил ее и вернулся на свое место.

— Сейчас я покажу вам приготовленную для вас комнату; надеюсь, вы останетесь ею довольны.

— О! Лишь бы была хорошая постель, огонь в камине, да на столе кружка вина и кусок мяса на случай, если проснусь ночью, — ночью я привык погрызть чего-нибудь.

— Все будет… Теперь приступаю к секрету.

Гуго, положив подбородок на руку, слушал.

— Ваша комната тут, рядом, выходит она в коридор, ведущий к башне, которую вы, верно, заметили, когда подходили к дому.

— Да, кажется, четырехугольная башня, — сказал рейтар.

— Именно. Ну! В этой самой башне я спрятал свою казну.

— Как? — спросил солдат.

— Тс! Увы! Вся она в двух маленьких мешочках! Время теперь такое тяжелое! Я положил их в дубовый сундук.

— Внизу башни?

— Ради бога, потише! Мало ли злых людей на свете!

— Разумеется.

— Я сам всегда сплю там же с пистолетами, чтобы никто туда не забрался; но посудите, какая беда! Именно сегодня вечером у меня назначено свидание в деревне по очень важному делу. Мне нужен кто-нибудь, кто посторожил бы мое сокровище. Из вашей комнаты хорошо слышно все, что делается в башне. При малейшем шуме вы могли бы позвать на помощь…

— На помощь? Я-то, служивший на мальтийских галерах? Довольно будет вот этой руки и этой шпаги. Недаром меня зовут дон Гаэтано де Гвардиано. Ступайте себе по делам, а я покараулю, и, клянусь Богом, никто не подойдет близко к вашим деньгам, даю вам слово кастильянца.

— Раз так, пойдемте осмотрим место.

Гуго зажег фонарь и пошел впереди, за ним Агриппа, а потом испанец. Они прошагали в молчании через комнату, потом через коридор и, войдя в башню, поднялись по лестнице в комнату, где стоял сундук.

— Вот и мои мешки, — сказал Агриппа, открывая крышку. — Они легонькие… посмотрите… а все-таки в них порядочный куш… Вверяю их вам.

— Будьте спокойны, — ответил дон Гаэтано, взвесив мешки на руке, а потом бросив их назад в сундук.

— Дверь-то не совсем ладно затворяется, — продолжал Агриппа самым простодушным голосом, — дерево все источено червями… да и замок ненадежен… но вы будете близко — и мне нечего бояться.

Все трое вернулись назад, и Агриппа показал испанцу его комнату. На столе его ждали большая кружка вина и добрый кусок мяса.

— Постель ваша готова; не нужно ли еще чего? — спросил Агриппа.

— Нет, благодарю, больше ничего не надо.

— Значит, я смело могу идти в деревню, где меня ждут?

— Хоть сейчас, если хотите, — ответил дон Гаэтано.

Они обнялись, Агриппа затворил дверь и ушел с Гуго.

— Начинаете понимать, граф? — спросил он.

— Да; но ты увидишь, что твоя хитрость пропадет даром.

На другой день на заре Агриппа и Гуго пошли в комнату испанца; в ней никого не оказалось, дверь была отворена. Агриппа, взглянув на Гуго, сказал:

— Если птичка вылетела из гнезда, значит, улетела за кормом.

— Послушай-ка! — воскликнул Гуго, схватив его за руку.

Из башни раздавались глухие проклятия. По мере того как они шли по коридору, крики становились явственнее. В конце коридора они увидели, что люк открыт, и, нагнув голову над черной дырой, заметили внизу, в темноте, человека, который ревел и бился.

— Как? Это вы, дон Гаэтано? — сказал Агриппа ласковым голосом. — Что за беда с вами случилась? Я забеспокоился, не найдя вас в постели… Не дурной ли сон прогнал вас с нее? Или вы услышали какой-нибудь шум?

— Именно! — ответил Гаэтано. — Мне приснилось, что кто-то пробирается к вашим мешкам… я встал поспешно… и с первого же шага в эту проклятую башню… сорвался в яму.

— Не очень ушиблись, надеюсь?

— Нет… не очень… Но вытащите меня поскорей… я продрог и не прочь отведать обещанный завтрак.

— Этот завтрак вы получите, заплатив прежде выкуп.

— Выкуп, я?.. Что это значит?

— Вы сейчас меня поймете, любезный друг.

Агриппа уселся поудобнее над самой дырой.

— Вы совсем не дурной сон видели, мой добрый Гаэтано, — сказал он, — и вовсе не шум разбудив вас, а просто пришла вам не в добрый час охота завладеть собственностью ближнего: черт попутал, должно быть. Вот зачем вы забрались ночью сюда, в башню.

— Клянусь вам всеми святыми рая…

— Не клянитесь: святые рассердятся. Сознайтесь, что если бы вы в самом деле вскочили с постели вдруг, неожиданно, то не успели бы одеться, как следует, с головы до ног, надеть шляпу, прицепить шпагу; ничто не забыто: ни сапоги, ни штаны, — хоть сейчас дать тягу!.. Ну а так как за всякое худое дело следует наказание, то выверните-ка ваши карманы, чтобы показать нам, что в них, и разделим это по-товарищески… Да и в любой стране так водится, что побежденный платит штраф!

Дон Гаэтано божился и клялся тысячью миллионов чертей, что у него в карманах ничего нет.

— Ну, как хотите, — сказал Агриппа и, подняв люк, сделал вид, что хочет закрыть его. — Я приду завтра утром узнать, не передумали ли вы. Ночь, говорят, хороший советник.

Испанец кричал и вопил, но Агриппа не обращал на это ни малейшего внимания. Пришлось сдаться. Пленник вывернул карманы: в них оказалось достаточно денег.

— Бросьте мне четыре пистоля, а остальное мне не нужно, — сказал Агриппа, — я ведь не злой.

Четыре монеты упали к его ногам.

— Поскорей теперь лестницу! — крикнул дон Гаэтано.

— А вот ваш ученик, для которого всякое желание учителя — закон… он и сходит за лестницей. Но прежде надо исполнить еще одну маленькую формальность.

— Формальность? Какую это?..

— Остается только передать мне без разговоров вашу длинную шпагу и кинжал, что висит у вас на поясе.

— Это зачем?

— А затем, что вам может прийти в голову нехорошая мысль пустить их в дело.

Дон Гаэтано подумывал о мести и не решался отдать оружие.

— Ну что же? — крикнул Агриппа. — Опускать люк или лестницу?

Пленник тяжело вздохнул и, вынув из ножен шпагу и кинжал, подал их рукоятками Агриппе, который проворно схватил их.

— Я был уверен, что мы с вами поладим, а теперь, сеньор, можете выходить на свет божий.

Лестница опустилась в погреб, а между тем Дракон и Фебея, прибежавшие вслед за Гуго, просунули черные морды в отверстие. Агриппа взял их за ошейники.

Испанец вышел и пустился бежать. Тогда Агриппа обратился к молодому графу с улыбкой:

— Ну, теперь вы убедились, что ваш плащ не сам улетел со скамейки и что попадаются иногда на свете и скверные люди?

Ответить было нечего, но одна вещь все-таки смущала Гуго.

— Зачем ты взял четыре пистоля у этого мошенника? — спросил он.

— А затем, что их же я предложу в награду тому честному человеку, который не поддастся искушению… Я ведь намерен продолжать этот опыт… Утешительно было бы, если бы хорошего и дурного вышло поровну!

Новый случай представился скоро. Агриппа не стал придумывать другого испытания и повторил ту же хитрость и те же речи. Новый прохожий выслушал его с таким же вниманием, и ночью все обошлось так же точно, как и с Гаэтано. Пришлось опять приносить лестницу и вытаскивать вора из погреба. Он поплатился, как и Гаэтано, своим оружием; но с него взяли только шесть ливров, потому что в карманах у него было не много.

Еще трое или четверо прохожих попались на ту же удочку и не дали бедному Гуго лучшего мнения о роде человеческом. Наконец, пятого застали в постели спящего блаженным сном. Агриппа насилу растолкал его.

— Ах! — протянул гость, протирая глаза. — Извините, пожалуйста; до полуночи я караулил… а потом сон одолел… пойдемте поскорее посмотрим, не случилось ли чего с вашим сундуком.

— Не нужно. Пойдемте лучше завтракать, и, когда поедим, вы увидите, что иногда недурно быть честным человеком.

Гостя накормили сытным и вкусным завтраком, а затем Агриппа вынул из кармана с полдюжины новеньких монет и сказал:

— Вот вам за труды от молодого графа, и если случится вам когда-нибудь еще проходить мимо, то не забывайте нашего дома!

— Забыть! — воскликнул тронутый солдат. — Как можно забыть такой дом, где прохожим дают не только славную постель, ужин и вино, но еще и денег на дорогу!

Когда солдат ушел, Агриппа повернулся к Гуго, который не пропустил ни одного слова из их разговора, и спросил:

— Вы сосчитали? Я дал всего четыре, а получил тридцать. Вот вам и пропорция между добром и злом! Будьте же впредь менее доверчивым.

Случилось как-то, что мимо проезжал солдат высокого роста на поджарой лошади и Агриппа зазвал его отдохнуть на целые сутки.

Никогда еще не бывало в стенах замка человека с такой огромной шпагой и с такими густыми усами. Руки у него были все в волосах, уши красные, шея воловья, брови сросшиеся, а лицо квадратное, как у бульдога. При этом он хотя и смахивал на разбойника, а было в нем и что-то дворянское.

— Ну уж если этот не свалится в погреб, — сказал Агриппа своему воспитаннику, — то наружность бывает, значит, иногда обманчива.

Проезжего привели в фехтовальную залу, и оказалось, что он мастерски владеет шпагой и кинжалом. Он осыпал Гуго ударами, но и сам получил несколько таких, которые его удивили. Лицо у него разгорелось.

— Как! — вскрикнул он. — Впервые случается, что воробей клюет сокола!

Он начал снова, но сердился и тем самым терял преимущество над молодым учеником. Удар концом кинжала прямо в грудь привел его в бешенство.

— Если бы у меня в руках была добрая шпага вместо этой дряни, — воскликнул гость, — ты бы не то запел, молодой петушок!

— А за чем же дело стало? — ответил Гуго, тоже горячась.

И оба уж бросились было к оружию, висевшему на стене.

— Полно! Довольно! — громко крикнул Агриппа.

Оба повиновались. Агриппа пропустил Гуго впереди себя и вышел, а за ними последовал великан, рыча, как собака, у которой отняли кость.

Агриппа привел его в нижнюю комнату и предложил перекусить. Солдат осушил залпом два или три полных стакана; широкий рот его раскрывался, как пропасть, и вино исчезало в нем, как в колодце. В промежутках между стаканами из него вырывались проклятия.

«Дело плохо», — подумал Агриппа и сделал знак Гуго, чтобы он ушел. Мальчик удалился как ни в чем не бывало. Агриппа, в свою очередь, объявил, что должен кое о чем распорядиться, и тоже ушел. Он хотел послать кого-нибудь на деревню за помощью и попросить графиню, чтобы она не выходила из своих комнат.

Оставшись один, великан, все еще сердясь на последний ловкий удар мальчика, отворил окно, чтобы подышать свежим воздухом. Тут он увидел, что Гуго проходит по двору, и, выпрыгнув из окна, побежал к нему со словами:

— Вы от меня ушли, приятель, а к этому, клянусь честью, не привык капитан Бриктайль! За вами две игры!

Гуго смотрел на него, не говоря ни слова. Вдруг, переменив тон, великан сказал ему:

— У вас прехорошенький перстень… Можно посмотреть?

Гуго доверчиво протянул руку. Бриктайль схватил ее, живо сорвал перстень и, полюбовавшись немного его блеском на солнце, надел себе на палец.

— А мне ведь как раз впору, не правда ли? Спасибо!

Сын графа Гедеона побледнел.

— Вы толкуете еще о вежливости, — вскрикнул он, — а сами-то как поступаете?

Бриктайль пожал плечами.

— Хотите получить назад, попробуйте сделать то же.

Гуго вне себя бросился на бандита. Но Бриктайль этого ждал; он схватил мальчика с такой силой, что у Гуго кости затрещали. Обезумев от боли, он до крови укусил великана за руку.

— А! Волчонок! — крикнул Бриктайль, выпуская его.

Он выхватил из ножен шпагу, Гуго подобрал валявшуюся на земле палку. Первым же ударом Бриктайль разрубил пополам эту палку; он и не думал останавливаться, как вдруг две собаки бросились на него из глубины двора с громким лаем. Бриктайль едва успел отскочить назад.

— Бери, Дракон! Хватай, Фебея! — крикнул Агриппа, появившийся вдали с мушкетами.

Бриктайль отступал, удерживая шпагой страшных псов, которые не отставали и кидались на него как бешеные. Плащ, которым он обмотал свою левую руку, был уже в клочья, и он чувствовал горячее дыхание собак, но, увидев за собой дерево, он отчаянным скачком вспрыгнул на ветку.

Дракон и Фебея прыгали с воем вокруг дерева, опирались на ствол передними лапами и смотрели на солдата кровожадными глазами. Агриппа в одну минуту подбежал к ним.

— А если я вам раздроблю голову из этого мушкета, разве я буду не прав? — крикнул он Бриктайлю сердитым голосом. — Будь вы на моем месте, вы бы так и сделали!.. Но вы — мой пленник… Я лучше подожду… Когда-нибудь да придется же вам сойти вниз!

Стоя на большой ветке, Бриктайль осматривался по сторонам: куда бы бежать, откуда бы защищаться; но ничего не видел кругом, кроме голого двора и двух собак под деревом, не спускавших с него глаз. Вздумай он соскочить — и в ту же минуту их крепкие челюсти вопьются ему в шею.

— Гром и молния! — вскричал он.

— Попались, — сказал Агриппа. — Придется сдаться.

— На каких условиях?

— Прежде всего — вот этот перстень, что вы украли.

— Просто шутка!.. Вот он.

Бриктайль снял с пальца перстень Гуго и бросил в шляпу Агриппе.

— Теперь вашу шпагу и ваш кинжал.

Бриктайль прикусил губу и, обращаясь к Гуго, который смотрел на всю эту сцену сложив руки, спросил:

— Что вы на это скажете? Я увидел герб на вашем перстне и принял вас за дворянина!

— Именно потому, что я дворянин, я и вижу, что вы не дворянского рода.

— Что же, ты принимаешь меня за незаконнорожденного, что ли, комар ты эдакий?

Гнев опять овладел им, и он смерил глазами расстояние до земли и уже приготовился было спрыгнуть вниз, но в эту минуту увидел бегущих из-за стены целой толпой крестьян с косами, топорами и копьями. Выхватив из ножен шпагу и кинжал, Бриктайль с силой швырнул их на песок.

— Теперь можете и сойти! — крикнул ему Агриппа, поднимая брошенное оружие.

Собак он взял за ошейники, и они только рычали.

В одну секунду солдат соскочил с дерева и, став прямо напротив Гуго, молча посмотрел на него. Его лицо, только что пылавшее диким гневом, вдруг стало бесстрастным, и на нем появился какой-то отблеск благородства. Потом, отвернув рукав, он показал кровавую рану и произнес:

— Вот тут у меня остался знак на память. Клянусь вам честью дворянина — а я дворянин, можете мне поверить, — вам лучше никогда не встречаться со мной.

И, выпрямившись во весь рост, с надменным видом он прибавил:

— А теперь прикажите меня выпустить!

— А вон там дверь! — ответил Агриппа, указывая на угол дома. — Но позвольте мне проводить вас: люди могут на вас напасть, если меня не будет с вами.

Когда дверь отворилась, Бриктайль увидел, что эта предосторожность не была излишней. Его окружило человек тридцать, готовых на него броситься, но Агриппа сделал им знак рукой и сказал:

— Этот господин сознался, что был неправ… Нам остается только, друзья мои, пожелать ему счастливого пути… Но не мешает ему обходить стороной дубы, встречающиеся на дороге: на одном из них он когда-нибудь может повиснуть.

Взрыв смеха был ему ответом.

— А, канальи! Если бы только у меня была шпага! — проворчал рейтар.

Слуга вывел поджарую лошадь Бриктайля. Он сел в седло и поехал, высоко подняв голову. Когда он завернул за угол стены, Агриппа положил руку на плечо графу Гуго и сказал:

— Вот вам первый враг!

VII

Гостиница «Красная лисица»

Во время прогулок молодой граф почти никогда не расставался с найденным им в деревне мальчиком-сиротой. Гуго, приютив его, обрел не только преданного слугу, но и друга. Звали его Коклико за красный цвет волос.

Малый был вообще очень некрасив и неуклюж: большая голова на узких плечах, длинные руки, худые ноги, все тело будто развинченное, пресмешной нос, маленькие глазки на круглом, как вишня, лице; но благодаря его доброте и услужливости все забывали о его безобразии. Перед Гуго Коклико благоговел; Гуго был для него больше, чем идол, — он был великим человеком.

Дружба их началась одним зимним вечером: в углу под забором маленький Гуго — ему было тогда лет десять — нашел полузамерзшего Коклико, лежавшего рядом с большой связкой хвороста, слишком тяжелой для его слабых плеч. Ноги у него были голые, в разбитых деревянных башмаках, руки посинели. Сердце у Гуго сжалось от сострадания; он взвалил мальчика себе на плечи, кое-как дотащил до Тестеры и положил на свою кровать. Тепло оживило бедняжку; открыв глаза, он прежде всего увидел возле себя чашку горячего супа.

— А ну-ка, поешь, — сказал ему Гуго.

Мальчик съел суп, не говоря ни слова. Но когда он понял наконец, что еще жив, глаза его наполнились слезами и, сложив руки, он произнес:

— Как же это? На вас такое славное платье, а вы приняли участие в таком оборванце, как я!

Платье на Гуго было далеко не славное, а из толстого сукна, но на нем не было ни дыр, ни пятен, и оно показалось великолепным бесприютному мальчику.

Эти слова тронули Гуго, и он понял, до какой нищеты дошел этот сиротка.

— Подожди, — пообещал он ему, — ты снимешь эти лохмотья, а матушка даст тебе хорошее платье, в котором тебе тоже будет тепло.

Графиня де Монтестрюк тотчас исполнила желание сына: Коклико одели с головы до ног. Потом она отвела Гуго в сторону и сказала:

— Ты спас ближнего, а теперь, дитя мое, на тебе лежит забота о его душе.

— Как это?

— Ты должен позаботиться об этом несчастном, который поручен тебе Провидением, и не допустить, чтобы он бродил бесприютным и беспомощным.

— Что же мне делать?

— Подумай сам и после скажи мне, что придумаешь.

Гуго стал думать, а вечером за ужином сказал матери:

— Кажется, я нашел средство.

— Какое же?

— Дурачок, который живет у нас из милости, не в силах справиться со всеми делами по дому: надо и дров нарубить, и воды накачать, и за припасами сходить, и в саду поработать, и трех коров выгнать в поле, и фрукты уложить, и хворосту принести, да мало ли еще чего! Коклико примется за эту работу. Таким образом он будет зарабатывать себе хлеб и перестанет жить милостыней, которая, может статься, не привела бы его к добру. А я научу его читать.

— Прекрасно, дитя мое! — сказала графиня, обнимая сына. — С сегодняшнего вечера Коклико может жить у нас в доме.

Если ребенок перенес столько лишений, сколько их выпало на долю Коклико, и не умер, значит, у него железное здоровье и он силен, как жеребенок, выросший на лугу. Коклико работал в Тестере, как взрослый. Он также охотно пользовался уроками, которые Гуго давал ему с большим усердием. Но запоминать буквы и учиться читать по книге оказалось не очень-то легко.

— Ничего не понимаю! — говорил он со слезами. — Такой уж я болван!

Этими четырьмя словами он почти всегда начинал любую фразу:

— Я такой уж болван!..

А между тем он только казался добряком и дурачком: в сущности, он был хитер, как лисица, ловок, как обезьяна, и проворен, как белка. Он все понимал с полуслова и все примечал.

Как-то раз случилось, что Гуго, который ничего не боялся, вздумал перейти выступившую из берегов речку, чтобы достать из ямы карпов; вдруг он потерял дно под ногами и хотя умел плавать как рыба, но его унесло течением, он запутался в траве и едва не утонул совсем.

Коклико, увидев беду, бросил лодку, поплыл и вытащил из воды Гуго уже без чувств. Вблизи были мельники; они окружили Гуго, которого Коклико положил на берегу. Советы посыпались со всех сторон. Наиболее сообразительные хотели уже повесить его за ноги, головой вниз, чтобы из него вылилась вода, которой он наглотался. Коклико протестовал:

— Я такой уж болван, а вот что мне кажется… тут не в воде дело, что он проглотил… и вы сами не стали бы пить, если бы вас окунуть с головой в реку. Ему просто недостает воздуха. Надо, значит, чтобы он вздохнул, да чтобы согрелся, а то он совсем холодный.

И, не теряя ни минуты, Коклико унес Гуго, раздел его и положил у огня так, чтобы голова была повыше.

— А теперь дайте-ка мне поскорее водки!

Мельники его послушались, сами не зная почему. Намочив водкой шерстяную тряпку, Коклико принялся изо всех сил растирать Гуго. Мельники помогали ему. Коклико распахнул все окна, чтобы было побольше воздуха. Наконец грудь Гуго поднялась, и он открыл глаза. Коклико бросился ему на шею.

— Вот, — сказал он радостно, — я хоть и болван, а додумался до этого сам.

Гуго подрастал. Герцог де Мирпуа, приезжавший время от времени в Тестеру, позволил ему охотиться на кроликов в его лесах, и Гуго то ставил силки в кустах, то подстерегал кроликов с луком и стрелой. Эта охота была для него любимым развлечением; Коклико всегда был при нем.

Однажды вечером они стояли на опушке леса, и мимо них проехал верхом господин с большой свитой. Это был человек большого роста и важного вида, лет тридцати; все знали, что у него горячая голова и что он горд, как эрцгерцог. Звали его маркиз де Сент-Эллис; он-то и выкупил у жидов замок Монтестрюк, заложенный графом Гедеоном. Гуго в минуту их встречи опускал в сумку штук пять убитых им кроликов.

Маркиз остановился и крикнул, важно подбоченившись:

— И сколько тут кроликов украдено?

— Ни одного не украдено, а поймано много, — возразил Гуго.

— Это герцог де Мирпуа позволил тебе бродяжничать на своей земле? — продолжал маркиз.

— Он самый, и я не понимаю, зачем вы вмешиваетесь не в свое дело.

— Э! Да собачонка, кажется, лает! А после еще и кусаться станет! — бросил маркиз презрительно. — Ну, не стыдно ли пускать на свою землю такого негодяя, как ты?

— Стыдно тем, кто, сидя на лошади, оскорбляет пешего, да еще вдесятером против одного.

— Ах ты дерзкий! — вскрикнул маркиз и, обращаясь к одному из своих людей, сказал: — Пойди-ка надери уши этому мальчишке!

— Вот этого-то я и боялся! — прошептал Коклико и прибавил на ухо товарищу: — Нужно бежать!

Но Гуго уперся покрепче на ногах и поджидал посланного человека; он подпустил его к себе и в ту минуту, как тот поднял руку, чтобы схватить его, отскочил в сторону, подставил ему ногу и сильным ударом кулака в грудь сбросил его в ров.

— Что вы на это скажете, маркиз? — спросил он. — У мальчишки есть и зубы!

— А вот я ему их выбью! — проревел маркиз в бешенстве и, выхватив пистолет из кобуры, выстрелил; но Гуго успел отскочить вовремя.

— Не попали! — воскликнул он со смехом. — Вот я, когда стреляю, всегда попадаю.

И, прежде чем маркиз догадался, что он хочет делать, Гуго вскочил на бугор и положил стрелу на лук со словами:

— Берегите шапку, маркиз; я не убиваю, а только заставляю невеж мне кланяться.

Стрела просвистела и свалила на землю алую шапку с мехом, которая была на голове у маркиза. Тот испустил яростный крик и, пришпорив коня, хотел броситься на Гуго, но тот не зевал: одним прыжком он кинулся в густой лес, где не могли пройти лошади. Прежде чем маркиз взобрался на бугор, Гуго уже скрылся в лесу и догнал Коклико, который бежал раньше, захватив сумку с кроликами. Оба товарища исчезли, как волчата, не оставив за собой никаких следов.

Маркиз тщетно искал на опушке леса хотя бы малейшую тропинку; ветки били его по лицу, густая листва слепила глаза, острые шипы кололи со всех сторон.

— Мы еще увидимся! — крикнул он наконец.

— Надеюсь! — ответил ему голос издали.

Гуго и маркиз и в самом деле встретились.

В день своего рождения и именин Гуго с позволения матери собирал своих товарищей, бродил с ними по полям, а потом угощал их в какой-нибудь гостинице. В Иль-ан-Ноэ была в то время славная гостиница, куда приходил народ в дни ярмарки. Однажды Гуго выбрал эту самую гостиницу «Красная лисица», чтобы погулять в ней с друзьями, и заказал хороший обед, ударив с гордостью по карману, в котором звенели деньги, положенные Агриппой. Пока ставили кастрюли на огонь и накрывали стол, он побежал собирать виноград и спелые фрукты на шпалерах.

Между тем подъехал маркиз де Сент-Эллис с собаками и охотниками; с ним было двое или трое друзей, и все они сильно шумели. Красавец конюший, со смуглой кожей, с грустным и гордым лицом, закутанный в белый шерстяной плащ, соскочил с лошади и, взяв за узду лошадь маркиза, помог ему сойти.

Войдя в гостиницу с друзьями и с конюшим, маркиз крикнул, ударив рукояткой хлыста по столу:

— Эй, вы, там! Обедать! Да поскорей! А ты, Кадур, забудь законы своего пророка против вина, ступай в погреб и принеси нам побольше старых бутылок.

Араб, не ответив ни слова, медленно удалился. Маркиз в эту минуту увидел накрытый скатертью стол и расставленные тарелки. Девушка принесла суповую чашу, из которой поднимался аппетитный пар.

— Черт возьми! — воскликнул маркиз. — Это просто волшебство какое-то, нам и ждать не пришлось!

Он сел за стол и протянул стакан, чтобы ему налили выпить. Служанка немного замялась, но, получив поцелуй в щеку и деньги в руку, ушла с улыбкой.

Когда Гуго возвратился и увидел, что за его столом уже сидят другие, он очень вежливо заявил о своих правах.

— Идите своей дорогой, любезный! — ответил, не глядя на него, маркиз с набитым ртом.

— Господи! Маркиз! — с дрожью в голосе произнес Коклико.

Но Гуго повторил свои слова настойчивее: он заказал угощение и заплатил за него, значит, оно принадлежит ему. Тут маркиз обернулся и узнал его.

— Э! — сказал он, смерив его взглядом. — Да это же охотник на кроликов! Ну, тебе повезло, что ты явился в такую минуту, когда я вкусно ем и не хочу сердиться! Обед очень недурен… За это славное вино я, так и быть, прощу тебе обиду, которую ты нанес мне на опушке леса… Бери же себе кусок хлеба и убирайся!

Кадур вошел в эту минуту и, приблизившись к Гуго, сказал ему тихо:

— Ты слабей, чем он, смолчи… молчание — золото.

Но Гуго не хотел молчать; он пошел прямо к столу и, ударив рукой по скатерти, воскликнул:

— Все это принадлежит мне, я своего не уступлю!

Тут и маркиз разразился гневом. Он тоже ударил кулаком по столу, да так сильно, что стаканы и тарелки зазвенели, и крикнул, вставая:

— А! Ты хочешь, чтобы я вспомнил старое?.. Ну хорошо же! Заплатишь мне разом и за то, и за это!

— Ну, теперь надо смотреть в оба! — проворчал Коклико, засучив рукава на всякий случай.

Маркиз сделал знак двум слугам, и те бросились на Гуго; но он оказался сильнее, чем они думали, и одним ударом свалил обоих на пол.

Кадур быстро подошел к маркизу и сказал:

— Не позволит ли мне господин поговорить с этим человеком? Он молод, как и я, и может быть…

Но маркиз оттолкнул его с бешенством и крикнул:

— Ты! Убирайся, а не то я пришибу и тебя, неверная собака! — И, обращаясь к слугам, он приказал: — Схватить его живого или мертвого!

Охотники бросились на Гуго; Коклико и несколько товарищей кинулись ему на помощь; слуги друзей маркиза тоже присоединились к общей свалке. Только Кадур, сжав кулаки, держался в стороне. Удары сыпались градом. Сидевшие за столом громко смеялись. Товарищи Гуго были и ростом меньше его, и гораздо слабей; некоторые бросились вон; другие, побитые, прятались по углам; Коклико лежал уже без чувств на полу. Гуго вынужден был уступить силе и тоже пал. Все платье на нем было разорвано в клочья; его связали веревками и положили на скамью.

— Такой негодяй, как ты, заслуживает хорошего наказания, — сказал маркиз. — Тебя сейчас выпорют, как собаку.

— Меня! — воскликнул Гуго и сделал отчаянное усилие разорвать веревки.

Вокруг кистей его рук появились красные полосы, а сами руки посинели. Между тем с него сорвали платье и ремнем привязали его к скамье, спиной кверху. Один из охотников взял в руки длинный и гибкий ивовый прут.

— Бей! — крикнул маркиз.

Глухой стон, вызванный скорее бешенством, чем болью, раздался за первым ударом. После третьего Гуго лишился чувств.

— Довольно! — сказал маркиз и велел развязать ремень и веревки и прыснуть Гуго в лицо водой, чтобы привести его в чувство.

— Вот как наказывают школьников, — прибавил он.

— Маркиз, — сказал Гуго, устремив на него глаза, налитые кровью, — напрасно вы меня не убили: я отомщу вам.

— Попробуй! — ответил маркиз с презрением и снова сел за стол.

Гуго возвращался в Тестеру как помешанный. Жилы у него надулись, в голове раздавался звон. Он спрашивал себя, неужели все это произошло с ним в действительности: эта встреча, брань, борьба, розги?.. Коклико тащился вслед за ним.

Когда Гуго прошел уже мимо последних домов деревни, он услышал за собой шаги бежавшего человека. Он обернулся и узнал араба; тот скоро догнал Гуго и, положив руку ему на плечо, сказал:

— Ты был храбр, теперь будь терпелив. Терпение — это червь, подтачивающий корни дуба, это капля воды, пробивающая скалу.

Проговорив это, он бросился назад.

Агриппа первый увидел Гуго и был испуган выражением отчаяния на его лице; не успел он раскрыть рот, как Гуго сказал ему:

— Оставь меня, я прежде хочу поговорить с матушкой.

Он побежал к ней в комнату. Графиня ахнула, взглянув на него: перед ней стоял граф Гедеон, каким он бывал в минуты сильного гнева. Гуго хриплым голосом, без слез, с глухим бешенством рассказал матери обо всем, что случилось в гостинице «Красная лисица».

Графиня де Монтестрюк страшно побледнела. Она схватила сына за руку и спросила:

— Ты отомстишь за себя?

— О да, клянусь вам!

— Не клянись! Я это вижу по твоим глазам… но подожди!..

Это слово, напомнившее ему слово Кадура, заставило Гуго подскочить на месте.

— Ждать!.. Когда там наверху есть десяток шпаг, не считая той, которая висит в изголовье моей кровати и покрыта пятнами крови по самую рукоятку!

— Подожди, говорю тебе: месть — такое кушанье, которое надо есть холодным. У тебя течет в жилах благородная кровь, следовательно, ты должен мстить со шпагой в руке, это ясно. Но ты не должен пасть в этом поединке первым! Что станет со мной, если он убьет тебя, этот маркиз? Нет!.. нет!.. Но если ты и всадишь шпагу ему в грудь, и этого будет мало!.. Надо, чтобы он перенес то же самое, что и ты, и таким же точно образом.

— Но как это сделать?

— Случай хоть и хромает, но все-таки приходит!.. Когда человек с твоим именем получает благодеяние, он воздает за него сторицей, когда он получает оскорбление, он возвращает его вчетверо!.. Наблюдай, ищи, готовься… думай только о том, как победить… И знаешь, почему я говорю это с такой суровостью, сын мой? Потому что ты носишь имя, у которого нет другого представителя и защитника, кроме тебя, и ты один отвечаешь за это имя; потому что твой долг — передать его без пятна тем, кто родится от тебя, таким точно, каким ты получил его от своего отца, умершего со шпагой в руке; потому что ты только еще вступаешь в жизнь и дурно бы вступил в нее, если бы не отомстил тому, кто нанес тебе смертельное оскорбление… Надо, чтобы по первому же твоему удару все узнали, от какой крови ты происходишь… Да! Моим голосом говорит тебе дух отца твоего… Повинуйся ему… Маркиз этот, говорят, опасный человек… надо, значит, чтобы ты научился еще лучше владеть шпагой, надо изучить все уловки… Ищи средства, составляй план; а когда придет час, когда ты будешь уверен, что он у тебя в руках, — тогда вскочи и порази!

— Вы будете довольны мной, матушка, — сказал Гуго. — Я дождусь и поражу.

VIII

Комедия и трагедия

Прошел день, и можно уже было подумать, что сын графа Гедеона совсем позабыл о происшедшем в гостинице «Красная лисица». Однако же он поверил свои планы Агриппе.

— Графиня права, — сказал старик, — толковать о мщении — значит давать ему выдохнуться и разлететься дымом, а молчать — значит обдумывать его и давать ему укорениться… К тому же зачем предупреждать своего врага?..

Теперь они еще чаще бывали в зале с оружием. Коклико ходил с ними и туда и все удивлялся, к чему это они фехтуют с таким усердием; но он так уже привык подражать во всем Гуго, что и сам часто снимал шпагу со стены и тоже набивал себе руку. Иногда Гуго требовал, чтобы Коклико становился рядом с Агриппой и они бились вдвоем против него одного.

Прошло года полтора со времени происшествия в гостинице «Красная лисица», когда Гуго, не упускавший ни одного случая узнать что-нибудь о привычках и образе жизни маркиза де Сент-Эллиса, созвал всех, кто был с ним тогда в Иль-ан-Ноэ, и сказал им:

— Друзья мои, вы не забыли о том, что случилось с нами в «Красной лисице», когда мы встретили маркиза де Сент-Эллиса?

— Разумеется, нет! — вскричали все в один голос.

— Хорошо! Я вспоминаю об этом каждый день и каждый час и теперь говорю с вами для того именно, чтобы узнать, хотите ли и вы вспомнить вместе со мной. Ты, Жаклен, что думаешь?

Жаклен отделился от прочих и, подойдя ближе, ответил:

— Я никогда не говорил об этом с вами потому только, что вы сами, казалось, об этом не думали… Мне же эта история приходит на ум беспрестанно… Она лежит у меня камнем на сердце. Подумайте только! Я хромал после того случая целых шесть недель!

— Значит, если бы вам предложили отплатить маркизу око за око, зуб за зуб, вы согласились бы?

Все закричали в один голос:

— Да! Да!

— Клянетесь ли вы повиноваться мне во всем, как солдаты своему командиру?

— Клянемся!

— И идти за мной всюду, куда я поведу вас?

— Всюду!

— Хорошо! Надейтесь же на меня, как я на вас надеюсь!

Как только Гуго это произнес, перед ними на дорожке появился фигляр с медведем на цепи. У первого плащ и шапка были все в лохмотьях, у второго облезла шерсть и выступали ребра.

Бедняга, увидев толпу молодых людей, потянул медведя за цепь и, подняв палку, заставил его прыгать. Медведь плясал неохотно, сам хозяин тоже был невесел. На спине у него болтался пустой мешок. По впалым щекам было видно, что он не каждое утро завтракает и не каждый вечер ужинает. У Коклико сердце сжалось при виде этого несчастного, и, взяв в руки шляпу, он решил собрать для него милостыню.

— Подайте этому бедняку и его приятелю, — попросил он товарищей.

Каждый достал из кармана что мог, кто медный грош, а кто кусок хлеба. Когда шляпа была полна, Коклико высыпал собранное в мешок фигляра. После всех Коклико подошел к Гуго, который бросил в шляпу серебряное экю. Никогда бедняге и не грезилось такого праздника. Прежде всего, поблагодарив всех, он отдал медведю половину отложенного в сторону большого куска хлеба, к которому прибавил два или три яблока.

— Вот и видно добрую душу! — сказал Коклико.

Медведь присел на задние лапы и, взяв в передние кусок хлеба и придерживая ими яблоки, принялся тихо есть. Его маленькие глазки светились от удовольствия.

— О! Подходите смело, — сказал фигляр, заметив, что все держатся в отдалении с тех пор, как он расстегнул пряжку намордника, — он не злой и ничего вам не сделает.

Кое-кто подошел, а Коклико, желая доказать свою храбрость, погладил медведя по шерсти; медведь не зарычал, а посмотрел на него, будто говоря: «Я узнаю тебя: это ты собирал подаяние!»

— Не бойтесь, — продолжал фигляр, усаживаясь рядом с медведем, — Виктор и я — Виктором зовут моего товарища — народ честный и всецело к вашим услугам; мы умеем быть благодарными, и, если понадобимся вам когда-нибудь, вы нас всегда найдете.

Два дня спустя Гуго обдумав свой план, опять собрал товарищей.

— Маркиз приезжал к нам, — сказал он, — теперь мы должны нанести ему визит… Он съел наш обед в «Красной лисице»… Хотите ли съесть его ужин в замке Сен-Сави?

— Хотим! Хотим! — закричали все, в восторге от этой мысли.

— Итак, завтра на рассвете будьте готовы!

На следующий день все собрались, Гуго устроил смотр и предупредил товарищей, что дело будет серьезное и может окончиться смертью.

— Итак, если кто-нибудь из вас не хочет идти до конца, пусть возвращается домой… Я сердиться не стану…

Никто не двинулся с места. Уверившись, что ни один из товарищей не убежит, Гуго повел их прямо в заброшенный старый домишко, показал в углу, под соломой, целый ворох разных потешных костюмов и велел переодеться. Каждый надел, что попалось под руку. Нарядившись в платья, чепчики, кофты, в плащи всяких фасонов и цветов, юноши стали похожи на труппу фигляров или цыган. Они были неузнаваемы.

— А теперь, — сказал Гуго, — возьмите оружие в другом углу и спрячьте его под платьем.

За разобранными бочками было спрятано столько кинжалов и пистолетов, что каждый мог выбрать, что ему нравилось. Там же нашлось множество разных музыкальных инструментов.

— Возьмите трубы и барабаны, — сказал Гуго, — тут особенного искусства не требуется…

Как только с приготовлениями было покончено, Гуго объявил:

— А теперь нам пора в путь!

Замок, в котором жил в то время маркиз, находился в глухом месте, в окрестностях Сен-Сави, и потому назывался тем же именем. Толпа направилась в его сторону. По дороге они не без удивления встретили фигляра с медведем, которые как будто поджидали их. Компания еще больше удивилась, увидев, что медведь с хозяином двинулись вслед за ними.

— Это мне пришло в голову, — сказал Коклико со скромным видом.

— Тебе? Такому болвану!

— Мне, такому болвану! Это-то и удивительно!

И развеселившийся Коклико повесил бубен на шею Виктору со словами:

— Он участвует в экспедиции, надо, чтобы он участвовал и в оркестре.

Дойдя до ворот замка, толпа по приказанию начальника остановилась. Выстроившись в ряд, все принялись бить в барабаны, трубить в трубы и дудки, и притом с таким усердием и силой, что все слуги прильнули к окнам.

Увидев музыкантов, они испустили крик восторга и не устояли перед искушением посмотреть на оркестр поближе. Все бросились к дверям и в одну минуту оказались во дворе. Гуго невозмутимо ждал их с огромной меховой шапкой на голове и в пестром плаще. Подле него Коклико, тоже в пресмешном костюме, бил в барабан.

Как только слуги высыпали из замка, Гуго подал сигнал деревянным золоченым скипетром. Оркестр прибавил жару, а медведь, ободренный этим адским шумом, принялся плясать. Все развеселились, а Гуго, увидев дворецкого, подошел к нему и, поклонившись, предложил сыграть комедию. Он объяснил, что хочет для начала показать свое искусство ему, дворецкому, и если человек с таким образованным вкусом останется доволен их игрой, то заплатит за труды, сколько сам сочтет нужным, а пока пусть велит подать несколько кружек вина актерам, которые будут счастливы повеселить его милость.

Польщенный этой речью, дворецкий улыбнулся и провел труппу в замок; медведь шел следом. Веселая компания очутилась в длинной галерее, из которой винтовая лестница вела на внутренний дворик. На стоявших в этой галерее столах скоро появились кувшины и кружки, и вокруг них столпилась вся прислуга маркиза. Через большие стеклянные двери виднелся в соседней комнате накрытый стол с дорогой посудой.

— Это столовая самого маркиза, — сказал дворецкий, снимая шляпу. — Если мне понравится ваше представление, я доложу его милости, и он сам пожалует посмотреть на вас.

— Какая честь! — воскликнул Гуго, почтительно кланяясь.

Его товарищи помнили разные фарсы, виденные ими в Оше на ярмарке, и скоро спектакль устроился на славу. Для медведя и его хозяина тоже нашлись роли. Развеселившись, один из конюхов налил себе стакан, охотник сделал то же, а за ними и прочие принялись усердно попивать. Скоро повар с двумя поварятами принес огромные куски холодного мяса и предложил комедиантам отведать угощение.

— Кушайте прежде сами, — ответил вежливо Гуго.

Слугам такая вежливость очень понравилась; они принялись есть. Все кричали и хохотали. Коклико, набеливший свое красное лицо мукой, старался изо всех сил и вызывал громкие аплодисменты у публики. Медведю тоже доставалось их немало.

Ободренный таким успехом, Коклико выкрикнул:

— Все это сущие пустяки! А вот что бы вы сказали, если бы увидели страшный прыжок медведя при дворе китайского императора? Вот это истинное чудо! Славный вышел бы финал!

— Страшный прыжок! — закричали со всех сторон. — Давайте страшный прыжок!

Коклико раскланялся и провозгласил:

— Хозяин мой, знаменитый и великолепный дон Гузман Патрицио и Гомез Фуэрас Овьедо, от души желает потешить честную компанию; но в этой зале слишком низко!

— Как слишком низко? — воскликнул дворецкий, обидевшись.

— Да, ваша милость, так точно, и вот сам китайский император… — Коклико указал своим скипетром на хозяина медведя, и тот поклонился, — сам китайский император вам скажет, что медведь здесь разобьет себе голову об потолок… Страшный прыжок надо делать в чистом поле или во дворе… там бы, например, отлично было!

— Во двор! Во двор! — закричали слуги в один голос.

И все бросились на лестницу и побежали вниз с шумом и смехом, толкая друг друга.

— Не зевай… смотри за Виктором, — шепнул Коклико фигляру, а тот кивнул в ответ.

Актеры вышли из галереи вслед за прислугой, которая рассыпалась по двору; вдруг показался и медведь без намордника; раздались крики, и публика кинулась толпой к противоположной стене.

— Теперь смотрите, господа и дамы, начинается! — крикнул фигляр.

Воцарилось мертвое молчание, все головы вытянулись вперед, чтобы лучше видеть, а фигляр взял медведя осторожно за ухо и привязал его веревкой к кольцу, вделанному в стену у самой двери. Затем он слегка кольнул медведя в бок. Виктор встал на задние лапы, зарычал и показал свои острые зубы. Прислуга у стены подалась назад.

— Посмотри-ка хорошенько на этих добрых людей, там вот, перед тобой, — сказал фигляр, — как только кто-нибудь из них вздумает двинуться с места, — ты, верно, друг Виктор, не прочь покушать — можешь хватать их и кушать себе на здоровье.

Виктор зарычал еще злей, а публика задрожала от ужаса. Тогда фигляр выпрямился во весь рост и сказал своим товарищам, смотревшим из окон:

— Теперь, господа, можете пировать сколько хотите; никто не войдет в эту дверь без позволения Виктора, а он, ручаюсь вам, никому этого позволения не даст.

— За стол! — крикнул Гуго.

Стол, накрытый для маркиза де Сент-Эллиса, буквально гнулся под множеством блюд. За них принялись со всех сторон, и шум поднялся страшный.

То, чего желал и ожидал Гуго, случилось: маркиз, разбуженный шумом и уже целый час напрасно звавший слуг, решился наконец сам посмотреть, что это за шум потрясает своды его замка. Он оделся наскоро, прицепил шпагу и пошел из своей комнаты в залу, откуда доносился этот адский гвалт.

Отворив дверь, он остановился на пороге, онемев от удивления и гнева. Сзади к нему кто-то подкрался, как кошка. Это оказался араб, который был с маркизом в «Красной лисице», единственный, кто тогда заговорил с Гуго дружелюбно. Он улыбнулся, увидев юношу.

Гуго встал и, кланяясь маркизу, сказал:

— Вы обедали в Иль-ан-Ноэ, а мы вот ужинаем в Сен-Сави! — И, сорвав с себя парик и длинную бороду, он прибавил, с полным стаканом в руке: — За ваше здоровье, маркиз!

Маркиз узнал его и испустил крик бешенства.

— Кадур! — крикнул он. — Раствори все двери и звони во все колокола!.. Зови Ландри, зови Доминика, зови Бертрана и Жюстина, Гузмана и Ларидена! Зови всех этих каналий…

Кадур, продолжавший смотреть на Гуго, не двинулся с места.

— Вы ищете ваших людей, маркиз, — сказал Коклико, низко кланяясь, — не угодно ли вашей милости выглянуть в окошко: вы сами изволите убедиться, что никто не идет к вам на помощь потому только, что не может двинуться с места.

Маркиз бросился к окну и увидел во дворе с одной стороны медведя, а с другой — всю свою прислугу. Как только кто-нибудь делал шаг вперед, медведь вставал на задние лапы и показывал зубы и когти.

В эту минуту поднялась портьера в конце галереи и показалась дама в великолепном бархатном платье, вышитом золотом; она подошла с надменным видом; все взгляды обратились на нее. За ней шла служанка с улыбкой на устах.

У дамы были чудные глаза, черные, полные огня, и походка настоящей королевы. Она спокойно осмотрелась по сторонам, как будто уверенная в том, что, кроме почтения и поклонения, ничего не может встретить. И действительно, ее решительный вид и ослепительная красота мигом положили конец шуму и крикам; воцарилось мертвое молчание.

Дойдя до середины залы, она спросила:

— Что это значит? Что за шум?

— Это мерзавец, которого я уже один раз проучил и теперь еще сильнее проучу за его неслыханную дерзость! — вскричал маркиз в бешенстве.

Гуго встал, отодвинул стул, на котором сидел за столом, снял шляпу и, подойдя, сказал:

— Маркиз преувеличивает: в первый раз он схватил меня предательски… А теперь, вы сами увидите, он сам будет наказан.

Дама безмолвно оглядела Гуго и спросила с улыбкой:

— А как вас зовут?

— Вы сейчас узнаете… А вы кто, позвольте спросить?

— Принцесса Леонора Мамиани.

— А! Вы итальянка; значит, вы еще лучше поймете все, что здесь сейчас произойдет. — И, обращаясь к маркизу, Гуго продолжил так же хладнокровно: — Маркиз, из ваших слов я ясно вижу, что вы не забыли, как варварски поступили со мной в гостинице «Красная лисица»… Всякому своя очередь!

Маркиз взялся было за рукоятку своей шпаги; но прежде, чем он успел ее вынуть, двадцать рук схватили его, лишив возможности защищаться.

— Кадур! Ко мне! — крикнул он в отчаянии.

Но араб еще раз молча покачал головой.

В одно мгновение с маркиза сняли верхнее платье и, как он ни бился, привязали его к деревянной скамье, оголив спину. Он позеленел от бешенства.

— Год тому назад я так же точно, как теперь маркиз де Сент-Эллис, лежал связанный на скамье, — объяснил Гуго принцессе, — как он, я был бледен; как он, я звал на помощь! Я просил, я умолял… но ничто его не тронуло: ни моя молодость, ни то, что я был совершенно прав! Я тогда еще сказал ему: «Лучше убейте меня, а то я отомщу вам!» Он мне ответил: «Попробуй!» Вот я и попробовал и мщу теперь за себя!

— Понимаю, — сказала принцесса.

Между тем маркиз отчаянно бился, пытаясь освободиться от веревок. Он испустил хриплый крик. Принцесса подошла к Гуго и сказала:

— Я провела ночь под его крышей; неужели вы не дадите женщине права просить за своего хозяина?

— Все права за вами, без сомнения; но я обязан выполнить долг… защитить честь опозоренного имени!

— Эта деревенщина еще толкует о своем имени! — прохрипел маркиз.

Гуго вынул из-под платья спрятанную шпагу и, подняв руку, сказал:

— Бери свой хлыст, Жаклен!

Жаклен засучил рукава и схватил хлыст.

— Хочешь сто пистолей? — крикнул маркиз.

— Нет!

— Хочешь пятьсот, тысячу, десять тысяч?..

— Ничего! Удар за удар. Отсчитай ровно двенадцать, Жаклен.

Холодный пот лил с лица маркиза.

— Поднимай руку! — крикнул сын графа Гедеона. — Ты готов, Жаклен?

— Готов!

— Ну так бей, да посильней!.. Раз!

Но в ту самую минуту, как хлыст просвистел в воздухе и уже опускался на спину маркиза, Гуго взмахнул шпагой и разрубил хлыст пополам. Ропот негодования поднялся среди молодых людей.

— Тихо! — крикнул Гуго.

Все замолчали.

— Теперь развяжите его.

Товарищи Гуго замялись.

— Клялись вы мне — да или нет? — слушаться меня во всем?

Веревки упали одна за другой. Маркиз вскочил на ноги.

— Шпагу мне! — крикнул он.

Гуго холодно поклонился.

— А! Так вы согласны драться с такой деревенщиной, как я? И вы правы, маркиз, потому что моя кровь стоит вашей.

И в то время как Коклико по знаку Гуго подавал маркизу шпагу, юный граф продолжал:

— Вы сейчас спрашивали, как меня зовут, принцесса. Не угодно ли вам прочесть эту бумагу, и прочесть громко? Не мешает, чтобы маркиз знал, кто я такой, прежде чем мы скрестим шпаги.

Взглянув с любопытством на того, кто так почтительно склонился перед ней, принцесса Леонора посмотрела на бумагу, вынутую молодым человеком из кармана. Лицо ее осветилось радостью.

— Ах! Я знала, что судьба создала вас дворянином! — сказала она и звонким голосом прочитала следующее: — «Вы видите перед собой моего сына, Гуго Поля де Монтестрюка, графа де Шаржполя, в чем подписью своей свидетельствую. Луиза де Монтестрюк, графиня де Шаржполь».

— А теперь становитесь, становитесь же скорей, маркиз! У вас имение, а у меня имя…

Маркиз занял позицию, но Гуго остановил его знаком и, обращаясь к своим товарищам, сказал им повелительным голосом:

— Никто не должен сходить с места, даже если я упаду… ни ты, Коклико, ни ты, Жаклен!

Кадур подошел поближе и, скрестив руки, устремил огненный взор на Гуго.

Шпаги встретились. У Гуго была в руке та самая, которой отец его, граф Гедеон, убил барона де Саккаро. На клинке еще виднелись пятна крови.

Маркиз сначала надеялся легко сладить с молодым графом, но скоро понял, что перед ним противник нешуточный, и стал гораздо внимательнее. Гуго хладнокровно, полностью владея собой, щупал своего противника. Наконец с быстротой молнии он обезоружил маркиза.

Коклико поднял шпагу и подал ее маркизу.

— Продолжайте, маркиз; это ничего! — сказал Гуго.

Маркиз явственно расслышал шепот и сдавленный смех зрителей и с яростью кинулся на противника.

— Вы открываетесь, маркиз, берегитесь! — предупредил Гуго.

И во второй раз он отбросил шпагу маркиза в угол залы. Маркиз бросился за ней, как волк, но Коклико уже опередил его и опять подал ему шпагу, держа ее рукояткой вперед.

Бой возобновился — жестокий, упорный, молчаливый. Глаза маркиза горели, зубы были стиснуты. Вдруг, и в третий уже раз, шпага вылетела у него из рук.

— Браво! — крикнула принцесса, поддаваясь невольно удивлению при виде ловкости и невозмутимого хладнокровия молодого графа.

В отчаянии, совсем обезумев, маркиз схватился обеими руками за голову.

— Ах, убейте меня! — вскричал он. — Да убейте же меня, наконец!

— Хорошо! Теперь будет кровь! — ответил Гуго, между тем как Коклико опять с улыбкой подал шпагу маркизу.

Гуго собрался с силами и, не ожидая уже нападения противника, как только скрестились клинки, первым же ударом проколол насквозь руку маркиза. Та безжизненно повисла, и пальцы маркиза выпустили шпагу. Гуго схватил ее и, вложив сам в ножны, висевшие на поясе маркиза, который смотрел на него, ничего не понимая, сказал ему:

— Маркиз, носите эту шпагу на службе его величеству королю.

Коклико бросился к окну и крикнул фигляру:

— Эй, приятель! Убери-ка медведя и освободи гарнизон!

Принцесса подошла к Гуго, бледная, взволнованная, и сказала:

— Граф, я считаю себя счастливой, что встретилась с вами, и надеюсь еще встретиться. Ваше место вовсе не здесь в глуши, а при дворе…

Между тем страшная борьба происходила в душе маркиза. Гнев еще бушевал в ней, мщение еще кипело. Побежден — и у себя дома, ребенком, у которого едва пробиваются усы! Но, с другой стороны, не простой, не обыкновенный же человек стоял перед ним! Он сам не знал: будь он на его месте, поступил бы он так же? А Гуго, казалось, совсем забыл о нем. Вложив шпагу в ножны, он собирал своих товарищей и строил их, собираясь уходить из замка. Наконец в этой борьбе добра и зла в душе маркиза добро победило, и он сказал, подходя к Гуго:

— Граф де Монтестрюк, у вас сердце дворянина, как и имя дворянина… Обнимемся.

— Вот это благородно!.. — воскликнула принцесса, наблюдавшая за маркизом. — Поклянитесь мне оба, что искренняя дружба свяжет вас отныне навеки.

— Ах! За себя клянусь вам! — вскричал маркиз с удивлением. — Эта дружба будет такой же глубокой и такой же вечной, как и мое восхищение вами, прекрасная принцесса!

Она улыбнулась, краснея, а Гуго и маркиз по-братски обнялись. Дворецкий, прибежавший наконец с людьми маркиза и не понимавший еще, что тут произошло в его отсутствие, поднял руки к небу при виде этих неожиданных объятий.

Маркиз рассмеялся и вскричал:

— Черт возьми, старик Самуил, еще не то увидишь теперь! Знай, что этот молодой человек, протянувший мне руку, — друг мой, лучший из друзей, и я требую, чтобы он был полным хозяином в Сен-Сави. Лошади, экипажи, люди — все здесь теперь принадлежит ему!.. И клянусь чертом, мне бы очень теперь хотелось, чтобы он пожелал чего-нибудь такого, чем я особенно дорожу, чтобы я мог тотчас отдать это ему и доказать, как высоко я ценю его дружбу!

В эту минуту взор его упал на араба, который все еще стоял в стороне, неподвижный и молчаливый. Вдруг выражение лица маркиза изменилось, и он вскричал:

— А! Ты, неверный, изменяешь своему господину! Ну, пришла теперь и твоя очередь!.. Плетей, Самуил, плетей!.. Пусть четверо слуг схватят этого чернокожего разбойника и забьют его до смерти!..

Самуил с четырьмя слугами уже направился было к арабу, когда Гуго вмешался:

— Вы сейчас сказали, маркиз, что охотно отдадите мне все, чего я пожелаю?

— Сказал и еще раз повторяю… Говори, чего ты хочешь?..

Гуго показал на араба:

— Кто этот человек, которого зовут Кадуром?

— Дикий, проклятый невольник, взятый у корсаров африканских… Мне подарил его двоюродный брат, кавалер Мальтийского ордена.

— Отдай его мне!

— Бери. Если Сент-Эллис что-нибудь пообещал, он всегда держит слово.

Гуго подошел к Кадуру и, положив руку ему на плечо, сказал:

— Ты свободен.

— Сегодня меньше, чем вчера, — ответил араб.

И, взяв в свою очередь руку графа де Монтестрюка и положив ее себе на голову, он продолжал цветистым языком Востока:

— Ты обвил мое сердце цепью крепче железной… я не в силах разорвать ее… От самого Бога она получила имя благодарности… Куда ты ни пойдешь, и я пойду, и так буду всегда ходить в тени твоей.

— Раз так, то пойдем же со мной! — сказал ему Гуго.

IX

Безумный шаг из-за любви

Слух об этом приключении распространился в окрестностях и сильно поднял репутацию сына мадам Луизы, как называли там вдову графа де Монтестрюка. Одни удивлялись ловкости Гуго, другие хвалили его за храбрость; все отдавали справедливость его великодушию.

— Он так легко мог бы убить дерзкого маркиза, — говорили те, у кого нрав был мстительный.

Победитель маркиза де Сент-Эллиса сделался чуть ли не героем. Хорошенькие женщины начали строить ему глазки.

Встреча с принцессой Мамиани представлялась ему каким-то видением. Ее красота, роскошный наряд, величественный вид — все напоминало ему принцесс из рыцарских романов, созданных феями на счастье королевских сыновей. Как повезло маркизу де Сент-Эллису, что она жила у него в замке Сен-Сави!

Однажды утром через несколько дней после своего приключения, гуляя по полям, Гуго увидел принцессу на дороге верхом на отличном коне. На устах ее играла улыбка, лицо разрумянилось от легкого ветерка, ласкавшего ее черные кудри. Гуго подошел к самому краю дороги и стал пристально смотреть. Она его заметила.

Проезжая мимо него шагом, она оторвала перо со шляпки и, бросив его прямо в лицо молодому человеку с кокетливым жестом, сказала:

— До свидания, граф!

И, пришпорив горячего коня, принцесса Леонора поскакала дальше.

Смущенный Гуго с красным пером в руке еще следил за ней глазами, как вдруг на дороге показалось облако пыли, и он узнал маркиза, скачущего во весь опор вслед за принцессой.

— Куда она, туда и я! — крикнул он на скаку.

«Счастливец маркиз!» — подумал Гуго, прикованный бедностью к месту своего рождения.

Куда это она ехала, прекрасная, молодая, блестящая, свободная принцесса, вдруг показавшаяся как метеор на небе его жизни? В Париж, должно быть, в Компьень, в Фонтенбло, где составлялся двор короля на заре его царствования. Она сказала ему «До свидания», и каким тоном, с какой улыбкой!

Сын графа Гедеона прицепил красное перо к своей шапке и пошел в поля. Это кокетливое перо, обладая как будто даром волшебства, поднимало в молодой голове его целую бурю мыслей, видения празднеств, замков, сражений, балконов, кавалькад, и всюду горели зеленые глаза принцессы.

Задумчивый, Гуго вернулся в Тестеру, где графиня прижала его к сердцу в день победы над маркизом. Удивляясь его молчанию, тогда как все вокруг рассыпались в похвалах ему, она спросила старого Агриппу, не знает ли он, что произошло. Верный оруженосец улыбнулся.

— Это молодость машет крылом, — сказал он.

— Как! — воскликнула графиня. — Ты полагаешь, что Гуго уже думает меня покинуть?

— Графу двадцать лет… а у орлят рано растут перья. Графу Гедеону было столько же, когда он уехал из дому на добром боевом коне. Притом ваш сын встретился с прекрасной принцессой, и глаза его смотрят теперь гораздо дальше.

— Да, да, — прошептала графиня со вздохом, — та же самая кровь, которая жгла сердце отца, кипит и в жилах сына!.. Да будет воля Господня! — И, гордо подняв голову, удерживая слезы, она продолжала: — Что бы ни случилось, совесть ни в чем не будет упрекать меня: из ребенка, оставленного мне графом Гедеоном, я сделала человека… мой долг исполнен.

Некоторое время спустя Гуго, бодро приближавшийся к совершеннолетию, как-то встретил у подножия холма, на котором построен город Ош, красивую девушку; она придерживала обеими руками полы длинного плаща и смотрела испуганными глазами на лужи с грязной водой и глубокие рытвины дороги: ночью прошел сильный дождь и превратил эту дорогу в настоящее болото.

Привлеченный красивым личиком девушки, Гуго подошел к ней и, желая помочь, спросил:

— Что это с вами? Вы, кажется, в большом затруднении?

Девушка обратила на него веселые карие глаза и, сделав гримасу, как дитя, которому не дают конфетку, ответила:

— Есть отчего!.. Меня ждут, скоро начнутся танцы… Я нарядилась в новенькое платье, а тут такая дрянная дорога… ямы да грязь на каждом шагу! Ну, как же мне пройти?.. Хоть плачь!

— Ну, плакать тут нечего… сейчас сами увидите.

И прежде, чем хорошенькая девушка догадалась, что он хочет сделать, Гуго схватил ее на руки и зашагал медленно через лужи.

— Но послушайте, что же это вы делаете? — вскрикнула она, стараясь освободиться. — С каких это пор людей носят таким образом?

Гуго остановился посреди дороги и, взглянув на хорошенькое личико, покрасневшее от смущения, весело спросил:

— Прикажете опустить вас здесь?

— Как можно! Подумайте сами!

Гуго прижал к себе незнакомку еще немножко крепче и, перейдя на другую сторону, осторожно опустил девушку на сухое место, где уже был мелкий песок.

— Вот и все, — сказал он, кланяясь.

Хорошенькая девушка невольно рассмеялась.

— Однако вы оригинал!.. Схватили меня попросту, даже не зная, кто я такая!

— Это был лучший способ познакомиться, а теперь, когда мы уже знакомы, можно еще раз повторить то же самое.

— Кого же я должна благодарить?

— Гуго де Монтестрюка.

— Как! Это вы — граф де Шаржполь? Тот самый, что наделал столько хлопот маркизу де Сент-Сави?

— Тот самый.

— Поздравляю, граф!.. Тогда я не удивляюсь больше, что у вас такая легкая и такая сильная рука!

— Я вам сказал, кто я; могу теперь узнать и ваше имя? — спросил Гуго.

— О! У меня имя совсем не знатное, а самое скромное — меня зовут Брискетта.

— Прехорошенькое имя… А нельзя ли будет поскорее снова встретиться с обладательницей этого имени?

— Вот так любопытство! Ну что же, поищите сами, и если очень захочется найти, так и найдете.

Затем она низко присела и ушла. Сделав шагов тридцать, уверенная, что он еще следит за ней взглядом, она обернулась, улыбнулась и кивнула.

Разумеется, у Брискетты не было ни величественного стана, ни важного вида принцессы Леоноры, ни сверкающих глаз ее, ни белых длинных рук; никто бы не принял ее за королеву, но свежие губы девушки алели, как вишни, длинные загнутые ресницы оттеняли веселые глаза, и вся ее стройная фигурка дышала грацией. Ножки девушки, которых касался Гуго, пока нес ее на руках, не выходили у него из головы.

Кровь Гуго волновалась, и он продлил свою прогулку, преследуемый воспоминанием о Брискетте. Задумчивый вернулся он в Тестеру. Несколько дней после этого он бродил по темным углам, а когда Агриппа спросил, что произошло, Гуго рассказал ему о приключении на городской дороге.

— С этой минуты, — прибавил он, — куда бы я ни пошел, всюду мне чудятся два карих глаза, так на меня и смотрят… Должно быть, я болен…

— Нет, вы просто влюблены.

— Влюблен? — спросил Гуго.

— Послушайте, граф, вот вы уже и покраснели, как пион. Эта болезнь — не редкость в ваши годы, хоть она и кажется вам странной… Желаете убедиться, что я не ошибаюсь?

— Разумеется! Я бог знает что бы отдал за это!

— Отдавать ничего не нужно, а только делайте, что я скажу.

— Говори.

— Вы после виделись с ней?

— Нет… Ты сам знаешь, что она мне ответила.

— И она сказала правду! А чтобы ей доказать, что и вы тоже догадливы, ступайте-ка в воскресенье в городской собор к поздней обедне: хорошенькие девочки всегда ходят к обедне, потому что там бывает много народу. Когда служба кончится, станьте у дверей и, как только ее увидите, подайте ей святой воды… Если у вас забьется сердце, когда ее пальчики встретятся с вашими, значит, вы влюблены.

— Хорошо! Этот опыт я намерен провести не позднее чем в следующее воскресенье.

И действительно, в воскресенье Гуго отправился в Ош в сопровождении Коклико, который, как мы уже говорили, следовал за ним всюду. Они подошли к собору в ту самую минуту, когда колокольный звон призывал верующих. У паперти теснилась густая толпа. Начиналась обедня. Среди множества черных капоров Гуго отыскал один, от которого уже не мог отвести взора: что-то говорило ему, что под этим именно капором улыбается Брискетта.

Когда все начали выходить из церкви, Гуго поместился у самых дверей и стал ждать. Он потерял было свой капор из виду, но скоро увидел подходящую Брискетту. Лукавая улыбка освещала ее лицо. Граф де Монтестрюк обмочил пальцы в святой воде и протянул Брискетте. Как только они коснулись друг друга, сердце его забилось. «Агриппа, видно, прав», — подумал он.

Гуго подождал, пока Брискетта вышла из дверей на площадь, и, пробравшись вслед за ней, шепнул:

— Брискетта, мне нужно вам кое-что сказать…

Она, взглянув на него украдкой, ответила:

— Никому не запрещается гулять по берегу Жера… Если и вы туда пойдете, то через четверть часа, должно быть, встретите меня там.

Гуго сказал Коклико, чтобы он подождал его в гостинице, и пошел на берег. Через минуту он увидел Брискетту с букетом цветов в руке.

— Ну, граф! Что же вы хотели мне сообщить? — спросила она.

— Брискетта, — ответил Гуго, — мне сказали, что я влюблен в вас… Сейчас я убедился, что мне сказали правду… и подумал, что честь велит мне сообщить вам об этом…

Брискетта рассмеялась.

— Короче говоря, вы меня любите?

— Не знаю!.. С утра до вечера я думаю о вас, о вашей милой улыбке, о ваших блестящих глазках, об этой ямочке на подбородке, куда, кажется, поцелуй спрячется, как в гнездышко, о вашем гибком, как тростник, стане, о вашем личике, похожем на розу, о ваших ножках, которые я так и обхватил бы одной рукой, о вашем ротике, алом, как земляника; ночью я вижу вас во сне… и я так счастлив, что вас вижу… мне бы так хотелось, чтобы это длилось вечно… Если все это значит любить… ясно, что я вас люблю…

— В самом деле, мне кажется, что так… И вам нужно было столько времени, чтобы это заметить?.. Значит, эта милая беда случается с вами в первый раз?

— Да, в первый раз.

— Как! — воскликнула она, взглянув на него с удивлением. — В ваши годы?..

— Мне скоро будет двадцать один.

— О! Мне еще нет и двадцати, и однако же…

Брискетта спохватилась и покраснела до ушей.

— И, однако же, что? — спросил Гуго.

— Ничего! Это вас не касается… Ну а теперь, так как вы меня любите и сказали мне об этом, что же вам нужно?

— Полюбите меня, как я вас люблю.

Они шли по дорожке в поле; была середина апреля; изгороди и кустарники казались похожими на огромные гирлянды и букеты цветов; вокруг слышалось пение птичек. Брискетта, продолжая разговор, взяла Гуго за руку.

— О! Я-то! Я другое дело!.. Я ведь не в деревне жила… и родилась-то в городе… и многое мне представляется не так, как вам… Знаете ли вы, что мне нужно, чтобы полюбить кого-нибудь так, как вы меня любите?

— Оттого-то я и спрашиваю, что не знаю.

— Хоть я едва достаю головой до вашего плеча, граф, я горда, как герцогиня… я не поддамся, как прочие, на красивые перья и на прекрасные слова… сейчас я вас выслушала… все, что вы сказали, было очень мило, и я бы солгала, если бы стала уверять вас, что это мне не понравилось… но, чтобы полюбить, мне нужно гораздо больше!

— Что же еще?

— Мне нужно встретить человека красивого, статного, смелого, щеголя, умного, искреннего. Но надо еще, чтобы и дела отвечали словам.

— Мне не приходится слишком хвалить себя, но, мне кажется, после того, что я сделал в Сен-Сави…

— Правда, рыцарь из волшебных сказок и тот не поступил бы лучше. Но эту удаль вы проявили, защищая честь своего имени; а мне… мне бы хотелось таких же подвигов из-за меня. Посмотрите на меня хорошенько: разве мне не позволительно желать этого, скажите сами?

— О! Разумеется! — горячо отозвался он. — Но какие же вам нужны подвиги?

— Мне бы хватило и одного.

— Да укажите же мне, что именно я должен сделать?

— А если я укажу, вы не отступитесь?

— Нет, даю вам честное слово.

Брискетта шла все медленнее. Глазки ее блестели каким-то дьявольским огнем, улыбка играла на устах — по всему было видно, что ею овладела какая-то безумная фантазия.

— Ну что же? — повторил Гуго, который в эту минуту не задумался бы сразиться со сказочным драконом гесперидских садов, чтобы только доказать свою любовь.

— Мне всегда казалось, — произнесла Брискетта, — что если бы кто-нибудь решил сделать для меня то же самое, что совершил когда-то испанский рыцарь из одного хвастовства, то он мог бы смело взобраться на балкон домика Вербовой улицы.

— Вы там живете?

Брискетта кивнула вместо ответа.

— И что же именно он сделал, этот испанский рыцарь? — спросил Гуго.

— А вы разве не знаете этой истории? Как-то раз в праздничный день на виду у всех жителей он храбро съехал верхом с Большой Пустерли.

— А потом?

— Как «а потом»? Вам кажется, что этого мало? Да он двадцать раз мог сломать себе шею, этот испанец.

— Да ведь не сломал же!

— История об этом молчит.

— Ну так вот что, Брискетта! На Пасху, в полдень, я буду на городской площади и съеду верхом с Большой Пустерли.

— Значит, в следующее воскресенье?

— Да, в следующее воскресенье.

— Если так, то в тот же вечер окно дома на Вербовой улице окажется открытым…

Гуго хотел достать для этого случая красивого коня, на котором было бы не стыдно сломать себе шею ради хорошенькой девочки. Дело было нелегкое. Куда обратиться, где найти коня, похожего на Золотую Узду, знаменитую лошадь Роланда, или на славного Баярда, волшебного коня Рено де Монтобана? Уже несколько лет прошло с тех пор, как старый герцог де Мирпуа отдал душу Богу; маркиз де Сент-Эллис скакал повсюду за своей принцессой. А в кошельке у Агриппы вряд ли нашлись бы деньги для покупки такого редкого коня, какой был нужен молодому графу Гуго де Монтестрюку.

Он задумался, как вдруг заметил у городских ворот лакея в ливрее маркиза. Гуго позвал его. Лакей обернулся и подбежал с радостным лицом.

— Граф, вас-то я и ищу! — сказал он. — У маркиза есть к вам дело.

— Разве он вернулся?

— Да, граф, только вчера. Он послал меня к вам, а когда я ехал в Тестеру, мне кто-то сказал, что вы в городе, вот я и повернул сюда.

— И где же маркиз меня ждет?

— В замке Сен-Сави. И чем скорее вы пожалуете, тем будет лучше. Я даже привел вам лошадь с конюшни маркиза, чтобы вы скорее туда доехали.

— Само Небо посылает тебя, любезный! Я сяду на эту лошадь, а свою отдай Коклико. Я сам скажу обо всем маркизу, а за труды вот тебе экю — ступай поужинай.

Через пять минут Гуго скакал в Сен-Сави, а вслед за ним и Коклико, не понимавший, с чего граф так несется.

— Отстань! — говорил ему Гуго. — Я еду искать средств исполнить такую затею, в которой можно добыть себе славу или потерять жизнь.

Сойдя с коня у дверей замка, Гуго встретил маркиза, который его ждал. Тот бросился к нему в объятия.

— Ах! Мой дорогой Монтестрюк, — вскричал маркиз, подводя его к накрытому столу, — перед тобой несчастнейший из смертных!

— Так это от несчастья ты сюда вернулся?

— А ты не веришь? Страшное несчастье! — продолжал маркиз, разрезая пирог.

— Принцесса?..

— Ты попал в самую рану, друг мой… Ах! Эта принцесса! А выпьем-ка за ее здоровье, хочешь?

Маркиз налил два стакана, выпил свой залпом и продолжал:

— Славное кипрское вино, рекомендую его тебе для печальных случаев. Итак, я был в Ажаке и окружал ее самым предупредительным вниманием, как вдруг один местный дворянин позволил себе взглянуть на нее слишком близко. Я бросил вызов наглецу, и мы сошлись на месте. Должно быть, я еще плохо оправился от нанесенной тобой раны в руку: с первого же удара разбойник проколол мне плечо, а вечером я уже лежал в постели, в лихорадке и в обществе фельдшера.

— Неприятное общество!

— Вот! А можешь ли ты угадать, что случилось на другой день?

— Еще бы! Само собой разумеется! Принцесса, тронутая этим несчастьем, поспешила тайком к твоей постели…

— Принцесса уехала и не возвращалась!

Гуго расхохотался.

Маркиз стукнул кулаком по столу.

— Как, ты смеешься, бездельник?! Мне хочется вызвать тебя немедленно, чтобы ты меня уже доконал совсем… Посмотрим, будешь ли ты смеяться, когда я умру!..

— Ну, — ответил Гуго, с большим трудом принимая серьезный вид, — еще неизвестно, кто из нас умрет первым!.. Ты вернулся как раз вовремя, чтобы помочь мне в такой затее, из которой я, может быть, живым и не выйду…

— Ну я уж точно не стану помогать, чтобы отучить тебя смеяться, животное, над несчастьем ближнего… Что там за затея?

— Я поклялся съехать верхом с Большой Пустерли.

Маркиз подскочил на стуле.

— Да ведь это сумасшествие! — вскричал он.

— Знаю, и потому-то именно взялся за это.

— Ручаюсь, что тут замешана женщина!

— Разумеется.

— И ради кого же ты намерен исполнить эту безумную затею?

— Ради Брискетты.

— Хорошенькой девочки с Вербовой улицы? Ну, приятель, у тебя недурной вкус! Я не могу не позавидовать счастью того негодяя, которого она полюбит… У нее такие глаза, что она кого хочет сведет в ад и станет еще уверять, что это рай…

— Значит, ты находишь, что я прав?

— Еще бы! Я и сам съехал бы вниз со всех больших и малых Пустерлей, а потом опять забрался бы наверх, если бы только принцесса Мамиани… — Маркиз замолчал, вздохнул и, положив руку на плечо товарищу, спросил: — А чем же я могу услужить твоей милости в этом деле?

— Мне нужен к этому дню, а именно к Пасхе, добрый конь, чтобы и красив был, и достоин той, которая поставила передо мной такую задачу… я надеялся на тебя…

— И правильно делал! Выбирай у меня на конюшне любого испанского жеребца… Есть там темно-гнедой: ноги как у дикой козы, а крестец будто стальной. Он запляшет на камнях Пустерли, как на ровном лугу… Его зовут Овсяной Соломинкой.

Маркиз взял бутылку вина и, наполнив свой стакан, сказал:

— Когда подумаю, что у каждого из нас есть своя принцесса, мне так приятно становится. За здоровье Брискетты!

Он осушил стакан и наполнил его опять:

— За твое здоровье, любезный граф; никогда не знаешь, что случится… Если ты умрешь… я ничего не пожалею, чтобы утешить твою богиню…

— Спасибо, — сказал Гуго, — какой же ты добрый!

Темно-гнедого в тот же вечер привели в Тестеру. Его маленькие копыта оставляли едва заметный след на песке. У него была гибкость кошки и легкость птицы. Агриппа вертелся вокруг него в восторге; но когда ему сказали, для чего предназначен этот чудесный конь, он изменился в лице.

— Боже милостивый! И зачем я сказал вам, что вы влюблены?! — вскричал он. — Да что она, совсем полоумная, что ли, эта Брискетта?..

— Нет, мой друг, но она прехорошенькая.

Коклико и Кадур тоже узнали, в чем дело. Коклико нашел, что это безумие, а Кадур — что это очень простая вещь.

— А если он убьется? — сказал Коклико.

— Двух смертей не бывает, — возразил араб.

Однако же решено было ничего не говорить графине де Монтестрюк.

Расставшись с Гуго у городских ворот, Брискетта была в восторге. Ее влюбленный был настоящий рыцарь, и притом молоденький. Уже не в первый раз говорили Брискетте о любви. Много дворян ходили в лавку к ее отцу, который был первым оружейником в городе, но никто еще не казался ей таким привлекательным, как Гуго. Все, что он ни говорил ей, дышало какой-то новой прелестью. «А впрочем, — говорила она себе в раздумье, — все это почти всегда одно и то же!»

Такая опытность могла бы показаться странной для такой молоденькой девушки, но хроника гласила, что Брискетта не без удовольствия слушала уже речи одного господина, у которого был замок с высокими башнями, и кроме того, не раз видели, как вокруг лавки оружейника в такие часы, когда она бывала заперта, бродил какой-то португалец, будто бы поджидая, когда появится свет в окне девушки.

Мысль, что такой красавец, да еще и граф, совершит столь безумную выходку ради нее одной, приводила Брискетту в восторг. Она думала, как станут сердиться прекрасные дамы и ревновать ее подруги. Когда она шла по улице, то ее походка, живой взгляд, светлая улыбка, казалось, так и говорили: «Никого во всем Оше так не обожают, как меня!»

Однако она вздрагивала каждый раз, когда вспоминала, какой опасности подвергнется граф де Монтестрюк из любви к ней. Что, если он в самом деле убьется в этой безумной попытке? Накануне назначенного дня Брискетта пошла к Пустерлям и остановилась на вершине самой большой. Взглянув на эту кручу, каменной лестницей низвергавшуюся к берегу Жера, она вздрогнула. Разве только оттого, что она ни разу не видела этой кручи, она и могла потребовать, чтобы Гуго спустился с нее верхом. Где же тут лошади поставить ногу на этом обрыве, усеянном гладкими, будто отполированными голышами? Тут всякий сломит себе шею. Рассказ об испанце, очевидно, басня. Дрожа, Брискетта прошла вдоль домов, высокие стены которых еще больше омрачали эту глубокую улицу, показываемую всем приезжим как одну из достопримечательностей Оша; внизу протекала река.

«Если он заберется сюда, — подумала она, — он живым не спустится… И я сама…» Бедная Брискетта вернулась домой, твердо решив снять с графа его обещание.

Между тем затея эта наделала шуму; о ней рассказывал маркиз, похвасталась и Брискетта своим приятельницам, и слух быстро разошелся из города в предместья, а там и в окрестные деревни, возбудив всеобщее любопытство. Все хотели быть на этом представлении, и утром на Пасху толпа начала стекаться к тому месту, куда граф де Монтестрюк поклялся явиться в назначенный час, но наверняка, как думали многие, не явится.

День был праздничный, солнце блистало на безоблачном небе. Скоро на площади перед собором столпился народ. Дамы поместились на своих балконах, чтобы видеть, как приедет Гуго.

— Если он приедет, он просто сумасшедший! — говорили люди рассудительные.

— Нет, он влюблен, — говорили другие, — и наверняка приедет.

При первом ударе колокола в полдень все головы обратились ко въезду на площадь. При двенадцатом показался граф де Монтестрюк на своем испанском жеребце, а за ним Коклико и Кадур. Маркиз де Сент-Эллис подъехал к Гуго и обнял его; потом он сошел с коня, чтобы проверить, все ли исправно: узда, удила, подпруга. Брискетта, едва сдерживая слезы, протиснулась сквозь толпу и, положив ручку на шею Овсяной Соломинки, который бил копытом от нетерпения, сказала графу:

— Я была не права; останьтесь, пожалуйста.

Гуго покачал головой. Брискетта поднялась на цыпочки и, схватив Гуго за руку, шепнула:

— Останьтесь, кто знает! Может случиться, что окно отворится и само собой!

— Нет, Брискетта! Что бы вы сами подумали о человеке, который принял бы милость, не заслужив ее?

— А если я вас сама освобождаю от вашего обещания? Если я вам скажу, что я умираю от страха, что у меня сердце разрывается на части?

— Я в восторге, милая Брискетта: это доказывает, что я победил сердце прежде, чем выиграл пари; к несчастью, данного мною слова вы не в силах мне вернуть… Я дал его самому себе и не хочу, чтобы весь этот народ имел право сказать когда-нибудь, что граф де Монтестрюк отступил.

Брискетта печально отняла руку и, чувствуя, что слезы душат ее, спрятала личико в мантилью. Гуго поехал к Большой Пустерле, провожаемый толпой народа, между тем как дамы махали ему платками со своих балконов. Маркиз де Сент-Эллис в раздумье ехал рядом с юношей.

Доехав до того места, откуда надо было начать спуск, Гуго остановился на минуту и взглянул вниз, на дно этого обрыва, будто вырубленного топором великана между двумя рядами домов. Конь вытянул шею, поднял уши и фыркнул, тоже взглянув в эту пропасть.

Маркиз посмотрел вниз через голову своего коня, который остановился над обрывом как вкопанный.

— Гм! — промычал он. — Эта прогулка могла бы войти в число двенадцати подвигов Геркулеса! — И, коснувшись руки Гуго, он спросил: — Ты твердо решился? Подумай, что тут не ты будешь защищать свою жизнь: она зависит от коня… или даже от первого камня, который попадется ему под ноги!

Вместо ответа Гуго поклонился толпе и тронул поводья. Жеребец перебрал ногами, отступил назад и взвился на дыбы. Гуго дал шпоры, конь фыркнул и нерешительно ступил ногой на скользкие камни спуска. Настало мертвое молчание. Теперь Гуго, если бы и захотел, уже не смог бы вернуться назад: негде было развернуть коня.

Такая же точно толпа, какая была наверху, собралась и внизу, на берегу реки. Сверху виден был только круп лошади, снизу — только грудь. Она как будто висела в воздухе. Каждый шаг, который она пробовала сделать вниз по обрыву, заставлял всех невольно вздрагивать. Она продвигалась медленно, со страхом, выставив уши вперед, раздув красные ноздри, копытами осторожно ощупывая голыши, прежде чем ступить на них. Иногда все четыре подковы скользили разом, конь садился назад и полз вниз по круче. На половине спуска нога попала на камень; конь споткнулся, и всем уже казалось, что человек с лошадью вот-вот оборвутся в страшную пропасть. Раздался крик ужаса, но жеребец сделал скачок и стал твердо.

— А! Как страшно! — вскрикнул Коклико. — Я уж думал, что все кончено!

— Не было написано в книге судеб, — произнес Кадур.

Маркиз не дыша впился глазами в Гуго и следил за малейшим его движением; ловкость, хладнокровие и смелость юноши были поистине изумительны.

— Подумать только, я чуть не раскроил голову этому молодцу! — прошептал маркиз. — Хорошо, что я был тогда так неловок!

Когда Овсяной Соломинке оставалось каких-нибудь десять шагов, Гуго смело пришпорил коня, и тот спрыгнул на гладкую и ровную землю. Раздались восклицания, и в одну минуту все платки и шляпы полетели вверх. Маркиз, отирая слезы, бросился к Гуго и обнял его.

Гуго оглядывался вокруг, словно ища кого-то.

— Ах да, Брискетта! — вспомнил и маркиз. — Смотри, вон она!

И он указал на Брискетту, бледную, уничтоженную, опустившуюся у подножия старого креста. Целая стена зрителей отделяла их друг от друга. Взрыв восклицаний поразил бедную девушку, и, объятая ужасом, думая, что случилось несчастье, она вскочила на ноги, увидела Гуго, вскрикнула, улыбнулась и, шатаясь, прислонилась опять к кресту. Гуго хотел кинуться к ней, но она поспешно опустила вуаль на лицо и исчезла в толпе.

X

Добрый путь

Жизнь Брискетты была весела, как песенка, нрав — светел и легок, как бегущая вода. Гуго обожал ее, и Брискетта его любила, но между ними была заметная разница. Однако же девушка поддалась очарованию любви, и если Гуго не уставал скакать между Тестерой и Вербовой улицей, то и она также не уставала дожидаться его у себя на балконе. Агриппа только потирал руки. Разве что Овсяная Соломинка мог пожаловаться.

Иногда Брискетта удивлялась такому постоянству Гуго — изо дня в день скакать к ней, несмотря ни на ветер, ни на дождь, лишь бы только увидеть ее. Девушка спрашивала себя, надолго ли хватит такой любви. Однажды утром между двумя поцелуями, когда облака принимали уже розовый оттенок на востоке, она вдруг спросила Гуго:

— Ты приедешь опять сегодня вечером?

— Сегодня вечером? Что за вопрос!.. Да и завтра… и послезавтра… и потом…

— Значит, всегда?

— Да, всегда.

— Странно!

Гуго взглянул на нее с удивлением; сердце у него сжалось.

— Что это с тобой сегодня? Не больна ли ты?

— Нет, я думаю… Должно быть, какая-нибудь неведомая мне фея присутствовала при твоем рождении…

— Это почему?

— Да потому, что каждую ночь в один и тот же час, какая бы ни была погода, каково бы ни было расстояние, я слышу твои шаги под балконом, и никогда ни на лице твоем, ни в глазах, ни в словах твоих я не подмечала ни малейшего признака усталости или скуки, ни малейшей тени разочарования или пресыщения. Каков ты был вначале, таким и остался.

— Что же в этом удивительного?

— Да все… сам факт, во-первых, а потом… да подумай сам! Знаешь ли ты, что вот уж четыре или пять месяцев ты любишь меня?

— Ну так что же?

— Но ты ведь не думаешь, однако, жениться на мне?

— Почему же нет?

— Ты… ты, Гуго де Монтестрюк, граф де Шаржполь, ты женишься на мне, на Брискетте, на дочери простого оружейника?

— Я не могу жениться завтра же — это ясно; но я пойду к матери и, взяв тебя за руку, скажу ей: я люблю ее, позвольте мне жениться на ней!

На живом личике Брискетты отразилось удивление и вместе с тем глубокое чувство. Сотни разнообразных ощущений — радость, изумление, нежность, гордость — волновались у нее в душе и отражались в ее влажных глазах, как тень от облаков отражается в прозрачной, чистой воде. Вдруг она не выдержала, бросилась на шею Гуго и, крепко поцеловав его, сказала:

— Не знаю, что со мной, но мне хочется плакать; вот точно так, как в тот день, когда ты спускался верхом с большой Пустерли… Посмотри, сердце у меня так и бьется в груди… Ах! Если бы все люди были похожи на тебя!.. — Она рассмеялась сквозь слезы и продолжила: — И однако же, даже в тот день, когда ты чуть не сломал себе шею из-за этих вот самых глаз, что на тебя теперь смотрят, ты не был в такой сильной опасности, как сегодня!

— В опасности?

— Смерть — дело одной минуты; но цепи, которые нужно носить целую жизнь и которые давят, — это ужасно! Слушай, друг мой: я не допущу, чтобы твоя мать, графиня де Монтестрюк, была огорчена твоим намерением жениться на мне и поставлена в необходимость отказать тебе, — что она и сделает, разумеется, и будет совершенно права, — но я дам тебе самое лучшее доказательство своей привязанности. Ты не поведешь меня с собой в Тестеру, но будешь по-прежнему ездить сюда ко мне, пока я сама здесь буду.

— Но…

Брискетта прервала его поцелуем:

— Ты показал мне, как сильно меня любишь… А я покажу, как ты мне дорог, оставляя тебе полную свободу… У всякого из нас своего рода честность.

Гуго ничего больше не смог от нее добиться. Заря уже занималась; Брискетта толкнула его к балкону.

Однажды некоторое время спустя Гуго застал Брискетту бледной, расстроенной, сильно озабоченной. Она стояла посреди разбросанных по комнате узлов; все шкафы были раскрыты, все ящики выдвинуты.

Девушка привлекла его к себе и сказала, подавляя вздох:

— У тебя храброе сердце, друг мой; не плачь же и обними меня… Нам надо проститься!

Гуго так и подпрыгнул.

— Разве не этим все должно было кончиться? — продолжала она с живостью. — Разве есть что-нибудь вечное? Я знаю, что ты хочешь сказать… Ты любишь меня так же, как и в первый день, даже еще больше, кажется; но ведь это первый пыл молодости, пробуждение сердца, которое забилось в первый раз. Той, которая должна носить имя графини де Монтестрюк, которая разделит с тобой жизнь, — той ты еще не видел… Ты ее узнаешь среди тысячи женщин; тогда в самой глубине души твоей что-то вздрогнет и скажет тебе: «Вот она!» И в этот день ты забудешь, что Брискетта существовала на свете.

Гуго стал было возражать.

— Хочешь услышать добрый совет? — произнесла Брискетта твердым голосом. — Заводи любовные интриги внизу и береги настоящую любовь для равных себе, наверху. Да и кроме того, видишь ли, милый Гуго, — прибавила она, склоняя голову на его плечо, — я немножко из породы ласточек… мне нужно летать… пусти же меня летать…

Она отерла украдкой бежавшие по щекам слезы. Гуго был растроган, хотя и старался не показать этого. Эта была для него первая тяжелая разлука, оставляющая рану в сердце. Брискетта продолжала с милой улыбкой:

— Сколько раз, гуляя по лесам в мае, мы с тобой видели гнезда среди кустарников в полном цвету! А куда улетали осенью те соловьи и зяблики, что строили эти гнезда? Их любовь длилась столько же, сколько длилась весна!.. Разве ты не заметил, что листья начинают желтеть, а вчера уж и снег носился в воздухе!.. Это знак. Расстанемся же, как расстались птички, и если только мои слова могут облегчить тебе грусть разлуки, то я признаюсь тебе, друг мой, что никого уже, сдается мне, не полюблю так беззаветно, как любила тебя!

— Я вижу, — сказал Гуго, озираясь кругом, — что ты и в самом деле собираешься уехать.

— Да, я еду в Париж с матерью одного молодого господина, которая очень ко мне привязалась.

— Точно ли мать, а не сын?

— Мать, мать… Сын — совсем иначе.

— Он тебя любит?

— Немножко. Лгать тебе я не хочу.

— И ты едешь?

— Париж так и манит меня. У меня просто голова идет кругом, когда я о нем подумаю… Такой большой город… и Сен-Жермен близко, а чуть дальше Фонтенбло, то есть двор!

Брискетта крепко поцеловала Гуго. Слез она не могла удержать, и они катились по ее щекам.

— Если мы с тобой там встретимся когда-нибудь, ты увидишь сам, как я тебя люблю! — сказала она. — Одно хорошее место есть у меня в сердце, и место это всегда твое. — И потом, вырвавшись из его объятий и положив обе руки на его плечи, она добавила: — А ты меть повыше!

Отъезд Брискетты оставил большую пустоту в сердце и в жизни Гуго. Ни охота, ни беседа с маркизом де Сент-Эллисом не могли заполнить этой пустоты. Фехтование с Агриппой или с Коклико, разъезды без всякой цели с Кадуром также не развлекали его. Какое-то смутное беспокойство мучило юношу. Париж, о котором говорила Брискетта, беспрестанно приходил ему на ум. Молодая кровь кипела в нем и бросалась ему в голову.

Агриппа заметил это прежде всех. Он пошел к графине де Монтестрюк в такой час, когда она бывала обыкновенно в своей молельне.

— Графиня, я пришел поговорить с вами о вашем сыне, — сказал он. — Вы хотели, заперев его в Тестере, сделать из него человека. Теперь он человек; но разве вы намерены вечно держать его здесь, при себе?

— Нет! Тестера годится для нас с тобой, кому нечего уж ждать от жизни, но Гуго носит такое имя, что обязан преумножить его славу.

— Не в Арманьяке же он найдет возможность сделать это… а в Париже, при дворе.

— Ты хочешь, чтобы он уехал… так скоро?

— В двадцать два года граф Гедеон, покойный господин мой, уже бывал в сражениях.

— Правда! Ах! Как быстро летит время!.. Дай же мне срок. Я считала, что совсем уже привыкла к этой мысли, а теперь, когда разлука так близко, мне, напротив, кажется, что я прежде никогда о ней и не думала.

Графиня стала пристальнее наблюдать за сыном и скоро убедилась сама, что то, чего ему было довольно до сих пор, больше его не удовлетворяет.

Как-то вечером она решилась позвать Гуго. Всего одна свеча освещала молельню, в которой на самом видном месте висел портрет графа Гедеона в военном наряде, с рукой на эфесе шпаги.

— Стань тут, дитя мое, перед этим самым портретом, который на тебя смотрит, и выслушай меня внимательно. — Графиня подумала с минуту, а затем продолжила: — Как ты думаешь, исполнила ли я, как следовало, свой материнский долг?

— Вы!.. О боже!

— Награда моя, милый Гуго, в этом самом восклицании твоем и в твоем взгляде. Итак, если ты, дитя мое и, следовательно, судья мой, если ты думаешь, что я выполнила свой долг честно перед очами Всевышнего, то должен выслушать меня со всем вниманием.

Она сделала над собой усилие, чтобы подавить волнение, и знаком подозвала сына ближе:

— Прожив под одной крышей долгие годы, пока Господь позволял тебе запасаться силами и здоровьем, мы должны теперь расстаться. Для тебя, в твои годы, это просто поездка… для меня — все равно что разлука навеки… Я покоряюсь ей, однако, для твоего блага.

— Отчего же навеки, матушка? Я ведь не уеду из Франции; поездка дело не вечное… я снова вернусь в Тестеру.

— Надеюсь, что Господь дозволит мне еще раз увидеть тебя здесь, но, если суждено иначе, ты все-таки иди своим путем. Я все уже приготовила… В этом кошельке сто золотых, с которыми ты сможешь прожить первое время… У тебя есть конь и шпага. Господь пошлет остальное; быть может, с Его помощью ты поднимешь наш дом из развалин. Я сделала тебя человеком; ты сам сделаешь себя главой семейства.

— Ручаюсь вам, по крайней мере, что посвящу этому все свое мужество, все терпение, всю волю, которым вы меня научили.

Гуго сел у ног матери, как в детстве. Она взяла его за руки, устремила на него влажный и глубокий взор и продолжила тихим голосом:

— Не стану давать тебе пустых советов: ты сам знаешь, какая кровь течет в твоих жилах… этого довольно. Один совет, однако же, один только, навеянный мне той книгой, которую ты так любил читать в детстве. Помнишь ли ты историю сказочного корабля «Арго», на котором люди храбрые, неустрашимые плыли к далеким берегам за золотым руном?

— Еще бы не помнить!.. Ни море, ни дальнее расстояние, ни тысячи опасностей — ничто не остановило аргонавтов, и они вернулись победителями, завоевав сокровище.

— Ну, мой милый Гуго, каждый человек, вступающий в жизнь, должен видеть впереди свое золотое руно. Имей и ты свое и никогда не теряй его из виду: пусть оно будет целью твоих усилий и стремлений. Одним это золотое руно, благородная мечта души мужественной, представляется в виде женщины, с которой они хотят соединиться на всю жизнь и которая является для них олицетворением всего прекрасного и доброго на земле. Если и ты ищешь того же — да пошлет тебе Господь такую подругу, которая заслуживала бы всех жертв, какие ты принесешь, чтобы добиться ее; да будет она из хорошего рода и доброй христианкой, которая сможет воспитать твоих детей в святых истинах веры. Но смотри больше на сердце, нежели на лицо. И если ты найдешь такую, какой желаю тебе я, твоя мать, отдайся ей весь и навсегда! Но если душа твоя стремится не к женщине, если ее одолевает честолюбие — избирай высокое и великое, не унижайся до жалкой и презренной наживы; пусть это будет такое дело, в котором тебе предстояло бы побеждать опасности, кровью своей жертвовать ради славы, короля, родины, веры. Итак, выбери свое золотое руно… Но, будь то женщина или честолюбие, иди всегда прямым путем и оставайся чистым, без пятна, чтобы заслужить победу.

— Я заслужу ее, матушка.

— Да услышит тебя Господь!

Она привлекла его к сердцу и долго обнимала.

— Теперь, сын мой, помни также, что бывает и такое несчастье, которого ничем не одолеешь. Храбрость бывает иногда побеждена, терпение истощается, воля устает; многие возвращаются с битвы израненные, обессиленные! Если и на твоем пути встанут преграды неодолимые, ну… У тебя останется еще Тестера. Окрестные поля дают тысячи полторы ливров в год. Будет, значит, приют и кусок хлеба у старика… Но прежде чем ты станешь искать здесь убежища, борись до конца и начинай двадцать раз сначала, пока у тебя останется хоть капля крови в жилах, хоть капля жизни в сердце.

Когда Гуго встал, графиня увидела по выражению его лица, что сын понял ее.

— Ступай теперь, — сказала она ему, — и готовься к отъезду; если что-нибудь решил, не надо откладывать.

Маркиз де Сент-Эллис прежде всех узнал об этом решении.

— Ну молодец, — сказал он графу Гуго, — ты выбрал себе хороший путь!.. Мне сдается, что и я скоро увижусь там с тобой; я думал было проучить принцессу, но чувствую, что сердце готово уже сдаться. Если узнаю, что она в Париже, мы скоро увидимся.

Маркиз побежал к графине спросить, не может ли и он чем-нибудь помочь Гуго в предстоящей поездке. Он толковал, что берется снарядить своего молодого друга как следует. Графиня остановила его:

— У Гуго не будет ничего лишнего. Вы же, маркиз, дали ему испанского коня, и, сколько я слышала об этом коне, на нем он уедет далеко. От герцога де Мирпуа у него есть Тестера, где он вырос и научился постоянству и покорности судьбе. От отца у него есть шпага. Другие начинают жизнь и с меньшими средствами. Притом вы знаете мои мысли о кое-каких вещах. Я не хочу, чтобы двери отворялись для Гуго чужими стараниями; я хочу, чтобы он умел отворить их сам, пусть даже и силой. Здесь сформировался молодой человек, а там, в толпе, в сражениях, сформируется настоящий граф де Монтестрюк.

Через несколько дней после этого разговора настало утро отъезда. Графиня де Монтестрюк встретила сына в той же самой молельне. Глаза у нее были красные, но дух тверд. Она отдала сыну кошелек с вышитым гербом и снятый со своего пальца перстень.

— В кошельке, — сказала она, — сотня золотых — это все, что у меня есть, и я думала о тебе всякий раз, когда откладывала сюда день за днем столько, сколько могла… А этот перстень подарил мне отец твой, граф Гедеон де Монтестрюк, в день нашей помолвки. С тех пор я его ни разу не снимала. Тогда мне было восемнадцать лет, теперь я старуха. Сколько горя перенесла я, сколько слез пролила с того времени! Когда ты выберешь женщину, которая будет носить то же имя, что ношу я, надень ей на палец этот перстень.

Гуго опустился на колени и поцеловал ее руки.

— Еще не все, — продолжала она. — Вот письмо с черной восковой печатью. Ты отдашь его по адресу, но только в том случае, если будешь в крайней опасности или в крайней нужде. Если нет, то и не отдавай, не нужно.

Говоря это, она задыхалась, губы ее дрожали.

— Вы не сказали мне имя того, кому предназначается это письмо, матушка, а на конверте оно не написано.

— Оно написано, дитя мое, на другом конверте, под верхним. Ты разорвешь верхний только в крайнем случае, когда дело будет касаться твоей жизни или твоей чести. Тогда, но только тогда, иди к этому господину, и он тебе поможет.

— Но если его уже не будет в живых?

Графиня побледнела.

— Если так, тогда положись на Бога… тогда сожги письмо.

Она опустила руки на голову сына, все еще стоявшего перед ней на коленях, призвала на эту дорогую голову благословение свыше и, сдерживая слезы, прижала Гуго к сердцу, готовому разорваться на части.

В минуту отъезда, когда все уже было готово, Агриппа подкрался к своему воспитаннику и, отведя его в сторону, сказал ему с довольным видом, но не без лукавства:

— И я тоже хочу дать вам кое-что на память, граф. Может случиться, что вы будете рады найти у себя в кармане лишние деньги.

И старик протянул ему кошелек, порядочно набитый.

— Это что еще такое? — спросил Гуго, подбрасывая кошелек на руке и не без удовольствия слушая приятный звон монет.

— Как же вы забыли, что я по справедливости и притом в нравственных целях брал выкуп с мошенников, которые пробовали ограбить наш сундук, где ничего не было?

— Как! Эти опыты…

— Именно! И вот вам их результат. Я брал подать с мошенников, употреблявших во зло доверие старика, а честных награждал подарком. Вы можете убедиться, увы, что равновесия между злом и добром не существует! Зло — и это служит предметом самых печальных моих размышлений — сильно перевешивает.

— А ведь если бы ты ошибся, ты бы разорил нас! — сказал Гуго, смеясь от души.

— Граф, — возразил старик, — рассчитывать на бесчестность и плутовство рода человеческого — все равно что играть поддельными костями… совесть даже упрекает меня, что я играл наверняка.

— Я всегда знал, что господин Агриппа великий философ, — сказал Коклико, подойдя к ним и опуская кошелек к себе в карман.

— Разве ты тоже едешь? — спросил Гуго, притворяясь удивленным.

— Граф, я такой болван, что если бы вы бросили меня здесь, то я совсем бы пропал.

И, дернув его за рукав, Коклико указал на Кадура, который выводил из конюшни пару оседланных лошадей.

— И он тоже едет с нами; значит, нас будет трое рыскать по свету.

— Numero Deus impare gaudet[1], — проворчал Агриппа.

Через четверть часа трое всадников потеряли из виду башню Тестеры.

— В галоп! — крикнул Гуго, чувствуя тяжесть на сердце и не желая поддаваться грустным чувствам.

XI

Старинная история

Все трое, Гуго де Монтестрюк, Коклико и Кадур, были в таком возрасте, что грусть у них не могла длиться долго. Они ехали, казалось, завоевывать мир.

Гуго лелеял такие мечты, конца которым и сам не видел. Красное перо, полученное когда-то от принцессы Мамиани и закрепленное на шляпе, представлялось ему теперь талисманом.

Скоро местность изменилась, и трое верховых очутились в таких местах, где прежде никогда не бывали. Коклико, не помня себя от радости, прыгал в седле, как птичка на ветке. Каждая новая деревня, каждый дом, купцы с возами, бродячие комедианты, прелаты верхом на мулах, дамы в каретах или носилках — все вызывало у Коклико крики удивления.

— Вот болтун-то! — весело заметил Гуго.

— Граф, — отозвался Коклико, — это выше моих сил: я не могу молчать. Примером, впрочем, могут служить птицы: они всегда поют; отчего же и нам не говорить? Притом я заметил, такой уж я болван, что молчание ведет к печали, а печаль — к потере аппетита. — Затем Коклико принял серьезный вид и сказал: — А как вы думаете, граф, что ждет того, кто ищет себе удачи в свете и у кого есть притом хороший испанский жеребец, который так и пляшет под седлом; шпага, которая так и просится вон из ножен, а в кармане добрые пистоли, которые так и хотят выскочить на свет божий?

— Да все, чего хочешь, — ответил Гуго.

— Так, значит, если бы вам пришла фантазия сделаться императором требизондским или царем черкесским, вы думаете, что и это было бы возможно?

— Разумеется!

— Это, мне кажется, уже слишком много… А ты как думаешь, Кадур?

— Без помощи пророка дуб — все равно что травка; а с помощью пророка песчинка становится горой…

— Слышишь, Коклико? Моя воля будет именно такой песчинкой, а в остальном поможет моя добрая звезда.

Коклико продолжал, возвысив голос:

— Я слышал, что при дворе множество прекрасных дам, столько же, сколько было нимф на острове Калипсо, о котором я читал в одной книге, и что эти дамы, как кажется, особенно милостивы к военным и еще милостивее к таким, которые близки к особе короля. Как бы мне хотелось быть гвардейским капитаном!

— Да, недурно бы, — сказал Гуго, — можно бывать на всех праздниках и на всех сражениях…

— А вам очень нужны эти сражения?

— Еще бы!

— Ну, это как кому нравится. Мне так больше по душе праздники. С другой стороны, я слышал, что у людей духовных есть множество привилегий: богатые приходы, жирные аббатства с вкусным столом и с мягкой постелью. А какая власть! Их слушают вельможи, что довольно важно, и женщины, что еще важнее. Без них ничего не делается! А некоторые ученые утверждают даже, что они управляют миром. Я не говорю, разумеется, о сельских священниках, что таскаются в заплатанных рясах по крестьянским избам, а едят еще хуже своих прихожан. Нет! Я говорю о прелатах, разжиревших от десятины, о канониках, спящих сколько душе угодно, о князьях церкви, одетых в пурпур… А что вы скажете, граф, о кардинальской шляпе?

Гуго состроил гримасу:

— Монтестрюки все были военными.

— Ну, раз так, то перейдем лучше к важным должностям и к чинам придворным. Как весело и приятно быть министром или послом! Кругом толпа людей, которые вам низко-низко кланяются и величают вас сиятельством, что так приятно щекочет самолюбие. Вы водитесь с принцами и с королями, вы преважная особа в свете. Не говорю уже о кое-каких мелких выгодах вроде крупного жалованья, например, или хорошей аренды. Кроме того, очень весело было бы поссориться, например, сегодня с англичанами, придраться завтра к испанцам, а при случае содрать взятку с турецкого султана. Пресыщенный славой, я бы мирно окончил жизнь в расшитом мундире и в шляпе с перьями каким-нибудь первым чином двора.

— Гм! — хмыкнул Гуго. — Слишком много лести с одной стороны и неправды с другой!.. Склоняться перед высшими, вечно искать окольных путей, плакать, когда властитель печален, смеяться, когда он весел, — все это совсем не по мне… К тому же у меня не хватит терпения возиться с чужими делами, когда и со своими-то собственными часто не знаешь, как сладить.

— Есть еще кое-что, — продолжал Коклико. — Можно вернуться в Тестеру, где вас любят, да и край там такой славный, прожить там всю жизнь, найти славную девушку из порядочного рода и с кое-каким приданым, жениться на ней и народить добрых господ, которые, в свою очередь, тоже проживут там до смерти, сажая капусту. Так можно жить счастливо, а это, говорят, ведь не каждому дается.

— Мы не из такого рода, — гордо возразил Гуго.

— Да, кстати, граф, о Монтестрюках рассказывают одну историю… я что-то слышал об этом, еще будучи ребенком… Мне давно хотелось узнать у вас все подробности. Меня всегда интересовало, откуда у вас фамилия Шаржполь и девиз «Бей! Руби!», что написан у вас на гербе; так кричат, кажется, члены вашего рода в сражениях. Не объясните ли вы нам всего этого?

— Охотно, — ответил Гуго. — Это было в то время, когда добрый король Генрих Четвертый завоевывал себе королевство. За ним всегда следовали бойцы, которых он ободрял своим примером; ездил он по горам и по долинам; счастье ему не всегда улыбалось, но он не унывал и храбро встречал грозы и бури. Когда кто-нибудь из его товарищей переселялся в вечность, другие занимали это место, и так вокруг короля всегда был отряд, готовый кинуться за него в огонь и в воду. Случилось как-то, что Генриха, который был тогда еще для доброй половины Франции и для Парижа только королем наваррским, окружил в Гаскони сильный отряд врагов. С королем было очень немного солдат, с такими слабыми силами нелегко было пробиться сквозь ряды неприятеля. Король остановился в лесу, по краю которого протекала глубокая и широкая река. Враги надеялись одолеть его голодом, и в самом деле, отряд Генриха начинал уже испытывать недостаток в продовольствии.

Генрих бегал как лев вокруг своего лагеря, ища выход и бросаясь то налево, то направо. Происходили небольшие стычки, всегда стоившие жизни нескольким роялистам. На всех дорогах стоял караул, а переправиться через реку без лодок не представлялось возможным, а достать их было негде.

Однажды вечером на аванпостах показался какой-то человек и объявил, что ему нужно видеть короля. На спине у него была котомка, а одет он был в оборванный балахон, но смелый и открытый взгляд говорил в его пользу.

«Кто ты такой?» — спросил его офицер. «Я из таких, что король будет рад меня видеть, когда узнает, зачем я пришел». — «Дело в том, — продолжал офицер, — что с королем нельзя всякому говорить…» — «Ну, я подожду, если надо; только, поговорив со мной после, король Генрих пожалеет, что вы заставили меня потерять время».

У человека этого было такое честное лицо, он так спокойно сел под деревом и вынул из котомки кусок черного хлеба и луковицу, собираясь поужинать, что офицер наконец решился. «Ну, так и быть! Пойдем со мной», — сказал он крестьянину. Тот поднял брошенные на землю котомку и палку и пошел за офицером, который привел его к капитану гвардии; этот обратился к нему с теми же вопросами и получил на них те же самые ответы.

Наконец капитан пошел доложить о крестьянине королю Генриху, который с грустью считал про себя, сколько еще дней остается ему до неизбежной и отчаянной вылазки. «А! Ввести его! — крикнул король. — Может быть, он прислан ко мне с известием, что к нам идут на помощь».

Крестьянина ввели. Это был статный молодец с гордым взглядом, на вид лет тридцати. «Что тебе нужно? — спросил король. — Говори, я слушаю».

«Я знаю, что вы с вашими солдатами не можете отсюда выбраться… Ну, и я вбил себе в голову, что выведу вас, потому как люблю вас». — «А за что ты меня любишь?» — «Да за то, что вы сами храбрый солдат, всегда первым бросаетесь в огонь и совсем себя не бережете: вот мне и сдается, что из вас выйдет славный король, милостивый к бедному народу». — «Недурно, любезный! Но каким же способом ты думаешь вывести меня отсюда?.. Да и не одного же меня нужно выводить! Всех со мной, а не то я останусь здесь с ними».

«Вот это сказано по-королевски; я не ошибся, что пришел сюда». — «Так ты думаешь, что можешь вывести нас всех вместе из этого проклятого леса?» — «Да». — «Так говори же скорее… Каким путем?» — «Да через реку». — «Но ведь река так широка и глубока, что через нее нельзя перейти…» — «А брод через реку разве годится только для коз да для овец, что ли?..» — «Значит, есть брод на этой реке и ты знаешь, где он?» — «Разумеется, иначе зачем я пришел сюда?»

Генрих IV чуть не обнял крестьянина.

«И ты нас проводишь?» — «Да, когда прикажете. Даже лучше подождать ночи: ночью-то похуже караулят в окрестностях». — «А разве и на том берегу есть неприятель?» — «Да, за леском, и вам оттого именно их и не видно… а отряд, надо думать, вдвое больше вашего». — «Ну, это ничего, пробьемся!» — «И я себе говорил то же самое».

«Живо! Снимать лагерь! — крикнул король, но, спохватившись, коснулся руки будущего проводника. — Ты не врешь? Ты не для того пришел сюда, чтобы обмануть меня и привести нас всех в засаду?» — «А велите ехать по обеим сторонам от меня двум верховым с пистолетами в руках, и, как только вам покажется, что я соврал, пусть меня застрелят без всяких разговоров! Но если я благополучно проведу вас через брод, то ведь и мне можно будет попросить кое о чем?»

«Проси тогда чего хочешь! Отдам тебе весь свой кошелек». — «Кошелек-то оставьте, пожалуй, при себе, а мне велите дать коня да шпагу и позвольте биться рядом с вами». — «Решено! Останешься при мне».

Как только совсем стемнело, королевский отряд снялся потихоньку с лагеря и выстроился, а крестьянин стал во главе и пошел прямо вперед через лес. Солдаты потянулись гуськом по узкой и извилистой тропинке, которая через чащу вела к реке.

Наконец их взорам открылась река, совсем черная от густой тени деревьев. Крестьянин, который до сих пор шел быстрым шагом, остановился и стал всматриваться в темноту. Он увидел в нескольких шагах толстую дуплистую вербу, а рядом с ней другую, поменьше, с подмытыми корнями.

«Вот если тут, в стороне, есть под водой большой плоский камень, то, значит, и брод тут, — сказал он, опустил в воду свою палку, пощупал и нашел камень. — Отлично! Теперь смело можем переходить». — И он первым вошел в воду.

Все направились за ним следом. Скоро вода стала доставать им до колен. Смутно начинал уже обозначаться другой берег. «Сейчас, — продолжал проводник, все еще ощупывая дно палкой, — дойдет до пояса и немного выше — почти до плеч… Тут самое трудное место. Руки надо будет поднять над головой, чтобы не замочить порох… А то и верховые могут взять пеших себе за спину…»

Как и говорил проводник, отряд вскоре очутился на середине реки; лошадям было уже по грудь. Через несколько шагов вода дошла почти до самых седел; потом мало-помалу дно стало опять подниматься. «Слава тебе Господи! — сказал король, ступая на берег. — Ну ты, брат, молодец!»

Ночь подходила к концу. На белеющем горизонте начинал обозначаться гребень холмов, на небе показывался бледный отблеск зари. «Вот самое подходящее время, чтобы напасть на неприятеля и застать его врасплох, — сказал крестьянин. — От усталости и от утреннего холода все там крепко спят».

«А ты откуда это знаешь?» — «Да я разве не служил целых шесть лет? Рана-то ведь меня и заставила бросить ружье… Что же, — сказал крестьянин королю, который привстал на стременах, чтобы лучше видеть, — помните, что вы мне обещали?» — «Коня и шпагу? Сейчас!»

Генрих Четвертый сделал знак офицеру, и крестьянину тотчас подвели оседланную лошадь. «Храброго солдата, что ездил на этом коне, убили на днях, — сказал король, — а теперь ты его заменишь».

За леском что-то зашевелилось, но еще нельзя было разобрать, что там делается. «Это неприятельский лагерь просыпается», — пояснил крестьянин. «Ты хорошо знаешь местность. Что нам теперь делать? Куда идти?» — спросил король.

«Этот лесок — пустяки. А стоит отряд дальше, в долине; как только спустимся, так на него и наткнемся… Значит, прямо вперед и в атаку!» — «Славно сказано!.. А как тебя зовут?» — «Поль Самуил из местечка Монтестрюк, что в Арманьяке». — «Ну! Вперед, Поль![2] Марш!» Крестьянин пришпорил коня и пустился во весь карьер, махая над головой новой шпагой и крича: «Бей! Руби!»

В одну минуту они пронеслись через лесок, и королевский отряд с Генрихом и с проводником во главе ринулся вниз с горы как лавина. Лошади в неприятельском лагере были почти все еще на привязи; часовые выстрелили куда попало и разбежались. Пехота вздумала сопротивляться, но была опрокинута, и в мгновение ока король со своими воинами очутился перед лагерем. Тут все было в смятении. Несколько человек наскоро собрались и кое-как выстроились. Поль, увидев их, кинулся вперед, продолжая кричать: «Бей! Руби!» Ударом шпаги он свалил с коня первого попавшегося кавалериста, острием проткнул насквозь горло другому и врезался в самую середину толпы.

Четверть часа спустя король был уже в чистом поле, и вокруг него собрались сторонники, почти потерявшие уже надежду увидеть его в живых.

Когда остановились на ночлег, король подозвал Поля Самуила, обнял его при всех офицерах и сказал им: «Господа! Вот человек, который спас меня; считайте его своим братом и другом. А тебе, Поль, я отдаю во владение Монтестрюк — от него ты и будешь впредь называться — и, кроме того, жалую тебя графом де Шаржполем в память о твоей храбрости в сегодняшнем деле. На графский титул и на владение ты получишь грамоту с моей подписью и королевской печатью. Сверх того, я хочу, чтобы на твоем родовом гербе в память о твоем подвиге и о словах твоих было, во-первых, золотое поле, потому что у тебя золотое сердце; во-вторых, черный скачущий конь — в память того, который был под тобой; в-третьих, зеленый шлем — в знак того леса, в который ты бросился первым; и, в-четвертых, над шлемом серебряная шпага острием вверх — в память той, которой ты махал в бою и которая сверкала огнем на утреннем солнце. А девиз своего рода ты сам прокричал и можешь вырезать под щитом эти два слова, которые лучше всяких длинных речей: «Бей! Руби!»

— Вот как мой предок стал Монтестрюком, графом де Шаржполем, — прибавил Гуго. — С тех пор в нашем роду стало обычаем прибавлять имя Поль к тому, что дается при крещении. Первый Монтестрюк назывался Поль Самуил, сын его — Поль Илья, мой отец — Поль Гедеон, а я зовусь Поль Гуго и, если Богу будет угодно, передам это имя своему старшему сыну с титулом графа де Шаржполя, который я считаю равным самым лучшим и самым древним. Что думаешь, Коклико?

— Ей-богу! — воскликнул Коклико в восторге. — Король Генрих был великим государем, а предок ваш Поль Самуил — славным капитаном, хоть и пришел в простой одежде крестьянина, и все, все высоко и славно в этой истории! А ты, друг Кадур, что ты скажешь?

— Бог велик! — ответил Араб.

XII

Дама с голубым пером

Разговаривая таким образом, трое товарищей проехали чуть ли не половину Франции и нигде не встретили ничего особенного. Должно быть, вид трех молодцов, крепких и исправно вооруженных, внушал особенное почтение всем ворам, какие попадались на дороге, а щедрость располагала в их пользу всех хозяев гостиниц.

Переехав Луару в окрестностях Блуа, они услышали в ближайшем лесу громкие звуки рога и догадались, что благородное дворянство забавляется там охотой. Погода была ясная, местность живописная и богатая; вблизи лениво протекала широкая Луара, вокруг шли темные леса вплоть до самого горизонта; Гуго, недолго думая, поскакал прямо к чаще, откуда доносился звук рога.

Через несколько минут он оказался в самом блестящем обществе; охота шла на оленя. Свора была отличная, впереди неслись большие ищейки. Около двадцати господ в шляпах с перьями разъезжали по зеленым аллеям. Впереди скакала на белой лошади молоденькая дама. На ее серой шляпе колыхалось голубое перо, на шею спадали кольцами белокурые волосы с золотым отливом. Голубой бархатный корсаж плотно обтягивал стройный стан.

Рядом с незнакомкой — Гуго вовсе не удивился бы, если бы узнал, что у нее течет в жилах королевская кровь, — красовался всадник важного вида, нашептывая ей любезности. Улыбка освещала ее веселое личико, которому могла бы позавидовать любая богиня. Красота незнакомки была ослепительная, красота кавалера — какой-то надменной. Ей, казалось, нет еще и двадцати лет, ему — не больше двадцати пяти. Какое-то необъяснимое чувство с оттенком ревности схватило Гуго за самое сердце.

Дама с охотником скрылись в чаще. Но ни изумление при виде прелестной незнакомки, ни бросаемые со всех сторон любопытные взгляды не отвлекали внимания Гуго от всех подробностей охоты, и он не чувствовал ни малейшего замешательства, как будто находился в окрестностях Тестеры, у своего друга маркиза де Сент-Эллиса. Собаки бегали туда-сюда по широкой поляне, искали по следу, обнюхивали траву, возвращались опять назад; ясно было, что след зверя потерян. Гуго сошел с коня среди охотников, которые не решались сознаться, что дали маху.

— Вы гоните оленя, господа? — спросил молодой граф.

Его красивый жеребец, нетерпеливо бивший копытом, уже расположил к нему некоторых: такого коня не могло быть у первого встречного.

— Да, — ответили ему, — великолепный зверь!

— Ну, господа, — заявил Гуго, — вы идете по неверному следу: это вот — след лани, а это — годовика… надо хорошенько поискать в лесу и поправить ошибку.

Гуго вошел в чащу, а за ним охотник с ищейкой. Поискав некоторое время, он указал пальцем на совсем еще свежий след на мху у корней дуба:

— Вот он след! Пускай собаку и марш за ней! — крикнул Гуго и мигом вскочил на коня.

— Э! Да это, видно, охотник! — заметил один из дворян.

Все кинулись за зверем, который уходил в долину. Целый час он не давался, заскочил было в воду, потом бросился назад в лес. Гуго вел охоту; он затрубил, чтобы дать знать, что зверь уходит в логово. Общество немного рассеялось: добрая половина держалась за Гуго, другие опять потеряли след.

Охотники скакали в это время по такой чаще, что легко было сломать себе шею. Красавца, недавно ехавшего возле дамы с голубым пером, уже не было при ней. Гуго благословил судьбу. Он заметил, что незнакомка забралась в глубокую рытвину между двумя крутыми откосами, густо поросшими кустарником. Как ни горячо он гнал оленя, но тут кинулся вслед за дамой. Не успел проскакать и ста шагов, как увидел, что белая лошадь закусила удила. От безумных скачков даму так подбрасывало в седле, что нельзя было терять ни минуты.

Гуго пришпорил коня и нагнал ее, но, бросив взгляд вперед, увидел, что глубокий овраг ведет прямо к страшному крутому обрыву. На взбесившейся лошади дама с голубым пером летела к верной гибели. Нужно было удержать лошадь во что бы то ни стало.

Дорога так сузилась под конец, что не было никакой возможности прыгнуть рядом и остановить лошадь за узду. Гуго измерил взглядом расстояние, остававшееся до обрыва, и, видя, что оно уменьшается со страшной быстротой, достал было пистолет из кобуры. Но пуля могла попасть в даму, а не в лошадь: на полном скаку нельзя было ручаться за верность руки. Что делать?

Вдруг его осенило. Он выхватил из ножен шпагу и, прильнув к шее коня, пустился во весь опор; в четыре скачка он догнал белую лошадь и, нагнувшись, изо всей силы хватил ее шпагой по задней ноге; лошадь сразу упала, но прежде, чем она успела опять подняться, Гуго соскочил с коня и, держа шляпу в одной руке, подал другую амазонке. Та сама уже спрыгнула с седла, между тем как ее лошадь пыталась встать, оставляя за собой кровавый след. Обрыв был всего в десяти шагах. Еще одна секунда — и дама погибла бы.

Незнакомка, выпрямившись во весь рост, с лицом скорее разгневанным, нежели взволнованным, окинула Гуго надменным взглядом и сказала:

— Кажется, вы искалечили мою Пенелопу!

— И в самом деле, похоже, ей трудно будет оправиться.

— А кто вас просил?

— Пришлось выбирать: вы или она. Посмотрите сами… Еще один скачок — и Пенелопа, которая не слишком-то о вас, кажется, думала, увлекла бы вас за собой на дно пропасти. Она бы тоже убилась, но ведь это вас не воскресило бы.

Дама, бросив взгляд на обрыв, произнесла:

— Может быть, вы и правы.

— Я уверен в этом. Если бы вы убились, я остался бы безутешен навеки.

— А как вас зовут?.. Надо же мне узнать имя любезного кавалера, которому я обязана жизнью.

— Поль Гуго де Монтестрюк, граф де Шаржполь.

— Имя совсем неизвестное при дворе.

— Со временем оно станет известным.

Их взоры встретились, один — полный гордости, другой — твердой уверенности.

— Делать нечего, — продолжала дама, — придется сдаться и поблагодарить вас за оказанную помощь.

В это время остальные охотники подскакали к ним; впереди всех несся красавец, ехавший в начале охоты подле амазонки с голубым пером. Она махнула им платком и попросила отъехать назад, чтобы дать ей место выбраться из узкой рытвины, куда занесла ее Пенелопа. Все повиновались. Через минуту дама появилась на гладкой поляне вместе со страшно хромающей белой лошадью. Все окружили ее. Что это значит и что с ней случилось?

— Не беспокойтесь… Просто неприятность, от которой меня избавил вот кто… — И, переменив тон, она представила Гуго красавцу: — Граф де Шаржполь, любезный кузен. Граф Цезарь де Шиври.

Молодые люди холодно поклонились друг другу. Затем незнакомка повернулась к Гуго и, склоняя свой тонкий стан, как настоящая королева, произнесла:

— Орфиза де Монлюсон, герцогиня д’Авранш, просит графа де Монтестрюка проводить ее в замок.

Граф де Шиври нахмурил брови, Гуго низко поклонился. Почти в ту же минуту на окруженной высокими деревьями поляне, где собралось все общество, а охотники затрубили сбор, появилась еще одна амазонка, навстречу которой герцогиня д’Авранш поспешила с внимательной предупредительностью. С первого же взгляда Гуго узнал принцессу Леонору Мамиани. Она тоже его заметила; между тем как все почтительно расступались перед ней, принцесса направилась прямо к нему и вполголоса сказала:

— Помните, как я вам крикнула: «До свидания»? С тех пор прошло немало времени, но внутренний голос говорил мне, что я не ошиблась и что мы с вами опять увидимся.

— Ваше пророчество я принял за приказание, — любезно ответил Гуго, касаясь губами обтянутой в перчатку ручки принцессы.

— А! Вот наш провинциал и встретил знакомых! — проворчал граф де Шиври.

Скоро все общество двинулось в путь, принцесса и герцогиня впереди, подле Орфизы — граф де Шиври, подле Леоноры — граф де Монтестрюк.

Гуго переводил взор с одной на другую: у одной глаза были зеленые, у другой черные, у обеих стан тонкий и гибкий; обе обладали ослепительной красотой, но у Орфизы было больше молодости, а у принцессы больше величия. Между ними всякий с трудом бы сделал выбор. За Леонору говорило уже то, что она первая смутила мысли Гуго и разбудила его мечты. Отчего же он был внимательней к грациозной герцогине и при взгляде на графа де Шиври в нем шевелилось чувство ревности, которого он вовсе не испытывал к маркизу де Сент-Эллису?

В эту минуту Гуго заметил, что красное перо, которое было у него на шляпе с самого отъезда из Тестеры, исчезло. Он потерял его, должно быть, на узкой дороге, по которой скакал сломя голову за герцогиней д’Авранш. Что предвещала эта потеря подарка принцессы? «Время и обстоятельства покажут», — решил граф и перестал об этом думать.

Коклико долго бродил по лесу и наконец нашел Гуго в замке герцогини д’Авранш. Никогда он еще не видел такого великолепного дворца.

— Ах, граф, — воскликнул он, — вся Тестера поместилась бы в одной галерее здешнего дворца! Представьте себе…

Вдруг Гуго прервал его:

— Скачи прямо сейчас в Блуа, куда я уже послал Кадура, сказав, чтобы он там меня дожидался; попроси его от моего имени перерыть все лавки в городе и прислать мне самые лучшие платья, кружева, ленты и перья. Я одет, как какой-нибудь бродяга, а здесь все похожи на принцев — это для меня унизительно. Хоть загони лошадь, а привези мне все сегодня же вечером. У тебя есть золото, не правда ли?

— У меня кошелек господина Агриппы…

— И прекрасно! Но вот что еще! Может статься, что в Блуа ничего порядочного не найдется — ведь это провинция! Если так, то скажи Кадуру, чтобы тотчас ехал в Париж. Он был там как-то с маркизом де Сент-Эллисом. Пусть приготовит нам там квартиру и пришлет все, что нужно, чтобы одеться по моде.

— Не считая денег?

— Разумеется!

— Значит, мы здесь у самого короля?

— Гораздо лучше, бедный мой Коклико! Мы у герцогини д’Авранш… у герцогини, которая больше похожа на богиню, чем на простую смертную!..

— А! Так тут женщина!.. А я такой уж болван, что и не догадался. Сейчас же поскачу, граф, не жалея лошади, прямо в Блуа и вернусь так скоро, что сам ветер покраснеет от зависти и злости.

Коклико в самом деле вернулся вечером с огромным выбором чудесного платья, надушенных перчаток, самых модных плащей, шелковых чулок и бантов из лент. С печальной миной он встряхнул отощавший кошелек Агриппы. Гуго взял его и швырнул через всю комнату. В эту минуту он был готов продать всю Тестеру за один наряд, который мог бы привлечь взор Орфизы. Целый вечер он любовался ею и ухаживал за ней; всю ночь она грезилась ему во сне. Он не мог представить себе кого-нибудь прекрасней ее. Он понимал, что для нее можно совершить чудо.

— Ты заметил, каким очаровательным тоном она говорит? — говорил он после Коклико. — А как она улыбается? Никто не ходит, как она, не танцует, как она! Она все делает иначе, чем другие. Ее голос просто музыка. Я сейчас смотрел на нее, когда она проходила по терассе: божество, спустившееся с Олимпа!

— Разумеется, — отвечал Коклико. — Но вы замечаете, граф, столько необыкновенных вещей, а заметили ли вы, что здесь не одна, а две дамы?.. О которой же вы говорите, позвольте узнать?..

— Как, разбойник, ты не понимаешь, что я говорю о герцогине д’Авранш?.. Разве можно говорить о ком-нибудь другом?..

— Но, граф, и та дама, что мы видели в замке Сен-Сави, тоже, право, стоит того, чтобы на нее посмотреть!

— Согласен и даже должен сознаться, что тогда ее величавая красота меня ослепила! Но теперь как я могу сравнивать? У меня только и есть глаза, что для другой!

Этот обрывок разговора пробудил в уме Гуго целый ряд рассуждений о странной игре случая. Отчего прежде он восхищался принцессой, а теперь готов сложить к ногам герцогини и удивление, и любовь свою? Между тем по красоте они в самом деле могли друг с другом поспорить. Почему же вторая, а не первая? В этом невольном, безотчетном предпочтении богини-блондинки богине-брюнетке он мог видеть только указание самой судьбы.

В самом пылу этих мечтаний и волнений Гуго вспомнил вдруг о графе де Шиври. Ясно было, что он встретит соперника в этом молодом красавце. Уж не помолвлены ли они? Это надо бы выяснить. Да и само лицо этого Шиври ему не нравилось: у него была какая-то нахальная и презрительная улыбка, словно он так и напрашивался на ссору.

Судя по всему тому, что говорилось вокруг, граф де Шиври считался одним из самых ловких и остроумных кавалеров при дворе. Он был знатного происхождения и богат. Уверяли, что он в силах добиться всего. У него были изумительно изящные наряды, руки тонкие и белые, стан гибкий, движения свободные, цвет лица бледный, с тем неопределенным оттенком, по которому узнают людей, испытавших сильные страсти и всевозможные удовольствия, улыбка насмешливая, а в голосе, в жесте, в позах, в манере говорить или слушать сквозило какое-то особенное высокомерие, так что ему можно было удивляться, пожалуй, его даже можно было остерегаться, но искать его дружбы — никогда!

Гуго узнал, что Орфизу де Монлюсон крестил сам король Людовик XIV, очень уважавший покойного герцога д’Авранша и теперь оказывавший особенное покровительство его единственной дочери-сироте. Говорили даже, но это только так говорили, что король сам позаботится выбрать ей мужа. Кроме того, уверяли, что король в память постоянной верности и услуг, оказанных ему в смутные времена Фронды, хочет предоставить своей крестнице право принести в приданое мужу титул герцога д’Авранша. Вследствие этого целая толпа воздыхателей беспрестанно вертелась вокруг наследницы знатного имени; но большая часть из них давно уже отказалась от всякой надежды одержать верх над графом де Шиври.

Орфизе недавно исполнилось восемнадцать лет; всего несколько месяцев назад она вышла из монастыря и жила теперь под покровительством почтенной тетки, вдовствующей маркизы д’Юрсель, пользовавшейся правом табурета при дворце.

Все это сильно смущало графа де Монтестрюка, у которого только и было за душой, что плащ, шпага да полторы тысячи ливров дохода от Тестеры, а с этим трудно было завоевать герцогский титул и бесчисленные владения Монлюсонов. Но гасконец готов был на все из любви к такой красавице.

Волнение не давало ему спать; он ворочался в постели с боку на бок и глубоко вздыхал, вставал, ходил, открывал окно, смотрел на звезды и опять ложился. Вдруг Гуго вспомнил слова Брискетты.

— Ах, бедная Брискетта! Как она верно отгадала, предсказывая мне все эти мучения страсти! Это совсем не похоже на то, что я к ней чувствовал… То просто сердце мое пробуждалось, даже скорее молодая кровь, чем сердце.

Теперь он любил истинно, и одна мысль, что Орфиза де Монлюсон может принадлежать другому, а не ему, отзывалась дрожью в его сердце. Лучше умереть тысячу раз, чем видеть подобное несчастье! Но как добраться до нее, какими путями, какими подвигами? Как бороться с графом де Шиври, у которого было все — и состояние, и родство, и положение в обществе, и связи?

Так Гуго мечтал и рассуждал целыми днями. Вдруг ему пришел на память прощальный рассказ матери о золотом руне и то, как она объяснила ему эту легенду. Он вздрогнул и задумался.

— Да, — произнес он наконец, — вот оно — мое золотое руно! Оно блеснуло мне так высоко, как будто на самом небе! Ее волосы именно такого цвета, как это руно, и глаза блестят точно так же! Целую жизнь я буду стремиться к ней и, быть может, никогда не достигну… но какой-то тайный голос подсказывает мне, что никогда уже мое сердце не оторвется от нее!

Если что-то говорило графу де Монтестрюку, что он встретит на своем пути графа де Шиври, то и тот тоже сразу почувствовал, что в Гуго он встретил такого соперника, которым пренебрегать не следует. Не своим светским положением был опасен граф де Монтестрюк, но молодостью, привлекательной наружностью, какой-то лихой смелостью: видно было, что у него есть мужество и твердая воля.

Цезарь сам не понимал, отчего он так заботится об этом пришельце: такой чести он до сих пор никому еще не оказывал. Сердясь на самого себя, граф де Шиври захотел узнать на этот счет мнение одного дворянина, жившего при нем и служившего ему поверенным, от которого ничего не скрывают.

Родословная шевалье де Лудеака была очень темна. Он уверял, что его семья родом из Перигора, где у него множество замков и несколько поместий; но все это были одни россказни, а сколько в них правды — никто не знал наверняка. Люди догадливые уверяли, что все его родовое наследство заключается только в бесстыдстве, хитрости и дерзости, словом, его больше боялись, чем уважали.

Лудеак не скрыл от графа де Шиври, что, по его мнению, не следует считать Гуго де Монтестрюка ничтожным противником.

— Но мне говорили, — вскричал Шиври, — что эти Монтестрюки бедняки и у нашего нет ровно ничего за душой!

— Это значит только, что аппетит у него будет посильней! — ответил Лудеак. — Притом же он гасконец, то есть из такой породы, которая не боится ничего, не отступает ни перед чем, рассчитывает только на свою смелость и на случай, чтобы добиться всего.

— Ни состояния, ни семьи, ни протекции, ни даже почти и имени!

— Это и дает ему силу!

— Как? То, что у него ничего нет?

— Да! Женщины причудливы! Сколько встречалось таких, которые рады были разыгрывать роль благодетельных фей в пользу красавчиков, вознаграждая их за всякие несправедливости судьбы… Все, чего нет у этого Монтестрюка, играет ему на руку… А твоя кузина, герцогиня д’Авранш, нрава прихотливого и, если не ошибаюсь, увлекается разными приключениями вроде рыцарских романов, в которых всегда замешаны принцессы… Разве ты не заметил, как она взглянула на него, когда приглашала к себе в замок, и как улыбнулась, услышав, что сказала ему принцесса Мамиани?

— Да, да!

— И это не заставило тебя задуматься? У него есть еще огромное преимущество.

— Преимущество? Какое же?

— А ты не помнишь, как он познакомился с твоей кузиной? Он гонится за взбесившейся лошадью, ловким ударом шпаги останавливает ее, лошадь падает всего в десяти шагах от страшной пропасти, герцогиня спасена им от верной смерти… разве все это ничего не значит? Ведь вот он — герой с первого же шагу!

В то самое время, когда Шиври и Лудеак толковали о Гуго, последнему приходили в голову престранные мысли. С самого утра он забрался в парк и целый час бродил по нему. Не обязан ли он честью объявить Орфизе де Монлюсон, что любит ее безумно? Если он так откровенно поступил, когда речь шла о Брискетте, то разве не так же точно он должен поступить и теперь, перед герцогиней?

В тот же самый день подвернулся случай, сам по себе неважный, но его достаточно было опытному глазу, чтобы заметить искру, от которой должен был вспыхнуть со временем целый пожар.

Общество гуляло по саду; герцогиня д’Авранш играла розой и уронила ее на песок. Гуго живо ее поднял, поднес к губам и возвратил герцогине. Цезарь покраснел.

— Э! Да вы могли бы заметить, что я уже наклонялся поднять эту розу, чтобы отдать ее кузине!

— И вы тоже могли бы заметить, что я поднял ее прежде, чем вы к ней прикоснулись.

— Граф де Монтестрюк!

— Граф де Шиври!

Они уже смотрели друг на друга, как два молодых сокола.

— Господа! — воскликнула принцесса Мамиани, от которой ничто не ускользнуло. — Что это с вами? Орфиза уронила розу; я тоже могу уронить платок или бант. Граф де Монтестрюк был проворен сегодня, завтра будет проворнее граф де Шиври, и каждый в свою очередь получит право на нашу благодарность. Не так ли, Орфиза?

— Разумеется!

— Хорошо! — сказал Цезарь дрожащим голосом и, наклонясь к уху Лудеака, изменившегося в лице, прошептал: — Кажется, дело добром не кончится.

— Гм! Не спешите, — ответил Лудеак. — Я осматривал ногу у Пенелопы: он чуть не отрубил ее с одного удара. Ну и удар!.. — Затем он отвел графа де Шиври в сторону и, покручивая усы, сказал ему: — Или я очень ошибаюсь, или твое дело станет скоро и моим. Заметил ли ты, с какой поспешностью принцесса Мамиани вмешалась в разговор? Она уж что-то очень быстро приходит на помощь этому гасконцу, которого уже где-то встречала прежде… Если, на его беду, она станет смотреть на него слишком снисходительным взглядом, то граф де Шаржполь узнает, что значит иметь дело с Лудеаком.

XIII

Поцелуй в темноте

Между тем Гуго хотел сдержать данное себе слово, а стычка с графом де Шиври только побуждала его исполнить это обещание во что бы то ни стало. К несчастью, весь день проходил в удовольствиях и ему ни разу не удалось встретить Орфизу де Монлюсон с глазу на глаз.

«Ну, — сказал он себе, — наедине или при всех, а до завтрашнего утра она узнает мои мысли». После этого решения он впал в какое-то особенное расположение духа. Под вечер, когда все общество рассыпалось по саду, он ушел в отдаленный угол замка, где посреди окруженного высокими стенами двора возвышалась часовня.

Двери оказались отворены; он вошел. В часовне никого не было. Несколько свечей горело светлыми звездочками, шум его шагов глухо отдавался под сводами. Большие расписные окна на хорах блестели ярким светом и обливали золотом, пурпуром и лазурью толстые столбы и паперть. В лучах виднелись беломраморные коленопреклоненные фигуры на гробницах. Торжественное молчание царило в храме. Гуго сел в темном углу.

Он чувствовал, какое важное дело предстоит ему. Настал ли в самом деле час наложить эту цепь на свое сердце? Одна ли истина руководит им? Вполне ли искренна любовь, в которой он намерен признаться?

Он спрашивал себя так, как будто бы его мать была рядом; он испытывал и совесть свою, и сердце. В совести он нашел твердую, непоколебимую решимость вести дело до конца, а в сердце — сияющий в лучах образ Орфизы де Монлюсон.

Подняв глаза, он увидел в окне в золотом сиянии лучезарную фигуру, напоминавшую каким-то смутным сходством ту, кто наполнял собой все его мысли. В ярких лучах заходящего солнца она простирала к нему руки. Он встал и, не сводя глаз с образа, вскричал в восторженном порыве:

— Да! Я отдаю тебе свою любовь и клянусь посвятить тебе всю жизнь!

Когда он покинул часовню, был уже вечер. Гуго вступил в темную галерею, которая вела в замок. Он шел медленно в темноте, как вдруг заметил двигавшуюся вблизи неясную фигуру, внезапно появившуюся будто сквозь стену. Он услышал шелест шелкового платья и остановился; вдруг он почувствовал горячее дыхание, и кто-то коснулся его губ в жгучем поцелуе. У него захватило дух, он протянул руки, но призрак исчез, и только в конце галереи отворилась дверь из освещенной комнаты и в ней мелькнул силуэт женщины. Дверь тотчас затворилась, и густой мрак снова окружил его.

Гуго бросился вперед, но его руки наткнулись на стену. Долго он ощупывал ее, но не обнаружил двери. Наконец он нашел кнопку и нажал ее. Перед ним открылась большая пустая комната с четырьмя узкими окнами. Преследовать дальше было бесполезно. Кем же был этот мимолетный призрак? Где найти эту женщину и как узнать ее?

Когда волнение его немного утихло и сердце успокоилось, Гуго пошел отыскивать общество. Слуга указал ему на большое строение для игры в мяч и в кольцо. Все обитатели замка были в сборе. Зала была ярко освещена, огни отражались в атласе платьев. Лошади в щегольской сбруе нетерпеливо ржали на арене, и кольца уже висели на столбах.

Ослепленный внезапным переходом из темной галереи в ярко освещенную залу, Гуго увидел, однако же, с первого взгляда герцогиню д’Авранш и рядом с ней принцессу Мамиани.

— Да идите же скорее, — крикнула ему принцесса своим музыкальным голосом, — вас только и ждали!

— Уж не заблудились ли вы, преследуя какую-нибудь злую фею? — спросила его Орфиза, кокетливо обмахиваясь веером.

Гуго посмотрел ей прямо в глаза. Она не моргнула, щеки ее были такие же розовые, лоб и шея такие же снежно-белые, вся фигура сияла той же девственной чистотой, что и всегда. «Нет! Нет! Ее лицо не знает лжи! Это не она; но кто же?» — сказал себе Монтестрюк.

Принцесса улыбалась шевалье де Лудеаку и ощипывала лепестки роз в своем букете. Граф де Шиври подошел к Гуго, между тем как оканчивались приготовления к игре в кольцо.

— Что, знают эту игру в ваших краях? — спросил он.

— Нет, но мне кажется, что это не трудно.

— Хотите попробовать?

— Буду рад.

Гуго велел привести Овсяную Соломинку, и десяток всадников собрались в конце галереи и бросились снимать кольцо друг за другом. Каждый раз, когда кольцо попадало на копье, герцогиня д’Авранш громко аплодировала.

— Я хочу, господа, дать от себя приз первому из вас, кто положит к моим ногам десять колец.

«Черт возьми! — подумал Гуго, вполне уже овладевший собой. — Вот и желаемый случай… лучшего никогда не представится». И он поскакал во весь опор и стал нанизывать на тонкое копье одно кольцо за другим.

Через четверть часа десять колец было взято.

— Вот видите, — сказал он графу де Шиври, у которого на копье было всего восемь колец, — дело-то и в самом деле не очень трудное.

И, соскочив с коня, он пошел прямо к герцогине, преклонил колено и положил к ее ногам свои десять колец. Маркиза д’Юрсель, высоко ценившая ловкость, поздравила Гуго с победой и сказала:

— Мне кажется, граф, что сам его величество король, ловкости которого я не раз имела счастье удивляться, не сделал бы это лучше. Вот вы теперь склонились перед моей племянницей, как некогда склонялись рыцари перед дамой сердца, когда подходили получать награду за свои подвиги.

— А какой же награды вы желаете от меня, граф? — спросила Орфиза кокетливо.

— Права посвятить вам, герцогиня, мою жизнь, мою кровь и мою любовь.

В его голосе, жестах, выражении лица, взгляде не было свойственной обыкновенным любезностям приторности; ошибиться в значении этих слов было невозможно. Орфиза де Монлюсон покраснела, принцесса побледнела, вокруг послышался легкий шепот.

— Что это, шутка, граф? — вскричал Шиври с гневом.

Встав и не отвечая ему, а обращаясь снова к герцогине почтительно и с гордостью, Монтестрюк продолжал:

— Я привык говорить прямо и открыто что думаю и потому-то считал своим долгом сказать вам это, герцогиня. Позволю себе только прибавить, что любовь эта родилась во мне в ту минуту, как я вас увидел.

— Значит, дня два или три тому назад? — спросил Шиври.

— Да, точно, два или три дня, герцогиня, как говорит граф де Шиври, ваш кузен; но она останется неизменной до моего последнего вздоха.

Потом, обращаясь к своему сопернику и не теряя хладнокровия, Гуго продолжал:

— Неужели вы находите, что нужно много времени, чтобы любовь родилась из восхищения, какое внушает герцогиня д’Авранш, и неужели вы считаете, граф, что жизни человеческой слишком много, чтобы доказать ей эту любовь?

Граф де Шиври начинал терять терпение, но, все еще сдерживая себя, обратился к обществу:

— Что вы скажете, господа, об этих словах? Не правда ли, видно, что граф де Монтестрюк приехал издалека?

На этот раз Гуго переменил тон и, возвысив голос, ответил, бросая вокруг огненные взгляды:

— Эти слова, граф, достойны хорошего дворянина, и дворянин этот, откуда бы он ни приехал, готов предложить бой каждому, кто встанет ему поперек дороги, на кинжалах или на шпагах.

Шиври сделал шаг вперед; Орфиза де Монлюсон остановила его жестом и сказала:

— Я дала слово графу де Шаржполю и сдержу его.

Она окинула взглядом все общество и спросила с кокетством и в то же время с достоинством:

— Вы требуете, граф, права посвятить мне жизнь и доказать мне вашу любовь преданностью?

— Да, герцогиня, и за то, чтобы назвать вас графиней де Монтестрюк, женой моей, я готов отдать всю свою кровь до последней капли.

Пока он говорил, принцесса дрожащей рукой обрывала цветы в своем букете и бросала их на пол. Шиври побледнел страшно. Его удивляло, как это человек, позволивший себе при нем такую дерзость, еще стоит на ногах; он собирался разразиться гневом, но шевалье де Лудеак пробрался к нему и прошептал ему на ухо:

— Если не уступишь, берегись: она готова на полный разрыв.

Услышав эти слова, граф де Шиври внезапно изменил позу и тон и воскликнул весело:

— Кажется, вы говорили сейчас, любезный граф, о кинжалах и шпагах? Э! Боже милостивый!.. Эти страсти давно уже вышли из моды! Неужели там у вас в Арманьяке этого не знают? Но уверяю вас честью, никто при дворе не выходит теперь на дуэль, как случалось прежде. Вместо того чтобы ломать копья или рубить друг друга секирами и подвергать царицу турнира вынужденной необходимости отдать свою руку калеке, теперь сражаются умом, хорошими манерами и предупредительностью. Теперь уже не хватаются за оружие при каждом случае — это свойственно только людям грубым, а люди со вкусом доказывают свою любовь вежливостью, деликатными поступками, внимательностью, уважением, постоянством. И настает день, когда дама отвечает взаимностью тому, кто сумел ей понравиться… не так ли, милая кузина?

Орфиза де Монлюсон слушала эту речь с удивлением и удовольствием. Она знала графа де Шиври и знала, что он не слишком-то уступчив. Была минута, что она боялась по сорвавшемуся у него жесту, что вот-вот последует вызов. Ей было хорошо известно, как он страшен со шпагой в руке, и она, сама не отдавая себе в этом отчета, боялась за жизнь графа де Монтестрюка. Когда Шиври обратился к ней, она весело наклонила голову и ответила:

— Согласна ли я с вашим мнением, любезный кузен? Совершенно!.. И чтобы доказать это на деле, так как вы оба, господа, — вы, граф де Шиври, уже целый год, а вы, граф де Монтестрюк, всего лишь двое суток — делаете мне честь вашим вниманием, то я даю вам обоим три года сроку: мне сейчас восемнадцать лет, а когда исполнится двадцать один, вы оба возвратитесь сюда и если сочтете себя вправе просить моей руки — а я ценю себя очень высоко, — ну, господа, тогда посмотрим!

Эти слова произвели на графа де Шиври ужасное действие. Высказанные при маркизе д’Юрсель, которая пользовалась почти правами опекунши, так как одна представляла всю родню герцогини, да еще и при двадцати свидетелях, они получали цену настоящего обязательства. Кроме того, граф хорошо знал упорный характер своей кузины. По какой-то страной фантазии герцогиня обращала в серьезное дело такой эпизод, который, по его понятиям, был просто мимолетным капризом! И какой же горькой и глубокой ненавистью наполнилось теперь его сердце к тому, кто стал причиной такого оскорбления!

— Вы согласны? — вдруг спросила Орфиза, взглянув на Гуго.

— Согласен, — ответил Гуго серьезно.

Все взоры обратились на графа де Шиври. Он позеленел, как мертвец. Граф хорошо понимал, какой удар ему нанесли: отсрочка на три года, ему, который еще накануне был так уверен в успехе, и из-за кого же? Из-за едва знакомой личности! Но если с первого же дня ему встречаются такие препятствия, то что же будет через месяц, через год? Граф сжимал эфес шпаги, кусая себе губы. Само его молчание служило уже знаком, как важна настоящая минута. Все окружающие задержали дыхание.

— Вы заставляете меня ждать, кажется? — сказала Орфиза звонким голосом.

Шиври вздрогнул. Надо было решаться, и решаться немедленно. Мрачный взор его встретил взгляд Лудеака, в котором читались просьба и предостережение; почтительно поклонившись, он выговорил наконец с усилием:

— Я тоже согласен, герцогиня.

Вздох облегчения вырвался из груди Орфизы, а маркиза д’Юрсель, питавшаяся всегда одними рыцарскими романами, высказала свое одобрение графу де Шиври.

Оставшись вдвоем с Лудеаком, вне себя от бешенства, с пеной на губах, граф де Шиври топнул ногой и разразился наконец гневом:

— Слышал? И как гордо она это сказала! Можно было подумать, право, что вовсе не обо мне тут идет речь… Понимаешь ли ты, скажи мне? Я попал в западню, как школьник, я осмеян, позорно осмеян… и кем же?.. ничтожным проходимцем из Гаскони!

— Не говорил ли я тебе, что он опаснее, чем ты предполагаешь? — сказал Лудеак.

— Да ведь и ты виноват тоже!.. Не шепни ты мне на ухо, не взгляни на меня, сегодня же вечером он был бы убит!..

— Что кто-нибудь из вас был бы убит, в этом я уверен. Но только еще вопрос, кто именно — он или ты?

— О!..

— До меня дошел слух об одной истории, случившейся как-то в Арманьяке, и я начинаю думать, что граф де Монтестрюк в состоянии помериться силами с самыми искусными бойцами… Впрочем, ты можешь сам справиться… Он не из тех, что отступают, поверь мне! — Лудеак взял графа де Шиври под руку и сказал ему вкрадчивым голосом: — Мой друг, не поддавайся советам гнева: он редко дает хорошие. У тебя много прекрасных качеств. У тебя тонкий, изворотливый ум, ты все схватываешь на лету, решаешь быстро. Тебе смело можно поручить любое щекотливое дело, где требуется одновременно и ловкость, и твердость. Ты знаешь, куда надо метить, и бьешь верно, только иногда слишком горячишься. Ты честолюбив, друг Цезарь, и ты рассуждал правильно, что рука такой наследницы, как Орфиза де Монлюсон, которая принесла бы тебе в приданое огромные имения и герцогскую корону, откроет перед тобой все двери… Это очень умно, но не ставь же, ради бога, все на одну карту… Учись прибегать к открытой силе, чтобы отделаться от врага, только если истощились уже все средства, какие может доставить тебе хитрость… Подвергай себя опасности лишь в крайнем случае, но зато и действуй тогда решительно и бросайся на противника, как тигр на добычу.

— А с ненавистью как быть? Ведь я так ненавижу этого Монтестрюка, который теперь может похвастаться, что я отступил первым: ведь он вызвал меня, Лудеак, а я отступил!

— Э! В эту-то самую минуту мое мнение и изменилось к лучшему, Цезарь! Я вовсе не забыл о твоей ненависти и именно для того, чтобы получше услужить ей, говорю с тобой так… У меня в сердце тоже ненависть не меньше твоей… Я ничего не пропустил из всей сцены, в которой рядом с тобой и с ним и другие играли роль… Твое дело я сделал и своим; придет когда-нибудь час, но подожди, Шиври, подожди… и не забывай никогда, что царь итакский, самый лукавый из смертных, всегда побеждал Аякса, самого храброго из них!

— Ну так и быть! Я оставлю шпагу в ножнах; но так же верно, как то, что меня зовут граф де Шиври, я убью графа де Монтестрюка или он убьет меня.

XIV

Маски и лица

Трудно было бы отгадать, что заставило герцогиню д’Авранш принять решение, столь сильно оскорбившее гордого графа де Шиври. Может быть, она и сама толком не знала настоящей причины. Разумеется, тут важную роль играла фантазия, которая всегда была и будет свойственна женщинам. Орфизе было всего восемнадцать лет, целый двор окружал ее; но в этом поступке, породившем соперничество двух пылких молодых людей, сквозило желание показать свою власть. Самолюбию Орфизы льстило двойное поклонение; но, вероятно, заглянув поглубже в сердце гордой герцогини, можно было бы открыть в нем еще и волнение, симпатию, какое-то неопределенное чувство, побуждавшее ее склоняться на сторону графа де Монтестрюка. Он сумел удивить ее, тогда как Цезарь де Шиври имел неосторожность показать свою уверенность в успехе. Она была оскорблена этой уверенностью, сама того не сознавая, и принятое ею решение, ободряя одного, служило вместе с тем наказанием другому. А что может выйти из этого, Орфиза не думала. Ей довольно было и того, что в последнюю, решительную минуту развязка будет все-таки зависеть от нее одной.

А пока время весело протекало в замке за играми в мяч и в кольцо, за охотой и прогулками. Коклико говорил, что это настоящая земля обетованная; он толстел и уверял, что пиры, празднества и кавалькады — единственные приключения, которых позволительно искать порядочному человеку.

Когда шел дождь, общество развлекалось фехтованием. Граф де Шиври, следуя советам Лудеака, ждал случая убедиться самому в искусстве и силе Гуго де Монтестрюка. С того памятного вечера, когда Цезарь вынужден был подчиниться желанию кузины, он постоянно выказывал своему ненавистному сопернику вежливость и любезность, даже заискивал перед ним. У Гуго была душа добрая и доверчивая, и он легко обманывался, несмотря на прежние предостережения опытного философа Агриппы.

Как-то в дождливый день граф де Шиври вошел в фехтовальную залу, увидел герцогиню д’Авранш и, подойдя прямо к Гуго, сказал ему:

— Я, признаться, был бы рад размяться немного… такая сырость на улице… притом мне хотелось бы узнать, как фехтуют в Лангедоке… И черт возьми! Мне кажется, что в вас я найду сильного противника.

— О! — ответил Гуго. — Я научился только кое-как отбиваться…

«Гм! — подумал Лудеак. — Какая скромность!.. Скверный знак для Цезаря!»

Принцесса Мамиани подошла к ним и сказала с улыбкой:

— Теперь моя очередь увенчать победителя… Вот эта роза, которую я только что сорвала и поднесла к своим губам, будет ему наградой. — И, проходя мимо Гуго, она тихо прибавила: — Вспомните Сен-Сави!

Через минуту Гуго и Цезарь стояли друг напротив друга с отточенными шпагами. Цезарю предстояло отстаивать свою славу, Гуго должен был еще завоевать свою. Орфиза де Монлюсон смотрела на обоих. Цезарь начал с притворной легкостью, прикрывавшей мастерство, Гуго — прямо и открыто. Оба выказали всю свою гибкость и ловкость. Лудеак следил за ними внимательно, не теряя из виду и принцессу Леонору, которая волновалась гораздо больше, чем следовало бы при такой невинной забаве. Она продолжала поглаживать розу, Орфиза играла веером. Среди зрителей слышался одобрительный шепот.

Ничто еще пока не обнаруживало, кто из двух бойцов сильнее. Однако же опытный глаз мог бы заметить, что у гасконца больше разнообразия в ударах и твердости в руке.

Наконец граф де Шиври, видя, что ему никак не удается поймать противника и что последний, напротив, иногда ставит его самого в затруднение силой своей защиты и неожиданностью своих нападений, решил, что граф де Монтестрюк стоит его. Зрители принялись громко аплодировать, когда он отступил и, опустив шпагу, произнес:

— Партия совершенно равна, и потому продолжать бой бессмысленно.

Орфиза улыбнулась; ее глаза взглянули еще ласковее на молодого человека, который так бойко остановил тогда Пенелопу, когда она понесла, а теперь с честью устоял против одного из лучших бойцов при дворе.

Маркиза д’Юрсель принялась тоже аплодировать и сказала:

— Совсем как двое рыцарей Круглого стола! И сама прекрасная Изольда не знала бы, кому вручить пальму первенства.

— А я так знаю, — прошептала принцесса и, подойдя к Гуго, сказала ему: — Вы заслужили розу, и я сберегу ее для вас.

Между тем Лудеак, не упустивший из виду ни одного движения Гуго, приблизился к нему и сказал:

— На вашем месте, граф, я бы опасался.

— Опасались бы? Чего же?

— Да того, что при стольких преимуществах и успехах, при вашей молодости у вас непременно появится множество врагов.

— Милостивый государь, — ответил Гуго гордо, — один император, знавший толк в деле, говорил Господу Богу: «Спаси меня от друзей, а от врагов я и сам сберегу себя…» Так точно и я скажу и сделаю.

Между тем граф де Шиври подал руку Орфизе де Монлюсон, уходившей из залы. Приняв эту руку, как будто бы он и в самом деле заслужил такую милость победой, она осыпала его комплиментами, впрочем, не без оттенка иронии.

— Ваш поступок, — прибавила она, — тем прекрасней и тем достойней, что вы имели, кажется, дело с Рено де Монтобаном.

Цезарь почувствовал укол, но, не моргнув, ответил:

— А по этому случаю, знаете ли, прекрасная кузина, я мог бы напомнить вам знаменитое двустишие:

Jouvent femme varie,

Bien fol est qui s’y fie…[3]

— Мне — и этот поэтический упрек! Чем же я его заслужила?

— Как чем! Я думал, я мечтал по крайней мере, что вы почтили меня вашей дружбой, и ревность кое-кого из нашего общества давала мне право надеяться, что эта дружба истинна…

— Согласна…

— И вот вы вдруг ставите в один ряд со мной… кого же? Незнакомца, которого случайно занесло в лес, где вы охотились!

— Признайте по крайней мере, что, не появись тот господин, о котором вы говорите, вы, очень может быть, не трудились бы теперь обращаться ко мне ни с упреками, ни с комплиментами. Уж не из-за высказанного ли мною решения касательно вас и графа де Монтестрюка вы говорите мне это?

— Разумеется.

— Но вы должны обожать этого графа, который дал вам случай заявить о вашей страсти публично!

— Что это, насмешка, Орфиза?

— Немножко, сознаюсь; но вы могли бы поблагодарить меня за предоставленный мною случай выказать ваше превосходство во всем. Неужели вы, справедливо считающийся одним из первых придворных, сомневаетесь в успехе?.. Ах, кузен, такая скромность просто удивляет меня!

— Как! В самом деле одна только мысль дать мне случай одолеть соперника внушила вам это прекрасное решение?

— Разве это не самая простая и самая естественная мысль?

— Теперь, когда вы сами это говорите, я уже не сомневаюсь; но самому мне было бы довольно трудно уверить себя в этом. Итак, я принужден жить бок о бок с графом де Монтестрюком, несмотря на странность его объяснения в любви к вам.

— О! Но ведь он приехал издалека, как вы остроумно заметили!.. — прервала графа Орфиза.

— И вы даже, — продолжал Шиври, — потребуете, быть может, чтобы вместе с этой вежливостью появилось и искреннее желание оказать ему услугу при случае?

— Так и подобает порядочному человеку…

— Не нужно ли еще, чтобы я в благодарность за вашу столь лестную для меня любезность предложил ему свою дружбу?

— Именно об этом я и хотела вас просить.

— Разве одно ваше желание не есть уже закон для того, кто вас любит? С этой минуты у графа де Шаржполя не будет друга преданнее меня, клянусь вам.

Проводив герцогиню во внутренние комнаты, Шиври сошел в сад, где заметил шевалье де Лудеака. Никогда еще граф не чувствовал такой бешеной злобы. Он был оскорблен в своем честолюбии столь же сильно, сколь и в своем тщеславии.

— Ах! — воскликнул он. — Герцогиня подвергла мое терпение чертовски тяжелому испытанию! Ах! Целый час она безжалостно насмехалась надо мной со своим Монтестрюком! И с каким вкрадчивым видом, с какой улыбкой! Она якобы все устроила только для того, чтобы угодить мне, и я должен благодарить ее!.. Сам дьявол принес сюда этого гасконца!.. Она хочет, чтобы я стал его другом… я… его другом! — Шиври с силой топнул ногой. — А ведь я послушался твоих советов!..

— И отлично сделал! — отозвался Лудеак. — Стань его неразлучным другом, и, право, будет очень удивительно, если тебе не удастся под видом услуги втянуть его в какое-нибудь скверное дело, из которого он уже не выпутается… Его смерть будет тогда просто случайностью, которую все припишут или его собственной неловкости, или злому року… Но чтобы добиться такого славного результата, не надо скупиться на милую предупредительность, на прекрасные фразы. Если бы тебе удалось привязать его к себе узами живейшей благодарности, ты стал бы его господином… А насколько я изучил графа де Монтестрюка, он способен быть благодарным.

Цезарь решился действовать именно так. За несколько часов его обращение совершенно изменилось и от неприязни перешло к симпатии. Он стал предупредителен. Гуго, не знавший вовсе игры в мяч, нашел в нем опытного и снисходительного учителя, который радовался его успехам.

Если Гуго забывал взять свой кошелек, Цезарь предоставлял свой в его распоряжение. Однажды вечером был маскарад и портной не прислал графу Гуго чего-то из платья, а без этого ему нельзя было появиться рядом с герцогиней; Гуго нашел все, что ему было нужно, в своей комнате и записку от графа де Шиври с извинениями, что он не может предложить ему чего-нибудь получше. А когда Гуго начал благодарить его, Цезарь сказал:

— Вы обидели бы меня, если бы удивились моему поступку. Разве потому, что мы с вами соперники, мы непременно должны быть и врагами? И что же доказывает это самое соперничество, делающее нас обоих рабами одних и тех же прекрасных глаз, как не то, что у нас обоих хороший вкус? Что касается меня, то, уверяю вас честью, с тех пор как я вас узнал, я от души готов стать вашим Пиладом, если только вы захотите быть моим Орестом. Черт с ними, с этой смешной ненавистью и дикой ревностью! Все, что у меня есть, принадлежит вам, и вы огорчили бы меня, если бы забыли это.

Гуго был тронут: он еще не привык к языку придворных и счел себя обязанным ответить Шиври от всего сердца на эти притворные уверения в дружбе.

Коклико высказал ему по этому поводу свое удивление:

— Как странно все на свете! Я был готов головой поручиться, что вы терпеть не можете друг друга, а вы, напротив, обожаете…

— Как же я могу не любить графа де Шиври, который так любезен со мной?

— А отчего же он сначала внушал вам совсем другое чувство?

— Да, признаюсь, во мне было что-то похожее на ненависть к нему, но потом… Знаешь ли ты, что он отдал в мое распоряжение свой кошелек, свой гардероб, все, даже свои связи и свое влияние в обществе, почти еще не зная меня, через каких-нибудь две недели после нашей первой встречи?

— Вот оттого-то именно, граф, я и сомневаюсь! Слишком много меду, слишком много! Я уж такой болван, что никак не мог не вспомнить о силках, что расставляют на птичек… Они, бедные, ищут зерна, а находят смерть!

Дня два спустя Цезарь отвел в сторону Лудеака.

— Место мне не нравится, — сказал он, — я всегда думал, что Париж именно такой город, где можно найти верное средство отделаться от лишнего человека, вот поэтому-то мы скоро и уедем отсюда.

— Одни?

— Э, нет! Герцогиня д’Авранш первая подаст сигнал к отъезду. У меня есть друзья при дворе, и один из них — верней, одна — говорил королю по моей просьбе, что крестница его величества уж слишком зажилась у себя в замке; она-то и подсказала ему мысль вызвать ее отсюда.

— Граф де Монтестрюк, разумеется, поедет следом за ней.

— Да, там-то я его и подкараулю. Во-первых, я выиграю уже от того, что положу конец пребыванию в этом замке, где он пользуется теми же преимуществами, что и я. Письмо придет на днях, и притом в таких выражениях, что нечего будет раздумывать.

— Бедный Монтестрюк!.. Провинциал в Париже будет точно волчонок в долине…

Вскоре и в самом деле пришло письмо, извещавшее герцогиню д’Авранш о том, что ее требуют ко двору.

— Желание его величества видеть вас близ себя так лестно, — сказала маркиза д’Юрсель, — что вам необходимо поспешить с отъездом.

— Я так и намерена сделать, — ответила Орфиза, — но не могу не пожалеть о том, что мы уезжаем из этих мест, где нам было так хорошо, где у нас было столько друзей, где нас окружало столько удовольствий. Я знаю, что оставляю здесь, но еще не знаю, что ожидает меня там…

— Но разве вы не надеетесь встретиться при дворе с теми же лицами, которые составляли ваше общество здесь? Граф де Монтестрюк, правда, там еще не был, но он из такого рода, что без труда найдет случай представиться.

— Да разве меня там не будет? — воскликнул граф де Шиври. — Я готов представлять повсюду графа де Шаржполя.

— Я знаю, — сказала Орфиза, — что вы не уступите никому ни в вежливости, ни в любезности.

— Вы меня просто околдовали, прекрасная кузина, великодушие теперь моя слабость… Я хочу доказать вам, что во мне течет кровь, которая всегда будет достойна вас.

Орфиза наградила его такой улыбкой, какой он не видел со дня охоты, на которой чуть не убилась Пенелопа.

Близкий отъезд привел Гуго в отчаяние: ему предстояло расстаться с этими местами, где он каждый день видел Орфизу, где их соединяли одни и те же удовольствия, где он дышал одним с ней воздухом, где мог угадывать ее мысли. Сколько обстоятельств будет разлучать их в Париже и как редко он будет с ней видеться!

Накануне отъезда Орфизы в Блуа и оттуда в Париж Гуго, проведя с ней последний вечер, грустно бродил под ее окнами. Его била лихорадка. Безумная мысль пришла ему в голову и овладела им с такой силой, что через минуту он уже мерил расстояние до балкона, за которым показывался изредка силуэт Орфизы: он желал получить что-нибудь от нее на память, какую-нибудь вещь, которой касалась ее рука.

По мерцанию огня он понял, что герцогиня перешла во внутренние комнаты. Через пять минут Гуго уже был на балконе, не зная сам, каким путем он туда взобрался, но с твердой решимостью не спускаться вниз, пока не найдет свое сокровище. Окно было полуотворено, он толкнул его рукой и попал в маленькую комнату, которая отделялась одной только полуприподнятой портьерой от той, куда ушла Орфиза. Его мгновенно охватил тот самый аромат, очарование которого он уже не раз испытывал: то было как бы ее собственное дыхание.

Повсюду были разбросаны ее вещи. Платье из блестящей материи, которое было на ней в этот вечер, венгерские перчатки, еще сохранявшие форму ее милых ручек, маленькие атласные башмачки, веер, которым она играла так грациозно, — все говорило ему о ней. Гуго стоял в восхищении, упиваясь видом всех этих вещей. Но в его мысли начинало закрадываться беспокойство: что, если Орфиза вдруг войдет в эту комнату и увидит его здесь? Что она подумает? Как он объяснит ей свое присутствие? Он и не подозревал, что Орфиза уже следила за всеми его движениями.

Она услышала, как открывается окно; легкий треск паркета предупредил ее, что кто-то ходит в соседней комнате. Она была слишком храбра, чтобы звать кого-нибудь на помощь: дочь одной из героинь Фронды, она не знала страха. Она подумала, не Шиври ли это, известный своей наглой смелостью, и уже схватила кинжал, готовая твердой рукой поразить его за такую дерзость; молча, приподняв портьеру, она посмотрела и задрожала, узнав Гуго де Монтестрюка. Как! Он, в ее комнатах, в такой час! Что ему нужно? Удерживая дыхание и спрятавшись за толстой портьерой, она следила за каждым его шагом. Первыми ее чувствами были гнев и огорчение: Гуго упал в ее мнении, и сердце ее сжималось от сожаления; потом она испытала удивление и нежное умиление.

После минутной нерешительности Гуго осторожно подошел к креслу, где висел венок из роз, который был этим вечером на корсаже у Орфизы. Оглядевшись вокруг, он оторвал в волнении один цветок, страстно поцеловал его и спрятал у себя на груди. Он уже хотел уйти и повесил осторожно венок на спинку кресла, когда внимание его обратилось на что-то, чего Орфиза не могла рассмотреть из-за своей портьеры. Гуго нагнулся и нежно снял с белого атласного корсажа какую-то ниточку золотого цвета — то был длинный волос Орфизы. Она улыбнулась, увидев, с каким восхищением он рассматривает свою находку, и тихонько выпустила кинжал из рук. Разве нужно было оружие против такого почтительного обожания?

Гуго достал спрятанную на груди розу и, обмотав вокруг стебелька найденный волос, завязал оба конца и спрятал опять на груди, как вор, схвативший какую-нибудь драгоценность. Он уходил тихо и уже дошел было до окна, как вдруг тяжелые складки портьеры раздвинулись и перед ним появилась Орфиза. Он сделал шаг назад, вскрикнув от ужаса.

В белом кисейном пеньюаре, с распущенными волосами, с обнаженными по локоть руками, она казалась призраком. Орфиза сама не понимала, отчего вдруг решилась показаться; какое-то новое, неиспытанное еще ощущение поразило ее; но, притворившись раздраженной, она спросила Гуго:

— По какому это случаю, граф, вы вошли сюда в такой час?.. Неужели вы думаете, что такой поступок — честный способ отблагодарить меня за гостеприимство и за мою прямую, открытую признательность вам?.. Каким путем вы попали в мои комнаты? Как? Зачем?

— Я был там, внизу, под вашими окнами… увидел свет… сердце мое забилось, мной овладело безумие… я взлез на дерево… и прыгнул с дерева на балкон…

— Но вы могли упасть в такой темноте!.. убиться насмерть!..

— Вы вот об этом думаете, герцогиня, а я не подумал!..

— Но, еще раз, зачем? С какой целью?

— Сам не знаю… Не сердитесь, ради бога! Я искал какую-нибудь из ваших вещей. Я хотел сделать из нее талисман… Мне попалась под руку роза… она была тут вот, в этом венке… я взял ее.

— Но отчего же вы прямо не попросили ее у меня?

— Как попросить у вас?! Имею ли я право на такую милость? Нет, нет, я бы ни за что не посмел! Но вы уезжаете, и я не знаю, когда опять вас увижу!.. Моя голова помутилась. Я не хотел вас лишиться… Ах! Герцогиня, я так люблю вас!

Услышав этот крик, вырвавшийся из глубины его души, Орфиза вздрогнула.

— Так вы и в самом деле меня любите? — спросила она глухим голосом. — И не в шутку сказали тогда, что хотите посвятить мне свою жизнь?

— В шутку!.. Эта любовь овладела всем моим существом с первого же взгляда; каждый день, проведенный рядом с вами, делал эту любовь сильнее и глубже… Я живу только вами и хотел бы жить только для вас… Неужели вы не поняли, не догадались, не почувствовали, что меня одушевляет не мимолетное безумие, не каприз молодого сердца, но чувство неизменное, необъятное, неведомое? Но ведь сама смелость моего поступка служит вам доказательством моей искренности. Моя надежда, моя мечта — это вы. Мечта такая высокая, что даже теперь, когда вы позволили мне стремиться к этому блаженству, я не знаю, каким чудом могу его достичь… Но мысль, что сам Бог привел меня на ваш путь, укрепляет меня и поддерживает… Ах! Если бы довольно было храбрости, преданности, всевозможных жертв, беспредельной любви, безграничного уважения, ежеминутного обожания, я, быть может, заслужил бы вас и тогда посвятил бы всю свою жизнь любви к вам!.. Взгляните на меня, герцогиня, и скажите сами, разве я говорю неправду?

Эта пламенная речь, столь непохожая на придворные мадригалы будуарных поэтов, какие привыкла слышать до сих пор герцогиня д’Авранш, увлекла ее, как порыв бури.

— Я верю вам, граф, — ответила Орфиза с живостью, — я и тогда верила вашей искренности, когда сказала вам, что буду ждать три года. Но у меня сердце гордое и одних слов мне мало! И между тем мне кажется, что если бы я любила, как вы любите, ни перед чем бы я не остановилась, ничего бы не пожалела, чтобы добиться успеха, — ни усилий, ни терпения, ни самых тяжелых испытаний. Какие бы ни возникали передо мной преграды, ничто бы меня не удержало. Я пошла бы к своей цели, как идут на приступ крепости, сквозь дым и пламя, презирая смерть. Я где-то прочла девиз одного человека, очень честолюбивого: Per fas et nefas! Я перевожу это следующими словами, которые считаю для себя законом: «Во что бы то ни стало!» Если вашу душу, как вы говорите, наполняет любовь, заставившая вас преклонить передо мной колени, то вы запомните эти слова и будете смотреть вперед, не оглядываясь назад!

Он готов был кинуться к ее ногам, но она его удержала:

— Вы, кажется, взяли у меня розу? Отдайте ее назад.

Гуго достал розу и подал ей.

— Я не хочу, чтобы отсюда уносили что-нибудь без моего согласия, — сказала она, — но не хочу также дать повод думать, что я придаю слишком большую важность простому цветку… Каков он есть, я отдаю его вам.

Гуго бросился поцеловать ее руку, но она высвободила ее и скрылась за портьерой. Гуго не осмелился последовать за ней. Но не нашел ли он в этой комнате больше, чем смел надеяться? Опьяненный любовью, обезумевший от счастья, Гуго бросился к балкону и в один миг спустился вниз.

XV

Игра любви и случая

Недаром боялся Монтестрюк минуты отъезда: он очень скоро увидел разницу между пребыванием в замке и жизнью в городе. С появлением герцогини в Париже и при дворе дом ее хотя и остался открыт для Гуго, но он мог видеться с ней лишь мимоходом и не иначе, как в большом обществе.

Молодая, прекрасная, единственная дочь и наследница знатного имени и огромного состояния, Орфиза де Монлюсон была предметом такой постоянной и предупредительной лести, такого почтительного обожания, видела у ног своих столько благородных поклонников, что не могла не считать себя важной особой, которой все позволительно. Против ее капризов никто не смел восстать, ее желаниям никто не смел противиться. Благодаря этому она была то величественна и горда, как королева, то причудлива, как избалованный ребенок.

После сцены накануне ее отъезда в Париж, оставшись наедине со своими мыслями, она сильно покраснела, вспомнив прощание с Гуго, вспомнив, как у нее под влиянием позднего часа и веяния молодости почти вырвалось признание.

Как! Она, Орфиза де Монлюсон, герцогиня д’Авранш, покорена каким-то дворянчиком из Гаскони! Она, которой поклонялись вельможи, считавшиеся украшением двора, в одно мгновение связала себя с мальчиком, у которого только и было за душой, что плащ да шпага! Гордость ее возмущалась, и, сердясь на саму себя, она давала себе слово наказать дерзкого, осмелившегося нарушить ее покой. Если он и выйдет победителем из борьбы, он сам еще не знает, какими усилиями, какими жертвами ему придется заплатить за свою победу!

С первых же дней Орфиза показала Гуго, какая перемена произошла в ее мыслях. Она приняла его как первого встречного, почти как незнакомого. Затерянный в толпе посетителей, спешивших поклониться всеобщему идолу, Гуго почти каждый раз встречал и графа де Шиври в особняке герцогини; но Цезарь, продолжая осыпать графа де Монтестрюка любезностями, тем не менее относился к нему, как вельможа к мелкому дворянину. Но у Гуго было другое на уме, и он не обращал внимания на такие мелочи. Поднявшись на третий этаж невзрачной гостиницы, где Кадур снял для него комнаты, он предавался угрюмым размышлениям и печальным заботам.

Орфиза, казалось, совсем забыла разговор с ним накануне отъезда из Мельера, и как будто бы мало было этого разочарования, причин которого Гуго никак не мог понять, — еще и жалкая мина Коклико, состоявшего у него в должности казначея, добавляла ему забот. Каждый раз, когда Гуго просил у него денег, бедный малый печально встряхивал кошелек. Из туго набитого, каким этот кошелек был еще недавно, он становился легким и тонким, а у Гуго всегда находилось множество предлогов запустить в него руку.

— Граф, — сказал ему как-то утром Коклико, — наши дела больше не могут идти таким образом: мы затягиваем пояса от голода, а вы все расширяете свои карманы; я сберегаю какое-нибудь экю в три ливра, а вы берете луидор в двадцать четыре франка…

— Вот потому и надо решиться на важную меру… Дай-ка сюда свою казну и высыпь ее на стол: человек рассудительный, прежде чем действовать, должен дать себе отчет в состоянии своих финансов.

— Вот, извольте судить сами, — ответил Коклико, достав кошелек из сундука и высыпав его содержимое перед Гуго.

— Да это же просто чудо! — воскликнул Гуго, расставляя столбиками серебряные и золотые монеты. — Я, право, не думал, что так богат!

— Богаты!.. Граф, да ведь тут едва ли остается…

— Не считай, пожалуйста! Бери деньги и беги к портному; вот его адрес, который дал мне мой любезный друг граф де Шиври. Закажи ему костюм испанского кавалера… Не торгуйся! Я играю на сцене с герцогиней д’Авранш и не хочу разочаровать ее. Беги же!

— Но что будет завтра, граф? Когда пьеса окончится?..

— Это значит оскорблять Провидение — думать, что оно оставит честного дворянина в затруднении. Вот и Кадур тебе скажет, что если нам суждено быть спасенными, то несколько жалких монет ничего не прибавят на весах, а если мы должны погибнуть, то все наши сбережения ни на волос не помогут!

— Что написано в книге судеб, того не избежать, — произнес араб.

— Слышишь? — воскликнул Гуго. — Ступай же, говорю тебе, ступай скорей!

Коклико только развел руками от отчаяния и вышел, оставив на столе несколько золотых и серебряных монет, которые Гуго поспешил смахнуть рукой к себе в карман.

Действительно, Орфиза де Монлюсон задумала разыграть пьесу у себя в особняке, выбрала героическую комедию и сама распределила роли между самыми близкими своими знакомыми. Граф де Монтестрюк, граф де Шиври, шевалье де Лудеак, даже сама принцесса Мамиани должны были играть в этой пьесе, навеянной испанской модой, всемогущей в то время.

— Судя по всему, — сказал шевалье своему другу Цезарю, — нам с тобой нечему особенно радоваться… В этой бестолковой пьесе, которую мы станем разыгрывать среди полотняных стен в тени картонных деревьев, тебе предстоит похитить красавицу, а Монтестрюку — жениться на ней… Как тебе нравится эта штука? Что касается меня, то, осужденный на смиренную роль простого оруженосца, я имею право только вздыхать по моей принцессе… Меня просто удивляет, как серьезно наши дамы, Орфиза и Леонора, относятся к своим ролям на репетициях… И нежные взгляды, и вздохи — все у них только для героя!

— Ты не можешь пожаловаться, что я пренебрегаю твоими советами, — ответил Цезарь, — но всякое терпение имеет предел… А эти репетиции произвели на мой рассудок такое действие, что я решил приступить к делу: как только разыграем комедию, я покажу себя гасконцу, а там будь что будет!

— Ты увидишь тогда, быть может, что и я не терял времени… Не на одни тирады и банты оно ушло у меня…

Еще несколько дней назад Лудеак связался с каким-то авантюристом, таскавшимся повсюду в длинных сапогах с железными шпорами и с длинной шпагой. Он всегда был одет и вооружен, как рейтар накануне похода. Его звали капитан д’Арпальер. Лудеак водил его с собой по лучшим кабакам Парижа и очень ценил.

Граф де Шиври должен был узнать все в подробностях утром того дня, на который было назначено представление. В это самое утро к нему вошел шевалье де Лудеак и, приказав подать завтрак, старательно затворил все двери. Налив два стакана, он сказал:

— Я говорил тебе на днях, что не терял даром времени, сейчас ты в этом убедишься. Что ты скажешь, если мы превратим милую комедию, в которой будем выказывать наши скромные таланты, в самую очаровательную действительность?

Цезарь недоуменно взглянул на Лудеака.

— Не понимаешь? Хорошо, я все тебе растолкую. В нашей комедии есть паша, роль которого ты призван исполнить, — паша, похищающий благородную принцессу…

— Да, знаю! Я же сам буду декламировать две тирады: одну — описывая свою пламенную страсть, а другую — изливая свою бешеную ревность.

— Ну вот! Благодаря моей изобретательности паша мавританский в самом деле похитит Орфизу де Монлюсон в костюме инфанты. Когда ей дозволено будет приподнять свое покрывало, вместо свирепого Абдаллы, паши алжирского, она увидит у своих ног милого графа де Шиври… Остальное уже твое дело.

— Но какими средствами ты думаешь достичь этого изумительного результата?

— Мне встретился человек, словно созданный для того, чтобы выручить нас в затруднительных обстоятельствах. Это солдат, готовый помочь за приличную награду. Мне сдается, что прежде он был значимой фигурой у себя на родине… Несчастье или преступление сделали его тем, кто он теперь… Он подберет себе несколько товарищей без лишних предрассудков, проберется в особняк герцогини, где его никто не заметит среди суеты и шума, расставит своих сообщников в саду, и по условленному сигналу героиня комедии, выйдя подышать свежим воздухом, попадет в сильные руки четырех молодцов в масках под предводительством моего капитана… Он встанет во главе процессии, и в одну минуту они посадят ее в заранее приготовленную карету со скромным кучером, которая будет ждать рыдающую красавицу за калиткой, а ключ от этой калитки уже у меня в кармане.

Лудеак налил стакан вина Цезарю и продолжил:

— Меня уверяли, что похищенные невинности не слишком долго сердятся на прекрасных кавалеров, умеющих выпросить себе прощение. А так как я никогда не сомневался в силе твоего красноречия, то мне кажется, что, повздыхав немного, Орфиза де Монлюсон простит наконец герцога д’Авранша.

Последние слова вызвали улыбку у графа де Шиври.

— Ну а если кто-нибудь из недогадливых рассердится и обнажит шпагу? — сказал он. — Один наш знакомый может и не понять всей остроумной прелести твоего плана!

— Тем хуже для него! Не твоя ведь будет вина, если в общей свалке какой-нибудь ловкий удар научит его, как полезна иногда осторожность! Я, по крайней мере, не вижу в этом никакого неудобства.

— Да и я тоже!

— Значит, это дело решенное и я могу сказать своему капитану, чтобы строил батареи?

— По рукам, шевалье! Дело не совсем, правда, чистое, но ведь пословица гласит: ничем не рискуя, ничего и не выиграешь.

— За твое здоровье, герцог!

К началу представления целая толпа собралась в особняке герцогини. Внимательный наблюдатель мог бы заметить среди пышно разодетого общества сухого, крепкого и высокого господина с загорелым лицом, которое разделяли пополам длинные рыжие усы с заостренными концами. Одетый в богатый костюм темного цвета и закутанный в бархатный плащ, он пробирался изредка к каким-то безмолвным личностям, шептал им что-то на ухо, и вслед за тем они рассыпались по саду или втирались в толпу лакеев, толпившихся у дверей и в передней.

Граф де Шиври, в мавританском костюме, ждал сигнала, чтобы выйти на сцену.

— Все идет хорошо, — шепнул ему Лудеак.

Раздались три удара, и спектакль начался.

Портной, к которому обратился Гуго по рекомендации Цезаря де Шиври, отличился на славу. Такого чудесного испанского костюма никогда не встречалось при дворе Изабеллы и Фердинанда Католика. Воодушевленный новизной своего положения, ярким освещением залы, великолепием нарядов, живой интригой самой пьесы, но особенно улыбкой и сияющей красотой Орфизы, Монтестрюк играл с таким жаром, что заслужил оглушительные рукоплескания. Была минута, когда, упав к ногам взятой в плен прекрасной инфанты, он клялся посвятить себя ее освобождению с таким увлечением, с таким гордым и искренним видом, что Орфиза забыла свою руку в руке вставшего перед ней на колено юного мстителя. Все общество пришло в восторг.

Этот успех Гуго, впрочем, разделял с принцессой Мамиани, которая была одета в усеянное драгоценными камнями платье султанши, обманутой своим повелителем. В одной сцене, где она изливала свои страдания после внезапно открытой неверности, она выразила жгучую ревность таким хватающим за душу голосом, что смело могла сравниться с первоклассными трагическими актрисами. Слезы показались на глазах у зрителей.

Между тем таинственный незнакомец, с которым перешептывался Лудеак, скрывался в углу залы, в тени драпировок. Глаза его сверкали, как у хищной птицы. Когда принцесса Мамиани появилась на сцене, он вздрогнул и подался вперед, как будто собравшись броситься на нее.

— Она! Она! — прошептал он.

Лицо его побледнело, судорожная дрожь пробежала по телу. Принцесса опять вышла на сцену, и опять он вперил в нее настойчиво-пристальный взор.

К концу представления Лудеак проскользнул к нему. Незнакомец, сам не сознавая, что делает, с силой схватил его за руку и спросил глухим голосом:

— Кого я должен похитить, скажите, которую? Эту брюнетку в мавританском костюме, у которой столько жемчуга и брильянтов в черных волосах?..

— Принцессу Мамиани?

— Да!.. Да, принцессу Леонору Мамиани!..

— Разве вы ее знаете?

Человек с рыжими усами провел рукой по влажному лбу.

— Я встречал ее прежде во Флоренции… но с тех пор произошло столько событий, что она мне представляется теперь вышедшей из царства теней!.. Так не ее?

— Нет… другую…

— Ту, у которой голубой шарф?

— Да, блондинку, что играет роль инфанты, — Орфизу де Монлюсон.

— А! — произнес капитан со вздохом облегчения.

Он собрался было уйти, но, одумавшись, спросил еще:

— А как зовут того молодого человека в розовом атласном костюме испанского кавалера?..

— Граф де Шаржполь.

— Незнакомое имя… Голос, что-то такое в наружности возбудило во мне давние воспоминания… Должно быть, я ошибся.

Слова эти были прерваны громом рукоплесканий: представление окончилось, занавес опустился. Незнакомец поправил плащ на плечах и, приподняв портьеру, пошел в сад.

— Скоро увидимся! — крикнул ему Лудеак, между тем как зрители, отодвинув кресла и стулья, бросились навстречу Орфизе де Монлюсон, показавшейся в конце галереи вместе с графом де Шиври и с Гуго.

Принцесса шла медленно в стороне, опустив руки под золотой вуалью.

Толпа окружила Орфизу и начала осыпать ее похвалами, сравнивая с богинями Олимпа. Дамы толпились вокруг Гуго и поздравляли его с успехом.

— Посмотрите, — сказала одна, взглянув на него влажными глазами, — вы заставили меня плакать.

— Ах, — произнесла другая, — должна признаться, что если бы со мной заговорили таким языком, с такой страстной пылкостью, с таким пленительным жаром, мне было бы очень трудно устоять.

Принцесса Леонора прошла гордо, не останавливаясь, сквозь толпу, осаждавшую ее изъявлениями восторга и удивления, и, не отвечая никому ни слова, направилась прямо к дверям в конце галереи. Через минуту она скрылась в пустом саду, где цветные огоньки дрожали между листьями.

Дойдя до темного угла, где уже не слышно было праздничного шума, она замедлила шаг и повесила голову на грудь. Теперь она вспомнила все, что перенесла во время спектакля, и две слезы скатились по ее щекам.

В эту минуту перед ней на повороте аллеи выросла тень, и тот самый незнакомец, который только что ушел так поспешно от Лудеака, коснулся ее руки.

— Орфано! — вскрикнула она. — Вы!

— Да, тот самый Орфано, который любил вас так сильно и думал уже, что у него в сердце ничего не осталось, кроме пепла! Я и не надеялся когда-нибудь встретить вас после того памятного дня, когда вы оттолкнули мою любовь. Я нахожу вас… вы плачете, и я чувствую снова, что вся кровь в моих жилах по-прежнему принадлежит нам!

— Да, давно это было!.. Сколько лет прошло? Не знаю уже; но если я заставила вас страдать, то за вас хорошо отомстили, поверьте мне! — И, склонив голову, хриплым голосом, с побелевшими губами, как будто говоря сама с собой, она продолжала: — И я тоже узнала, что такое ревность, и знаю теперь, что такое слезы!.. Как он смотрел на нее! Каким голосом он говорил ей эти стихи, в которых каждое слово — признание! И как она счастлива была, слушая его! И все это возле меня, которой он и не замечает!

Она прислонилась к дереву и помолчала с минуту.

— Не нужно ли отомстить за вас, поразить, наказать? Скажите одно слово, я готов! — прошептал Орфано.

Принцесса взглянула на него, как бы пробуждаясь от сна; потом, сделав над собой усилие, произнесла:

— Что вы здесь делаете?.. Что привело вас сюда?.. Какими судьбами вы очутились в Париже?.. Что вас выгнало из Италии?.. Откуда вы пришли? Куда идете?

Горькая усмешка искривила губы Орфано.

— Спросите лучше у этого увядшего листа, который я попираю ногой, какой ветер сорвал его с дерева. Спросите у него, куда он полетит. Причина моего несчастья носит имя… Леоноры. Я бежал от ее гнева, бежал от ее презрения… и с того дня блуждаю по свету; сегодня ведет меня ненависть, завтра толкает вперед бешеное желание убить кого-нибудь или самому быть убитым… Какая разница, кем бы я мог быть?.. вы не захотели любить меня!

— И теперь Орфано де Монте-Россо, владевший дворцами и замками, стал искателем приключений?

— И целый сонм дьявольских страстей воет вслед за ним! Маркиз стал разбойником. — Его взор отуманился. — Ах! Если бы вы захотели, однако же! Если бы жалость тронула ваше сердце, какого человека вы сделали бы из меня!..

— Но могла ли я, скажите сами, принять руку, запятнанную злодеянием?.. Ах! Мое сердце возмутилось при мысли о том, какое имя вы мне предлагаете… Сумели ли вы сохранить его, скажите?

— Оставим это, — ответил итальянец, топнув ногой. — Прошлое умерло!.. Я отдался душой и телом приключениям… Когда у меня нет своих, я охотно берусь за чужие.

— Что-то подобное и привело вас сюда? Что именно?

— Тьфу! Просто безделица!.. Какая-то женщина противится своему обожателю; ну вот я и взялся ее похитить, чтобы избавить от скучных размышлений…

— Орфиза де Монлюсон, может быть?

— Да, именно так ее мне и назвали… Блондинка, которая казалась бы хороша, если бы вас не было рядом с нею… Легкое насилие поможет ее счастью… и все кончится свадьбой… Может статься, сказали мне, что кавалер, взирающий на нее нежными очами, бросится наперекор нашим планам… Мне поручено не щадить его, и на меня не рассердятся, если удар шпаги свалит его наземь.

— А вы знаете этого кавалера?

— Видел его сейчас… Судя по его взгляду, он далеко пойдет, если только ему дадут время… его зовут, кажется, граф де Шаржполь.

Принцесса едва удержала крик, готовый вырваться у нее из груди, и сказала:

— Если бы я положила свою руку на вашу, Орфано, и попросила маркиза де Монте-Россо оказать мне услугу; если бы я попросила его в память любви, которую он питал к Леоноре в то время, когда виделся с ней в садах отца ее, во Флоренции, — скажите, оказал бы он ей эту услугу?

— И вы правда положите вашу обожаемую ручку вот на эту?

— Можете взять ее, если поклянетесь сделать то, о чем я попрошу.

— Клянусь!

Тонкая белая ручка принцессы опустилась в грубую руку авантюриста. Он медленно поднес ее к губам и прошептал:

— О! Моя молодость!

— Вы заслуживали лучшей участи, Орфано; но ничто не может исправить содеянного!.. По крайней мере, я унесу об этой встрече, которая будет, вероятно, последней для нас, хорошее воспоминание…

— Говорите, что я должен сделать?

— Я не знаю, какими средствами и с какими сообщниками вы хотите осуществить свой преступный замысел… но я не хочу, чтобы он исполнился!.. Я хочу, чтобы Орфиза де Монлюсон, у которой я живу, осталась свободной… Вы не притронетесь к ней и уйдете отсюда немедленно…

— Такая преданность у женщины к другой женщине! — вскричал Орфано. — А сейчас вы плакали, говорили о ревности! Нет, не за нее вы боитесь!.. Постойте! Не замешан ли тут мужчина?.. Мужчина этот не был ли между вами на сцене?.. Не граф ли де Шаржполь это, и не сказал ли я вам, что, быть может, в пылу схватки удар шпаги поразит его насмерть?.. Так это за него вы так боитесь?

— Ну да! Я не хочу, чтобы он умер!

— Вы не хотите!.. А почему?

— Я люблю его!

— Гром и молния!..

Орфано оттолкнул руку принцессы; гнев отразился на его лице, но в одно мгновение он овладел собой и сказал Леоноре:

— Я дал вам слово и сдержу его… Сегодня ни один волос не упадет с его головы; сегодня Орфиза де Монлюсон останется свободной, а он останется жив… но завтра принадлежит мне, и как ни велик Париж, а я сумею отыскать графа де Шаржполя.

— Один на одного, значит?

— Капитану де Арпальеру не нужна помощь, чтобы отомстить за обиду, нанесенную маркизу де Монте-Россо!.. Оставайтесь с Богом, Леонора!.. А я иду назад, к черту.

И он поспешно удалился, закутавшись в широкий плащ. Выходя из аллеи, где осталась принцесса, он встретил Лудеака.

— Я повсюду ищу вас! — воскликнул тот, заметив капитана. — Видите, вон там граф де Шиври гуляет с Орфизой де Монлюсон. Сад почти пуст; ваши люди бродят под деревьями. Самая благоприятная минута! Смотрите, вот и граф де Шаржполь там, как бы нарочно для того, чтобы его можно было задеть мимоходом. Долго ли хватить кинжалом?.. Ну же, на охоту!

Но капитан покачал головой:

— Не рассчитывайте больше на меня. Сегодня утром я был ваш, сегодня вечером я ничей; завтра — посмотрим.

Раздраженный Лудеак открыл было рот, чтобы возразить, но Орфано прервал его:

— Знаю, что вы собираетесь мне сказать: получил деньги, так и дело кончено. Я не расположен объясняться. А деньги — вот они!.. Не хочу ничего отвечать, потому что не хочу ничего делать.

Капитан вынул из кармана толстый кошелек, бросил его в ноги Лудеаку, поднес к губам висевший на шее серебряный свисток и свистнул трижды особым образом. Вдоль деревьев скользнули тени и проворно исчезли среди веселых огней иллюминации вслед за капитаном, который пошел не оглядываясь прямо к калитке сада.

XVI

Буря близка

Когда капитан ушел, Лудеак не стал терять времени на раздумья и жалобы. Он отыскал Цезаря, который терял уже терпение, любезничая с Орфизой, чтобы только задержать ее, и, ударив его по плечу, шепнул ему на ухо:

— Дело сорвалось!

Этим, впрочем, не ограничились неудачи Цезаря в ночь после пьесы. Орфиза казалась рассеянной и поглощенной другими мыслями. Выйдя на террасу, она поспешила оставить его руку и остановилась среди группы гостей, которая окружала принцессу Мамиани, поздравляя ее с успехом на сцене. Лицо Леоноры сияло таким торжеством, что Монтестрюк заметил ей это.

— Мы видели удалившуюся нимфу, а теперь видим возвращающуюся богиню, — сказал он ей цветистым языком только что разыгранной пьесы.

— Это оттого, что я спасла от большой опасности одного героя, который и не подозревает об этом, — ответила она с улыбкой.

— Значит, герой вам дорог?

— Я и не скрываю этого.

«А! Так это она!» — подумал Лудеак, не пропустивший ни одного слова из их разговора.

Принцесса сняла у себя с плеча бант из серебристых лент и, подавая его графу Гуго, сказала:

— На моей родине есть обычай оставлять что-нибудь из своих вещей на память тому, с кем встречались три раза при различных обстоятельствах. В первый раз я вас видела со шпагой в руке в одном замке; во второй — на охоте в густом лесу; сегодня мы разыграли вместе комедию в Париже. Хотите взять этот бант на память обо мне?

И, пока Монтестрюк прикалывал бант к своему плечу, она прибавила:

— Не знаю, что бы ответила султанша тому рыцарю, который бросился бы к ней на помощь; но удивляюсь, что инфанта может так долго противиться поэзии и пламенным речам, которые вы произносили сегодня вечером.

Герцогиню д’Авранш била лихорадочная дрожь, к ней примешивалась и досада. Она была удивлена, что Гуго не пошел вслед за ней в сад, и раздражена, что застала его любезничающим с принцессой. Она подошла поближе и смело произнесла с оттенком неудовольствия и не обращая внимания на окружающих:

— Инфанта может оправдаться тем, что видела в этой поэзии и в этих пламенных речах одну комедию.

Та же лихорадка волновала и кровь Монтестрюка, но, лучше владея собой, он улыбнулся и, гордо взглянув на Орфизу, возразил:

— Нет, герцогиня, нет! Вы ошибаетесь: это была не комедия, не вымысел. Видя вас в ярком блеске драгоценных камней, я вспомнил о походе аргонавтов, искавших за морями обещанное им золотое руно… В сердце у меня столько же постоянства, столько же мужества, как было и у них… В глазах моих вы так же прекрасны и так же блистательны, и я сказал себе в безмолвном изумлении, упоенный своими чудными мечтаниями: мое золотое руно — вот оно!..

— Значит, — сказала просиявшая Орфиза, — вы шли завоевать меня?

— На глазах у всех, как подобает честному дворянину, с полной решимостью победить или умереть!

Взглянув на него, она была поражена выражением его лица, озаренного сиянием молодости и восторга. Поддавшись магнетизму глаз любящего человека, Орфиза ответила тихо и быстро:

— Если так, то идите вперед!

Она повернулась, чтобы смешаться с толпой, но в эту минуту встретилась глазами с графом де Шиври. Он кинул на нее грозный взгляд. Герцогиня остановилась и произнесла громким голосом:

— Я, помнится, говорила вам о своем девизе, граф де Монтестрюк: per fas et nefas. Вам известно, что это значит?

— Настолько я понимаю, можно перевести эти четыре латинских слова таким образом: во что бы то ни стало!

— Так опасайтесь же бури! — И, не опуская глаз, Орфиза ушла с террасы.

— Ну! Что ты на это скажешь? — прошептал Лудеак на ухо Цезарю.

— Скажу, что пора все это закончить! Сегодня же я поговорю с кузиной и если не получу формального обещания, то буду действовать…

— Не стану отговаривать тебя на этот раз… Земля горит под нами, но завтра или сегодня же ночью, прежде чем на что-нибудь решиться, приходи ко мне поговорить… Упущенный случай можно отыскать снова.

Через час граф де Шиври, бродивший взад-вперед по залам, мучимый гневом, но все еще не желая пока ссориться с Монтестрюком, встретил Орфизу в одной из галерей.

— Я искал вас, — сказал он, подходя к ней.

— А я вас ожидала, — ответила она, останавливаясь.

— Значит, и вам тоже кажется, что нам нужно переговорить?

— Мне показалось, что я должна потребовать у вас объяснения.

— Не по поводу ли тех слов, которые я услышал?

— Нет, — ответила гордо Орфиза, — а по поводу тех взглядов, которые их вызвали.

Граф де Шиври давно знал Орфизу де Монлюсон и успел убедиться, что ее не заставишь уступить. Пока он искал какое-нибудь ловкое средство к отступлению, герцогиня приступила прямо к делу:

— Итак, мы все проясним, и у вас не будет причин, клянусь вам, пожаловаться на недостаток откровенности с моей стороны. Когда мы окончим разговор, наши отношения, надеюсь, будут ясно и точно определены.

— Я желаю этого, кузина, так же сильно, как и вы.

— Вы знаете, что я никому не позволяю вмешиваться в мои дела. К сожалению, у меня нет ни отца, ни матери; поэтому, мне кажется, я купила довольно дорогой ценой право быть свободной и ни от кого не зависеть.

— Не забывайте о короле.

— Королю, граф, надо управлять королевством, у него нет времени заниматься подобным вздором. Между тем до меня дошел слух, что при дворе есть люди, которые ставят рядом наши имена, мое и ваше; но, вы должны сознаться, нас ничто не связывает: ни обещания, ни какие бы то ни было обязательства; следовательно — полная независимость и свобода с обеих сторон.

— Позвольте мне прибавить к этому сухому изложению, что с моей стороны есть чувство, которому вы когда-то отдавали, казалось, справедливость.

— Я так мало сомневалась в искренности этого чувства, что позволила вам дать мне доказательства его прочности.

— А! Да, когда вы отложили ваш выбор на три года!.. Когда вы вынудили меня бороться на одинаковых условиях с человеком, вам совершенно незнакомым! Полное равенство с первого же взгляда!..

— Если это равенство так оскорбительно для вас, то зачем же вы приняли борьбу? Ничто вас не стесняет, вы свободны…

Еще одно слово — и разрыв был бы окончательный. Орфиза, быть может, этого и ждала. Цезарь все понял и, сдерживая свой гнев, вскричал:

— Свободен, вы говорите? Я был бы свободен, если бы не любил вас!

— Тогда почему же вас так возмущает мое решение? Как! Вас пугают три года, в продолжение которых вы можете видеться со мной сколько вам угодно? Этим вы доказываете, как мало сами уважаете свои достоинства!

— Нет, но некоторые слова дают право предположить, что обещанное беспристрастие забыто.

— Вы говорите о сделанном мною намеке на мой девиз, не так ли? Я как раз собиралась сказать об этом. Последние мои слова касались вас, сознаюсь в этом. Но разве я была не права, предостерегая графа де Монтестрюка от бурь, близость которых мне была ясна из всего вашего поведения, несмотря на ваши уверения в дружбе к нему и в рыцарской покорности мне, и не должна ли я была предупредить его во что бы то ни стало, что он должен быть готов к борьбе?

— Разумеется, граф де Монтестрюк всегда встретит меня между собой и вами!

— На это вы имеете полное право так же точно, как я имею право не отступать от своего решения. Я хотела убедиться, может ли мужчина любить прочно, постоянно. Еще с детства я решила, что отдам сердце и руку тому, кто сумеет их заслужить… Попробуйте. Если вы мне понравитесь, я скажу «да»; если нет, скажу «нет».

— И этот самый ответ вы дадите и ему?

— Я дам его всякому.

— Всякому! — возмутился граф де Шиври.

— Зачем же я стану стеснять свою свободу, когда я не стесняю вашего выбора?

Цезарь вышел из затруднения, разразившись смехом.

— Значит, сегодня совершенно то же, что и прежде! Только одним гасконцем больше! Но если так, прекрасная кузина, то к чему же это решение, объявленное вами в один осенний день за игрой в кольцо?

— Может быть — шутка, а может быть — и дело серьезное. Я ведь женщина. Угадайте сами!

Орфиза прекратила разговор, исходом которого Цезарь был мало доволен. Ворча, он пошел отыскивать Лудеака. Тот еще не ушел из особняка и играл в карты.

— Если тебе везет сегодня в картах так же, как мне у кузины, то нам обоим нечем будет похвалиться! Прекрасная Орфиза разбранила меня и доказала как дважды два четыре, что во всем виноват я один… Я не много понял из ее речи, состоявшей из сарказмов и недомолвок… Но я чертовски боюсь, не дала ли она слово этому проклятому Монтестрюку!

— Я догадался по твоему лицу… Значит, ты думаешь…

— …что его надо устранить.

— Если так, пойдем ужинать. Я уже говорил тебе, что мне попался под руку такой молодец, что лучшего и желать нельзя…

— Не тот ли это молодец, который должен был сегодня вечером предоставить мне возможность разыграть перед Орфизой роль Юпитера перед Европой?

— Тот самый.

— Гм! Твой молодец что-то слишком быстро ушел для такого решительного человека!

— Я хорошо его знаю. Он и ушел-то только для того, чтобы после еще стремительнее броситься на добычу.

— А как его зовут?

— Капитан д’Арпальер… Балдуин д’Арпальер… Ты о нем что-нибудь слышал?

— Кажется, слышал смутно, да еще в таких местах, куда можно ходить только в сумерки и в темном плаще.

— Именно… Не спрашивай, как я с ним познакомился… Это было однажды вечером, когда винные пары представляли мне все в розовом цвете… Он воспользовался случаем, чтобы занять у меня денег, которых после не отдал, да я и требовать назад не стану по той простой причине, что никогда не мешает иметь в друзьях человека, способного на все!

— И ты говоришь, что он — капитан?

— Он клялся мне, что это так; но мне сдается, что его рота гребет веслами на галерах его величества короля… Он уверяет, что ждет, пока министр вернет ему деньги, издержанные им на службе его величеству. А в ожидании шлифует мостовую, таскается по разным притонам и живет всякими проделками. Я уверен, что его всегда можно купить за пятьдесят пистолей.

— Ну! Значит, молодец!

— Надо, однако же, поспешить, если мы хотим застать его в одном заведении, где ему отпускают в долг, а он осушает бутылки без счета, расплачиваясь за них рассказами о сражениях.

— Так у тебя уже есть план?

— Еще бы!

Они прибавили шагу и пришли на улицу Сент-Оноре, к знаменитому трактирщику. Когда они подходили к полуотворенной двери, изнутри слышался страшный шум от бросаемых в стену кружек, глухого топота дерущихся и громких криков.

— Свалка! — сказал глубокомысленно Лудеак.

Они вошли и при свете огня увидели посредине залы крепкого и высокого мужчину перед целой толпой слуг и поваров. Он походил на дикого кабана перед стаей собак. Четверо уже отведали его могучего кулака и стонали по углам. Он только что отвел от груди своей конец вертела и хватил эфесом шпаги самого трактирщика по голове так ловко, что тот откатился кубарем шагов на десять; остальным также досталось. В эту самую минуту Цезарь и Лудеак вошли в залу, давя каблуками осколки тарелок и бутылок.

— Эй! Что это такое? — крикнул Лудеак. — Разве так встречают честных дворян, которые, веря славе заведения, приходят поужинать у хозяина «Поросенка»?

В ответ раздался только стон, и хозяин, завязывая салфеткой разбитый лоб, подошел к Шиври и Лудеаку и сказал им:

— Ах, господа! Что за история! Еще две-три таких же — и навсегда пропадет репутация этого честного заведения!

— Молчи, сволочь! — крикнул великан, махая шпагой и удерживая на почтительном расстоянии избитую прислугу. — Я вот сейчас объясню господам, в чем дело, и они поймут.

Осушив стакан, каким-то чудом оставшийся целым, он благородно сделал знак обоим вошедшим дворянам присесть на скамью напротив него. Капитан Балдуин д’Арпальер, тот самый, кого принцесса Мамиани называла Орфано де Монте-Россо, был еще в том самом костюме, в котором его видели у герцогини д’Авранш.

— Вот в чем дело, — начал он, покручивая свои жесткие усы. — Со мной ночью случилось неприятное приключение. Ум мой помутился от него. Чтобы прогнать грустные мысли, я отправился в этот трактир. — Тут капитан повернулся к хозяину, у которого ноги все еще дрожали от страха, и, погрозив ему пальцем, продолжал: — Надо вам сказать, что я делал честь этому каналье — ел у него — по доброте душевной и потому, что он кормит недурно, как вдруг прямо перед вашим приходом, под смешным предлогом, что я ему немного должен, он имел дерзость объявить, что подаст мне вина не иначе, как за наличные деньги! Не иметь доверия к офицеру его величества короля! Я хотел наказать этого негодяя, как он того заслуживал, но все эти люди кинулись на меня… вы видели сами, что было дальше.

Огромная нога капитана в толстом сапоге со шпорой топнула по полу; все задрожало.

— Хозяин просто бездельник, — сказал Лудеак. — Он привык говорить черт знает с кем. А сколько он с вас требовал?

— Не знаю, право… Какую-то безделицу!

— Двести пятьдесят ливров круглым счетом, — прошептал трактирщик, державшийся на почтительном расстоянии от них, — двести пятьдесят ливров за разную птицу, за колбасу и откормленных каплунов да за лучшее вино.

— И из-за такой безделицы вы беспокоите этого господина? — вскрикнул Цезарь. — Да вы, право, заслуживаете, чтобы он вам за это обрубил уши! Вот мой кошелек, возьмите себе десять золотых и марш к вашим кастрюлькам!

В одну минуту слуги привели все в порядок, накрыли на стол и сбегали в погреб за вином.

Поступок графа де Шиври тронул великана. Он снял шляпу, вложил шпагу в ножны и уже подходил к Цезарю, чтобы поблагодарить, но Лудеак опередил его.

— Любезный граф, — сказал он, взяв Цезаря под руку, — позволь представить тебе капитана Балдуина д’Арпальера, одного из самых храбрейших дворян во Франции. Я бы сказал — самого храбрейшего, если бы не было моего друга, графа Цезаря де Шиври.

— Не для вашей ли милости я должен был сегодня ночью победить нерешительность одной молодой дамы, которая все никак не отдаст справедливость вашим достоинствам?

— Так точно, капитан, и признаюсь, ваш неожиданный уход меня очень опечалил.

— Дьявол вмешался в наши дела в образе маленькой белой ручки — вот почему я изменил вам; но есть такие вещи, о которых я поклялся никогда не забывать и не забуду. Вы же, граф, — прибавил он, взяв руку Цезаря в свою огромную ручищу, — приобрели сейчас право на мою вечную благодарность. Шпага и рука капитана д’Арпальера в вашем полном распоряжении.

— И вы согласитесь, не правда ли, разделить ужин со мной и моим другом Лудеаком?

— Тем охотней, что работа, за которой вы меня застали, порядочно возбудила во мне аппетит!

— Подать кушанье, да живей! — крикнул Лудеак.

XVII

Подготовленная дуэль

Человек, стоявший перед Цезарем, был большого роста, сухой как тростник, мускулистый, с широкими плечами, жилистыми руками, небольшой круглой головой, покрытой густыми курчавыми волосами, как у Геркулеса, с плотной шеей, широкой грудью и с рубцом на щеке, который терялся в густых усах; кожа у него была кирпичного цвета. Все в нем обличало животные страсти и богатырскую силу.

Иногда, впрочем, какое-нибудь слово, поза, жест выдавали дворянина, как выступает вдруг чудный пейзаж из разорванного ветром тумана; но затем на передний план снова выходил старый рубака, и граф Орфано исчезал в капитане д’Арпальере.

— Ах, граф, — говорил он, — трудно жить в такие времена, когда министры короля не признают заслуг порядочного человека!.. Заставляют бегать за жалованьем капитана, который командовал жандармским эскадроном в Милане и гренадерской ротой во Фландрии; заставляют дежурить в передних человека, бравшего Дюнкирхен с Тюренном и ходившего на приступ Лериды с принцем Конде. Если бы храбрости отдавали должную справедливость, я давно уже был бы полковником.

— Скажите лучше — генералом! — ввернул Людеак. — К чему такая скромность?

— Не беспокойтесь, — сказал Цезарь, — я беру на себя ваше дело, а пока я не добьюсь для вас справедливости, мой кошелек к вашим услугам…

На рассвете десять пустых бутылок свидетельствовали о жажде капитана, а обглоданные кости жаркого — о его аппетите.

— Если когда-нибудь вам понадобится капитан д’Арпальер, — сказал он, — обратитесь на улицу Тиктонн, дверь под вывеской «Красная щука»… Я там обычно до полудня.

— Понял? — спросил Лудеак Цезаря, когда капитан ушел. — Мы пригласим графа де Монтестрюка ужинать… поговорим, поедим, осушим побольше кружек… головы разгорячатся… случайно завяжется спор, и мы неловко раздуем его, будто бы желая успокоить… Оба рассердятся, и ссора кончится дуэлью!..

— А потом?

— Потом Гуго де Монтестрюк, граф де Шаржполь, будет убит. Не знаю, правда ли, что капитан д’Арпальер командовал жандармским эскадроном в сражении при Дюнкирхене или ходил на приступ Лериды с принцем Конде, но знаю очень хорошо, что во всей Европе нет лучшего бойца на шпагах.

— Одно беспокоит меня немного, — сказал Цезарь, покручивая усы. — Ты уверен, что это будет не убийство?

— Э, нет! Ведь это будет дуэль.

Все устроилось так, как предвидел шевалье: подготовленная и рассчитанная заранее встреча свела Гуго и Цезаря на маскараде у герцогини д’Авранш, граф де Шиври проиграл какое-то пари Монтестрюку, назначили день для ужина.

— И мне очень хочется, чтобы вы надолго сохранили память об ужине и о собеседнике, с которым я вас познакомлю! — сказал он Гуго. — Это молодец, встречавшийся с врагами короля лицом к лицу в Каталонии, во Фландрии и в Милане!

Но Лудеак вовсе не желал, чтобы Монтестрюк встретился с капитаном д’Арпальером прежде, чем он сам переговорит с бывшим командиром гренадерской роты в битве при Нордлингене.

— Любезный капитан, — сказал он ему, войдя в его чулан на улице Тиктонн, — вам уже говорили, что вы встретитесь на днях с новой личностью. Я знаю, что вы человек из порядочного общества, настолько же осторожный, насколько и смелый; но умоляю вас при этой встрече удвоить осторожность.

— Это зачем?

— Как бы вам сказать… Дело очень щекотливое!

— Продолжайте.

— Представьте себе, что люди, видевшие, как вы деретесь на шпагах, и знающие, как силен в этом деле собеседник, которого граф де Шиври хочет вам представить, уверяют, что в благородном искусстве фехтования он вам не уступит… «Делать нечего, — заявил кто-то из них, — а храброму капитану д’Арпальеру придется помериться с ним силами и отказаться от славы первого бойца…»

— Ах, вот что говорят!..

— Да, и еще множество других глупых толков, которые я не хочу передавать вам… Вот почему ради вашей же собственной пользы я умоляю вас не говорить ничего такого, что могло бы рассердить вашего соперника. Он слывет не только страстным любителем биться на шпагах, но еще и очень щекотливым в вопросах чести… Не заводите глупой ссоры, прошу вас!

— А что вы называете глупой ссорой, позвольте узнать?

— О, боже мой! Не горячитесь, пожалуйста! Я называю глупой ссорой такую, в которой нет достаточного повода для того, чтобы два честных человека выходили на дуэль… Если у него громкий голос — ну пусть себе кричит…

— Но пусть же он не слишком громко кричит, а то ему заткнут глотку!.. Я и не с такими петухами справлялся!..

— Я в этом совершенно уверен, — сказал Лудеак, пожимая ему руку, — но теперь я вас предупредил, и вы сами знаете пословицу…

Затем Лудеак пошел к Гуго и заявил ему:

— Я должен дать вам добрый совет. Вы будете ужинать с человеком, которого мой друг Цезарь так расхвалил вам; он заслуживает этих похвал, но у него есть один недостаток. Он чертовски щекотлив, обижается на слово, улыбку и тотчас готов в таких случаях выхватить из ножен шпагу.

— А!..

— И притом любит острить и насмехаться. Будьте же осторожны и делайте лучше вид, что не обращаете на это внимания.

— Однако же если он перейдет границы?

— Ну что же будет хорошего, если вы получите рану за то только, что у вас недостало терпения!

— Ну! Раны-то я пока еще не получил!

— Я знаю, что вы можете с ним потягаться… Но подумайте — нет лошади, которая хоть раз бы не споткнулась.

Лудеак ушел от Гуго.

— Спи спокойно, — сказал он Цезарю, — я подложил трут и раздул уголья.

Два или три дня спустя четверо собеседников собрались у того же самого трактирщика на улице Сент-Оноре, где граф де Шиври познакомился с капитаном д’Арпальером. Гуго и капитан, кланяясь друг другу, обменялись грозными взглядами, гордым и высокомерным со стороны графа де Монтестрюка, нахальным со стороны капитана.

Хозяин «Поросенка» превзошел самого себя. Тонкие вина не оставляли желать ничего лучшего.

Как только они уселись за стол, Монтестрюк стал внимательно всматриваться в лицо капитана. Где же он видел этот квадратный лоб, эти красные мясистые уши, этот короткий нос с раздутыми ноздрями, жирные губы, серые, будто пробуравленные глаза с металлическим блеском, брови, похожие на кусты и как-то особенно свирепо сросшиеся над носом, что придавало такую суровость этой разбойничьей роже? Гуго был почти уверен, что уже встречался с этим человеком, хотя и не мог еще вспомнить где и когда.

Капитан со своей стороны не сводил глаз с Гуго, глядя на него как будто с беспокойством и с любопытством одновременно. И ему тоже смутно казалось, что он уже встречался где-то с графом де Монтестрюком. Но когда именно и в каком краю?

Недовольный, однако же, тем, что молодой человек рассматривает его с таким упорством, капитан вдруг сказал ему:

— Послушайте! Должно быть, вы находите много интересного в моем лице, что так пристально на него смотрите?

— Черты ваши, капитан, невозможно забыть тому, кто хоть раз имел счастье созерцать их, а я уверен, что уже имел это счастье… Но когда именно, где и при каких обстоятельствах — этого моя неблагодарная память никак не может подсказать мне.

— Что это, насмешка, кажется? — вскричал д’Арпальер.

— Сдержитесь, ради бога! — сказал тихо Лудеак, обращаясь к Монтестрюку.

— Я-то? Боже меня сохрани! — весело возразил Гуго, продолжая смотреть на капитана. — Я только пытаюсь вспомнить! Вот у вас между бровями, над носом, пучок волос… Я просто не в силах оторвать от него глаз… Он напоминает мне одну историю, герой которой в настоящую минуту, должно быть, давно уже качается где-нибудь на веревке…

— И вы осмеливаетесь находить, что этот герой похож на меня?

— С искренним сожалением, но — да!

— Будьте осторожней, — шепнул Лудеак на ухо капитану, который изменился в лице.

Гуго и капитан вскочили разом.

— И послушайте! — продолжал Монтестрюк. — Чем больше я смотрю на вас, тем отчетливее становятся мои воспоминания. С глаз моих спадает наконец пелена… разве родные браться могут быть так похожи друг на друга, как похожи вы на этого героя… Тот же вид, та же фигура, тот же голос!.. Тот был наполовину плут, а наполовину разбойник.

Дикий рев вырвался из груди капитана.

— Кажется, уже нечего больше вмешиваться, — прошептал Лудеак, наклонившись к Цезарю.

Граф де Монтестрюк сложил руки на груди.

— Точно ли вы уверены, что вас зовут Балдуин д’Арпальер? — спросил он. — Подумайте немножко, прошу вас… У вас должно быть еще другое имя… прозвище, под которым вы странствуете по большим дорогам.

— Гром и молния! — крикнул капитан и ударил со всей силой кулаком по столу.

— Бриктайль! Я был уверен!

И хладнокровно, показывая великану перстень на своем пальце, Гуго спросил:

— Узнаешь этот перстень, что ты у меня украл?.. Одно меня удивляет: как у тебя до сих пор еще голова держится на плечах!..

Кровь бросилась в лицо Бриктайлю; он уже хотел было броситься через разделявший их стол и схватить врага за горло, но сдержался невероятным усилием воли и ответил:

— А! Так ты волчонок из Тестеры, тот самый, что оставил следы своих зубов у меня на руке?.. Посмотрите, господа!

Он отвернул рукав и показал белый рубец на волосатой руке; потом с тем же страшным хладнокровием, обмакнув пальцы в стакан, из которого только что пил, он бросил две или три капли вина в лицо Гуго де Монтестрюку.

— О! Умоляю вас! — вскричал Лудеак, бросаясь к Гуго, чтобы удержать его.

Шиври вмешался в свою очередь.

— Вы друг мне, любезный граф, — сказал он Гуго, — поэтому я имею право спросить вас, до каких пор вы намерены оставлять эти капли вина на своих щеках?

— Пока не убью этого человека!

— А когда же вы его убьете?

— Сейчас же, если он не боится ночной темноты.

— Пойдем! — ответил Бриктайль.

— Ты, Лудеак, будешь секундантом у капитана, — сказал Цезарь, — а я у Монтестрюка.

Все вместе вышли на улицу; Шиври пропустил вперед Бриктайля и сам пошел перед Гуго, Лудеак был последним. Спускаясь по узкой лестнице на нижний этаж трактира, Лудеак нагнулся к уху Монтестрюка и шепнул:

— Ведь я же вас предупреждал… Надо было промолчать!..

Скоро пришли к лампаде, горевшей перед образом Богоматери, рядом с кладбищем Невинных Младенцев. Местность была совершенно пустынная.

— Вот, кажется, хорошее место, — сказал Гуго, топнув ногой по мостовой, где она казалась суше и ровнее, — а тут, кстати, и кладбище, куда отнесут того из нас, кто будет убит.

Он обнажил шпагу; его примеру последовал и Бриктайль со словами:

— Поручите же вашу душу Богу!..

— Ну! Тебе, бедный Бриктайль, об этом заботиться нечего: твою душу давно уже ждет дьявол!

Бриктайль вспыхнул и стал в позицию. Началась дуэль; оба бойца первое время только щупали друг друга. Гуго вспомнил полученные когда-то удары, Бриктайль — тот прямой удар, которым молодой граф отпарировал все его хитрости.

Рука Гуго, хотя и казалась слабей, не уступала в твердости руке противника. Удивленный Бриктайль провел ладонью по лбу и уже начал немного горячиться, но еще сдерживал себя. Вдруг он пригнулся, съежился и вытянул вперед руку.

— А! Неаполитанская штука! — сказал Гуго, улыбаясь.

Бриктайль прикусил губу и, не находя нигде открытого местечка, куда можно было бы кольнуть острием, вдруг вскочил, выпрямился во весь свой огромный рост, зачастил ударами со всех сторон разом, как волк, кружащийся вокруг сторожевой собаки.

— А! Теперь испанская! — заметил Гуго, и та же улыбка мелькнула у него на губах.

— Черт возьми! Да это мастер! — проворчал Лудеак, переглянувшись с Цезарем.

Бриктайль быстро остановился, весь сжался, укоротил руку и прижал локоть.

— А! Фламандская!.. Целый смотр! — сказал Гуго.

Вдруг он, не отступая ни на волос, перекинул шпагу из правой руки в левую; Бриктайль побледнел. Он напал теперь основательно, но шпага Гуго оцарапала его.

— Гром и молния! — вскричал он.

Его удары посыпались один за другим, более стремительные, но зато менее точные.

— Манера школьников на этот раз! — сказал Гуго.

— Как только он потеряет хладнокровие — он пропал, — прошептал Лудеак, наблюдавший за Бриктайлем.

Вдруг Гуго выпрямился, как стальная пружина.

— Вспомни прямой удар! — сказал он.

И острие его шпаги вонзилось прямо в грудь Бриктайлю. Рейтар постоял еще с минуту, опустив руку, с выражением ужаса и удивления на лице, потом вдруг тяжело упал. Кровь хлынула у него изо рта и брызнула на мостовую; но, сделав над собой последнее усилие, он поднял голову и сказал:

— Если уцелею, то берегись!

Голова его упала с глухим стуком на землю, и он вытянулся и больше не шевелился.

— Убит! — сказал Шиври, склонившись над ним.

Лудеак опустился на колени возле тела и положил руку на сердце раненого, а ухо поднес к его губам.

— Нет! Еще как будто бы дышит… Я не могу оставить христианскую душу умирать без помощи.

Вдвоем с Цезарем они прислонили великана к столбу, подняв ему голову, чтобы он не захлебнулся лившейся из горла кровью. Лудеак, обращаясь к Цезарю, сказал:

— Побудь с ним пока, а я побегу к знакомому хирургу…

Когда пришел хирург с носилками для раненого, Гуго поспешил уйти. Патруль или просто городовой из объездных мог застать его с окровавленной шпагой в ножнах над телом умирающего человека. Лудеак смотрел, как граф де Монтестрюк уходит, закутавшись в плащ, между тем как хирург осматривал раненого.

— Не так-то, видно, легко нам будет отделаться от этого малого, — сказал он Цезарю. — Уж если капитан ничего не мог сделать, то кто же с ним сладит?

— Я.

— Со шпагой в руке?

— Нет, человека можно погубить и не убивая… У меня не одно средство. Пока могу тебе сказать только вот что: если когда-нибудь граф де Монтестрюк женится на Орфизе де Монлюсон, то это будет значить, что Цезаря де Шиври нет уже в живых.

Между тем хирург перевязывал рану несчастного, невольно любуясь крепким сложением капитана.

— Да, — говорил он себе под нос, — рана ужасная — весь клинок прошел через легкое!.. Прости Господи! Чуть не насквозь хватил! Но такой силач еще может отойти… знавал я и не такие еще раны, да и те залечивались…

Взглянув на Лудеака, доктор спросил:

— Куда вы понесете его? В больницу? Это все равно, что гроб ему готовить! Есть ли у него квартира, где можно было бы присматривать за ним, не теряя напрасно времени и трудов?

— А вы ручаетесь за выздоровление?

— Воля Господня, но если ни в чем не будет недостатка, то да, может быть…

— Раз так, то берите его и несите ко мне, — сказал Цезарь носильщикам. — Мой дом и мои люди к его услугам, а если он выздоровеет, то вы получите сто пистолей.

— Это, значит, ваш друг? — спросил хирург.

— Больше, чем друг — человек полезный.

— А как починим его, то он еще нам послужит, — прибавил шепотом Лудеак.

XVIII

Спасайся кто может!

Как это узнали? Какими путями? Монтестрюк не мог этого понять, но на другой же день человек пять уже рассказывали ему о его дуэли на углу кладбища Невинных Младенцев. Весть разнеслась повсюду. Гуго не скрывал правды, но на поздравления с победой отвечал очень просто:

— Полно! Это искатель приключений, считавший меня своим должником, а я показал ему, что я, напротив, его кредитор. Ну мы и свели с ним счеты, вот и все.

Через два или три дня, когда Гуго выходил утром из дому вместе с Коклико, к нему подошел мальчик, которому граф не раз давал денег, и спросил робким голосом:

— У вас нет врага, который хотел бы навредить вам?

— Не знаю! А зачем тебе это?

— Да вот вчера днем какой-то человек с недобрым лицом бродил здесь и все спрашивал, где вы живете.

— Ну и?

— Подождите! Он вернулся еще вечером, но уже не один. С ним был другой, с таким же нехорошим лицом. Я слышал, что они произносили ваше имя. Вы часто мне подавали милостыню и говорили со мной ласково вот я и подумал, что, может быть, окажу вам услугу, если послушаю их… Я и подошел к ним поближе.

— Отлично, дитя мое! — сказал Коклико. — Ты малый-то, видно, ловкий! А что же они говорили, эти мошенники?

— Один, указывая пальцем на ваш дом, сказал другому: «Он здесь живет». — «Хорошо», — ответил тот. «Он почти никогда не выходит один, — продолжал первый. — Постарайся не терять его из виду, а когда ты хорошо узнаешь все его привычки, то остальное уж будет мое дело».

— Какой-нибудь приятель Бриктайля, должно быть, хочет затеять со мной ссору, — заметил Гуго равнодушно.

— А потом что? — спросил Коклико у мальчика.

— Потом первый ушел, а другой вошел вон в ту таверну напротив, откуда видна дверь вашего дома.

— Шпион, значит! А сегодня утром ты его опять видел?

— Нет, не видел.

— Спасибо, и будь уверен, что, пока у меня в кармане есть деньги, и ты будешь получать свою часть; а если те же личности опять придут сюда и станут тебя расспрашивать, будь вежлив с ними и отвечай, что ни у кого нет таких регулярных привычек, как у меня: встаю я когда придется, а возвращаюсь домой когда случится. А если этих сведений им покажется мало, то попроси их так же вежливо оставить свои имена и адреса: я скоро сам к ним явлюсь.

Коклико почесывал голову. Он относился к происходящему не так беззаботно, как Гуго. С тех пор как Бриктайль появился в Париже, ему только и грезились разбойники и всякие опасные встречи. Кроме того, он не доверял и графу де Шиври.

— Ты останься дома, — сказал он Кадуру, который собирался тоже идти за графом, — и смотри по сторонам, не зевай.

— Останусь, — кивнул Кадур.

Потом, погладив мальчика по голове, Коклико спросил его:

— А как тебя зовут?

— Меня прозвали Угренком; видите, я от природы такой проворный, быстро бегаю и такого маленького роста, что могу пролезть всюду.

— Ну, Угренок, ты мальчик славный! Сообщай нам все, что заметишь.

И Коклико пошел вслед за Гуго.

А Гуго уже и не думал вовсе о рассказе мальчика. Он провел вечер в театре с герцогиней д’Авранш и маркизой д’Юрсель, которые пригласили его к себе ужинать, и вернулся поздно. Кадур глазел на звезды, сидя около дома.

— Видел кого-нибудь? — спросил Коклико, между тем как Гуго с фонарем в руке поднимался по лестнице.

— Да!

— Говорил ли он с тобой? Что сказал?

— Четыре или пять слов всего-навсего.

— И куда он делся после этого разговора?

— Пошел принять ванну.

— Ванну? О чем ты толкуешь?

— Я лежал вон там. Появился человек, солдат пополам с лакеем. «Это он!» — сказал мне мальчик. Я ответил: «Молчи и спи». Он понял, закрыл глаза, и мы оба захрапели. Человек прошел мимо, взглянул на меня, потом на дверь, увидел, что никого нет, вынул из кармана ключ, отпер замок, зажег тоненькую свечку и направился вверх по лестнице. Я за ним. Он проник к нам…

— Ловкий малый!

— Ну не совсем: ведь не заметил же, что я шел за ним. Он стал рыться повсюду. Тут я кинулся на него; он хотел было закричать, но я так схватил его за горло, что у него дух захватило; он вдруг посинел, и колени у него подкосились. Он чуть не упал; я взвалил его на плечи и сошел с лестницы. Он не шевелился. Я побежал к реке и с берега бросил его в самую середину.

— А потом?

— А потом не знаю — вода была высокая. Когда я вернулся домой, мальчик убежал со страху.

Коклико и не так бы еще встревожился, если бы видел, как на следующий день шевалье де Лудеак вошел в низкую залу в Шатле, где человек в потертом платье что-то писал, склонившись над столом с бумагами. При появлении шевалье он заложил перо за ухо и поклонился.

— Ну, какие вести? — спросил Лудеак.

— Я говорил с господином уголовным судьей. Тут смертный случай — почти смертный, по крайней мере. Он дал мне разрешение вести дело, как я желаю. Приказ об аресте подписан; но вы хотите, чтобы об этом деле никто не говорил, а с другой стороны, наш обвиняемый никогда не выходит один. Судя по тому, что вы о нем рассказывали, придется дать настоящее сражение, чтобы схватить его. А Бриктайль — человек совсем потерянный, им никто не интересуется; я знаю это хорошо, так как мне приходилось прибегать к его помощи… Легко может статься, что граф де Монтестрюк вырвется у нас из рук свободным и взбешенным.

— Нельзя ли как-нибудь прибрать его?

— Я об этом уже и сам думаю.

— И придумаете, господин Куссине, наверняка придумаете! Граф де Шиври желает вам добра и уже доставил вам ваше теперешнее место; он знает, что у вас семья, и поручил мне передать вам, что он будет очень рад помочь замужеству вашей дочери.

Лудеак незаметно положил на стол, между бумагами, сверток, который скользнул без шума в карман толстого человека.

— Я знаю, знаю, — сказал он растроганно, — я ведь все готов сделать, чтобы услужить такому достойному господину. Я поручил одному из наших агентов, самых деятельных и скромных, заглянуть в его бумаги.

— В бумаги графа де Монтестрюка? В какие бумаги?

— Что вы смотрите на меня таким удивленным взором, шевалье? У каждого есть бумаги, и достаточно двух строк, написанных чьей-нибудь рукой, чтобы найти в них, с небольшой, может быть, натяжкой, повод к обвинению в каком-нибудь отравлении или даже в заговоре.

— Да, это удивительно!

— К несчастью, тот именно из моих доверенных помощников, который должен был все исполнить в прошлую ночь и явиться ко мне сегодня утром с докладом, куда-то исчез.

— Вот увидите, что они с ним устроили что-нибудь очень скверное!

— Тем хуже для него! Мы никогда не заступаемся за неловких. Мы не хотим, чтобы публика могла подумать, что наше управление, призванное защищать жителей, имеет что-нибудь общее с подобным народом.

— Я просто удивляюсь глубине вашего ума, господин Куссине.

Куссине скромно поклонился и продолжал:

— Тогда граф, наверно, припрячет свои бумаги… Всего лучше было бы устроить ему какую-нибудь засаду.

— Он осмелился бы сопротивляться…

— И наши люди получили бы законное право на оборону…

— Ах! Если бы у меня был хоть кусочек письма любимой им особы — в его лета ведь всегда бывают влюблены, — я сумел бы завлечь его на какое-нибудь свидание, и тогда ему трудно было бы улизнуть от меня…

— Да, но ведь еще нужно, чтобы она написала, эта необходимая вам особа!

— О нет! У нас такие ловкие писцы, что незачем и беспокоить!.. Вот только образца нет…

— Только за этим дело? Да вот у меня в кармане есть стихи герцогини д’Авранш, которые я взял у нее, чтобы списать копию.

— А! Героиню зовут герцогиня д’Авранш? Есть еще другое имя — Орфиза де Монлюсон, кажется? Черт возьми!.. Покажите мне стихи.

Лудеак достал бумагу, Куссине развернул ее и прочитал.

— Хорошенькие стихи, — сказал он, — очень мило написаны!.. Больше мне ничего не нужно. А вот и подпись внизу: Орфиза де Монлюсон… Отлично! Теперь можете спать спокойно; он у меня в руках.

— Скоро?

— Я прошу у вас всего два дня сроку.

Через день, вечером, к Гуго подошел маленький слуга с угрюмым лицом и подал ему записку, от которой пахло амброй.

— Прочитайте поскорее, — сказал посланный.

Гуго развернул записку и прочитал следующее:

«Если графу де Монтестрюку угодно будет пойти за человеком, который вручит ему эту записку, то он увидит особу, принимающую в нем большое участие и желающую сообщить ему весьма важное известие. Разные причины, которые будут объяснены ему лично, не позволяют этой особе принять его у себя; но она ожидает его сегодня же вечером, в десять часов, в небольшом домике на улице Распятия, напротив церкви Святого Иакова, где она обыкновенно молится. Орфиза де М…».

— В девять часов!.. А теперь уж девятый! Бегу! — воскликнул Гуго, целуя записку.

— Куда это? — спросил Коклико.

— Вот, посмотри…

— На улицу Распятия, и герцогиня д’Авранш назначает вам там свидание?

— Ведь ты сам видишь!

— И вы воображаете, что особа с таким гордым характером могла написать подобную записку?

— Как будто я не знаю ее почерка! Да и подпись ее! И даже этот прелестный запах ее духов, по которому я узнал бы ее среди ночи в толпе!

Коклико только почесал ухо, что обычно делал, когда что-нибудь его беспокоило.

— Вот если бы внизу была подпись принцессы Мамиани, я бы этому скорее поверил… Но гордая герцогиня д’Авранш!.. Как хотите, а я на вашем месте ни за что не пошел бы на это свидание.

— Что ты? Заставлять ее дожидаться! Да разве это возможно?.. Я бегу, говорю тебе.

— Если так, то позвольте нам с Кадуром пойти за вами.

— Разве ходят на свидание целой толпой?

Гуго сделал знак маленькому слуге идти вперед и последовал за ним с полнейшей беззаботностью.

— Ну, я думаю, что его не следует терять из виду, — объявил Коклико. — Пойдем, Кадур.

— Пойдем.

В это время года ночь наступала рано. Париж тогда не везде освещался фонарями. Все лавки были заперты. Густая тень падала от крыш на улицы. Гуго и посланный за ним слуга шли очень быстро. Коклико и Кадур, опасаясь быть замеченными, едва за ними поспевали. Но, к счастью, на Гуго было светлое платье, и они не теряли его из виду.

— Славная ночка для засады! — проворчал Коклико, пробуя, свободно ли выходит шпага из ножен.

Девять часов пробило в ту самую минуту, когда Гуго и маленький слуга поворачивали из-за угла на улицу д’Арси.

— Подождите здесь, — сказал провожатый, — а я постучу в дверь маленького домика, где вас ждут, и посмотрю, что там делается. При первом ударе, который вы услышите, не теряйте ни минуты…

Он побежал по улице и почти тотчас исчез в густой тени. Скоро шаги его замолкли, и через несколько минут среди глубокой тишины Гуго услышал сухой удар, как будто от молотка в дверь. Он бросился вперед, но в ту минуту, как он поравнялся с черной папертью соседней церкви, толпа сидевших там в засаде людей бросилась на него.

— Именем короля, я вас арестую! — крикнул их начальник и уже положил было руку Гуго на плечо.

Но граф был не из таких, что легко даются в руки. С ловкостью кошки он кинулся в сторону и сильным ударом заставил противника выпустить его из рук.

— А! Так, значит! — крикнул тот. — Бери его!

Вся толпа разом кинулась на Гуго, как свора собак. Но граф отбил первое нападение и, прислонившись к стене и обернув левую руку плащом, выставил вперед шпагу. Один из тех, кто особенно сильно напирал на него, наткнулся горлом на шпагу и упал на колени. Прочие отступили, окружив Гуго с трех сторон.

— А, бездельник! Так ты вздумал защищаться! — закричал начальник.

Он выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил. Пуля пробила плащ Гуго и попала в стену.

— Хорош стрелок! — сказал Гуго и шпагой рассек лицо одного из нападавших.

Тут вся толпа яростно кинулась на него с поднятыми шпагами, с криками и воплями. В полной темноте на улице слышался только звон железа и глухой топот ног.

Но неожиданная помощь подоспела к Гуго разом с двух сторон. Со стороны улицы Святого Иакова появился верховой и ринулся прямо в толпу, а со Старомонетной улицы прибежали два человека и бросились в самую середину свалки. Этого двойного нападения храбрые наемники не вынесли. Под ударами спереди и сзади, справа и слева они дрогнули и разбежались, оставив на земле трех или четырех раненых.

— Я ведь такой болван, а этого именно и ждал, — сказал Коклико и не удержался — бросился на шею Гуго.

Тот ощупал себя.

— Ничего особенного, — сказал он наконец, — только царапины.

— Черт возьми! Да это же он, мой друг Гуго де Монтестрюк! — воскликнул верховой, нагнувшись к шее коня, чтобы лучше разглядеть, кого он спас от беды.

Гуго так и вскрикнул от удивления:

— Я не ошибся!.. Маркиз де Сент-Эллис!

— Он самый, и я должен был узнать тебя сразу по этой отчаянной защите, — сказал маркиз, сойдя с лошади и обнимая Гуго. — Но что это за свалка? По какому случаю?

— Этого я и сам не знаю, а очень бы хотелось узнать! Но ты, какими судьбами ты очутился в Париже? Я полагал, что ты все еще сидишь в своем прекрасном замке Сен-Сави!

— Это целая история, и я буду очень рад рассказать тебе ее… Только в эту минуту, мне кажется, лучше заняться тем, что здесь происходит; может быть, мы добудем кое-какие полезные сведения вон от тех мошенников…

Двое из лежавших на грязной мостовой наемников не подавали уже признаков жизни; третий, раненный в горло, хрипел под стеной; но четвертый только стонал и мог еще кое-как ползти. Кадур нагнулся к нему и, приставив кинжал к его сердцу, сказал:

— Говори, а не то!..

— Убьем, если будешь молчать, — прибавил маркиз де Сент-Эллис, — а если будешь говорить, то вот тебе этот кошелек.

Он бросил кошелек на тело несчастного, который как ни был слаб, а протянул руку и схватил деньги.

— По твоему проворству я вижу, что ты меня понял, — продолжал маркиз. — Припомни же все и расскажи.

Раненого подняли и прислонили к стене; усевшись кое-как, он сначала положил кошелек в карман, потом вздохнул и сказал:

— Насколько я понял, нашему сержанту было приказано непременно схватить какого-то графа де Монтестрюка. Нам сказали, чтобы мы его не щадили в случае сопротивления. Говорили, будто это за какую-то дуэль…

— Хорош предлог! — проворчал Коклико.

— Больше я ничего не знаю… но ваш поступок меня трогает, и в благодарность я должен вам сказать, что лучше вам поскорее отсюда убраться… Сержант наш очень упрям… ему обещана хорошая награда в случае удачи… значит, он наверняка вернется сюда с подкреплением… Бегите же!

Кадур, как только начался допрос, стал на часах в конце улицы с той стороны, куда убежала толпа; вдруг он вернулся бегом.

— Там люди, — сказал он, — они направляются сюда.

В конце улицы слышны уже были шаги. Показался отряд, и впереди его человек с фонарем в руке. Против дозора нечего было рыцарствовать. Маркиз де Сент-Эллис сел на коня, а прочие пустились бежать в ту самую минуту, как дозор подходил к углу соседней улицы. На перекрестке раздались два выстрела, и две пули просвистели мимо бежавших.

— А! Вот и ружья! — воскликнул Гуго.

— Партия, выходит, неравна. Спасайся, кто может! Разбежимся порознь, чтобы они не кинулись всей толпой за нами, — сказал Коклико.

Маркиз де Сент-Эллис еще раздумывал.

— На свободе ты мне будешь полезней, — шепнул ему Гуго.

Они наскоро обменялись адресами; маркиз пришпорил коня; Гуго пустился к улице Святого Иакова, Коклико за ним, а Кадур нырнул в переулок.

Гуго направился прямо к Сене. Добежав до улицы Корзинщиков, он и Коклико остановились, чтобы немного отдышаться и прислушаться. Колеблющийся свет факела почти в ту же минуту окрасил красным цветом угол улицы, показавшийся человек выстрелил. Пуля оставила белую полосу на стене, чудом не попав в голову Коклико.

— В путь! — крикнул он.

Привлеченные, вероятно, выстрелом, два человека, бежавшие им навстречу, вздумали было загородить им дорогу. Наткнувшийся на Гуго получил удар эфесом шпаги прямо в лицо и полумертвый свалился в грязь; напавший на Коклико встретил такого противника, которому пошел впрок недавний урок Кадура: схваченный вдруг за горло и наполовину задушенный, он растянулся в уличной канаве.

Коклико перескочил через него и догнал Гуго. Беглецы пустились дальше и оказались на узкой улице, вдоль которой тянулась высокая стена, а над ней виднелись верхушки деревьев. Они прислушались; никакого шума, только смутные отголоски вдали.

— Эта минутка отдыха очень приятна, — сказал, отдуваясь, Коклико, — но положение осложняется… Ясно, что несколько этих разбойников бродят теперь вокруг нашего дома, поджидая, когда мы вернемся… А если, с другой стороны, они вздумают засесть на набережной, то мы окажемся как раз между рекой и их ружьями, между водой и огнем.

— Из чего я вывожу заключение, что лучше всего ждать их здесь и умереть, убив стольких из них, скольких получится.

— Умереть мы всегда успеем!.. Я бы никого не стал дожидаться, а постарался бы перебраться через эту стену, чтобы сберечь мужа для герцогини д’Авранш.

— Считаешь, она очень этому будет рада? — вздохнул Гуго.

— Герцогиня рассердилась бы на вас, если бы вы позволили себя убить, и никогда бы вам этого не простила… А если, напротив, из любви к ней вы будете заботиться о своем здоровье, она ничего не пожалеет, чтобы вас наградить за это… Полезайте-ка на меня, как залезли бы на дерево; сотню раз мы с вами проделывали эту самую штуку в Тестере, добираясь до птичьих гнезд или до яблок; а теперь поставьте ноги мне на плечи, помогайте себе руками — и окажетесь на верху стены.

— А ты как? — спросил Гуго, проделав в точности все, что советовал Коклико.

— О! Я-то?.. Не бойтесь! У меня есть одна мысль… Добрались?

— Добрался, — ответил Гуго, сидя верхом на стене.

— Ну, граф! Теперь прыгайте вниз.

— А ты как же? Беги тогда скорее!..

XIX

Что бывает за стеной

В ту минуту, как Коклико пустился бежать, держась поближе к стене, Гуго заметил вдали свет факелов гнавшегося за ними отряда полиции; шум голосов все приближался. Он отпустил руки и бесшумно спрыгнул на мелкий песок аллеи. Прежде всего он осмотрелся по сторонам. Всюду царила мертвая тишина, только ветер шумел голыми ветками. Подумав с минуту, он вошел в пустынную аллею, пересек лужайку, в середине которой тихо журчал прозрачный фонтан, и вдали, в смутной тени, за террасой с белыми статуями, увидел величественное строение. «Черт возьми! — сказал он себе. — Я как будто узнаю этот особняк».

Гуго направился по аллее прямо к террасе; не прошел он и половины расстояния, как увидел, что навстречу ему идет женщина в светлом платке, раздвигая ветки.

— Это вы, Паскалино? — спросила она дрожащим голоском.

— Не знаю, я ли Паскалино, но знаю хорошо, что мне нужна ваша помощь, чтобы выбраться отсюда, — ответил Монтестрюк.

Незнакомка слабо вскрикнула и пустилась бежать. В три прыжка Гуго догнал ее и принял в свои объятия полубесчувственную от страха.

— Ах! Я умираю! — прошептала она.

— Нет еще! — сказал он, целуя ее в шею.

Незнакомка очнулась и, смягчившись, произнесла:

— А я приняла вас за вора… как легко можно иногда ошибиться!

Она поглядела на него сбоку, желая рассмотреть в темноте лицо и усы, коснувшиеся ее шеи. Не совсем еще придя в себя, она оперлась на его руку.

— Где я? — спросил Гуго.

— У принцессы Мамиани.

— У принцессы Мамиани!.. Ты просто очаровательна, а если хочешь доказательств, то вот они.

И он опять поцеловал ее, но на этот раз уже в обе щеки. Субретка прошептала, улыбаясь:

— Не следовало бы, может быть, доказывать мне это таким образом…

— А если ты хочешь, чтобы я перестал, прекрасная Хлоя, то проведи меня поскорее к принцессе.

— Так вы знаете, как меня зовут? Скажите мне только, кто вы такой?

Гуго взял ее за руку и вывел из-под зеленого свода аллеи.

— Посмотри-ка на меня!

— Граф де Монтестрюк! — воскликнула она.

— Он самый… Что же, теперь проводишь?

Субретка ответила легким поклоном и направилась к террасе.

— Вот приключение! — проговорила она. — Признайтесь, однако, граф, ведь я хорошо сделала, что пошла сегодня вечером гулять по саду.

— Я очень благодарен за это Паскалино.

Хлоя покраснела и, ускорив шаг, отперла маленькую дверь ключом.

Между тем Коклико обогнул стену, за которой исчез Гуго, и оглянулся кругом, чтобы решить, куда бежать дальше; тут он вскрикнул от удивления, узнав особняк принцессы.

— Черт возьми! Как случай-то славно распоряжается! Ну, тут и останемся!

В эту минуту он увидел тряпичника с корзинкой за спиной и с фонарем в руке. Коклико кинулся прямо к нему.

— Сколько ты хочешь, приятель, за все твое добро?

— За все?

— За все.

— Три экю в шесть ливров! — ответил тряпичник, поставив корзинку.

— Согласен! Поскорее только давай все сюда!

Тряпичник, находя сделку выгодной, не стал терять времени и в одно мгновение снял свое заплатанное платье, а Коклико надел его поверх своей одежды. Тряпичник ушел со своими тремя экю, а Коклико улегся на землю, положив корзинку рядом. Как раз в этот момент два солдата из дозора выбегали из-за угла.

— Эй! Ты, с фонарем! Ничего не видел? — спросил один из них, пнув Коклико ногой.

— Чего не видел? — пробормотал Коклико, протирая глаза, будто его только что разбудили.

— Двух бегущих мошенников?

— А, это! Да, видел!.. Не знаю, точно ли они мошенники, но ребята прыткие: они бежали, что твои зайцы; один даже чуть не упал на меня, споткнувшись.

— А куда же они побежали?

— Вон туда! — ответил Коклико, указывая в противоположную сторону. — Э! Да они, должно быть, уже далеко ушли… на набережной чего доброго!

— Ну, значит, попались: там есть наши.

«Я так и думал!» — сказал себе Коклико.

Оба солдата побежали к реке, а новоиспеченный тряпичник закрыл глаза со словами:

— Ну, теперь не мешает и поспать.

Мы оставили Гуго у маленькой двери, ключ от которой был в кармане у предусмотрительной Хлои. Она ввела Монтестрюка в длинную галерею.

— Подождите здесь, — сказала Хлоя, — я сейчас вернусь… посмотрю, нет ли кого у принцессы.

Она исчезла за потайной дверью, скрытой в стене. Гуго осмотрелся. В темноте он мог различить портьеры, на стенах портреты, зеркала в золоченых рамах — все признаки богатства и роскоши: он оказался, значит, именно у дамы с зелеными глазами. Как вышло так, что он опять попал к принцессе? Точно сама судьба толкала ее к нему, и каждый раз в самую критическую минуту.

Вдруг в той стороне, где виднелась полоска света, растворились настежь двери и появилась принцесса. Он пошел к ней навстречу.

— Вы! Вы! У меня, в такой поздний час? Что случилось? — спросила Леонора, уводя его за собой.

Гуго очутился в огромной комнате с широкими стеклянными дверьми прямо на террасу. Принцесса все еще держала Гуго за руку и смотрела на него с беспокойством и восхищением.

— Надеюсь, не несчастье какое-нибудь? — продолжала она. — Вы были в саду… зачем?.. Я как будто слышала выстрелы. Ведь не в вас стреляли, не правда ли?

— Напротив. — И, раскрыв плащ, Гуго показал ей, что он весь пробит пулями.

— Ах, боже мой! — воскликнула принцесса, сложив руки.

— Не пугайтесь: в меня только целились, но не попали. Вы говорили о несчастье? Не совсем так, но меня преследуют… а в конце, быть может, меня ждет арест!..

— Что вы! Под каким предлогом? Что же вы такое сделали? В чем вас обвиняют?

Хлоя вошла перепуганная.

— Я не знаю, право, что происходит. Там офицер из дозора и с ним четверо солдат; они выломали двери: офицер требует, чтобы ему позволили осмотреть дом: уверяет, что здесь прячется какой-то обвиняемый, которого им приказано схватить. Я едва успела убежать. Он идет вслед за мной.

В соседней комнате действительно послышались шаги.

— Скорее туда, — сказала принцесса, толкая Гуго в смежную комнату, — там моя спальня. Спрячьтесь в алькове. Клянусь, они не пойдут туда искать вас!

Гуго исчез; принцесса встала перед Хлоей, которая схватила первое попавшееся платье, готовясь подать ей. Постучались в дверь.

— Войдите, — сказала принцесса.

Появился офицер со шпагой наголо.

— Что это значит? — спросила она высокомерно.

Увидев ее, офицер снял шляпу.

— Извините, что я вхожу к вам ночью, но у меня есть приказ об аресте, и я должен его исполнить.

— Очень хорошо! — возразила принцесса. — Но какая связь, хотела бы я узнать, между вашим приказом и моим особняком? Уж не меня ли вы явились арестовать?

— О нет! Одного господина, за которым мы гнались и который, по всей вероятности, скрылся именно здесь.

— А!.. А какое преступление совершил этот господин?

— Граф де Монтестрюк дрался на дуэли, нарушив все законы, и ранил не только одного капитана, проливавшего кровь на службе его величества, но еще и двух или трех солдат, посланных схватить его, и, следовательно, выказал неуважение к правосудию. Убийство и бунт — вот совершенные им преступления. Тут речь идет о его жизни, так как его величество требует прежде всего повиновения его воле.

— А почему вы думаете, что граф де Монтестрюк спрятался в этом доме?

— На стене вашего сада нашлись свежие следы: наверху есть царапины от шпор… я приказал осмотреть сад.

— Без моего разрешения?

— Дело было спешное: он мог ускользнуть от нас.

— Какое усердие! Можно подумать, право, что тут замешана ненависть.

— Да, я в самом деле ненавижу графа де Монтестрюка.

— За что же? Что он вам сделал?

— Мне-то ровно ничего, я его даже не знаю… Но раненный им на дуэли капитан, может быть, не вынесет раны, а он — мой отец. Не по крови; но я привязан к нему, как сын, узами вечной благодарности… Я обязан ему спасением жизни.

Принцесса Мамиани вздрогнула: она имела дело не с простым солдатом, которого можно прогнать или подкупить, но с беспощадным врагом. Если отыщут Гуго, он пропал. Перед ней стоял высокий бледный молодой человек с выражением печали и решимости на лице.

Офицер помолчал с минуту, как бы подавленный жгучими воспоминаниями; принцесса смотрела на него внимательно.

— У меня было поручение в провинции, — продолжал он, — когда между ними состоялась эта роковая дуэль; как только я вернулся, я узнал о ее исходе, и всего какой-нибудь час тому назад мне донесли о том, что произошло между графом де Монтестрюком и дозором. Я взял дело в свои руки.

Только он закончил, появился солдат и, стукнув по ковру прикладом ружья, сказал:

— Поручик, я обошел весь сад и никого не нашел. Но по нему, похоже, кто-то прошел всего несколько минут назад: на песке аллей видны свежие следы сапог. Кто-то наверняка вошел в дом через террасу.

Поручик пристально посмотрел на принцессу:

— Вы слышите?

Положение становилось критическим; принцесса ясно слышала тяжелое биение своего сердца и боялась, что и офицер его тоже услышит; взор ее блуждал по комнате и невольно скользил по двери, за которой скрылся Монтестрюк. Молчать дольше было опасно. Тут к ним робко подошла Хлоя и, опустив глаза в замешательстве, сказала:

— Не угодно ли вам будет спросить у солдата, не заметил ли он рядом со следами, которые довели его до террасы, других следов, поменьше и в том же самом направлении, как будто двое шли рядом по саду?

— Правда, — ответил солдат. — На песке в самом деле видны два следа, один побольше, а другой поменьше.

— Ну, как ни совестно мне признаваться, но я должна сказать, что это я оставила следы.

Принцесса вздохнула. Она охотно поблагодарила бы Хлою за вмешательство, но должна была притвориться удивленной.

— Вы? Что это значит?

— Я все расскажу, — продолжала субретка, не поднимая глаз. — Я спустилась в сад, чтобы дождаться кое-кого — я готова его назвать, если прикажете, — и с ним вернулась в особняк через маленькую дверь в галерее, отворив ее вот этим ключом. Я едва смею просить о прощении, принцесса…

Все это было сказано с таким смущением, что невозможно было не поверить.

— Я прощаю, — произнесла принцесса, — именно за откровенность вашей неожиданной исповеди. Надеюсь, теперь господин офицер сам поймет, что его подозрение было совершенно неосновательно: искали следы беглеца, а нашли следы влюбленного. Сознайтесь, что в эти дела правосудию нечего вмешиваться!

Принцесса улыбнулась. Она ясно показывала офицеру, что ему пора уйти. Тот еще раздумывал, но вдруг, спохватившись, проговорил:

— Я не могу не поверить искренности этого рассказа, но, к несчастью, на мне лежит суровый долг, и я обязан его исполнить. Сад осмотрен, но дом еще нет. Надо и его осмотреть.

— Пожалуй, — хладнокровно ответила принцесса, решительно направилась к дверям, за которыми скрылся за несколько минут до этого граф де Монтестрюк, смело отворила их и продолжила, взглянув прямо в глаза офицеру: — Вот моя спальня. Можете войти, но когда я вернусь на родину, во Флоренцию, я расскажу моим соотечественникам, как уважают в Париже права гостеприимства, которого ищут во Франции знатные дамы, и какую предупредительную вежливость здесь им оказывают.

Офицер призадумался.

— Что же вы не входите? — спросила принцесса. — Вы сейчас застали меня за туалетом, который я готовлю для балета в Лувре. Немного позднее вы бы застали меня в спальне, где все приготовлено на ночь.

Слабый свет лампы позволял поручику видеть через отворенную дверь поднятые занавески алькова, белую постель и ночной туалет. Он отступил на шаг.

— Итак, принцесса, вы никого не видели?

— Никого.

— Вы клянетесь?

Принцессе показалось, что занавеска алькова колыхнулась, как будто невидимая рука готовилась приподнять ее.

— Клянусь! — сказала она решительно.

— Я ухожу, — произнес офицер, кланяясь.

Теперь принцесса сама подошла к нему:

— Как вас зовут? Я хочу знать, по крайней мере, кого должна благодарить за такой деликатный поступок.

— Мое имя совершенно неизвестно; меня зовут Лоредон.

Он низко поклонился принцессе, подал знак своим людям идти за ним и медленно вышел. Принцесса и Хлоя бросились к дверям, через которые вышел поручик, и стали прислушиваться к шуму удалявшихся шагов, сначала в передней, потом на лестнице. Убедившись в том, что всякая опасность миновала, обе глубоко вздохнули.

— Ах! — сказала Хлоя. — Я до сих пор дрожу. Я думала, что упаду, когда этот проклятый человек объявил, что станет осматривать весь дом!

— Без тебя он пропал бы!.. Ах! Я тебя никогда уже не отпущу, и выходи замуж за кого хочешь!..

Как только Леонора отворила дверь, из передней послышался шум голосов.

— Что там еще? — спросила принцесса, между тем как Хлоя целовала ей руки. — Кажется, опасности больше нет, а мне очень страшно! Пойди посмотри, не задержало ли там что-нибудь этого офицера… Если бы они схватили графа де Монтестрюка, я бы не пережила этого, понимаешь?

Хлоя быстро ушла. Оставшись одна, принцесса побежала в комнату, где прятался Гуго. Он раздвинул занавески, за которыми скрывался.

— Спасен! Спасен! — воскликнула Леонора.

Слезы ручьем текли по ее лицу.

— Признайтесь, вы хотели выйти, когда они попросили меня поклясться, что я никого не видела?

— Да, я даже вынул было шпагу! Они бы не взяли меня живым! Подвергать вас необходимости лгать, вас — и из-за меня!.. О! Эта мысль приводит меня в отчаяние!

— А мне что за дело? И как плохо вы меня знаете! Я бы поклялась сто, тысячу раз во всем, чего бы ни потребовали, на Евангелии, на распятии… не бледнея!.. Я ни перед чем бы не отступила, чтобы только вырвать вас у смерти!..

В порыве страсти принцесса не помнила себя; глаза ее сверкали, восторг сиял в улыбке.

— Эта странная речь вас удивляет, — продолжала она, — и вы спрашиваете себя, быть может, отчего во мне столько усердия и столько огня?

— Да, отчего? — спросил Гуго, не сводя с нее глаз.

Она схватила его за руку и увлекла в большую комнату перед спальней; при ярком огне свечей, освещавших ее прекрасное лицо, бледная, взволнованная, подавленная страстью, она сказала ему дрожащим голосом:

— Помните ли вы, как однажды вечером в замке в окрестностях Блуа, почти в ту самую минуту, как ваша очарованная молодость готова была заговорить языком страсти с другой женщиной, вы вдруг почувствовали в темной галерее горячее дыхание уст, встретившихся с вашими?

— Как! Этот поцелуй?..

— Я подарила его вам… и вы хотели схватить меня, но я убежала.

— Вы! Вы!.. Это были вы?

— Да, я! Ах!.. Я почувствовала, что этот поцелуй связал меня с вами навеки…

Ослепленный, очарованный, Гуго смотрел на это милое лицо, сиявшее огнем страсти. Зеленые глаза Леоноры сверкали. Он открыл рот, чтобы заговорить; она коснулась рукой его губ и произнесла:

— Ах! Не нужно портить эту чудную минуту изъявлениями благодарности! Я действую из одного эгоизма. Что вы сделали, чтобы внушить мне такую любовь? Ничего. Я полюбила вас с первой минуты, как увидела, сама того не зная; я думала, что это просто симпатия к вашей молодости и к вашей храбрости, потом любовь заговорила во мне вдруг, внезапно… Я вся принадлежу вам. Я жила мыслью об вас, а между тем знаю, что вы мечтаете не обо мне!

Печаль разлилась по лицу ее, огонь потух в глазах.

— Ах я безумная! — проговорила она.

Две слезы выкатились из ее глаз; она собралась было уйти, но он удержал ее.

— За такую преданность можно заплатить, только пожертвовав целой жизнью!.. — воскликнул он. — Но чем она выше, беззаветнее, тем больше честь моя требует, чтобы я не употребил эту преданность во зло… Нет! Нет! Я не могу принять от вас приюта, не подвергая вас, быть может, таким же точно опасностям, какие грозят мне самому…

— Да, понимаю, — ответила принцесса с грустью. — Вам уж тяжело быть мне чем-нибудь обязанным! Вы не можете, вы не хотите быть мне благодарным, чтобы не похитить эту благодарность у другой! Вы хотите уйти от меня, уйти из этого дома, где мы с вами снова встретились! Уверьтесь, однако, прежде, возможно ли это.

Леонора взяла его за руку и через целый ряд темных комнат привела в кабинет с одним окном, выходившим на главный фасад отеля. Она подняла занавеску, и Гуго выглянул наружу. У столбика спал тряпичник, положив голову на свою корзинку, а в нескольких шагах от проезда ходили взад-вперед два солдата из дозора.

Затем они вошли в ту галерею, где уже был Гуго, и по маленькой внутренней лестнице поднялись в башенку на углу особняка, откуда из слухового окна видна была вся улица, вдоль которой тянулась стена сада. Двое часовых ходили по ней с ружьями на плече.

— Поручик Лоредан отказался от осмотра особняка, — прибавила принцесса Мамиани, — но не от надзора за ним. Попробуйте перепрыгнуть через эту стену! Разве вы хотите, чтобы та пуля, которая попадет в вас, поразила и меня в самое сердце, скажите?

— Что же делать? — воскликнул он.

— Идти за мной! Слушаться меня! — ответила принцесса.

Она склонилась к нему, прижавшись к его груди, как будто уже чувствовала рану, о которой говорила, и увлекла Гуго в ту комнату, где он еще недавно скрывался. Ее страсть передалась ему, и, нагнувшись к пылающему лицу принцессы, он произнес:

— Я остаюсь!

XX

Старое знакомство

Невозможно было, однако же, чтобы граф де Монтестрюк и принцесса Мамиани не одумались с рассветом. Гуго понимал, что его присутствие у принцессы рано или поздно откроется. Леонора ручалась, правда, за молчание Хлои, но оставаться долее значило компрометировать ее напрасно. Ничего не делать, скрываться — это значит почти признать себя виновным; но графа больше всего заботило положение самой принцессы, так великодушно предложившей ему приют у себя в доме.

Леонора видела отражение всех этих мыслей на его лице, как видна бывает тень от облака на прозрачном озере.

— Вы опять думаете меня покинуть, не правда ли? — спросила она.

— Да. Прежде всего вас самих я не имею права вмешивать в такое дело, в котором я смутно чувствую что-то недоброе. Я слишком вам обязан, и мне просто невыносима мысль, что у вас из-за меня могут возникнуть какие-нибудь неприятности… Потом мои два служителя, всегда готовые рисковать жизнью для моей защиты… я совсем потерял их из виду; где они теперь?

— Понимаю… но выйти и быть схваченным через десять шагов — разве этим можно принести им какую-нибудь пользу? Я смотрела на рассвете: те же люди караулят на тех же самых местах…

Принцессу прервал легкий шум: Хлоя постучалась в дверь и вошла.

— Там внизу, — сказала она, — какой-то человек в лохмотьях так настоятельно требует, чтобы его пустили к принцессе, что швейцар позвал меня… Этот человек клянется, что вы будете рады его видеть… Я посмотрела пристально ему в глаза… «Я такой уж болван, — сказал он мне, — что не умею хорошо объяснить; но мне сдается, что ваша госпожа поймет меня…»

— Как он сказал?.. Черт возьми! Да это же Коклико! — вскричал Гуго. — Позвольте ему прийти сюда.

Принцесса сделала знак, и почти тотчас вошел тот самый тряпичник, которого она видела спящим на улице. Он подбежал прямо к Гуго.

— А! Жив и здоров! Ну, я доволен! — воскликнул он.

Коклико огляделся вокруг, а потом добавил, улыбаясь:

— Клетка-то славная и красивая, но век в ней высидеть нельзя. Пора подумать, как из нее выйти.

— Слышите? — сказал Гуго, обращаясь к принцессе.

— Но, — вскрикнула она, — ведь там же люди, которые вас караулят!.. И если даже вы дадите им смелый отпор, то прибегут другие и схватят вас!

— Потому-то именно и нечего тут прибегать к смелости, — сказал Коклико своим спокойным, как всегда, голосом. — Сейчас она нам вовсе не нужна; довольно будет и хитрости.

Хлоя, слушавшая до сих пор, хотела было уйти.

— Нет! Нет! — сказал Коклико, удерживая ее за руку. — Вы, кажется мне, особа разумная; следовательно, будете нелишней на предстоящем совещании.

Хлоя встала за принцессой, поглядывая искоса на Гуго.

— Сам дьявол сидит в мошенниках, которые вас преследуют, — продолжал Коклико. — Тут кроется какое-то гнусное злодейство. Я разговорился с одним из тех, кого мы так славно поколотили. Он рассказал мне, что их начальник, какой-то Лоредан, слывет сыном…

— Капитана д’Арпальера, — прервала принцесса.

— А! Вы это знаете! Нам нельзя надеяться на пощаду… Кажется, Бриктайль подобрал этого Лоредана на мостовой в каком-то городе, отданном на разграбление после того, как его взяли приступом. Бриктайль — в первый и в последний раз в жизни, без сомнения, — сделал доброе дело: он взял бедного мальчугана, положил его к себе на седло и увез. Ребенок каким-то чудом остался жив, научился военному делу и стал, не знаю как, поручиком в дозоре, где его считают малым надежным.

— И каков же вывод? — спросил Гуго.

— Вывод, граф, следующий: нам нельзя рассчитывать ни на подкуп, ни на открытую силу. Лоредан принял свои меры: особняк окружен со всех сторон.

— Я была уверена!.. — сказала принцесса.

— Сокрушаться тут особенно нечего. Сколько рыбы проходит через сети! И я надеюсь доказать это.

— Каким образом? — спросила Леонора с живостью. — Если вам удастся, господин Коклико, то я знаю кое-кого, кто вам будет за это очень, очень благодарен.

— Э! Хоть я и болван, а все-таки иногда могу кое-что придумать! И тут вот эта самая барышня нам поможет.

Хлоя поклонилась и подошла поближе.

— Есть тут еще кто-нибудь, кроме нее, на кого можно было бы положиться? — спросил Коклико.

Принцесса и Хлоя переглянулись.

— Есть Паскалино, — сказала Хлоя, немного покраснев. — Я его знаю и могу поручиться, что он сделает все, что хотите, из любви к принцессе, если я его попрошу.

— Попросите, — кивнул Коклико, — и пусть он не слишком удивляется, если увидит незнакомого товарища, который понесет с ним принцессу в портшезе.

— А! Мне, значит, нужно выехать? — спросила принцесса.

— Да, принцесса, около полудня потрудитесь совершить прогулку в портшезе; вместе с Паскалино вас понесет граф де Монтестрюк, мой господин.

— А ты сам? — осведомился Гуго.

— Раз все видели, что сюда вошел тряпичник, надо, чтобы он и вышел на глазах у всех. Принцесса, надеюсь, позволит положить ваше платье к ней в портшез, под юбки… а барышня, ручающаяся нам за преданность доброго Паскалино, сумеет добыть еще и ливрею для графа.

— По милости принцессы у Паскалино есть две чистые ливреи, и он охотно отдаст ту, что получше, в распоряжение графа де Монтестрюка, если я его попрошу; они одного роста, я вчера чуть не ошиблась.

— Значит, платье у нас есть. Если только я не вернусь сюда, то в полдень можно отправляться в путь!

— И куда мы пойдем?.. — спросил Гуго.

— В такое место, где вам не будет грозить опасность; например, в баню или в какое-нибудь заведение, на хозяина которого можно положиться.

— На Прачечной улице есть лавка духов Бартолино: он земляк принцессы и многим ей обязан, — сказала Хлоя. — Я уверена, что он вам отопрет комнату за лавкой.

— Хлоя права, — кивнула принцесса, — без нее я бы об этом и не вспомнила…

— А я, — продолжал Коклико, — пойду разведчиком вперед… Кадур — совсем как поднятый собаками заяц: всегда возвращается в свою нору. Поэтому я пойду на Маломускусную улицу, где он наверняка уже нас поджидает… вы понимаете, что если бы его захватили или убили, то я бы узнал об этом от бездельников, с которыми разговаривал. Как только соберу сведения, тотчас побегу в лавку Бартолино, и мы составим новый план кампании… А пока барышня пусть походит здесь по соседству, будто с поручением от принцессы, и потом придет сказать нам, не случилось ли чего подозрительного… Если я опять вернусь в дом, после того как отсюда выйду, я могу возбудить подозрения…

Все так и устроилось, как говорил Коклико. Хлоя скоро вернулась с прогулки, не заметив ничего особенного; Паскалино, которому она шепнула словечко мимоходом, поспешил отдать ей самую новую из своих ливрей, и в одну минуту Гуго оделся носильщиком портшеза. В назначенный час принцесса вышла с большой церемонией из растворенных настежь дверей особняка, а швейцар отдал ей честь алебардой; Коклико со своей корзинкой пошел сбоку.

Отойдя от особняка и уверившись, что все идет хорошо, тряпичник прибавил незаметно шагу и направился на Маломускусную улицу, где надеялся встретить Кадура. Не доходя до нее, он увидел мальчика, который первый рассказал им о бродящих у их дома подозрительных личностях. Угренок поглядывал во все стороны. Заметив это, Коклико подошел к нему.

— Ах, как хорошо, что вы переоделись! — воскликнул Угренок радостно.

— Есть, значит, новости?

— Еще бы! Ваши неприятели стоят на часах. Они не сходят с места с самого рассвета!

— А мой товарищ?

— Большой черномазый, что ворочает языком десять раз во рту, прежде чем заговорить? Он пришел… я успел его предупредить. Он задумал непременно войти домой…

— И вошел?

— Да, но через забор соседнего сада — перелез через три или четыре стены, а потом тем же путем опять ушел.

— Настоящая кошка, этот Кадур! А теперь?

— Он здесь, поблизости, в одном месте, которое я знаю… я могу провести вас к нему… Идите за мной издали. Куда я войду, и вы войдите тоже.

Угренок принялся скакать впереди, как заяц по борозде. Коклико шел сзади, посвистывая. Два или три человека, одетые как рабочие, ходили взад-вперед, зорко поглядывая во все стороны.

Войдя в пустынный переулок, Угренок, не оглядываясь, толкнул дверь кабака, стекла которой были завешаны грязными кусками красной материи, и проворно юркнул внутрь.

Коклико вошел за ним и с первого же взгляда узнал Кадура, хотя тот тоже был переодет. Араб сидел перед стаканом, к которому вовсе не притрагивался, положив локоть на стол и опираясь головой на руку. Коклико сел рядом на ту же скамейку.

— Ну? — спросил он, осушая стакан, стоявший перед арабом.

Кадур повернулся к нему; ни один мускул на лице у него не дрогнул.

— Наконец! — сказал он в ответ.

— Говори скорей! Нас ждет кое-кто, кто сильно о тебе беспокоится, между тем как я беспокоюсь о нем.

— Тогда и говорить нечего; пойдем.

— Дьявол, а не человек! — пробормотал Коклико себе под нос.

Кадур уже встал и, не отвечая, отворил дверь. Коклико увидел с удивлением, что он остановился перед ручной тележкой, которая стояла у стены кабака. Араб молча надел ремень себе на плечи, стал в оглобли и повез тележку. Тележка была полна салата и прочей зелени. Рот его растянулся в беззвучной усмешке. «Одна и та же мысль! — сказал себе Коклико. — Я — тряпичник, а он — огородник».

Коклико пошел вперед, Угренок бежал рядом с ним. В конце улицы мальчик замедлил шаг и, дернув его за полу, сказал:

— Послушайте, если бы я смел, я попросил бы вас об одной вещи.

— Говори, мальчуган, я буду очень рад услужить тебе.

— Потрудитесь сказать вашему господину, что здесь есть бедный сирота, который очень бы хотел служить ему всю жизнь.

— Значит, у тебя ни отца, ни матери? — спросил Коклико, продолжая идти.

— Ни брата, ни сестры.

— Хорошо! Я знаю кое-кого, кто был таким же, как и ты.

— Вы сами, может быть?

— Да, положись на меня.

Через полчаса после этого короткого разговора, продолжая один везти свою тележку, а другой нести свою корзинку, не обменявшись ни словом, ни взглядом, Кадур и Коклико пришли к лавке духов Бартолино. Коклико вошел первым, а Кадур за ним в узкий коридор, в глубине которого Хлоя, стоявшая на карауле, ввела их в темную комнатку, где Гуго и принцесса Мамиани сидели запершись.

— Вот и Кадур, — сказал Коклико, — попробуйте вырвать у него рассказ о том, что он видел.

— Дом караулят, — ответил араб, — но можно войти через окно, если нельзя через двери. Я все достал из шкафов: одежду, деньги, бумаги — и положил в тележку.

— А сверху морковь и репу, — пробормотал Коклико, потирая руки, — почти такой же болван, как и я, этот бедняга Кадур!

— Значит, все спасено? — спросил Гуго.

— Все.

— Теперь надо решаться, — объявил Коклико, — ясно, что мы не можем вечно жить ни в лавке с духами, ни в особняке принцессы. Да и не оставаться же нам навсегда в этих фиглярских костюмах!

Принцесса посмотрела на Гуго с тревогой. Вдруг Гуго ударил себя по лбу и спросил Кадура:

— Ты, должно быть, нашел среди бумаг запечатанный пакет?

— Разумеется.

— Иди и принеси его.

Кадур вышел.

— Мне позволено пустить в ход это письмо только в случае крайней необходимости, — продолжал Гуго, — или крайней опасности.

— Увы! Опасность грозит каждую минуту! — сказала принцесса.

— Придется, значит, прибегнуть к этому талисману, который мне дала моя мать, графиня де Шаржполь, в минуту разлуки.

Кадур вошел с пакетом в руке. Монтестрюк взял в волнении этот пакет, напоминавший ему о том счастливом, беззаботном времени, от которого теперь его отделяло столько событий. Гуго поцеловал шелковую нитку, обвязанную вокруг конверта руками графини, и разорвал верхний конверт; на втором, тоже запечатанном черной восковой печатью, он прочел следующий адрес, написанный дорогим почерком матери: «Графу де Колиньи от графини Луизы де Монтестрюк».

— Бедная, милая матушка! — прошептал он. — Будто вчера еще только она меня обнимала! — Гуго подавил волнение и, подняв голову, продолжил: — Ну теперь я пойду к графу де Колиньи и попрошу у него помощи и покровительства. Только не в этом костюме я должен явиться к нему: он должен помочь дворянину, и я хочу говорить с ним, как дворянин.

— Конечно! — воскликнул Коклико. — Мы уже потеряли счет глупостям! Одной больше или одной меньше — право, ничего не значит!

Кадур не сказал ни слова и вышел опять. Он достал из тележки полный наряд, лежавший под грудой капусты, и принес его графу, который в одну минуту переоделся снова. На этот раз принцесса уже не могла участвовать в экспедиции. Она должна была наконец расстаться с тем, ради кого всем пожертвовала. Она встала, бледная, но твердая, и, протянув ему руку, прошептала:

— Вы любили меня всего один день; полагайтесь на меня всегда.

Вскоре после этого, закутанный с ног до головы в длинный плащ, из-под которого видны были только каблуки сапог, конец шпаги и перо на шляпе, Гуго благополучно добрался до особняка Колиньи, а за ним подошли Кадур-огородник и Коклико-тряпичник.

Как только граф вошел в двери особняка, его остановил дворецкий. Оказалось, что граф де Колиньи занят важными делами и никого не принимает.

— Потрудитесь доложить графу, что дело, по которому я пришел, не менее важно, — возразил Гуго гордо, — и что он сам будет раскаиваться, если меня не примет теперь же: речь идет о жизни человека.

— Как зовут вашу милость? — спросил дворецкий.

— Граф де Колиньи прочтет мое имя на бумаге, которую я должен вручить ему лично. Ступайте.

Дворецкий подчинился и почти тотчас вернулся со словами:

— Не угодно ли войти? Граф вас ожидает.

Колиньи стоял перед столом, заваленным картами и планами, в большой комнате, освещенной высокими окнами. У него был стройный стан; красивое лицо его поражало выражением смелости и упорства; ни утомительные походы, ни заботы честолюбия не оставили ни малейших следов на этом лице. Мужественный и ясный взор графа остановился на Гуго.

— Вы желали говорить со мной? — спросил он.

— Да, граф.

— Вы, значит, думали, что принесенная вами бумага настолько важна, что, не зная меня и не желая себя назвать, вы сочли себя вправе настаивать, чтобы я вас принял немедленно?

— Вы сами увидите это сейчас, я же вовсе не знаю, что в этой бумаге.

— А! — протянул граф де Колиньи с заинтересованным видом.

Гуго подал ему пакет. При первом взгляде на адрес граф де Колиньи вздрогнул и воскликнул:

— Графиня Луиза де Монтестрюк!..

Он поднял глаза и взглянул на стоявшего перед ним незнакомца, как будто ища в его чертах сходство с образом, воспоминание о котором сохранилось в глубине его сердца.

— Как вас зовут, скажите, ради бога? — спросил он наконец.

— Гуго де Монтестрюк, граф де Шаржполь.

— Значит, ее сын!..

Граф де Колиньи постоял с минуту в молчании перед сыном графа Гедеона, восстанавливая в памяти черты той, с кем он встретился в дни горячей молодости, и неопределенная фигура ее, казалось, медленно выступала из далекого прошлого и рисовалась в воздухе. Вдруг она предстала перед ним вся, такая, какой была в час разлуки, когда он клялся ей, что возвратится. Прошли дни, месяцы, годы; другие заботы, другие мысли, другие печали, другая любовь увлекли его, и он уже не бывал больше в тех местах, где любил и плакал когда-то. Как полно было тогда его сердце! Как искренно он предлагал ей связать свою жизнь с ее судьбой!

— Ах! — прошептал он. — Как все проходит!..

Колиньи подавил вздох и, подойдя к Гуго, который смотрел на него внимательно, сказал, протянув ему руку:

— Граф! Я еще не знаю, чего желает от меня графиня де Монтестрюк, ваша матушка, но, что бы это ни было, я готов для вас все сделать.

Он сломал черную печать и прочел внимательно несколько строк, написанных той, кого он называл когда-то просто Луизой. Глаза полководца, который видел столько крови, заволокло слезами, и взволнованным голосом он произнес:

— Говорите, граф, что я могу для вас сделать?

XXI

«Король-Солнце»

Гуго в нескольких словах рассказал графу де Колиньи, в каком он находится положении: дуэль, засада, сражение, погоня, найденный приют в таком доме, где честь не позволяла ему оставаться; в какое затруднение он поставлен всеми этими приключениями и, наконец, какой помощи пришел просить у графа в минуту крайней опасности. Он рассказал все с полной откровенностью, описав события, произошедшие с ним после отъезда из Тестеры. Его честная речь поразила графа де Колиньи, который усадил его подле себя.

— Во всем этом, — проговорил он, когда Гуго окончил свой рассказ, — нет ничего, чего бы я сам не сделал, если бы был на вашем месте. В сущности, кого вы поразили вашей шпагой и кто из вас первый затеял ссору? Вас задел какой-то бесприютный искатель приключений, один из тех бездельников, которые так и просятся на виселицу. Вы уложили его на мостовую ударом шпаги: что же может быть проще? Вот расставленная вам засада — другое дело, вовсе не такое уж простое… Вы никого не подозреваете в этой низости?

— Никого. Разве вы не находите, что одна злоба самого Бриктайля может служить достаточным объяснением?

— Дуэли — пожалуй; осушают кружки, горячатся, дерутся — это встречается ежедневно! Но засада, погоня, записка, приглашающая вас на свидание, где вы встречаете вместо ожидающей вас женщины отряд из ночного дозора, — вот тут вопрос усложняется! Есть кто-нибудь, кому выгодно было бы погубить вас?

— Никого не знаю.

— Вы говорили мне о соперничестве между вами и графом де Шиври.

— Да, но это соперничество открытое, на виду у всех, так что оно не мешает ему выказывать мне самую искреннюю дружбу. Он был моим секундантом на дуэли.

— А шевалье де Лудеак был секундантом у этого капитана д’Арпальера, в котором вы встретили вашего старого знакомого Бриктайля? Ну а ужин, за которым у вас вышла ссора с этим бездельником, ведь его затеяли граф де Шиври со своим другом, не так ли?

— Как! Неужели вы можете предполагать?..

— Мой милый Гуго — позвольте мне называть вас так, я имею на это право по своему возрасту, — вы не знаете еще придворных. Самый лучший из них — хитрый и коварный дипломат. Этот самый Шиври, рассыпающийся перед вами в уверениях дружбы, которые вы принимаете с полной доверчивостью, свойственной вашей молодости, да ведь это такой человек, который не отступит ни перед чем, чтобы только устранить препятствия на своем пути! Он знатного рода, состояние у него большое, но, говорят, и много долгов, и он, разумеется, не прочь украсить свою голову герцогской короной. Ну а та, которая может преподнести ему эту корону, сама позволила вам добиваться ее руки… Я был очень удивился, если бы Шиври вас не возненавидел!

— Мне кто-то уже говорил то же самое.

— И этот кто-то был совершенно прав. А что касается Лудеака, который живет под покровительством графа де Шиври, то это черная и низкая душа, в которой ни одна хорошая, добрая мысль не найдет ни малейшей щелки, куда бы ей можно было проскользнуть. У него нрав злой, происхождение темное, а в карманах ничего. С такими двумя ищейками, идущими по вашему следу, держите ухо востро!

— Беда в том, что Провидение не на моей стороне…

— Ну так я берусь кричать вам на каждом шагу: «Берегитесь! Опасное место!»

Граф де Колиньи отодвинул рукой развернутый на столе план, который он рассматривал, когда Гуго вошел к нему.

— Завтра, — сказал он, вставая, — мы пойдем с вами к королю.

— К королю? — воскликнул Гуго.

— А почему бы и нет? Вы довольно хорошего рода, чтобы иметь право быть на малом выходе… Я сам повезу вас. Бывают случаи в жизни, где лучше всего взять быка за рога.

Граф де Колиньи позвонил. Вошел лакей.

— Граф будет жить здесь; приготовьте ему комнаты.

— Вы позволите мне тоже дать приказание? — спросил Гуго.

— Прошу вас.

Гуго обратился к лакею:

— У входа в дом стоят двое: один с ручной тележкой, а другой с корзинкой. Первого зовут Кадур, а второго Коклико. Это мои друзья. Приведите их сюда.

Лакей ушел; граф де Колиньи посмотрел на Гуго с удивлением.

— Я не могу, — объяснил тот, — бросить на произвол судьбы тех, кто всегда готов рискнуть ради меня жизнью.

Через минуту Гуго представил графу де Колиньи Кадура и Коклико. Оба уже успели поставить в конюшни графа тележку и корзинку.

Граф де Колиньи пользовался милостями Людовика XIV, который не забыл, как открыто наследник великого адмирала отделился в смутное время Фронды от принцев и перешел на сторону короля, когда дела его далеко еще не были в хорошем положении. Эти милости давали графу при дворе видное положение, хотя он и вынужден был постоянно бороться с принцем Конде, злоба которого не слабела с годами. Вот это-то личное влияние граф де Колиньи и хотел теперь употребить в пользу Монтестрюка, решившись действовать смело и быстро.

На следующий же день он вместе с Гуго поехал в Фонтенбло, где находился двор, назвал своего спутника дежурному шталмейстеру и встал на таком месте, где должен был пройти король по возвращении с охоты.

Скоро трубы возвестили о приезде Людовика XIV, который появился в сопровождении толпы егермейстеров и дам. Другая толпа ожидавших дворян бросилась во двор поклониться королю и потом вслед за ним вошла в парадные залы дворца. Пажи и камер-лакеи освещали путь факелами и свечами. Это торжественное шествие вверх по широкой парадной лестнице служило верным отражением блестящего царствования короля, который достиг в то время апогея славы и величия. Ослепленный Гуго пошел вслед за Колиньи в галерею, где король только что остановился.

— Граф де Шаржполь, приехавший недавно из Арманьяка, чтобы иметь счастье поклониться вашему величеству и лично выразить желание посвятить себя службе вам, — произнес граф де Колиньи с низким поклоном.

— Очень рад приезду графа де Шаржполя к моему двору, — ответил король, которому лицо Гуго понравилось с первого же взгляда.

— Граф де Шаржполь хочет еще просить ваше величество не отказать ему в милости, — продолжал его покровитель.

— Уже? — ответил король, улыбаясь немного насмешливо, но не без благосклонности.

— Я хочу, чтобы признательность ознаменовала первый же день, когда мне было дозволено предоставить себя в распоряжение вашего величества, — произнес Гуго с почтительной смелостью.

— Говорите, — сказал король, обращаясь к графу де Колиньи.

— Он имел несчастье встретить одного искателя приключений и по роковому стечению обстоятельств был вынужден обратить против него шпагу на мостовой доброго города Парижа…

— Дуэль! — произнес король, нахмурив брови.

— Я не был бы здесь — и ваше величество изволит это знать, — если бы дело графа де Монтестрюка не было правым: его вызвали, и он защищал свою жизнь в схватке с недостойным противником.

— Если так, то я прощаю и надеюсь, что впредь вы не забудете почтения и повиновения, какими обязаны издаваемым нами указам.

— Это еще не все, государь. Вследствие этой дуэли граф де Шаржполь был завлечен в засаду, и ему пришлось защищаться от ночного дозора, который напал на него и осыпал ружейными выстрелами против всякой справедливости. Он вынужден был опять обнажить шпагу, и пролилась кровь.

— И я тем более об этом сожалею, — сказал Гуго, сохраняя спокойную и почтительную позу, — что все, чего я хотел при отъезде из провинции, — это пролить всю свою кровь до последней капли во имя славы вашего величества.

— Я же, — добавил Колиньи, — ручаясь за невиновность и добросовестность графа де Шаржполя, осмеливаюсь еще сослаться и на само имя, которое он носит. Граф де Шаржполь — единственный представитель своего рода. Ваше величество знает о подвиге первого из Шаржполей в такой день, когда дело касалось свободы и жизни короля Генриха Четвертого, вашего славного деда.

— Знаю, — ответил Людовик XIV, — покойный король, отец мой, рассказывал мне эту историю, о которой слышал от августейшего главы нашего дома. Я очень рад видеть при своем дворе потомка того человека, который показал себя тогда таким хорошим французом и таким хорошим солдатом. Благодарю графа де Колиньи за предоставленную возможность узнать его.

— Мое искреннее желание — пойти по стопам графа Самуила де Шаржполя и кинуться в свою очередь с обнаженной шпагой на врагов короля..

— Может ли граф де Шаржполь надеяться, государь, что его не будут больше ни беспокоить, ни преследовать за такое дело, в котором правда на его стороне?

— Я прикажу… и даже сделаю больше.

Король сделал знак; подошел дежурный офицер.

— Маркиз де Креки, в моей военной свите есть, кажется, вакантное место поручика. Скажите графу де Лувуа, чтобы отослал патент графу де Шаржполю.

Сказав это, король махнул приветливо рукой Гуго и Колиньи и пошел дальше.

Все заметили благосклонную улыбку короля во время длинного разговора с новым лицом. Придворные, стоявшие поодаль, придвинулись поближе: всем любопытно было узнать имя дворянина, принятого его величеством так милостиво. Некоторые, получив ответ от графа де Колиньи, пожелали познакомиться с Гуго.

— Король разговаривал с вами сегодня благосклонно, — сказал Колиньи Гуго, — завтра у вас будет больше друзей, чем волос на голове.

— Тем лучше!

— Ну не знаю! Иногда бывает очень опасно иметь так много друзей. Их объятия напоминают мне те венки, которые жрецы вешали в древности на шею жертвам. Вас осыпают приветствиями, и именно те самые руки, которым вы доверяетесь, ведут вас незаметно к пропасти. Ни в одном болоте нет таких опасных ям, как в этих прекрасных, блестящих позолотой галереях. Здесь нужно ходить, открыв глаза и уши.

Совет был хорош, но одна вещь заботила Монтестрюка больше, чем все ловушки на скользкой придворной почве: ему хотелось разгадать загадку, которая хранилась у него в кармане в виде записки с подписью «Орфиза де М…».

Прежде всего после представления королю, так ловко устроенного графом де Колиньи, он поспешил к герцогине д’Авранш. Он нашел ее в великолепном наряде, она собиралась ехать на прием к королеве. Граф де Шиври был с ней. Цезарь не мог скрыть удивления при виде Гуго, но поспешил к нему навстречу.

— А мне говорили, что за вами гоняется полиция!.. Слава богу, это неправда, как я вижу!

— Теперь это действительно неправда, но еще недавно я бы так не сказал.

— Как это?

— О, со мной приключилась целая история: я бегал по улицам, перелезал через стены, переодевался в шутовской наряд, и все это для того, чтобы отделаться от полицейских, выпущенных на меня целой стаей.

— Выходит, настоящая «Одиссея»? — спросил Цезарь.

— Которая окончилась только в Фонтенбло, у короля.

— Теперь все ясно! Вот почему, должно быть, я вас так давно не видела, — сказала Орфиза, глядя на себя в зеркало. — Мне тоже говорили, кажется, о какой-то дуэли, в которой вы творили чудеса… Кто-то еще вчера сравнивал вас со знаменитым Амадисом Галльским!

Сарказмы Орфизы тронули Гуго за живое.

— Эта дуэль, о которой вам рассказывали, вероятно, от нечего делать разные любезники, — ответил он, — имела удивительные последствия, и первым из них была схватка, в которой два или три несчастных лишились жизни.

— Столько разом! И без сомнения, от вашей могучей шпаги?

— Увы, да! Другое последствие — то, что ваше имя было замешано в этой истории.

— Мое имя! — воскликнула Орфиза.

— Ваше имя, и лучшее доказательство — вот эта записка.

Гуго вынул из кармана записку, переданную ему вечером на Маломускусной улице, и подал ее раскрытой герцогине. Пробежав ее глазами, она расхохоталась.

— И вы могли подумать, что я написала подобную записку? Взгляните, граф де Шиври!

Герцогиня передала записку Цезарю; он улыбнулся.

— Меня обвиняют в тщеславии, но, сказать по правде, если бы мне прислали подобное нежное письмецо, то прежде всего, разумеется, я бы вздохнул от сожаления, что не могу этому поверить, но никогда бы не подумал, что его написала герцогиня д’Авранш!.. Ах! Бедный друг мой! Какая же странная мысль пришла вам в голову!

Орфиза улыбнулась одобрительно, и эта улыбка окончательно рассердила Монтестрюка. Он взял из рук у Шиври записку, скатал ее шариком и преспокойно бросил в огонь. Потом продолжил шутливым тоном:

— Это, однако же, неблагодарно!.. Я должен был сохранить этот кусок бумаги, какая бы рука ни написала его, на память о той пользе, которую он принес мне.

— И в чем же заключается эта польза? — поинтересовался Цезарь.

— Я получил благоволение короля.

— Да, в самом деле, вы видели короля! — воскликнула Орфиза. — А я и забыла об этом… В Фонтенбло, кажется? По какому случаю? Зачем?

— Но разве нет такого обычая, что все дворяне королевства должны представляться его величеству?.. Спросите у графа де Шиври… Кроме того, я вынужден был просить короля о милости.

— И получили ее?

— Он сделал больше: со вчерашнего дня по высочайшему повелению я принадлежу к военной свите его величества.

— А! — протянул Шиври.

— Это только начало, — прибавил Гуго, — но я надеюсь пойти гораздо дальше и гораздо выше во что бы то ни стало.

— И чего же вы намерены добиться, позвольте узнать? — спросила герцогиня, улыбнувшись при этом намеке.

— Но ведь вы сами знаете… завоевать золотое руно.

— А! Так это дело решенное, что вы похитите меня на корабле «Арго», даже не крикнув «берегись»?

— Нет, ведь я вас предупреждаю.

— Много милости! А если я откажу вам?

Гуго был просто в припадке хладнокровия; он улыбнулся, поклонился и ответил:

— Нет, герцогиня, нет! Вы согласитесь.

— Вы были наивны до дерзости, теперь вы смелы до наглости.

Орфиза встала с явным желанием прекратить разговор. Но Гуго решился идти до конца. Он хладнокровно положил руку на эфес шпаги и, поклонившись еще раз Орфизе, глаза которой сверкали от гнева, сказал:

— Если смелость действительно преступление, то все-таки ничто не заставит меня отступить… Вы или смерть!

Когда Гуго вышел, Цезарь пожал плечами и заявил:

— Он просто сумасшедший!

Но Орфиза под влиянием внезапного, столь обычного у женщин переворота посмотрела на Шиври и сказала:

— Он не похож, однако же, на прочих…

Выйдя из особняка герцогини, Гуго бесцельно бродил по улицам Парижа. Он сладит наконец с этой гордой герцогиней; он пожертвует ради этого всей кровью, всей жизнью. Она увидит наконец, что он не шутил, когда принимал ее вызов. «С ней, — говорил он себе, — то улыбается надежда, то приходит отчаяние; сегодня у нее мелькала ласковая улыбка, завтра — ирония, сарказм… Молодая и прекрасная, она забавляется переменами, питается капризами… Но я сам из упрямого рода и покажу ей! Волей или неволей она должна сдаться и сдастся!»

Настали сумерки, потом пришла ночь. Опомнившись, Гуго понял, что и сам не знает, куда зашел. Он ждал первого прохожего, чтобы спросить дорогу в особняк Колиньи, как вдруг вблизи послышались крики. Гуго кинулся на шум и в узком переулке в ночном сумраке увидел брошенный у стены портшез, между тем как несшие его лакеи с трудом отбивались от целой шайки мошенников.

Гуго выхватил шпагу и бросился на грабителей. Как только самый отчаянный из них упал от первого же удара, все прочие разбежались, опасаясь, что дозор вмешается в дело, если борьба затянется. Гуго и не думал их преследовать и уже вкладывал шпагу в ножны, как вдруг дверца портшеза отворилась и из него вышла дама, закутанная в плащ и с черной бархатной маской на лице. «Если она старая и дурная, — сказал себе Монтестрюк, — то пусть это доброе дело зачтется мне, по крайней мере, на небесах».

Незнакомка взглянула на него, пока он кланялся.

— Послушайте, что тут происходит? — спросила она.

— Извините, но я сам хотел спросить вас об этом, — ответил Гуго, успокоившись: голос был молодой.

— Извините и вы меня, я привыкла спрашивать, но не отвечать.

Дама толкнула ногой тело человека, которого ранил Гуго; он не двинулся.

— А! Вот как вы их отделываете! — продолжала она, взглянув опять на своего защитника.

— Да, я так уж привык, — сказал Гуго гордо.

Она осмотрелась вокруг. Из двух носильщиков и двух лакеев, которые были при ней, один был убит, двое убежали, четвертый стонал под стеной, возле опрокинутого портшеза.

— Сударь, — продолжала дама, — когда спасают кого-нибудь, то тем самым отдают себя в их распоряжение.

— Приказывайте. Что я должен делать?

— Не угодно ли вам проводить меня домой, но с условием, что вы не будете стараться разглядеть меня или узнать, кто я.

— Боже сохрани! И без того иногда в тягость, что приходится смотреть на тех, кого знаешь, и знать тех, на кого смотришь.

— Какая дерзость!

— Вот это самое слово мне сказали уже раз сегодня, и потому-то мне не хочется говорить ни с кем.

Незнакомка подошла к раненому лакею и приказала ему:

— Перестань стонать, и марш!

Бедняга встал и медленно поплелся по переулку.

— Приятное приключение, нечего сказать! — проворчала незнакомка. — Вот бы посмеялись, если бы узнали, с кем оно случилось!

— Посмеялись бы или поплакали, — сказал Гуго.

— А почему вы так думаете?

— Потому что одно без другого не бывает. Женщины как кошки: то прячут когти, то царапаются. Когда одни смеются, другие плачут.

Скоро показались стены большого сада; сквозь деревья в темноте смутно виднелся дворец.

— Э, да это Люксембург! — сказал Гуго будто сам себе.

— Здесь мне уже нечего бояться; можете идти.

Монтестрюк остановился и собрался повернуть назад, чтобы уйти, как вдруг она его удержала.

— А если бы мне захотелось отблагодарить вас, неужели вы не подсказали бы мне способа сделать это?

— Нет ничего легче. Угодно вам снять перчатку?

— Вот, — сказала она, подумав с минуту.

Она подала ему тонкую, гибкую, изящную руку.

Гуго взял ее почтительно кончиками пальцев и, сняв шляпу и поклонившись, поднес к губам. Выпрямившись, он сказал ей:

— Теперь я должен благодарить вас.

Он еще раз поклонился незнакомке и ушел, не поворачивая головы, между тем как она следила за ним глазами.

— Э! — протянула она. — Человек с сердцем, а будет придворным!

Фраза, которой Орфиза де Монлюсон закончила свой разговор с графом де Шиври, когда Монтестрюк ушел от нее, заставила раздражительного Цезаря сильно задуматься. Он хорошо знал женщин и, следовательно, знал также, что многие из них любят известную смелость в речах и поступках. Он чувствовал, что Гуго, не испугавшись приема Орфизы и ее насмешливой улыбки, много выиграл в ее мнении. Сверх того, он не только сумел выпутаться удачно из такой беды, в которой другие могли бы потерять или свободу, или жизнь, но и приобрел милостивое внимание короля. Если он вышел с таким успехом из трудного положения, то чего нужно было ожидать от такого человека, когда ему подует попутный ветер?

Правда, у графа де Шиври был всегда под рукой Бриктайль, взбешенный поражением; но, раненый, он еще долго пролежит в постели и не будет в силах что-нибудь предпринять. Надо ждать, а пока принять меры, чтобы бороться тем оружием, которое графу де Шиври доставляли имя и общественное положение.

Теперь надо было смотреть на герцогиню д’Авранш, как смотрит полководец в военное время на крепость. Нельзя уже было надеяться, что она поднесет ему ключи от своего сердца на серебряном блюде. Надо было вести осаду, правильную осаду, в которой необходима и система, и ловкость. Граф де Монтестрюк обрел неожиданного союзника в лице короля. Почему же и графу де Шиври, в свою очередь, не обратиться к Людовику XIV, имевшему над герцогиней особенную, почти неограниченную власть?

Цезарь скоро добился случая явиться к королю и, приблизившись к нему с видом глубочайшей почтительности, сказал:

— Государь! Я желал выразить вашему величеству свое опасение, что едва не навлек на себя ваше неудовольствие.

— Вы, граф де Шиври?

— Увы, да, государь… Я осмелился поднять глаза на особу, которой вы покровительствуете…

— О ком вы говорите?

— О графине де Монлюсон… Я предавался с упоением очарованиям ее прелестей, как вдруг вспомнил, что она связана с вашим величеством такими узами, которые для меня священны. Быть может, по незнанию я шел против намерений моего государя. За моей любовью наступило раскаяние, и я дал себе клятву, что, если я имел несчастье навлечь на себя немилость вашего величества, позволив себе мечтать об особе, на которую вы имеете, может быть, другие виды, то пусть сердце мое обливается кровью до конца моей жизни, но я откажусь от этой любви. У ног короля я ожидаю своего приговора…

Эта речь, в которой было рассчитано каждое слово, понравилась Людовику XIV — она льстила его необузданной страсти к владычеству надо всем и над всеми. Он улыбнулся милостиво и ответил:

— Вы рождены от такой крови, с которой может соединиться, не унижая себя, графиня де Монлюсон, хотя она и возведет в герцоги того, кого изберет ее сердце. Поэтому разрешаю думать вам о ней. Вы получаете мое королевское позволение.

— Чтобы графиня де Монлюсон не подумала, что я поддаюсь тщеславию и действую под влиянием слишком высокого мнения о самом себе, ваше величество, не разрешите ли мне также повторить ей слова, которые я имел счастье услышать из уст ваших?

— Я даю вам свое позволение.

Это было гораздо больше, чем граф де Шиври смел ожидать: Людовик XIV почти дал ему слово. «Теперь не только меня встретит этот проклятый Монтестрюк между собой и Орфизой де Монлюсон, — сказал он себе, — но и самого короля!»

XXII

Кто сильнее?

Гуго не виделся с маркизом де Сент-Эллисом с того вечера, как он столь неожиданно оказал ему помощь на улице д’Арси. На следующий же день после встречи с дамой в черной маске он пошел искать маркиза по адресу, сообщенному им при расставании. Выпутался ли он, по крайней мере, из беды?

Когда Гуго вошел к маркизу, первым его вопросом было:

— Ведь ты не ранен, надеюсь?

— Да что значит такой вздор в сравнении с тем, что со мной случилось? Всякая рана показалась бы мне счастьем, блаженством!.. Знаешь, что со мной было после твоего отъезда из Арманьяка?

— Понятия не имею.

— Так слушай же. Как-то раз, помнишь, злая судьба привела меня в Тулузу; там я встретился с одной принцессой… Фея, сирена… Но к чему рисовать тебе ее портрет?.. Ты знал ее в Сен-Сави, куда она приезжала по моей убедительнейшей просьбе.

— Принцесса Леонора Мамиани?

— Она самая. Само собой разумеется, как только я увидел ее, я влюбился безумно. Чтобы понравиться ей, я пустил в ход самую утонченную любезность. Но у нее, видно, камень в груди: ничего не помогло! В одно утро она меня покинула без малейшего сострадания к моему отчаянию, но позволила, однако же, приехать в Париж, куда она направлялась не спеша…

— Короче, мой друг, пожалуйста, покороче! Я помню, что однажды утром я встретил тебя, когда ты скакал следом за ней. Помню также, что ловкий удар шпагой положил конец твоей одиссее, и ты был вынужден искать убежища под крышей родового замка, где, помнится, я тебя оставил. Потом?

— Говорит как по книге, разбойник! Потом, спрашиваешь ты? Ах, мой милый Гуго! Только я выздоровел и стал было готовиться к отъезду к моей прекрасной принцессе, как появилась в наших местах одна танцовщица, совсем околдовала меня, и я поскакал за ней в Мадрид… Наверное, ее подослал сам дьявол!

— Не сомневаюсь. А потом?

— Заметь, что танцовщица была прехорошенькая, и потому я поехал вслед за ней из Мадрида в Севилью, из Севильи в Кордову, а из Кордова в Барселону, где наконец один флорентийский дворянин уговорил ее отправиться с ним в Неаполь. Моя цепь разорвалась, и у меня не было другой мысли, как увидеть снова мою несравненную Леонору, и вот я прискакал в Париж. Бегу к ней, вхожу, бросаюсь к ее ногам и разражаюсь страстью! Скала, мой друг, вечно скала!.. А что ужаснее всего — она явилась передо мной еще прелестнее, чем прежде… Я умру, наверняка умру. Не правда ли, она прекрасна?

— Очень красива!

— И так мила! Стан богини, грация нимфы, поступь королевы, ножки ребенка, глаза как бриллианты… ручки…

— Перестань, ради бога! Да и к чему? Ведь я знаю ее и тоже поклоняюсь ей.

— И не сошел с ума от любви, как я?

— Но, — ответил Гуго, запинаясь, — признайся сам, что твой пример не слишком-то ободряет!

— Правда, — вздохнул маркиз, — но я хочу забыть эту гордую принцессу. Я заплачу ей равнодушием за неблагодарность. Я соединю свою судьбу с твоей, я не разлучусь уже с тобой никогда. Мы вместе станем искать приключений. Мы добьемся того, что о наших подвигах затрубят все сто труб славы, и я хочу, чтобы, ослепленная блеском моих геройских дел, когда-нибудь она сама, с глазами, полными слез, упала передо мной на колени, умоляя располагать ею… Едем же!

— Куда это?

— Право, не знаю, но все-таки едем скорее!

— Согласен, но с условием, что ты пойдешь прежде со мной к графу де Колиньи, у которого я поселился после той ночной схватки.

Когда оба друга вышли на улицу, маркиз взял Гуго под руку и продолжал:

— Принцесса была вся в черном, приняла меня в молельне — она, дышавшая прежде только радостью и весельем… а из слов ее я догадался, что она поражена прямо в сердце каким-то большим горем, похожим на обманутую надежду, на исчезнувший сон, в котором заключалось все счастье ее жизни… Не знаешь ли, что произошло?

— Нет, — ответил Гуго, не глядя на маркиза.

— Ведь не может же это быть любовное горе! Какой грубиян, замеченный принцессой, не упал бы к ее ногам, целуя складки ее платья? Если бы я мог подумать, что подобное животное существует где-нибудь на свете, я отправился бы искать его повсюду и вонзил бы ему шпагу в сердце. Она хочет удалиться от света, эта милая, очаровательная принцесса, украшение вселенной, запереться в своем замке где-то за горами и даже намекнула мне, что втайне питает страшную мысль — похоронить свои прелести во мраке монастыря. Вот до какой крайности довело ее несчастье! Клянусь тебе, друг мой, я не переживу ее отъезда…

— Что это? Если ты не убиваешь ближнего, то приносишь самого себя в жертву; не лучше ли заставить твое милое божество изменить мысли, не лучше ли внушить ей другие планы?

— Могу я рассчитывать на твою помощь при случае?

— Разумеется!

Гуго и маркиз наконец пришли к графу де Колиньи и застали его сидящим с опущенной на руки головой перед тем же самым столом с картами и планами, за которым нашел его Монтестрюк в первый раз. Гуго представил маркиза де Сент-Эллиса, и граф принял его как старого знакомого; он сделал знак обоим, чтобы они сели возле него, и сказал:

— Ах! Я оказался в очень затруднительном положении. Вы, верно, слышали оба, что император Леопольд обратился недавно к королю с просьбой о помощи?

— Против турок, — ответил маркиз, — которые снова угрожают Вене, Германии и всему христианскому миру? Да, я слышал.

— Вы знаете также, может быть, что совет короля решил послать как можно скорее войско в Венгрию, чтобы отразить это вторжение?

— Я что-то слышал и об этом, — ответил маркиз.

— Ну так вот, — продолжал Колиньи, — мне очень хотелось бы получить начальство над этой экспедицией, и вот я изучаю внимательно все эти карты и планы; но не так-то легко мне будет устранить соперников!

— Разве это не зависит от самого короля? — спросил маркиз.

— Разумеется!

— Ну так что же? Разве вы не на самом лучшем счету у его величества?.. Я-то хорошо это знаю… — произнес Гуго.

— Согласен… но рядом с королем есть и посторонние, тайные влияния.

— Да, эти милые влияния, которые назывались Эгерия — в Риме, при царе Нуме, и Габриэль — в Париже при короле Генрихе Четвертом.

— А теперь зовутся герцогиней де Лавальер или Олимпией Манчини — в Лувре, при Людовике Четырнадцатом.

— А герцогиня де Лавальер поддерживает, говорят, герцога де ла Фельяда.

— Не считая того, что против меня еще принц Конде со своей партией.

— Гм! Фаворитка и принц крови — этого уже слишком много за один раз!

— О! Принц крови не тревожил бы меня, если бы он был один… Король его не любит… Между ними лежат воспоминания Фронды; но вот Олимпию Манчини надо бы привлечь на свою сторону…

— Почему бы вам к ней не поехать? — воскликнул Гуго. — Почему бы не сказать ей: «Графиня! Опасность грозит великой империи, даже больше — всему христианству, а его величество король Франции — старший сын церкви. Он посылает свое войско, чтобы отразить неверных и обеспечить спокойствие Европы… Этой армии нужен начальник храбрый, решительный, преданный, который посвятил бы всю жизнь торжеству правого дела… Меня хорошо знают, и вся кровь моя принадлежит королю. Устройте так, графиня, чтобы честь командовать этой армией была предоставлена мне, и я клянусь вам, что употреблю все свое мужество, все усердие, всю свою бдительность, чтобы покрыть новой славой королевскую корону его величества. Я встречу там победу или смерть! И в благодарность за доставленный мне случай я благословлю руку, которая вручит мне шпагу».

— Браво, Монтестрюк, браво! — вскричал Колиньи. — Но чтобы говорить так с фавориткой, надо иметь ваше лицо, ваш пламенный взор, восторженные жесты, звучный, проникающий прямо в душу голос, вашу уверенность, вашу молодость, наконец… Если бы у меня было все это, я бы, вероятно, решился попытать счастья и, может быть, добился бы успеха… но мой лоб покрыт морщинами, на лице моем — печать забот и борьбы, в волосах пробилась седина. Как же я могу надеяться на то, что блестящая графиня де Суассон примет во мне участие?

— Да не в уединенной же башне очарованного замка живет эта славная графиня, обладающая, как говорят, грацией ангела и умом дьявола! — воскликнул Монтестрюк. — Не сидит же она в пещере под стражей дракона! Она занимает, если не ошибаюсь, должность при дворе: есть, значит, возможность добраться до нее, познакомиться с ней, поговорить с ней.

— Если дело только в том, чтобы тебя представить, — сказал маркиз де Сент-Эллис, — я к твоим услугам.

— Ты, милый маркиз?..

— Я. Ведь говорил же я тебе, что приехал в Париж именно для того, чтобы выручать тебя, ночью на улице, а днем во дворце! Я помог тебе вырваться из когтей шайки бездельников, а теперь берусь толкнуть тебя в когти хорошенькой женщины.

— Да как же ты возьмешься за это?

— Очень просто. Есть какое-то дальнее родство между нами и графом де Суассоном, мужем прекрасной Олимпии. Я никогда не пользовался этим родством, но теперь отправлюсь к графине и добьюсь позволения представить тебя ей.

— Не думайте, однако, что это будет так легко… Войти к той, кто была, есть или будет фавориткой, — труднее, чем к самой королеве. В ее приемных залах всегда целая толпа.

— Возьму приступом, говорю вам; но с условием, что мы с моим другом Гуго тоже примем участие в вашей экспедиции. Мы оба хотим отведать Венгрии, и я надеюсь покрыть себя там лаврами и отнять у турок с полдюжины султанш, которых подарю одной принцессе, не имеющей соперниц по красоте в целом мире!

— Будьте спокойны!.. Даже если мне придется идти до Болгарии, чтобы прогнать неверных, я поведу вас и туда.

Через два дня после этого разговора Гуго был дежурным в Фонтенбло. В той галерее, которая вела в комнаты графини де Суассон, граф вдруг увидел девушку, которая шла так проворно и весело, что он невольно засмотрелся на этот вихрь из шелка, уносимый парой маленьких точеных ножек. Девушка инстинктивно обернулась и вдруг, вскрикнув, бросилась к гасконцу. Другой крик раздался в ответ, и Монтестрюк кинулся к ней.

— Господи! Это же Брискетта!

— Но это он, это Гуго! — воскликнула она. — Мой милый Гуго в таком чудном мундире!.. Вот сюрприз!

— Моя милая Брискетта в таком прелестном наряде! — вторил он ей. — Вот приключение!

Тут появились придворные.

— Место не совсем подходящее для разговора, — сказала Брискетта, — слишком много глаз и ушей! Но через час сойдите вниз, я буду во дворе принцев; не останавливайтесь только, а идите за мной, как будто вовсе меня не знаете; мы уйдем в сад, а я знаю там одну рощицу…

И она улетела, как жаворонок, послав ему воздушный поцелуй.

Гуго ждал с величайшим нетерпением назначенного Брискеттой срока; он даже сошел во двор принцев раньше. Ее еще не было. Гуго принялся ходить взад-вперед, отыскивая темные углы и делая вид, что изучает архитектуру, чтобы не возбудить подозрений.

«Если она не идет, значит, ее задержали», — говорил он себе. Но что и кто? И какими судьбами дочь ошского оружейника очутилась во дворце в Фонтенбло?

Тут вдруг Гуго услышал шум шелкового платья на ступенях лестницы, которая вела во двор. Он обернулся — перед ним была Брискетта. Она сделала ему знак и вошла в темный коридор, а оттуда проворно выскочила в сад; затем живо взяла его под руку и увела в рощицу, где можно было беседовать, не опасаясь посторонних взглядов.

— У вас готова ко мне тысяча вопросов, не правда ли? — сказала она ему. — И у меня также целая тысяча… Я и сама не знаю, с чего начать. Давно ли вы при дворе?.. Как сюда попали?.. Зачем?.. На что надеетесь?.. Довольны ли вы?.. Рады ли, что со мной встретились? Я очень часто о вас думала, поверьте!.. Ну, поцелуемся!

И Брискетта бросилась ему на шею.

— Как хорошо здесь! — прибавила она, прижимаясь на минуту к его сердцу. — Ах! Я сильно вас любила, мой милый Гуго, когда мы были там, далеко!

— А теперь?

— Теперь? — переспросила она, поднимая голову, как птичка. — Пусть только вам встретится надобность во мне, и вы увидите, что я сберегла для вас то же сердце, что билось на Вербовой улице!..

Она улыбнулась, отстранилась немного и воскликнула:

— Вы только болтаете, а не отвечаете мне. Расскажите мне все, все!

Гуго рассказал все в подробностях, умолчав благоразумно о кое-каких обстоятельствах, которых незачем было открывать Брискетте. Он не стал упоминать о причине опасности, грозившей ему у церкви Святого Иакова, но остановился охотно на своей встрече с маркизом де Сент-Эллисом, на участии к нему графа де Колиньи, на представлении королю.

— Выходит, вы совершенно счастливы?

— Счастлив! Да разве можно быть вполне счастливым?

— Значит, есть еще что-то, чего вы желаете?

— Боже мой, да! И мне не останется ничего желать разве только тогда, когда я добьюсь от графини де Суассон того, что мне нужно…

— У вас в самом деле имеется просьба к обергофмейстерине ее величества королевы?..

— О! Сущие пустяки!.. Начальство над армией, посылаемой в Венгрию, для одного из моих друзей.

— Только-то!.. Ах! Видно, вы так навсегда и останетесь верным сыном своей родины! И какими же путями вы надеетесь добраться до графини?

— Один господин, которого вы знаете, тоже из Арманьяка, маркиз де Сент-Эллис, обещал открыть передо мной ее двери.

Брискетта задумалась на минуту, а затем сказала:

— А хотите, я возьму это дело на себя?

— Вы?

— Да, я! Бывают такие обстоятельства, в которых женщина стоит любого маркиза.

— В самом деле, какими судьбами вы очутились здесь? Чем занимаетесь?

— Ах! Как вас мучит любопытство! — рассмеялась Брискетта. — Вы все узнаете, только после… Теперь нам нужно устроить ваше свидание с графиней де Суассон… Если я возьмусь за дело, то мне сдается, что это свидание вам будет назначено скоро… Хотите?

Уверенность Брискетты поразила Гуго.

— Хорошо! — ответил он. — Но как же я узнаю, удалось ли вам?

— Будьте здесь завтра в этот же час.

— Как! Уже завтра?

— А зачем откладывать?

На этом Брискетта его оставила, а Гуго, разумеется, ни слова не сказал графу де Колиньи о том, что произошло между ним и хорошенькой девочкой из Оша, встреченной им в Фонтенебло.

Как и накануне, он в нетерпении пришел в сад немного раньше. Скоро он увидел Брискетту; она подбежала к нему, поднялась на цыпочки и шепнула на ухо:

— Готово!

— Как? С первого же раза? Но это похоже на чудо!

— А вас это удивляет? Дела всегда так делаются, когда я в них вмешиваюсь. Но прежде всего у меня есть к вам просьба… Мне как-то неловко обращаться к тебе на «вы», мой милый Гуго, позвольте говорить вам «ты».

— Говори.

— Вот это называется ответ! Ну, мой друг, маркиз де Сент-Эллис тебя представил очень плохо, все равно, как если бы и не представлял вовсе.

— Что же он сказал такое?

— Он поклялся графине, что она ослепила тебя своей красотой и что ты испустишь дух, если она не позволит тебе обожать ее вблизи.

— Нашел дурака!

— Глупо, мой бедный Гуго, непроходимо глупо! Графине уже надоели все эти ослепления: ведь она и так знает, что она светило и что лучи ее глаз сжигают насмерть бедных смертных. Все придворные поэты клянутся ей в этом великолепными рифмами, и тысячи просителей давно уже доказали ей это. Знаешь, что она мне говорила сегодня утром?

— Тебе?

— Слушай прежде, а удивляться можешь после. «Ах, моя милая! — говорила она мне. — Какая скука! Какой-то кузен из Арманьяка хочет представить мне провинциала, своего друга… Что тут делать?»

— А ты что ответила?

— «Надо прогнать его, графиня, и немедленно… Провинциал? У нас и без того их довольно!»

— Что?

— А потом я прибавила равнодушным тоном: «А как его зовут, этого провинциала, графиня?» — «Граф де Монтестрюк, кажется», — ответила она. «Ах, графиня! — вскричала я, сложив руки. — Избави вас Бог когда-нибудь принимать его! Нехороший человек — влюбленный, который только и делает, что вздыхает и сочиняет сонеты для своей красавицы!» — «Вот как!» — произнесла она. А я продолжала все настоятельней: «Рыцарь Круглого стола, графиня, герой верности!» — «Что ты говоришь, Брискетта?» — «Истину, графиня, святую истину; даже если все принцессы, даже если сами императрицы станут осаждать его самыми сладкими улыбками, он на все будет отвечать одними дерзостями. Да и не знаю, право, даже заметит ли он еще эти улыбки? Он сочтет за измену обратиться с самой невинной любезностью к другой женщине!..» — «А известно, кого он любит?..» — спросила графиня с легким оттенком неудовольствия. «Разве что подозревают… это глубочайшая тайна!.. Самые хорошенькие герцогини пробовали отвлечь его от божества… Все напрасно, все их труды пропали даром!..»

— Бог знает, что ты выдумываешь, Брискетта! — сказал Гуго.

— Подожди! Ты увидишь, что наши знатные дамы совсем не так глупы!.. Как только я окончила эту тираду — а уж сколько увлечения, сколько огня я в нее вложила, если бы ты слышал! — графиня де Суассон нагнулась к зеркалу и произнесла: «После твоих рассказов мне почти хочется узнать его… человек, так искренно влюбленный и сохраняющий такую верность той, кого любит… ведь это большая редкость!.. Я, пожалуй, приму этого оригинала…» А я именно на это и рассчитывала, Гуго… Разве женщина может удержаться от любопытства, да еще когда затронуто ее самолюбие?

— И когда же, ты думаешь, прекрасная графиня даст мне аудиенцию? — спросил Гуго, который не мог удержаться от смеха.

— О! Наверно, скоро; завтра, сегодня вечером, может быть. Она попалась на удочку, говорю тебе! Пропади мое имя Брискетты, если ее не мучит нетерпение испытать силу своих прелестей над твоей неприступностью. Сознайся сам, — продолжала она, — что для такой неопытной девушки я недурно веду твои дела.

— Сознаюсь охотно.

— Но не выдай меня, ради бога! Постарайся получше разыграть роль влюбленного.

— Это будет тем легче, — ответил Гуго с глубоким вздохом, — что ничто не заставит меня забыть ту, чей образ наполняет мое сердце!

— Так ты влюблен… искренно?

— Увы, да.

— А! Изменник! И ты ничего не говорил об этом?

— Но, судя по тому, как ты об этом говорила, я думал, что ты и сама знаешь.

— А кого это, позвольте узнать, вы так пламенно обожаете?

— Графиню де Монлюсон.

— Крестницу короля! Черт возьми! Граф де Монтестрюк, вы таки высоко целите!

— Я только послушался твоего совета, Брискетта.

— В самом деле, это так, — рассмеялась она, — прости мне неудовольствие, которое я испытала при известии, что у тебя в сердце уже не я! Но теперь, когда ее сиятельство обергофмейстерина королевы в таком именно расположении духа, в какое мне хотелось привести ее, смотри не поддавайся, ради бога! Стой крепко!

— Против чего?

— Но, дружок мой, ведь ты запретный плод для Олимпии!.. Понимаешь? Зазевайся только… и тебя съедят живым.

— Ты меня пугаешь… и для этого-то ты так проворно взялась провести меня в рай?

— Иди теперь и да руководит тобой сам дьявол!

— Ты забыла мне сказать, что ты здесь делаешь и кем считаешься при графине де Суассон.

Брискетта встала и ответила важным тоном:

— Я состою при особе ее сиятельства… Ты имеешь честь видеть перед собой ее первую горничную… ее доверенную горничную… — И, присев низко, она добавила: — К вашим услугам, граф!

Все устроилось, как говорила Брискетта. Она передала Гуго записку, которой его извещали, что он будет принят в тот же вечер на игре у королевы, где и представится обергофмейстерине ее величества. Маркиз де Сент-Эллис должен был только позвать его. Остальное пойдет само собой.

В назначенный час Монтестрюк явился на прием. Сначала он раскланялся по всем правилам придворного этикета перед ее королевским величеством, а вслед за тем маркиз де Сент-Эллис подвел его к обергофмейстерине со словами:

— Граф де Шаржполь желает иметь честь быть вам представленным, графиня.

Графиня де Суассон подняла глаза, между тем как Гуго кланялся ей. На ее лице отразилось удивление. На минуту она было смешалась, но тотчас оправилась и сказала ему:

— Очень рада вашему появлению при дворе и надеюсь, что вы встретите здесь достойный вас прием…

— Я уже встретил его, потому что графиня де Суассон так снисходительно дозволила мне быть ей представленным.

«Это он! — подумала она. — Грубиян, однако у него прекрасные манеры и прехорошенькое лицо!»

Сначала Олимпия не обратила на него, казалось, особого внимания; но Гуго скоро заметил, что она довольно часто бросает взгляды в его сторону. Он притворился равнодушным, принялся бродить взад-вперед и прятаться по темным углам, как человек, поглощенный одной мыслью. Раза два или три Олимпия постукивала от досады веером по ручке кресла; он делал вид, что ничего не замечает.

Вдруг появилась Орфиза де Монлюсон. В одну минуту все было забыто; Гуго подошел к ней с такой живостью, которой графиня де Суассон не могла не заметить. Орфиза с ним — и для него больше ничего не существовало! Его отвлекло только появление принцессы Мамиани, к которой он пошел навстречу. Она указала ему пустой стул подле себя.

— Так я наконец могу поздравить вас! — произнесла принцесса. — Еще недавно вы скрывались, вам грозила смерть, а теперь вы состоите в свите короля и попали в число придворных. Какие же еще ступени вверх остаются перед вами?

Гуго пролепетал несколько слов в извинение. Она прервала его:

— Не извиняйтесь. Расставаясь с вами в то утро, когда вы шли искать помощи у графа де Колиньи, я вам сказала слова, смысл которых вы, кажется, не совсем поняли: вы любили меня всего один день, а я вам буду предана всю жизнь! Неблагодарность ваша не может изменить меня, еще менее — расстояние, отъезд, разлука. Что со мной будет — не знаю, но какова я теперь, такой и останусь.

Тут принцесса увидела маркиза де Сент-Эллиса, который, узнав о ее приезде, направлялся к ней; прежде чем он мог услышать их разговор с Гуго, она прибавила грустным голосом:

— Впрочем, за что я могу на вас жаловаться? Вот ваш друг, маркиз де Сент-Эллис, питает ко мне такое же глубокое чувство, как я питаю к вам. А разве это меня трогает?.. Вы мстите мне за него.

Скоро графиня де Суассон ушла вслед за удалившейся королевой и осталась в своих комнатах. Она отослала всех, кроме Брискетты.

— Ваш граф де Монтестрюк просто дерзкий грубиян, — сказала она с живостью, сделав особенное ударение на слове «ваш».

— Графиня изволила употребить местоимение, делающее мне слишком много чести, но я позволю себе заметить, что граф де Шаржполь вовсе «не мой»…

— О! Я знаю, кто завладел его сердцем!..

— В самом деле?

— Он даже не дал себе труда скрыть это!.. Она была там, его героиня, его божество!.. Графиня де Монлюсон!.. Ах! Ты не обманула меня… он обожает ее!

— Да, совершенное безумие!

— А забавней всего то, что, пока он пожирал ее глазами, другая дама, итальянка, принцесса Мамиани, выказывала ясно, что пылает страстью к нему!

— Да это настоящая эпидемия! И графиня уверена?..

— Меня-то не обманут… А впрочем, какое мне дело до этого? Это просто неуч, не заметивший даже, что я существую…

— Вы! Вы видели у своих ног короля и могли бы увидеть самого Юпитера, если бы Олимп существовал еще!.. Накажите его презрением, графиня.

— Именно так, но сначала я хочу узнать, такой ли у него немой ум, как слепы глаза!.. Ах! Если бы он вздумал заметить меня наконец, как бы я его наказала!

— И были бы правы!

— Так ты думаешь, что я должна еще принять его?

— Разумеется! Если это может доставить вам удовольствие, а ему послужить наказанием. Я боюсь только, что в последнюю минуту ваше доброе сердце сжалится.

— Не бойся… Даже если он раскается и будет сходить с ума от любви у моих ног…

— Он будет у ваших ног, графиня!

— Я поступлю с ним так, как он того заслуживает… я буду безжалостной. Передай ему, что я жду его завтра при моем малом выходе.

XXIII

Чего хочет женщина

Между тем двор переехал из Фонтенбло в Париж, где король чаще имел возможность беседовать о своих честолюбивых планах с Ле Телье и его сыном, графом де Лувуа, уже всемогущим в военном ведомстве.

Обергофмейстерина королевы, само собой разумеется, тоже переселилась в Лувр вместе с ее величеством; также поехали в Париж и все придворные, молодые и старые.

Гуго появился на другой же день при малом выходе Олимпии, а вечером его увидели опять на игре у королевы. Как некогда суровый Ипполит, он, казалось, смягчился к хитрой и гордой Ариции, которая разделяла, как уверяли, с маркизой де Лавальер внимание его величества короля и держала в страхе половину двора; но Гуго действовал, как ловкий и искусный дипломат, которому поручены самые трудные переговоры: он поддавался соблазнам ее ума и прелестям ее обращения медленно, постепенно, мало-помалу, не как мягкий воск, сразу тающий от жара пламени, но как твердый металл, нагревающийся сначала только на поверхности. Олимпия могла считать шаг за шагом свои успехи; ей нравилась эта забава, и она тоже невольно поддавалась увлечению. Для нее это было ново — встретить сердце, которое не сдавалось по первому требованию. Такое сопротивление приятно волновало ее: оно будило ее уснувшие чувства и притупленное любопытство.

Само собой разумеется, при этих почти ежедневных встречах им не раз представлялся случай поговорить о графе де Колиньи и о начальстве над войсками, которого он добивался. Венгерская экспедиция сводила всех с ума: она напоминала Крестовые походы; предстояло, как во времена Саладина, биться с неверными, и дальнее расстояние, неизвестность придавали этому походу в далекие страны такую рыцарскую прелесть, что все горели желанием принять в нем участие. Все знали уже, что король, уступая просьбам императора Леопольда, который решился, сломив свою гордость, прислать графа Строцци к французскому двору, отдал уже приказание министру Ле Телье собрать армию под стенами Меца и оттуда направить ее к Вене, которой угрожали дикие толпы под предводительством великого визиря Кеприли, мечтавшего о покорении Германии исламу[4].

Граф Строцци хлопотал о том, чтобы французские войска собрались поскорее. Но еще неизвестно было, кому поручено будет начальство над экспедицией. Двор, средоточие всех интриг, разделился на два лагеря: одни держали сторону герцога де ла Фельяда, другие — графа де Колиньи.

Однажды вечером на приеме у графини де Суассон Гуго наконец не выдержал.

— Ах! — воскликнул он. — Вот один из тех редких случаев, когда приходится сожалеть, что у вас в руках шпага, а не веер и что вас зовут Гуго де Монтестрюк, а не Луиза де Лавальер.

— Это почему? — спросила с живостью Олимпия, на которую это имя производило всегда действие электрического удара.

— Потому что никогда еще не представлялось лучшего случая сделать дело полезное и хорошее, дело великое и славное и связать свое имя с таким предприятием, которое возвысит блеск французской короны! Готовится смелая и опасная экспедиция… Чтобы командовать армией, идущей на помощь колеблющейся империи, нужен надежный полководец, а кого хотят назначить? Герцога де ла Фельяда!.. И вот судьба сражений вверяется человеку, который не сумел бы, может быть, даже провести учения!.. А почему его выбирают? Потому что его поддерживает женщина… герцогиня де Лавальер вздыхает, она плачет, она умоляет, и этого достаточно для того, чтобы знамя Франции было вверено человеку неспособному, тогда как есть полководец, опытный в своем деле, закаленный в самых тяжелых трудах, всеми уважаемый, сражавшийся под начальством Тюренна, умеющий побеждать!.. Ах! Если бы я был женщиной!

— А что бы вы сделали, граф, если бы были женщиной?

— Я захотел бы доставить торжество правому делу, я употребил бы свою красоту, молодость, весь свой ум, чтобы со временем про меня сказали: «Спасение империи, освобождение городов, одержанные победы, побежденные варвары — всем этим обязана родина одной ей, потому что именно она вручила оружие той руке, которая нанесла все эти удары! Победой, осветившей зарю нового царствования, обязаны графу де Колиньи! Но выбрала графа де Колиньи она!»

Графиня де Суассон взглянула на воодушевленное лицо Гуго и сказала ему не без досады:

— Итак, вы полагаете, граф, что ни одна другая женщина при дворе не в состоянии совершить подобное чудо? Вы думаете, что одна герцогиня де Лавальер…

— Я знаю, что и другие могли бы. Разве они не одарены всеми прелестями, всем очарованием? Им стоило бы только захотеть… одной из них в особенности! Но нет! Ни одна женщина не понимает этого, ни одна не осмелится бороться с могущественной фавориткой! И герцог де ла Фельяд будет непременно назначен.

— Кто знает? — прошептала Олимпия.

— Ах! Если бы это была правда! — воскликнул Гуго, посмотрев на нее пламенным взором.

На следующий день, волнуясь и сама удивляясь этому волнению, графиня, сославшись на усталость, приказала не принимать никого и впустить одного только защитника графа де Колиньи.

— Благодаря вам я только и видела во сне, что приступы, вооружения да битвы, — сказала она ему, — но если вы говорите с таким жаром, с таким огнем о делах военных, то что бы было, если бы вы заговорили о делах сердечных?

— Та, кто дала бы мне возможность пролить мою кровь для славы его величества в славном предприятии, узнала бы об этом очень скоро.

— Как! Вы согласились бы расстаться с ней?

— Да, но для того только, чтобы сделаться достойнее ее любви.

— Но разве она… графиня де Монлюсон согласилась бы на это?

— Кто вам говорит о графине де Монлюсон? Не от нее же, полагаю, зависит экспедиция.

Олимпия улыбнулась.

— Вы так усердно хлопочете за графа де Колиньи, — продолжала она, — и никогда ничего не просите для себя самого. Почему это?

— А чего же мне еще просить, когда я сижу один с обергофмейстериной королевы, одного взгляда которой добиваются все придворные; когда самая прелестная из племянниц великого кардинала благоволит меня принимать и выслушивать; когда, наконец, эта королева красоты, графиня де Суассон, позволяет мне подносить к губам ее ручку — ручку самой пленительной женщины в королевстве?

Графиня не отняла руки, взглянула на него нежно и кокетливо и спросила:

— Так вам очень хочется, чтобы граф де Колиньи был назначен командиром армии, которую посылает король на помощь своему брату, императору германскому?

— О да! А если это желание исполнится, я буду мечтать лишь об одном: броситься к ногам той, которая дала мне возможность заплатить долг благодарности!

— У вас такие основательные доводы в пользу графа де Колиньи, что я начинаю находить его честолюбие совершенно законным… Я поговорю с королем.

— Когда же, графиня?

— Да сегодня же вечером, может быть.

— Тогда наше дело выиграно! — сказал он, опускаясь на колени.

Олимпия медленно поднялась и сделала ему знак уйти.

— Я отсылаю вас не потому, что рассердилась, но вы меня взволновали своими рассказами о благодарности и войне, о любви и славе… Мне нужно остаться одной и подумать. Мы скоро опять увидимся…

Гуго поклонился и вышел. Вечером, разговаривая с Брискетой, Олимпия сказала:

— Он умен, этот граф де Монтестрюк… он пойдет далеко!

— Надеюсь, — ответила горничная, — если какой-нибудь добрый ангел придет к нему на помощь.

— Добрый ангел или благодетельная фея…

— Я именно это и хотела сказать.

В этот самый день около полуночи, когда Гуго, окончив свою службу в Лувре, возвращался в особняк Колиньи, Коклико подбежал к нему и сказал:

— Ах, граф! Там кто-то вас ожидает.

— Кто?

— Кузен… нет — кузина дьявола… посмотрите сами!

Монтестрюк взглянул в ту сторону, куда указывал Коклико, и увидел силуэт женщины в капюшоне, закутанной в широкие складки черного плаща. Он сделал шаг к ней; она сделала два шага и, положив легкую ручку ему на плечо, спросила:

— Хочешь пойти со мной?

— Куда?

— Если бы я могла сказать это…

Коклико потянул Гуго за рукав, нагнулся к его уху, и прошептал:

— Граф, вспомните, умоляю вас, маленького слугу, который совсем недавно привел вас в засаду…

— Одно и то же не случается два раза подряд, — возразил Гуго.

— Если боишься, то оставайся, — произнесла незнакомка, — если ты влюблен, то иди.

— Идем! — ответил Гуго, уже с минуту внимательно смотревший на незнакомку.

Она пошла прямо к парадным дверям и, выйдя на крыльцо, схватила Гуго за руку, завернула за угол, подошла к карете, возле которой стоял лакей, сделала знак; когда подножка опустилась, незнакомка запрыгнула в карету и пригласила Гуго сесть рядом.

— Пошел скорее! — крикнула она.

Кучер стегнул лошадей, и карета умчалась.

— Он, может быть, и не умрет от этого, — прошептал Коклико, — но я точно скоро умру, если так пойдет и дальше!

Пока он готовился провести бессонную ночь, карета с Монтестрюком и незнакомкой неслась во весь опор по лабиринту парижских улиц. Гасконца занимали, казалось, мысли менее печальные. Вдруг он обхватил рукой тонкий стан своей таинственной проводницы и весело спросил:

— Куда это ты везешь меня, душечка Брискетта?

— Ах! Ты меня узнал?

— Разве иначе я позволил бы себя похитить?

С этими словами он снял с шалуньи капюшон и звонко поцеловал ее.

— Речь сегодня не обо мне, — сказала она, вернув ему, однако же, поцелуй. — Одна знатная дама рассердилась бы на тебя немного, если бы узнала, что мы с тобой целуемся.

— Ах! Разве в самом деле графиня де Суассон…

— Ничего не знаю, кроме того, что у графини есть очень важная для тебя новость и что она хочет передать ее только тебе самому… Она полагает, что после этого сообщения она получит право на твою вечную благодарность…

— Я и буду ей благодарен, Брискетта… Но, ради бога, дай мне совет… Особа, пользовавшаяся вниманием короля — а это бросает и на нее отблеск величия, — особа необыкновенная… Ты ее хорошо знаешь… что я должен делать и как говорить с ней, когда мы останемся с глазу на глаз?

— Ведя себя, как со мной… Видишь ли, в каждой женщине сидит Брискетта.

Карета остановилась у длинной стены на пустынной улице, конец которой терялся в глухом предместье. Брискетта выскочила из кареты и постучала особым образом в узкую калитку, выкрашенную под цвет стены. Калитка тихо отворилась, и Брискетта бросилась, ведя за собой Гуго, в сад, в конце которого смутно виднелся в темноте маленький домик, окруженный высокими деревьями. Они подошли к скромному павильону, в котором, казалось, никто не жил: снаружи он был безмолвен и мрачен, и ни малейшего света не заметно было в щелях ставней.

— Вот и таинственный дворец! — прошептал Гуго.

— Скажи лучше — замок Спящей красавицы; только красавица не спит, — возразила Брискетта приглушенным голосом.

Она вложила маленький ключ в замок, дверь бесшумно открылась, и Гуго вошел. В сенях было еще темней, чем в саду. Гуго послушно следовал за Брискеттой, которая в этой темноте ступала смело и уверенно. Она подняла портьеру, взошла проворно и без малейшего шума по лестнице, остановилась перед узенькой дверью и толкнула ее. Тонкий, как золотая стрела, луч света разрезал темноту.

— Ступай прямо на свет, — шепнула ему на ухо Брискетта. — Тебе попадется дверная ручка; отвори — и желаю тебе успеха.

Она исчезла, а Гуго направился к двери. Легкий аромат и приятное тепло охватили его. Он нашел ручку и отворил дверь. Целый поток света хлынул ему навстречу.

Гуго вошел в круглую комнату, обтянутую шелковой материей; огни больших подсвечников отражались в венецианских зеркалах. В изящном камине трещал огонь. В этом благоуханном приюте никого не было.

Удивленный и взволнованный, Гуго оглянулся вокруг. Тут перед ним появилась графиня де Суассон. Руки ее были полуобнажены, волосы раскинуты буклями по плечам, шея тоже обнажена. Божество вступало в свой храм.

— Поблагодарите ли вы меня за то, что я сдержала слово? — спросила она, подняв на Гуго блестящие глаза.

— Я уж благодарю вас, графиня, и за то, что вы явились мне в этом очаровательном уединении, — ответил Монтестрюк, преклонив колено.

— Ну! — продолжала она, нагнувшись к нему. — Король сделал выбор: он назначил графа де Колиньи… Вы получили то, чего желали больше всего; но остается еще другое…

Олимпия пошатнулась, будто ослабев от овладевшего ею волнения. Гуго привстал и обхватил ее руками, чтобы поддержать.

— Чем я могу доказать вам свою благодарность? — воскликнул он.

— Полюбите меня! — вздохнула она.

Тонкий стан ее согнулся как тростник, все помутилось в глазах у Гуго; он видел одну лучезарную улыбку Олимпии; вызванный им было образ Орфизы проскользнул и исчез, и, вспомнив ее слова, он прошептал между двумя поцелуями:

— Per fas et nefas!

Слабый свет падал на розовые шелковые обои, когда Олимпия сказала, улыбаясь, что пора расстаться. Гуго не хотелось еще уходить.

— Солнце нас выдаст, погубит нас, — сказала она.

— Когда же я опять вас увижу? — спросил он.

— Видите тот бант из жемчуга, который был на мне вчера вечером, а теперь лежит вон там, на полу? Вы его уронили, вы же его и поднимите и подайте мне. Он будет знаком нашего союза. Посмотрите на него хорошенько и когда опять увидите, то вспомните Олимпию и павильон.

Пока еще не совсем рассвело, Брискетта осторожно провела Гуго через темную переднюю и безмолвный сад. Шаги их едва слышались на мягком песке дорожек, когда они медленно прокрадывались к скрытой в стене калитке.

— Ах, Брискетта! Милая Брискетта! — вздохнул Гуго.

— Да! Да! Ваши губы произносят мое имя, изменник, а сердце шепчет другое!

— Если я опять с ней не увижусь, я буду несчастнейшим из людей!.. Это не простая смертная, Брискетта, это — волшебница…

— Да, это фаворитка, знаю… но, — продолжала она с лукавой улыбкой, — успокойтесь, вы опять ее увидите.

— Отчего ты не говоришь мне больше «ты», Брискетта?

— Всему свое время: теперь на вас как будто отражается королевское величие. Но все вернется, граф.

Они дошли до таинственной калитки. На улице ожидала карета, ни одного прохожего не было видно. Брискетта остановилась на пороге и, поклонившись графу де Монтестрюку, сказала вполголоса:

— Ее сиятельство госпожа обергофмейстерина желает видеть вашу милость сегодня у себя на большом выходе.

— Я буду счастлив исполнить желание графини, — ответил Гуго тем же тоном и бросился в карету.

Через час он вошел к графу де Колиньи, который только встал с постели, и, поклонившись ему с глубочайшим почтением, сказал:

— Позвольте мне, граф, поздравить первым главнокомандующего армией, посылаемой его величеством королем французским на помощь его величеству императору германскому.

— Что ты говоришь? — вскричал Колиньи. — Откуда ты это знаешь? Кто тебе сказал?

— Такая особа, которая должна знать обо всем раньше всех…

— Маркиза де Лавальер?

— Э, нет!

— Значит, графиня де Суассон?

— Она самая.

— Обними меня, друг Гуго!.. Да! Ты платишь сторицей за услугу, которую я оказал тебе!

— Так всегда поступаем мы, Монтестрюки, по примеру, поданному нам блаженной памяти королем Генрихом Четвертым. — Он вздохнул и добавил печально: — Только мне было очень трудно добиться этого блестящего результата.

— Как это?

— Увы! Измена!.. Мне пришлось выбирать между любимым другом и обожаемой неблагодарной… Я обманул ее, чтобы услужить ему!

— Ну! — сказал Колиньи, улыбаясь. — Если бы ты бросился на какую-нибудь актрису или гризетку, шуршащую юбками на Королевской площади, то на тебя могли бы еще сердиться… Но ты метил высоко, и за успех тебя, поверь мне, помилуют.

Сказав это, он сел к столу, придвинул к себе лист бумаги, обмакнул перо в чернила и твердой рукой быстро написал следующее письмо:

«Графиня!

Дворянин, имевший когда-то честь быть вам представленным, назначен главнокомандующим армией, посылаемой королем на помощь своему брату, императору германскому, которому грозит нашествие турок на его владения.

Он постарается устроить так, чтобы граф де Шаржполь, сын ваш, отправился с ним, разделяя опасности и славу этой далекой экспедиции. Будьте уверены, графиня, что он предоставит вашему сыну возможность придать новый блеск славному имени, унаследованному им от предков. Для меня это лучшее средство отблагодарить его за преданность мне и доказать мое уважение к носимому им имени.

Куда бы я ни пошел, он пойдет со мной. От вас, графиня, он научился быть хорошим дворянином; от меня научится быть хорошим солдатом. Остальное — в руках Божьих.

Позвольте мне уверить вас в глубочайшем уважении и неизгладимом воспоминании и позвольте надеяться, что в молитвах ваших к Богу вы присоединяете иногда к имени вашего сына еще имя Жана де Колиньи».

Затем он обратился к Гуго со слезами на глазах:

— Я написал вашей уважаемой матушке; прочтите.

— Так вы ее знали? — спросил Гуго, поцеловав место, где написано было имя графини.

— Да… и всегда сожалел, что судьба не позволила ей называться Луизой де Колиньи.

Он раскрыл объятия, Гуго бросился к нему, и они долго прижимали друг друга к груди. Потом, вернув своему взволнованному лицу выражение мужественной твердости, Колиньи позвонил и, запечатав письмо, приказал вошедшему лакею:

— Вели сейчас же кому-нибудь сесть верхом и отвезти это письмо графине де Шаржполь в замок Тестеру, между Лектуром и Ошем, в Арманьяке… Ступай!

Лакей вышел; овладев собой, граф де Колиньи надел перевязь со шпагой и громким голосом сказал Гуго:

— Теперь графиня де Монтестрюк извещена о нашем походе, и нам остается обоим, тебе и мне, думать только об исполнении нашего долга… И если нам суждено умереть, то умрем же со шпагой наголо, лицом к врагу и с твердым духом, как следует христианам, бьющимся с неверными!

Слух о назначении графа де Колиньи распространился с быстротой молнии. Когда Гуго появился в Лувре, там только и было речи, что об этой новости. Сторонники герцога де ла Фельяда злились ужасно. Все спрашивали себя, благодаря какому волшебному влиянию одержана такая блистательная победа? Расспрашивали Монтестрюка, зная о его связях со счастливым избранником, но он притворился тоже удивленным.

На игре у короля он встретил графиню де Суассон, которая улыбнулась ему и спросила:

— Довольны ли вы, граф, изумительной новостью, о которой вы, вероятно, уже слышали?

— Кто может быть ею более доволен, чем я?.. Теперь мне не остается желать ничего более!

Она сделала кокетливую мину:

— Уверены ли вы в этом?.. Я думаю, что и вы тоже хотите участвовать в экспедиции, в которую стремится отправиться все дворянство?

— Да, графиня, и я пойду первым, если получу разрешение короля.

Графиня де Суассон еще раз улыбнулась.

— Если вы так сильно этого желаете, граф, то можете рассчитывать и на мое содействие, чтобы ваше желание осуществилось.

Графиня де Суассон не преувеличивала, говоря, что все дворянство Франции стремилось участвовать в Венгерском походе. С некоторых пор все добивались разрешения отправиться на войну волонтерами. Когда об экспедиции было объявлено официально, порох вспыхнул. Все бредили только войной в далеких и незнакомых странах, войной, обещавшей возобновление романов рыцарства. Графа де Лувуа осаждали просьбами.

Не было больше ни дел, ни интриг, ни любви: мечтой всех стал Венгерский поход, война с турками. Кто надеялся уехать — был в восхищении, кто боялся остаться во Франции — был в отчаянии. Можно было подумать, что дело касается спасения монархии.

Как только о назначении графа де Колиньи было объявлено, Гуго одним из первых явился к королю с просьбой разрешить ему идти с армией, получившей приказание собраться в Меце.

— Я имею честь, — сказал он, — состоять в свите вашего величества, но мне не терпится ухватиться за первый представляющийся случай доказать государю мое усердие. Все честолюбие мое состоит в том, чтобы стать среди тех, кто будет сражаться во славу вашего имени!

— Вы правы, — сказал король. — Я даю вам разрешение. Дворянство мое окружит меня и в Венгрии так же точно, как окружает в Лувре. — И, обращаясь к толпе придворных, король прибавил: — Если бы дофину, сыну моему, было хотя бы десять лет, я бы и его послал в поход.

Эти слова, разнесенные стоустой молвой, только подлили масла в огонь. Графа де Лувуа, который разделял уже с отцом своим, канцлером Ле Телье, дела в военном министерстве, буквально засыпали просьбами. Кто не ехал в Венгрию, на того уже почти и смотреть не хотели. Общий порыв идти с графом де Колиньи за Рейн и за Дунай был так силен, что вскоре даже пришлось ограничить выдачу разрешений.

Среди всеобщего волнения трудно было разобрать, что происходит в уме графини де Суассон, внезапно увлеченной своей фантазией в объятия Гуго де Монтестрюка.

Какое место в своей жизни она отводила этой связи, в которой любопытство играло более значительную роль, чем любовь? Она и сама этого не знала. К интригам она привыкла с юности. Должность обергофмейстерины при королеве, доставленная ей всемогущим дядей, кардиналом Мазарини, открывала ей доступ всюду. Под ее глубокой, беспощадной и тщательно скрываемой ненавистью к герцогине де Лавальер таилась еще упорная надежда привести снова короля к ногам своим и удержать его. Это было единственной заботой Олимпии, мечтой ее честолюбия. И вот в самом разгаре ее происков и волнений она неожиданно встретилась с Гуго.

В ней родилось беспокойство, которого она преодолеть не могла и которое становилось тем сильнее, чем больше она старалась от него отделаться; что было сначала минутным развлечением — стало для нее теперь вопросом самолюбия. Олимпия хотела всецело завладеть сердцем Монтестрюка. Ее удивляло и раздражало, что это ей не удается, ей, которая сумела когда-то пленить самого короля и могла опять пленить его и у ног которой была половина двора.

Бывали часы, когда Гуго поддавался ее чарам; но чары эти быстро развеивались, и тогда он чувствовал что-то совсем не похожее ни на нежность, ни на обожание. Сказать по правде, он даже ожидал с нетерпением минуты отъезда в Мец. Графиня де Суассон чувствовала инстинктивно, в каком расположении был Гуго; она видела ясно, что все кокетство ее, все усилия оживляли его только на одну минуту.

Если бы он был влюблен, если бы он трепетал от волнения, она, наверно, оттолкнула бы его через несколько дней, но, раз он был равнодушен, ей хотелось привязать его к себе такими узами, которые она одна могла бы разорвать.

Однажды вечером, почти в ту минуту, как он собирался уже уходить из комнат королевы, Гуго увидел в волосах Олимпии бант из жемчуга, имевший для них обоих особенное значение. Был ли он счастлив или недоволен? Этого он и сам не знал.

XXIV

Открытая борьба

Та же самая карета, в которой Брискетта привозила Гуго в первый раз, опять приехала за ним на следующий день и по тем же пустынным улицам привезла его к калитке сада, где тот же павильон открыл перед ним свои двери.

Никто не ожидал его, чтобы проводить, но память у него была свежая. Он пошел по дорожке, поднялся на крыльцо безмолвного домика, пробрался через темную переднюю, отворил одну дверь, почувствовал тот же сильный запах, увидел тот же блестевший, как золотая стрела, луч света и вступил в ту самую комнату.

Но на этот раз Гуго не увидел самой богини храма. Веселый смех показал ему, что она ждала его не в этом приюте, все очарования которого были им уже изведаны. Он сделал шаг в ту сторону, откуда слышался смех, и через узкую дверь, скрытую в шелковых складках, увидел Олимпию в хорошеньком будуаре. В прелестном домашнем наряде графиня сидела перед столом, уставленным тонкими кушаньями и графинами. Улыбка играла на ее губах, глаза горели ярким пламенем.

— Не хотите ли поужинать? — спросила она, указывая ему место рядом с собой.

— В полночь?

— Рассвет еще не скоро, — продолжала она с улыбкой.

Он поцеловал ее руки и сказал:

— Как бы он ни был далек от того часа, который приводит меня к вашим ногам, он все-таки слишком близко.

— Разве вы меня любите?

— Неужели вы в этом сомневаетесь?

— Гм! В этих вещах никогда нельзя быть совершенно уверенной!..

— Что вы хотите сказать этими нехорошими словами? Должен ли я думать, что не имею права рассчитывать на ваше сердце?

— Э! Кто знает? Король Людовик Четырнадцатый, ваш и мой государь, любит ли в самом деле маркизу де Лавальер? Можно было бы так подумать по тому положению, какое она занимает при дворе; а между тем он оказывает внимание и трогательным прелестям сестры моей Марии.

— Не говоря уже, что он и на вас смотрел, говорят, и теперь еще смотрит так…

— Так снисходительно, вы хотите сказать? Да, это правда. Но разве это доказывает, что он обожает меня?.. Полно! Только безумная может поверить этим мимолетным нежностям! А я что здесь делаю? Я одна с любезным молодым рыцарем, обнажившим однажды шпагу для защиты незнакомки. Между нами стол, который скорее нас сближает, чем разделяет… Мебель, драпировка, люстры, освещающие нас веселыми огнями, хорошо знают, что я не в первый раз прихожу сюда. Если бы они могли говорить, они поклялись бы, что и не в последний… вы берете мою руку, и я не отнимаю ее у вас… Что же все это значит?

Олимпия положила локоть на стол; упавший кружевной рукав открывал изящную белую руку, а черные живые глаза шаловливо блестели. Она наклонила голову и с вызывающей улыбкой продолжала:

— Можно было бы подумать, что я вас люблю… а может быть, только так кажется!

Вдруг она обхватила руками его шею и, коснувшись губами его щеки, спросила:

— Ну, как же ты думаешь, скажи?

Он хотел удержать ее на груди; она вырвалась, как птичка, выскользнула у него из рук и принялась бегать по комнате, прячась за кресла и табуреты с веселым звонким смехом. Бегая, она тушила веером свечи; полумрак сменял мало-помалу ослепительное освещение; но даже в темноте Гуго мог бы поймать ее по одному запаху духов. Она давала себя поймать, потом опять убегала.

Наконец, усталая, она упала в кресло; руки Гуго обвили ее гибкий и тонкий стан; она склонила томную головку к нему на плечо и прошептала:

— Так вы думаете, что я вас люблю?

Голова ее еще покоилась на его плече, как вдруг, открыв глаза и улыбаясь, она сказала:

— Да, кстати! Мне кто-то сказал на днях, не помню, кто именно, что вы идете в поход с графом де Колиньи! Я рассмеялась.

— А! И почему же?

— Хорош вопрос! Разве я была бы здесь, да и вы — разве вы были бы здесь, если бы собирались уехать?

Монтестрюк хотел ответить; она перебила его:

— Вы мне скажете, может быть, что я это знала, что вы мне это говорили и что я ничего не имела против…

— Именно.

— Да, но я передумала… Все изменилось. Чего вам искать там? Чего нет здесь?

— Разумеется, если бы я хотел искать в той далекой стороне, наполненной турками, прелесть и красоту, было бы глупо ехать отсюда.

— Ну?

— А слава?

— А я?

Гуго не отвечал. Он смутно понимал, что начинается решительная борьба.

— Вы молчите? — продолжала она. — Должна ли я думать, что вы все еще не отказались от намерения ехать в Венгрию, когда я остаюсь в Париже?

— А служба королю, графиня?

— А служба мне?

Она встала; выражение ее лица было уже не то: гнев согнал с него свежий румянец, губы плотно сжались.

— Ну что? Ведь это не всерьез, ведь вы не уедете?

— Напротив, нет ничего вернее того, что я уеду.

Графиня де Суассон еще больше побледнела.

— Вы знаете, граф, что если вы уедете, то это будет разрыв между нами?

Голос ее стал жестким и суровым; к несчастью, Гуго был из тех людей, которые сердятся, когда им грозят.

— Сердце мое будет разбито навеки; но, когда дело касается моей чести, я ни для кого и ни за что не могу отступить.

— Ах да! Ваша честь! — вскричала она. — Теперь вспомнила: должно быть, обет, данный графине де Монтестрюк?

Гуго гордо поднял голову.

— Сознайтесь, по крайней мере, что эта причина стоит всякой другой!

— И это вы мне говорите? Послушайте! Это крайне неловко и даже крайне неосторожно!..

Она совсем позеленела; ее черные глаза горели зловещим огнем. Гуго стоял перед ней, не опуская взора. Эта гордость и раздражала ее, и пленяла.

— Еще одно слово, — сказала она, — может быть, последнее!

Монтестрюк поклонился.

— Если бы я согласилась все забыть, если бы я согласилась расстаться с вами без злобы, даже протянуть вам руку, но с одним только условием: что вы не увидите больше графиню де Монлюсон, — согласитесь ли вы?..

— Нет!

— Что бы ни случилось теперь — не моя вина! — И она добавила глухим голосом: — Граф, я вас не удерживаю.

В ту минуту как Гуго, отвесив низкий поклон графине де Суассон, шел по темной комнате к выходу, он почувствовал, что его схватила за руку маленькая женская ручка.

— Как! Уже? — прошептал ему на ухо веселый и ласковый голос Брискетты.

— А! Это ты, крошка! — сказал Гуго. — Откуда ты явилась? Я не видел тебя сегодня вечером ни в саду, ни в павильоне.

— У всякой горничной могут быть свои дела, как и у знатной дамы… Так дела-то идут не совсем ладно?

— Твое отсутствие принесло мне несчастье. Только отведали крылышка куропатки… и доброй ночи!

— Но почему же?

— Потому что графиня де Суассон сначала полюбила меня немножко, а теперь вздумала ненавидеть.

— Увы! Это в порядке вещей!

Они вошли в темный сад. Звезды сверкали на темно-синем небе. Брискетта безмолвно шла рядом с Гуго, продолжая держать его за руку.

— О чем ты задумалась, Брискетта, дружок мой? — спросил Гуго.

— О тебе… этот разрыв стоит, поверь мне, чтобы о нем подумать… Но расскажи же мне — ведь во всем есть оттенки, — как именно ты расстался с графиней?.. Холодно или совсем поссорились? Просто дурно или очень дурно?

— Так дурно, как ты только можешь себе представить, и даже еще хуже, как ни богато твое воображение!

— Черт знает как скверно! Надо принять меры предосторожности.

— Против женщины-то?

— Особенно против женщины! Когда ты уезжаешь?

— Сегодня надеюсь закончить последние сборы, а граф де Колиньи будет готов сегодня вечером.

— Значит, завтра уедете?

— Или послезавтра, самое позднее.

— Не уезжай же, не повидавшись со мной.

— Но где и как?

— Это не ваша забота, граф; вас известят, когда будет нужно. Только не забудьте побывать завтра в Лувре и подождать в галерее на берегу озера, пока не получите обо мне известий.

На этом они расстались, и садовая калитка без шума закрылась за Брискеттой.

«Какой, однако, у меня друг! — говорил себе Гуго, шагая по темному переулку, где уже не было ожидавшей его кареты. — Вот у маленькой девочки великая душа, а у знатной дамы — маленькая!»

Он только повернул за угол, как вдруг из углубления в стене выскочил человек и почти в упор выстрелил в него из пистолета. Гуго отскочил назад, но пуля попала в складки его плаща, и он почувствовал только легкий толчок в грудь. Оправившись от удивления, Гуго выхватил шпагу и бросился на разбойника, но тот пустился бежать и пропал в лабиринте темных улиц.

На другой день, несмотря на все волнения прошлой ночи, он не забыл отправиться в Лувр и пойти в галерею на берегу озера. Через час появился лакей в ливрее королевы и попросил его идти за ним. Когда Гуго дошел до конца большой комнаты, у дверей которой стоял на карауле мушкетер, поднялась портьера, и Брискетта увлекла его в угол и сунула ему в руку два ключа.

— Тот ключ, что потяжелее, — от садовой калитки, которую ты знаешь, — сказала она очень быстро, — а другой, вот этот, — от дверей павильона. Я хотела передать их тебе из рук в руки. Тебя будут ждать в полночь…

— Графиня? Но сейчас один дворянин из свиты королевы сказал мне, что она больна и не выходит из комнаты!

— Графиня всегда бывает больна днем, когда должна выехать вечером.

— А! Так это, возможно, чтобы помириться?

— Возможно…

— Тем лучше… я не люблю быть в ссоре с женщиной.

— Ты не опоздаешь?

— Я-то? Будь уверена, что нет, несмотря на маленькое приключение, над которым можно бы и призадуматься… но я не злопамятен.

— Какое приключение?

Гуго рассказал, что с ним произошло вчера, когда он вышел из павильона; Брискетта подумала с минуту, потом улыбнулась и сказала:

— Я не пошлю тебя в такое место, где тебе может грозить какая-нибудь опасность… Делай, что я говорю, с тобой не случится никакой беды.

Когда Брискетта появилась перед графиней де Суассон, последняя ходила взад-вперед по комнате, как волчица в клетке.

— А! Это ты? — произнесла графиня, не останавливаясь.

— Да, я, — ответила Брискетта покорным голосом.

— Ты не забыла, что я тебе говорила поутру о графе де Монтестрюке?

— Графиня мне сказала, кажется, что он дерзкий.

— Наглый, Брискетта! Теперь я скажу еще, что его наглость переходит всякие границы… Мне сейчас сказали, что он был в Лувре.

— И я об этом слышала.

— Ты, может быть, его и видела, Брискетта, видела собственными глазами?

— Я в самом деле видела его, но только издали…

— Что я тебе говорила? Он в Лувре! Я думала, однако, что он не осмелится здесь больше показаться.

— Почему же?

— Потому что, — отвечала графиня в раздумье, — потому что чувство самого простого приличия, после того как он выказал мне так мало почтения, должно бы, кажется, подсказать ему, что ему не следует здесь появляться… Неужели его присутствие в том месте, где я живу, не рассердило тебя, Брискетта?

— Рассердило — неверно передает мое чувство. Теперь я не нахожу подходящего выражения.

— Я никогда не захочу его больше видеть, будь уверена…

— Наказание будет только соразмерно обиде!

— Но я никогда не забуду последнего вечера, проведенного с ним вместе, Брискетта.

— В этом я уверена, графиня.

— Всюду он встретит меня на своем пути.

— И меня также: я хочу подражать графине во всем и тоже никогда не забуду графа де Монтестрюка.

— Ты добрая девочка, Брискетта.

— Это правда, графиня: я это доказала и еще не раз докажу.

— Я тоже была доброй, и вот чем все кончилось!.. Ты была права: мне надо было оставить этого дворянчика из Арманьяка умирать у моих ног… Но если он видел, что я могу сделать, когда люблю, то теперь увидит, что я такое, когда ненавижу!..

«О! Вот этого-то я и боялась!» — подумала Брискетта.

Графиня подошла к зеркалу и взяла румяна.

— Я говорила тебе, кажется, что еду сегодня вечером к сестре, куда и король, должно быть, тоже приедет… Не жди меня; ты мне понадобишься только завтра утром.

— Графиня может видеть, что я уже приготовила платье.

— И клянусь тебе, граф де Монтестрюк скоро узнает, с кем имеет дело!

— Я не сомневаюсь, графиня.

Оставшись одна и приводя в порядок комнату графини, Брискетта прислушивалась, как та спускается по потайной лестнице.

«Какую чертовщину она затевает? — спросила она себя. — Такая женщина, оскорбленная в своем самолюбии, способна на все… этот выстрел… это она устроила, наверно… Но у Гуго легкие ноги и зоркие глаза, да и я ведь тоже не дура…»

Часы пробили полночь, она засмеялась.

— Ну хорошо! У меня целая ночь впереди, а дела можно отложить и на завтра.

Гуго явился на свидание. В полночь он вошел в знакомый темный переулок, приняв, однако же, кое-какие меры предосторожности. Через две минуты он был в пустом саду и по той же дорожке, по которой проходил утром с Брискеттой, пришел к павильону, дверь которого отворилась при первом усилии, так что и ключа не понадобилось. «А! Я, видно, не первый!» — сказал он себе.

Гуго взбежал по темной лестнице, прошел через темную комнату, поднял портьеру и очутился в густой темноте. Но в ту же минуту он услышал шелест шелкового платья; кто-то взял его за руку и увлек за собой. Он шел послушно. Знакомый тонкий запах духов окружал его; перед ним отворилась дверь, и при свете единственной розовой свечи, горевшей на камине, он узнал ту самую таинственную комнату, где Олимпия принимала его в часы увлечения. Его проводница была закутана в черный плащ, на лице у нее была шелковая маска. Она приподняла кружево маски и быстро задула свечу.

— Я не хотела отпускать вас, не простившись с вами, — прошептала она дрожащим голосом. — Сколько беспокойств, пока дойдешь сюда, сколько затруднений!..

— И однако же, вы пришли?

— Ничто не могло остановить меня.

— Итак, уезжая, я могу думать, что оставляю друга в Лувре?

— Друга, о! Да, и друга, который любит вас гораздо больше, чем вы полагаете.

Горячее дыхание скользило по губам Гуго. Он чувствовал под рукой трепетание сердца за тонкой шелковой тканью.

— Прихоть дала мне вас, прихоть и возвратила, — сказал Гуго, — да будет же благословенна эта прихоть!

На рассвете, когда солнечный луч пробился сквозь драпировку, он осторожно убрал волосы с лица прильнувшей к нему женщины, и вскрикнул:

— Ты, Брискетта!

— Неблагодарный!

Раздался свежий, звонкий смех, но вдруг она переменила тон:

— Да, у тебя есть в Лувре друг, друг очень смиренный, но истинный, — это я… но есть также и враг, и страшно сильный враг, — графиня де Суассон, и потому ты должен простить дочери оружейника, что она заняла место племянницы кардинала… Думай о ней больше, чем обо мне, и берегись!

— Чего мне бояться?

— Разве я знаю чего? — продолжала она, прижимаясь к нему. — Всего, всего!.. Предательства, измены, козней, клеветы, засад и интриг! У нее хитрость змеи, терпеливость кошки, кровожадность тигра… Берегись, мой друг, берегись, Гуго, берегись каждую минуту!.. Я ее хорошо знаю!

— Э! Милая крошка! Ты забываешь, что я буду сегодня вечером далеко от Парижа, через неделю в Германии, а через месяц в Венгрии…

— Разве ты забыл, что Манчини — итальянка? Смотри! У графини де Суассон память беспощадная!.. А ты ранил ее самолюбие!.. При горничных многое говорят не стесняясь…

Она взяла руки Гуго в свои; веселые глаза ее подернулись слезами.

— Если бы я написала тебе все это, — продолжала она, — ты бы мне не поверил. Надо было сказать тебе: я сама видела, я сама слышала!.. Безумная мысль пришла мне в голову… я решила представить, что здесь — маленькая комнатка на Вербовой улице. Помнишь? Куда бы я ни пошла, чтобы со мной ни случилось, память о ней останется у меня навеки… Сколько перемен случилось с тех пор!.. Я смотрю на тебя, я говорю себе, что это он, это Гуго, и мне хочется и смеяться, и плакать разом. Как встрепенулось мое сердце, когда я увидела тебя!.. Вот почему ты должен мне верить, когда я говорю тебе: берегись!.. Эта опасность, которая грозит тебе, когда она придет? Откуда? Не знаю, но она повсюду, я это чувствую… Она в Париже, если ты останешься, она будет в Вене, если ты уедешь… Еще раз берегись, умоляю тебя, ради бога, берегись!

Она отерла слезы и поцеловала Гуго.

Между тем как все это происходило в маленьком павильоне, Бриктайль, которого шевалье де Лудеак считал уже мертвым, сидел в особняке Шиври перед столом, уставленным разными блюдами.

— Дела идут лучше? — спросил Цезарь у капитана.

Вместо ответа Бриктайль схватил за ножку тяжелый дубовый стул, стоявший рядом, и принялся вертеть им над головой с такой легкостью, как будто это был соломенный табурет.

— Вот вам! — сказал он, бросив стул с такой силой, что он затрещал и чуть не разлетелся на куски.

— Здоровье вернулось, — продолжал граф де Шиври, — а память ушла, должно быть?

— К чему этот вопрос?

— Чтобы узнать, не забыли ли вы про графа де Монтестрюка?

Услышав это имя, Бриктайль вскочил на ноги и, схватив бешеной рукой полуразломанный стул, одним ударом разбил его вдребезги.

— Гром и молния! — крикнул он. — Я забуду? Я забуду этого хвастунишку из Лангедока, который два раза уже выскользнул у меня из рук?!

— Значит, на вас можно рассчитывать, капитан?

— Сегодня, завтра, всегда!

— Дайте руку… Мы вдвоем примемся выслеживать его…

Они крепко пожали друг другу руки, и в этом пожатии слилась их беспощадная ненависть.

— Вы знаете, что он идет в Венгерский поход? — сказал Цезарь.

— Лоредан говорил мне об этом.

— А не желаете ли вы проводить его в этой прогулке и приехать в Вену — славный город, говорят, — в одно время с ним, если он поедет?

— Дайте только знак, и я буду следить за ним, как тень, здесь или там, мне все равно!

— Один, без помощи товарища?

— Товарищей всегда можно найти, когда они понадобятся; им только нужно показать несколько полновесных и звонких пистолей.

— Будут пистоли! Не скупитесь только, когда представится желанный случай.

— С железом на боку и с золотом в карманах я отвечаю за все!

Капитан выпрямился во весь огромный свой рост, налил стакан и, осушив его залпом, произнес торжественно:

— Граф де Шиври, клянусь вам, что граф Гуго де Монтестрюк умрет от моей руки или я сам расстанусь с жизнью.

— Аминь, — ответил Цезарь.

XXV

Куда ведут мечты

Гуго не был у Орфизы де Монлюсон с того самого дня, когда он имел с ней в присутствии графа де Шиври объяснение по поводу злополучной записки. Однако же он не хотел уезжать из Парижа, не простившись с ней, поэтому отправился в тот же день в ее особняк.

Увидев его, Орфиза вскрикнула от удивления, впрочем, немного притворного.

— Вы застали меня за письмом к вам, — сказала она, — право, граф, я уж думала, что вы умерли.

— Герцогиня, несчастье и в самом деле могло со мной случиться, но вот я жив и здоров… и первой мыслью моей было засвидетельствовать вам свое почтение.

— Эта первая мысль, как вы говорите, не слишком, однако же, скоро пришла вам в голову. Но когда едут с графом де Колиньи в Венгрию, то понятно, что нет времени обо всем подумать… Ведь вы едете, не правда ли?

— Без сомнения, еду, герцогиня.

— При дворе только и речи, что о его привязанности к вам. Назначенный королем главнокомандующий говорит о вас в таких выражениях, которые свидетельствуют о самой искренней дружбе между вами. Он говорит даже, что в этом деле многим обязан вам.

— Граф де Колиньи преувеличивает… Впрочем, признаюсь, когда я люблю кого-нибудь, то моя преданность не отступает ни перед чем.

— Если прибавить к его словам ваши частые визиты к графине де Суассон, которая, как говорят, особенно к вам внимательна и благосклонна, то можно вывести заключение, что ваша судьба в короткое время значительно изменилась к лучшему… Что же помогло вам, граф, так быстро достичь таких блестящих результатов?

— Я вспомнил о девизе, о котором вы сами мне говорили, герцогиня.

— О каком девизе?

— Per fas et nefas.

Губы Орфизы сжались в горькой улыбке.

— Желаю, — сказала она, — чтобы этот девиз был так же полезен вам в Венгрии, как и во Франции.

— Я надеюсь на это. Если я еду так далеко, то именно затем, чтобы поскорее заслужить шпоры. Мой предок завоевал себе имя, которое передал мне, и герб, который я ношу, ценой своей крови и острием своей шпаги… Я хочу прийти тем же путем к той цели, к которой стремлюсь… Цель эту вы знаете, герцогиня.

— Я в самом деле помню, кажется, ту историю, которую вы мне рассказывали. Не правда ли, речь шла о золотом руне? Разве все еще на завладение этим руном направлены ваши усилия?

— Да, герцогиня.

— Это меня удивляет!

— Отчего же?

— Да оттого, что, судя по наружности, можно было подумать совершенно обратное.

— Наружность ничего не значит… поверхность изменчива, но дно остается всегда неизменно.

Улыбка Орфизы стала не такой горькой.

— Желаю вам успеха, если так! — сказала она.

Орфиза встала, прошла мимо Гуго и вполголоса, взглянув ему прямо в глаза, произнесла медленно:

— Олимпия Манчини — это уже много; еще одна — и будет слишком!

Он хотел ответить, но она его перебила и спросила с улыбкой:

— Так вы пришли со мной проститься?

— Нет, не проститься, — возразил Гуго гордо, — это грустное слово я произнесу только в тот час, когда меня коснется смерть, а сейчас я скажу вам: до свидания!

— Ну вот это другое дело! Так должен говорить дворянин, у которого сердце на месте! «Прощайте» — слово уныния, «до свидания» — крик надежды! До свидания же, граф!

Орфиза протянула ему руку. Если в уме Гуго и оставалось еще что-нибудь от мрачных предостережений Брискетты, то все исчезло в одно мгновение. В пламенном взгляде, сопровождавшем эти слова, он прочел тысячу обещаний, тысячу клятв. Это был луч солнца, разгоняющий туман, освещающий дорогу, золотящий дальние горизонты. Что ему было за дело теперь, забудет ли его равнодушно графиня де Суассон или станет преследовать своей ненавистью? Не была ли теперь за него Орфиза де Монлюсон?

Гуго не чувствовал земли под ногами, возвращаясь в особняк Колиньи, где уже несколько дней кипели приготовления. Двор был постоянно заполнен людьми. Этот шум и беспрерывная беготня нравились Коклико, который готов был бы считать себя счастливейшим из людей, между кухней, всегда наполненной провизией, и комнатой, где он имел право валяться на мягкой постели, если бы только Гуго решил спокойно сидеть дома по вечерам. Коклико жаловался Кадуру, который иногда нарушал молчание и отвечал ему своими изречениями.

— Лев не спит по ночам, а газель спит. Кто прав? Кто неправ? Лев может не спать, потому что он лев; газель может спать, потому что она газель.

В тот день, когда было решено, что граф де Монтестрюк идет в поход с графом де Колиньи, Кадур улыбнулся и сказал:

— Скакать! Отлично!

И, пробравшись на конюшню, он выбрал для себя и для своих товарищей лучших лошадей. С этой минуты он стал спать между ними и окружил их самыми нежными попечениями.

— На войне, — сказал он Коклико, который удивлялся его затее, — чего стоит конь, того стоит и всадник.

Когда граф де Монтестрюк сошел во двор, Коклико и Кадур уже заканчивали приготовления к отъезду.

— Сегодня, что ли? — крикнул ему Коклико, застегивая чемодан.

— Седлайте коней… едем! — весело ответил Гуго.

Коклико подтолкнул маленького мальчика прямо к Гуго и спросил:

— Узнаете его?

Гуго взглянул на мальчика, который смотрел на него кроткими блестящими глазенками.

— Э! Да это же наш друг с Маломускусной улицы! — воскликнул он.

— Он самый! А так как Угренку сильно хочется научиться солдатскому ремеслу с добрыми людьми, не позволите ли вы мне взять его с собой?

— Пусть едет!.. Ведь он храбро помогал нам! Поцелуй-ка меня, Угренок.

Мальчик расплакался и бросился на шею графу де Монтестрюку.

— Ну вот ты и принят в полк, приятель, — сказал Коклико.

В тот самый час, когда Гуго садился на коня и во главе своего маленького отряда выезжал на дорогу в Мец, Орфиза де Монлюсон ходила в сильном волнении по своей комнате.

«Граф де Шаржполь вовсе не простой воздыхатель, — говорила она себе. — Ничто его не пугает, ни опасности, ни женские причуды. Он не опускает глаза ни перед шпагой, ни перед моим гневом… Эта история с графиней де Суассон, тайну которой он выдал своим молчанием, — очень странная история… зачем я стану обманывать себя?.. Я почувствовала дрожь ревности, когда подумала, что это правда… С какой гордой уверенностью отправляется он в этот далекий поход, наградой за который должна быть я, и он так сильно верит в мое слово! Каков он сам, такой считает и меня, и он прав. Ради меня он подвергает себя таким опасностям!.. Правда, велика отвага и у графа де Шиври, но в ней нет такой открытой смелости. Мне казалось иногда, что в ней есть даже расчет. Если бы у меня не было герцогской короны в приданое, была бы у него такая же страсть? А глаза графа де Монтестрюка ясно говорят мне, что если бы я потеряла все, что придает блеск союзу со мной, то и тогда он пошел бы за мной на край света».

Орфиза продолжала ходить взад-вперед, бросалась в кресло, опиралась локтем на стол — и перед ней все стоял, как живой, образ Гуго де Монтестрюка.

— Я помню, как будто это было вчера, — произнесла она вслух, — как смело он бросился ко мне там в лесу, на охоте… ясно, что я ему обязана жизнью… Всякий на его месте, увидев меня в такой опасности, сделал бы, разумеется, то же самое, все они говорили так, и граф де Шиври первый; но… не знаю… нашлось бы у другого столько присутствия духа и столько ловкости?

А как он показал графу де Шиври, что он ни перед чем не отступит!.. Смирение графа де Шиври в этом случае, его любезность к сопернику — это немного удивило меня тогда… да и теперь удивляет, как я об этом подумаю… Он не приучил меня к такой уступчивости и кротости… И вдруг перед явно и открыто высказанным соперничеством он вдруг становится каким-то нежным поклонником, он, Цезарь, выходивший на моих глазах из себя из-за одного пустого слова! Откуда появилась вдруг эта кротость? Зачем? Теперь столько времени пройдет, пока я увижу Гуго снова! Целые месяцы, год, может быть. Германия, Вена, Венгрия — как все это далеко! Привыкаешь думать, что дальше Фонтенбло или Компьена ничего и нет… А тут вдруг тот, о ком думаешь, едет в такие страны, о которых и не слышала с тех пор, как училась географии в монастыре… Как странно, должно быть, там, где не говорят по-французски!.. Как же там объясняются в любви?.. Мужчины в тех далеких странах любезные ли, милые, ловкие? А придворные дамы одеваются ли там по моде? Хороши ли они?.. Есть ли там Олимпии, как в Париже?.. О! Эта Олимпия! Я терпеть ее не могу!.. А если еще кто-нибудь встретится с графом де Монтестрюком, пустит в ход те же хитрости, те же неприятные уловки, чтобы заставить его забыть свои клятвы? И я потерплю это… я?

Она топнула ножкой с досады и продолжала:

— Да, надо признаться, мужчины очень счастливы… Они одни имеют право совершать всякие глупости… Хотят ехать — едут, хотят остаться — остаются!.. Но кто мешает нам делать то же?.. Если бы мне захотелось, однако же, взглянуть на Дунай, кто бы мог этому помешать? Граф де Шиври? Вот славно! Разве это его касается? Король? Но разве он обо мне думает? У него есть королевство и маркиза де Лавальер!.. Следовательно, если мне захочется путешествовать, разве я должна спрашивать у кого-нибудь позволения?..

Орфиза захлопала руками и вдруг вскричала веселым голосом:

— Решено!.. Еду!

Тотчас она пошла в комнату маркизы д’Юрсель и, поцеловав ее, объявила:

— Милая тетушка, мне очень хочется уехать из Парижа сейчас же… Не правда ли, вы меня так любите, что не откажете?

Маркиза, в самом деле очень любившая племянницу, тоже ее поцеловала и ответила:

— Правда! Теперь настает такая пора, когда Париж особенно скучен: все порядочные люди разъезжаются… Вы, кстати, не приглашены на первую поездку в Фонтенбло… В самом деле, почему бы не исполнить ваше желание?

Орфиза поцеловала маркизу и продолжала:

— В таком случае, если угодно, чтобы не терять времени, уедем завтра.

— Пожалуй, завтра.

Орфиза в самом деле не потеряла ни одной минуты. На следующий же день четыре сильных лошади понесли карету с племянницей и теткой.

Через несколько часов маркиза была немного удивлена, не узнавая дороги, по которой всегда ездила в замок Орфизы в окрестностях Блуа.

— Уверены ли вы, Орфиза, что люди не сбились с дороги? — спросила она.

— Они-то? Я пошла бы за ними с завязанными глазами. Не беспокойтесь, тетушка.

Таким образом они миновали уже Мо и Эперне, как вдруг однажды утром маркиза узнала, что они только что выехали из Шалона.

— Боже милосердный! — вскричала она. — Эти разбойники нас увозят бог знает куда! Надо позвать на помощь! Они хотят нас похитить… Надо кричать!

— Успокойтесь, тетушка: эти добрые люди вовсе не похищают нас, а только повинуются.

— Кому?

— Мне.

— Но куда же мы едем?

— В Вену.

Маркиза просто обомлела. Так близко от турок! И что за странная мысль пришла Орфизе — подвергать их обеих такой опасности? Но, когда ей заметили, что в Вене она будет иметь случай представиться ко двору императора, добрейшая маркиза успокоилась.

Вернемся же в Париж, где обязанности по званию и расчеты честолюбия удерживали Олимпию Манчини.

Если бы Гуго поменьше носился в облаках, когда возвращался от Орфизы в особняк Колиньи, он мог бы заметить, что за каждым его шагом следит какой-то плут, не теряя его ни на одну минуту из виду. Этот шпион, хитрый, как обезьяна, и лукавый, как лисица, был преданным слугой графини де Суассон. Карпилло очень нравилась служба у графини.

Когда женщина с характером Олимпии вступала на какой-нибудь путь, она шла до самого конца, не останавливаясь ни перед чем. Брискетта не ошиблась: то, что гордая обергофмейстерина королевы называла изменой, нанесло жестокую рану самолюбию фаворитки. Уже после разрыва, под влиянием раздражения, она принялась вспоминать поступки и слова графа и подвергать их подробнейшему анализу. Не была ли она просто звеном в интриге, имевшей целью начальство над венгерской экспедицией?

Мысль об этом пришла Олимпии в голову в самую ночь разрыва с Гуго. Гордый ответ Гуго, которому она пожертвовала всем, превратил эту догадку в полную уверенность. Но ей нужны были доказательства, и она поручила Карпилло следить за Монтестрюком.

Вдруг ей вспомнилась принцесса Мамиани, с которой графиня де Суассон была дружна как с соотечественницей. Однажды вечером в Лувре Олимпия заметила на ее лице такое волнение, что вовсе не трудно было догадаться о его причине. Кроме того, она слышала от самой принцессы, что та очень приятно провела время в замке Мельер, где и Гуго был принят герцогиней д’Авранш.

Зазвать принцессу к себе было нетрудно; при первом же случае Олимпия ее удержала и обласкала, употребив весь свой гибкий ум, все свое искусство на то, чтобы добиться ее доверия. Леонора, которую чувство к Гуго поразило, как удар молнии, просто не могла устоять перед искушением слышать имя любимого человека, говорить о том, как они встретились. Кто знал ее во Флоренции, в Риме, в Венеции, блестящую, высокомерную, веселую, и кто встретил бы ее теперь в Париже, серьезную и задумчивую, тот не узнал бы ее.

Олимпия всего раза два поговорила с Леонорой и узнала все подробности пребывания графа де Монтестрюка у Орфизы. Она еще обстоятельнее расспросила принцессу и убедилась, что целью всех усилий Гуго де Монтестрюка, мечтой всей его жизни, одним словом, его золотым руном была Орфиза де Монлюсон, герцогиня д’Авранш.

XXVI

Буря в сердце

Через несколько дней после отъезда Монтестрюка, за которым так скоро последовал отъезд Орфизы де Монлюсон, принцесса Мамиани была приглашена графиней де Суассон и застала ее сидящей перед столом. На столе стояли два флакона вроде тех, в которых придворные дамы держали духи, а в хрустальных чашах были золотые и серебряные булавки Олимпии. Она играла этими булавками; не вставая при появлении Леоноры, она сделала ей знак сесть рядом и продолжила опускать дрожащей от злобы рукой одну булавку за другой во флаконы. Они выходили оттуда, покрытые какой-то густой сверкающей жидкостью, как будто жидким огнем.

— Вы позвали меня любоваться этими булавками? — спросила принцесса, собираясь взять одну из булавок.

Графиня схватила ее за руку и сказала:

— Эти булавки убивают… берегитесь!

— Что это за шутка? — продолжала принцесса, пораженная, однако же, свирепым выражением лица и сжатых губ Олимпии.

— Хотите доказательств? Это будет и коротко, и нетрудно, будет стоить только жизни вот этому попугаю. — И пальцем она указала на прекрасного, белоснежного попугая с золотым хохолком.

Потом, улыбаясь и взяв в одну руку конфетку, а в другую — золотую булавку, она позвала птицу. Приученный есть сладости из рук графини, попугай прыгнул на стол и с жадностью вытянул шею. Олимпия нежно погладила его по гладким перьям и слегка уколола ему шею концом булавки.

Попугай даже не вздрогнул; ни одна капля крови не оросила его белых перьев. Его рубиновые глаза блестели по-прежнему, а крепким клювом он ломал на мелкие кусочки полученную конфетку и глотал их с наслаждением. Прошло две, три минуты. Вдруг он сделал шаг, раскрыл крылья, упал и больше не двинулся.

— Посмотрите, — сказала Олимпия, подталкивая бедного попугая к принцессе, — он мертв!

Леонора подняла теплое еще тело; голова и лапы висели без движения.

— Ах! Это ужасно! — воскликнула она.

— Совсем нет — это полезно. Когда вы вошли, я думала, какие услуги могут оказать эти хорошенькие булавки! Они в одно и то же время украшение и оружие.

Принцесса смотрела на булавки с любопытством и со страхом.

— Не все смертельны, — прибавила графиня де Суассон. — Золотые убивают, а серебряные только усыпляют. — Она взглянула на принцессу и спросила с полуулыбкой: — Не хотите ли этих булавок? Мало ли что может случиться?.. Вероятно, когда-нибудь они вам пригодятся. Вот они, возьмите! У какой женщины не бывает проклятых часов, когда она хотела бы призвать на помощь забвение!

— Вы, возможно, правы… Если я попрошу у вас две булавки, вы мне дадите?

— Берите хоть четыре, если хотите.

Графиня де Суассон пододвинула хрустальные чаши к принцессе, которая выбрала одну золотую булавку и одну серебряную и воткнула их себе в волосы. Между тем как она отодвигала от себя чашу, удивляясь сама, что приняла такой странный подарок, Олимпия стучала ногтями по столу.

— Послушайте! — сказала она. — Сейчас я смотрела на эти булавки с каким-то жадным желанием испытать на себе их адскую силу.

— Вы?

— Да, я! Я иногда чувствую себя очень утомленной, верите ли? Когда я вспомнила о тайне этого яда, хранимой в нашем семействе столько лет, черные мысли пришли мне в голову… Потом другие мысли прогнали их, менее отчаянные, быть может, но более злые!

Ее губы сжались в желчной улыбке.

— Знаете ли вы, что такое ревность? — продолжала она.

— Да, кажется, знаю, — ответила принцесса, и молния сверкнула в ее глазах.

— Когда она меня мучит, как огнем жжет! В груди больно, сердце горит. Приходит ненависть… и терзает… У меня нет тогда другой мысли… другого желания… другой потребности, кроме как отомстить за себя!..

Принцесса задрожала. Глядя на лицо Олимпии, на котором отражались непримиримая злоба и ненависть, она видела насквозь всю ее душу.

Графиня провела рукой по лбу и, пододвинувшись к Леоноре, которая сидела молча, продолжила:

— Вы хорошо сделали, что приехали… Мне нужно было видеть лицо, напоминающее мне родину… бедную родину, которую я покинула ради этой проклятой Франции!..

— Вы, графиня де Суассон, вы жалеете, что приехали сюда?..

Брискетта, на которую никто не обращал внимания, ходила взад-вперед, занимая чем попало руки, но внимательно прислушиваясь к разговору.

— Я попала на дурную полосу, — сказала Олимпия. — Ничто мне не удается… Вот эта Лавальер: она, должно быть, околдовала короля… Ничего не могу придумать против ее соблазнов.

— Неужели вы не можете простить ей ее счастья?

— А я разве счастлива?

Принцесса взглянула на графиню с удивлением.

— Ах! Я знаю, что вы хотите мне сказать… У меня есть молодость, богатство, влияние, имя, завидное положение в обществе… а прочее? А бывают иногда такие часы, когда для женщины это прочее — все!

— Не понимаю.

— Разве вы не знаете, что случилось?.. Он уехал!

— Кто?

— Граф де Монтестрюк.

— Так это правда?.. Вы его любите? — вскрикнула принцесса.

— Я не знаю, люблю ли его, но мне больно при мысли, что я не смогла его удержать… Да, я просила, я грозила, и этот провинциальный дворянчик, которому я, Олимпия Манчини, отдала все, уезжает!.. Но я не позволю поступать с собой как с мещанкой, которую возьмут и потом бросят, — нет!.. Я дала ему понять, что не забуду этого, и не забываю!.. Вы поймете это: у вас течет итальянская кровь в жилах…

— О да! — ответила принцесса глухим голосом.

— И как будто этого мало, что он пренебрег мною, — он весь предан другой женщине, с которой почти помолвлен…

— Знаю! Знаю!

Вдруг Леонора изменилась в лице, положила холодную руку на руку Олимпии и сказала:

— Неужели я правильно поняла? Этот яд, эти булавки — неужели это для Гуго?..

— А! И вы тоже называете его Гуго?.. Да, признаюсь, я думала об этом… Но если он умрет, в чем же будет заключаться мое мщение?.. У него едва ли будет время узнать, чья рука поразила его… он и страдать-то не будет… Нет! Нет! Он должен жить!

— Так для той, может быть?..

— Для той, кого он любит?.. Для Орфизы де Монлюсон?.. Это было бы лучше… вырвать ее у него… положить эту любовь в могилу!.. Но нет! И этого мало… Он станет оплакивать свою молодую Орфизу, умершую во всей красе… Мне хочется другого… Мне хочется такого мщения, которым я могла бы наслаждаться сколько хочу… чтобы оно было медленное, продолжительное… чтобы оно было ежечасное, ежеминутное и все живее, все злее, все глубже!.. Вы, видно, не умеете ненавидеть?.. О, я сумею наказать соперницу… и я жду теперь именно того, кто мне поможет!

Она позвонила.

— Отчего это графа де Шиври нет до сих пор? В этот час он обычно бывает в Лувре, — сказала она вошедшему лакею. — Видели его? Что он ответил?

— Граф де Шиври прочел принесенное мной письмо и сказал, что скоро приедет к графине, — доложил лакей.

Измученная принцесса встала. Брискетта подкралась к ней.

— Останьтесь, ради бога!.. Я ничего не могу, а вы?

Пораженная и тронутая умоляющим голосом Брискетты, принцесса села опять.

— Я вам не мешаю? — спросила она у графини.

Но Олимпия не ответила ни слова, а провела платком по сухим губам.

— Орфиза де Монлюсон будет герцогиней! Она богата… она красавица!.. он любит ее… и я увижу их вместе, счастливых, женатых?.. Я допущу это? Ни за что!.. Разве я не права, скажите?

Она взяла руки Леоноры и сжала их в порыве ненависти и отчаяния; потом принялась ходить по комнате.

— Приедет ли этот граф де Шиври?

В эту минуту доложили о графе; он вошел гордо, высоко подняв голову.

— Наконец!.. — воскликнула графиня.

— Вот слово, из-за которого я приобрел бы много врагов, если бы его услышали придворные, — сказал граф, целуя руку Олимпии.

— Сейчас не до мадригалов, граф. Есть ли у вас известия о графине де Монлюсон, вашей кузине, которую вы хотели бы сделать вашей женой, как мне говорили?

— Она уехала недавно в свой замок.

— А! Вы так думаете? Ну так знайте же, граф, что она скачет по дороге в Вену.

— Она — в Вену?

— А разве граф де Монтестрюк не туда же едет?

— А! — произнес Цезарь, бледнея.

— Графиня де Монлюсон приедет туда в одно время с ним… Если вам нравится, что они вернутся женихом и невестой, то это ваше дело… но если бы я была мужчиной и если бы другой мужчина вздумал занять мое место… я бы не стала разбирать оружия, а поразила бы его чем попало!

Глаза Цезаря стали страшны.

— Одно преданное мне лицо, имеющее свои причины не терять их обоих из виду, следит как тень за графом де Монтестрюком, — сказал он.

— Хорошо! Но довольно ли этого? Его надо поразить прямо в сердце… Германия не закрыта для вас, насколько я знаю. Дороги открыты для всякого… Скачите за ней, загоните сотню лошадей, если нужно, подкупите сотню лакеев, проберитесь ночью в гостиницу, где она остановилась; ну а дальше… вы сами понимаете. Устройте так, чтобы ехать с ней день, два, три дня, по доброй воле или насильно, и по возвращении домой она сама попросит вас жениться на ней. А когда вы станете герцогом д’Авраншем… она простит вам, поверьте!

Брискетта тихонько подошла к принцессе Мамиани и, сложив руки, шепнула ей:

— Слышите, принцесса, слышите?

— Я еду сегодня вечером, графиня, — сказал Цезарь.

— И не возвращайтесь назад, пока не достигнете цели, герцог, — воскликнула Олимпия, сделав ударение на последнем слове. — Докажите этой гордой графине де Монлюсон, что ее дерзкий девиз — per fas et nefas[5] — годится для всякого!

— А для меня особенно.

Олимпия отправилась провожать графа до передней, говоря с ним вполголоса. Как только она вышла из комнаты, Брискетта подбежала к принцессе.

— Ах! Умоляю вас, спасите ее, спасите его! — вскричала она, бросаясь перед ней на колени и обнимая ее ноги обеими руками. — По выражению вашего лица я сразу заметила, что вы друг графа де Монтестрюка… Не отрекайтесь!.. Вы изменились в лице, когда узнали, для чего эти булавки, и в глазах ваших отразился ужас, когда графиня де Суассон высказала вам свои мысли… Мне говорили, что вы добры, что у вас высокая душа… От графини всего можно ждать… Гуго грозит смертельная опасность… Той, кого он любит, тоже грозит страшная беда… Я готова отдать всю кровь свою, чтобы спасти их обоих… но что я могу сделать?.. Вы сильны и свободны, неужели вы ничего для него не сделаете?

— Ах! Ты сама не знаешь, чего требуешь!

— Я знаю, что один раз вы уж спасли его от погони. Не краснейте! Какая женщина, у которой есть сердце в груди, не сделала бы то же самое?.. Кого мы однажды спасли, с тем мы связаны навеки. Посмотрите на эти два лица, вон в той комнате! Сколько желчи у них в глазах! Сколько яду на устах!.. Ах! Умоляю вас, принцесса, вы можете предупредить обоих! Письмо может не дойти… посланного могут не послушать… Вы же расскажете, что сами слышали. Вы опередите графа де Шиври, и вам Гуго будет обязан всем.

— Ну, так и быть! Я еду… Да поможет мне Бог!

XXVII

В темном лесу

Мы оставили графа де Монтестрюка на пути в Лотарингию со свитой, состоящей из Коклико, Кадура и Угренка. Он уже почти подъезжал к Мецу, как вдруг услышал за собой целый поток страшных ругательств и среди них свое имя. Он обернулся на седле. Целое облако пыли неслось вслед за ним по дороге; наконец из этого облака показалось красное лицо маркиза де Сент-Эллиса.

— Тысяча чертей! — крикнул маркиз неистовым голосом. — Ты разве не мог сказать, что уезжаешь? Ты мне дашь ответ за такое предательство, животное!.. Да, я не выходил от очаровательной принцессы и когда не был у ее ног, то бродил под ее окнами, сочиняя в ее честь сонеты… Да, я нигде не показывался, знаю, но разве из этого следует, что обо мне можно было совсем забыть?.. Я взбесился не на шутку, когда узнал совершенно случайно, что ты ускользнул из Парижа. Я бросился вслед за тобой, дав клятву распороть тебе живот, если ты приедешь в армию раньше меня… Вот-таки и догнал! Теперь я тебе прощаю, потому что в Мец ты без меня уже не въедешь.

Когда маленький отряд вступил в древний город, отразивший все приступы императора Карла V, Мец представлял собой самое необыкновенное зрелище. В нем собрался небольшой корпус войск из четырех пехотных полков. Гарнизон крепости встретил эти войска звуками труб и принялся угощать их на славу. Все кабаки были битком набиты, повсюду плясали, пели и пировали.

Солдатам давали вволю повеселиться перед походом, из которого многие из них могли и не вернуться, и Колиньи, поддерживая только дисциплину, без которой нельзя было пройти через всю Германию, смотрел сквозь пальцы на разные мелкие грешки.

Играли по-крупному, ели вкусно и пили исправно. Старые городские особняки и все окрестные замки растворили свои двери настежь, и хозяева принимали волонтеров самым роскошным образом. Все эти молодые лица сияли радостью, которая казалась тем живей, что возврат на родину был для всех так неверен. Сколько голов должна была скосить турецкая сабля! Между тем Колиньи, прибывший в Мец еще в конце апреля, готовил все к походу. Праздники и приготовления продолжались еще в начале мая.

В этот-то веселый шум попал в одно майское утро и Монтестрюк. На лугу солдаты в щегольских мундирах заигрывали с девушками, между палатками разъезжали прекрасные дамы с милыми офицерами. Коклико бегал целый день по городу и вечером объявил, что Мец несравненно красивее Парижа.

— Ура войне! — провозгласил он в восторге. — Недаром я никогда не верил философам и книгам: они просто оклеветали ее самым бесстыдным образом. Тут смеются, пляшут, никого не убивают. Война прелестная штука, выдуманная, должно быть, нарочно мужчинами, чтобы дать случай поселянкам выбрать себе возлюбленных.

В это самое время Гуго сидел запершись с графом де Колиньи.

— Мне нужен кто-нибудь, — сказал ему главнокомандующий, — кто будет ехать впереди по Германии, обстоятельно извещая меня обо всем, что там делается. Ты молод, храбр, верен, предприимчив; ты предан мне так же, как я тебе; тебя я и выбрал для этого поручения. Надо поспешить с отъездом.

— Завтра же, если прикажете.

— Хорошо, завтра. Объяви министрам императора Леопольда, что я сам скоро буду. Так я написал и графу де Лувуа. У меня нет верных сведений о численности и качествах императорского войска, с которым я должен соединиться. Главнокомандующего я знаю по его славной репутации: никого нет достойнее такой чести, чем граф Монтекукулли. Но что может сделать генерал, если у него мало солдат или плохие солдаты? Узнай — надо непременно узнать, — какие позиции он занимает, на какие крепости опирается, на какие вспомогательные войска рассчитывает; думает ли он наступать или только обороняться.

— Будьте спокойны.

— Еще лучше узнать все и о турецкой армии. Она разлилась по Венгрии, как буйный поток, снесла все, забрала города и рассеяла войска, пробовавшие сопротивляться. Командует ею человек ужасный, Ахмет Кьюперли, из простого носильщика сделавшийся великим визирем. Таким врагом пренебрегать не следует. Узнавай все, что можно. Часто простой случай решает судьбу сражения.

Колиньи подошел к Гуго, обнял его и продолжил:

— Помни, что, отправляясь в подобную экспедицию, нам надо вернуться победителями или не вернуться вовсе… Спасем честь, а в остальном положимся на Провидение!

На следующий день Гуго убедился, что если и похвально полагаться в остальном на Провидение, то и случай не мешает тоже принимать иногда в расчет. В ту минуту как он выходил из дома главнокомандующего, к нему подошел на площади человек и сразу обнял его, так что он с трудом отделался от этих объятий. Незнакомец улыбнулся и, не выпуская его рук, сказал:

— Я вижу, вы меня не узнаете! Так давно мы с вами не виделись, и вы были тогда еще так молоды! Но я, я не забыл вас; у меня сердце благодарное! Я был бы чудовищем, если бы забыл оказанное мне вами гостеприимство и славный ужин в Тестере!

— В Тестере? — спросил Гуго.

— Да! В этом уютном замке, который пользовался такой славой во всем Арманьяке и где вам давал уроки старик Агриппа. Ах! Что за человек! И умный, и храбрый!.. До сих пор помню залу, увешанную оружием, куда он зазывал всех проходящих мимо военных!..

Без сомнения, незнакомец бывал в Тестере. Перед Гуго стоял высокий статный солдат. Его загорелое лицо носило следы долгих походов, щеки и лоб были покрыты морщинами, борода и усы поседели, на висках оставалось мало волос, но глаза блестели, как у сокола. Коклико так и впился в него глазами.

— Черт возьми! — продолжал неизвестный, обнимая снова Гуго. — Вы и тогда уже порядочно владели шпагой! Старые рубаки, воевавшие с Врангелем и с Тилли, исходившие много земель в своих походах, встречали в вас достойного противника! Расскажите мне, пожалуйста, что поделывает Агриппа.

— Увы! Он очень стар и готовится отдать душу Богу! Но я надеюсь, что он не закроет глаза, пока мне не удастся обнять его еще хоть раз.

Незнакомец, казалось, был сильно тронут; он снял шляпу и сказал взволнованным голосом:

— Вот этого-то счастья мне и не достанется испытать… а между тем сам Бог видит, как сильно я этого желал бы! Он не скупился на добрые советы и на хорошие примеры, этот славный, почтенный Агриппа, и душа его молитвами святых угодников пойдет прямо в рай.

Он утер слезы и, пригладив усы, продолжил:

— Когда-то я командовал кавалерийским эскадроном у знаменитого Бернгарда Веймарского… Я только вылечился от страшной раны, когда судьба привела меня случайно в Тестеру. Как славно я заснул после сытного ужина! И какого вина поднес мне господин Агриппа, когда я уезжал!.. Любому монаху не стыдно было бы выпить такого вина, а предки мои никогда такого и не пивали! Боевого коня моего вволю накормили овсом. Да! Проживи хоть сто лет дон Манрико и Кампурго, ваш покорнейший слуга, никогда он не забудет этого блаженного дня.

С этими словами дон Манрико согнул свою длинную спину до самой земли.

— А все-таки, однако же, очень странно, — сказал Гуго, кланяясь ему тоже, — что вы с первого взгляда меня узнали! Неужели я так мало изменился?

— Напротив… изменились необычайно! Но и тогда у вас был какой-то особенный вид, посадка головы, походка, ловкость в движениях, что-то такое, одним словом, что, увидев вас среди тысячи людей где бы то ни было, на пиру или в схватке, я бы тотчас сказал: это он, это граф де Шаржполь!

— Так вы знали и мое имя? Его, однако же, никогда не произносили в Тестере!

— Да, — возразил с живостью испанец, — но я был так тронут вашим ласковым приемом, что в тот же день навел справки, чтобы узнать, кому именно я обязан, и один кавалер, знавший когда-то вашего храброго отца, графа Гедеона, выдал мне тайну вашего происхождения. — Шагая рядом с Гуго, дон Манрико продолжал: — Я не хочу мешать вам… позвольте мне только немножко пройтись с вами. Я просто молодею, когда вас вижу и слушаю! Ах! Славное было тогда время! Вы тоже участвуете, должно быть, в Венгерском походе, судя по вашему мундиру?

— Да, вы не ошиблись…

— Узнаю сына благородных графов де Шаржполей! И у меня тоже при первом известии об этой священной войне закипела старая кровь! Я снова облекся в старые доспехи! Большой честью для меня будет пойти в поход с вами и быть свидетелем ваших первых подвигов. Если есть хоть сотня дворян вашего закала в армии его величества короля французского, то я готов поклясться, что туркам пришел конец… Я же сам, испанец и добрый католик, в свои лета живу теперь одной надеждой: умереть за такое славное дело…

— Да сколько же вам лет? Вы еще так свежи!

— Это только от радости, что вас встретил, я кажусь моложе… мне семьдесят лет.

— Черт побери! — заметил Коклико.

— Потому-то именно, — продолжал дон Манрико, — я и позволяю себе говорить с вами, как старый дядя с племянником… У меня водятся деньги… Если вам встретится нужда, мой кошелек к вашим услугам. Я буду счастливейшим из людей, если вы доставите мне случай доказать вам мою благодарность.

Монтестрюк отказался, к большому сожалению испанца. Дон Манрико расстался с Гуго только у дверей его квартиры и опять обнял его так искренно, что доверчивый гасконец был глубоко тронут.

— Честный человек! Как благодарен за простую постель и за простой обед!

— Слишком уж благодарен, граф… Что-то мне подозрительно!

— Так, значит, неблагодарность показалась бы тебе надежней?

— Она была бы, по крайней мере, в порядке вещей и нисколько бы меня не удивила.

Гуго только пожал плечами.

— Так ты станешь подозревать кавалера, отдающего свой кошелек в мое распоряжение?

— Именно, граф: это так редко встречается в настоящее время!

— В каких горячих выражениях он говорил о приеме в Тестере… Тебя не удивляет, что через столько лет он еще не забыл моего лица?

— Слишком хорошая память, граф, слишком хорошая память, — проворчал упрямый философ.

— Сам святой Фома, патрон неверующих, показался бы очень простодушным в сравнении с тобой, Коклико!

— Граф! Поверьте мне, всегда успеете сказать: я сдаюсь! Но иногда поздно бывает сказать: если бы я знал!

Если бы Коклико вместо того, чтобы пойти на конюшню взглянуть, все ли есть у Овсяной Соломинки и у трех его товарищей, отправился вслед за испанцем, то его недоверчивость пустила бы еще более глубокие корни.

Побродив несколько минут вокруг дома, где остановился Монтестрюк, как будто что-то высматривая, человек, назвавший себя доном Манрико, вошел в низкую дверь и, заметив слугу, зевавшего в уголке, принялся расспрашивать его, кто здесь есть с графом де Шаржполем.

— Граф де Шаржполь приехал вчера ночью с тремя людьми, двумя большими и одним маленьким, вроде пажа; все вооружены с головы до ног, и с ними еще приехал кавалер, который тоже, кажется, шутить не любит. Его зовут маркиз де Сент-Эллис.

— Четверо, а я один!.. Гром и молния! — проворчал испанец.

Вырвавшееся у дона Манрико восклицание поразило бы Коклико; но и сам Монтестрюк тоже сильно бы удивился, если бы после этого короткого разговора испанца со слугой гостиницы он встретил своего собеседника, идущего смелым шагом по улицам Меца.

Дон Манрико направлялся к ближайшим от лагеря городским воротам; он уже не притворялся смирным и безобидным человеком и ступал твердо. Большой рост, гибкий стан, широкие плечи, рука на тяжелом эфесе шпаги, надменный вид — все это тотчас же напомнило бы Гуго о недавнем приключении и, взглянув на этого рубаку, не притворявшегося больше, он бы наверняка вскричал: «Бриктайль!»

Это и в самом деле был он. Бриктайль, или капитан д’Арпальер, опять переменил имя, но теперь, когда миновала надобность притворяться, он сам невольно выдавал себя. Ястребиные глаза зорко следили за всем вокруг; время от времени он смешивался с толпой солдат, то оравших песни во все горло, то нырявших в двери кабаков.

Подойдя к Парижским воротам, он заметил среди разношерстной толпы какого-то лакея с честной физиономией, справлявшегося у военных о квартире офицера, к которому у него было, как он говорил, весьма важное письмо. Дону Манрико показалось, что лакей, говоривший по-французски плохо, с сильным итальянским акцентом, произнес имя графа де Монтестрюка. Он смело подошел.

— Мой друг, — сказал он лакею на чистейшем языке Рима и Флоренции, — вы ищете Гуго де Монтестрюка, графа де Шаржполя?

Услышав родную речь, посланный улыбнулся с восхищением и сам заговорил по-итальянски:

— Ах, господин иностранец, как бы я вам был благодарен, если бы вы указали мне, где я могу найти графа де Монтестрюка! Меня зовут Паскалино, и я служу у принцессы Мамиани, которая привезла меня с собой из Италии.

При имени принцессы Мамиани молния сверкнула в глазах дона Манрико, но он продолжил вкрадчивым голосом:

— Само Провидение навело меня на вас, друг Паскалино. Я многим обязан принцессе Мамиани; я тоже итальянец, как и вы… На ваше счастье, я очень хорошо знаком с графом Гуго де Монтестрюком, к которому у вас есть, кажется, очень важное письмо?

— О! Такое письмо, что принцесса приказала доставить его как можно скорее. Мне велено отдать его графу в руки…

— Пойдемте со мной, и я отведу вас прямо к графу де Монтестрюку, а с Бартоломео Малатестой вам нечего бояться.

Сказав это, испанец дон Манрико, внезапно превратившийся в итальянца Бартоломео Малатесту, прошел под длинным сводом Парижских ворот и оказался в поле.

— Так граф де Монтестрюк живет не в городе? — спросил Паскалино, идя за ним следом.

— Кто вам сказал это, тот просто обманул вас: граф де Монтестрюк поселился у одного здешнего приятеля, живущего за городом, и довольно далеко; но я знаю проселочную дорожку и скоро приведу вас прямо к нему.

Скоро оба путника вышли через поля к большому лесу. Этот лес рос у подножия холма и на его склонах. Дорожка делалась все уже и углублялась в самую чащу деревьев.

— Если бы я знал, что граф де Монтестрюк живет так далеко от города, я бы лучше поехал верхом на той лошади, на которой приехал в Мец.

— Лошадь, должно быть, сильно устала, а дорога за лесом так заросла кустарником, что ей трудно было бы оттуда выбраться.

Дорожка в самом деле привела их в такую чащу, где не было и следа ноги человеческой. Дон Манрико покручивал острые кончики своих длинных усов и искоса поглядывал на попутчика. Вдруг он остановился и, оглядевшись вокруг, сказал:

— Мы дошли до места: дом, где живет мой друг граф де Шаржполь, вот там, за этими большими деревьями. Отдайте мне письмо… и подождите меня здесь.

— Подождать вас здесь, мне?

— Да, можете посидеть или полежать на этой мягкой травке… Мне потребуется где-то час, и вы успеете отдохнуть…

Паскалино покачал головой:

— Я, кажется, вам говорил, что обещал не выпускать письма из рук… я должен отдать его не иначе, как лично графу де Монтестрюку.

Дон Манрико надеялся в два слова сладить с добряком Паскалино; он нахмурил брови.

— Ваше упрямство дает мне повод думать, что вы мне не верите. Это обидно!

— У меня и в мыслях не было вас обижать.

— Докажите же это и отдайте мне письмо.

Паскалино опять покачал головой.

— Если так, то вините себя сами, а я требую от вас удовлетворения за обиду.

— Какую же обиду я вам наношу? Я только исполняю свой долг!

Но дон Манрико уже выхватил шпагу.

— Становитесь! — крикнул он.

— Я начинаю думать, что вы завели меня нарочно в западню! — сказал Паскалино, тоже обнажая шпагу.

Удар посыпался за ударом. Хотя храбрый и решительный, Паскалино не мог, однако же, бороться с таким противником. Первый удар пришелся ему в горло, и он зашатался, второй прямо в грудь, и он упал. Он вздрогнул в последний раз и вытянулся. Испанец уже запустил жадную руку к нему в карман и шарил на теплой еще груди бедного малого. Он вынул бумагу, свернутую вчетверо.

— Да, да, герб принцессы! — сказал он, взглянув на красную восковую печать.

Недолго думая, он вскрыл письмо. В нем было всего несколько слов:

«Большая опасность грозит той, кого вы любите… поспешите, не теряя ни минуты… дело касается ее свободы и вашего счастья… только поспешность может спасти вас от вечной разлуки… Посланный — человек верный; он вам расскажет подробно, а мне больше писать некогда. Поезжайте за ним… Буду ждать вас в Зальцбурге. Полагайтесь на меня всегда и во всем.

Леонора М.».

Если бы кто-нибудь, спрятавшись в кустах, был свидетелем этой сцены, ему показалось бы, что веки Паскалино, растянувшегося во весь рот на траве, приподнимаются в ту минуту, когда противник на него не смотрит. Но, лишь только испанец поворачивается в его сторону, веки покойника опять закрываются.

Между тем дон Манрико размышлял о письме принцессы Мамиани. Раз оно попало ему в руки, надо было попробовать извлечь из него пользу. Но как именно выгоднее им воспользоваться? Он переводил взгляд с письма на тело Паскалино. Вид мертвеца ничуть не мешал его размышлениям, однако же он отошел в сторону и стал ходить взад-вперед, чтобы освежить немного свои мысли. Нежное чувство принцессы к графу де Монтестрюку, явное и очевидное, окончательно настроило его против Гуго. Он жаждал страшной мести. «Я не смогу умереть спокойно, — сказал он себе, — пока не вырву сердце у него из груди!»

XXVIII

Рыбак рыбака видит издалека

Лишь только высокая фигура убийцы исчезла в лесной чаще, Паскалино, лежавший все время неподвижно, пошевелился и, медленно приподнявшись на локте, долго смотрел беспокойным взором в ту сторону, куда ушел испанец, пока шум шагов совсем не затих вдали. Тогда, собрав последние остатки сил, раненый пополз к видневшейся сквозь деревья поляне. Он двигался медленно, оставляя за собой полосу крови, побуждаемый желанием жить и выполнить данное поручение. «Ах! — говорил он себе. — Если бы Господь милосердный даровал мне еще хотя бы несколько часов!..»

Между тем завладевший письмом победитель бедного Паскалино возвращался назад по той же самой дороге, по которой пришел в чащу леса. Много планов составлялось у него в голове. Ему предстояло бороться не с одним Монтестрюком, а еще с его телохранителями, Коклико и Кадуром, преданность и храбрость которых он знал очень хорошо; да кроме них, был еще и маркиз де Сент-Эллис. Было о чем подумать!

Он уже испытал на себе страшную силу врага; на груди его остался навеки след от нанесенной им раны, и нечего было и думать нападать на Гуго среди бела дня. Умереть он сам был готов, но только тогда, когда увидит мертвого Гуго у ног своих.

Тут капитану пришла на ум блестящая мысль. Он решил настроить маркиза де Сент-Эллиса против его друга. Благодаря попавшему в его руки письму у него теперь было превосходное средство для этого. Капитан прибавил шагу, добрался до Меца и скоро нашел квартиру маркиза. Он явился к нему смело и сказал без всяких предисловий:

— Маркиз, какого вы были бы мнения о человеке, которого вы всегда осыпали доказательствами дружбы и который, несмотря на это, обманывал вас с той, кого вы любите больше всего на свете, — с принцессой Мамиани?

Маркиз так и подскочил на месте.

— Кто это? — воскликнул он.

— А вот прочтите… Тут названо имя друга, а принцесса сама подписалась. После вы мне скажете, ошибся ли я.

Имена Гуго де Монтестрюка и Леоноры разом бросились в глаза маркизу. Он изменился в лице. Мрачным взором он пожирал строки, написанные рукой принцессы.

— Гуго! Гуго! — проговорил он глухим голосом. — И она, Леонора!..

Капитан указал пальцем на печать.

— Рука ее, а вот и печать.

— О! Я отомщу за себя! — взревел маркиз. — А я его слушал еще, когда он мне толковал о своей любви к графине де Монлюсон!.. Как же он обманывал меня, предатель!..

Ослепленный гневом, маркиз даже и не подумал спросить у незнакомца, каким путем он добыл это письмо, а капитан д’Арпальер, понятно, сам не приступал к объяснениям.

— Я не смею давать советов вашей милости, — сказал капитан, — но, если бы я был на вашем месте, я знаю, что бы я сделал.

— Вы схватили бы шпагу, вызвали бы мерзавца, обманувшего ваше доверие, и омыли бы обиду в его крови!.. Черт возьми! История будет недолгая!

— Совсем нет! Я поступил бы вовсе не так.

Маркиз посмотрел на капитана с удивлением. Тот продолжал:

— А что, если он вас убьет? Ведь это легко может случиться! Что же это будет за мщение, позвольте спросить? Вот я как итальянец смотрю совершенно иначе на такие дела… Я мечу туда, где удар будет самый чувствительный… прямо в сердце. Принцесса ждет графа де Монтестрюка в Зальцбурге. Я бы обогнал его и поехал прямо в Зальцбург. Там я свел бы счеты сначала с ней, а потом и с ним, если бы он явился мешать мне!

— Черт возьми! Да, вы правы!

— Но для этого нельзя терять ни минуты, и вы не должны больше видеться здесь с врагом. Надо ехать тотчас же.

— Я уеду сегодня же вечером.

— Зачем же вечером? Отчего не сейчас? Бывают такие случаи, когда один потерянный час портит все дело.

— Правда! Уеду сейчас же.

Выйдя через несколько минут на улицу, капитан был очень доволен собой, день его не пропал даром: он убил мешавшего ему человека, открыл важную тайну и сделал союзником опасного врага.

Он был уже в нескольких шагах от своей гостиницы, как вдруг заметил у дверей человека с лисьей физиономией, который разговаривал со слугой и выказывал величайшее нетерпение. По платью его, покрытому грязью и пылью, видно было, что он прибыл издалека и вовсе не жалел себя дорогой.

— Значит, — говорил этот человек, — вы ничего не знаете о той личности, которую я ищу? Высокий, худой, с загорелым лицом, старый рейтар, сильный как вол, а на голове курчавые волосы, как у негра?

Капитан подошел и, поклонившись кавалеру с лисьей физиономией, сказал ему:

— Если я могу быть вам полезен, очень рад буду служить…

— Вот уже битых четыре часа я разыскиваю одного капитана и никак не могу найти…

— А как его зовут?

— Капитан д’Арпальер…

— Ну, вам особенно везет, кавалер. Капитан д’Арпальер — мой друг… не угодно ли вам пойти со мной? Я вас провожу прямо к нему.

— Ступайте же вперед! — ответил незнакомец.

Тот, кто в один и тот же день назывался сначала дон Манрико и Кампурго, а потом Бартоломео Малатеста, завернул за угол гостиницы, вошел в пустынный переулок близ крепостного вала и, забравшись в пустую беседку при кабаке, объявил:

— Капитан д’Арпальер — это я. Если у вас есть со мной какие-нибудь счеты, вот мирный уголок, где можно объясниться. У вас шпага, у меня тоже; только, пожалуйста, поскорее.

— Я-то? Чтобы я стал драться с дворянином, которого от всей души уважаю и которому хочу оказать услугу? Нет! Ни за что!

— Если так и если, как я предполагаю, вы приехали от графа де Шиври или от его друга, шевалье де Лудеака, то говорите скорее.

— Хоть я и не служу у графа де Шиври, но знайте, что меня предоставила в его распоряжение та особа, у которой я служил в Париже, — графиня де Суассон.

— Хорошо! Так у вас, значит, есть поручение ко мне, присланному сюда самим графом де Шиври?

— И, без сомнения, вы уже догадались, с какой целью. Вы уже видели графа де Монтестрюка?

— Я скоро совсем подружусь с ним, и мы поедем вместе в Вену.

— Вы и приедете туда, я уверен, только другим путем и расставшись с вашим Монтестрюком.

— А! И это граф де Шиври так приказал?

— Он сам… А вот и доказательство…

С этими словами посланный графа де Шиври вынул из потайного кармана небольшую бумажку, запечатанную гербовым перстнем графа, и показал ее капитану.

— Мне очень жаль, однако, — сказал последний, — что нужно отказаться от этой поездки… она должна была совершиться при таких обстоятельствах, которыми я легко мог воспользоваться для известных планов…

— Успокойтесь… Если речь идет, как я догадываюсь, о том, чтобы причинить зло графу де Монтестрюку, такая возможность выпадет вам в Зальцбурге…

На бумажке было написано следующее:

«Доверьтесь во всем Эммануэлю Карпилло, который получил от меня подробные наставления, и слушайтесь его. Как только дело будет сделано, он поможет вам во всем, что вы сами предпримете.

Цезарь, граф де Шиври».

— Ну, храбрый Карпилло! Я слушаю, — сказал капитан. — Итак, мы едем в Зальцбург?

— Да, не останавливаясь, не сходя с коня. После вашего отъезда случилось много нового. По какой-то неизвестной причине — сильные мира не всегда все говорят, в особенности дамы, — обергофмейстерина ее величества королевы вдруг сошлась в мыслях с графом де Шиври, и мне кажется, что она питает к графу де Монтестрюку такую же ненависть, как и сам граф Цезарь.

— Если их ненависть такая же, как моя, то ничто не в силах ее ослабить.

— Вот теперь нас с вами и посылают в Зальцбург, где мы должны встретить графиню де Монлюсон, которая едет в Венгрию…

— А! И графиня де Монлюсон тоже туда едет?

— Да, просто дурачество… Ну вот нам и надо расставить сети вокруг графини де Монлюсон… За этой самой дичью нам и предстоит охота…

— Гм! За женщиной!..

— Уж не затрудняет ли это вас, капитан?

— Я давно перестал затрудняться, друг Карпилло, но когда вы напали на след кабана, а приходится гнаться за ланью…

— Прекрасно понимаю… но прелесть обещанной награды не позволяет мне останавливаться на таких тонкостях… Притом лань еще и не взята… Граф де Шиври ждет нас в Зальцбурге, где графиня де Монлюсон остановится, как полагают, отдохнуть немного… Там мы, смотря по обстоятельствам, устроим так, чтобы наследница герцогства д’Авранш попала прямо в объятия к графу де Шиври… Ну а если правда, как уверяют, что граф де Монтестрюк обожает графиню де Монлюсон, то мне кажется, что тут можно будет славно отомстить.

— По рукам, Карпилло! — вскрикнул капитан в восхищении. — Но есть вещи, о которых ты не знаешь еще… и другая женщина будет в Зальцбурге…

— Другая женщина?

— Да, принцесса Мамиани, а с ней господин, которого я пустил за ней в погоню, маркиз де Сент-Эллис; она союзница графини де Монлюсон, а он друг и враг графа де Монтестрюка…

— Вы говорите такими загадками, капитан…

— Полно! Удары шпаг разъяснят все загадки!.. — И в порыве свирепой радости он поднял кулак и воскликнул: — Пускай же этот проклятый Монтестрюк едет теперь в Вену!.. Черт с ним! В Зальцбурге его ждет такая рана, от которой обольется кровью его сердце!.. — И он дико захохотал. — Я уж и не знаю, право, в кого он влюблен, этот волокита! Тут сам черт ногу сломит!.. В принцессу? Или в герцогиню? Но я так устрою, чтобы его поразил двойной удар!

Пока капитан д’Арпальер собирается отправиться в путь вместе с Карпилло, мы вернемся на опушку того леса, откуда силился выбраться раненый Паскалино, напрягая последние остатки сил. Когда он выбрался, невдалеке проходил человек. Итальянец позвал его, человек подбежал к нему.

— Помогите мне добраться до Меца, и я дам вам десять экю за труды… но у меня почти не осталось сил… надо достать телегу.

Обещанная награда соблазнила прохожего.

— Подождите здесь, — сказал он раненому.

Он скоро вернулся с клячей, запряженной в тележку, и, положив Паскалино на солому, взял клячу под уздцы и повел к городу.

Паскалино получил от своего проводника кое-какие тряпки, которыми обвязал, как умел, свои раны, чтобы остановить хоть немного кровь, и потом принялся составлять план действий. Можно было подумать, что близкая смерть придала ему и живости, и твердости. Он решил ехать прямо к графу де Колиньи, не теряя времени на розыски графа де Монтестрюка.

Считая каждую минуту и умоляя проводника подгонять клячу, которая, к счастью, шла гораздо быстрее, чем можно было ожидать, судя по ее жалкому виду, Паскалино добрался без всяких приключений до дома главнокомандующего и, объявив, что у него есть письмо к графу де Монтестрюку, которого все там знали, был впущен без всякого затруднения.

При виде хрипящего человека, который едва слышным голосом произносил имя графа де Монтестрюка, как призывает умирающий имя своего святого, Угренок бросился со всех ног к своему графу со словами:

— Там человек умирает! Скорее к нему, граф!

Гуго поспешил к умирающему.

— Узнаете вы меня, граф? — сказал ему честный слуга. — Это я имел честь нести с вашей милостью, когда вы переоделись в ливрею, портшез принцессы Мамиани, помните, в тот день?..

— Совершенно верно! — вставил Коклико. — Любезный, пропускай подробности… ближе к цели!

В нескольких словах несчастный Паскалино рассказал Гуго обо всем, что с ним случилось. Когда он дошел до дуэли с человеком, которого встретил у ворот Меца, Коклико вскрикнул:

— Высокий, худой, с сединой, на голове шляпа с пером? Это же мой испанец, дон Манрико.

— А моего звали Бартоломео Малатеста, и он уверял, что он итальянец…

— Два имени у одного и того же бездельника!.. И это он-то так славно тебя отделал, мой бедный друг?

Паскалино кивнул и рассказал, как у него отняли письмо принцессы, когда он упал.

— Но разбойник не знал, что принцесса передала мне еще и на словах содержание этого письма, — добавил он. — Я уверен, что если бы он заметил во мне малейший признак жизни, он бы распорол мне живот…

Потом Паскалино провел рукой по лбу, стараясь получше все припомнить, и продолжал:

— Да, принцесса умоляет вас ехать как можно скорее в Зальцбург, по дороге в Вену… Графиня де Монлюсон, у которой я видел вашу милость в Мельере, тоже уехала с намерением добраться до Венгрии, как полагают, а граф де Шиври поехал по той же самой дороге… Ей грозит большая опасность… принцесса надеется, что вы спасете ее.

Гуго переглянулся с Коклико.

— А данное вам поручение? — сказал последний.

— А мое золотое руно? Граф де Колиньи все узнает и сам решит, что мне делать.

Паскалино потянул Монтестрюка за рукав и сказал ему:

— Если я не поправлюсь, позаботьтесь, ради бога, о Хлое… У меня сердце разрывается, когда вспомню об ожидающем ее горе… Честная девочка любила только меня одного, и мы хотели обвенчаться нынешним летом!..

— Гм! — произнес Коклико. — Любовника еще можно найти, но мужа!.. Ну мы, однако, поищем… А пока спи себе и не тревожься ни о чем…

Паскалино улыбнулся и закрыл глаза, как будто ему в самом деле хотелось поспать подольше. Монтестрюк же поспешил к графу де Колиньи и рассказал ему все, что узнал.

— Очень некстати все это, — ответил Колиньи, — но если все обойдется, как я надеюсь, то у вас все-таки будет достаточно времени, чтобы приехать раньше меня в Вену и в Венгрию и собрать нужные сведения к моему приезду… А если нет, то посвятите себя всецело графине де Монлюсон и, кроме нее, ни о чем не думайте. Дела короля не пропадут оттого что в его армии будет одним храбрым офицером меньше, а честь и спокойствие графини де Монлюсон могут подвергнуться большой опасности, если вы не поспешите к ней на помощь.

— А я клянусь вам, — воскликнул Гуго, — что возвращусь к вам тотчас же, как отвезу в безопасное место графиню де Монлюсон, которая будет со временем графиней де Шаржполь, если Господу Богу угодно.

Колиньи дал Гуго открытый лист, в котором просил все власти городов и областей, зависящих от Германской империи, оказывать помощь и содействие графу де Монтестрюку, отправленному по делам службы его величества короля французского, и, обняв его еще раз, сказал:

— Ну, теперь ступай с Богом; увидимся у турок!

Вечером того же дня капитан д’Арпальер и Карпилло с одной стороны, Гуго, Коклико, Кадур и Угренок — с другой, а маркиз с исправно вооруженным лакеем — с третьей выехали из Меца и направились к Зальцбургу, каждый по такой дороге, которая казалась ему короче и вернее, между тем как граф де Шиври и шевалье де Лудеак тоже гнались по следам графини де Монлюсон, за которой ехала и принцесса Мамиани. Вот сколько живых стрел летело к одной и той же цели!

XXIX

Зальцбург

Трудно представить себе тот ужас, который внушало тогда нашествие турок целой Европе. Особенно этот ужас был силен в Германии. Одна Венгрия отделяла Германию от могущественной империи, основанной мечом Магомета II, и первые удары страшного врага должны были обрушиться на нее, а с падением венгерского оплота ничто уже не могло остановить натиска мусульман. Людская волна, явившаяся из глубины Азии, перешла через Дунай, разлилась по равнинам Венгрии, смывая все на своем пути, гоня перед собой собранные наскоро войска, пробовавшие остановить ее, открывая пушечными выстрелами ворота городов; эта волна грозила Вене, передовому оплоту империи.

В эту страшную минуту весны 1664 года все взоры и все мысли были обращены на Венгрию. Опасность была очевидной, но об этом не думал ни один из тех, кто гнался по следам графини де Монлюсон: в погоню за ней скакали ревность, ненависть, честолюбие, преданность, любовь, предательство, все демоны и все ангелы, каких только может вместить в себе сердце человеческое.

Капитан д’Арпальер, граф де Шиври, граф де Монтестрюк, маркиз де Сент-Эллис, и с ними Карпилло, Коклико, Кадур — все они скакали в одну и ту же сторону, рассыпая золото полными пригоршнями, загоняя лошадей, с криками и проклятиями. Одни выехали из Меца, другие из Парижа. Один раз павшая от истощения лошадь остановила маркиза де Сент-Эллиса, в другой раз выступившая из берегов река остановила Монтестрюка; как-то вечером граф де Шиври заблудился в лесу; следующей ночью капитан д’Арпальер попал в такой густой туман, что сбился с дороги.

Орфиза, уверенная, что приедет в Вену раньше Монтестрюка, задержанного в Меце при графе де Колиньи, не очень спешила. Она с самого начала хотела остановиться в Зальцбурге: один из ее родственников, бывавший в дальних походах, говорил ей, что в этом городе очень много любопытного. Притом же и тетке ее, маркизе д’Юрсель, нужно было отдохнуть. Орфиза выбрала себе комнаты в лучшей гостинице и поселилась в них.

Эта остановка дала графу де Шиври возможность догнать свою кузину. Орфиза была немного удивлена, увидев его в Зальцбурге, и сначала вообразила себе, что он явился только затем, чтобы помешать ее романтическому путешествию.

— Если вы в самом деле за этим приехали, — сказала она ему прямо и свысока, — то прошу вас избавить меня от всяких увещеваний: я вас все равно не послушаю.

— Как! Неужели вы думаете, что я стану отговаривать вас от поездки в Вену, где теперь в полном сборе весь цвет германского дворянства, и от поклонения мощам святого Стефана? Сохрани Боже! Не считаете ли вы уж меня неверующим! Напротив, смелость вашего примера подействовала и на меня. И мне тоже захотелось побывать в Венгрии… Только я решил вместе с вами въехать в столицу Австрии.

Цезарь повернулся к маркизе д’Юрсель и с самой милой улыбкой сказал ей:

— Две дамы, путешествующие одни, нуждаются в кавалере.

Эти слова окончательно смягчили Орфизу.

— Если так, — ответила она, — то мы соглашаемся допустить вас в наше общество.

— Вот ты и в крепости, — сказал графу позже шевалье де Лудеак, — для начала очень недурно. Теперь нам остается только ждать помощи от случая, чтобы крепость эта капитулировала.

Помощь эту, на которую Лудеак и Шиври рассчитывали, должен был привезти им капитан д’Арпальер, за которым послали в Мец Карпилло. Недолго пришлось им дожидаться. Наконец в один из вечеров капитан, весь в грязи, появился перед Цезарем и Лудеаком.

— Наконец-то! — воскликнул Лудеак. — Я уж начинал бояться…

— Чего? — перебил его капитан. — Что я не приеду? Плохо же вы меня знаете, если могли подумать такое!..

— Вам известно, — сказал Цезарь, поспешивший поблагодарить капитана за усердие, — что мы должны быть каждую минуту готовы ехать дальше: прихоть графини де Монлюсон — закон для всех нас…

— А прихоти возникают у графини де Монлюсон всегда внезапно, — прибавил Лудеак.

— Ну а если мы выедем так неожиданно, — продолжал Шиври, — то первый же переезд приведет нас в местность гористую, усеянную ущельями, где так легко встретить кого-нибудь совершенно нечаянно…

— Если я хорошо вас понял, — сказал капитан, — то вы желаете, чтобы я был готов действовать быстро?..

— При графине де Монлюсон есть три или четыре лакея, хорошо вооруженных и очень храбрых: с ними придется, вероятно, и подраться.

— Со мной будут люди. Но есть еще одна вещь, которой вы не знаете и которой, однако же, пренебрегать не следует: к графине де Монлюсон спешат на помощь… О! Успокойтесь, это женщина… принцесса Мамиани.

Лудеак встревожился. Откуда она едет? С какой целью? С кем? Капитан рассказал во всех подробностях про свою неожиданную встречу с Паскалино у ворот Меца.

— Паскалино уже не в состоянии помешать нам, — прибавил он, — а что касается принцессы, то я не знаю, что она замышляет, но во всяком случае благоразумие требует, чтобы мы не теряли напрасно времени… завтра до восхода солнца я наберу себе отряд…

В сумерки капитан д’Арпальер и Карпилло отправились по кабакам Зальцбурга вербовать разных бездельников.

— Рыбаки, — изрек капитан, — закидывают обыкновенно удочку в мутную воду, а нашей дичи мы наловим быстрее всего в таких притонах, где бьют больше посуды…

Оба сообщника скоро пришли в глухую часть города, где по трущобам кишел всякий сброд. Внимание их привлек хор пьяных голосов, доносившихся из одной пивоварни на площади.

— Войдем-ка сюда, — сказал капитан.

Карпилло толкнул дверь, и они уселись перед столом, на который служанка скоро поставила два больших стакана и кружку пива. Вокруг них в облаках дыма шумела целая толпа народа, одетого в самые разнообразные костюмы…

Капитан вынул из кармана кошелек и с силой бросил его на стол; раздавшийся звон привлек внимание всего общества. Человек десять привстали с мест, десять пар рук оперлись на столы, и десять пар блестящих хищных глаз жадно впились в тяжелый кошелек.

Встав во весь свой огромный рост, капитан сильно хлопнул ладонью по столу и крикнул громким голосом:

— Нет ли среди вас храбрых солдат, которые не прочь заработать денег из этого кошелька? Кто хочет, выходи вперед!..

Человек двадцать перепрыгнули через скамейки и, опрокидывая кружки и стаканы, бросились к столу, крича:

— Я хочу! И я! И я!

Великан с целым лесом остриженных как щетка волос над низким лбом раздвинул соседей и протянул руку, как тигр лапу. Но, как ни быстро было его движение, капитан, зорко следивший за происходящим своими рысьими глазами, опередил великана и, схватив его руку, сдавил ее так сильно, что тот вскрикнул от боли.

— Пойми хорошенько, — сказал капитан, — давать я даю, но красть у себя никому не позволяю.

Он выпустил руку великана, открыл кошелек, вынул золотой и, положив его в онемевшую руку, объявил:

— Тебя я возьму, но с одним условием — чтобы ты слушался.

— Десять тысяч чертей! — отвечал великан, ощупывая свою руку. — Да за таким капитаном я пойду, куда он прикажет!

Вся толпа почтительно поклонилась; те, кто был поближе, сняли даже шапки.

— Приказывайте, мы будем слушаться.

Высокий худой человек с лукавым выражением лица выступил из толпы.

— Я парижанин, меня зовут Пемпренель, — сказал он. — Я принимаю ваше предложение, но прибавлю только одно условие: где бы мы ни очутились, чтобы повсюду было порядочное вино.

Капитан опять встал и, окинув взглядом толпу, указал пальцем на тех, кто показался ему сильней и решительней.

— Вы составите главный отряд; остальные заменят тех неловких, которые будут иметь неосторожность попасть под пулю или наткнуться на шпагу… Все вы позаботьтесь добыть себе хорошее оружие…

Пемпренель улыбнулся, пошел в угол комнаты и сильным ударом ноги вышиб гнилую дверь в темный чулан.

— Не угодно ли взглянуть? — обратился он к капитану, показывая на всевозможное оружие, сваленное на полу и развешанное по стенам. — Вот наши обноски. Мы обычно закладываем их хозяину до тех пор, пока какой-нибудь господин не возьмет нас к себе на службу…

— Итак, считая с этого вечера, вы принадлежите мне, а вот на что покутить сегодня ночью, — сказал капитан, бросая на стол несколько монет. — Каждое утро собирайтесь здесь и ждите моих приказаний…

— Ура капитану! — закричала толпа, бросаясь в погреба и на кухню.

XXX

Мина и контрмина

Мы расстались с маркизом де Сент-Эллисом, когда он, в бешенстве посылая ко всем чертям Гуго де Монтестрюка, собирался обогнать его на Зальцбургской дороге. От быстрой езды он еще больше выходил из себя и от нечего делать рассыпался в ругательствах.

— Славного молодчика, нечего сказать, предпочла мне! — говорил он, стегая до крови бедную лошадь хлыстом. — Молод и красив… Велика важность!.. Что же я, стар и неуклюж, что ли?.. А откуда он явился, позвольте спросить? Дерзкий мальчишка!.. И что за предательство!.. Ведь я от него не прятался со своими мучениями! Еще отдал ему лучшего жеребца с конюшни! А как ловко напал на мошенников, чтобы его выручить! И вот в благодарность он отнимает у меня инфанту!.. Ну, только бы догнать ее! Как она ни кричи, а я уж ее не выпущу и весь свет объеду с ней!

С криками, бранью и проклятиями он скакал себе да скакал, как вдруг однажды вечером при заходе солнца нагнал карету, лежащую на боку посреди дороги: одно колесо было в воздухе, а другое валялось на земле, разбитое надвое. Лошади бились в упряжи, а ямщики с бранью бегали от одной к другой. Из кареты слышались жалобные стоны.

Как ни сердит был маркиз, а растаял от нежного голоса и, соскочив с седла, подбежал к карете, открыл дверцу и вытащил заплаканную женщину. Увидев его, она вскрикнула:

— Как! Это вы, маркиз де Сент-Эллис!

— Принцесса Мамиани!

— Ах! Милый маркиз, само Небо вас посылает!

— Нет, принцесса, нет, совсем не Небо, а бешенство.

Он отступил на шаг и, не спуская с нее глаз, начал так:

— Осмельтесь признаться, зачем вы едете в Зальцбург? Разве не для того, чтобы встретиться с графом де Монтестрюком? Достанет ли у вас смелости сказать, что вы не назначили ему там свидания?

— Да сознаюсь же, напротив, сознаюсь!

— Как! Сознаетесь? И мне, Гаспару Генриху Готфриду де Сент-Эллису?..

— Да, без сомнения… кому же сознаться, как не вам, его другу, его лучшему другу?

— Я — друг его?.. Никогда! Я терпеть его не могу!

Услышав это, принцесса зарыдала и, ломая руки, воскликнула в отчаянии:

— Но что же со мной будет, если вы меня здесь бросите?.. В незнакомом краю, без всякой помощи!.. Каждый лишний час грозит ему бедой.

— И отлично! Пусть попадет прямо в ад, к Сатане!

— Гуго! Да что же он вам сделал? За что это?..

— Как! Что он мне сделал? Ну, признаюсь, на такой вопрос только и способна женщина, да еще итальянка! Что он мне сделал, этот проклятый Монтестрюк? Величайшее преступление в моих глазах: он вас любит!

— Он? О! Если бы! Тогда дела не были бы в таком отчаянном положении!

Тут гнев маркиза перешел все границы:

— Вы жалуетесь, что он вас не любит? Какая неслыханная смелость! А посланная в Мец записка, в которой вы говорите таким нежным языком? А требование, чтобы он поспешил в Зальцбург к предмету своей страсти? Наконец, само присутствие ваше здесь, на этой дороге, не лучшее ли доказательство целой цепи предательств и измен?

Принцесса смотрела на маркиза заплаканными глазами.

— Что вы такое говорите? — сказала она жалобно. — Увы! Вы обвиняете Монтестрюка в любви ко мне, а он весь занят мыслью понравиться другой! И ради этой-то другой, ради графини де Монлюсон, я скачу во весь опор по дорогам Германии! Его обожаемой Орфизе грозит страшная опасность. Я знаю, что лишиться ее — для него хуже, чем умереть, и вот я еду спасать ее…

— Вы?

— Да, я! Если бы мне сказали прежде, что я сделаю то, что теперь делаю, я бы ни за что не поверила! Я не обманываю вас, а говорю, как оно есть на самом деле. Любовь к вашему другу — не качайте так свирепо головой, он ваш друг и будет вашим другом, так нужно, — любовь эта меня совсем переродила. Я уж и не знаю, право, что за сердце у меня в груди. Я вытерпела все муки ревности, я плакала, я умоляла, я проводила бессонные ночи, я томилась, призывала смерть — и вот последствия всего этого! Какая-то неодолимая сила вынуждает меня посвятить ему свою жизнь. Я бы должна была ненавидеть соперницу всеми силами души, отдать ее, беззащитную, такому человеку, который ни перед чем не отступит. Нет! Не могу! Дело не в ней, а в нем! Понимаете?

Маркиз де Сент-Эллис ходил взад-вперед по дороге, слушая Леонору, пожирая ее глазами, чувствуя и гнев, и жалость, но сильнее всего поддаваясь удивлению.

— Что вы там рассказываете? — воскликнул он наконец. — Вы говорите, что любите его, а он вас не любит?

— К несчастью, именно так.

— Да что он, слеп, что ли, скотина?

— Увы! Совсем не слеп: у него есть глаза для графини де Монлюсон!

— Так это из-за нее вы пустились в путь?

— Вы сами все скоро увидите, если только поможете мне.

— Что же надо делать?

Принцесса, взяв обе руки маркиза, сказала в порыве радости:

— Ах! Я знала, что вы меня послушаете и что мой голос найдет отголосок в вашем сердце!

— Я пока ничего еще не обещал… Объяснитесь, пожалуйста…

— Графиня де Монлюсон поехала в Вену единственно для того, чтобы быть ближе к графу де Монтестрюку…

— Что, разве она его тоже любит?

— А вы этого не знали?

— Значит, весь свет его любит, разбойника?

— Человек, который желает жениться на ней только ради богатства и титула, решился воспользоваться случаем, чтобы похитить ее…

— Вот это очень мило!

— А что совсем уж не так мило, так это пользоваться беззащитностью одинокой женщины, чтобы принудить ее взывать к состраданию похитителя.

— Тьфу, какая мерзость! Ну, моя страсть к приключениям не доходит до таких подвигов.

— Я никогда в этом не сомневалась…

— А как зовут этого ловкого человека?

— Граф де Шиври. Он ускакал вперед; он уже, вероятно, в Зальцбурге и, поверьте, ни перед чем не остановится, лишь бы добиться своей цели. Именно для того я и еду к ней, чтобы предупредить, предостеречь ее от этого страшного Цезаря…

— Вы? Хоть вы и принцесса, а все-таки женщина, да еще и одна; что же вы можете сделать?

— Епископ Зальцбургский — мой родственник. Я уверена, что по моей просьбе он даст мне конвой, чтобы защитить графиню де Монлюсон от всякого покушения. Тогда пусть попробует граф де Шиври дотронуться хоть до одного волоска на ее голове!

— И все это оттого, что Монтестрюк ее обожает?

— Да, оттого, что он ее обожает.

Принцесса сказала это таким нежным и печальным голосом, с такой жгучей горестью и с такой покорностью судьбе, что маркиз был тронут до глубины души.

Она заметила это по его глазам и, улыбаясь, произнесла:

— Не жалейте меня. В этой беспредельной преданности, из которой состоит теперь вся жизнь моя, есть тайная прелесть, какой я прежде и не подозревала. В мыслях нет больше ни малейшего эгоизма… дышишь, действуешь, надеешься — все для другого… Очищаешься душой в этом жертвенном огне, становишься лучше… Это, может быть, и не то, о чем я мечтала, но это несравненно выше! На Востоке, говорят, вдовы приносят себя в жертву, чтобы не пережить любимого мужа… Почему же христианке не пожертвовать собой ради счастья любимого человека? Неужели разбить свое сердце трудней, чем сжечь тело? У меня хватит на это храбрости, и, может быть, мне многое простится в последний час за то, что я так любила.

Маркиз отер слезы украдкой.

— Черт знает что такое! Вот уж я плачу, как ребенок! — сказал он.

Он взял обе руки принцессы и принялся целовать их одну за другой, потом вдруг вскрикнул гневно:

— И он не у ваших ног, язычник проклятый!

— Вы поедете со мной, я могу на вас рассчитывать, не правда ли? — спросила Леонора, уверенная теперь в победе.

— Всегда и во всем; еду, куда прикажете.

— Ну так поскорее!.. Нельзя терять ни минуты! Бросим эту развалину и на коня! — сказала принцесса решительно.

— Да вы не удержитесь в седле!..

— А вот увидите!

В ближайшей деревне нашлись лошади не только для принцессы Мамиани и маркиза де Сент-Эллиса, но и для всех их слуг. До Зальцбурга доехали быстро и без всяких приключений. Принцесса отправилась прямо к его преосвященству епископу Зальцбургскому, своему родственнику, который имел и духовную, и светскую власть над своим добрым городом и над его округом; а маркиз пустился отыскивать графиню де Монлюсон и графа де Шиври.

В гостинице ему сказали, что они уехали на рассвете.

Читатель не забыл, вероятно, что капитан д’Арпальер, навербовав себе шайку в самом гнусном трактире Зальцбурга, позволил новобранцам осушать и бить кружки сколько угодно, но с одним условием — быть всегда готовыми отправиться в поход. В тот же вечер он сообщил обо всем графу де Шиври, уверив его, что с такими головорезами он ручается за похищение всех герцогинь мира.

— Только мне кажется, что было бы вернее испытать как можно поскорее их усердие. Знаете старую пословицу: «Куй железо, пока горячо». Кроме того, на случай никогда слишком полагаться не следует — проклятый Монтестрюк может пронюхать о таких вещах, которых ему знать не следует, и стать нам поперек дороги. Итак, я того мнения, что надо поторопиться.

— Да и я так же думаю, — подтвердил Цезарь. — Еще одно слово. Для того чтобы разыграть свою роль как можно натуральнее, прежде всего необходимо, чтобы я вас не знал вовсе. Следовательно, при первой же схватке не удивляйтесь, если я тоже выхвачу шпагу.

— Я так и думал… только действуйте, пожалуйста, помягче.

— Меня одолеют и обезоружат, а потом само Небо приведет меня в скромный приют, куда увлечет заплаканную красавицу бесчестный похититель.

— И благодарность совершит остальное… Будьте спокойны, приют будет самый таинственный и безмолвный.

После этого разговора Цезарь принялся убеждать кузину покинуть Зальцбург как можно скорее. Решено было выехать в конце недели на рассвете.

Когда был назначен день отъезда, капитан побежал в трактир. Судя по раздававшимся оттуда песням и крикам, не могло быть никакого сомнения, что вся шайка в полном сборе.

— Вставай! — крикнул он, входя. — Выступаем сегодня ночью. Вот вам на ужин. — И он бросил на залитую вином скатерть два или три испанских дублона.

В ответ раздалось ура, и все встали.

— Будьте готовы к полуночи, — продолжал капитан, — и запаситесь оружием. Нам нужно стать на дороге у людей, провожающих одну знатную особу, и похитить ее. Может статься, там будут слуги с задорным нравом, которые захотят вмешаться. Повалите наземь всех чересчур горячих и любопытных… Надеюсь, никто из вас не услышит стонов и воплей дамы?

— Ну, они ведь вечно стонут… Мы будем глухи и немы, — ответил Пемпренель за всех.

Горожане, которые выходили, покачиваясь, из пивоварен и кабаков доброго города Зальцбурга, могли видеть среди ночи, пока дозор его преосвященства епископа блуждал по темным улицам, отряд всадников, ехавших к предместью правильным строем вслед за командиром огромного роста.

Выехав за город, капитан д’Арпальер смело пришпорил своего коня и направился в горы. Он знал отличное узкое ущелье, будто нарочно созданное для засады.

XXXI

Коршуны и соколы

Через несколько часов после выступления этого молчаливого отряда граф де Шиври с гордой улыбкой подавал руку графине де Монлюсон, садившейся в карету со своей теткой, чтобы ехать по той же самой дороге. Солнце вставало в горах Тироля и освещало их свежие вершины. Розовые облака на небе внушали мадригалы Цезарю, который сравнивал их нежные оттенки с румянцем Орфизы и с ее алыми губками.

— Взгляните, — говорил он, — небо улыбается вашему путешествию, и утро окружает вас венцом из лучей. Не вы ли сама заря, освещающая эти поля?

Хотя Орфиза, особенно с некоторых пор, чувствовала очень мало симпатии к высокомерной особе своего кузена, но все-таки она была женщиной, и эти любезные речи приятно щекотали ей слух. В веселом расположении духа она простилась с живописным Зальцбургом, растворившимся за ними в туманной дали.

Граф де Шиври ехал верхом у дверцы кареты и обменивался взглядами и довольными улыбками со своим другом шевалье де Лудеаком, который восхищался прелестными видами окрестностей.

В эту самую минуту, когда графиня де Монлюсон весело болтала, а дорога углублялась в горы и леса, принцесса и маркиз де Сент-Эллис узнали, что рано утром она выехала из Зальцбурга. Забыв об усталости, принцесса бросилась во дворец епископа, назвала себя стоявшему в карауле офицеру, пробралась в собственные покои его преосвященства и вышла оттуда, добившись всего, чего хотела, то есть конвоя из смелых и решительных солдат.

Из сведений, собранных в гостинице, где останавливалась графиня де Монлюсон, стало ясно, что граф де Шиври опередил их на четыре или пять часов. Кроме того, принцесса узнала, что ночью видели, как другой отряд выезжал из города по той самой дороге, по которой поехала после Орфиза с теткой. Приметы командира этого отряда так сильно напоминали авантюриста, встреченного маркизом де Сент-Эллисом в Меце, что он не мог не сообщить об этом принцессе.

— Никакого сомнения больше! Засада! — воскликнула принцесса. — В эту самую минуту бедная Орфиза уже, возможно, попала в нее!

— А вам бы в самом деле было больно, если бы ее похитили?

— Я останусь неутешной на всю жизнь!

— А между тем, однако же, вы избавились бы от соперницы!.. Что же у вас за сердце, в самом деле?

— Сердце любящей женщины, очищенной страданием от всякого эгоизма!

— И вы хотите, чтобы я не обожал вас?

— Обожайте, но только спасите ее!

— Ну, принцесса, придется, видно, прибегнуть к талисману, сокращающему любые расстояния и отворяющему любые двери.

С кошельком в руке маркиз обратился к командиру конвоя, данного им епископом. Тот подумал с минуту.

— Пять-шесть часов времени, — сказал он, — это каких-нибудь пять-шесть миль в гористой стороне по скверным дорогам. Значит, надо взять напрямик, и не для того, чтобы догнать карету, а чтобы опередить ее. Ну, я знаю именно такую тропинку. Часа через два мы будем в том самом ущелье, где должна ждать засада.

— Так едем же скорее! — воскликнул маркиз. — И сто пистолей попадут тебе в карман, если выгадаешь еще полчаса из тех двух, о которых говоришь!

Через две минуты весь отряд вступил на тропинку, которая вилась узкой лентой по склонам гор и спускалась в ущелье. Обещание маркиза удвоило усердие конвойных — у коней будто выросли крылья. Принцесса Мамиани подавала всем пример храбрости.

— А что, мы выгадаем полчаса? — спрашивала она время от времени у проводника.

— Выгадаем, да еще несколько лишних минут, — отвечал он.

И как только встречалось место поровнее, он пускал своего коня вскачь.

Случалось иногда, что принцесса, увлекаемая нетерпением, обгоняла его.

— Быть любимому подобной женщиной и не любить ее, — что за болван, однако же, мой друг! — ворчал маркиз про себя.

Наконец они взобрались на вершину горы, откуда можно было спуститься в мрачное ущелье, зажатое между двумя стенами сероватых скал. Вдоль самой дороги, которая вилась внизу, яростно шумел белый от пены поток.

В то время как принцесса Мамиани и маркиз де Сент-Эллис спускались вслед за проводником по крутому обрыву, карета графини де Монлюсон въезжала в ущелье. Лошади ступали медленно. Несмотря на полуденный час, дорога оставалась в густой тени.

Наконец подъехали к тому месту, где узкое ущелье проходило через небольшую поляну, покрытую травой. Орфиза предложила остановиться здесь и позавтракать.

Лудеак осмотрелся вокруг и заметил в близлежащей чаще блеск металла: люди, о присутствии которых едва ли можно было догадаться, готовили свое оружие.

Слуги едва успели открыть сундуки и разложить провизию, как вдруг общество было окружено верховыми. Впереди скакал человек огромного роста, размахивая тяжелой шпагой; первым же ударом он свалил с ног лакея, собиравшегося выстрелить. Нельзя было ошибиться: напали разбойники.

Графиня де Монлюсон побледнела, маркиза д’Юрсель вскрикнула и упала в обморок, а граф де Шиври, переглянувшись с Лудеаком, выхватил шпагу, делая вид, что хочет броситься на нападающих.

Отпор был и недолгий, и несильный. Три или четыре лакея, однако же, окружили графиню и защищали ее; но их бы очень скоро всех перебили, если бы жадные мошенники, набранные капитаном д’Арпальером, не бросились грабить карету. Между тем граф де Шиври отчаянно злился на них, но для виду ему пришлось скрестить шпагу с начальником шайки. При первых же ударах он вдруг ослабел и громким голосом стал звать к себе на помощь.

Само Небо, казалось, услышало эти крики. В ту самую минуту, как Орфиза де Монлюсон, считая себя погибшей, уже искала оружие, чтобы наказать дерзкого, который осмелится к ней прикоснуться, отряд солдат, вооруженных с головы до ног, показался на въезде в долину и бросился со шпагами наголо на грабивших сундуки бездельников. Люди эти спустились, казалось, с вершины гор, как соколы. Командир, летевший впереди, раскроил до самой бороды череп разбойнику, который неудачно выстрелил в него из пистолета.

Цезарь пересчитал врагов, с которыми приходилось биться. Поддержи его как следует шайка капитана, он мог бы выдержать их напор и даже, быть может, одолеть их. Орфиза была тут, рядом: еще одно усилие — и она попадет к нему в руки. В одно мгновение у него в голове мелькнула мысль схватить ее, взвалить на седло и ускакать с ней, но раздавшийся с другого конца долины крик остановил его.

— Бей! Руби! — взревел кто-то страшным голосом.

И в ту же минуту трое всадников, пришпоривая белых от пены коней, налетели сзади на мошенников, которых солдаты епископа Зальцбургского рубили спереди.

В мгновение ока человек пять упало замертво. Цезарь узнал по воинскому крику Гуго де Монтестрюка, а с ним Коклико и Кадура и позеленел от ярости. Не броситься ли на него, сделав знак Лудеаку, чтобы он взял на себя маркиза? Но бездельники капитана, захваченные врасплох, уже начинали поддаваться; некоторые помчались прочь во весь опор. Нерешительность Цезаря продлилась всего одну секунду, и, понимая, что он может погубить себя навеки в глазах графини де Монлюсон, он кинулся на своих же сообщников.

— А! И вы тоже! — проворчал сквозь зубы Бриктайль, только что сваливший одного из людей маркиза де Сент-Эллиса.

— Да! И я, черт побери!.. Ведь надо же мне показать!.. смотрите… вот ваши плуты бегут… а вот и маркиз де Сент-Эллис с этим проклятым Монтестрюком!..

— Ах! Если бы их было только двое! — продолжал д’Арпальер, узнав принцессу, спешившую подъехать к Орфизе, и смутившись от этой неожиданной встречи.

Лудеак проскользнул к ним, как лисица.

— Теперь все пропало! — сказал он. — Бегите скорее.

Капитан зарычал, как бульдог; губы у него побелели. Он еще не решался бежать: у него блеснула безумная мысль — кинуться на Монтестрюка и вырвать у него жизнь или самому погибнуть. Вдруг он почувствовал, что лошадь его слабеет и падает под ним.

— Гром и молния! — воскликнул он. — Моя лошадь ранена!

Услышав это знакомое восклицание, Гуго обернулся, но не заметил капитана, впереди которого вертелись Лудеак и Шиври, делая вид, что рубятся с ним.

— Скорее хватите меня шпагой, чтобы я мог упасть, — сказал Бриктайлю Лудеак, — и берите мою лошадь! Она надежная!

Итальянец махнул шпагой, и Лудеак тяжело свалился с лошади. Капитан перепрыгнул на его седло и умчался.

Эту самую минуту и выбрал Цезарь, чтобы броситься на своих недавних союзников. А Монтестрюк был так занят графиней де Монлюсон, что не слишком заботился о бегстве капитана. Он уже забыл о раздавшемся в его ушах восклицании. Он был с Орфизой, он видел только ее одну.

— Я опять вас вижу! И вы невредимы, не правда ли? — воскликнул он радостно.

— Совершенно, — ответила она и, забывшись, протянула ему обе руки, которые он поцеловал с восхищением. — Я немножко, может быть, и дрожала, но теперь, когда все кончено, признаюсь, я довольна, что присутствовала при одной из тех сцен, какие только и можно видеть, что в испанских драмах. Но объясните мне, пожалуйста, как вы сумели подоспеть вовремя, чтобы вырвать меня из когтей этих разбойников? У вас есть добрая фея в распоряжении, что ли?

— Вот она, эта добрая фея, — ответил Гуго, указывая на принцессу.

— Вы? — воскликнула Орфиза, у которой страх начинал уступать место удивлению. — Каким чудом, в самом деле, вы оказались здесь вместе с маркизом де Сент-Эллисом?

— На этот вопрос гораздо лучше мог бы ответить граф де Шиври, который вас так удачно провожал! — сказал Гуго, бросив на Цезаря гневный взгляд.

— Не понимаю, что вам угодно этим сказать, — произнес граф Шиври со своим всегдашним высокомерием. — Я провожаю герцогиню д’Авранш в неосторожно предпринятой ею поездке. Шайка разбойников, пользуясь пустынной и дикой местностью, напала на ее карету. Мы обнажили шпаги, мой друг Лудеак и я, чтобы наказать бездельников; я, право, не понимаю, из чего тут поднимать крик!

— В самом деле не из-за чего, если считать пролитую кровь ни во что… — ответила графиня де Монлюсон. — Но все это нисколько мне не объясняет, зачем здесь принцесса Мамиани.

— Поговорим об этом после! — сказала Леонора спокойно.

Взгляд ее скользнул при этом по графу де Шиври.

— Наверно, что-то случилось, — шепнул Цезарь на ухо Лудеаку.

— Боюсь, что так, — ответил тот тоже шепотом.

XXXII

Тишина после бури

Поведение Гуго совершенно успокоило маркиза де Сент-Эллиса: если бы у него и оставалось еще сомнение после разговора с принцессой, то по одному голосу своего друга он бы мог теперь убедиться, каковы именно его чувства. Маркиз был счастлив, что может любить его по-прежнему. Эта новая весна его сердца выразилась в горячих объятиях, которые Гуго, ничего не подозревая, мог приписать только радости маркиза от неожиданной встречи. Теперь, не видя больше в Гуго соперника, маркиз чувствовал себя способным на самые великодушные жертвы; к этому пробуждению прежней преданности примешивалась, впрочем, и смутная надежда победить наконец своим постоянством упрямое сердце Леоноры, которая не могла же вечно вздыхать о том, кто не любил ее вовсе.

Принцесса испытывала то внутреннее глубокое счастье высокой души, которое появляется вследствие принесенной любимому существу жертвы. Рядом с ней, опираясь на ее руку, сидела графиня де Монлюсон, еще взволнованная минувшей опасностью, но тронутая чувством, чистый источник которого изливался прямо в ее сердце. Она рада была и тому, что любила, и тому, что в себе самой чувствовала отзыв на эту любовь.

Цезарь и кавалер держались немного в стороне; они были унижены, побеждены. Этот искусно составленный план, смелое похищение, дерзкая попытка сделать из графа де Шиври герцога д’Авранша и обладателя одной из самых прелестных женщин во всей Франции — все обратилось в прах, пропало, рухнуло в ту самую минуту, когда успех уже казался так близок.

Когда путешественники снова тронулись в путь, граф де Шиври сделал знак Монтестрюку и немного отстал. Этого никто не заметил, так как при выезде из долины опять въехали в тесное ущелье. Как только Гуго подъехал к нему, Цезарь сказал:

— Не угодно ли вам, граф, поговорить о серьезных вещах шутя, чтобы графиня де Монлюсон, если она взглянет случайно в нашу сторону, не была обеспокоена?

— Охотно, граф.

Лицо Шиври озарилось веселой улыбкой.

— Вы не верите, надеюсь, всем этим изъявлениям дружбы, которые я вам так часто выказывал, чтобы угодить моей прекрасной кузине? На самом деле я вас ненавижу, и вы, должно быть, питаете ко мне то же самое чувство.

— От всего сердца, особенно теперь.

— Следовательно, любезный граф, — продолжал де Шиври, — вы не удивитесь, если когда-нибудь я попрошу у вас объяснения.

— Когда угодно! Завтра, если хотите, или сегодня же вечером.

— Нет, не сегодня и не завтра. Вы позволите мне самому выбрать час, который для меня будет удобнее. Неужели вы забыли, что графиня де Монлюсон наложила на нас перемирие на три года?

— Разумеется, не забыл.

— Я нарушу перемирие только в удобную для меня минуту, когда мне уже нечего будет щадить.

— Это только доказывает, что вы ставите осторожность выше других добродетелей.

— Вы очень тонко насмехаетесь, любезный друг; да, именно, я люблю осторожность, особенно когда она позволяет мне пользоваться всеми моими преимуществами. Но будьте спокойны, вы ничего не проиграете от того, что подождете.

— Вы даете мне клятву?

— У графини де Монлюсон такой характер, что она никогда не простит мне, если я вас вызову; но, если это вам доставит удовольствие, я даю вам слово, что один из нас убьет другого и что я ничего не пожалею, чтобы этим другим были вы.

— Посмотрим; но я вам все-таки благодарен за это слово. Оно мне так приятно, что накануне того дня, когда графиня де Монлюсон сделается графиней де Шаржполь, я непременно напомню вам о нем, если вам самому изменит память.

Когда все было исправлено и приведено в порядок, путешествие продолжилось и окончилось без приключений; кареты ехали под охраной нескольких человек, выбранных принцессой из числа солдат епископа и взятых ею к себе на службу, и под двойным покровительством Монтестрюка и маркиза де Сент-Эллиса, у которого камень упал с сердца с той минуты, как он отрекся от недавней злобы против своего молодого друга.

Им не встретилось больше ни воров, ни разбойников; гостиницы, в которых они останавливались на ночлег, были тихи и спокойны, как женские монастыри; дороги мирны и безопасны, как аллеи парка, и когда графиня де Монлюсон приехала в Вену со своими спутниками, древняя столица Австрии готовилась встретить графа де Колиньи и его войска празднествами и увеселениями. Это была интермедия, которую двор и город давали себе с общего согласия, между вчерашним страхом и завтрашними опасениями.

Амеде Ашар

Золотое руно

1. В лесной чаще

Мы остановили господина Монтестрюка, скакавшего в сопровождении Коклико, Кадура и Угренка в Лотарингию. На дороге невдалеке от Меца их внимание привлекли крики, заставившие остановиться. Их нагоняло по дороге облако пыли. Когда же расстояние до облака стало настолько малым, что все принялись чихать, внезапно в его центре проявился Сент-Эллис.

— Черт побери! — закричал маркиз, останавливаясь, — неужели нельзя было предупредить человека о своем отъезде? Да это же предательство, просто скотство! … Да я знаю, что ты мне скажешь! Лучше молчи. Да, я не покидал свою обожаемую принцессу, и если меня не было почему-либо у её ног, значит, я был под её окнами. Но ведь это не причина, чтобы забыть про меня! Ладно, я тебя прощаю. Просто я зол от жажды.

— Господин маркиз, позвольте вам предложить мозельское, — прервал его Коклико, подавая флягу вина.

Эта акция возымела решительное действие, и вскоре вся компания отправилась дальше, прибыв, в конце концов, в Мец.

Там было уже немало разношерстного и развеселого воинства, объединенного командованием Колиньи. Поскольку предстояла серьезная кампания, которой предшествовал переход через всю Германию, Колиньи решил не придираться к мелким грешкам своих подчиненных, дабы не злить их перед суровыми испытаниями.

Среди начальства, назначенного Лувуа, находившимся тогда на вершине власти, выделялась группа молодых аристократов, приехавших повоевать ради собственного удовольствия. Не называя всех, упомянем (для приличия), например, о герцогах Бриссаке, Беттюнском, Буйонском и Сюлли, принцах д'Аркуре и Субизском, маркизах Линьи, Гравийе, Мушю, Мортемаре, Сен… (да нет, пожалуй, хватит, а то издатель заподозрит автора в дешевой попытке завысить объем нашего повествования). Этим аристократам удавалось поддерживать армию в постоянном напряжении своими бесконечными делами и увеселениями. Но скольким из них ещё предстояло пасть под ударами турецких сабель!

Тем не менее Колиньи, прибывший в Мец в конце апреля, принялся готовить армию в поход. Ему помогал господин Лафойяд, официально в качестве командира полка, но тайно — как заместитель Колиньи на случай болезни или ранения. Словом, армейские будни в Меце вовсе не носили печати унылой казенщины. Что и отметил Монтестрюк, майским утром прибывший в Мец. А Колиньи — верная душа — лишь вторил ему.

— Да здравствует война! — с веселым видом заключил он свое сравнение Меца с Парижем не в пользу столицы.

Югэ же, тотчас отправившись на встречу с Колиньи, узнал, что он прибыл в Мец вовсе не для того, чтобы полностью разнуздывать своего коня.

— Мне нужен помощник, — сообщил глава экспедиции, — который бы шел впереди меня по имперской земле и точно информировал меня о творящихся на ней делах. Ты молод, храбр, честен, предприимчив… Этого достаточно. Тебе надо ехать.

— Завтра, разумеется.

— Разумеется. Ты предупредишь министров императора Леопольда о моем прибытии. (Дальше последовали подобные же инструкции). Особо не доверяй старику Порчиа, любимому министру императора. Да, и хорошо бы разведать силы и слабости турецкой армии. (Снова подробные инструкции). Разумеется, сказано было и о поддержании доброго звания француза).

— Рассчитывайте на меня, граф.

Аудиенция была закончена. Но когда окрыленный надеждами Монтестрюк покидал дом Колиньи, он вдруг столкнулся лицом к лицу с одним человеком. Улыбаясь, тот подбежал к нему и попытался поцеловать ему руку, чего Югэ с трудом удалось избежать.

— Я вижу, что это вы.. — произнес человек. — Вы меня не узнали. Ведь прошло много времени, но я вас не забыл за ваше гостеприимство, которое вы мне предоставили в Тестере. В превосходном замке, имевшем лучшую в Арманьяке репутацию, где вы брали уроки наездника Агриппы.

И он перечислил ещё ряд знакомых деталей тестерского бытия. Его лицо было изборождено морщинами, длинная борода и усы вовсе не служили украшением, но зато в глазах сверкала ястребиная хищность, а в руках и ногах чувствовалась живая сила.

Тем временем Коклико зорко всматривался в незнакомца. А тот продолжал живо болтать, раскрыв объятия, как бы готовясь принять в них Монтестрюка.

— Черт возьми! — продолжал он при этом, — да вы, я вижу, снова беретесь за шпагу, мсье! Вы делаете громадные успехи. Сколько было тех, кто был не менее ловок, чем вы… И где они? Они мертвы… А что нового у благородного Агриппы?

И продолжая таким образом, незнакомец пустился рассказывать о себе, о том, как он командовал эскадроном в кавалерии славного Бернара Веймарского и, между прочим, сообщил, что его зовут дон Манрик-и-Кампурго-и-Пенофиэль де Сан-Люкар, да ещё с таким поклоном, что его шея едва не коснулась земли.

— Это замечательно, — заметил Югэ, — что вы сразу же меня узнали. Стало быть, с тех пор я мало изменился?

— Напротив! Весьма! Но ваша манера держаться, поворот головы, ваш твердый шаг, движения… Сразу видно: это граф Шарполь.

— Вы даже знаете и эту мою фамилию? В Тестере она не упоминалась.

— Совершенно верно, — живо ответил испанец, — но я всегда носил в своем сердце память о вас и вашем отце, графе Гедеоне, и ловил каждое известие и о вас, и о нем. Ваш отец в своем замке Монтестрюк раскрыл мне секрет вашего происхождения и я не удивил я: сын любого принца позавидовал бы вашей судьбе.

Дон Манрик зашагал рядом с Югэ.

— Я провожу вас до поворота. Мне очень приятно вас слышать и видеть. А какие сейчас прекрасные времена! Вы, без сомнения, едете в Венгрию?

— Вы не промахнулись: я желаю быть в рядах армии, борющейся с врагами христиан.

— Узнаю сына благородного Шарполя. У меня тоже кровь кипит.

— Но сколько же вам лет?

— Семьдесят.

— Черт возьми! — пробормотал Коклико.

— Вот почему я с вами разговариваю на правах деда с племянником. И если ваш кошелек нуждается в пополнении, не смущайтесь, обратитесь ко мне. Буду рад случаю оказать вам услугу.

К сожалению для испанца, Монтестрюк от неё отказался. Тот проводил его до самых дверей гостиницы, где остановился Югэ, на прощание крепко обняв гасконца. По всему поведению испанца Коклико в последовавшей затем беседе с хозяином выразил явное недоверие человеку, чья необыкновенная память, по его мнению, была сверх всякой меры переполнена комплиментарностью.

— Однако святой Фома, патрон всех неверующих, просто наивен по сравнению с тобой, — заметил Югэ.

— Знаете, хозяин, всегда есть время сказать: «Сдаюсь», но не всегда, чтобы сказать: «Кабы я знал».

Через несколько минут после этого эпизода человек, называвшийся доном Манриком, прошел в гостиницу, где остановился Югэ, через заднюю дверь и осведомился у слуги относительно графа Шарполя.

Слуга, чья память была освежена несколькими монетами, сообщил, что помимо слуги графа Шарполя сопровождают трое людей благородного звания, один из которых — маркиз Сент-Эллис.

— Четверо против одного… Дьявол! — пробормотал испанец.

И дон Манрик отправился к одному дому вблизи лагеря. За ним незаметно последовал Монтестрюк. Ему бросились в глаза особенности фигуры испанца: длинная гибкая талия, огромные плечи, постоянно лежащая на эфесе шпаги рука, высокомерный вид — все это внезапно заставило его вспомнить, кто это. Брикетайль!

И это был действительно он, капитан Брикетайль, ставший капитаном д'Арпальером.

Прибыв в гавань Серпенуаз, он занялся наведением контактов и сбором информации. Однажды он заметил одного человека в одежде слуги, довольно потрепанной, по-видимому, в дорожных событиях. Этот слуга спрашивал с итальянским акцентом… Монтестрюка.

— Случайно, не синьора Югэ де Монтестрюка ищете? — спросил он слугу на итальянском. Услыхав родную речь, слуга радостно улыбнулся:

— Вы правы, синьор, именно он мне и нужен. Мое имя — Паскалино, и меня послала принцесса Мамьяни. Она тоже здесь.

— Что же, это само Провидение послало меня к вам, дорогой Паскалино. Я Весьма обязан принцессе Леоноре Мамьяни и, как и вы, я итальянец.

— Да, но вот мне ещё нужно передать синьору де Монтестрюку послание от принцессы, которое, вероятно, изменит его маршрут.

— Так, так.

Разумеется, после таких сообщений Брикетайль просто был вынужден представиться своему новому знакомому в качестве друга Монтестрюка Бартоломео Малатеста, который с удовольствием проводит его прямо к адресату, адресат же, конечно, находился не в город, а в чистом поле, куда Брик… т. е. Малатеста и вывел Паскалино. А на удивленный вопрос Паскалино по этому поводу Брик… тьфу, дьявол, Малатеста ответил, что Монтестрюк просто живет у знакомого за городом.

Наконец, дойдя до леса и углубясь в него, Малатеста (уф! кажется, не ошибся) остановился в самой чаще и обратился к Паскалино со следующими словами:

— Ну вот, мы у цели. Дом Шарполя там, за деревьями. Давайте мне записку, я её отнесу ему и вернусь через час.

— Но я поклялся передать ему в собственные руки!

— Что ж, вы мне не доверяете?! Это мне то, старому другу графа. Этим вы мне наносите оскорбление. И дон Манрик обнажил шпагу.

— Значит, западня? — спросил Паскалино.

— За это слово ты мне заплатишь кровью!

Последовало несколько выпадов испанца, и в конце концов тело Паскалино распласталось неподвижно на земле. Через несколько секунд испанец уже держал в руках записку с почерком принцессы.

«Той, кто вас любит, грозит опасность. Не медлите. Следуйте за моим верным человеком в Зальцбург. Всегда рассчитывайте на меня.

Леонора М.»

Дон Манрик убрал записку в карман, Она подогрела его ненависть к Монтестрюку. Теперь ему было ясно: необходимо жестоко мстить.

— Я не успокоюсь, пока не вырву у него сердце из груди! — Эта мысль прочно засела в его голове.

2. Рыбак рыбака видит издалека

Раненый Паскалино очнулся, медленно, с усилием поднялся и, уповая на милость Божью, стал приводить себя в порядок, стараясь сам перевязать себе рану. Записка, украденная у него Малатестой, напоминала ему о собственном долге.

Тем временем победитель Паскалино возвращался прямой дорогой. Тысяча проектов проносилась у него в мозгу. Надо было добраться до Монтестрюка, окруженного друзьями. Задача не из легких!

Наконец, у него возникла идея привлечь маркиза Сент-Эллиса на свою сторону. Ведь он должен отправиться с Монтестрюком в Венгрию. Следовательно, он может помочь ему, капитану д'Арпальеру (Брикетайлю, дону Манрику, Малатесте — все равно).

Итак, вернувшись в Мец, он отправился в жилище маркиза. Застав его дома, он без обиняков приступил к делу.

— Господин маркиз, вас обманывает ваш якобы друг вместе с персоной, которую вы любите.

— О чем вы? — удивился маркиз.

— Читайте. Кстати, подпись заверена печатью.

Маркиз прочел и побледнел. Он сразу поверил д'Арпальеру. Ему и в голову не пришло — так он расстроился — спросить д'Арпальера, откуда у него эта записка. А тот поскорее стал развивать успех.

— Не мне давать вам советы, но на вашем месте я бы знал, что делать.

— Вы, конечно. хотите, чтобы я смыл свое оскорбление его кровью. Черт возьми, это не за горами!

— Нет, я это не предлагаю.

Сент-Эллис взглянул на него с удивлением.

— Я бы поразил его прямо в сердце.

— Ну, ну? — навострил уши маркиз.

— Принцесса ждет Монтестрюка в Зальцбурге. Я бы поехал туда раньше его, свел свои счеты с ней, затем, если он меня потревожит, также и с ним.

— Да, черт возьми, вы правы!

— Но здесь нельзя терять ни минуты и не попасться на глаза вашему врагу.

— Я отбываю из Меца сегодня же вечером.

— Почему же вечером? Бывают обстоятельства, когда потерянный час равен проигранному сражению.

— Я отправлюсь немедленно.

Итак, день не был потерян: один мертвый, один секрет раскрыт и обращен против врага. Неплохо!

Но едва Брикетайль сделал несколько шагов по улице, выйдя от маркиза, как наткнулся на некоего бездельника пронырливого вида. Сей субъект подавал знаки нетерпения. Видно было, что пришел он издалека.

— Кстати, — стукнула личность пяткой о землю перед д'Арпальером, разглядывая его, — не знаете ли вы одного человека, какого я ищу? Худой и высокий, смуглый, сложение, как у рейтара, сильный, как бык, а волосы курчавые, как у негра.

— Здесь нет никого похожего, кроме как сеньора дона Манрика-и-Кампурго.

— Ага, не идет ли речь об испанце, корпо ди бакко («черт побери» по-итальянски)!

— Эге, соотечественник, — произнес капитан, — сегодня прямо день итальянцев. Предлагаю вам свою помощь.

— Я, знаете, уже четыре часа ищу одного капитана…

— Его имя?

— Д'Арпальер.

— Вам повезло: он мой друг. Если угодно, следуйте за мной.

Пройдя некоторую часть пути, тот, кто в течение сегодняшнего дня называл себя доном Манриком и Бартоломео Малатестой, вошел в кабачок вместе со спутником, остановил его и произнес:

— Капитан д'Арпальер — это я. А вы, по-моему, посланы графом де Шиврю или его другом, шевалье де Лудеаком.

— Я от мадам графини де Суассон.

— Стало быть, вы все же с указаниями от господина де Шиврю?

Посланец сего графа в ответ вытащил из кармана записку с графским почерком и подал её капитану. Тот прочел:

«В уверенности, что это послание вам будет передано посредством Эммануэлло Карпилло, предлагаю вам следовать его указаниям. Со своей стороны он всегда окажет вам помощь.

Сезар, граф де Шиврю»

— Итак, дорогой Карпилло, я вас слушаю.

— Как я понимаю, мадам суперинтендантша двора королевы питает ненависть к Монтестрюку. Посему она желает, чтобы мы отправились в Зальцбург, где находится мадемуазель де Монлюсон. Вот дичь, на которую мы поведем охоту…

— Хм… Но ведь это женщина…

— Да вы что, чересчур щепетильны, что ли, капитан?

— Нет, от щепетильности я как раз уже устал, дорогой Карпилло. Но когда гонишь кабана по следу, травить олениху — это как-то… ну, вы понимаете, надеюсь…

— Да, и очень хорошо понимаю. Но ведь речь идет в данном случае о наживке, и ваши нюансы здесь не играют роли.

— Согласен, Карпилло, но… Тут есть дело, о котором ты не знаешь, друг мой… Короче, в Зальцбурге есть ещё одна женщина, принцесса Мамьяни, а при ней один посланный мною человек, некий маркиз Сент-Эллис. Он враг Монтестрюка. Монтестрюк поскачет в Вену, но удар в сердце он получит в Зальцбурге. Впрочем, удар будет двойным. Я ведь не знаю, кто ему больше по сердцу — принцесса или герцогиня… Впрочем, об этом мы ещё поговорим позднее.

Пока д'Арпальер разговаривал с Карпилло, на опушку одного лесного участка вблизи Меца вышел, шатаясь, раненый Паскалино. Ему повезло: довольно скоро он заметил невдалеке одного местного жителя, который оказал ему (разумеется, за определенную мзду) всяческую помощь, включая лошадь до Меца.

Прибыв в Мец, Паскалино отправился к Монтестрюку, местопребывание которого он нашел через приближенных Колиньи. К нему он и направился, где рассказал о приключившихся с ним событиях.

Он, между прочим, сообщил, что Бартоломео Малатеста (Монтестрюк быстро признал в нем Брикетайля) не знает, что г-жа Мамьяни сообщила ему, Паскалино, содержание записки, которое он и передал Монтестрюку.

— Итак, — добавил Паскалино, — принцесса умоляет вас как можно быстрее ехать в Зальцбург.

Напомним, что со своей стороны, мадемуазель де Монлюсон отправляется в путь с намерением достичь Венгрии. По той же дороге поедет и Шиврю. Но принцессе угрожает опасность, и она рассчитывает на вашу помощь.

Югэ перевел взгляд на Коклико.

— Стало быть, миссия, которая вам будет доверена… — начал тот.

— …явится моим «золотым руном», — закончил Югэ. — Все теперь зависит от г-на Колиньи: ему решать. И он тут же отправился к графу, от которого не стал ничего скрывать.

— Досадная помеха, — заметил граф, — но честь обязывает вас поторопиться. Если дела пойдут, как я предполагаю, у вас ещё будет время предварить мое прибытие в Вену и в Венгрию и информировать меня обо всем. В любом случае, храните верность мадемуазель де Монлюсон и думайте лишь о ней. Дела короля не убудут от того, если в рядах его армии станет меньше на одного офицера.

— Я хочу вас заверить в том, — заявил Югэ, — что я не замедлю присоединиться к вам сразу же, как только удостоверюсь в безопасности мадемуазель де Монлюсон, в будущем, надеюсь, графини де Шарполь, если Бог мне поможет.

Колиньи снабдил его в дорогу официальным письмом, обязывающим власти всех провинций и городов Германии оказывать помощь Монтестрюку от имени короля Франции.

— Поспешайте, и до встречи у турок, — напутствовал он Югэ.

И Югэ не замедлил исполнить просьбу графа в тот же, богатый такими событиями, день.

3. Зальцбург

Возможно, сегодня трудно представить тот ужас, который внушала сама мысль о турецком вторжении в Европу в те времена. О, этот ужас! Германия уж точноего испытывала. Лихая резня, устроенная Магометом II в Венгрии, не оставляла надежд на то, что врага удастся остановить. Поля этой страны казались лишь турецким полигоном, а Дунай словно был создан для скорейшего продвижения по нему флота выходцев азиатов.

Со дня на день ожидался поход турок на Вену. И тогда уже ничто не смогло бы остановить их распространения по Германии, а затем и по всей Священной Римской империи. При этом жидкая цепочка войск под командой славного Монтекюкюлли не питала никаких иллюзий на этот счет.

Если бы все это произошло, христианство получило бы такой удар, от которого оно никогда бы не оправилось.

(Да простит мне читатель мое отступление в область историческую. Не для тебя пишу, мой дорогой друг, ты и так все знаешь, и можешь это не читать. Но в наш век, когда новомодные экономические теории овладевают умами, к истории все больше относятся, как к развлекательной забаве. А ведь без знания её — знания основательного, конечно, — нам никак нельзя обойтись. Ведь человек, будь он даже Брикетайлем, все равно не просто червь какой-нибудь, а тварь разумная. Он знает, что не должен ошибаться. И тогда без своей истории ему не обойтись. Но я буду краток.

Итак, Священная Римская империя германской нации — это, конечно, не Древний Рим. Она была создана в 962 году. Занимала она центр Европы и северную половину Италии с Римом. А покончил с ней наш достославный император Наполеон в 1806 году. Постепенно дряхлея, она все же продержалась семь с половиной веков. Значит, было в ней что-то, что её скрепляло. Оружие? И оно, разумеется, тоже. Но не одно же оно, наконец. Впрочем люди всегда стремились к единству… и к разъединению. Вся их история — тому подтверждение.

Еще раз прошу прощения у тебя, читатель, за это отступление от сюжета. Возвращаюсь к нему.)

Итак, весной 1664 г. все взоры и мысли были направлены на Венгрию. Там засел тогдашний Аттила — великий визирь Кьюперли.

Но все это было там, далеко на юге. А здесь, в Зальцбурге, бурлила веселая жизнь, центром которой являлась мадемуазель Монлюсон. Здесь были все наши знакомцы: капитан д'Арпальер, граф Монтестрюк, маркиз Сент-Эллис, а с ними Карпилло, Коклико, Кадур.

Орфиза Монлюсон была несколько удивлена прибытием графа Шиврю. Ей сразу пришло в голову, что он приехал, чтобы воспрепятствовать её романтическому путешествию.

— Если таково ваше намерение, — сказала она, — учтите: никаких упреков я не принимаю.

— Это я-то смогу вам в чем-то препятствовать? Боже сохрани! Просто, я тоже хотел съездить в Венгрию. Но только при вашем разрешении остаться с вами.

И, повернувшись к присутствовавшей здесь же маркизе д'Юрсель, Шиврю произнес с улыбкой:

— Две дамы, путешествующие сами, нуждаются в сопровождающем кавалере. Я бы хотел им быть, если позволите.

Галантность Шиврю смягчила настроение г-жи Монлюсон.

— Ну, если так и если вы нам будете повиноваться, — сказала она, — мы разрешим вам сопровождать нас. Клятва не относилась к вещам, смущавшим Сезара.

— Неплохое начало, — сообщил потом Шиврю Лудеаку. — Остается ждать случая повернуть все в свою сторону.

Таким случаем явилось прибытие д'Арпальера с Карпилло.

Однажды вечером капитан предстал перед Сезаром и Лудеаком.

— Наконец-то! — воскликнул Лудеак. — А я уже начал побаиваться, как бы чего не вышло…

— Чего-же? — удивился авантюрист. — Что я не приеду? Думать так — значит, не знать меня. Куда я собрался, туда и прибуду. И я пройду всюду. В качестве же спутника дайте мне возможность мстить, в качестве руководителя — возможность ненавидеть.

— Знаете, — перешел к другой теме Сезар, — у нас мнение, что мы можем отправиться в путь в любой момент, ибо нами руководит желание мадемуазель де Монлюсон.

— А у неё нрав импульсивный, — подхватил Лудеак.

— И три — четыре хорошо вооруженных лакея, — добавил Шиврю, внимательно глядя в глаза капитану.

— У меня будет достаточно людей, чтобы сделать их смирными, — ответил тот. — Но вы не учли, что к ней подходит помощь… О, не беспокойтесь, это всего лишь женщина, принцесса Мамьяни.

Тут шевалье вскрикнул от изумления. Откуда же она? С какой целью едет сюда? С кем? Пришлось капитану разъяснить все детали.

— Кстати, — добавил он, — Паскалино нам больше не помешает. А мое войско будет готово к восходу солнца хоть завтра.

Вечером Бодуэн д'Арпальер вместе с Карпилло отправился вербовать негодяев по трактирам в свою команду. Таких в Зальцбурге был избыток. На углу одной площади они наткнулись на подходящее заведение и вошли внутрь.

За длинным столом сидела нелепая кампания, игравшая в карты, пившая вино и распевавшая песни. То были авантюристы всех мастей и дезертиры всех национальностей. (Снова обращаюсь к тебе, мой юный читатель! К семнадцатому веку Священная Римская империя германской нации была уже совсем не та, что в десятом. Но связи с прежними территориями, конечно, оставались. А граница… Да разве были такие границы, как сейчас! Всяк, кому было не лень, мог их пройти. Многие стремились попасть в центр Европы, где можно было добиться почетной славы и богатства честным путем, и ещё больше богатства и сомнительной славы — путем нечестным. С другой стороны, тогдашний баварец, например, был больше баварцем, чем сейчас, как нынешний наш пикардиец был больше похож на пикардийца. Так что тогда европейские страны казались более многонациональными, чем сейчас.)

— Пожалуй, то, что надо, — вполголоса произнес капитан, обращаясь к Карпилло.

Он вытащил из кармана туга набитый кошелек и бросил его на стол. Десяток пар глаз тут же уставились на него.

— Кто из вас такой храбрый, чтобы заработать кое-что из этого кошелька? — громко спросил капитан. — Я знаю человека, который даст такую возможность.

Восемь человек закричали, перебивая друг друга:

— Я, я, я!

— А можно и так! — вдруг прорычал один застольный гигант и протянул было руку к кошельку.

Но капитан успел тигриным прыжком опередить его и схватить за руку железной хваткой, да такой, что гигант вскрикнул от боли.

— Пойми хорошенько, — прошипел капитан, — я даю, но не позволяю обворовывать меня.

Он отпустил соперника, открыл кошелек, вынул золотой экю и положил его в онемевшую руку гиганта, произнося:

— Вот, это тебе, но с условием, которое ты сам примешь.

— Загибаю угол! — ответил гигант. — Следую за капитаном, куда он поведет!

— А вы, друзья, принимаете это условие? — обратился капитан к остальным.

— Да, да! Вы командуете, мы подчиняемся, — был общий ответ.

Лишь один из банды высказал особое мнение:

— Принимаю условие, но с оговоркой — идти за капитаном только там, где есть вино. Пиво вредит моему желудку.

— Как тебя зовут? — спросил капитан.

— Пенпренель.

— Оговорка принимается.

— Ура! Я с тем, кто меня напоит.

Капитан осмотрел каждого и отобрал наиболее могучих. Им он сказал:

— Вы будете ударной группой. Остальные — в резерве на замену, Теперь очередь за оружием.

Тут Пенпренель улыбнулся, вскочил, подбежал к одной дверце в стене и толкнул её ногой:

— Смотрите, — сказал он, обращаясь к капитану. И он указал на целый арсенал оружия, хранившегося в комнате, говоря при этом:

— Вот наше снаряжение.

— Прекрасно, — ответил капитан и, вернувшись к столу, швырнул на него несколько монет. — Вот мое теперь условие. Каждое утро вы собираетесь здесь и ждете моего приказа. По первому сигналу все надевают плащи и берут с собой шпаги.

— Ура капитану! — был ответ.

Капитан величественно попрощался с бандой и вышел с Карпилло наружу.

— Видишь, — сказал он ему, — эти волки на самом деле, что ягнята.

А возвратясь к Шиврю, обрадовал и его:

— По первому вашему сигналу, граф, я выступаю.

4. Мина и контрмина

Тем временем Сент-Эллис мчался по дороге в Зальцбург. Его голова была полна мыслей о сопернике, теперь уже бывшем его друге Монтестрюке. По дороге он заметил одну карету. С ней было что-то необычное. Лошади тянули её изо всех сил, форейторы бесновали ь, а из глубины самой кареты доносились жалобные увещевания. Впрочем, голос был какой-то слабый. Разумеется, рыцарь бросился даме на выручку. Он подскакал и на ходу открыл дверцу. Сидевшая внутри дама воскликнула:

— Как! Это вы, мсье Сент-Эллис?

— Принцесса Мамьяни!

— Само провидение посылает вас, маркиз!

— Нет, мадам, это всего лишь ярость. Я еду в Зальцбург, чтобы встретить Монтестрюка. Только не говорите мне, что вы едете туда за тем же.

— Именно за этим я и еду.

— Как, и вы тоже?!

— Да, но ведь он ваш друг, не так ли?

— Он мой друг?! Никогда!

— Боже, каждый час промедления здесь и так может привести к катастрофе, а тут ещё такие новости! В чем же дело?

— И вы ещё спрашиваете? Но это лишь усугубляет дело!

— Да какое это такое дело, что вы никак не успокоитесь?

— Но он же вас любит!

— О, Боже, что вы такое говорите! (Последовало бурное объяснение, в конце которого принцесса сообщила, что Орфизе грозит опасность и что она едет к Монтестрюку предупредить его об этом).

— Вы едете для этого?

— Да. (И снова бурное объяснение). Но речь идет именно о нем, потому что он не перенесет беды с Орфизой и умрет. Понятно?

— Так, стало быть, вы его все же любите?

— Да.

— А он вас, что же, не любит?

— Я не знаю.

— Он, стало быть, слепой, скотина он этакая?!

— Увы, нет, ведь его глаза узрели мадемуазель де Монлюсон.

— А вы из-за неё стараетесь и мчитесь в Зальцбург?

— Вы меня очень обяжете, если поможете мне в этом.

— И что же мне следует делать?

— Поначалу выслушать меня так, чтобы мой голос вызвал эхо в вашем сердце.

— Я ничего не могу обещать. Объяснитесь.

— Монлюсон решила ехать в Вену, чтобы сблизиться с Монтестрюком.

— Она, похоже, его любит, не так ли?

— Вы что, не знаете об этом?

— Но получается, что весь мир влюблен в этого бандита!

— Нет, у него есть и враг.

— Разве? Кто же?

— Шиврю. Возможно, он уже в Зальцбурге и собирается нанести свой удар. Но я собираюсь схватить его за руку.

— Вы, вот этими своими маленькими ручками?

— Зальцбургский епископ гостит у моих родителей.

— И все это лишь из-за того, что этот шалопай Монтестрюк обожает Монлюсон?

— Все из-за этого.

Сент-Эллис был потрясен такой решимостью. Заметив это, она спросила:

— Итак, могу я рассчитывать на вас?

— Полностью, безоговорочно и постоянно, когда вам будет угодно.

Она махнула рукой, карета помчалась, а он за ней. Нечего и говорить, через некоторое время карета сломалась, они пересели верхом на лошадей, которых пришлось вскоре в одной из деревень поменять. Впрочем, в дальнейшем они ехали без приключений.

По прибытии в Зальцбург маркиз отправился на поиски мадемуазель Монлюсон и графа Шиврю.

Вспомним теперь, что после успешного рекрутирования молодцов для своей банды д'Арпальер отправился к Шиврю, чтобы доложить о своих успехах. Они рассуждали о предстоящих делах. Д'Арпальер выражал сомнение (у дьявола, как известно, нюх острый), не предупрежден ли Монтестрюк относительно их плана.

— Нам надо торопиться, — добавил он.

— Я тоже так думаю, — произнес его собеседник. — Кроме того, у меня есть ещё идея. Я ведь не должен показывать вида, что вместе с вами. Поэтому по первому сигналу вам следует обнажить шпагу против меня.

— Буду готов. Только не слишком сильно поражайте меня.

— Заканчивать будем разоружением.

На том и договорились. В дальнейшем Сезар попытался использовать все свое влияние на кузину, чтобы ускорить отъезд из Зальцбурга.

Наконец, стало известно об отбытии Монлюсон. Капитан спешно отправился в известный трактир. Его дружки сидели за столом, усиленно занимаясь картами.

— Подъем! — Закричал он. — Этой ночью выходим. Быть наготове вечером.

И он бросил пару испанских дублонов на стол.

В ответ последовало «ура!». А уже этой ночью кучка вооруженных людей (кто их видел, думал, что они идут воевать с турками) направилась в неопределенном (для окружающих) направлении. Сам же капитан д'Арпальер поехал к горному массиву, пересекавшему дорогу, по которой должна была проехать Монлюсон.

5. Ястребы и соколы

Спустя несколько часов после того, как банда тихо снялась с места, придерживая оружие, чтобы оно не звякало, граф Шиврю уже подавал руку мадемуазель Монлюсон, помогал ей войти в карету вместе со своей теткой. Над Тиролем светило яркое солнце, что вдохновляло Шиврю на производство пошлых мадригалов.

— Посмотрите, — говорил он, — само небо с улыбкой встречает ваше путешествие. Похоже, вы и есть та утренняя заря, что должна осветить всю эту местность.

Но мадемуазель Монлюсон проявляла не более, чем весьма посредственное внимание своему сверхгалантному кузену: она знала цену его плоскому ухаживанию.

Итак, все заняли свои места. Впереди ехал Криктэн, слуга мадемуазель Монлюсон, замыкал кортеж Шиврю вместе со своим другом Лудеаком, который растачал возгласы восхищения по поводу открывавшегося перед ними ландшафта. Нет, это, оказывается, уже был не придворный, а пастух, что ли.

— По-моему, — болтал он, — нам должно здорово повезти в пути. У меня, знаете, такое чувство, ей-Богу, что мы встретим что-то прекрасное прежде всего для вас, мадемуазель, — обратился он к Монлюсон.

— В каком же виде оно появится перед нами? — полюбопытствовала она.

— Кто же знает? Может, это будет красавец на коне или вообще принц Прекрасный, в окружении свиты пажей и слуг, который пригласит вас отправиться в гостеприимное королевство.

— Где он, разумеется, предложит мне корону и свое сердце?

— Увидите, мадам, как бы даже и не лучше.

В то же самое утро принцесса Мамьяни с Сент-Эллисом прибыли в Зальцбург. Не отдыхая, принцесса направилась к епископу и попросила у него помощи в виде эскорта из определенных людей.

— Еще можно её спасти, — сказала она маркизу после успешного визита к епископу. — Благодарите Бога, что мы прибыли не слишком поздно.

Им стало известно, что граф Шиврю выигрывает у них не более четыре — пяти часов. Хотя и такое время с необходимой быстротой нагнать было нелегко. Принцесса также разузнала о группе вооруженных лиц, ночью направившихся в сторону дороги, по которой ехала Монлюсон.

— Нет сомнения, они ехали в засаду, — предположила принцесса. — Пока мы с вами тут болтаем, Монлюсон уже стала их жертвой.

— Что вы все о ней, да о ней! — воскликнул в сердцах Сент-Эллис. — Вы не нуждаетесь в моем обожании?

— Обожайте меня, но спасите ее!

— Извольте, мадам, я воспользуюсь талисманом, сокращающим все пути и открывающим двери.

— Отправились живее! — обратился он тут же к руководителю группы. — Тебе будет сотня пистолей, если ты пару часов превратишь в полчаса.

Две минуты спустя ещё одна группа выехала из Зальцбурга в том же направлении, что и первая. Последовали часы бешеной гонки, во время которой принцесса и маркиз беспрестанно обращались к руководителю, прося его гнать, как можно, быстрее.

Наконец, в какой-то момент тот обратил их внимание на клочья тумана, окутывавшие контуры ревущего потока, низвергавшегося с гор.

— Это там, — сказал он, показывая на него рукой. — Когда мы там будем, мы выиграем ещё полчаса.

В то время как принцесса Мамьяни и маркиз спускались вслед за своим ведущим по горному склону, мадемуазель Монлюсон готовилась пройти горным ущельем.

Это ущелье влекло своей дикостью. Горы крутой стеной окружали дорогу с двух сторон. Склоны, почти вертикальные, были сплошь покрыты соснами и елями. На вершине одной лысой горы торчали зубцы сторожевой башни.

Лошади двигались по ущелью очень осторожно. И хотя был лишь полдень, на дороге уже была густая тень. Орфиза выражала мнение, что на берегах Луары таких мест, пожалуй, не найти.

— Если бы небо распорядилось, чтобы я был атаманом разбойников, — ответил Лудеак, — я бы выбрал своим логовом именно это место.

— Ваши истории бросают меня в дрожь, — заявила тетка Орфизы, маркиза д'Юрсель.

Вместо ответа Лудеак в очередной раз внимательно осмотрел окрестности пристальным взором. Он угадывал — и ещё больше хотел угадать, чем было на самом деле, — тихий звон оружия, как будто похожий на звуки настраиваемого перед выступлением оркестра.

И действительно, один из «оркестрантов» — это был Пенпренель — просовывал в этот момент голову между еловых веток, явно высматривая добычу.

— Смотрите, вон мсье Шиврю, — прошептал он, — мадемуазель де Монлюсон, такая красивая и веселая. Наверняка, что-то готовится, может, даже для нас…

— Ты уверен? — улыбаясь, спросил Брикетайль. — Что ж, наступил момент пришпорить события.

Он дал знак, и банда выскочила на дорогу. При их виде у потерявших бдительность слуг ноги приросли к земле, а руки стали ватными. Впрочем, один из них кинулся все же к мушкету, но главарь банды, огромный с сильный, одним ударом длинной шпаги сбил его с ног.

Мадемуазель Монлюсон побледнела, мадам д'Юрсель пала в обморок, а Шиврю, подумав, обнажил шпагу и направил её против нападавших.

Но сопротивление было недолгим и легковесным. Несколько слуг собрались защищать свою госпожу, но были быстро усмирены молодцами д'Арпальера, предварительно усмирившего их попытки пограбить.

Тем временем Шиврю, неловко тыча своей рапирой в чемоданы на полу кареты, наконец, сделал якобы попытку сразиться с д'Арпальером. Но, получив первый же удар, быстренько изобразил падение навзничь и издал вопль о помощи.

На этот раз небо услышало этот вопль. В тот момент, когда Монлюсон уже считала себя обреченной и искала оружие, чтобы наказать своего обидчика, взвод солдат вооруженных с ног до головы, быстро появился в долине. Их длинные шпаги не вызвали удовольствия у разбойников, занявшихся во-всю чемоданами.

— Скверное дело, — пробормотал Лудеак, поняв, что их замысел с Шиврю не удался.

Сам же Шиврю быстро оценил ситуацию. Орфиза была у него под рукой; ещё усилие, и она будет принадлежать ему. Мгновение — и он подхватил её, бросил на оседланную лошадь и пустил её в галоп. Но тут с другого конца долины раздался клич: «Коли, руби!», ч о заставило его остановиться.

И почти тотчас три всадника на белых лошадях на бешеной скорости врезались в хвост банды, которую солдаты зальцбургского епископа атаковали с головы.

В мгновенье ока человек пять бандитов оказались на земле. Но и без такого бурного натиска лишь по одному крику «Коли, руби» Сезар понял, что это был Югэ с Кадуром и Коклико. Понял и помертвел от страха. Что делать? Но тут удальцы Брикетайля кинулись удирать со всех ног. Он тут же решил преследовать сторонников капитана. Зато Лудеак ускользнул в сторону от места сражения.

Капитан продолжал храбро биться с войсками принцессы и маркиза, пока не почувствовал, что лошадь под ним стала оседать.

— Гром и молния! — закричал он. — Мой конь ранен!

С этим криком в сознание капитана внедрилась мысль, что дело проиграно и ему ничего не оставалось, как бежать. Пересев на другую лошадь, он пустился прочь из ущелья.

Тем временем Монтестрюк бросился на помощь Орфизе.

— Я вас нашел! — воскликнул он. — С вами ничего не случилось?

— Ничего, ничего, — отвечала она. — У меня сначала был легкий озноб, но при виде вас все прошло. Но объясните, как это вы успели так своевременно прибыть сюда и привести все к финишу, как в испанской комедии? Уж не с помощью ли какой-нибудь доброй феи?

— Именно так, и вот эта фея, — произнес Югэ, показывая на принцессу.

— Вы? Но какое чудо привело вас в эту пустыню с мсье де Сент-Эллисом? — обратилась было Орфиза к принцессе Мамьяни. В разговор снова вступил Югэ.

— Это уже вопрос к мсье де Шиврю, — сказал он, бросая взгляд на графа.

— Не знаю, о чем вы, мсье, — ответил граф с обычным высокомерием. — позвольте мне не искать разгадок ваших слов. Я сопровождаю мадам герцогиню д'Авранше в её поездке. С моим другом Лудеаком мы собрались покарать этих каналий.

— Подумаешь, задача, — фыркнул Лудеак, — пять — шесть бандитов убито, несколько лакеев побито, эти чемоданы… Ерунда!

Впрочем, несколько насмешливые взгляды присутствующих слегка укоротили их высказывания.

Тем временем Коклико с Угренком отправились на поиски капитана д'Арпальера. Через некоторое время они набрели на следы крови, ведшие в чащу. Вскоре они увидели раненого человека, но не капитана.

— Хорошо, что вы нашли меня. Надеюсь, вы мне окажете помощь, — произнес он.

— Вообще-то это мы вас побили, — сказал Угренок, спрыгивая с лошади, — мы не ваши, дружок.

— Тогда, перед тем, как отдать Богу душу, позвольте мне осушить последнюю бутылку.

— О какой такой «отдаче души» ты говоришь, парень? Мы, знаешь, добрые христиане, а ты наш соотечественник, не так ли?

С этими словами Коклико, отойдя в сторону, подозвал лесника с женой, которые оказались неподалеку в этот момент.

— Вот вам денежки, — сказал Коклико, — помогите-ка раненому, мы надеемся на вас.

Лесник с женой подошли к раненому и принялись оказывать ему помощь и готовить к переносу к себе.

— Дайте сказать слово, — обратился раненый к друзьям. — Если вам понадобится человек для любой помощи, свистните, и я ваш. Я сделаю для вас то, что не делал никому в мире.

— По-видимому, дело будет добрым?

— Конечно, и особенно, если оно кому-нибудь навредит.

— А вот тот человек, который уехал из Тироля, где он может быть?

— В Париже, куда и я помчусь кратчайшей дорогой, когда встану на ноги. Кстати, меня зовут Пенпренель. Меня можно найти на улице Уре, постоялый двор «Удирающая крыса».

— Хорошо, выздоравливай, — произнес Угренок. — А нам надо срочно отправляться назад.

Лесник поднял на руки Пенпренеля и понес его домой, а друзья быстро полетели к своим, где Монтестрюк готовил в дорогу мадемуазель Монлюсон.

6. Тишина после бури

После острой схватки, состоявшейся в горной долине, на всех нашло как бы умиротворение.

Поведение Монтестрюка полностью успокоило Сент-Эллиса. И теперь он почувствовал себя способным принимать необычайные решения. На лице принцессы появилось выражение спокойствия и счастья.

Нечего и говорить, немало пережившая, мадемуазель Монлюсон выглядела, как цветок, политый после долгой засухи. Естественно, ведь сладкое чувство любви в присутствии любимого человека поглотило её сердце. И Югэ ясно видел это в её глазах.

Сезар и шевалье держались особняком в сторонке. Оба как бы испытали поворот в своих черных мыслях к чувству поражения. Весь хитроумный план производства графа де Шиврю в герцога д'Авранша женитьбой на девушке королевского рода рухнул в тот момент, ко да, казалось, успех был близок. Сердце Шиврю грызла змея мщения.

Что касается Лудеака, то его основным движущим императивом была в была в тот момент обыкновенная зависть. Центральное место в событиях, которое сумел завоевать, по его мнению, этот бедный дворянин Монтестрюк, и было причиной некоей, ещё незрелой мальчишеской зависти. Впрочем, на этом чувстве уже ясно виднелись отпечатки опытного хитрюги.

Араб Кадур занимал в этой компании особое, вовсе не выдающееся, место. Он впервые оказался в присутствии мадемуазель Монлюсон. И теперь постоянно бросал на неё горящие, как у кота, взгляды.

Мысли же Коклико были заняты в первую очередь капитаном д'Арпальером, которого он иначе, как Брикетайль, и не называл. Зачем он организовал это дело с похищением мадемуазель Монлюсон? Был ли главным здесь или выполнял чью-то волю? И эта ещё пара компаньонов, Шиврю и Лудеак! Им то что нужно?

Все это продолжало волновать душу Коклико.

Таково было состояние людей, совершавших это, если можно так выразиться, путешествие, полное неожиданностей, когда Шиврю, державшийся всю дорогу в арьергарде, улучив момент, подъехал к Монтестрюку. Начав издалека и получив предварительно заверения в ом, что Монтестрюк из тех, кто держит слово, он задал ему следующий вопрос:

— Помните ли вы, что мадемуазель де Монлюсон установила между нами трехлетнее перемирие?

— Ну вот еще, разумеется. Дело в том, что некоторое время назад я имел наивность верить, что можно быть соперниками и оставаться друзьями.

— Вы, мсье, происходите из глубинки…

— Боже мой, ну конечно же! Но, видите ли, в вашей компании я успел преобразиться и думаю, что теперь наши понятия в этом отношении полностью совпадают.

— Тогда это поможет вам понять, почему я не прервал это перемирие в минуту противостояния, когда мне нечего было жалеть.

— Вот человек, который дает осторожности преимущество перед другими добродетелями.

— Вы, друг мой, обладаете тонкой иронией. Я действительно предпочитаю осторожность, если она позволяет мне воспользоваться моими преимуществами. В данном случае, если вы будете столь любезным, я даю вам слово, что один из нас убьет другого, я не стан проявлять осторожность, чтобы вы не стали этим другим.

— Прекрасно, и я благодарю вас за это предупреждение. И попрошу вас, если вы не забудете, повторить ваше предупреждение в день, когда мадемуазель де Монлюсон сделается графиней де Шарполь.

— Вы, герцог д'Авранш! — пронзительно рассмеявшись, вскричал Сезар. — Это будет, лишь когда у меня не останется ни капли крови в жилах.

— Тебе это не угрожает, — хладнокровно ответил Югэ.

Итак, вся компания, разделенная противоположными интересами среди одних и соединенная общими интересами среди других, без особых приключений прибыла в Вену. Слава Богу, больше они не встретили никаких разбойников.

Мадемуазель Монлюсон, несмотря на присутствие своего возлюбленного и галантной компании, все ещё не отказалась принять участие в празднествах и увеселениях, проводимых маленькой армией графа Колиньи.

Что же касается Шиврю, то в тот же вечер, как они прибыли в Вену, в гостинице, где он остановился, ему вручили записку: «Потерянная возможность снова обретена».

— Дорогой капитан, — пробормотал Лудеак, которому Шиврю показал эту записку. — Он не подписался, но его и так можно узнать: ведь почерк не только письма, но и его деяний всегда говорит сам за себя.

7. Молния перед громом

В то прошедшее уж давно время дела шли так странно, сообщения передавались так медленно, что три армии, искавшие друг друга: одна — графа Колиньи, которая шла на защиту Вены через баварское курфюршество, другая — графа Гассиона, которая для соединения с первой должна была пройти Тироль, и третья — Монтекюкюлли, стоявшая против турок, — никак не могли встретиться на узком пространстве. Они просто шли наудачу по плохим дорогам, окруженные испуганным населением.

Успокоившись относительно Орфизы, Югэ вспомнил о поручении Колиньи. Поневоле он стал считать смешными все эти празднества, доходившие до неприличия ввиду расходов, которые нес за них бедный австрийский двор. Притом все вокруг казались слишком наивным и доверчивыми: то страшно пугались, услышав о нашествии татар, то бурно радовались прибытию в столицу какого-нибудь вспомогательного полка. И всем этим заправлял самодовольный и ленивый старец Порчиа.

Ну, что женщины отдавались душой всем этим удовольствиям, положим, понятно. Но если империя находилась накануне краха, мужчины могли бы найти и более достойное занятие.

Среди всех случайностей своей жизни Югэ оставался по-прежнему полным сил и энтузиазма. Ведь Орфиза предприняла поездку только за тем, чтобы быть к нему ближе! Эта мысль его постоянно будоражила. Но чем доказать ей, что его храбрость достойна такого уважения? Здесь нельзя было отделаться простым исполнением долга. Он это понимал и страстно желал чего-нибудь высокого.

Однажды ему пришла в голову новая мысль. Он вспомнил, как в Тестере, читая дорогие книги с картинками, он познакомился с историей об одном саксонском короле. Этот король, переодевшись, проник в лагерь врага и выведал его планы, а главное, его силы.

Почему бы ему, Югэ де Монтестрюку, не сделать в лагере того, что сделал Альфред Великий в лагере датчан?

Если же встретится при этом опасность, пусть даже смертельная, то тем лучше!

Он тотчас решил перейти к исполнению этого плана. И никому ни слова об этом, ни-ни! Лишь Угренку он сообщил, что берет его с собой. Он уже имел возможность убедиться в том, что этот молчаливый мальчик был весьма осторожен и тверд в поступках не по годам. Угренок, прежде служивший у трактирщика-итальянца, бегло говорил по-итальянски, как и сам Югэ. Он уготовил мальчику роль разносчика в лагере великого визиря.

Он приказал Угренку быть готовым к отъезду через пару дней и никому не говорить об этом.

— Ни даже Коклико и Кадуру? — спросил мальчик.

— Ни тому, ни другому. Они, может быть, захотели бы ехать со мной, н их присутствие скорее повредит мне, нежели поможет.

В течение остальных дней Югэ достал себе одежду, вьючную лошадь и кое-какой товар для продажи. Перед отъездом он зашел к маркизу Сент-Эллису и, передавая ему пакет, спросил его:

— Можешь ли ты не перебивать меня, если я с тобой заговорю?

Маркиз вскочил со стула. — Это что ещё за загадки, да ещё в такую рань? — вскричал он. — Все же выслушай меня до конца: я, видишь ли, уезжаю из Вены на несколько дней, может, дней на шесть, а может, и на шесть недель, не знаю…

— Что это все значит?

— Помолчи! Помни условие: говорю только я, а ты слушаешь. И хоть ты ещё не успел на него согласиться, все равно, я считаю его принятым.

— Хорошо…Говори, я буду слушать.

— Возможно, я совсем не вернусь.

Лицо маркиза выразило недоумение:

— Совсем не вернешься?! Почему же совсем? Куда это ты едешь? Зачем? Кто тебя гонит?

— Хватит, перебил его Монтестрюк, — это вовсе не значит, что я сам не хотел бы вернуться, но надо все предвидеть. Вот поэтому я и передаю тебе этот пакет, в котором лежит моя последняя воля.

Ошеломленный маркиз принялся вертеть пакет в руках.

— Боже праведный! Этот молодец толкует о своей смерти, как поэт о сонете! И что же мне делать с этим пакетом, загадчик ты мой?

— Вскроешь его, если через месяц не получишь обо мне известий.

— Э, так долго! Пусть будет двое суток.

— Нет. За такой срок ничего нельзя будет сделать.

— Ну ладно, пусть будет… три дня. У меня же терпение лопнет, пойми.

— Ладно, положим две недели.

— Неделю! Ни минутой больше.

— Раз так, пусть двенадцать дней. Сломав печать, ты узнаешь, куда и зачем я уехал.

— Воображаю, как мне будет жалко, что я не поехал с тобой.

— И это, когда принцесса Мамьяни в Вене? А ты видишь её каждый день? Ты шутишь, маркиз!

— И ты больше ничего не скажешь?

— Нет.

— Вечно упрямый. Ну, делать нечего, подожду.

Накануне Югэ простился с графиней Монлюсон, собиравшейся на следующий день на охоту. Он сообщил ей о своей поездке как о деле, устроенном графом Колиньи, придав ему смысл военного поручения, и простился с Орфизой и с принцессой без малейшего смущения и волнения.

— Мой предок, — утешал он себя, — который спас короля Генриха IV, был бы доволен мной.

Но у Орфизы было иное мнение. Женщины, хоть чуть-чуть избалованные поклонниками, нелегко понимают, как это можно от них уехать. Самая серьезная причина кажется им в этом случае лишь предлогом. И когда Монтестрюк уехал, Орфизой овладела досада. Это то час же заметил Сезар, которые разгадал её чувства по встреченному им довольно ласковому приему. Он решил удвоить свое внимание к ней, стал одеваться ещё пышнее. В вихре развлечений, расточавшихся австрийским двором для своих друзей — французов, он, н конец, смог подумать, что Орфиза слушает его менее рассеянно, чем раньше.

Вскоре графиню Монлюсон уже окружало все, что ещё осталось от блестящей молодежи. Похоже, что ожидание несчастья, которое все считали неизбежным, все более усиливало жажду развлечений. Беспрерывно следовали балы и увеселения; игра за столом шла вовсю

От всего этого граф Шиврю не захотел остаться в стороне. Но нужны были средства; а их-то граф давно порастратил в буре страстей. Пустившись снова играть в карты и кости, он, наконец, проснувшись как-то утром за зеленым столом, обнаружил, что у него ничего не осталось.

— Ну, что проиграно, то можно и вернуть, — заметил на это дворянин, метавший за столом карты. — Нужна лишь смелость…

Сезар взглянул на него. Дворянин встал и отвел его в сторону.

— Долой маски, играем начистоту. Мы с вами знакомы, граф: в Париже я был как-то вечером в гостинице «Поросенок», а в другой раз — в Зальцбурге.

— Капитан д'Арпальер!

— Тихо, граф! У меня ведь не одна тетива на луке. при случае — дворянин, но когда нужно — бандит. Я меняю перья по породе. Вот что: я знаю место, где всегда готовы помочь благородному человеку, обнесенному счастьем, разумеется, а услугу. Хотите, поедем туда? По тому, что вы сделаете для меня, я могу судить о том, что сделают для вас.

— Идите, — хладнокровно ответил Сезар, — я иду за вами.

Закутавшись в плащ, капитан повел Шиврю прямо ко дворцу императора.

— Вы ведь знакомы со стариной Порчиа? — спросил он Сезара дорогой.

— Сначала он был учителем императора Леопольда, а потом стал его первым министром и ближайшим поверенным.

— Да, иногда я встречал его при дворе.

— Любопытнейшая личность. Охотник до чужих тайн, особенно союзнических. Что же касается врагов — это для него второстепенное дело. Так вот, ему нужен представитель в Лувре, чтобы знать, что там собираются делать. Надеюсь, я говорю понятно?

— Что ж, разве ещё есть чем поживиться в государственных сундуках? А говорили, что они пусты.

— Граф, в своей долгой жизни я успел заметить, что если нет денег на самое важное — армию, суды, администрацию, — то всегда найдется их сколько угодно для дел секретных, дипломатических, если угодно. То есть дипломат идет всегда впереди солдата…Ну от мы и пришли. Прошу за мной.

Капитан назвал себя страже — видимо, его хорошо знали во дворце — и повел Сезара внутрь. Перед тем, как войти ко всемогущему министру, капитан остановил Сезара.

— Граф, — зашептал он ему в ухо, — если вам что-нибудь беспокоит, вернемся, пока не поздно.

— Я готов идти куда угодно.

— Ну раз так, идем.

И через некоторое время Сезар уже выходил из кабинета, откуда управляли судьбами германской империи, с лицом, заметно повеселевшим. В дверях министр остановил его.

— Мой государь император, — произнес он, — будет очень благодарен за то, что я приобрел ему признательность такого благородного человека, как вы, граф. Вы сможете извещать нас о неблагоразумных советах молодому королю, с целью расстроить их. Это и полезное и достойное для дворянина дело, нашего друга.

— Именно эта цель и побудила меня взяться за ваше поручение, — ответил Сезар с нарочитой уверенностью, за которой, однако, можно было заметить и некоторое смущение. — Мне теперь ясны политические планы вашего превосходительства, и я радуюсь, что становлюсь звеном, соединяющим дома Бурбонов и Габсбургов…Золотые линии с двуглавым орлом.

Министр поклонился.

— Говорить с вами, граф, — истинное удовольствие, — добавил он. — Перед вашим отъездом вам дадут верительные письма для аккредитации при нашем после в Париже. И он будет всегда рад оказать вам услугу.

Когда Сезар с капитаном отошли от дворца, тот сказал: — Я чрезвычайно рад, что смог пригодиться вам в трудную минуту. А теперь позвольте мне проститься с вами. Я уезжаю из Вены.

— Уезжаете?

— Да, из-за Монтестрюка. Его дела — это ведь и ваши дела, не так ли? И меня они тоже интересуют. Я понял по его поведению перед отъездом, что он задумал что-то необыкновенное. Вообще-то получается, что и мои, и его, и ваши дела — все како связаны друг с другом. Кстати, вы поедете ко двору, а я — в лагерь варваров. Для переговоров с таким союзником, как король Людовик XIV, у которого просят помощи, нужен также и темный агент, от которого при случае можно и отречься. И такой агент перед вами.

— Вот как! Капитан д'Арпальер едет к туркам! Вам не мешает поберечь голову.

— Ну, Кьюперли меня знает, — возразил с улыбкой капитан, пожелайте мне только встретить Монтестрюка, и наши с вами долги будут разом выплачены. Так-то вот. Пока же до свидания, граф.

А тем временем по дороге к турецкому лагерю двигалась маленькая процессия. Впереди шел одетый в лохмотья Угренок, ведя за собой тяжело навьюченную лошадь. За лошадью, время от времени погоняя её, шел Монтестрюк.

Избежав, к счастью, встречи с рыскавшими повсюду разбойниками, они через несколько дней добрались до турецкого лагеря, расположившегося на берегу Дуная.

Это был, по существу, целый город из выстроенных длинными рядами палаток. Среди них попадались палатки побольше, украшенные наверху конскими хвостами. То были палатки начальников. Вокруг лагеря были расположены пушки, рядом с которыми темнели пирамид из ядер, обросшие внизу травой. По лагерю шлялась вооруженная орда разных пришельцев с Востока, от албанцев до арабов. Они толклись по улицам, собираясь возле уличных клоунов, вовсю пытавшихся их развлечь. Всюду были видны цыгане — хозяева медведей, плясуны на веревке, фокусники, укротители и прочий сброд. Не было недостатка и в купцах, и в разносчиках товаров. Все это больше походило на ярмарку, нежели на лагерь.

Иногда, подгоняемые криками и ударами нагаек, по улице проходила вереница пленников обоего пола под конвоем татарской конницы. Жадные похотливые взоры солдат сопровождались звоном монет: торговля несчастными людьми вершилась тут же. И несмотря на все эти эпизоды нарисованной картины лагеря, в нем царили скука и уныние. Им была подчинена вся эта толпа людей, связанных между собой одной лишь общей ненавистью. И эта зависимость явно сквозила на хмурых лицах, видневшихся в толпе.

Причина была одна: бездействие одного человека приводило в отчаяние всю эту массу.

После разорения Нойхаузеля главнокомандующий Ахмет Кьюперли, доселе наносивший мощные удары по союзникам, вдруг сник и будто заснул, тем самым спасая Австрию. Сидя вечно в своей палатке, он, казалось, полностью забыл о войне.

Как бы то ни было, но больше ни походы, ни осады, ни сражения уже не проводились. Будто охваченная льдом река, турецкая армия, накатывавшая свои людские волны на Германию, вдруг остановилась и, не выходя из Грау на Дунае, предоставила христианам возможность передышки.

Пробравшись в лагерь, Югэ постарался вникнуть в причины такого удивительного спокойствия турок. Уж не из презрения ли к слабым силам Монтекюкюлли, которые он держал перед Раабом, это все делалось? Или просто был план собрать все силы в кулак и лишь п том нанести окончательный удар? Нет, непохоже, чтобы Ахмет ждал подкреплений: они ему были не нужны. Силы империи и без того были слишком слабы, чтобы противостоять ему.

Бредя между солдатами, Югэ старался осторожно выяснить причину такого стояния. Кое-кто из них понимал по-итальянски, чему они научились в походах по берегам Адриатики.

В ответ на вопросы Югэ одни из солдат отвечали: «Cai tо sa?» («Кто знает?»), другие ссылались на волю Аллаха.

Так шло (или, скорее, «стояло») дел, пока Монтестрюк не наткнулся на неаполитанца, который перебежал в свое время к туркам и дослужился у них до капитана. Югэ сумел-таки развязать ему язык, пообещав уступку за товар.

— Да он просто влюблен, этот Ахмет Кьюперли, — сообщил неаполитанец, понизив голос.

— Да ну, не может быть! — вскричал мнимый торговец, пряча полученные деньги в карман.

— Правду говорю. Я честный человек и ни за что пострадал от кардинала.

— И в кого же он влюблен, ваш великий визирь?

— В невольницу, гречанку, из Константинополя. е купили для гарема Ахмета у одного пирата.

— Что же, гарем визиря в Грау?

— Конечно. Он выписал его к себе, и теперь эта неверная с помощью какого-то зелья держат его при себе.

— Видно, очень хороша собой?

— Говорят, это гурия исламского рая. В ней все прелесть, она сама грация, само очарование для глаз. Но кто увидит её, умрет: Ахмет ревнует не слабее, чем любит. Дело, конечно, не только в красоте. Держать такого сильного человека при себе — значит, обладать колдовской силой.

— И давно пошла такая любовь?

— Да ещё с зимы. Но пошли нам Аллах, чтобы такое же не случилось с нами и летом.

Монтестрюк не очень был бы опечален, случись это «такое же» и летом, а затем и продлилось бы столько, сколько нужно для подхода французских войск и отрядов из жителей рейнских провинций.

Пока он думал таким образом, в лагере вдруг возникло волнение. Забегали толпы солдат от одной палатки к другой, поднимая их обитателей и криками призывая к бунту. прислушавшись, можно было понять, что они кричат. Им хотелось войны.

Волнение докатилось и до янычар. Они тоже поддержали бунтовщиков, и самые буйные из них вышли, размахивая саблями. Поведение отборного войска воодушевило трусливых, и теперь уже возмущение стало всеобщим. Приливная волна из живых людей достигла шатра визиря.

— Кьюперли! — стоял мощный крик у его входа.

Вскоре из шатра показался сам разъяренный визирь с саблей в руке. Казалось, он сейчас бросится на толпу. Но прошло две-три секунды, и вот уже сабля летит на землю. Визирь знаком подозвал к себе одного из офицеров.

— Иди, — сказал он ему, — объяви моим солдатам, чтобы завтра собрались все за лагерем строем, конница верхом, артиллерия с пушками, все с оружием. И если хоть одного не будет в их рядах после молитвы, я сам отрублю ему голову. Иди и вели им молчать.

Через минуту офицер вышел к бушевавшей, — нет, беснующейся толпе. Ею уже овладела к тому времени какая-то прямо-таки вакханалия. Многие просто впали в бешенство, настолько в них заиграла восточная и южная кровь. Кое-кто уже корчился на земле, рвя на себе одежду. Но когда появился офицер, наступила мертвая тишина. В это трудно было поверить, если бы Югэ сам не был тому свидетелем. Зато воцарившийся порядок позволил ему пробраться в первые ряды. Он посмотрел вокруг. Напряженное ожидание царило на лицах только что бесновавшихся людей.

Приказ визиря был объявлен громким голосом.

— Приказ Кьюперли! Всем идти по местам!

Услыхав страшное имя, толпа затихла. Молча, пряча глаза, люди стали расходиться по палаткам. Утро следующего дня обещало быть интересным. Кругом кишели люди, как в улье пчелы. Солдаты чистили оружие и лошадей, офицеры скакали с приказаниями, роты строились и становились по местам. Армия в разноцветных мундирах являла собой вид исполинского поля живых цветов. Всех пожирала лихорадка нетерпения.

Югэ с Угренком наблюдали с холма за происходящим.

— Смотри же, — сказал Югэ Угренку, — веди себя тихо. Ни одного словечка, ни тем более крика, а не то мы пропали. Впрочем, я думаю, ты это и сам понимаешь.

Мальчик улыбнулся и, проведя ладонью по шее, произнес:

— Понимаю.

И его лицо сделалось серьезным и внимательным.

Но мальчик есть мальчик. Временами серьезность и внимательность исчезали с его лица, которое временами загоралось детским любопытством. Еще бы! Какое зрелище разворачивалось перед ним! Ведь ему впервые приходилось его наблюдать. И ему тогда казалось, что он видит в красочных колоннах воплощение своих детских грез и сказок. В эти минуты Монтестрюк с беспокойством поглядывал на него. Умный мальчик немедленно реагировал на эти взгляды и снова принимал серьезный вид. Но видно было, что усилий это стоило ему немалых.

Как только молитва закончилась, показался Кьюперли в окружении знамен и пашей в блестящих мундирах. Яркое солнце играло отражениями на оружии и драгоценных камнях. При виде своих военачальников турецкое войско заволновалось, как поле спелых колосьев.

Все взоры впились, казалось, в то чудесное видение, которое сопутствовало пышной кавалькаде.

Рядом с Кьюперли, ехавшим шагом на белоснежном жеребце, держа в руках золотые поводья, двигалось… воздушное облако, состоявшее из белого женского покрывала и белого иноходца под ним.

Загудевший было солдатский рой разом притих, и в наступившей тишине слышны были только птички, порхавшие по деревьям.

Доехав до центра полукруга, образованного армией, визирь и белое облако остановились.

Вдруг Ахмет резким движением сорвал покрывало с верхней части облака. Крик изумления пронесся над армией: все увидели незнакомку необыкновенной красоты. Визирь поднял руку, и все замолкло.

— Теперь вы понимаете, почему мы не воюем? — громким голосом произнес Ахмет.

Дикое рычание пронеслось по рядам. Но тут случилось ужасное. В руках визиря сверкнула сабля, и одним взмахом он снес с плеч прелестную головку. Войско охнуло. Ручей алой крови залил покрывало. Одно мгновение тело ещё держалось без движения, затем скатилось на траву к ногам взвившегося на дыбы иноходца.

— Теперь чары рассеяны! — прокричал Ахмет, хладнокровно отирая саблю о гриву коня. Потом привстал на стременах и, описав саблей в воздухе круг, крикнул:

— Нет Бога, кроме Бога, и Магомет — пророк его! А теперь — в Вену!

Новый вопль пронесся по армии, разом у всех сверкнуло оружие, знамена колыхнулись, и вся масса войска двинулась в путь — воевать!

Зрелище захватило Монтестрюка. Что значили армии Европы перед этой страшной силой, объединившей в себе, казалось, весь остальной мир! Он даже почувствовал ужас в душе.

А тем временем турецкая армия разворачивалась и выдвигалась вперед. Во главе её шли полки Евроазии, каждый под командованием своего паши. За ними двигались янычары и африканская легкая кавалерия.

За двенадцатью тысячами янычар шли беспорядочной толпой вспомогательные войска: албанцы, трансильванцы, молдаване и валахи, татары, арабы, крымчане, грузины, туркестанцы, венгры и другие дикие орды. Батальоны шли за батальонами без перерыва, так что лаз уставал следить за ними. Сзади них, впереди и сбоку катились бронзовые пушки турецкой артиллерии — всего до двухсот орудий, все ведомые отличными лошадьми. Следом двигались повозки с ядрами. А за всей этой массой войска шли толпы слуг, невольников, поваров, седельников, кузнецов, мясников, портных и конюхов. Между ними вытягивали шеи двадцать тысяч верблюдов и десять тысяч голов вьючного скота, несших н себе горы провизии.

Когда это шествие закончилось, Югэ протер глаза — голова кружилась, а ему надо было все точно учесть.

— Около ста тридцати тысяч человек, — подумал он. но он ещё не знал конкретных планов Кьюперли.

— Подавай мула, — сказал он Угренку, — едем с Ахметом.

8. Зеленый кафтан

Вечером, в день, когда была убита невольница-гречанка, Югэ сказал Угренку:

— Надо все предвидеть. Меня могут выследить и арестовать, как бы я ни старался быть сверхосторожным. Могут даже узнать меня, мое имя и положение, цель моего пребывания здесь — все возможно. Но в любом случае я не желаю, чтобы тебе досталась моя участь.

— Это почему же? — спросил Угренок.

— Надо, чтобы стало известно — графу де Колиньи в особенности, — что произошло со мной. А это уже будет твое дело.

Монтестрюк вы держал паузу, затем продолжил:

— Запомни: если увидишь, что меня схватили и ведут, следи за мной. Когда я просто свистну, следуй за мной, если ещё и дотронусь до пояса — готовься к отъезду, если дотронусь до головы — значит, я пропал. Тогда беги как можно скорее.

— Хорошо, — ответил Угренок.

Тем временем армия великого визиря подходила к позициям войск Монтекюкюлли. Югэ уже собирался ускользнуть и прямо направиться к графу Колиньи с имеющимися сведениями. Но тут произошло одно событие. Однажды утром, когда он распродавал оставшуюся у нег товарную мелочь, к нему явился человек в зеленом кафтане, в чалме и с бородой. За поясом у него был кинжал. Он подошел и стал прислушиваться к спору Югэ с оценщиком по поводу стоимости товара. Наконец, вперив пронзительный взор в Югэ, он спросил:

— Вы итальянец? — Да.

— Вы купец…Славное дело, когда солдаты тратят деньги так же скоро, как и зарабатывают их. А как вас зовут? Надеюсь, это не тайна?

— Разумеется, нет. Матео Бордино.

— А из какой провинции? Я сам из Рагузы, в Далмации.

— А я из Бергамо.

— А, так.

И зеленый человек вдруг заговорил на бергамском наречии. Югэ, знавший на нем лишь несколько слов, скоро сбился и объявил, что ушел от родных мест мальчиком и забыл свой язык.

— Это заметно, — ответил далматинец и торопливо покинул Югэ.

В свою очередь Югэ поспешно оставил торговое место и направился домой. Но через несколько минут он подвергся нападению четырех человек. Они повалили его и принялись связывать. Бывший рядом Угренок все это видел. Югэ успел дать ему знак, принявшись насвистывать, когда его, связанного, нападавшие куда-то повели. Угренок сумел проследить, что Югэ отвели в красную палатку. Тогда он решил спрятаться за соседней стенкой и понаблюдать, что будет дальше.

Югэ привели к паше. Он уже знал, что паша в турецкой армии — это хозяин над тем, кого к нему приводили. Зато паша и отвечал своей головой за правильность принятых судебных решений, как и за проявление бдительности. Двое стражей при паше были «судебны и исполнителями».

Югэ, как оказалось, привели к самому Гуссейн-паше, отвечавшему за порядок в лагере. Его характерным качеством была поистине восточная жестокость: за ним числилось лишь два-три оправдательных приговора. Обычно же взмахом руки он выносил противоположны решения, ясные для окружающих без слов. Причем эти жесты были двойного рода. Если правой рукой справа налево — «отсечь голову». Если сверху вниз — «повесить». При этом осужденному он милостиво дарил десять минут до казни, чтобы помолиться Богу. Впрочем, считать это все слишком ужасным было бы чересчур поспешно, если не забывать, где и когда сей муж проявлял свою власть.

У паши была густая волнистая борода. Он, очевидно, её холил и лелеял, и она, также очевидно, отвечала ему своей шелковистостью, приятно ласкавшей руку. И поэтому паша любил часто поглаживать её. Вот и сейчас, когда Югэ предстал перед ним, он занимался именно этим приятным делом. Наконец, паша поднял свои черные глаза на пленника.

— Мне сказали, что ты — гяур, собака, переодетый французский шпион среди сынов нашего Пророка. Что ты на это скажешь?

— Это ложь. Я итальянец.

— Ты клянешься в этом? Югэ было заколебался, но потом решительно ответил:

— Клянусь.

Паша, как и положено паше, хлопнул в ладоши. Полог палатки приподнялся, и в неё вошел человек в зеленом кафтане.

— Повтори при нем, — обратился Гуссейн к нему, — что ты мне сказал.

— Это не итальянец, а француз, — ответил зеленый кафтан. — Он дворянин, офицер войск, посланных Людовиком XIV воевать в нарушение мира, заключенного между Францией и Великой Портой, чтобы помочь австрийскому императору. Я его видел в Париже, в Меце, Вене и в Грау.

Югэ старался как следует всмотреться и вслушаться в говорившего. По виду он никак не мог его узнать, но вот слушая голос, он скорее чутьем, чем рассудком почувствовал что-то знакомое. Приходилось напрягать память: дело оборачивалось явно не в его пользу.

— А ты что теперь скажешь? — обратился Гуссейн к Югэ.

— Я уже все сказал раньше.

— Ты по-прежнему настаиваешь на своих показаниях? — спросил Гуссейн человека в зеленом кафтане.

— Клянусь в том, что сказал, и пусть меня покарает Пророк, если я тебя обманываю. — И далматинец поднял руку.

— Но он тоже поклялся, — возразил паша, указывая на Югэ.

— Понятно. Ты вправе подозревать нас обоих в нарушении клятвы. Тогда отправь нас к великому визирю.

Как ни жестоко было турецкое правосудие, оно все же предусматривало, что когда обвиняемый об этом просил, его отводили на суд к визирю.

Хлопнув снова в ладоши, паша вызвал четырех янычар, которые вывели Югэ и его обвинителя из палатки.

Выйдя наружу, Югэ быстро огляделся и заметил движение детской руки в траве за углом развалившейся стены. Югэ живо засвистел оперную арию и сделал движение руки к поясу.

— Эге, для человека, у которого голова едва держится на плечах, ты выглядишь довольно веселым, — заметил удивленный далматинец.

— Да, и особенно веселым я стану, когда с твоей шеи снимут мерку, — ответил Югэ.

Пока зеленый кафтан улыбался в ответ, Югэ успел заметить, как Угренок скользил ящерицей по их следам.

Через несколько минут они вошли в палатку визиря. С того момента, как Ахмет Кьюперли ударом сабли разрубил нить, привязывающую его к гарему, он целиком отдался любимому занятию — войне. Казалось, он только и был занят тем, чтобы нагнать время, потерянное в Грау. Он только что возвратился после осмотра артиллерийского парка, когда к нему вошли Югэ и далматинца.

Ему объяснили суть дела.

— Что ж, я доберусь до правды, — заявил Ахмет, — и горе тому, кто лжет.

Затем он обратился к человеку в зеленом кафтане:

— Говори сначала ты. Да помни, я не люблю длинных речей.

— Мне долго нечего рассказывать. Вот этот человек прибыл в Вену впереди армии Колиньи. Я его там видел. А здесь он переодетый, стало быть, шпион.

— Как тебя зовут? — Орфано, маркиз Монтероссо, из Флоренции.

Имя прозвучало для Монтестрюка как незнакомое, но инстинктивно он почувствовал, что когда-то встречал этого человека.

— Ага, — произнес Кьюперли, — итальянский дворянин. Что ж, благодарю тебя, что ты изменил своей родине и своей вере.

Доносчик покраснел.

— Моя родина — ненависть, моя вера — мать, — ответил он. — Все остальное для меня не существует.

— А ты кто таков? — спросил Ахмет пленника.

— Он тебе скажет, что его зовут Матео Бордино и что он разносчик, — произнес Монтероссо, опережая Югэ. — Но это ложь.

Югэ вздрогнул. Он непроизвольно коснулся правой рукой левого бока. Шпаги, разумеется, там не было.

— Он выдал себя, — вскричал итальянец. — Пусть даст честное слово, что он Матео Бордино.

— Ты слышал? Говори, — потребовал Ахмет. — Если дашь частное слово, я тебя отпущу.

— Меня зовут Югэ де Монтестрюк, граф Шарполь. Я — враг твоей веры.

Кьюперли дернулся было за кинжалом, но остановился и произнес:

— Твоя жизнь теперь принадлежит мне.

— Пожалуйста, можешь забирать.

— На то будет воля Аллаха. А я предложу тебе способ её выкупить.

Монтестрюк молча взглянул на Ахмета.

В то же время и Монтероссо посмотрел на великого визиря. Но в отличие от Югэ, в его взгляде отразилось удивление. Как? Этот Ахмет Кьюперли, о котором ходили такие ужасные слухи, — и вдруг милосердие! Что за чудо?

Великий визирь небрежно приподнялся на локте.

— Видишь вот этих двух человек возле меня? — спросил он спокойно и, по-видимому, не замечая удивления флорентийца. — Один, высокий, в красной чалме и с тяжелой, широкой саблей в руке — это палач. Мне стоит только сделать знак, и он перерубит тебе шею так же легко, как шелковинку. Другой же, в черной одежде, носит за поясом острейший кинжал… Нет, он не зарежет тебя. Его занятие — пытка. Опять всего лишь один мой знак, и через пять минут твои кости затрещат в железных щипцах, а мышцы зашипят и скорчатся под расплавленным свинцом. Итак…

Великий визирь сделал паузу и пристально посмотрел на Монтестрюка. Он, конечно, надеялся увидеть на его лице, если уж не страх, то хотя смущение или раздумье. Но взгляд Югэ был по-прежнему прямолинеен и тверд. Великий визирь продолжил.

— У меня две возможности покончить с тобой: отрубить тебе голову просто или предварительно подвергнув пыткам. Но есть и третья — отпустить тебя, если ты захочешь. Для этого тебе следует лишь рассказать мне, что ты видел в Вене и какие войска собраны там против меня.

— Давай знак палачу — я готов, — ответил Югэ.

— Не торопись. Даю тебе ночь на обдумывание. А стеречь его будешь ты, — обратился он к итальянцу. — Уверен, от тебя он не сбежит.

— Уж это точно, — подтвердил Монтероссо.

Янычары обвязали веревку вокруг тела Югэ и двинулись в путь, ведя его за собой. Выйдя из палатки, Югэ увидел Угренка, притворявшегося спящим на траве. Югэ снова засвистел и поднял руку к голове. Угренок зашевелился и пополз под забором.

Монтестрюка привели в тюрьму. Это был погреб с кольцом и цепью в стене. В углу лежала солома.

— Ну, вот твое жилье, — сказал Орфано Монтестрюку. — А теперь…не буду томить тебя больше.

Резким движением он сорвал с себя чалму и бороду.

— Брикетайль! — вскричал Югэ.

— Брикетайль, он же капитан д'Арпальер. Тебе уже улыбалось счастье, ты держал меня в своих руках: и в Арманьяке, и в Париже. Теперь я тебя держу в своих руках. И честное слово, не выпущу из них. Иди и спи спокойно.

Часовой втолкнул Монтестрюка в камеру и закрыл за ним дверь.

Югэ провел бессонную ночь. Он мысленно простился со всеми: с матерью, с Орфизой, которую считал уже своей, с друзьями. Жаль расставаться с жизнью. Но зато он не изменил своей чести. Это делало его гордым за свое имя.

Наутро за ним пришел Брикетайль.

— Ну, немножко подлости — и у вас будет лучший день в жизни.

— Уж вы-то поделились бы ею, если бы вас попросили. Ведь у вас её хватит на целую армию.

Брикетайлю оставалось лишь натужно улыбаться.

Наконец, они пришли в палатку к визирю. С минуту визирь смотрел на Югэ. Справа от него стоял палач для казни, слева — палач для пытки. Затем визирь произнес:

— Я дал тебе целую ночь. Ты подумал?

— Да.

— И обо всем расскажешь?

— Нет.

— Так что же ты выбрал — смерть или пытку?

— Это уже твое дело, сам и выбирай.

Ахмет было сделал движение, но вмешался Брикетайль: -

Твое величие поступило справедливо в отношении моих помыслов. Позволь же мне просить за этого француза. Ведь для тебя правда дороже страданий, не так ли?

— Так, ну и что? — насторожился турок, чувствуя, что готовится нечто страшное.

— Можно добиться правдивых показаний, не прибегая ни к огню, ни к железу. В Испании суды священной инквизиции давно уже пользуются чудесными кроткими средствами. Никакое упорство не в состоянии выдержать их убедительного воздействия. Чтобы сломить всякое сопротивление, нужно всего лишь несколько капель воды. Всего лишь!

— Ты что, смеешься надо мной, что ли? — изумился визирь.

— Я у тебя — птица в когтях у орла. Безумно мне шутить с тобой. Позволь попробовать.

— Ладно, — смирился визирь, — делай, что хочешь.

По совету маркиза позвали плотника, и прямо в помещении, где они были, построили подобие виселицы. Поставили бочку с водой. К виселице приладили хитрое устройство, отцеживавшее по капле воду из бочки. На голове Югэ выбрили кружок величиной с монету, привязали его самого к виселице покрепче и поставили так, что вода падала точно в выбритый кружок. Естественно, привязали Югэ так, что он не смог и пошевелиться.

Все ещё сомневаясь, Кьюперли пристроился на диване, закурил трубку и стал наблюдать.

Капли падали на голову Югэ, растекались по волосам и стекали ручейками по щекам. Сначала Югэ испытывал только прохладу и ничего более. Затем каждая капля стала производить в его голове глухой неприятный шум. Этот шум стал сотрясать все тело каждый раз, когда капля падала на голову. Затем наступила усталость, нараставшая чуть не с каждой каплей. Потом возникла боль, сначала легкая и местная, затем все усиливавшаяся, которая со временем охватила весь его череп.

Наконец, боль достигла такой величины, будто по голове били молотком. Потом возникло ощущение, что голову просто буравили. И с каждым поворотом бурав все сильнее и глубже входил в мозг. У Югэ звенело в ушах, жилы на черепе вздулись, удары пронзали уж все тело. Лицо Югэ подернулось судорогами, щеки то бледнели, то краснели.

— Очень остроумно, — заметил турок, выпуская изо рта струю благовонного дыма. — Если кто-либо из инквизиторов, изобретателей этой штуки, попадется мне в руки, я в благодарность заставлю его испытать её на себе самом.

Монтестрюк закрыл глаза. Брикетайль тронул его рукой: — Будешь говорить?

— Нет.

— Если в бочке вода закончилась, велю снова налить, — произнес Ахмет, лениво вытягиваясь на диване.

После убийства гречанки он ещё так прекрасно не проводил время. Но тут с поклоном вмешался Брикетайль:

— Зачем? Так он может и умереть.

— И что же, пусть.

— Ну а зачем же забывать о милосердии? Пусть лучше отдохнет ночью, заодно и подумает. А если уж так ему это понравится, завтра и продолжим. Да ещё и продлим опыт. А заодно, глядишь, он нам и правду скажет, когда верней и лучше оценит наш эксперимент.

— Делай, как хочешь…Я ведь и впрямь человек добрый, — с улыбкой ответил Ахмет.

Во время этого разговора Югэ лишился чувств и его пришлось унести.

9. Дела запутываются

Пока Брикетайль водворял Монтестрюка обратно в тюрьму, Угренок, стараясь не попадаться никому на глаза, бросился вон из лагеря. Ему удалось уже выбраться в поле, где он пошел смелее и ускорил было шаг, как вдруг у небольшого лесочка его окликнул человек.

Что делать? Автоматически Угренок продолжал идти, делая вид, что не слышал оклика. Сам же по-прежнему держал путь к леску, стараясь укрыться за бугром, который уже был близок. Но после второго оклика он решил, что терять время нечего, и пустился бежать к леску. Тут уж часовой решился, наконец, и выстрелил в него. Пуля чиркнула о землю рядом с мальчиком, но через два-три шага он уже был за бугром, а оттуда быстро нырнул в чащу деревьев. Часовой, сидевший на лошади, бросился было за ним, но дорога казалась для него непростой. Ветви деревьев и кустарника мешали лошади на каждом шагу, чего, однако, вовсе не испытывал беглец. Вскоре он исчез из глаз часового окончательно.

Угренок быстро пересек рощицу и вышел на опушку с другой стороны. Невдалеке он увидел пасущийся в поле небольшой табун. Он быстро подошел к нему, не видя никого. Лошади, увидев его, не разбежались, а лишь заржали. Он выбрал одну из них, взнуздал бывший у него веревкой, а вместо хлыста воспользовался срезанным в орешнике прутом. Затем, вскочив на нее, он пустился в сторону, где ожидал встретить французов.

К тому времени французская армия, наконец, соединилась с войсками Монтекюкюлли, чему помог просто слепой случай. Следует указать, что молодые французские дворяне, ехавшие на войну, как на прогулку, сумели по пути увлечь немало немецкой молодежи, так то французский лагерь представлял довольно пестрое зрелище.

Добавим также, что его удостоила своим пребыванием и графиня Монлюсон. Она и раньше не пренебрегала возможностью полюбоваться на маневры армии, столь богатой молодыми кавалерами. Впрочем, не в последнюю очередь ею руководило желание встретиться с Югэ который был ей ближе к сердцу, чем она хотела себе в этом сознаться. Компанию ей составила (помимо кавалеров, разумеется) принцесса Мамьяни.

Так что графиня Монлюсон поехала вместе с принцессой Мамьяни под конвоем любезных кавалеров. Прибытие в лагерь прекрасных дам в компании сонма молодых офицеров, послуживших превосходным пополнением для армии, было встречено всеобщим восторгом. (Надеюсь, читательницы порадуются за представительниц их прекрасного пола, а читатели пола противоположного поймут, почему автор — мужчина вполне разделяет этот всеобщий восторг.)

К моменту прибытия Угренка в круге знакомых и друзей Монтестрюка царило определенное беспокойство. Граф Колиньи испытывал боязнь, что его молодой друг может подвергнуться опасностям, из которых ему трудно будет выбраться (как видим, он боялся не зря)

Маркиз Сент-Эллис вертел в руках таинственный пакет Монтестрюка и, горя желанием поскорее ознакомиться с его содержанием, постоянно советовался с принцессой Мамьяни по этому поводу.

Все мрачнее и все худее становился Коклико. Уехавшего без него Монтестрюка он считал предателем. Целыми днями он бродил в округе, пытаясь хоть что-то узнать, но все было тщетно. От этого лаконизм речи Коклико достиг предела, и от него нельзя было добиться ни слова.

Молчал и Кадур. Но здесь причиной была графиня Монлюсон. Все его мысли были о ней. Что касается его сердца, араб боялся заглянуть в него, чтобы не обнаружить там ревность.

Сама мысль, что ослепившее его божество любило другого, терзала араба и доводила до безумия. В его воспаленном мозгу мелькали мысли то об убийстве, то о самоубийстве. Но не забудем, что речь идет о восточном человеке.

Зато радовался граф Шиврю. Без Монтестрюка его деятельность значительно расширялась, а само это отсутствие вселяло надежду, что Монтестрюк, возможно, в опасности. Недаром же такая ищейка, как д'Арпальер, тоже пока не возвращался. Значит, взял след.

Казалось, лишь Орфиза не испытывала никакого беспокойства. На самом деле она была уверена, что Монтестрюк уехал из желания понравиться ей как можно сильнее. Но лишь оставаясь одна, она признавалась себе, что очень искала бы с ним встречи.

Такое присутствие духа обманывало Шиврю. Он не доверял постоянству женщин, как его научил собственный опыт волокиты, и потому питал напрасные надежды.

«Что ж, — думал Шиврю, — прихоть вытащила графа де монтестрюка из тени, прихоть может опять столкнуть его обратно в тень.» Но он и не подозревал, что Орфиза потому только так спокойна и далека от страха и раздражения, что она чувствовала в себе огромную нежность и любовь, позволявшие с избытком вознаградить Монтестрюка за самую беспредельную преданность. Но все же она была немного недовольна Югэ за то, что он непредупредил об отъезде. Читатель, конечно, простит её за эту женскую слабость. Ибо уже с незапамятных времен было известно, что сила женщины — в её слабости. Впрочем, на Востоке всегда говорили и так: «мужчина красив своим умом, женщина умна своей красотой.» А так как графиня де Монлюсон и в этом смысле была умной женщиной, она заслуживала двойного прощения.

После зальцбургской неудачи, когда вмешательство Сент-Эллиса расстроило искусные планы, шевалье Лудеак не стал терять время на пустые жалобы. Первой его заботой было известить об этой неудаче графиню Суассон. Он справедливо думал, что, отправив Шиврю в погоню за Орфизой, Олимпия Манчини не станет сидеть сложа руки после неудачи, неприятной как для нее, так и для её сообщников. Она преследовала Югэ за любовь к другой женщине, стало быть, найдет средство разлучить их.

Поэтому-то Лудеак и продиктовал Сезару одно письмо, рассчитанное на то, чтобы вызвать гнев раздражительной гофмейстерши.

«Графиня!

Вы, наверное, не забыли, при каких обстоятельствах я покинул Париж, чтобы передать себя в распоряжение особы, которую я был уполномочен окружить заботой и на которую Вы, как верноподданная его величества короля, простерли Ваше милостивое покровительство. Из собранных Вами сведений Вы вывели заключение, что ей грозила опасность в этом дальнем путешествии в незнакомой стране, где дороги далеко небезопасны. Посему я постарался догнать её и своим присутствием засвидетельствовать ей мое усердие и мою преданность.

Приблизиться к графине де Монлюсон было для меня тем более священным долгом, что я хорошо знал, как она уехала без разрешения его величества.»

Далее он писал о трудной и опасной дороге, проделанной им вместе с графиней, и о том, как они были поражены, встретив в окрестностях Зальцбурга графа Монтестрюка вместе со своими людьми. Он писал также, что Монтестрюк признался в бегстве из своей воинской части из-за желания преследовать графиню Монлюсон, чем этот граф и занимался до самой Вены. В свою очередь, графиня последовала за Монтестрюком в лагерь, как об этом сообщал в письме Лудеак, где ему приходится «продолжать печься о ней с почтение, предписываемым мне духовным родством её с его величеством.»

Отдаваясь все более и более своей буйной фантазии, Лудеак писал:

«Не довольствуясь своим появлением там, куда его не звали, граф де Монтестрюк упорно следовал за графиней де Монлюсон и провожал её до самой Вены, где своими сомнительными советами внушил ей мысль продлить там свое пребывание. Но это ещё не все. Ко всеобщему изумлению, уступая новой прихоти, она внезапно решила ехать в лагерь, где, не взирая на все неудовольствие, испытываемое мною из-за её присутствия в таком шумном месте, я продолжаю печься о ней с огромным почтением, которое предписывается мне духовным родством графини с его величеством.»

Читатель, конечно, заметил, что Лудеак превосходно владел стилем тогдашнего придворного письма — изысканно учтивого, не брезгающего тонкой лестью к адресату и не менее тонким ядом по отношению к общему врагу. Автор признается, что, нисколько не принимая такой подход, он все же невольно восхищен самим стилем тогдашнего письма. Он приглашает читателя разделить с ним это чувство, поскольку считает, что упрощение стиля, к которому сейчас стремится мода, сушит нашу жизнь, опрощает её, делает менее привлекательной… А она ведь так коротка!

Не забывая почаще льстить гофмейстерше, Лудеак намекал, что только королевский запрет на дуэли не позволял ему требовать объяснений у Монтестрюка. Заканчивалось письмо пожеланием выполнить все поручения адресата.

Лудеак не сомневался, что это письмо не пройдет мимо короля.

— А это тот помощник, в котором сильно нуждаешься именно ты, — сказал он Сезару. — Если я не ошибаюсь, письмо польстит тщеславию короля и заденет его гордость, что вызовет вмешательство его величества. Так что о моих семенах, посеянных в этом письме, я уверен. Олимпия Манчини позаботится достаточно, чтобы они дали хороший урожай.

Сей добрый «землепашец» не ошибся: в виде урожая со своих семян он вскоре получил письмо с гербом обергофмейстера её величества королевы. В письме сообщалось о «сильнейшем беспокойстве» г-жи Манчини не только по поводу опасного путешествия Лудеака, н и в связи с «не менее опасным положением графини де Монлюсон, чья неопытная молодость» (заметим, существеннейший недостаток в глазах женщины возраста г-жи Манчини) «не позволяет ей предвидеть всех последствий своего поступка». В связи с этим выражалось опасение за сохранность королевского благоволения графине, «что было бы для неё величайшим несчастьем, не считая погибели души, конечно».

Такое же беспокойство гофмейстерши вызывало у неё и поведение «графа де Монтестрюка, который получал от меня знаки моего благоволения и, что гораздо важнее, блистательные знаки милости от самого короля.» Разумеется, виной Монтестрюка объявлялась «преступная страсть», от которой его следовало избавить.

Ибо «графиня де Монлюсон как крестница короля и сирота зависит от его величества, и только король имеет власть пристроить её сообразно своей воле и тому званию, какое она носит среди дворянства Франции». И всякая попытка привлечь её внимание без разрешения короля «может считаться почти преступлением против особы его величества.» Сообщалось также, что его величество благоволил прочесть и одобрить её ответ. А при этом поручает Лудеаку заботиться о его крестнице и выражает надежду, «что Вы охраните е от покушений графа де Монтестрюка, чем приобретете новые права на высочайшее благоволение».

— Недаром я имел основание довериться гениальной Суассон! — воскликнул Лудеак, прочтя письмо с удовольствием.

В конверт с письмом графини было вложено письмо за собственноручной подписью короля. В нем Людовик XlY поручал графиню Монлюсон заботам и попечению графа Шиврю с повелением Монлюсон подчиняться всем распоряжениям графа, представляющего особу короля. А также: «считать его своим руководителем с той минуты, как он решит доставить её обратно ко двору».

— Ну теперь, если мы с тобой не завоюем крепости, то будем выглядеть очень неловкими, — заметил Лудеак, обращаясь к другу.

Сезар так обрадовался письмам, что решил немедленно сообщить об этом Монлюсон.

— Да ты что, с ума сошел?! — воскликнул Лудеак. — Только в последний момент, и не раньше!

Хитрее женщины только женщина. Если ей дать время, она придумает тысячи уловок: обратится к нашему послу или к императору Леопольду, скажется больной или ещё та что-нибудь придумает. Держи пока в кармане.

Так и было решено.

Тем временем Угренок, вовсю погоняя захваченную лошадь, добрался до дома, где наткнулся на блестящее общество, окружавшее мадемуазель Монлюсон.

Раньше всех его увидел Коклико.

— Прости, Господи, — произнес он, — да ведь это наш Угренок!

Мальчик подскакал к ним немедленно. Он был бледен, истерзан колючими кустарниками, худой, истомленный, запыхавшийся. Даже у его лошади дрожали ноги. Его окружили со всех сторон, выражая участливое сожаление по поводу его внешнего вида и стараясь как-нибудь помочь.

С трудом и ужасно торопясь, он рассказал, что произошло с Монтестрюком. Смертная бледность покрыла щеки Орфизы, зато молния радости блеснула в глазах Шиврю.

— Он у турок! — воскликнул Сент-Эллис и тут же сломал печать на письме Монтестрюка. Прочитав, он протянул его Орфизе со словами:

— Он помчался за славой, чтобы добиться вашей руки.

— Его надо спасти! — вскричала Монлюсон, даже не дочитав письма. — Я немедленно еду в турецкий лагерь, и если он погибнет, он будет не одинок.

Лудеак обменялся взглядом с Шиврю: момент настал.

Принцесса Мамьяни с затуманенным взором предалась раздумьям.» Как! Столько усилий, такая безграничная преданность, столько избегнутых опасностей — и тот, для кого принесены все эти жертвы, должен теперь умереть! Нет, такого допустить нельзя,» думала она.

Маркиз же рассуждал, что надо найти несколько смелых и решительных человек, возглавить их, ринуться на турецкий лагерь, промчаться на полном скаку по трупам турок, освободить Монтестрюка, а заодно и прихватить великого визиря с Гуссейн-пашой.

— Графу отрубят голову раньше, чем вы успеете перебраться через первый ров, — сказал Кадур.

Принцесса вздрогнула. Орфиза взглянула на араба.

— Значит, ты полагаешь, что сделать ничего нельзя? — спросила она.

— Я этого не говорю.

— А я говорю: напротив можно и должно сделать, — возразил Коклико.

Все возвратились в лагерь в молчании, взволнованные и обеспокоенные. Зато злобная радость переполняла душу графа Шиврю. Горе заливало сердце принцессы. Сердце же Орфизы трепетало от волнения.

Тут Лудеак нагнулся к уху Сезара.

— Графиня де Монлюсон молчит. Когда женщина ничего не говорит, это знак, что она что-то обдумывает. У неё в голове составляется какой-то план. Стереги клетку, — закончил он, — а то птичка как раз и улетит.

И пока Монлюсон, возвратясь к себе в комнату, обдумывала свой план, Шиврю поскакал к герцогу Лафойяду. Тому он сообщил, что одна молодая особа, начитавшись испанских комедий, возжаждала приключений. А ему поручено её охранять. Вот, стало быть, и письмо короля с поручением.

— Что надо делать? — спросил герцог.

— Дать мне четырех солдат и капрала.

Герцог предложил ему четыре полка из своей небольшой армии, только чтобы сделать угодное человеку, представлявшему собой самого Людовика XIY, и рассыпался перед ним в предложениях своих услуг. Сезар, разумеется, поблагодарил чересчур услужливого военачальника и уверил его, что четырех солдат с капралом ему будет вполне достаточно.

Получив солдат, Шиврю расставил их по углам дома, где жила Монлюсон, с приказом никого не выпускать из него.

Орфиза же занялась сбором всего, чтобы бежать немедленно. Ей казалось, что это так просто поехать верхом в лагерь великого визиря, да ещё всего лишь в сопровождении всего двух слуг. К чему же и любить, если не для того, чтобы презирать все опасности? Ей, конечно, и в голову не приходило, что Шиврю со своей стороны тоже займется кое-какими приготовлениями.

Однако эти приготовления не ускользнули от глаз Орфизы, сумевшей из-за оконной шторы разглядеть Шиврю и солдат.

Кровь бросилась ей в лицо: она в плену!

— Что это значит? — возмущенно спросила она вышедшего по её просьбе графа? — Я в плену?

Нет, прекрасная кузина, это всего лишь для охраны вас.

— Что же, вы боитесь нападения на меня?

— Ну, здесь бы я и один справился.

— Стало быть, если я захочу уехать, эти солдаты мне помешают?

— Они помешают, как минимум всякому безрассудству. Н-да, это откровенно… А по какому праву вы вмешиваетесь в мои дела?

— Прошу вас, взгляните.

И Сезар с улыбкой подал Орфизе раскрытое письмо короля.

— Значит все-таки я в плену, — заметила она, пробежав письмо глазами, — а вы мой охранник.

— Да, и это приятное поручение я выполню с превеликим усердием. Вы сами меня похвалите потом за него.

— Ну уж не думаю.

— Женщины так непостоянны, — тихо проговорил Сезар, не удержавшись от дерзости даже сейчас.

— Кстати, я могу кого-либо принимать, по крайней мере?

— Но, прекрасная кузина, этот дом — не тюрьма.

— Дом с тюремщиком, по-вашему, не тюрьма?

Сезар прикусил губу.

— Я вас не удерживаю, граф. До встречи в Лувре.

После ухода Шиврю Орфиза послала одну из своих женщин за Кадуром. Тот, придя к Орфизе, стал перед ней, как вкопанный, с дрожащими губами.

— Ты, кажется, готов сделать все, чтобы спасти своего господина? — спросила Орфиза.

— Все.

— У тебя славное сердце.

— Не знаю. У меня сердце, которое и любит, и ненавидит одновременно.

— Такие сердца — самые надежные. Если бы я была свободна, ты уехал бы не один.

— А, и вы тоже? Горлица в гнезде коршунов.

— Но я в плену, прикована цепью к месту. Вот взгляни: эти солдаты стерегут меня.

— Тем лучше… Там ведь ад.

— Что ты имеешь в виду?

— Простите, не что, а кого.

— Кого же?

— Турок.

— Ты думаешь, они должны меня испугать?

— Я не думаю, госпожа, я знаю.

— Меня?!

— Нет, их.

— Ну да, ведь ты, кажется, сказал, что там ад?

— Сказал.

— И ты поедешь туда?

— Там нет других опасностей, кроме смерти.

— Тебе понадобится это, — сказала она, протягивая вынутые ею из ящичка бриллианты и жемчуг.

Кадур спокойно заложил руки назад и отступил.

— У тигра только и есть одна лишь хитрость, а у льва — храбрость, когда они идут на охоту. Если мне не удастся то, что я задумал, значит, не удастся никому.

— Иди же и вернись только вместе с ним.

Араб впервые опустил глаза.

— Если я спасу его, будете ли вы хоть немножко любить невольника, у которого ничего нет, кроме жизни?

— Я вложу руку в его руку. Он станет моим другом, и я спрошу его: чего ты хочешь?

Молния сверкнула в глазах араба.

— Если вы не увидите снова моего господина, значит, я мертв.

10. Пытка водой

Ночью Кадур покинул французский лагерь. Он был не один: помимо Коклико и Сент-Этьена, с ним ехали ещё двое — Угренок и паж. Черты лица пажа сильно напоминали принцессу Мамьяни.

В пути Сент-Эллис и Мамьяни обменялись короткими репликами.

— Ну что, вы придумали что-нибудь? — спросила принцесса.

— А вы, принцесса?

— Я? Для чего? — улыбаясь, спросила она.

— Ну, раз так, я поеду, куда вы поедете.

— Но я еду туда, где вам быть не следует.

— Надеюсь, таких мест в мире не много.

— Это одно из них.

— Вы уверены?

— Совершенно.

— Ваше слово — закон для меня.

— Вы примерный ученик.

— Это потому, что вы для меня — первый учитель после Господа нашего.

— Звучит претенциозно.

— Зато верно.

Принцесса промолчала. И хотя её сердце было занято другим, ей эти молодого маркиза были далеко не неприятны.

Выехав на пригорок, они остановились для совещания.

Сент-Эллис погладил гриву лошади и, воспользовавшись остановкой, продолжил ранее начатый разговор с принцессой:

— Все это так странно. Вы, должно быть, меня околдовали. Я снова в диком краю и всего лишь затем, чтобы освободить господина, которого я собирался… Очень логично, не так ли?

Принцесса взяла его за руку.

— После этого я люблю вас ещё больше.

— Э, принцесса! Дорого только первое место. Остальные ничего не значат.

Он повернулся к Кадуру.

— Так каков же твой план?

— У меня нет никакого плана.

— И ты рассчитываешь на удачу?

— Есть ещё и Аллах.

— Вот и болван, — заметил Коклико. — Зато у меня есть идея. Разделимся на три группы. В первую войдет Кадур.

Он сам почти турок и говорит по-ихнему. С ним поедет принцесса: ей ведь хочется приключений.

Он остановился и взглянул на принцессу.

— Дальше! — сказала она.

— Так как это дело решенное, — продолжал Коклико, — а Кадур умеет говорить с этими чертями, то он лучше всех нас сумеет выручить нас из беды, если там захотят рассмотреть нас поближе.

— Хорошо, — ответил Кадур, — у меня будет язык змеиный, а рука человеческая.

— Я останусь с Угренком. Он их уже изучил и знает, как войти в их вертеп. Мы с ним разнюхали, где наш господин.

— Так, а где же буду я, по-твоему? — спросил маркиз.

— Вы к туркам не поедете.

— Да ты выдумщик!

— Вы слишком горячий и быстро раскроетесь. Вам правильнее будет достать лошадей, остаться с ними в укрытии (мы его выберем) и ждать нас при бегстве. Ведь нам же придется когда-нибудь бежать от этих варваров.

Коклико замычал и взглянул на Сент-Эллиса. Заметив, что тот колеблется, он продолжил:

— Маркиз, ну вам же совсем не придется сидеть без дела. Всякому отряду в боевой кампании требуется резерв. Вы им и будете, да ещё не простым резервом, а кавалерийским. Так всегда надежней для тех, кто идет впереди. Ваши люди должны будут достать нам других лошадей, которые будут у вас постоянно под рукой в каком-нибудь укромном месте. Мы его сейчас подыщем. Заодно осмотрим местность, как нам лучше всего добежать до ваших лошадей.

Маркиз все ещё колебался. Быть в резерве! Боже, почему ему? Но высказать вслух свой отказ он не решался. Он хорошо помнил. что принцесса запретила ему ехать с ней в логово врага. Во всех отношениях быть в резерве — это позор для маркиза де Сент-Эллиса, но когда на то есть приказ Леоноры… Он вздохнул.

А Коклико, услыхав вздох, воспрянул духом и решил добить маркиза, для вида обращаясь ко всем сразу (он вдруг почувствовал себя как бы руководителем всей группы):

— Повторяю! Не забывайте, что нам придется бежать, чтобы спастись…

— Или умереть, — добавил Кадур.

— Это животное так закругляет мои мысли, что просто дрожь пробирает, — проворчал Коклико.

— Но он прав, — заметила принцесса. — надо не забывать, на что идешь.

— А что скажете вы, принцесса? — обратился к ней Сент-Эллис. — Только не забывайте, что я буду противен сам себе, если не поеду с вами.

— Оставайтесь здесь в качестве нашей последней надежды.

Голос его несколько изменился, когда он произнес:

— Хорошо, я повинуюсь. Но не говорите, что я вас никогда не любил. Ладно, я стану барышником и достану лошадей. Деньги у меня есть, а с ними и одежда черногорца, которого мне пришлось убить в схватке. Теперь выберем место укрытия.

Они отправились к турецкому лагерю. Вскоре Угренок показал им лощину, где можно было укрыться с лошадьми.

Лощина шла между склонов холмов, покрытых густым лесом и кустарником. В ней мог спрятаться целый эскадрон. К ней вела тропинка, проложенная пастухами. Угренок сам пробежал по этой лощине, спасаясь от гнавшегося за ним часового.

Маркиз остановился на том месте, где тропинка спускалась в лощину.

— Ладно, — сказал Сент-Эллис — я останусь здесь и достану лошадей. Храни вас Господь!

Принцесса нагнулась к нему.

— Поцелуйте меня. — сказала она. — Если бы я не любила его, я бы любила вас.

Пошли дальше. По предложению Угренка договорились, что сигналить друг друга будут троекратным криком ночной совы.

— Этот мальчик хитер, как обезьяна, — заметил Коклико. — Так, что ли, Кадур?

— Так.

Спустя минуту, маркиз остался один. Он въехал в лощину, покрытую густой лесной тенью. Светало.

Через пару сотен шагов разделились попарно: Коклико с Угренком поехали в одну сторону, Кадур с принцессой — в другую. Высокий тополь, росший одиноко на краю поля, служил им приметой и указывал, в какой стороне лежит лощина.

Оставшись вдвоем с принцессой, араб замедлил шаг и обратился к своей спутнице.

— Согласившись ехать со мной, вы решились на все? — спросил он, делая ударение на последнем слове.

— Что значит «все»?

— Это значит не не отступить ни перед чем. Нас ждет случай, неизвестность… И как бы ни тяжелы были последствия, придется принимать их беспрекословно.

Слабый румянец покрыл щеки принцессы. Помедлив, она ответила серьезным тоном:

— Езжай, я следую за тобой.

Любовь… Ничем больше принцесса не руководствовалась, никакой большей силы в мире она не знала. Просто она была женщиной. В самом прекрасном и полном смысле слова.

Тем временем Югэ пребывал в тюрьме, где Брикетайль оставил его после пытки. И в тот момент, когда две пары его друзей двигались к лагерю, к нему в тюрьму пришел сей господин, веселый и бодрый.

— Ну как здоровье вашей милости этим утром? — спросил он. — Надеюсь, ночь провели недурно? Несколько некомфортные условия, но Венгрия, знаете ли далековата от Парижа. Не так ли?

Он сел на связку соломы.

— Не хотите ли побеседовать? Не хотите. Ну ладно, я поговорю и один. Вы, надеюсь, не забыли, что через час — два возобновится небольшая операция. Впрочем, у вас есть возможность сделать для турецкой армии то, что вы собирались сделать для французской

Бросить монету решкой, а не орлом. А немного сраму — это же ерунда, поверьте.

— Вы, стало быть, об этом уже получили представление, — ответил Монтестрюк.

— А, вы заговорили… Тем лучше. Диалог всегда веселее монолога.

Брикетайль поудобнее расположился на соломе.

— Что же, поговорим о зигзагах судьбы. Вы уже не раз держали меня в своих руках, но выпускали на волю. Теперь я повторяю первую часть этой истории, но позвольте мне её не продолжать, как вы. вас не научили пользоваться моментом, и в этом наши различия с вами. Вообще то я вас понимаю: вы молоды, а приходится лишаться не только прекрасной и богатой невесты (Шиврю своего не упустит), но и жизни.

При имени Шиврю Югэ вздрогнул.

— Вам не нравится ваш соперник? Но у вас есть средство его опередить. Это доносительство — и вы возвращаетесь к Монлюсон свободным человеком. Захотите стать пашой — примите их веру. Отдадите мадемуазель Монлюсон султану — вы можете надеяться на все.

При этих словах Монтестрюк с отвращением отвернулся к стене.

— Молчание — знак согласия, говорят все. Я же толкую пословицу наоборот, как знак отказа. Тогда вспомним о нашем нетерпеливом друге Кьюперли. Ему, кажется, понравились вчерашние капли. Если заставить его ждать, он может сильно обидеться. Надо срочно ехать к нему.

Великий визирь уже ждал их на вчерашнем месте, вкушая варенье.

— Молодой человек не виноват, что опоздал, — произнес Брикетайль. — На минуту его посетил было добрый ангел, но потом опять взяли верх дурные инстинкты. Надеюсь, что, подвергнув его новому испытанию, можно открыть его душу раскаянию. Тем самым — по новой вере — мы совершим богоугодное дело. Ибо наш Бог всемилостив и и прощает раскаявшуюся душу даже самого закоренелого преступника.

Монтестрюк с презрением посмотрел на своего врага, сплюнул в его сторону, и отвернулся. Великий визирь с любопытством воззрился на Брикетайля. Тот весь побелел от злости.

— По нашей вере нераскаявшегося преступника ждет ад, — произнес он зловеще. — Но зачем тратить время на ожидания? Ад можно сделать и на земле…

Началось повторение вчерашнего процесса — капли воды снова стали падать с тяжелым стуком не голову Монтестрюка.

В это время в палатку вошел араб и с ним молодой невольник в белой одежде и с укрытым вуалью лицом. Араб подошел к визирю, в то время как невольник, словно в изнеможении, прислонился к столбу шатра.

— Ты кто? — спросил визирь.

— Узнаешь, когда мы останемся одни, — ответил Кадур, делая знак в сторону Брикетайля.

— Ты знаешь, что если кто меня беспокоит понапрасну, тот недолго этому радуется? — спросил визирь.

— Знаю.

Тут Брикетайль, вместо того, чтобы выйти, подошел к визирю.

— Берегись, — проговорил он быстро, обращаясь к нему, — ты их не знаешь. Может, они подосланы, чтобы убить тебя.

Кадур спокойно вынул из-за пояса саблю и пистолеты и бросил их на пол.

— Я безоружен, — пояснил он, а ты, великий визирь, если не выслушаешь меня, то в ближайшей битве об этом пожалеешь.

Тем временем капли капали, молодой невольник дрожал всем телом, а Монтестрюк впился жадным взглядом в Кадура, уже не чувствуя боли.

— А тот кто? — закричал Брикетайль, указывая на невольника. — Он, может, и есть убийца!

— Ребенок, — спокойно произнес Кадур, откидывая рукав одежды невольника и обнажая маленькую нежную руку.

Брикетайль, сердито ворча, неохотно вышел из шатра.

— Говори же, — обратился визирь к Кадуру.

— Я только что приехал из лагеря неверных, — ответил Кадур. — Если ты отдашь мне этого человека, — указал он на Югэ, — сообщу тебе сведения об их силах.

— Подлец! — воскликнул Монтестрюк.

— А зачем он тебе? — спросил Кадура Ахмет.

— Я его ненавижу. Он унизил меня, заставил бить палками. А я сын шейха. Посмотри, у меня следы ударов на спине.

И он показал визирю следы, полученные им когда-то от щедрого на удары маркиза Сент-Эллиса.

— Лжец! — прокричал Югэ.

— Но это не все, — продолжал Кадур. — Есть между нами женщина, за которую я отдам жизнь — да нет, совершу любое преступление.

— Я такую знал, — подтвердил Кьюперли глухим голосом.

— Но она не должна принадлежать ему. Отдай мне его, и я вырву у него сердце из груди.

Неистовство овладело Кадуром; его глаза сверкали, как молния.

— Итак, ты хочешь сообщить мне военные секреты? — спросил Ахмет Кадура.

— Да, их батареи, места расположения, редуты, где стоит конница, откуда надо напасть на них, броды…

— А знаешь ли ты, — спросил Ахмет, — что я могу узнать от тебя любую информацию, ничего тебе за неё не давая?

— Как?

— У меня, видишь ли, есть опытный исполнитель. Ему нужен лишь знак, и ты останешься без головы, если не захочешь открыть мне свои секреты.

Кьюперли хлопнул трижды в ладоши. Вошел турок в красной одежде, с саблей за поясом. Визирь указал ему на Кадура.

— Если он не заговорит, при первом моем ударе в ладоши вынимай саблю, при втором — руби голову.

Кадур стал на колени. Не дрогнув мускулом, он смотрел прямо в лицо Ахмету.

Настала тишина. Слышны были только глухие удары капель о голову Монтестрюка.

Визирь хлопнул в ладоши. Турок выхватил саблю.

— Ну, смерть близка, — произнес Ахмет.

— Продолжай, — ответил Кадур.

После второго хлопка сабля поднялась вверх, сверкнув, как молния, от солнечного луча. Араб презрительно усмехнулся и склонил голову. Наступила минута молчания. Все замерли. Монтестрюк перестал дышать. Ребенок — невольник схватился руками за стол, чтобы не упасть. Время тянулось долго. Наконец, Ахмет сделал знак, и сабля палача заняла свое место в ножнах.

— Ты мужчина, — сказал Ахмет Кадуру. — Забирай этого неверного себе. А теперь говори.

Кадур молча подошел к своему господину и развязал на нем веревки.

— Оставь меня и молчи, — приказал ему Югэ.

— Нет.

Тут рука ребенка — невольника коснулась Монтестрюка. Другой рукой он делал знак молчать. Развязав Монтестрюка, Кадур подошел к дивану, где сидел визирь, и стал рассказывать ему подробно все, что он смог заметить в лагере французов. Закончив, он умолк.

— Все? — спросил визирь.

— Все.

Ахмет снова хлопнул в ладоши.

Вскоре явился Брикетайль. Изумление и гнев отразились на его лице, когда он увидел освобожденного Монтестрюка. Визирь приказал ему ехать в лагерь французов и проверить сведения Кадура.

— Если этот человек обманул меня, — добавил он, — ответит головой. Но пока ты не вернешься, неверный будет у него в руках, и он может делать с ним все, что угодно, хоть посадить его на кол. Мое слово твердо.

— Знаешь ли ты, великий визирь, что он ещё вчера служил у графа Монтестрюка?

— Неважно. Иди.

Выйдя из шатра, Брикетайль разразился проклятиями.

— Черт, он же выскользнул у меня из рук! Надо было вспороть ему брюхо. Могила — единственная тюрьма, откуда не убежишь. Ну, в следующий раз, клянусь, тотчас распорю ему живот.

Нечего делать, пришлось Брикетайлю отправиться в путь. Но сначала он заехал к Карпилло, игравшим в карты в одном из злачных мест в турецком лагере.

— Что, умер? — спросил тот у командира.

— Монтестрюк? Опять выскользнул из западни, — прорычал Брикетайль. — Достался другому… Арабу… Ты его знаешь: Кадуру.

— Э, да тут кроется какая-то чертовщина!

Брикетайль в ответ промолчал. Злоба душила его. Ему пришлось на этот раз — а это бывало с ним не так уж часто — потратить время, чтобы собраться с мыслями. Затем сообщил Карпилло подробности происшедшего события.

Поведав о своей неудаче, он попросил Карпилло проследить за Кадуром и Монтестрюком.

— Если побегут, стреляй, как по собакам. Люди у тебя есть?

— Да, остался ещё кое-кто от тех, кого мы завербовали.

— Ну, смотри, не прозевай.

Карпилло заверил Брикетайля, что все будет в порядке.

Между тем Монтестрюка с Кадуром под конвоем янычар отправили к Гуссейн-паше. Кадур заговорил с невольником (разумеется, то была Мамьяни)!

— Я спас ему жизнь. Спасайте ему свободу.

Принцесса вздрогнула под своей вуалью.

— Что за человек Гуссейн-паша?

— Как и все. Есть и недостатки, есть и достоинства.

— Молодой или старый?

— Он из тех, кто молод и в шестьдесят.

Пока янычары передавали охране Гуссейн-паши своих пленников, из здания, где он пребывал, вышел старик с седой бородой. За поясом у него торчало великолепное оружие. Два негра подвели к нему коня. Принцесса пристально следила за ним.

— Это сам Гуссейн-паша, — сказал Кадур.

Принцесса задумалась. Казалось, она что-то вспоминала.

— Поговорю с ним сегодня же, — решительно произнесла она наконец.

— Эй, что ты будешь делать с этим неверным? — обратился охранник к Кадуру. — Давай развлечемся, отрубим ему голову. А?

— Я поговорю с твоим господином, потом решу, — хмуро ответил Кадур.

— Ну ладно, отведем его в тюрьму, где он и был. А ты жди.

— Мы подождем, — ответила принцесса, обернув голову бурнусом.

11. Обольстительница

Подошел вечер. В лагерь возвращались всадники, погоняя угнанный скот. Там и сям вспыхивали огни, освещая солдат, располагавшихся на ночлег или кружок для негромкой беседы, иногда, впрочем, прерываемой неожиданным хохотом.

Возле дома — резиденции Гуссейн-паши показалась фигура в одежде валахского солдата. Фигура зачем-то прилегла на холмике рядом, завернувшись в длинный шерстяной плащ. Вблизи дома валах различил два белых пятна, за которыми он повел наблюдение. некоторое время спустя к дому подъехал сам хозяин, встреченный двумя слугами-неграми. Оба белых пятна поднялись и стали всматриваться в Гуссейн-пашу.

Со своей стороны валах, не терявший их из виду, поднял голову и при свете зажженного солдатом факела ясно различил фигуру араба, темное лицо которого стало хорошо заметным при красном отблеске огня.

— Ага, — произнес валах, — Кадура я узнал, но вот кто-же это другой с ним?

Тонкий стан спутника Кадура ни о чем ему не говорил. Тем временем Кадур со спутником вошли в дом вслед за Гуссейн-пашой. «Валах» Карпилло (естественно, кто же еще?) перевел взгляд на соседний дом неподалеку, окруженный стеной. Всмотревшись, он в свете мелькавших факельных огней различил часового, бродившего вдоль стены. Сметливость Карпилло подсказала ему, что это — тюрьма, где сидит Монтестрюк.

Между тем Гуссейн-паша скрылся под портьерой в глубине галереи внутри дома. Шедший с принцессой (то была, конечно же, она) Кадур остановился. Принцесса двинулась дальше. Дорогу ей преградил огромный негр.

— Что нужно? — спросил он.

— Видеть твоего господина, — был ответ.

— Он спит. Приходи завтра.

— Я не привыкла ждать. — И принцесса сделала шаг вперед.

Негр протянул перед ней руку. Тогда принцесса вытащила серебряную булавку.

Заметим, что под белым бурнусом принцесса носила две булавки — серебряную и золотую — с ядом, действующим мгновенно. золотая предназначалась для лиц высокого положения и для… (читатель узнает об этом дальше), серебряная же — во всех остальных случаях.

— Учти, — сказала она, — здесь яд. Если не хочешь заснуть навеки, веди меня к господину.

В неясном свете фигура принцессы выглядела фантастической. Негр вдруг почувствовал какой-то ужас перед ней. Его рука от принцессы протянулась к портьере и откинула её. За портьерой оказалось помещение, в котором находился Гуссейн-паша.

— Здесь женщина, которая хочет говорить с тобой, — сказал ему негр. — Но, по-моему, это какой-то дух.

Паша быстро взялся за пистолет, но любопытство его пересилило, и он спросил:

— Ты кто?

Принцесса указала на негра. Гуссейн знаком отослал его за портьеру. Тогда принцесса неторопливо сняла с головы бурнус и показала свое лицо. Черные косы, перевитые золотыми цепочками, падали на грудь, полуприкрытую прозрачной тканью. Паша в изумлении вскочил на ноги.

— Узнаешь меня? — спросила принцесса.

— Если бы я видел тебя раньше, я бы не забыл ни на минуту.

— Ты видел меня сто раз. Ты Гуссейн Абдалла Джамиль, сын Магомета — Ибрагима Джамиля, кузнеца, ставшего серескиром.

— Что?! Ты это знаешь?

— Ты не всегда был таким грозным, как сейчас. Ты бывал и пленником, больным, даже умирающим. На груди у тебя след пули, на руках — рубцы от сабель.

— Правда!

— Ты командовал галерой, взятой на абордаж мальтийскими рыцарями в водах вблизи Рагузы. Тебя пощадили, надеясь на богатый выкуп, и по просьбе одного венецианца, которого покорила своя храбрость.

Тут принцесса напомнила Гуссейн-паше, как после взятия его в плен за ним ухаживала маленькая девочка, жившая в доме венецианца.

— Она потихоньку плакала над твоими ранами и помогала тебе ходить, когда ты начал вставать на ноги.

— Я и теперь её помню, — ответил Гуссейн, — помню её большие кроткие глаза; длинные волосы тоньше шелка, оставляющие неизъяснимое благоухание; маленькие ножки, своим легким стуком веселившие мое сердце; розовые ручки, от прикосновения которых утихала боль моих ран. Я слышу её веселый голос, рассказывающий мне столько интересного… Она была моей радостью, моим утешением. При ней я забывал, что я побежден и в плену… Много лет прошло с тех пор, но мне и теперь грезится маленькая Леонора.

— Посмотри же на меня и скажи, неужели ты не узнаешь ту, кого звал своим добрым гением, там, на берегах Бренты?

Гуссейн повернул принцессу лицом к лампе и, положив ей руки на плечи, стал пристально всматриваться. Вдруг он откинулся назад. На его лице изобразилось изумление, смешанное с радостью, а растопыренные руки застыли на месте.

— Ты… та самая Леонора?! — воскликнул Гуссейн-паша.

— И помнишь ли, как она умоляла хозяина отпустить тебя домой без всяких условий? А ты, увидев открытую дверь на свободу, положил её ручку себе на лоб и поклялся исполнить любую её просьбу. Так?

— Да, так, именно так.

— Что бы она ни попросила, помнишь?

— Помню! Говори, Леонора, приказывай. Для тебя у меня нет невозможного. Приказывай!

И он подошел к ней, протянув руки. Ее лицо обдало горячее дыхание турка, его пальцы жадно щупали шелковый корсаж.

— Ты отвечаешь женщине, Гуссейн, а тебя спрашивает дитя.

Турок отступил на шаг.

— Ты — дитя? Да разве я виноват, что ты — прекраснейшая из женщин. Лань входит в логово льва. Я тебя не отпущу!

Он снова протянул было руки, но она отскочила и выхватила из корсажа золотую булавку.

— Еще шаг, и я скажу, что ты подлец, желающий овладеть женщиной, которая ему доверилась, предатель, который не держит слова. Гуссейн что-то прорычал, но уступил.

— Чего ты хочешь? — с усилием произнес он.

— Свободы одному человеку.

— Какому человеку?

— Тому, кого отдали арабу.

Гуссейн помолчал, затем произнес:

— Я обещал, значит, я повинуюсь.

— Вот теперь ты снова стал прежним Гуссейном.

Леонора коснулась руки Гуссейна.

— Благодари Бога, — сказала она, — что Он создал тебя великодушным. сделай ты сейчас один шаг — и ты был бы мертв.

— Ты меня убила бы этой ручкой? Да у тебя же нет оружия!

— Кто знает? — ответила она, дотронувшись до золотой булавки, приколотой к корсажу. — Есть булавки получше кинжалов.

Гуссейн провел рукой по бороде.

— Где твой араб?

— В галерее.

— Хорошо. Жди, сейчас неверного приведут из тюрьмы.

Он хлопнул в ладоши и велел вошедшему негру привести Кадура и пленника. Через несколько минут перед ним уже находились Югэ и Кадур.

— Кто владеет сердцем женщины, — сказал Гуссейн-паша, — тот имеет незримого ангела. Женщина захотела, чтобы ты стал свободным, — обратился он к Югэ, — и ты им будешь.

Паша шепнул на ухо негру несколько слов. Тот вышел и быстро возвратился с двумя слугами, принесшими тюк с разнообразным одеянием.

— Одевайтесь. — сказал Гуссейн-паша. — Не надо привлекать внимание тех, кто видел, как вы сюда входили.

Гуссейн из тех, кто думает обо всем, — заметила Леонора.

— Нет. Он думает только о тебе, — ответил паша.

Принцесса, Монтестрюк и Кадур повиновались без рассуждений.

При переодевании Кадур сначала одел такую же одежду, ка и Югэ. Это не прошло мимо внимания Гуссейн-паши.

— Двойной след зайца сбивает охотника с толку, — заметил он.

Однако под конец Кадур одел зеленый плащ, а не желтый, как у Монтестрюка, что несколько удивило пашу. Когда, наконец, все переоделись, Гуссейн-паша сам вызвался их проводить. Звезды уже гасли на небе, когда они вышли. Часовые, борясь со сном без большого успеха, не очень-то были наблюдательны.

— На заре лагерь спит крепче, — сказал Гуссейн, — пора и вам уходить.

Он сам был готов уже пойти впереди, как вдруг спохватился.

— А ваши лошади? — спросил он, обращаясь к Леоноре.

— Мы пришли в лагерь пешком, чтобы не быть слишком заметными, — ответила она.

— Тогда и уходите пешком. Так будет надежнее. И хотя я иду с вами, лучше все же обойтись без шума.

Когда все пошли за Гуссейном, стало видно, что весь лагерь ка бы в оцепенении. Оставшиеся без присмотра костры гасли один за другим, бросая неясный свет; вокруг них лежали спящие глубоким сном солдаты. Не слышно было ни смеха, ни песен, ни другого какого шума. Изредка только один солдат в бреду произносил проклятие, другой поднимал отяжелевшую голову и тут же ронял её на спину соседа. Лишь ржанье лошадей, чуявших приближение утра, нарушало мертвую тишину.

Все это выглядело необычно после того шумного движения и настроений, царивших накануне вечером. Для наших героев это была отрадная примета: меньше шансов оставалось на то, что их обнаружат, тем более, что такая перемена настроения, как ни странно им это казалось, захватила и часовых.

— Все будет хорошо, — сказал Гуссейн-паша, подбадривая знаком двух янычар, чтобы шли смелее.

Никто не заметил, как один валахский солдат соскользнул с ближайшего пригорка и ужом пополз среди кустарников следом за ними. Зато этот солдат, то есть Карпилло, сумел разглядеть, как по дороге прошли два человека, одетых в одинаковые куртки и меховые шапки.

«Разумеется, у господина плащ желтый, а у слуги зеленый. Как не маскируйтесь, моя пуля разберется, кто где», подумал он.

Тем временем присутствие янычар, а, когда надо, и Гуссейн-паши позволяло отряду беспрепятственно двигаться вперед.

Трижды Кадур так искусно кричал совой, что Карпилло разобрался, в чем дело, лишь после четвертого крика. Да и то, когда за этим криком сразу появились Коклико и Угренок, которых Карпилло — прирожденный шпион! — быстро узнал. Он тут же помчался к остаткам шайки, нанятой раньше Брикетайлем для разбоя в ущелье.

— На Монтестрюке желтый плащ, — сообщил Карпилло.

Тем временем Гуссейн-паша вывел ведомый им отряд за границу лагеря.

— Теперь идите вдоль ручья, — сказал он на прощание, — и да ведет вас Аллах!

— А ты что будешь делать? — спросила Леонора.

— Пойду и сообщу обо всем великому визирю.

— Но он отрубит тебе голову!

— Все в воле Аллаха. Если великий визирь отрубит мне голову, значит так должно быть. На его месте я тоже смог бы это сделать.

— И это все из-за меня! — прошептала принцесса.

Гуссейн отвел её в сторону.

— Да, все из-за тебя. Но это ничего. Меня удивляет лишь одно: как я смог победить себя, когда тебя увидел? Смотрю на тебя, и не могу понять! Мне оставалось только сомкнуть объятия, чтобы получить тебя всю — и ты свободна! Вот где чудо… Оно останется необъясненным навсегда. Я подчинился каким-то чарам. Но если бы завтра мы снова с тобой так же встретились, я ни за что не отвечаю. Иди и не оглядывайся, умоляю тебя. Это единственное, о чем я тебя прошу.

Затем он положил руки на плечи Леоноры и спросил:

— Теперь мы квиты?

— Да.

— Тогда молись своему Богу, чтобы он снова не привел тебя ко мне. Прощай!

И он отправился назад в лагерь, к своему великому визирю.

Остальные прибавили шагу в направлении к лощине, где их ждал маркиз с лошадьми. Идя дорогой свободы, Монтестрюк тем не менее все больше и больше приходил в отчаяние. Он на свободе, но какой ценой! Ценой предательства! Он был зол и на Кадура, и на себя. Как он теперь посмотрит в глаза Колиньи? Что толку в его сведениях о турецкой армии, если Кьюперли знает все про Имперскую армию?

— Ты должен был дать мне умереть, — напустился он на Кадура. — Что теперь нам делать, когда ты выдал тайну врагу?

— Это можно легко исправить, — спокойно ответил тот.

— Кадур прав, — заметил Коклико, — только смерть нельзя поправить.

Тут Угренок свистнул по особенному. Появился Сент-Эллис.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Я считал каждую минуту, и все они казались мне длиннее постных дней. Лошади здесь поблизости.

Он повел их в кустарниковую чащу, где были спрятаны шесть оседланных и взнузданных лошадей. Чтобы помочь принцессе сесть в седло, Юге сбросил свой желтый плащ. Кадур быстро подхватил его и набросил на Юге свой зеленый. Опасаясь, что тот заметит подмену, он закричал:

— Скорее в путь!

Но бдительный Карпилло, теперь уже во главе целого конного отряда, все успел заметить ещё до того, как Юге с друзьями вошел в кустарник. Половину своего отряда он отправил в обход кустарника с противоположной стороны, сам же со второй половиной отправился за ними следом.

— Кто первый увидит беглецов, то и начинает, — скомандовал он.

Обе половины разъехались в разные стороны и пустились вскачь к цели.

12. Охота на людей

Уверенный в успехе, Карпилло был поражен, что у беглецов, оказывается, есть лошади. Теперь уже нельзя было утверждать, что их можно нагнать. Впрочем, он ещё мог различить два ярких плаща на двух всадниках — один желтый и один зеленый. Это его сначала приободрило. Но вскоре он по искрам, засверкавшим на солнце у беглецов, догадался, что дело не так просто.

— Да у них ещё и оружие! Вот те на! — пробормотал. — Но откуда все это?.. А, черт! Сто дукатов тому, кто первый догонит мошенников!

Это обещание прибавило скорости преследователям. Они стали нагонять беглецов.

— Если они нас нагонят, — обратился Кадур к Монтестрюку, — тебе смерть, ей рабство.

— Знаю.

— Разреши мне осуществить мой план… И чтоб никто обо мне не думал.

С этими словами Кадур резко свернул в сторону и пустился вскачь по едва приметной в кустах дорожке. Карпилло это заметил. Он свернул за ним, крича:

— Ко мне, ко мне!

Кадур слегка попридержал коня, и Карпилло, обрадовавшись, вместе со всеми остальными из своей половины стал его нагонять. Но убедившись, что Монтестрюк с друзьями успел отъехать достаточно далеко, араб отпустил поводья и мигом скрылся за кустами.

— Разбойник! — прокричал вслед ему Карпилло.

Тут Кадур снова замедлил ход. Карпилло, увидев его, пришпорил лошадь. Но ситуация повторилась. Такой прием Кадур сделал несколько раз. Затем, войдя во вкус, он стал сопровождать выходки выстрелами по ближайшим всадникам и успел свалить на землю двоих. Карпилло, наконец, разгадал этот маневр. Он взял в руки ружье и приготовился к очередной уловке беглеца.

— Всем делать, как я, — скомандовал он.

И когда Кадур, замедлив ход, обернулся и прицелился, раздалось четыре выстрела вместо одного. Лошадь Кадура повалилась набок и зажала ногу араба.

Раздались крики «ура!» и трое всадников подскакали к нему. Один из них уже наклонился, чтобы саблей раскроить ему голову, но араб успел выстрелить из пистолета. Затем он бросился под лошадь второго всадника и ножом вспорол ей брюхо. Лошадь встала на дыбы и рухнула, придавив седока. Кадур же по-кошачьи отпрыгнул в сторону от пули, выпущенной третьим всадником — то был Карпилло — и вскочил сзади на его коня, вцепившись седоку в шею обеими руками. Завязалась схватка. Лошадь понесла, но Кадур цепко держал извивавшегося итальянца за горло. Кадур столкнул мертвое тело на землю, пересел в седло и поскакал во-весь дух. За ним помчались остатки половины отряда Карпилло.

Между тем остальная часть группы вместе с Югэ проделала свою работу значительно быстрее и легче. Заслышав за собой шум погони второй половины преследователей, они устроили небольшую засаду в кустах и четырьмя выстрелами — Югэ, Коклико, Сент-Эллис и Угренок — заставили одного свалиться на землю, а остальных — освободить поле битвы путем ускоренного бегства врассыпную.

— Что же получилось? — обратился вдруг Коклико к Сент-Эллису. — Их было шестеро, а нас целых четверо. Не находите ли вы, маркиз, что дама, которую мы имеем честь провожать назад в христианскую землю, может составить себе плохое мнение о наших рыцарских подвигах при таком почти равном соотношении сил?

— Ты прав, черт побери! От этих разъездов ты, право, умнеешь, дорогой Коклико. Но что же нам теперь делать?

Пока Коклико искал ответ, в разговор вмешался Угренок.

— Как что? Сразиться друг с другом двое на двое. Кто теперь победит, тот и будет общим победителем. Тогда уже не четверо, а только двое будут против шестерых.

— Смотрите, каков Давид! Сейчас подай ему Голиафа, — смеясь, подхватил Коклико.

— Вообще я любитель баловать детей, и твое предложение довольно интересно. Но что будет, если на оставшихся двух победителей вдруг нападет отряд не в шесть, а в шестьдесят человек?

— Но ведь те двое — победители. Значит, они должны снова победить.

— Должны… Но все же, знаешь, нам следует незабывать о даме, с упоминания о которой мы начали этот разговор. Вдруг будет не шестьдесят, а… шестьсот человек. Это может и не понравится даме, не так ли? …Ну, ладно, иди, посмеялись и довольно.

Между тем, несмотря на счастливую развязку, Монтестрюк думал о том, как встретит его граф Колиньи, когда узнает, что великому визирю сообщили сведения о положении союзной армии. Маркиз, тот занялся своим любимым делом: украдкой вскидывать глаза на принцессу. Она же, лишившись сил в результате испытанных напряжений, впала в уныние. Вырвав из объятий смерти того, кто ехал теперь рядом с ней, она почти желала, чтобы смерть освободила её от страданий.

А Коклико задумался о том, каково сейчас его товарищу. Впрочем, он хорошо знал араба и был уверен, что тот благополучно выпутается из самого опасного положения. Понюхавший же впервые в своей жизни порох Угренок был полон счастливой радости, так характерной для его возраста. Вот таком-то состоянии вся группа и продолжала свой путь.

Через некоторое время уже спокойной езды к цели их нагнал на взмыленной лошади Кадур, чей желтый плащ бил прорван и прострелен в нескольких местах. Сей «проказник» похлопал себя по окровавленной груди и весело прокричал:

— Жив!

— А те, другие?

— Мертвы!

И хладнокровно занял свое место в группе.

Тем временем во французском лагере все, кто знал о затее Монтестрюка, считали его погибшим. Надеялись лишь, что поехавшие к нему на выручку Сент-Эллис и Мамьяни все же уцелеют и вернутся домой.

Орфиза прямо заявила Шиврю, что никуда не поедет, пока не получит известий о Монтестрюке. Шиврю пришлось смириться — насилие пугало его возможным возмущением со стороны молодежи, окружавшей Колиньи. Так что ему оставалось лишь ежедневно сопровождать Орфизу в её поездках в окрестностях лагеря, где она надеялась найти хоть какие-нибудь следы Монтестрюка. И вот, наконец, настал тот час, когда она с балкона своего дома увидела толпу, сопровождавшую вернувшегося Югэ и его товарищей. Все они в сопровождении встречавших их дворян вскоре оказались у неё в комнате. Кое как сдерживая слезы радости, она, наконец, сумела произнести:

— Жестокий! Сколько горя вы мне доставили!

Он же со счастливым лицом лишь по-рыцарски склонил перед ней голову и стал на колено. Тут графиня подала ему руку, приглашая встать. И лишь у одного из присутствовавших этот жест не вызвал удовольствия. То был Кадур. Ведь она забыла и о своем обещании, и о нем самом! Эта мысль жгла ему сердце, сердце восточного человека. И когда Орфиза направилась к двери, провожая Монтестрюка, он тоже направился за нею. Тут она, наконец, заметила его.

— А, это ты, — произнесла она, — ты, значит, тоже вернулся… Ну, тем лучше.

И она прошла мимо. Рассеянный взгляд, незначительное слово — вот все, что заслужил он своей преданностью! Ему припомнилась та минута, когда под ним упала смертельно раненная лошадь, потом другая, когда палач заставил встать его на колени… Что значат они перед этим последним ударом! Принести себя в жертву и не один раз — и остаться незамеченным! Нет, это невыносимо!

Простояв неподвижно несколько минут, араб, тяжело вздохнув, нашел в себе все-таки силы двинуться с места и направиться искать Югэ.

Ему посчастливилось: он заметил его, когда тот входил в дом, где располагался Колиньи. Араб почувствовал, что его место сейчас — рядом с Монтестрюком. Он быстро направился следом за ним.

Колиньи уже знал о прибытии Югэ и с нетерпением ждал его. Поэтому, когда сияющий и торжествующий Югэ вошел к нему, он встретил его с распростертыми объятиями.

— Позвольте, граф, — начал Монтестрюк, — быть может, сражение начнется весьма скоро, и нам нельзя терять ни минуты, чтобы изменить позицию всей армии, ибо она известна великому визирю не хуже самого Монтекюкюлли. Он может захватить нас врасплох завтра же.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Приготовьтесь к худшему.

— Да говори же, наконец

— Извините… я волнуюсь… это не просто…

— Хорошо, я жду.

— Ну, вот, я хочу сказать, что из рук такого человека, как Ахмет Кьюперли, нельзя вырвать пленника, не оставив там частицы самого себя… Своей жизнью я обязан предательству. Некто, знавший наши секреты, вынужден был выдать их, в качестве цены за мою жизнь…

— Кто?

— …Он думал, что действует благоразумно… Он принадлежит мне… Поэтому я беру все на себя. Если нужен виновный для военного суда, пусть все падет на меня.

Колиньи замер от неожиданности. Такого он никак не ожидал. Худшей ситуации он не мог себе представить.

Наступила тягостная пауза. В этот момент, всеми правдами и неправдами прошедший охрану, вошел в комнату Кадур. Он выступил вперед, отстранив Югэ, и произнес:

— Если тут есть виновный, то это только я. Однажды этот человек освободил меня от рабства. В тот день я сказал себе, что вся моя кровь принадлежит ему. Еще вчера он готовился к смерти. Для его спасения оставалось только одно средство. Даже если бы я убил Ахмета Кьюперли — а я мог это сделать — этого было бы недостаточно. Я сообщил этому турку все наши секреты, и моего господина освободили и отдали мне. То, что я сделал вчера, я сделал бы и сегодня, и завтра. Теперь возьмите мою голову, если хотите. Что же касается выданных мною сведений…

Араб остановился и передохнул. Видно было, что говорить ему было трудно. По-видимому, признание в предательстве давалось ему нелегко. А может, что ещё было у него на душе или… Но Кадур взял себя в руки и продолжил:

— Сегодня эти сведения ещё мало значат. Пока великий визирь двинет свои войска, они перестанут быть правдивыми. У нас целая ночь впереди. Этого достаточно, чтобы сделать их лживыми.

У Колиньи вырвался вздох облегчения. По-видимому, то же произошло и с Монтестрюком. Лишь лицо араба сохраняло каменное выражение.

— Ты прав, — наконец, произнес Колиньи. — Кажется, тебя зовут Кадуром?

— Да.

— За твой поступок деньги — не награда. Чего ты хочешь?

— Ничего.

— Так не годится, — ответил Колиньи. Не только по нашим, но и по вашим законам. Думаю, я прав? — обратился он к Монтестрюку.

— Несомненно, граф.

Колиньи взял лежавший на столе между бумагами богато украшенный турецкий кинжал, подаренный ему в Париже графом Строцци.

— Вот, — произнес он, — возьми этот кинжал в память о нашей сегодняшней встрече. Здесь главное не драгоценные камни, а лезвие: оно из Дамаска и не выдаст.

Кадур взял кинжал.

— Благодарю, — ответил он, заткнул кинжал за пояс и повернул к выходу.

Колиньи посмотрел ему вслед, затем произнес:

— Если бы я был королем и кто-либо оказал мне такую услугу, я бы назначил его главнокомандующим или велел расстрелять.

И взяв Монтестрюка за руку, продолжил:

— Теперь рассказывай, что ты там видел. Говорят, что тебя толкнуло к ним воспоминание о легендарных событиях из древнего героического прошлого?

Югэ подробно рассказал графу все сведения о турецкой армии, какие он сумел добыть, будучи в тылу противника. Выслушав его Колиньи нахмурил брови.

— Да это настоящая снежная лавина! — воскликнул он.

— Эта лавина, накатывалась на нас, тащит за собой двести орудий. Через пару дней она доползет до нас.

— А у нас лишь горсточка воинов против нее.

Колиньи вытер лоб.

— Пойдем к Монтекюкюлли.

13. Мрачные мысли

Главнокомандующий, которому император Леопольд вверил последнюю армию для защиты империи, принял графа Колиньи и Югэ немедленно. Он внимательно выслушал Монтестрюка, который не стал скрывать проступка своего араба.

— Если бы Кьюперли ничего не узнал, я бы тоже ничего не узнал — хладнокровно заявил Монтекюкюлли. — Значит, мы квиты. Теперь победит тот, кто лучше воспользуется сведениями. С Божьей помощью, надеюсь, это буду я.

И он стал излагать свои соображения, как лучше воспользоваться сведениями Югэ и составить план действий, направленных на воспрепятствование проникновению турок в Германию.

Главнокомандующий попросил точнейшего описания всех сведений о вражеской армии. Все это Югэ доложил ему устно, и Монтекюкюлли тут же сумел сделать нужные выводы.

— Ясно, что Кьюперли — поток, а я плотина. Если плотина будет прорвана, погибнет не только германская империя, но, возможно, и весь христианский мир. Что ж, будем укреплять плотину.

Он задумался, положив палец на разложенную на столе карту.

— Смотрите, — продолжал он, — вот вот где мы столкнемся, на этом месте. Здесь, как видите, река описывает дугу. Здесь же возвышаются стены монастыря св. Готгарда. вы знаете, что Кьюперли, шедший вверх по левому берегу Дуная, вдруг переменил направление и, надеясь опередить нас, спешит теперь к Раабу.

Монтекюкюлли снова замолк, видимо, что-то обдумывая. Колиньи и Монтестрюк напряженно следили за ним. Наконец, он заговорил:

— Если Кьюперли перейдет Рааб, Вена потеряна. Наверняка он знает, что брод находится у Сакельсберга, и постарается пройти именно там. Здесь-то я и буду ждать его. Эта вооруженная толпа турок огромна, но главную опасность представляют лишь янычары и африканские наемники.

— И артиллерия, — добавил Югэ, — двести пушек — это сила!

— Когда вы состаритесь, молодой человек, вы узнаете, что от пушек больше грома, нежели вреда.

— Я всегда буду гордиться тем, что услыхал это от вас, граф.

— У вас, Колиньи, лучшие войска, — продолжал Монтекюкюлли, — и я надеюсь на них и на вас, как на себя.

— Вы абсолютно правы, граф.

— И все же ввиду труднейшей задачи, которую нам предстоит разрешить, мне необходимо быть уверенным, что каждый, кто находится под моим началом, будет мне слепо повиноваться.

— Клянусь вам, — твердо ответил Колиньи.

Монтекюкюлли улыбнулся, встал с кресла и произнес:

— Хорошо, можете идти.

Возвращаясь сумерками от Монтекюкюлли, Югэ видел зарево на краю неба со стороны турецкой армии. То был результат действий её передовых отрядов — татарской конницы, высланной в разъезд. И никто не знал, сколько ещё дней отделяли малочисленную армию христиан от грозных полчищ мусульманского — и не только мусульманского — войска.

В это же самое время Кадур только-что расстался с Коклико, засидевшимся в устроенном из веток и зелени кабачке с товарищами. Его рассказ о своих последних приключениях отнюдь не был короток: об этом свидетельствовало немалое число валявшихся рядом пустых бутылок. Но Кадуру было не до Коклико с солдатами. Перед ним неотступно стоял образ в виде светлой фигуры. Незримые для других, её волосы мягко волновались перед ним в свете луны. Белые руки извивались, как лебединые шеи, глаза сверкали, как голубые звезды в ночи. Лихорадка била тело араба.

— Она будет принадлежать только ему, — шептал он с тоской и его сердце тяжелым стуком подтверждало безрадостные мысли.

Он долго бродил в округе, пока ноги не привели его к палатке, где ночевал Югэ. У порога спал, сладко улыбаясь во сне, завернувшийся в плащ Угренок. Араб приподнял полу палатки, проскользнул в неё и, найдя себе место, прилег было, чтобы заснуть. Но не тут-то было! К видению светлого образа, так и не исчезнувшего из его воображения, добавилось теперь дыхание его соперника, спавшего рядом за занавеской.

Кадур не выдержал, он пролез под ней и на коленях стал подкрадываться к Юге. Приблизившись к нему, Кадур вытащил из-за пояса кинжал

Минуту он колебался. Затем из груди его вырвался тяжелый вздох. Рука с кинжалом опустилась и легла на пол. Что-то шевельнулось в сердце араба. Юге проснулся и остановил взгляд на Кадуре.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он вяло.

— Мне показалось, ты стонешь во сне. — ответил араб.

— Да, мне снилось, что меня собиралась ужалить змея.

— А где Коклико?

— Пьет.

Да, кто знает, что будет вскоре с нами. Пусть пьет. — И Юге закрыл глаза и снова заснул.

— Я знаю, что будет, прошептал Кадур.

Он присел рядом с Юге, засунул кинжал за пояс, обхватил голову руками и задумался.

Наутро Юге решил пройтись по лагерю. На передовой линии несколько офицеров играли на барабане в кости. Он подошел к ним.

— Не везет! — воскликнул один из игроков, бросая кулечек с костями. Выпала четверка.

— На что игра? — спросил гасконец.

— Да, вы ведь не знаете… Смотрите, сами поймете.

Игра продолжалась. У кого выпала десятка и выше, отходил в одну сторону, у кого меньше — в другую. Вдруг кто-то прокричал:

— Смотрите, вон он!

К лагерю во весь опор скакал турок. На нем была видна богатая одежда, оружие сверкало, а на поводьях горели благородным огнем драгоценные камни.

— Каждую неделю этот нехристь прыгает перед нами, — пояснил один из игроков, обращаясь к Юге, — и дразнит, вызывая на бой.

Начальство разрешило нам сразиться с ним. Мы разыгрываем право на дуэль. Жаль, я проиграл. Увидите, наверняка выиграет Вотрель.

«Я не играл и клятвы не давал», подумал Монтестрюк.

Он быстро вернулся к палатке, отыскал своего коня, прыгнул в седло и одним махом перескочил ров, отделявший лагерь от турок. Офицеры возбужденно обменялись мнением по поводу случившегося: одни поддержали Юге, другие осудили за то, что пересек им дорогу.

— Молодец, — подвел итог старый капитан, — у него ведь только шпага да кинжал, и ни одного пистолета.

В один миг на крики офицеров сбежалось чуть не пол-лагеря зрителей. Оба противника быстро сближались. Турок выстрелил, но Юге предупредить выстрел и пригнул голову. Пуля просвистела у него над головой.

— Браво! — раздались крики увидевших этот блестящий прием.

Через мгновение турок и француз сошлись в схватке. Турок, молодой, красивый и быстрый, как ртуть, так и завертелся вокруг Монтестрюка на своем огневом скакуне. В правой руке он держал саблю, в левой — широкий кинжал. Удары оружием сыпались направо и налево, натыкаясь на встречное железо, и лишь изредка они сопровождались отлетевшими кусочками окровавленной одежды.

Вдруг случилось что-то стремительное, прекрасное и… плохо понятное. Отступавший было турок, резко повернулся вправо навстречу Юге, затем мгновенно повернул коня налево и нанес по противнику страшный сабельный удар. Вопль ужаса всколыхнул зрителей. Но тут же он сменился радостными криками. Юге успел-таки спрыгнуть с седла прежде, чем сабля достигла теперь уже опустевшего седла его коня. Зато турок, перегнувшийся вперед, чтобы усилить удар, не успел увернуться. Ш ага Юге воткнулась ему в левую руку, которая бессильно выпустила кинжал, упавший на землю.

Тем временем вскочивший в седло Юге возобновил бой, где он уже имел заметное преимущество. Движения турка стали более вялыми, он отбивался с трудом. Наконец, настал момент, когда шпага Юге, отбив саблю турка, ткнулась ему в тело. Но… раздался скрежет, и наткнувшаяся на кольчугу шпага разлетелась на куски. Упоенный успехом, турок кинулся на, казалось, обезоруженного врага. Н о Юге и здесь успел увернуться, схватил левой рукой турка за руку, повалил на седло и вонзил кинжал ему в горло.

— Бей, коли! — издал он свой клич.

Тело турка бессильно свалилось на покрасневшую от крови траву. Его конь остановился и стал обнюхивать неподвижно распростертого хозяина.

Тут откуда ни возьмись, на месте дуэли оказался Кадур. Он успел прискакать на мчавшемся во весь опор скакуне в самый последний момент. Кадур соскочил с коня, нагнулся над турком и взял было в руки его саблю. Вдруг турок приподнялся. В руке его оказал я второй пистолет, из которого он целился в Монтестрюка. Как тигр, Кадур одним прыжком оказался между ними. Раздался выстрел. Тело Кадура дрогнуло, как от разряда молнии.

— Ты ранен? — кинулся к нему Югэ.

— Нет, просто царапина, — ответил тот.

Турок вытянулся и испустил дух. Все бросились поздравлять победителя. Югэ собрал драгоценности турка и, указав на его лошадь, сказал Кадуру:

— Возьми все это, отвези мадемуазель де Монлюсон и расскажи все, что видел.

Араб поклонился и молча уехал, беспрестанно кутаясь в широкий плащ.

— А где твой господин? — спросила его Орфиза, когда Кадур предстал перед ней.

— Он послал меня вперед, — тихо ответил он. — Скоро он сам приедет сюда. Он ничего, только сломал шпагу.

— Скажи ему, чтобы ехал быстрее ко мне, я ему дам новую.

Орфиза пошарила среди вещей турка, ища то, что могла бы подарить арабу. Найдя кошелек с золотом, она протянула его Кадуру. Тот отстранил его со словами:

— Нет, не это. — Голос его стал ещё тише.

Орфиза взглянула на него с удивлением. Араб, смертельно бледный, стоял, прислонившись к стене.

— Что с тобой? — испуганно спросила она.

Кадур молча развернул складки бурнуса. На его груди краснело огромное пятно.

— Боже! — воскликнула Орфиза и кинулась позвать людей, но Кадур остановил её.

— Никого не надо звать. Я хочу вам напомнить ваше обещание — вложить свою руку в мою и спросить: чего ты хочешь?

— Да, правда… я вспомнила. Но ещё не выполнила его. Так чего же ты хочешь?

— Вложите свою руку в мою.

Орфиза протянула ему руку. Араб схватил её и прижал ко лбу. Затем поднес её к губам, опустился на колени и прошептал:

— Позволь мне так умереть.

Но в это время послышался шум на лестнице, а за ним и голос Монтестрюка. По лицу Кадура пробежала тень, он отпустил руку Орфизы и остался стоять на коленях, закрыв глаза и безмолвствуя. Орфиза бросилась навстречу Югэ и показала ему на Кадура.

— Он умирает… умирает за вас!

Югэ мгновенно вспомнил про выстрел турка.

— Бедняга! — воскликнул он, подбегая к арабу.

Кадура унесли, Югэ пошел за ним. Вскоре подошли ещё и Коклико с Угренком. Кадур, увидев их, улыбнулся и произнес:

— Мы вместе или хлеб-соль. Нас было трое, теперь остается только двое.

Он раздал свое оружие верным товарищам. Видя, что они плачут, он стал их утешать:

— К чему все это? В жизни все мы — часовые на крепостном валу. Приходит смерть — значит, пора сменяться. Плакать же не о чем. Прошу вас, оставьте меня с моим господином. Оставшись наедине с Монтестрюком, Кадур сказал:

— Аллах хорошо делает то, что делает. — Ему требовались уже большие усилия, чтобы говорить. — Не жалей обо мне. Когда-то меня коснулся своим крылом злой шайтан. Мой ум был полон мрачных мыслей. Прошлой ночью я солгал: меня толкал к тебе демон. С кинжалом в руках я метил тебе в сердце, когда ты проснулся.

— Ты бредишь!

— Нет. Это говорит моя совесть. Я любил тебя, а потом вдруг возненавидел… Между нами стала женщина… Я не в силах был совладать с собой.

— Графиня де Мон..

— Молчи! Не называй её. Кровь моя была отравлена ревностью, и я призвал к себе смерть. Она пришла и очистила меня.

Кадур склонил голову, и по движению его губ Югэ понял, что он молится. Югэ с глубоким сожалением смотрел на него — и это — «дикарь»?! Человек, призвавший смерть, чтобы очиститься и снова вступить на путь добра! Уходил из жизни первый товарищ его юности. Он уносил с собой часть его жизни.

Но тут Кадур прервал его мысли:

— Скажи ей, что я умер удовлетворенный — ведь я коснулся её руки.

Глаза его закрылись, руки безжизненно упали и он прошептал напоследок:

— Аллах есть Аллах.

Больше он не двигался. Юге прижал руку к его сердцу. Оно не билось.

14. Одни остаются, другие уходят

А тем временем, пока умирал Кадур, шевалье Лудеак совещался с графом Шиврю у него дома.

— Знаешь, что здесь происходит, пока Монтестрюк колотит сарацинов не хуже Ричарда Львиное Сердце? — спросил он графа.

Разведка донесла, что идет подготовка к сражению, да ещё и полным ходом. Того и гляди, завтра же все ринутся в бой. Вот тогда-то мы с тобой попадемся, как рыба в сеть. Похоже, ты на меня смотришь и молча спрашиваешь: что тут плохого?

— Что тут плохого?

— Плохо лишаться жизни вообще, а в тот момент, когда особенно полезно её сохранить — это гораздо хуже.

— Ты о чем?

— Не следует подвергать себя опасности попасть турку под саблю, вот о чем. Будь я на твоем месте, я бы повез Монлюсон прямой дорогой в Лувр, и все.

— Это как же, мой дорогой, накануне был?

— Накануне обычно все на ногах. На другой день — не все.

— Да что же тогда обо мне подумают?

— Что твоя пламенная любовь заставляет тебя жертвовать боевой славой. Нет такой женщины, которая не простила бы любой поступок или даже преступление, которое совершено ради нее. Ты что, не сможешь ей это все внушить?

— Ну, это не сложно.

— А раз так, пусть себе гасконец поцарствует здесь, а ты поезжай-ка посоветоваться с графиней де Суассон. Увидишь, по милости графини де Монлюсон она доставит тебе герцогский титул.

— По правде сказать, я и сам так думал, — признался Сезар, — да стыдно казалось. Все сражаются в Венгрии, а я — в Лувре. Черт со всем этим! У тебя — приказ короля, и все. Его величество — большой любитель, чтобы ему постоянно угождали. Он воображает себя божеством, и твой отъезд из армии воспримет как жертвование боевой славой — разумеется, если ты слегка здесь потрудиться. А того, кто посмеется, отведешь за угол на пару слов.

— Ну, если это не будет Монтестрюк…

— Конечно, он победитель д'Арпальера. Но он-то будет здесь, где ядра сыплятся на любого. А это, как-никак. десяток фунтов чугуна…

Лудеак улыбнулся и продолжал:

— Как знать? Одно из них, может быть, и встретится с Монтестрюком. Сколько хороших дел произведут тогда эти десять фунтов чугуна! Ты — слуга короля, друг графини де Суассон, муж герцогини д'Авранш, герцог и пэр (тебе не откажут возвести твое герцогство в пэрство), кавалер орденов его величества. Тогда ты можешь добиваться всего. Твое настоящее обеспечено благодаря связям со двором императора Леопольда, а будущее тоже, кажется, довольно недурно… Чего тебе ещё желать? Ну, а твой Пилад, шевалье Лудеак, доволен будет и тем, что соберет крошки с твоего пиршественного стола.

И так далее и тому подобное. Лудеак любил говорить.

— Сдаюсь, — ответил Шиврю: в душе он был рад дать себя уговорить.

— Раз так, то ещё одно дело: перед отъездом из Австрии тебе следует повидаться с министром Порчиа.

— Зачем мне этот старик?

— Он может понадобиться даже в Париже. Ведь он так же зорко смотрит на Францию, как и на Венгрию. У него наверняка есть какой-то план, и ты сможешь поучаствовать в его осуществлении. Ведь неплохо, а?

— Ты прав. Я поговорю с ним.

И Шиврю нашел-таки способ встретиться с Порчиа. Старый министр выразил свое удовольствие от того, что Шиврю едет с Монлюсон в Париж.

— Отлично, отлично, — радостно произнес он при этом извести, — я сам хотел просить вас отправиться туда как можно скорее.

— Могу ли я надеяться оказать вам какую-нибудь услугу?

— Конечно, разумеется. Ваша предупредительность меня восхищает. Надеюсь, моя просьба не покажется вам чересчур обременительной.

Порчиа выдержал паузу, внимательно посмотрел на Шиврю, а затем продолжил:

— Вы, наверно, заметили на придворных празднествах одну молодую особу, которая не уступает в красоте самой Монлюсон?

— Баронессу фон Штейнфельд?

— Да. Она тоже едет в Париж.

— Вы её попросили?

— Признаюсь, да. Я её посылаю к графине де Суассон, вашей хорошей знакомой, я знаю. Вас я прошу похлопотать, чтобы баронессу представили королю и королеве.

— Особенно королю…

— Я вижу, вы меня понимаете. Нам бы хотелось, чтобы кто-то действовал в пользу дружбы между Францией и Австрией. Вы и баронесса могли бы этому посодействовать. А уж мой государь щедро вознаградит вас за эту услугу.

— Мне известно, что сердечная доброта его величества неистощима. Но скоро ли баронесса выедет во Францию?

— Раньше вас. Но хотелось бы, чтобы вы приехали сразу же за ней для поддержки её при первом же посещении Лувра.

— Уеду, когда будет угодно вашему превосходительству.

— Тогда не теряйте, пожалуйста, ни одного дня. Баронесса надеется встретиться с вами у графини де Суассон.

Сезар поспешил обо всем рассказать своему приятелю.

— Отлично! — восхитился Лудеак. — Я знал, что старик Порчиа нам понадобится. Теперь у нас есть выбор — действовать, как он просил, или вывести её на чистую воду. Действуй!

«Как это — „действуй“?», мелькнуло в голове Шиврю. Ему почудилось (таким «храбрым» господам, у которых обычно сильно развито воображение, часто именно чудится, что Лудеак требует от него слишком решительных поступков.

— Что… что я должен делать? — неуверенно произнес он.

Лудеак понял друга и улыбнулся.

— Да ничего особенного, успокойся. Не теряй ни минуты, отправляйся к графине де Монлюсон и начинай её торопить. Главное, не обращай внимания на её болтовню. Выслушай, поклонись, и — в путь.

И, заметив, что лицо Шиврю оживилось, он добавил:

— Действуй, д'Авранш, действуй!

Когда Шиврю явился к Монлюсон, она была занята привязыванием банта к эфесу шпаги (ясно, чьей). Он прямо ей сообщил о принятом решении.

— Мы уезжаем в канун битвы? — Ее улыбка была достаточно красноречива.

— Я ею жертвую во имя особы, порученной мне королем.

— А, так это все ради меня?

— А для кого же еще, позвольте узнать? Судьба изменчива. Мне легко умереть у ваших ног, но кто бы тогда защитил вас от турок? Поймите, ведь вы можете попасть в чей-нибудь гарем. Да у меня кровь стынет в жилах от этой мысли! Нет, никогда! Мой долг — спасти вас, и мне не нужна никакая боевая слава, я готов жертвовать всем. А служба королю превыше всего на свете.

— Тогда позвольте мне отослать эту шпагу тому, кто не доводит свое повиновение королевской воле до таких пределов.

Орфиза позвонила лакею и приказала ему доставить шпагу «графу Шарполю от имени герцогини д'Авранш.»

— Вот теперь, граф я к вашим услугам. Кажется, я у вас под караулом, не так ли?

Он низко поклонился — не выше, чем самой королеве, — и глухо произнес:

— Когда-нибудь вы отдадите мне справедливость.

Когда принцесса Мамьяни услыхала о предстоящем отъезде мадемуазель Монлюсон, она поспешила к ней и сообщила о своем желании ехать с ней. Тронутая этим, Орфиза обняла её с вопросом, откуда такая симпатия.

— Не ищите причины — ответила Леонора, — я из страны, где верят в таинственное. Может быть, наши созвездия сочетаются так, что мне следует любить и охранять вас.

И Леонора пошла предупредить Сент-Эллиса о своем отъезде.

— Прекрасно! — ответил маркиз, явившись к ней, — я тоже еду.

— А сражение?

Маркиз стал крутить ус — верный признак его колебаний.

— Стойте, — произнес он, наконец, — у меня же есть отличное средство, как выйти из затруднения.

Он вынул из кармана луидор.

— Орел — в бой, решка — ехать.

И он метнул монету. Орел!

— Ну, значит, сражаться.

— Правильно. А иначе вы бы были дезертиром.

— Наверно, я бы бросал, пока не выпал орел.

Но… вы опять поедете по этой проклятой дороге. Клянусь честью, это меня сильно беспокоит! Успокойтесь. Люди зальцбургского епископа опять поедут со мной.

Тем временем Брикетайль, выполняя поручение Гуссейн-паши, собрал все нужные сведения и ехал обратно в турецкий лагерь. По дороге ещё издали он заметил тело человека, корчившегося на земле. Он подъехал ближе и рассмотрел, что это был раненый, ползший а локтях и коленях. Невдалеке валялась убитая лошадь, а поодаль чернела пара пятен, напоминавших мертвецов. Брикетайль понял, что здесь была схватка. Он решил прикончить беднягу, чтобы тот не мучился. Подъехав к раненому, он вдруг узнал в нем своего Карпилло. Он мигом соскочил с лошади и наклонился к нему. Тот что-то хрипел непонятное, затем, опершись на локоть, кое-как написал: «Отомсти за меня».

— Черт побери! Мстить будем вместе! — вскричал Брикетайль.

Он подхватил Карпилло и понес его к ручью. Облив его лицо водою, он вынул фляжку с водкой из кармана и принялся растирать тело приятеля. Наконец, тому стало получше. Взвалив его на свою лошадь, Брикетайль поехал в лагерь. Дорогой Карпилло рассказал е у все, что случилось.

— Значит, снова он выпорхнул у меня из рук, — пробурчал Брикетайль. — Ну ничего, ещё все впереди.

— Конечно, — подхватил Карпилло, — упущенный случай можно снова поймать. Подождем. Мыс тобой оба вырвались из рук смерти. Придет день, когда мы вырвем нашего врага из рук жизни.

И, помолчав, глухо произнес:

— Знаешь, капитан, я вырву у него сердце.

— Хорошо, — ответил Брикетайль, с интересом всматриваясь в своего приятеля, — по этому прекрасному выражению я вижу, что действительно опасен.

Он посадил Карпилло на лошадь рядом с собой, и они отправились к главному визирю.

Сведения, переданные визирю Кадуром, как подтвердил Брикетайль, оказались верными. В тот же вечер турецкая армия снялась с места.

Произошло то, что и предвидел Монтекюкюлли. Не найдя иной возможности, визирь решил форсировать Рааб. Но время было потеряно, и Монтекюкюлли, получив подкрепление в виде французских войск, решился на сражение, навязав визирю свои условия. Начались маневры и контрманевры противников. В результате обе армии двигались как раз к тому месту, которое главнокомандующий указал Колиньи пальцем на карте.

По мере приближения к нему обе армии тоже сближались, что приводило к увеличению числа стычек между их передовыми отрядами.

24 июля 1664 года на фоне озарявшего горизонт пожарища — верный признак подхода турецкой орды — Монтекюкюлли форсировал Рааб раньше турок, не дав им разлиться испепеляющей все живое огненной рекой по христианским землям. Он занял позицию на левом берегу реки.

Тогда Кьюперли, увидев, что враг его перехитрил, двинулся вверх по Раабу в поисках брода. Он двигался медленно, несмотря на приказы торопившего его султана, посылаемые бесчисленными курьерами. Шло время. Наконец, 31 июля Кьюперли расположился в монастыре на острове посреди Рааба, подтянув главные силы своей армии. В этом месте Рааб делает изгиб, окруженный лесистыми вершинами. В центре изгиба расположилось турецкое войско.

На рассвете следующего дня союзники могли видеть с высот необыкновенную картину, которую представляло собой турецкое войско. В самом центре возвышалась красная шелковая палатка великого визиря. Рядом длинными рядами стояли палатки его главных офицеров, соединенные галереей из зеленой шелковой ткани. Невдалеке расположились великолепно разукрашенные палатки пажей. Долину покрывало также великое множество других пестрых палаток с конскими хвостами наверху. Они тянулись до самого горизонта. Яркие куртки африканских наемников заполняли промежутки между палатками.

Ближе к реке расположилась самая страшная сила оттоманской империи — янычары. Ни одно войско в мире не могло устоять против натиска этой железной пехоты, плохо владевшей фитильными ружьями, но шедшей на врага с саблями наголо без всякого страха. Ни п ли, ни ядра не могли их остановить. С криками «Аллах!» они все сметали на своем пути.

Рядом с янычарами суетливо выстраивались албанские батальоны. Вдали целые тучи азиатов и африканцев носились взад и вперед, потрясая оружием. Но это было ещё не все. Экзотичность этой орды дополнялась множеством верблюдов, видневшихся повсюду. Они бродили, раскачивая худыми головами и издавая хриплые крики, смешивавшиеся с человеческими голосами. Кое-кто из выстроившихся на другом берегу христиан принимал их даже за слонов, пугаясь предстоящего натиска этих животных. Картину довершали сновавшие всюду повозки с огромными бронзовыми пушками. На них уже находились пушкари с зажженными фитилями, между тем как бронзовые чудовища грозили жерлами всем четырем сторонам света. Казалось, было бы стран света и все сорок — результат был бы тот же. Весь этот хаос казался сверкавшим молниями и грохотавшим громом.

15. Сражение

Накануне орудия вели пальбу почти без перерыва, осыпая левый берег Рааба градом ядер. Огонь продолжался и ночью. С рассветом он только усилился.

— Ну, как музыка? — поинтересовался Коклико, обращаясь к Угренку. — Значит скоро начнутся танцы…

Коклико был в ударе.

— Видишь, — говорил он Угренку, — вон там тех, что гарцуют на кудрявых лошаденках? Это татары. У них, знаешь, стрелы, как у всадников на картинках из старых книжек… А те вот, черные черти, что кривляются и ревут во всю глотку — это негры. Говорят, они пришли из Эфиопии и — тьфу, гадость! — говорят, что они любят поедать жареных христиан. Тебе, брат, хватило бы лишь на закуску. А ещё вон, видишь, тех, что в красных, зеленых и желтых куртках? Это китайцы. Говорят, они живут в стране, окруженной четырьмя стенами, как дом. Теперь смотри, видишь целый лес пик? Это сарацины. Они сначала режут уши, а уж потом рубят врагам головы. Вообще же все эти арабы, черкесы, персы, пираты и прочий сброд — все это бандиты, и не больше. Сам сатана смеется, когда их видит.

Тут страшный раскат грома прервал его слова. Четырнадцать пушек, установленных турками в центре дуги, которую описывал Рааб, внезапно начали залповый обстрел христианского берега, прокладывая целые траншеи в рядах германских солдат. Тем временем незаметно переправившийся через реку отряд янычар с дикими криками кинулся на противника в центре. Стоявшие там солдаты баденского маркграфа пришли в смятение и побежали, бросив вверенные им позиции.

Это сильно приободрило турок. Их передовые отряды, стоявшие у реки, огромной массой бросились переправляться через реку, кто вплавь, а кто по-двое на лошадях. Стремительная атака турок ошеломила имперские полки. В центре янычары побросали ружья и рубились саблями. На флангах африканские наемники делали то же верхом на лошадях. Монтекюкюлли послал было в центр помощь со своего правого фланга, но эффект от неё был ничтожен. Центр был окончательно прорван. Янычары, гоня перед собой толпу удиравших от них солдат, заняли деревню Гроссдорф. Казалось, поражение было полным. Кавалеристы, видя огромное число обезглавленных тел, не решались внять призывам графа Голлаха идти в атаку и топтались на месте. Лишь кучка офицеров, таявшая на глазах, ещё пыталась совершить невозможное, рубясь с турками. Но и она была обречена.

В результате армия христиан была разрезана надвое. В её центре хозяйничали янычары. Великий визирь уже послал гонцов в Константинополь с донесением султану о победе. Но тут случилось неожиданное. Легкая победа в центре привела турок в неистовство. Они занялись грабежом, мародерством и добиванием раненых. Сражение перешло в бойню, а дисциплина среди нападавших исчезла. Этим немедленно воспользовались Монтекюкюлли и Колиньи. На помощь центру были двинуты полки с флангов. Увидев сильную подмогу, бежавшие остановились. Все вместе — французы, немцы, шведы, лотарингцы — ударили по растерявшемуся противнику. Турки дрогну и и беспорядочно побежали назад. Вскоре союзники вошли в Гроссдорф. Здесь турки опомнились и попытались сопротивляться. Шла борьба за каждый дом, в котором раздавался треск не только выстрелов, но и ломающихся дверей. Обе стороны вошли в раж. Сдававшихся или раненых не щадили — их закалывали.

В одном большом доме в конце деревни прочно закрепились янычары. Они защищались отчаянно. Тот, кто шел на них приступом, падал мертвым. Турки засели в доме, как в крепости. Коклико с Угренком оказались возле этого дома. Пока Коклико раздумывал, как д браться до турок, они сами подстегнули его на решение. Пуля задела голову Угренка. Показалась кровь, Коклико в страхе бросился к нему, но вскоре убедился, что это была лишь царапина.

— А, разбойники! — вскричал он. — Вы мне заплатите за страх.

Он бросился к горевшему рядом дому, выхватил из него пылающую головню, вернулся к первому дому, влез по решетке его ограды наверх и воткнул головню под соломенную крышу. Она быстро занялась, и через пять минут весь дом был охвачен огнем сверху донизу

Янычары забегали внутри, как черти в аду, но на крики «Сдавайтесь!» отвечали только ругательствами. Все же наступил момент, когда в доме оставаться уже было нельзя. Отворилась дверь, и кучка черных от дыма людей, окровавленных и обезображенных, бросилась на штыки и сабли осаждавших. Вскоре никого из гарнизона этой крепости в живых уже не оставалось

Гроссдорф была возвращена, но конец боя был ещё далеко. Выбив турок из деревни, Монтестрюк с Коклико и Угренком выехал на пригорок, с которого был виден противоположный берег Рааба. Собственно, берег стал… волнующимся морем. Только валы, двигавшиеся навстречу христианам, состояли не из воды, а из живых людей. То были турецкие войска.

— Да, — задумчиво произнес Коклико, — этак они просто соскоблят нас с поверхности земли, как борона в поле.

В этот момент к ним подъехал маркиз Сент-Эллис.

— Вот это зрелище! — воскликнул он. — Только оно может отвлечь внимание от путешествующих принцесс.

Тут Югэ обратился к нему.

— Скачи к главнокомандующему, — сказал он, — и сообщи ему, что видел. Я поеду к Колиньи.

И оба поскакали в разные стороны.

Тем временем немцы и французы принялись укреплять оборону деревни Гроссдорф рвами. Но их усилия давали мало толку: турецкие пушки с противоположного берега мощным огнем сметали не только стены, окружавшие деревню, но и засыпали вырытые рвы.

Между тем Монтекюкюлли и Колиньи, предупрежденные Югэ и Сент-Эллисом, встретились вместе с другими генералами.

— Рааб форсирован, центр прорван. Надо отходить и ждать подкреплений, — предложил один из генералов. — Если этого не делать, мы погибнем.

— Отступит? — воскликнул Монтекюкюлли. — Да моя шпага ещё не вынималась из ножен. Что вы говорите, генерал!

— Но посмотрите, в каком состоянии наши имперские полки. Их остатки бродят повсюду. Гроссдорф вот-вот будет сдан: вся армия великого визиря идет на её захват. А если мы погибнем, то пропадет вся германская нация

— Отчего же? — возразил Колиньи. — Ведь у нас ещё есть не бывшие в деле резервы. Герцог, — обратился он к Лафойяду, — что вы об этом думаете?

— Да если я только заикнусь об отступлении, — ответил герцог, — меня тут же убьют. Я знаю своих молодцов, они это сделают непременно, а затем ринутся в бой с криком «Ура королю!».

— Ты все видел сам, — обратился Колиньи к Монтестрюку, — скажи, что ты думаешь.

— Первый испуг прошел, — ответил тот, — рекруты вернулись на брошенные позиции. А лучшие полки ещё не были в деле. Мы же должны помнить, что мы — защитники Европы и нашей чести.

Монтестрюк говорил возбужденно. Его речь зажгла присутствующих.

— Для человека с сердцем, — говорил он, — пока у него течет кровь в жилах и есть сталь в руке, не все ещё потеряно. Почему же наша храбрость не может подняться до высот предстоящей нам опасности? В истории уже случалось слабому войску побеждать более сильное. С Божьей помощью и нам будет такая же удача. Рекруты, что было побежали, вернулись назад, видя перед собой пример старых солдат. Построимся в колонны и ударим с флангов по этой толпе. Только не надо терять времени, а всем приготовиться к отражению атаки на Гроссдорф. Я уверен: мы победим.

Главнокомандующий с одобрением слушал это выступление. И когда Югэ кончил, он поблагодарил его улыбкой.

— Итак, — произнес Монтекюкюлли, — мы возвращаемся в свои полки и ведем их в бой. Защитим нашу честь, господа!

И главнокомандующий обнажил шпагу. Колиньи и Лафойяд сделали то же. Их пример увлек остальных. раздались крики:

«Ура императору! Ура королю!»

Воодушевленные военачальники поскакали к своим войскам. Решено было обоими флангами ударить одновременно и взять врага в клещи.

— Мне как, пожелать себе смерти в этом деле? — спросил Сент-Эллис у Юге.

— С чего это ты толкуешь про смерть? Мы победим.

— То-есть ты желаешь, чтобы я продолжил свое жалкое существование? Ну, будь по-твоему. Тогда мне придется сократить жизнь парочке-другой сарацинов.

И оба поехали, каждый своей дорогой на передовую.

— Ты ведь знаком с фруктовым вареньем? — спрашивал между тем Коклико Угренка, гладя его пальцем по щеке — Теперь ты его снова увидишь в бою, только вместо фруктов в нем будут тела христиан и мусульман.

Произнеся это, Коклико окинул быстрым взглядом полукруг, на котором теснились войска, гремели пушки, клубились облака дыма, прорезанные там и сям красным заревом пожара. Оттуда слышался постоянный грохот и крики. Философствуя по-своему он думал:

За каким чертом (виноват перед чувствительным читателем, прошу прощения, а заодно и дам совет: про черта говорить не надо, но читать, по-моему, можно), так вот, за каким чер… тьфу, словом, зачем это десять народов из глубины Азии, Африки и Европы сошелся между собой перед маленьким венгерским монастырем, да ещё на берегу малоизвестной речушки, имея единственную, и, главное, ненужную цель — позабавиться всеобщим убийством? Но не находя ответа, Коклико прежде всего как практик благоразумно решил больше об этой проблеме не думать, а помчался вдогонку за своим господином, устремившимся навстречу славе, то есть — выполнять приказ Монтекюкюлли.

Турки тем временем вошли в Гроссдорф, как железный клин в дерево. Но тут в действие был введен план Монтекюкюлли. Фланги союзников двинулись к центру. В ряды янычар и албанцев, проникших в деревню, врезалась конница. Это были французские дворяне, молодые, щегольски одетые и напудренные. При виде их Кьюперли, стоявший на горке за рекой и наблюдавший за боем в подзорную трубу, вскрикнул от удивления.

— Что это за хорошенькие барышни? — Его голос звучал с издевкой.

Но уже вскоре его лицо посерьезнело. «Хорошенькие барышни» яростно врубились в толпы янычар. Завязалась отчаянная борьба, сопровождавшаяся криками «давай, давай!» и «Аллах, Аллах!». Возглавлял «барышень» герцог Лафойяд. Янычары перед ним стали пятиться назад. Но наперерез им ринулась тяжелая императорская кавалерия под командой генерала Шпорка, одного из самых храбрых воинов Германии. Стиснутые между немецкими рейтарами и французскими волонтерами, атакованные мушкетерами герцога Лафойяда и кавалерией Гассиона, наткнувшись на швабов и шведов, короче, сдавленные со всех сторон, янычары стали искать возможности ускользнуть от врага.

Гуссейн-паша, руководивший этим авангардом, сразу почувствовал, что дело может окончиться плохо. Он приказал отвести отряды назад к реке, где были ещё утром вырыты окопы. Сам же он собрал несколько отрядов албанцев и решительно бросился навстречу противнику, пытаясь задержать его наступление и тем дать время своим войскам отступить.

В разгар боя Монтестрюк сумел пробиться к Гуссейн-паше. Тот узнал его, прицелился из пистолета и прокричал:

— Теперь уж между нами нет женщины. Берегись!

Юге успел отклониться, и пуля пролетела мимо него. Шпага Югэ уже было коснулась шеи турка. Но тут Юге произнес:

— Не хочу убивать моего спасителя!

Он повернул лошадь и исчез в толпе.

Храбрыми атаками Гуссейн-паша сумел-таки замедлить продвижение союзников и отвести остатки албанцев в окопы, где собралось не более половины турецкого авангарда. В это время к окопам приближались мушкетеры Лафойяда.

Турки, видимо, любят воду, — произнес герцог, — так дадим же им напиться.

Он слез с коня, взял в руки пику и пошел прямо на турок. Волонтеры-дворяне и мушкетеры бросились следом за ним. Юге быстро оценил обстановку.

— Иди сюда, — крикнул он маркизу. — У меня есть хорошая идея.

И, прихватив с собой Коклико, они направились к болоту, отделявшему турецкие рвы от берега. Турки считали его непроходимым и не стали укреплять.

— Поищем в нем проход, — предложил Юге, и каждый отправился в свой собственный путь на поиск.

Следом за ними прибежал Угренок и тоже пошел в болотный тростник, заканчивавшийся небольшим лесом — тем самым, пользуясь которым, турки утром перебрались на берег противника. Он быстро прошел камыши и вышел из них на сухое место. Вдали он заметил тур к, суетившихся на своих позициях. Лафойяд явно не давал им передыху и тем более времени на то, чтобы взглянуть в сторону болота. Вскоре Угренок заметил приближавшихся к нему Юге и Коклико. Он помахал им рукой.

— Они там заняты. Можно прямо пройти к ним, — проговорил он.

— Что ж, мы так вчетвером и захватим турецкий лагерь? — спросил подъехавший маркиз.

— Сейчас увидишь, — ответил Юге.

Он помчался обратно через болото наперехват эскадрона французов, гнавшегося за удиравшими турками.

— Капитан, подсадите к каждому коннику ещё одного или двух пехотинцев, и за мной! — предложил он командиру эскадрона. — Через четверть часа мы разгромим турок.

За первым эскадроном последовал ещё один, также усиленный пехотой. Монтестрюк спешил. С помощью Коклико и Угренка ему удалось зажечь сухую траву. Ветер, дувший в направлении турецких войск, погнал пожар прямо на противника.

— А теперь вперед и «бей, коли!» — прокричал Юге. Он бросился на турок. За ним помчались кавалеристы, сопровождаемые бегущей следом пехотой. Внезапная атака, последовавшая из гущи дыма, поколебала ряды турок.

Тем временем, привлеченные криками внутри лагеря противника и его неожиданным отступлением отряды Лафойяда и других наступавших войск ринулись на турок с фронта. Янычары, бросая оружие, кинулись к реке и столпились в отчаянии на её берегу. Напор союзников все крепчал. И хотя турецкие военачальники пытались остановить свое войско и повернуть его навстречу христианам, никто их уже не слушал. Конница, пехота, янычары, африканские волонтеры, албанцы, валахи, египтяне — все смешались в одну беспорядочную толпу и ринулись в воду, стараясь добраться до противоположного берега. Живые цеплялись за мертвых и тонули вместе с ними. Река превратилась в плавучее кладбище, над которым стоял крик ужаса.

Кьюперли понял, что его ждет, если весть о поражении дойдет до Константинополя. Схватив саблю, он кинулся навстречу своему бегущему войску, рубя направо и налево. Но ничто уже не могло остановить бегства турок, и вскоре на том пригорке, где стояла палатка Кьюперли, взвилось знамя с императорским гербом. Командиры союзников собрались под ним и с пригорка наблюдали за продолжавшимся разгромом турок. Монтекюкюлли в восторге подошел к Колиньи и обнял его.

— Граф, — сказал он ему при этом, — мой государь император сам поблагодарит французского короля за помощь. Я же считаю за честь для себя сказать вам, что лучшая часть победы принадлежит вашим храбрецам!

И его глаза остановились на Монтестрюке, вытиравшем лицо от пота.

— Ваши дела заслуживают высокой награды, — сказал он ему. — И ты её получишь, — добавил Колиньи. Югэ молчаливым кивком головы поблагодарил его и помчался в поле.

Здесь он увидел Коклико с Угренком, занятым вполне невинным занятием — переворачиванием тел погибших с как бы непредумышленным выворачиванием их карманов.

— Что это вы тут делаете? — изумился он.

— Я освобождаю этих басурман от улик их преступного поведения — ворованных денег. А заодно будет довольна моя будущая жена: ведь у неё будет свой домик.

Он вздохнул при мысли о жене, которая была ему пока неведома, и продолжил свое дело.

Пока Юге раздумывал над ответом (попробуйте-ка ответить на такой вопрос сразу и убедительно!), подъехал Сент-Эллис. Он вертел в руках блестевшую на солнце цепь из драгоценных камней, снятую с тюрбана заколотого им паши!

— Эти бриллианты ничего тебе не напоминают? — спросил маркиз у Юге. — Мне же напоминают глаза одной принцессы и наводят отчаянную меланхолию.

Слова Сент-Эллиса отвлекли Юге от Коклико. Друзья занялись обсуждением предстоящих дел. Между тем подкрался вечер. Коршуны начали садиться на темневшую долину, полную трупов. Тени деревьев удлинились настолько, что в одной из них укрылся человек, беспрестанно всматривавшийся вдаль. Невдалеке слышалось ржание привязанной к стене лошади.

— Тебе тоже надоело ждать, — произнес Карпилло (конечно, это был он, кто же еще?). — Но подожди, он же обещал прийти. И если его не убили, он придет.

Вскоре на вершине бугра показались смутные очертания всадника. Карпилло встал и крикнул по-особенному — долго и пронзительно. Всадник быстро подскакал к нему.

— Какие вести, капитан? — встретил его Карпилло.

— Скверные. Турки разбиты. Гуссейн убит, Кьюперли бежал.

— Черт с ними! вскричал Карпилло.

— Где Монтестрюк?

Брикетайль поднял кулак к небу.

— Гром и молния! Он беспрерывно ускользает от меня. А когда я подбирался к нему, на него налетали эти дураки-турки и заслоняли его. Он-то их, правда, убивал, но мне от этого не легче! Я никак не мог до него добраться. Пришлось даже рубиться с христианами, встревавшими между нами. Смотри, все мои руки в крови.

Карпилло пренебрежительно усмехнулся.

— Но без единой капли его крови. Какой же толк во всем этом? И что ты собираешься делать?

— А как ты думаешь?

— Надо ехать в Париж. Ты же знаешь, что Шиврю повез туда графиню Монлюсон. Стало быть, Монтестрюк ненадолго задержится в Венгрии, сам понимаешь.

— Да притом мне здесь и не везло, — подхватил Брикетайль. — Он был у меня в лапах, как грешник в когтях у дьявола, а я не сумел его удержать. Видно, не здесь ему умереть…

— Раз так — в путь. В Париже без дела скучать не будем. Там к нам присоединятся Шиврю и Суассон.

— Едем!

Через пару минут фигуры обоих всадников уже темнели на дороге.

16. Милость короля

На другой день, когда солдаты обеих армий занялись обычным в той ситуации делом — мародерством на бывшем поле брани — Колиньи созвал совещание своих военачальников.

— Господа, — сказал он, — мы обязаны представить королю видимый знак торжества нашего оружия — отнятые у турок знамена. Такое поручение обычно дают генералу. Я же предлагаю дать его капитану.

И Колиньи сообщил о героическом поведении Монтестрюка в прошедшем сражении.

— Считаете ли вы его достойным такого важного поручения? — спросил он под конец своего сообщения.

Отовсюду послышались возгласы одобрения.

— Прекрасно, господа, — подытожил Колиньи, — капитан Монтестрюк поедет доложить королю об успехах его венгерской армии.

Колиньи сообщил Монтестрюку о своем решении, не забыв упомянуть и имя мадемуазель Монлюсон. Югэ, естественно, не отпирался, что встреча с ней пересиливает в нем другие желания.

— Сейчас у меня ничего не осталось, кроме честолюбия, — заметил на это Колиньи, — но я бы охотно променял его на страсти в своей молодости. Но каждому возрасту — свое!

Тем временем Орфиза, Леонора и Шиврю приближались к Парижу. Шиврю пустил в ход всю свою ловкость и галантность в обхождении с дамами, что сильно смутило Монлюсон.

— Это его поведение меня очень смущает, — сказала она Леоноре.

— Уж не коснулась ли его благодать? — спросила принцесса.

Орфиза с сомнением покачала головой. Чтобы проверить графа, она принялась расхваливать при нем Монтестрюка. Сезар отвечал ей тем же. Она говорила: «Он храбрый», на что тот отвечал:

— Храбрый? Да все храбры, пока у них шпага в руке. Нет, он герой!

Если она хвалила его веселый нрав и ум, он тут же отвечал:

— Да если бы граф де Шарполь не был дворянином, он бы стал поэтом. И в ход шли исторические имена, включая такие, как например Алкивиад, герой Афин.

— Я просто боюсь его теперь, — жаловалась Орфиза Леоноре.

— Но он же мужчина, влюбленный в вас, — отвечала принцесса. — Знаете, я сама наблюдала, как влюбленный заика переставал заикаться, рассыпаясь в комплиментах перед предметом своей страсти.

Орфиза слабо улыбнулась.

— В данном случае я предпочла бы обратное действие. Мне трудно поверить в искренность графа.

Однако упорство графа в своей предупредительности и корректности, наконец, сделало свое дело. Еще до приезда в Париж Орфиза призналась как-то подруге:

— Это второй Югэ. Воин стал пастушонком. Я чувствую себя почти виноватой в прежней резкости по отношению к нему.

— Немало мужчин делались благороднее от любви, — заметила на это принцесса, — впрочем, это видно не только у людей. Замечали ли вы, сколько благородства выражает поза петуха, когда он сзывает своих кур к найденному зернышку?

— У вас что-то уж очень прозаическое сравнение. — На сей раз улыбка Орфизы была видна явственнее, нежели в предыдущей беседе с принцессой.

— Знаете, мы, итальянцы, — любители крайностей, — ответила Мамьяни. — Мы создали оперу и неаполитанское пение — более божественного звучания вы нигде в мире не встретите, — но мы никогда не отказывались от природы.

Теперь уже Орфиза улыбнулась радостно и со смехом.

В этом настроении она и въехала в свой дом на Розовой улице, куда Шиврю получил право свободного доступа.

Как только он освободился от своих обязанностей по сопровождению Монлюсон и Мамьяни, он бросился в дом к графине Суассон. Они немедленно уединились в отдельной комнате.

— Нам не удалось достичь наших целей открытой силой, — произнесла Суассон, — поэтому будем действовать хитростью. Я подготовила почву. Король примет вас благосклонно. Намекните про вашу жертву — оставление армии накануне сражения, чтобы выполнить его волю. Я же ставлю от себя вам одно условие за свою помощь.

— Какое же?

— Служить мне.

— Каким образом я выполню эту приятную обязанность?

— Вы должны помогать мне во всем, что я буду делать, чтобы прогнать фаворитку короля.

— Герцогиню де Лавальер?

— Да. И если её прогонят со двора, те, кто мне помогал, не будут забыты. Вы будете первым среди них.

— Буду, графиня.

— И вы не отступите перед той, кто стал у меня на пути?

— Попробуйте, и вы сами увидите.

— Хорошо. Но как я ненавижу эту Лавальер! И этого Монтестрюка! Она оскорбила мою гордость, а он — мое честолюбие. Оба они забыли, что я женщина, да ещё и итальянка. И не успокоюсь, пока не увижу её в келье, а его — в гробу, быть может.

— Отлично, — произнес Сезар, любуясь гневом Олимпии, — вот это ненависть — беспощадная и непримиримая!

— Мы из страны, которая южнее Франции, граф, — ответила Олимпия. — К тому же я женщина…

— Позвольте вам заметить, сударыня, я это хорошо вижу.

— Я рада за вас, — улыбнулась она.

— Но, знаете, раз уж мы коснулись и этой темы, позвольте мне задать вам один вопрос.

— Сколько угодно.

Он подошел поближе к графине и спросил, понизив голос:

— Вы уже виделись с иностранкой, присланной вам министром императора Леопольда — очень уважаемым министром, смею заверить?

— С баронессой фон Штейнфельд?

— Именно.

— Что же, виделась, конечно. Красота богини, ничего не скажешь. Честолюбива, любит деньги. Это неплохо. Я её расхвалила королю, и он пожелал с ней встретиться. Когда эта Луиза Лавальер уедет куда-нибудь на богомолье, мы представим баронессу королю.

Графиня вернула себе прежний полководческий вид.

— Мы беседовали с баронессой пока только намеками. Похоже, на неё можно надеяться. Я советовала ей не часто со мной видеться: так легче избежать подозрений в слишком коротких со мной отношениях. Но я готовила уже почву. Она будет действовать только по нашим советам… Вы понимаете?

Сезар радостно поцеловал руку графини, не сдержав чувств:

— Как же легко дышится придворным воздухом! Я здесь просто ожил. Там — грубость, борьба, выстрелы, обезображенные трупы… фу! Здесь — ловкие ходы, тихое противостояние, упоительное предательство, честолюбие, ведущее подкопы среди празднеств, постоянный переход от очаровательных надежд к уничтожающему страху, поцелуи и лживые глазки, увлекательная лотерея падений и побед, стимулирующих ум и сердце! …

— Уж будто и сердце? — насмешливо спросила Олимпия.

— Оно просто попалось мне на язык. Замените это слово любым, я не возражаю.

— Хватит об этом. Я рада видеть вас в таком настроении. Не упустите первого же большого выхода короля и попросите у него аудиенции.

Шиврю не надо было учить всем этим штучкам.

Король выслушал его сообщение о венгерской экспедиции, во время которого Шиврю попросил о частной аудиенции. Людовик XIY согласился принять его на другой же день.

Олимпия, узнав обо всем, пообещала поговорить с королем сегодня же вечером.

— И будьте смелее. Король это любит, — прибавила она.

«Быть смелым с королем, может, и легче, чем в сражении», подумал Шиврю. «Но дело это весьма деликатное: некоторые „смельчаки“ уже поплатились за свою прыть, которую они продемонстрировали перед Людовиком XIY. Но графиня права; нужно лишь показать, что ты смелый, и сделать это надо очень хитро».

Впрочем, читатель, надеюсь, понимает: Шиврю не читал сам себе назиданий, да ещё в такой форме. Его натура подобные мысли воспринимала как настроения — мигом и до конца.

На другой день Шиврю уже был у короля. Сделав отчет о положении в Вене, он перешел к интересующей его теме.

— Вашему величеству угодно было дать мне поручение. Я приложил усердие к его исполнению и, смею надеяться, не потерял права на вашу благосклонность.

— Охотно признаю это.

— Между тем, однако же, дозволит ли мне ваше величество сделать одно признание? Вы никогда не узнаете, государь, чего стоило мне исполнить вашу волю. При все моем глубочайшем уважении к вашей особе я все же не решался в этом признаться… почти не решался.

— Как же это? Я не понимаю, откуда такая нерешительность у такого дворянина, как вы.

— Если вашему величеству угодно будет меня выслушать, вы поймете и даже больше — извините меня.

— Говорите, граф.

— Я был в вашей армии, которой противостояла враждебная армия. Я ношу шпагу и происхожу из рода, который привык проливать кровь за того, кто на престоле Франции. Уехать с поля сражения в тот момент, когда тысячи дворян собирались принять в нем участи под сенью цветов вашей лилии! Мое сердце сжалось. И я призадумался, в чем же состоит мой долг перед престолом.

— Ага, так-так, слушаю.

— Но эта нерешительность продолжалась недолго. Как ни пламенно было мое желание разделить опасности сражения…

(Тут автор просит прощения у читателя. Ему — автору — вообще не нравится витиеватость речи, что, он надеется, читатель уже заметил. А этот Шиврю! Да он кого хочешь уморит своим славословием! Надо было быть Людовиком XIY, чтобы все это вытерпеть. И король не только вытерпел, но и стал ещё более благосклонным к Шиврю. А я — нет, увольте, не могу, и потому перехожу сразу к описанию концовки аудиенции).

Шиврю, по его признанию, вынужден был постоянно быть при Монлюсон и приложить старания, чтобы её уберечь, как приказывал король.

— Быть может, граф, — заметил король с благосклонной улыбкой, — эта рыцарская преданность поддерживалась в вас ещё и другим чувством… Э?

— Признаюсь, государь, оно, это чувство, не только было, но и постоянно усиливалось от ежедневного общения с особой, которую благосклонность вашего величества наделяет ярким венцом, окружающим её голову. Но лишь одно это чувство само по себе не заставило бы меня уйти с поля сражения, на котором развевались знамена вашего величества

(Уф! Устал же я от этого негодяя Шиврю! Простите, дорогой читатель, но я уже не могу терпеть дольше эту лесть! Я её обрываю!).

— Я этого не забуду, граф. Королю всегда приятно сознавать, что он может наградить подданного, который служит ему так усердно, как вы.

Сезар сиял от восторга, докладывая Суассон об этой аудиенции. На её губах промелькнула недобрая усмешка.

— Пусть Монтестрюк срывает лавры там. Вы же здесь будете рвать мирты. Он заплатит за все!

Между тем до Парижа дошли слухи о счастливом окончании венгерской кампании. И хотя официального курьера ещё не было, этому слуху поверили все. Суассон позвала Шиврю к себе.

— Слышали? — спросила она.

— Да, сраженье… вроде победы. Но это лишь слух. У двадцати тысяч мало шансов против ста тысяч.

— Но действовать надо все равно. Монтестрюк — такой человек, что, пожалуй, его обошли все ядра.

— Верно, ядра иногда бывают очень неловкими.

— Но если он ушел от них, нельзя, чтобы он свободно встретился здесь с Монлюсон. Я призову на помощь случай, а вы должны им воспользоваться.

— Начинайте, а я продолжу.

— Сегодня будьте на вечере у королевы. Если король будет в духе, я поднесу веер к губам.

— Если веер коснется их, я внесу его изображение в свой герб, — ответил Сезар, целуя руку Олимпии.

— Так не теряйте же меня из виду — со смехом ответила она. — Да не мешало бы вам придать немножко меланхолии своему лицу.

— Прекрасно! Я надену маску отчаяния.

Как и ожидала Суассон, король был в превосходном расположении духа. Еще бы! Очередная — да ещё и какая — победа! Лицо у него было довольным, у всех же было просто радостное настроение. Как же! Король обещал спасти германскую империю, и он спас ее!

Обергофмейстерша её величества с обычной ловкостью приблизилась к королю и привлекла его внимание к Шиврю. Тот бродил в глубине зала с горестным видом, опустив голову.

— Среди всеобщей радости, — сказала королю Суассон, — бедный граф де Шиврю один ходит печальный. Сегодня утром он говорил мне о своей горести и так меня растрогал!

— А в чем дело?

Тут Суассон в учтивых выражениях объяснила королю его «вину», что Шиврю не смог принять участие в победном сражении. И что, разумеется, лишь достойная награда в виде особы, удостоенной покровительства самого короля, смогла бы… но нет, он не смеет н неё надеяться единственно из благоговения перед августейшей особой его величества.

— Я уже думал об этом, — сказал король.

Веер графини взмыл к её губам. Сезар, еле сдерживая прыть, подошел немедленно.

— Благодарите его величество за желание дать вам блистательное доказательство своей высочайшей благосклонности, — с учтивой торжественностью продолжала графиня.

Шиврю поклонился, выразив как можно сильнее свое изумление.

— Я не из тех, кто заслужил благосклонность вашего величества, — отвечал он, не забыв глубоко вздохнуть.

— Граф, вы исполнили мою волю. Этого достаточно. Разрешаю вам явиться к графине де Монлюсон и передать ей мою волю — сделать вас герцогом д'Авраншем посредством даруемой мною её руки.

— Ах, государь! — лишь прошептал счастливец.

Его действительно охватило волнение, и поэтому его язык — это было большой редкостью — сразу сделался короче. Он лишь склонился к руке короля и коснулся её губами с глубочайшим (заметим, правдивым!) благоговением. Отойдя от короля, он живо отыскал Лудеака.

— Ну-с, кланяйся герцогу, — прошептал он ему на ухо.

— А, что я говорил? — ответил шевалье. — Если ты среди прочих — трудись и прокладывай себе путь в пыли и дыму, подвергаясь опасностям. Если же ловок, — испытывай удовольствие идти к счастью среди великолепия и блеска королевских галерей.

Шиврю самодовольно улыбался, слушая болтовню приятеля. А тот продолжал:

— Знаешь, меня раздирают противоречия. С одной стороны, — ну почему не я на твоем месте? Чем я хуже? А уж желаний у меня хватит и на нас двоих. Как бы я смотрелся герцогом и пэром, да при красивой жене? Да при богатстве, почете и уважении? Ничуть не хуже многих. А с другой стороны, ведь твои победы — и мои тоже. И это очень приятно. И раз уж мне не дано быть вместо тебя, — я всегда буду рядом с тобой. Так я чувствую на себе отблеск не только твоего сияния, но и своего ума, воплощенного в тебе…

«Однако», подумал Шиврю, «и на него находит глупость». Но он лишь одобрительно взглянул на друга.

В этот момент по залам прошел гул восторга и изумления.

Среди придворных появилась женщина ослепительной красоты. Тотчас от одного к другому передалось имя баронессы фон Штейнфельд.

Графиня Суассон торжественно двинулась к ней навстречу. Взяв её за руку, она подошла к королю, отвесила низкий поклон и, не теряя торжественности, произнесла громким голосом:

— С разрешения вашего величества, имею счастье представить баронессу фон Штейнфельд, в порыве благодарности пожелавшую передать французскому двору приветствия от двора австрийского.

Король в очередной (не тысячный ли? Нет, миллионный!) раз проявил свою знаменитую в Европе благосклонность. Он подал баронессе руку, усадил её на почетное место и завел беседу.

Глаза Олимпии засверкали, оттуда посыпались молнии. Она подошла к Сезару и, играя веером, произнесла:

— Случай опять за нас. Лавальер, возможно, никогда не займет свое прежнее место. Как любезен король! Но я не хочу терять предосторожность. Возможны ведь всякие неожиданности, и надо все предусмотреть. А вы, вы-то помните наш уговор?

— Так, словно это было вчера.

— Вы не перемените ваших намерений?

— Нисколько.

— Значит, я могу на вас надеяться?

— И сегодня, и завтра. Да если бы я и не дал вам слова, моя выгода — ручательство вам в этом деле.

— Итак, когда я скажу, что наступил момент действовать, вы…?

— Отвечу вам: я готов.

— Не обращая внимания на средства, которыми я воспользуюсь?

— В политике и в любви важна только цель.

— Вы, герцог, далеко пойдете.

— Потому что следую за вами, графиня.

Они обменялись взглядом и разошлись. Шиврю говорил убедительно, но только не для себя. В глубине души он всегда решал поступать сообразно с обстоятельствами: быть преданным до смерти или неблагодарным до забвения. Словом, «жизнь покажет» — это и было его правилом.

17. В четырех стенах

На следующий день, куя железо, пока горячо, Сезар отправился к Орфизе. Он по-прежнему сохранял роль кроткого почитателя, какую он принял по выезде из Германии.

— Я принес вам, кузина, такую весть, которая наполнила бы меня радостью до краев, если бы я мог только надеяться, что вы её примете без огорчения.

— Почему вы полагаете, что она меня может огорчить?

— Да знаете… Наши чувства ведь неодинаковы… В общем, я вчера видел его величество и являюсь от его имени.

— Пока здесь нет для меня никакого огорчения.

— Видите ли… Словом, король прислал меня объявить вам, что ему угодно распорядиться герцогством д'Авранш вместе… с вашей рукой.

— Ах, так, — произнесла Орфиза, бледнея, — продолжайте. Кажется, это ещё не все?

— Признаюсь, нет.

— Так я слушаю.

— Его величество изволил прибавить, что ему угодно, чтобы вы отдали вашу руку… мне.

— И вы, конечно, отказались?

— Я?! Отказать королю?! Отказаться от вас?!

— Вы делаете мне слишком много чести. Но скажите, вы действительно полагаете, что власть короля настолько велика, что дает ему право распоряжаться сердцами его подданных?

— Да, такого оборота дел с вашей стороны я и опасался, — ответил Сезар, не скрывая печали. — Но прежде чем вступать на путь сопротивления, вам не мешало бы подумать о последствиях. Вы не как все прочие, вы знатнейшая, но и смиреннейшая из всех француженок, крестница короля, и потому обязаны ему особенно повиноваться.

— Любезный кузен, я знаю все, чем обязана королю. Моя кровь, мое состояние, моя жизнь принадлежат ему. Но его права на мою личность не распространяются.

Сезар едва сдержал судорожный вздох.

— Я не хотел бы продолжать этот спор, но — увы! — сердце не позволяет мне сделать это. Прошу вас, подумайте об опасности, которой вы себя подвергаете. Ведь он — всесильный монарх!

— Довольно, граф. Король не может лишить меня моего сердца.

Шиврю открыл было рот, чтобы продолжать, но Орфиза остановила его гордым жестом.

— Не трудитесь продолжать, это бесполезно. В свою очередь уполномочиваю вас доложить королю о моем непреклонном желании самой располагать своей судьбой.

— Сударыня, ведь это все-таки король, и не какой-нибудь, а сам Людовик XIY…

— Вы, кажется, собрались меня учить?

— Ради Бога, нет, но… подумайте хоть немного и обо мне. Я ведь должен принести его величеству дурную весть: его не слушают подданные… А короли, бывает, гневаются, и в гневе…

— Довольно. Я слишком много слушала вас уже раньше. Мне нечего вам добавить. За короля же не беспокойтесь. Он не дитя и разберется, что к чему.

Орфиза собралась было прекратить разговор, но тут вдруг вспомнила:

— Кажется, вы мне обещали ждать, пока мой выбор не остановится свободно на одном из двух претендентов?

— Да, но король…

— Идите, граф, я вас не задерживаю.

Дорогу домой граф выбрал окольную: ему хотелось все обдумать. Ни в коем случае он не собирался отступать. «Пусть её сердце будет принадлежать Монтестрюку,» думал он, — «но её тело будет принадлежать мне, и я буду герцогом. Это все же лучший вариант, чем у Монтестрюка.»

В тот же вечер он опять был в Лувре. Король заметил его и подозвал.

— Вы один, граф? — спросил он удивленно. — Я не вижу графини де Монлюсон, но зато замечаю ваш мрачный вид.

— Я принес вам плохие вести, государь. Я, конечно, сожалею, что мне не удалось тронуть её сердце, но я в совершеннейшем отчаянии от её неповиновения вашим желаниям.

— То есть, граф, графиня де Монлюсон? …

— Отказывается подчиниться воле вашего величества.

— Значит, бунт?

— Не смею этого произносить, государь. Но в своем заблуждении она выразила пожелание подчиниться самой суровой участи, нежели намерениям вашего величества. Она отвергает власть своего короля и повелителя.

Лицо Людовика XIY слегка покраснело.

— Граф, — заявил он высокомерно, — как ни тяжело подобное поручение для вас как родственника графини де Монлюсон, но я возлагаю на вас поручение объявить ей мою волю. Она должна удалиться в монастырь и оставаться там, пока её раскаяние не откроет ей нова двери света.

— Повинуюсь, государь, в твердом убеждении, что с Божьей помощью моя кузина вернет ваше благорасположение.

Сезар ушел, втайне ликуя.

— Келья или двор… Уступит, — тихо произнес он себе.

А через несколько дней графиня Монлюсон в сопровождении графа Шиврю отправилась в аббатство Шель.

— Я в отчаянии, милая кузина, — бормотал Шиврю, — никогда у меня не было такого горького, тяжелого и сурового поручения, у меня сердце разры… (ну, и так далее. Болтовня Шиврю, боюсь, порядком надоела читателю, которого я искренне жалею. Ему ведь и в жизни, небось, надоели такие, как Шиврю).

На замечание Шиврю, что он со слезами возблагодарит Бога за тот день, когда одно слово Орфизы откроет перед ней двери аббатства, она ответила:

— Поберегите ваши слезы до лучшего случая.

К счастью, игуменья Шеля не потеряла ещё сострадания за свою долгую службу и потому разрешила Орфизе оставить при себе двух-трех слуг, и среди них Криктена. Ему-то и поручила Орфиза доставить записку Монтестрюку, где бы тот ни был.

Но графиня Монлюсон забыла о Лудеаке. Предусмотрительность сего мужа не знала границ.

Едва Криктен прошел сотню шагов от ограды монастыря, как его схватили и обшарили с ловкостью, не оставлявшей сомнения в огромном опыте исполнителей, полученном ими в этом весьма любим м в то время виде цивилизованного обращения с людьми.

Командир исполнителей по имени Карпилло (для Криктена это было его первое знакомство с ним; для читателя знакомство не требуется) был ужасно рад.

— Вот здорово, — сказал он, — и бумажка, и человек при ней, хоть и дурак. Но спасибо ему все же следует сказать: по крайней мере, рука не отвыкает. Поймаем кого и получше!

Посадив Криктена в гостиничную комнату и заперев его там Карпилло помчался к инициатору этой акции, Лудеаку. Тот был с Сезаром на совещании у графини Суассон. Как только Лудеак прочитал записку — а там была всего лишь просьба о помощи — он радостно воскликнул:

— Отлично! Прекрасная вещь, эта записка. Скорей надо отправить её по адресу.

— Что? Ты хочешь, чтобы этот изменник Монтестрюк узнал местонахождение Монлюсон? — спросил удивленный Сезар.

— Конечно! Без сомнения, графиня де Суассон меня поддерживает. Ведь гасконец — да ты и сам это понимаешь — сразу же примчится на помощь. Чего ещё нам надо?

После этого Карпилло поспешил обратно к Криктену, отдал записку, извинился за ошибку и в виде компенсации предложил ему ужин и денег.

— Мы в полиции всегда так делаем, если ошибаемся, — добавил он. — А у кого же не бывает ошибок?

Криктен съел ужин, спрятал, как мог, деньги поблагодарил представителя полиции, а затем и Бога за то, что посла ему на пути таких честных людей. Ну-с, а за аббатством, разумеется, «представители полиции» повели тайное наблюдение.

Криктен же смело двинулся в путь. Дорогу ему подробно объяснила мадемуазель Монлюсон, чтобы он не разминулся с Монтестрюком. Самого Юге он знал в лицо, так как неоднократно видел его раньше у госпожи. Уверенность его усиливалась приятным звоном серебра, подаренного «полицией».

Наконец, как-то, сидя в эльзасском трактире за ветчиной с пивом, он увидел того, кого ждал, с двумя сопровождавшими. Он подошел к ним.

— Граф де Монтестрюк, если не ошибаюсь? — спросил он.

— Да, а что вам угодно?

— Вижу, что граф меня не узнает.

— Черт, да ведь это Криктен! — воскликнул Коклико. — Он же служит у графини де Монлюсон.

— Ах, вот в чем дело. — Лицо Югэ сделалось очень внимательным. — Говори же скорее.

Криктен передал ему записку.

Прочтя её, Югэ сильно побледнел.

— Лошадей! — крикнул он, повернувшись к Коклико.

Письмо за подписью Порчиа и Колиньи давало ему возможность требовать своих лошадей в любой момент. Через минуту четверо всадников уже скакали по дороге в ночной темноте.

Прибыв в гостиницу в окрестностях Линьи, Югэ по совету Криктена стал дожидаться, пока тот не сообщит госпоже о его прибытии.

— Граф, — обратился между тем к нему Коклико, — приведите себя в порядок. Вы после дороги выглядите лесным разбойником, никак не меньше.

Добавим, что если бы кто-нибудь напомнил Югэ о поручении главнокомандующего французской армией доставить королю важное донесение, он, пожалуй, сильно удивился бы, но наверняка не покинул гостиницы. Пока Югэ чистился и мылся, к Лудеаку примчался радостный Карпилло.

— Я их видел обоих, как вас сейчас — сообщил он. Монтестрюк в гостинице. Там у меня есть друзья, они мне сообщат о нем все. Лакей пошел в аббатство.

— Отлично! — воскликнул Лудеак. — Будем действовать наверняка. Пойдем к Шиврю.

Лицо Сезара просияло с их приходом.

— Держу пари, вы пришли с хорошими вестями, — заявил он.

Лудеак рассказал ему последние новости.

— Рыба плавает у самой сети, — добавил он. — Еще немного, и она наша.

— А затем?

— А затем — наше с тобой дело… У меня превосходнейший план. Человека с бумажкой можно завести куда угодно. Об этом плане я хочу сообщить синьору Карпилло. Уж он-то поймет меня с полуслова.

— Ты что же, боишься, что я проболтаюсь?

— Да нет. Я боюсь, что ты не решишься на его осуществление. Твоя совесть слишком нежная, моя же совсем не такая.

— Не бойся. По дружбе к тебе я заставлю замолчать свою совесть. Открой же мне свое сердце.

— Ну, тогда вот что, друг мой. Давай разорвем твои связи с Порчиа, а в качестве его тайного агента представим Монтестрюка.

— Каким же образом?

— Кое-кто сможет тайно пробраться к нему в комнату.

— Например, я, скромно заметил Карпилло.

— После этого посещения у Монтестрюка в кармане окажется ряд писем от Порчиа, опасных для владельца кармана.

— Это очень просто сделать. — И Карпилло даже облизнулся от предвкушения своей подлости.

— Но надо ещё несколько писем разложить по шкафам в спальне Монтестрюка. Кроме того, надо его впутать в какое-нибудь дельце, которое привело бы его в стены аббатства, куда, на наше счастье, удалилась герцогиня де Лавальер.

— Браво! — воскликнул Карпилло. — Завязывается интрига. И тогда пропал граф де Шарполь.

— Ты понял, — подхватил шевалье, — поднять глаза на фаворитку! … Да такое преступление не простит ни один король, а уж Людовик XIY в особенности.

— Так-то оно так, — произнес Шиврю, — но как же нам удастся толкнуть Монтестрюка на такие действия?

— Да кому же нужно, чтобы совершил его в действительности? Важно только, чтобы король подозревал. А графиня де Монлюсон в том же аббатстве, что и де Лавальер. Это такое счастье! Грех им не воспользоваться. Влюбленные любят писать друг другу записки. Одна из них теряется и попадает к королю. Он ревнив и легко поверит, что она написана совсем другой… Нет, ты будешь герцогом, Сезар.

— И этот герцог сделает для тебя все, шевалье.

— Я прошу у судьбы сделать меня принцем хоть на несколько часов, — ответил Лудеак, день и ночь мечтавший о Леоноре.

— В самом деле, ты так любишь принцессу?

— Это не любовь, это бешенство, ответил мрачно шевалье.

— Ты полагаешь, бешенство приятней?

— …Уже потому, что сильнее. И всеобъемлюще. Во всеобщую же любовь я не верю.

— Это не по-христиански.

— Зато вернее.

— Но, может быть, несправедливее…

— Так ты собираешься на амвон? Или на герцогство?

— Да, да, — забормотал Шиврю. — Просто я…

— Просто ты забываешь, чего хочешь. Мне же приходится ещё исполнять и эту обязанность — напоминать тебе, что тебе надо.

Шиврю почти искренне поблагодарил приятеля, и они расстались.

Пока Югэ ожидал в гостинице «Три голубя» вестей от Орфизы, графиня Суассон проводила в жизнь свои планы. Она прилагала все силы к тому, чтобы баронессу фон Штейнфельд приглашали как можно чаще на балы и праздники при дворе. Улыбки и довольный вид короля свидетельствовали о том, что она верно чувствовала, какие желания обуревали его величество.

Однажды вечером на партии у королевы распространился слух, что юная баронесса будет участвовать в танце с самим королем. И действительно, король при её появлении поднялся с места, пошел к ней навстречу, подал руку и торжественно проводил на её место.

— Слава Богу, я подхожу к концу дела, — прошептала графиня Суассон.

В тот же вечер Карпилло успел, никем не замеченный, пробраться через окно в гостиничную комнату Югэ. Прокравшись туда кошкой, он через некоторое время вылетел оттуда птицей.

Со своей стороны Криктен ходил к Югэ и носил ему записки от своей госпожи. Оба влюбленных искали способ, как выпутаться из затруднительного положения, в какое они попали. Югэ предлагал похищение: ведь ему нужно было не герцогство, а любовь Орфизы. Но убедить её решиться на такой шаг было нелегко: гнев короля был бы в этом случае слишком страшен. Югэ не жалел слов в записках, но понимал, что они не заменят ему хотя бы одного свидания: оно всегда было вернее.

Наконец, однажды вечером, когда небо было черно от туч и лил ручьями дождь, в комнате Югэ вдруг появился Криктен, весело сообщивший:

— Сегодня вечером.

Югэ вскочил с места: наконец-то он увидится с Орфизой!

— В котором часу?

— Сейчас же. Только закутайтесь в плащ потемнее.

— Я справа, Угренок слева, — добавил Коклико.

— Вы ещё жандармов позовите, — проговорил Криктен. — Никого больше, иначе нас обнаружат.

— Он прав, — произнес Югэ.

— Будете ждать у стены на месте, где я вас поставлю. На вас сверху упадет камешек. Значит, через стену будет переброшена веревка с узлами. Перелезете через стену. Там вас встретит человек и отведет к госпоже.

Югэ закутался в плащ, не забыв захватить шпагу.

— Пошли, — произнес Криктен.

— Если что, бегите сюда, шепнул напоследок Коклико.

Когда Югэ с Криктеном ушли, Коклико задумался. В честности Криктена сомневаться не приходилось, но на душе у него было неспокойно. Уже сам факт, что он — не рядом с Монтестрюком, ему не нравился. Сердце верного слуги и товарища сжалось недобрым предчувствием.

Верно ли автор передал его настроение, — на то, надеюсь, дадут ответ последующие страницы нашего повествования.

18. Мышеловка

Дождь продолжал свое дело. Но Криктен уверенно шел вперед, не обращая внимания ни на дождь, ни на темноту. Подведя Монтестрюка к стене, он попросил его подождать, а сам куда-то ушел.

Югэ остался один. Впрочем, это лишь ему так казалось. От самых дверей гостиницы за ним, крадучись, шел человек. Увидев, что гасконец остановился, он спрятался рядом под деревом.

Вскоре, однако, дождь прекратился. Тучи поредели и показались звезды. Несколько минут спустя послышался шум: то упал камешек. Югэ нащупал веревку и быстро перелез через стену.

Наблюдавший за ним человек вышел из-под дерева и подошел к стене. Убедившись, что Югэ взобрался по веревке с узлами он повернул назад и пошел по дороге от монастыря. Вскоре он подошел к крайнему дому ближайшей деревушки и трижды постучал в окно. Отворилась дверь, и человек оказался в освещенной комнате, где его ждал Карпилло.

— Ну, что нового? — спросил он.

— А то, что ваш подопечный уже в монастыре, — ответил пришелец. И рассказал все, что видел.

— Отлично, старина Сангвинетти, — произнес Карпилло. — Похоже, был сговор о свидании, а, может, и о похищении.

Он подошел к кучке людей, игравших за столом в карты в конце комнаты.

— Ну-с, молодцы, настал момент, о котором мы с вами условились. У вас шпаги, у меня золото. Напоминаю: сто пистолей за работу. Правда, Дитрих? — обратился он к ближайшему игроку.

— Я готов, — ответил тот.

— Отлично! Полезай на дерево вблизи стены монастыря в том месте, где перелез человек (ты ведь слышал, что рассказал Сангвинетти, я знаю). Когда он спустится со стены при возвращении, прыгай на него и зови на помощь. Мы будем рядом. Но не плошай: либо они твои, либо пойдут на заупокой твоей души.

— Ну, да и я не однорукий какой-нибудь, — ответил Дитрих. — А сто пистолей за так никогда не получишь.

— Ладно, действуй. Нам же придется караулить этого хитреца ещё и с другой стороны. Но не бойся, мы все равно прийдем к тебе на помощь… Одного не пойму: нам сказано, чтобы мы попытались взять его живьем. Но для чего?

— Каприз, что и говорить, — произнес Сангвинетти.

Дитрих же молча опробовал лезвие шпаги: он был родом из Швейцарии и во всем привык к основательности. Оставшись довольным, он отправился на свое место, предварительно удостоверившись, что веревка ещё висела, стало быть, добыча пока не покидала стен монастыря.

Тем временем Югэ в сопровождении лакея добрался до павильона. При их приближении двери отворились и Югэ вошел внутрь. Было темно.

— Это вы? — спросил его дрожащий, но до боли знакомый голос. — Я была уверена, милый, что вы меня не покинете.

— Я? Да на что мне жизнь без вас!

И влюбленные обменялись нежными словами, одинаково сладкозвучными и для слушающего и для говорящего. Потом Орфиза рассказала о том, как она сюда попала.

— И вот за мою любовь к вам меня заточили в это аббатство.

— Но я освобожу вас, дорогая, завтра же.

— Значит, все же похищение, о котором вы писали в каждом письме?

— А почему же нет, ангел мой? Мы обвенчаемся, вы станете графиней де Шарполь и, значит, свободной. И мы заживем вместе, положа тем самым конец моим мучениям из-за того, что вы здесь сидите. Соглашайтесь, умоляю вас!

— Ни за что! Мой отец вытерпел все, чтобы оставить своей дочери незапятнанное имя. Я хочу сохранить его таким же. А если король забыл, чем он обязан моему отцу, я как верноподданная не забываю своего долга перед ним.

— Но тогда чего же вы хотите от меня?

— Я хочу удостовериться в вашей любви. Только в этом случае я продолжу борьбу честным путем и выйду отсюда с гордо поднятой головой.

— А что же остается делать мне? Пойти к королю?

— Нет, не к нему, а к герцогине де Лавальер. Она сейчас в каком-то монастыре, и это облегчает доступ к ней. Она женщина сострадательная и всегда относилась ко мне с участием. Найдите её, и она поможет вам, я уверена.

— Хорошо, я найду её.

И Югэ сел за стол и тут же написал письмо к Лавальер, прося принять его незамедлительно и, как было в нем сказано, «излить нежную и пламенную любовь у ваших ног». Окончив письмо, он положил его в карман и сказал:

— Где бы она ни была, она завтра же получит его.

— Если же вам не удастся привлечь её к нашему делу, пусть на то будет Божья воля. Я же никогда не отдам никому руку без сердца, но также не отдам их без разрешения того, кто имеет надо мной двойную власть — государя и второго отца.

— Да будет так, как вы хотите, но что бы ни случилось, я принадлежу вам до последнего вздоха. Как ни велико было его огорчение, но пришлось, наконец расстаться. И так уже Криктен торопил. Они направились к стене. Веревка была ещё там. Югэ перебрался по ней через стену.

— Готово! — крикнул он Криктену и направился к своей гостинице. Но не успел он пройти и десятка шагов, как перед ним оказался человек со шпагой в руке, который воскликнул:

— Сдавайся!

Югэ успел отскочить в сторону и, выхватив шпагу, повести контратаку.

— Сюда, ко мне! — прокричал Дитрих.

При слабом освещении звезд Югэ смог разглядеть, хотя и смутно, лицо нападавшего. Тот левую руку обмотал плащом, в правой же держал широкую гибкую шпагу. Послышались шаги спешивших на помощь Дитриху.

Югэ решил ускорить дело. Он изобразил атаку, потом отступил, а затем, выпрямившись как стальная пружина, всадил шпагу в тело Дитриха. Тот тяжело свалился на землю и Югэ переступил через него. Но едва он сделал несколько шагов, как четыре-пять человек его окружили и, несмотря на его мощное сопротивление, в одну минуту обезоружили. Затем его связали, обыскали, обобрали и потащили к стоявшей невдалеке карете.

Среди нападавших выделялся один человек огромного роста, удививший Югэ своей необыкновенной силой. Он приблизился к лежавшему рядом с каретой Югэ, снял шляпу и произнес:

— Надеюсь, узнали меня? Брикетайль, ваш друг. Похоже, мы таки сведем с вами наши старые счеты.

— Сразу видно, что маркиз Орфано де Монте-Россо вовсе не одинок. Мне жаль его предков.

Брикетайль схватился за кинжал, но Карпилло его остановил.

— Оставьте мне петушка, я тут кое-что ему приготовил получше. Югэ втащили в карету. Карпилло что-то шепнул Сангвинетти, который быстро направился к гостинице, сел в карету и скомандовал кучеру:

— В Париж!

Брикетайль поскакал верхом рядом с каретой.

За это время Коклико, ждавший Монтестрюка в гостинице, счел, что время тянется слишком медленно. Он вышел из гостиницы и направился к монастырю. По пути мимо него промчалась карета, окруженная всадниками. Это усилило его беспокойство. Он прибавил шаг и вскоре подошел к монастырской стене. Здесь он наткнулся на раненого Дитриха («друзья», конечно, его бросили). Коклико приподнял его. Рыжая борода умирающего была залита кровью. Такой результат удара шпагой показался ему знакомым. Раненый же ничего не смог ему сообщить. Спустя пару минут тело его резко потяжелело. Коклико оставил мертвого Дитриха и стал изучать местность дальше. По измятой возле деревьев траве было ясно, что здесь шла борьба. Однако не было больше ни раненых, ни мертвых, ни следов крови.

— Проклятье! — вскричал Коклико. — Они его увезли! Он бросился обратно к «Трем голубям». Но вскоре он столкнулся с бежавшим навстречу Угренком, едва переводившим дух.

— Что ещё случилось? — Коклико уже не мог сдержать испуга при виде мальчика. Угренок рассказал, что ждал у дверей гостиницы, когда к ней подъехало человек пять подозрительных людей, несших какой-то узел.

— Они о чем-то говорили между собой. Я расслышал только одно слово: «поймали».

— Так и есть. Западня! И он в неё попался, — произнес Коклико. — Дальше!

— Трое остались снаружи. По-моему, они кого-то подстерегают.

— Да нас же с тобой, милый!

— Я успел заглянуть снаружи в комнату нашего графа. Шкафы в ней были открыты и пусты.

— Обыск! Да попадись мне кто-нибудь из них… Убью!

— Мне кажется, нам лучше пока ни с кем пока не встречаться. Иначе мы никогда не сможем помочь нашему господину.

— Похоже ты прав, а я … это …болван. Пойдем куда-нибудь и обсудим.

— К принцессе Мамьяни, я думаю.

— Опять ты, чертенок, прав. Она ведь уже нас выручала, выручит и сейчас.

Итак банда Карпилло обшарила комнату Монтестрюка, захватила его вещи и помчалась с добычей в Париж. Несколько часов спустя Монтестрюк был отведен в тюрьму Шатле, а Брикетайль и Карпилло отправились к графу Шиврю. Разумеется, у него был и Лудеак. Он-то и захлопал первый в ладоши:

— Он в тюрьме по обвинению в убийстве! Неплохо для начала но нужно ещё что-нибудь.

— А вот что мы ещё нашли.

И перед Сезаром и Лудеаком легли на стол некие бумаги. Увидев их, они обменялись взглядом. Карпилло заметил это и самодовольно добавил:

— Вижу вы поняли, какую пользу можно извлечь из этих бумаг.

— Он был безумно рад.

— Мы побеспокоились, чтобы этими бумагами завладел человек, облеченный правом выступать в суде.

— Да, железо горячо, — удовлетворенно заметил Лудеак.

Разумеется, Сезар, не теряя времени отправился к графине Суассон.

— Все идет прекрасно, — заметила эта особа, — отшельничество, столь любимое модам Лавальер, на этот раз ей дорого обойдется. Ведь баронесса фон Штейнфельд утверждена королем для участия в балете вместе с его величеством. Он сам выбрал ей модель костюма и велел доставить ей необходимые для его пошива материалы. Еще несколько дней, и у короля будет новая фаворитка вместо Лавальер. Но это будет уже наша фаворитка. И для нас все будет возможно.

— Ей Богу, вам служит сам дьявол, — восхищенно заметил Лудеак, тоже присутствовавший при этой беседе.

— Пусть лучше вас услышит Господь Бог, — проникновенно молвил Сезар.

19. Комедия и комедиантка

Привезенный в Шатле Монтестрюк подвергся первому допросу, проведенному помощником судьи по уголовным делам. Югэ сидел на скамейке перед помощником. Сбоку приютился секретарь для ведения протокола. В зале были ещё охранники.

— Ваше имя?

— Югэ де Монтестрюк, граф де Шарполь.

— Звание?

— Капитан королевской службы.

— Вы даете клятву говорить только правду?

— Клянусь не говорить ничего, кроме правды.

— Откуда прибыли?

— Из Венгрии. У меня поручение от тамошнего главнокомандующего графа де Колиньи.

— Видимо, поэтому вы оказались вблизи Шельского аббатства?

Монтестрюк ничего не ответил.

— Запишите: обвиняемый отвечать отказался.

Перо заскрипело с особой яростью.

— Итак, продолжим. Передо мной на столе лежит донесение, что прошлой ночью вы совершили убийство.

— Никакого убийства я не совершал, — ответил Югэ. — На меня в темноте кто-то набросился со шпагой в руке. Я вынужден был защищаться.

— Убитый вами человек — это дозорный солдат, бывший на своем посту вблизи Шельского аббатства. Что вы там делали в столь поздний час?

Югэ снова промолчал.

— Хорошо. Надеюсь, мы все же узнаем, зачем вы приходили туда. Есть более важное обстоятельство. Вот бумаги, захваченные в вашей комнате в гостинице. Кое-какие бумаги обнаружены у вас в кармане. Вы их узнаете?

— Одежду узнаю, бумаги — нет.

— Но вот эти написаны вашей рукой.

Югэ присмотрелся.

— Почерк мой, но я их не писал.

— Значит, по-вашему, они подложные?

— Не иначе, ибо повторяю: я их не писал.

— Так. Суд разберется. Хотите их прочесть?

— К чему? Это все клевета и отвратительная подлость.

— Ваш отказ будет записан. Можете идти.

Допрос был окончен. Монтестрюка увели.

Между тем Коклико с Угренком добрались до Парижа и отправились к принцессе Мамьяни.

Она проводила время в уединении. Готовясь отправиться навсегда в Италию, она мечтала ещё раз встретиться с Югэ, питая лишь самые скромные надежды. Выслушав же сообщение Коклико, она быстро поняла, чьи руки провели эту дьявольскую операцию. Ибо она хорошо знала и Суассон, и Шиврю.

— Боже мой, Коклико, — воскликнула она, — у нас очень ужасные противники!

— Вы отчаиваетесь, герцогиня?

— Мне это чувство незнакомо, но нам предстоит очень трудная борьба. Надо узнать, где твой господин.

— Я буду стараться за троих — прибавьте Кадура, которого уже нет в живых, и графа де Колиньи, которого нет в Париже. Но нужны деньги.

— Вот мой кошелек, возьми. Ты будешь искать внизу, а я — сверху. А ты что же, не боишься?

— Как же не бояться! Но я уже научился делать кое-что из Коклико — скомороха, тряпичника, солдата, коробейника… Они расстались, условившись согласовывать свои действия.

Первым делом принцесса отправилась к Суассон. Но хитрая обергофмейстерша притворилась, что ничего не знает. Когда же принцесса выразила по этому поводу удивление, она ответила вопросом:

— Вас это удивляет?

— Признаться, да.

— Ну, я ведь женщина, всего лишь женщина. Да, я любила графа де Монтестрюка, но любовь, как и ненависть, живут в моем сердце, как маргаритки на лугу. Теперь все забыто — и любовь, и ненависть.

«Ну и ложь!», подумала Мамьяни. Но делать было нечего. Ничего не узнав, принцесса направилась в Лувр. Там по этому делу царила какая-то настороженность. Как оказалось, был пущен в оборот термин «государственная измена». И все притихли, даже самые легкомысленные.

От принцессы, однако, не укрылось сияющее лицо Шиврю, которого она встретила на приеме у королевы. Пришедшему к ней вечером Коклико (тот тоже ничего не узнал, шатаясь с Угренком по Парижу) она лишь сказала, что дела Югэ совсем плохи, раз его соперник так радуется.

Коклико, казалось, это не расслышал.

— Вы были у госпожи Суассон?

— Да, была.

— Как же мы глупы… То-есть, извините, это я глуп. Ведь у нас есть Брискетта!

— Горничная у Суассон?

— Ну да! Такая хорошенькая девочка, веселая, как птичка, хитрющая, как бесенок. Она была без ума от графа де Монтестрюка, когда мы бегали по полям Арманьяка. У неё в мизинце ума больше, чем у меня во всем теле.

— Ты думаешь, она нам поможет? Это же простая горничная.

— Позвольте, принцесса, она прежде всего женщина. Разве не женщина послала бедного Паскалино в Мец? Разве не женщина послала графа де Колиньи в Венгрию? Не женщину ли я видел в доме Гуссейн-паши? Не женщина ли была в Зальцбурге, наконец? Когда одна женщина все запутает, распутать может только другая женщина.

— Пожалуй, ты прав. Действуй.

Но когда Коклико пришел в дом к графине Суассон, ему сообщили, что Брискетта уже не служит у нее.

— Где же она? — спросил он у лакея.

— О, она теперь — знатная дама, на свой лад, конечно.

— Знатная дама? Брискетта?

— Ну да. Ведь она стала актрисой.

В Париже отыскать актрису нетрудно. И хотя Брискетта сменила имя, через час поисков Коклико уже стучался в дверь квартиры госпожи Дюмайль.

Увидев его, Брискетта схватила Коклико за руки и затараторила:

— Как я рада тебя видеть, Коклико! Ты мне напоминаешь о…

Разумеется, последовали воспоминания о прошлом. Оно, впрочем, закончилось настоящим в довольно импозантном изложении:

— … И мой милый Югэ, блестящий капитан, возвращающийся из Венгрии, с лаврами на челе и с надеждой в сердце… Вот счастливец! Ведь двор засыплет его наградами.

— Нет, мой бедный господин — в тюрьме, и если выйдет оттуда, то лишь для того, чтобы лишиться головы, как я думаю.

— Что ты говоришь?!

— Правду, Брискетта… Извините, госпожа…

— Какая госпожа! Я для тебя Брискетта. Но убить Югэ! Нет, я не позволю!

— Я знал, что вас его беда поразит.

— Меня? Да ведь он мне один и дорог на всем свете. Остальные — это шуты несчастные. А. Ерунда… Главное, узнать, где он.

Она расспросила Коклико обо всех деталях, какие он знал.

— Теперь ясно. — сказала она. Это все Шиврю натворил. Но тут ещё есть и женщина.

— Две, Брискетта, две.

— Ах, да, ещё же принцесса Мамьяни. — Брискетта улыбнулась. — Моя соперница, но я её люблю. Она ведь тоже старается ради Югэ. Но я ей докажу, что актриса может быть сильнее принцессы. Сначала я узнаю, где находится мой бедный друг.

— Когда же Брискетта?

— Ну, сегодня или завтра, если не застану у себя судью по уголовным делам.

— Вы знакомы с такой важной персоной?

— Разве актрисы не знакомы со всем светом?

Брискетта позвонила, велела подать портшез и попросила

Коклико прийти к ней завтра в это же время.

Узнав о прибытии госпожи Дюмайль, судья остановил прием знатных лиц — графа, пары маркизов и с десяток дворян пониже — и велел провести её обходным путем в свой кабинет. Почти три четверти часа провела эта госпожа со страшным судьей. Прощаясь и целуя ей ручки, он спросил:

— Это все?

— Совсем не все, я ещё приду. Но вы помните, что обещали?

— Протянуть дело? Ради ваших глазок я вырву несколько дней… Три или четыре.

— Так мало!?

— Но, сударыня, поверьте…

— Мало.

— Да ведь целых четыре дня!

— Нет, шесть

— Пожалуй, шесть.

— Тогда я приду на пятый.

— Нет, лучше днем раньше. Тогда, может, выиграете ещё пару дней.

— Согласна. — Смех актрисы был вовсе не нарочитым.

Но сев в портшез, она задумалась. Дело было настолько серьезным, что у неё было возникли сомнения. Ведь она держала в руках бумаги, служившие доказательствами вины Монтестрюка. Но не для нее. Она-то в них не верила, но как доказать правду судьям? Хот письмо к Лавальер её смущало: оно ей было непонятно. И ей пришла в голову мысль — известить обо всем мадемуазель Монлюсон.

На другой день у неё были Коклико и Угренок, которым она все рассказала. Верные слуги Югэ с ужасом переглянулись. Слова «измена» и «преступление» прозвучали в их ушах погребальным звоном. Заметив это, Брискетта решила настроить их на борьбу.

— Вы, я вижу, так же негодуете, как и я вчера, когда слушала всю эту историю, — заметила она по поводу тех проклятий, которые произносил Коклико, когда в рассказе Брискетты встречались имена Шиврю или Суассон.

— Только, — заметила она, улыбаясь, — я лучше скрывала свои чувства.

— Дайте побраниться, Брискетта, ведь от этого становится легче.

— Мой добрый Коклико, давайте-ка лучше поищем предателя, способного на такие преступления.

Угренок почесал лоб.

— Может, есть средство, — прошептал он, сильно краснея.

— Ты думаешь? Какое же?

— Помните, Коклико, того мошенника, что вы спасли в окрестностях Зальцбурга?

— Пенпренеля? Как же, помню этого висельника. Не пойму, зачем я его оставил в живых.

— Пенпренеля? Как же, помню этого висельника. Не пойму, зачем я его оставил в живых.

— А, подумаешь, чепуха все это.

— Он служил у Брикетайля. Значит, он хорошо знает уловки этих людей. Он должен нам помочь.

— У вас есть его адрес? — спросила Брискетта.

— Как же… Улица Утят, вывеска «Крыса-пряха».

— Надо скорей идти туда и дать этому Пенпренелю денег. Золотая нитка — самая прочная, когда надо привязать к себе человека.

Коклико пожал плечами и написал три упомянутых выше слова.

20. Женский союз

Брискетта посетила принцессу Мамьяни со свей идеей через графиню Монлюсон обратиться за помощью к королю. Но Леонора сразу же поняла её и перебила:

— Я уже была вчера в Шельском аббатстве.

— Прекрасно!

— Но хотя игуменья меня приняла очень хорошо, она ясно дала понять, что встреча с мадемуазель Монлюсон невозможна. После приключения вблизи аббатства пройти в павильон, где она живет, невозможно. Нужно особое разрешение. Игуменья дать его не может. О а также добавила, что получить его вообще невозможно.

— Она ошибается, — уверенно возразила Брискетта, — я его получу.

— Каким же путем?

— Пока не знаю, но я его получу.

На следующий день, когда Коклико направлялся на улицу Утят, разодетая Брискетта ехала к судье. Он принял её, но не смог, несмотря на приклеенную к лицу улыбку, скрыть серьезность его выражения.

— У меня неважные вести для вас, красавица, — говорил он, ведя её к креслу. — Отдан приказ ускорить ведение дела. А это — плохой признак. Возможно, приговор будет вынесен через пару дней.

— Приговор? Его осудят?

Судья молча кивнул головой.

— И этому нельзя помешать?

— Никак. Впрочем… Ну, если какая-нибудь важная особа, чье положение освобождает её от разных подозрений, покажет, что Монтестрюк пробрался в сад ради нее. Тогда гнев короля остынет… А насчет остального выскажется граф де Колиньи при возвращении.

На лице Брискетты отразилась надежда.

— А когда вернется граф де Колиньи, можно выиграть время?

— Выиграть время значит выиграть все.

— Только уважение к правосудию удерживает меня от поцелуя, господин судья.

— Не надо ничего преувеличивать, даже уважения.

Брискетта, улыбаясь, подставила розовую щечку, а потом, как бы между прочим, произнесла:

— А теперь дайте мне формальный допуск посетить графиню де Монлюсон и без свидетелей.

Судья вскочил с места.

— Что вы, что вы! Строжайше запрещено! Если я его дам, потеря места — ничто по сравнению с другими последствиями.

— Значит, невозможно?

— Совершенно невозможно.

— Никак?

— Никак.

Брискетта изобразила горе, и слезы показались у неё на глазах.

Судья пришел в замешательство. Потянулись минуты, пока он размышлял. Тут в дверь раздался стук. Вошел пристав, с ним молоденькая, скромного вида девочка с опущенными глазами.

— Прошу прощения, но я пришла за бумагой для прохода в Шельское аббатство, — сказала она.

— Хорошо. Подождите в приемной. Девушка вышла.

Брискетта усилила поток слез:

— Вот счастливица! Попросила и получит.

Судья устремил на неё задумчивый взгляд, затем тихо произнес:

— Вы меня растрогали. Я готов все сделать, чтобы вы не горевали.

— Все, правда, все? — воскликнула Брискетта.

— Тише, тише… Благодарность можно передать и без слов…

— Молчу. Итак?

— Эта девушка поступает к графине де Монлюсон на место внезапно заболевшей горничной. Я подпишу нужную ей бумагу. Остальное меня не касается…

Брискетта бросилась на шею судье, на этот раз не спрашивая разрешения.

— Подпишите скорей, — прошептала она.

Судья не без сожаления освободил руку и подписал. Затем освободил вторую и позвонил.

— Введите девушку, — сказал он приставу.

Вошел пристав с девушкой. Затем он вышел, девушка осталась в комнате. Судья, сидевший за столом, шелестел бумагами. Затем шепнул на ухо Брискетте:

— Можете говорить, комната достаточно велика.

Брискетта подошла к девушке.

— Милая моя, — сказала она, подавая той в одной руке подписанную бумагу, а в другой — кольцо с бриллиантом, — вот ваше разрешение. Но если вы не желаете запереться в ваши молодые годы в скучном монастыре, есть кое-кто, кто охотно предложит вам это украшение.

— Что ж, пожалуй, есть о чем поговорить, — ответила та, — я выйду…

— Милостивый государь, — произнесла Брискетта, низко кланяясь судье, — две особы, очень вам благодарные, имеют честь только вам так кланяться.

Когда она вышла на набережную, к ней подошла девушка.

— Вы предлагаете мне кольцо. Будет ли ещё что-нибудь?

— Во-первых, удовольствие сделать доброе дело, во-вторых, — вот кошелек с полусотней луидоров.

— Ради доброго дела я согласна, — ответила девушка, отдала бумагу и взяла ещё кошелек.

Придя домой, актриса разыскала себе ситцевое платьице и коленкоровый чепчик. Надев все это, она вышла на улицу и села в дорожную карету, ходившую между Парижем и Линьи. В руках у неё был маленький узелок. Доехав до аббатства, она предъявила привратнице бумагу, назвавшись Жюстеной Форбен. Через несколько минут с разрешения игуменьи она уже была в комнате, где она встретилась с Монлюсон. Орфиза, бледная, с воспаленными глазами, полулежала в кресле.

— Вам придется иметь дело только с моим бельем, — тихо проговорила она, — о платьях заботиться нечего. Я больше не одеваюсь.

Брискетта решительно подошла к двери, заперла её и обернулась к Орфизе.

— Я не Жюстена, я Брискетта, я от графа де Монтестрюка. Вам надо его спасать.

— Боже! — вскричала Орфиза. — Что же я должна делать? Говорите, я готова.

— Я была уверена. Вы настоящая женщина. Слушайте же.

Брискетта изложила все дело с подробностями. Орфиза выслушала её, едва дыша.

— Вы сможете показать перед судом, что граф приходил к вам?

— Неужели вы сомневаетесь в этом? Но как я смогу добраться до суда? Я же не свободна.

— Вы сможете выйти.

— У вас для меня есть разрешение?

— Нет, но у меня есть вместо него способ. Мы с вами почти одного роста… Понимаете? Я останусь здесь и притворюсь больной.

— Я-то с радостью пойду на это, но вы как же?

— Да что мне сделается? Я же актриса, я всегда выпутаюсь.

К Орфизе вернулась прежняя живость и решительность. Переодевшись, она постаралась перенять манеры и походку Брискетты. Радость охватила её.

— Чем я могу отблагодарить вас?

— Спасите графа де Монтестрюка, мне больше ничего от вас не нужно.

Брискетта в платье Орфизы прошлась с «Жюстеной» по саду, чтобы их заметили монахини. Затем она направилась в павильон, в то время как Орфиза к калитке. Привратница выслушала её объяснение («Иду купить кое-что для графини») и выпустила её. Выйдя на улицу, Орфиза быстро наняла возчика.

— Луидор, если поедешь скоро, три — если очень скоро. Ну?

— Да за одни ваши хорошенькие глазки я помчусь, как ветер! — Возчик, конечно, был французом, им оставался и сейчас.

Орфиза примчалась к Шатле, когда там шло судебное заседание. В зале было много народу. Все дивились, как это такой молодой человек благородной наружности смог совершить тягчайшие государственные преступления. Как раз выступал королевский обвинитель, требовавший смертной казни.

Вдруг в глубине зала послышался шум, и все увидели, как из толпы вышла женщина ослепительной красоты и с гордым видом прошла прямо к Монтестрюку.

— Орфиза! — воскликнул Югэ.

Судьи в немом изумлении взирали на смелую красавицу.

— Я графиня де Монлюсон, герцогиня д'Авранш, — сказала Орфиза, — свидетельствую, что этот дворянин был в саду Шельского аббатства только ради меня и только потому, что я его позвала к себе. Признаюсь в этом без всякого страха и сожаления, потому что в своем сердце давно уже назвала его своим женихом.

Она сняла с пальца кольцо и надела его на палец Монтестрюка.

— Перед всеми вами, — продолжала Орфиза, — я отдаю вам, граф де Монтестрюк, свою руку и обещаю вечную верность. Оправдают вас или осудят, в моих глазах вы всегда будете невиновны. Вот вам моя рука, возьмите её.

Толпа зааплодировала, дамы помоложе окружили Монлюсон. Судьи в смятении начали совещаться. К Монтестрюку подошли некоторые из дворян, чтобы пожать ему руку. Королевский обвинитель, поразмыслив, заявил, что следует прервать заседание вследствие открывшихся обстоятельств и доложить обо всем его величеству. Возможно, королю будет угодно приказать продолжить следствие или самому вынести окончательное решение

Радостный шум приветствовал это решение. Часть толпы проводила Орфизу до отеля, а дворяне сопроводили Монтестрюка до тюрьмы.

Но мы чуть не забыли про Коклико. Ведь он же с Угренком отправился к «Крысе-пряхе». Они нашли, что это всего лишь плохонький трактир, на окнах которого висели красные когда-то занавески, а на вывеске была нарисована крыса, с невозмутимой мордочкой прявшая лен. Похоже, этот лен чудодейственно превращался в барыши, от которых физиономия хозяйки трактира раздулась, покраснела и приготовилась лопнуть.

— Мсье Пенпренель? Знаю, — ответила она на вопрос Коклико почему-то с улыбкой. — Я передам ему бумагу.

— Потрудитесь сообщить ему, сударыня, что мы придем за ответом завтра в полдень.

Когда Коклико с Угренком пришли на другой день, хозяйка отвела их в чистенькую комнатку. В ней они нашли Пенпренеля, лежавшего в кровати, который, зевая, тер глаза кулаками: он только что проснулся. Хозяйка с умиленным видом налила ему стакан вина, который он осушил залпом, щелкнул языком и произнес наконец:

— Вот теперь все в порядке. Что вам угодно, господа?

— Узнаете ли вы меня? — спросил Коклико.

— Черт побери! — вскричал Пенпренель, вглядевшись в Коклико. — Да разве я могу забыть того, кто дал воды несчастному, ожидавшему удара кинжалом? Руку!

Он так пожал руку Коклико, что тот сразу удостоверился в его здоровье.

— Дело серьезное? — спросил Пенпренель.

— Серьезное.

— Минутку. — Пенпренель стукнул в стенку. Хозяйка, перед тем скромно удалившаяся, снова появилась, спрашивая:

— Что вам угодно, друг мой?

— Да пустяки, Кокотта. Бутылок пять-шесть.

— Что? Сейчас? — воскликнул Коклико со страхом.

— Ну-ну, спокойно, — добродушно улыбнулся Пенпренель, если я не промочу горло с утра, я ничего не пойму.

— Он прав, — ответила с хитрецой хозяйка, — вино — ключ, которым он отпирает свой шкаф с мыслями.

Кокотта с проворством, неожиданным для её фигуры, сбегала и вернулась с бутылками и стаканами.

Пенпренель, наконец, встал и наскоро оделся. В присутствии Кокотты, в любом ракурсе выглядевшей, как в анфас, он всегда выглядел как бы в профиль. Закончив одевание, он быстро осушил первую бутылку.

— Вот теперь начнем, — произнес он, — только не упускайте подробностей, прошу вас. Без них все темно, как без свечек.

Коклико рассказал ему все, начиная с момента, как они встретили Криктена в Эльзасе, и кончая тем, как Монтестрюка схватили под стенами Шельского аббатства.

— Я кое-что уже слышал об этом деле, — произнес Пенпренель. — Дело сработано на славу, ничего не скажешь. Некий Сангвинетти, мой собутыльник, рассказывал мне о нем. Да, тут не обошлось и без участия капитана д'Арпальера.

— Вы уверены?

— Еще как! Наверняка он, да с ним ещё итальянец Карпилло, служивший раньше у графини де Суассон.

Пока он говорил, третья бутылка приказала долго жить. Вскоре четвертая оказалась полуживой, а мысли Пенпренеля приобрели ещё большую ясность, как и предсказывала Кокотта.

— Раз есть капитан д'Арпальер, значит, есть и шевалье де Лудеак, а с ним — и граф де Шиврю. Пожалуй, вот что надо сделать, — подумав после очередного стакана, сказал он, — мне надо побывать в доме этого Шиврю. Я знаю, как делается обыск в комнате, где есть шкафы с ящиками. Мой вежливый визит будет носить лишь ответный характер: ведь он хватил меня шпагой по голове в Зальцбурге, а я дам ему ответ в Париже.

— Нам бы поскорей, — ввернул Коклико.

— Ладно, поторопимся.

— Прекрасно, — заметил Коклико, — ну, а как же мы все-таки договоримся? То-есть, — торопливо добавил он, заметив, что лицо Пенпренеля приняло чересчур сердитый вид, а глаза неподвижно остановились на физиономии Коклико, — конечно, вы мне обещали… Но, возможно, будут и расходы… Нет, нет, я не настаиваю. — Коклико почувствовал себя в глупом положении.

— Я не только попытаюсь этим хоть как-то вас отблагодарить, — внушительно заговорил Пенпренель, — но я, наоборот, извлеку прибыль из этого дела.

— Каким образом?

— С помощью мести. Ведь если Шиврю окажется виноватым, это было бы славно! А если он должен быть виноватым, значит, он и виноват. Вас это удивляет? Но у меня такая логика. Ведь он уже давно промотал свое родовое состояние, да ещё два-три наследства в придачу: аппетит у него волчий, скажу я вам. Половину унесли карты, а остальное — дьявольские страсти. А когда он вернулся из Венгрии и принялся колотить палкой ростовщиков, пришедших к нему за долгом, либо, наоборот, откровенно сыпать деньгами, мне сразу ударило в голову, что тут дело нечисто. Теперь же я вижу, что мы с вами попали в точку.

После такой весьма убедительной речи Пенпренель принялся долго пить медленными глотками, с глубокомысленным видом заглядывая в стакан, как философ в книгу.

— Короче: он дрянь и за ним к тому же мой ответ на удар шпагой.

21. Мина и контрмина

Пока Брискетта и Коклико хлопотали вокруг дела Монтестрюка, во дворце у короля произошло немало событий. Принцесса Мамьяни, узнав, что герцогиня Лавальер находится в Шельском аббатстве, снова поехала туда, уже для встречи с нею. Орфиза так и не узнал, что жила вместе с Лавальер в одном монастыре: настолько фаворитка короля заботилась о своем инкогнито.

Впрочем, это не составило тайны для Брискетты. И именно она передала принцессе Мамьяни нужную весть. Со своей стороны принцесса не замедлила встретиться с той, которая впоследствии скрылась от света под именем Луизы Милосердной. Она заговорила с ней языком, который не мог не тронуть пылкую и кроткую душу этой женщины. Разумеется, Леонора в неясных, о рассчитанных выражениях намекнула Лавальер о появлении при дворе баронессы фон Штейнфельд и о впечатлении, произведенном ею на короля. Лавальер уточнила имя баронессы. Принцесса, ответив ей, поскорее свела разговор к рассказу о Монтестрюке. Она подчеркнула, что скорое заступничество за него вернуло бы королю верного слугу, невинно оклеветанного, а графине Монлюсон — жениха, преследуемого ненавистью графини Суассон.

— А! Здесь же и графиня де Суассон, — заметила с досадой герцогиня.

Результатом этого разговора, ведшегося с истинно женским искусством, явилось решение Лавальер немедленно вернуться в Париж с обещанием полной поддержки графу Монтестрюку.

А в Париже фон Штейнфельд после своего балетного выступления, где она танцевала с королем, уже вся была в мечтах о своем наступающем могуществе фаворитки. Сходным мечтам предавалась и Суассон, уверенная, что новая фаворитка всегда будет к её услугам. В этих мечтах не оставалось лишь места для пределов её честолюбия. И вдруг она узнала о возвращении Лавальер.

— Что же, — поразмыслив, решила она, — тем лучше. Я увижу, как эта Лавальер испытает унижение.

— Как знать, — возразил на это Шиврю (естественно, он обсуждал эту проблему с графиней), — может быть, вместо унижения получится торжество.

Олимпия улыбнулась. Указывая на проходившую мимо фон Штейнфельд, она произнесла:

— Вот весна, а то — осень. Весна всегда идет впереди.

Но к несчастью для Суассон баронесса была чересчур вспыльчива и не годилась для борьбы, где надо было расточать улыбки и кокетничать и где нельзя было побеждать без хитрых ходов. Захваченная врасплох возвращением соперницы, она не сумела совладать с собой, когда увидела, как толпа придворных вдруг почтительно расступилась на вечере у короля. Появилась Лавальер, взволнованная, но красивая, с беспокойством в глазах, но и с ненавистью во взоре.

Король почти инстинктивно двинулся навстречу той, вокруг которой слышался шепот одобрения. За исключением партии Олимпии Манчини, все любили Луизу Лавальер за её скромность и доброту.

Она поклонилась королю и произнесла дрожащим голосом:

— Я не могла устоять против желания возвратиться. Но мне достаточно одного взгляда вашего величества, и я уйду оплакивать свою судьбу…

Вздох прервал её слова. Она кротко взглянула на короля. Стало ясно: её власть была восстановлена.

— Мне постоянно было неприятно, — ответил король, подавая ей руку, — что вас долгое время не было среди этого окружения, где все о вас только и напоминало.

— Ах, государь, что вы! — прошептала она.

Улыбка осветила её лицо. Сердце короля дрогнуло: этот эгоист почувствовал, что он действительно любим. Он отвел герцогиню к окну и оживленно с ней заговорил. Придворные отошли вглубь зала. Вне себя от гнева баронесса горделиво вышла из зала.

— Ну, — шепнул Шиврю на ухо Олимпии Суассон, — не прав ли был я в своих предположениях?

— Эта Луиза так и лезет в святые… Но король, может быть, потом подойдет к баронессе.

— Разве вы не видели, что она ушла?

— Военная хитрость. Она это сделала, чтобы привлечь внимание короля.

В этот момент оркестр из двадцати четырех скрипок заиграл менуэт. Образовались пары. Все искали глазами фон Штейнфельд: она должна была танцевать с королем. На лице короля, оставившего Лавальер, отразилось неудовольствие. Вдруг открылась дверь и появилась баронесса. Дрожащим от гнева голосом она произнесла:

— Государь, я не войду в зал, пока другая из него не выйдет.

Все замерли и уставились друг на друга в немом изумлении.

— Несчастная, — прошептала Олимпия в отчаянии.

— Я думал до сих пор, — возразил король, — что здесь только я отдаю приказания.

И Людовик XIY холодно отвернулся от баронессы, окаменевшей на месте. Те, кто ещё сейчас спешили ей поклониться и одарить её комплиментами, быстренько убрались подальше. Покраснев от гнева, фон Штейнфельд направилась к лестнице. Протянув руку, она как бы искала опоры, но — увы — никто ей не помог. Впрочем, Олимпия все же быстро подошла к ней и тихо произнесла:

— Смелее. Кто так молод и прекрасен, как вы, никогда не должен отчаиваться. Просите короля об аудиенции.

— Как? После того, что произошло?

— Вы одержите верх, уверяю вас. Корона стоит небольшого усилия.

— Что же я ему смогу сказать?

— Не знаю… Все, что подскажет ваше отчаяние. Скажите, что любите, что умрете, если он не простит вас… Плачьте, и побольше. Прекрасные слезы, горячая речь… Это все так действует! Боритесь, прошу вас, и вы победите.

— Попробую, — прошептала баронесса.

— Приезжайте ко мне завтра. Король будет у меня. Я подам знак, и вы войдете, упадите к его ногам и не вставайте, пока не простит.

На другой день по Парижу разнеслась весть: ночью баронесса фон Штейнфельд получила приказ выехать из Франции. Шиврю примчался к Суассон.

— Слышали, — говорил он возбужденно, — прекрасную иностранку прогнали, а несокрушимого Монтестрюка почти освободили. Бог знает откуда взявшийся капитан, а ему помогают самые знатные дамы в королевстве.

— Я ещё не отказалась от борьбы… Эта несчастная Луиза все равно погибнет. Но вы-то, надеюсь, твердо решились вести дело до конца?

— Как вам будет угодно.

— Хорошо. Бегите в Лувр и постарайтесь добраться до короля. Дальше посмотрим, что делать.

В Лувре все были поражены вестью о высылке баронессы. Говорили, что у её дома уже стоит посланная специально карета с полицейским офицером. А тут ещё поступок д'Авранш! Все знали, что король не любил подобных вещей, а поэтому ждали очередного грома с неба.

И король действительно был разгневан, узнав, что проделала Орфиза. В присутствии Лавальер он высказал желание запереть строптивую навечно в крепость. Но…

— Как, государь, — удивленно спросила Лавальер, — такая строгость всего лишь за любовь?

— Но она ослушалась меня.

— Согласна, но ведь она повиновалась голосу любви, которому уступают иногда даже сами государи.

И — взгляд. Такой милый и такой кроткий! Король не выдержал и уступил. Его лицо просветлело. Но тут к нему подошел флигель-адъютант и доложил, что граф Шиврю просит принять его. Король дал разрешение.

Поцеловав руку Лавальер, король произнес:

— Он имеет право быть выслушанным в этой истории. Пусть он и решает.

И обратился к вошедшему и склонившемуся перед ним Шиврю:

— Вы уже все слышали?

— Я только что приехал в Лувр, ваше величество.

— Я хотел показать на примере, что от всех требую повиновения, — обратился он к подошедшему к ним Шиврю, — но герцогиня де Лавальер склоняется к милосердию. Как воспитанный дворянин, я не могу не принять во внимание её мнение. А вы как считаете, граф?

— Пари держу, — произнесла герцогиня, пристально глядя в глаза Шиврю, — великодушие графа де Шиврю склонит его на мою сторону.

Быть между королем и фавориткой! Шиврю чуть было не запнулся, но…

— Сердце герцогини всегда внушало его хозяйке все достойное и благородное, — ответил он, кланяясь как можно любезнее.

— Я вижу, граф, ваше великодушие не подвело вас и сейчас, и вы одобряете решение, которое я осмелилась представить его величеству?

— Одобряю, ещё не зная его, но зато уверенный, что оно примирит должное уважение к воле его величества с позволительным состраданием к пылкому порыву молодости.

— Вы отгадали: мое решение примиряет все.

— Говорите же, герцогиня, — обратился к ней король.

— По-моему, следует герцогиню де Монлюсон сослать в её замок.

— Сослать?

— Это дает также возможность пересмотреть процесс, в котором много неясного. Кстати, как мне рассказывали, в нем много и несправедливого.

— Вы доводите снисходительность до самых последних границ, герцогиня, — заметил с раздражением Шиврю, — и тем самым распространяете её даже на врагов его величества.

— Царствование его величества должно быть царствованием правды и справедливости. А мое женское чутье подсказывает, что человек, способный вызвать такой смелый поступок, какой совершила графиня де Монлюсон, не может быть презренным преступником.

— Сдаюсь, — ответил Сезар, — но позволю себе лишь спросить: неужели, уступая духу милосердия и кротости, вы и для графа Монтестрюка тоже готовы предложить ссылку?

По мрачному взгляду короля герцогиня поняла, какую ловушку готовит ей Шиврю. Она защищает Монтестрюка; это уже много. Глядя прямо в глаза Шиврю, она ответила:

— Нельзя сослать неосужденного человека, но можно держать в крепости, пока его дело расследуется. Например, есть тюрьма в Амбуазе…

Сезару оставалось лишь поклониться в знак — ну, скажем, неотрицания — такого решения. Все же и здесь он попытался выиграть.

— В таком случае прошу у вашего величества двойной милости: дозволить мне проводить графиню де Монлюсон в её замок в надежде пробудить в ней, наконец, другие чувства, а моему другу шевалье де Лудеаку — проводить в тюрьму моего соперника, графа де Монтестрюка, что послужит твердой гарантией надежного исполнения этого поручения.

Король удовлетворил эту просьбу с удовольствием: ему хотелось пойти как-нибудь навстречу Шиврю, раз уж Лавальер встала на пути графа.

— Впрочем, — добавил он, — у удовлетворяю вашу просьбу и о графе де Монтестрюке. По-прежнему желаю вам успеха в отношениях с графиней де Монлюсон. Даю вам разрешение объявить ей, что в таком случае она получит мое прощение. Что же касается графа де Монтестрюка, то если он не докажет своей невиновности самым убедительным образом, он получит заслуженное наказание, как должен быть наказан всякий дворянин, нарушающий закон чести.

Шиврю был доволен хотя бы таким частичным успехом. Рассчитывать на большее в борьбе с фавориткой не приходилось, он это понимал.

Хитрая и мстительная обергофмейстерша оценила поведение Шиврю по достоинству, получив от него отчет о встрече с королем и Лавальер. Оценила она и взгляд, который Шиврю бросил на нее, сообщив о предстоящих путешествиях в Амбуаз и Блуа.

— Дорога в Блуа и Амбуаз должна возместить вам неудачу по дороге в Вену, — добавила она при этом.

Тем временем Брискетта, выждав время, решила, что Орфиза уже смогла все, что надо сделать. Однажды утром она попросила игуменью прийти к ней.

— Имею честь представить вам мадам де Майль, актрису Бургонского отеля, которая просит у вашего преподобия прощения за свою смелость и разрешения на уход отсюда.

Мать игуменья чуть не упала от ужаса. Актриса в монастыре! Дочь сатаны в стаде благочестивых овечек!

— Да за такой проступок… мой долг…вы будете преданы правосудию. — Гнев душил ей горло.

— Я это предвидела, — скромно потупив глаза, ответила актриса, — и приготовила защитительную речь перед судом.

— Какую речь, о чем вы?

Брискетта начала разыгрывать импровизацию, от которой у бедной игуменьи ум чуть не зашел за разум. Сумасшедший фарс, продемонстрированный ею, быстро убедил игуменью, что уж лучше отпустить эту сатанинскую дщерь, нежели потом присутствовать при его повторении уже в присутствии суда и публики.

— Забвение обид, — поскорее прервала она «речь» Брискетты, — для нас святой закон. Вы совершили серьезный проступок, но я вас отпускаю и немедленно же.

Брискетта была неплохо воспитана и сделала шаг, чтобы броситься к ногам игуменьи. Но та в ужасе отступила назад и поспешила проводить Брискетту самостоятельно до дверей монастыря. На пути в Париж актрисой овладело смутное беспокойство. Враги Юге не были таковы, чтобы легко выпустить добычу из рук. И она решила, не задерживаясь, ехать к своему знакомому судье по уголовным делам. Узнав от него, что двум врагам Монтестрюка разрешено караулить их жертвы во время поездок, она пришла в ужас.

— Что же делать? — произнесла она в отчаянии, умоляюще глядя на судью.

— Только одно — спешить звать на помощь графу де Монтестрюку его друзей.

Помолчав, судья, улыбаясь, добавил:

— Если же среди них есть женщина, то определенно можно сказать, что не все пропало. Женщина-друг — да это якорь спасения, маяк, ведущий в пристань… Но повторяю: спешите!

Брискетта знала, что один из них, граф Колиньи, в Венгрии, другой, маркиз Сент-Эллис, пропал неизвестно где. Оставалась принцесса Мамьяни. К ней то она и поспешила.

— Мой судья намекнул, что Лудеак окружил себя перед поездкой мошенниками, готовыми на все. Вы имеете сильное влияние на шевалье, я знаю… Я не смею вам советовать, но если вы остались такою же решительной, как мне уже довелось видеть, вы сможете спасти графа де Монтестрюка.

— А кто вам сказал, что я не решусь? — ответила Мамьяни.

Услыхав эти слова, Брискетта не смогла сдержать брызнувших из её глаз слез. Сложив руки, она произнесла:

— Если бы вы мне только позволили, я бы расцеловала вас!

— Целуйте.

И обе женщины, не выдержав, бросились в объятия друг другу: одна — из чувства благодарности за любимого человека, другая — из чувства благодарности за благодарность за того же человека ею тоже любимого.

Бывает и так: ведь мир многообразен!

22. Выходец с того света

После ухода Брискетты принцесса отправила человека к Коклико с поручением тому следить за Лудеаком. Но едва сделав это, она услышала в доме шум. Она ещё не успела спросить, в чем дело, как к ней в комнату вбежал… Сент-Эллис и упал к её ногам.

— Вы?! Само Провидение мне вас послало, — произнесла она, пока он целовал ей руки. — Есть дело для вас.

— Не знаю, о каком деле вы говорите, но знаю, что моя судьба — быть у ваших ног, нет, умереть у ваших ног!

И он, приняв жалкой и обреченный вид, повел свой рассказ о том, что с ним произошло.

— Небо свидетель, как я хотел поскорее передать вам ожерелье, которое я сорвал с шеи черноглазого! Но… попутал бес. Сначала я привязался к одной инфанте, которая завезла меня в Польшу. Ради неё я раз шесть дрался на дуэли, износил десяток темных плащей под цвет стены. Но, поверите ли, чем больше я искал счастья, тем больше я был несчастлив. Сердце мое жаждало вас рядом с другой. Я решил, что Московия и московитки мне помогут, но опять ошибся. И я решил вернуться. О, эти ужасные дороги — страшно вспомнить! А теперь мне нужно только одно — служить вам в надежде, что, умирая на вашей службе, я вырву у вас признание, что заслужил больше, чем получил.

И он получил тут же поцелуй в лоб, отчего чуть не лишился чувств.

Явившись на другой день снова, но уже в сапогах со шпорами, он сказал принцессе, что отправится вместе с Шиврю сопровождать Орфизу Монлюсон.

— Зная господина де Шиврю, — заявил он, — я не могу терять его из виду, когда он посвящает себя задаче охранять графиню де Монлюсон. Вы ведь одобряете мой поступок, не так ли?

— Одобряю ли я? — произнесла принцесса, умиленная таким благородным решением. — Ах, зачем мое сердце несвободно? Мне остается предложить вам лишь дружбу, к сожалению.

— Я беру пока то, что мне дают. Как знать, что будет потом?

— Да… Один из ваших королей сказал, что сердце женщины переменчиво… Не знаю, может быть. Тогда… никого, кроме… кроме вас, у меня не останется, уверяю вас.

— Эти слова принесут мне счастье. — Голос Сент-Эллиса дрогнул. — Они дают силы бороться против ваших врагов.

Леонора усадила маркиза рядом с собой и, подумав несколько мгновений, обратилась к нему со следующими словами:

— Помните ли вы то время, когда вы приглашали меня в замок Сен-Сави? Это ведь было не так давно, но мне кажется, минули столетия. Я уже не та, что была раньше — женщина, ищущая только веселья в жизни. Но мне тогда сильно повезло: оставшись вдовой, когда другие только начинают мечтать о замужестве, я получила свободу, а с нею и богатство. И я не знала границ своему честолюбию… Я грезила! Сегодня мне хотелось одного, завтра другого. И вдруг словно удар грома поразил меня. Я стала не такой, как прежде. Да и вы сами, друг мой, в то время, когда я была в вашем замке только бы рассмеялись, если бы кто-нибудь сказал, что придет время, когда вы сочтете за счастье служить одновременно мне и тем, кто нас разлучает. И вот мы, однако, отдали себя одному делу, которое и привело нас к этой ситуации. И если бы даже я и могла, я бы не вернулась к тем дням моей веселой юности… Не знаю, почему, но в моей душе царит мир. Это такая прелесть, когда ты живешь в мире со своей душой! Поверьте мне, маркиз.

Леонора с нежностью взглянула на него. Но тут раздался стук в дверь. Ей пришли доложить, что с нею хочет видеться знакомый ей офицер, по имени Лоредан, который принес ей важные вести.

Лоредан сообщил следующее. Он из давней благодарности вызвался помочь капитану д'Арпальеру, маркизу Орфано де Монте-Россо, набрать в помощники удалых, готовых на все, людей. О цели, которая перед ними ставилась, он ничего не знал. Но потом один из ни, Сангвинетти, сказал, что они будут служить Лудеаку во время его поездки и, что самое главное, они должны будут помочь ему избавиться от государственного преступника, которого не следует предавать суду. Имя этого преступника — граф де Монтестрюк. И Лоредан добавил:

— Никогда тот, кого вы однажды спасли от смерти, не был так близок к ней, как теперь.

— Но вы, кажется, уже служите у капитана д'Арпальера?

— Я ему обязан всем. Когда-то я никого не любил, кроме него.

Он глубоко вздохнул и, подавив волнение, добавил:

— Когда я брал на себя это поручение, я не знал, в чем дело. Потом уже я вспомнил ту ночь, когда сам гнался за графом де Монтестрюком и вошел в ваш дам. Повторяю: берегитесь!

— По-моему, вам тоже следует кое-чего опасаться.

— Для меня и так все кончено. Я уже трижды видел себя во сне мертвым. И когда меня зароют, все обо мне забудут. И вы тоже!

«Однако, и этот несчастный — тоже», пронеслось в голове Сент-Эллиса.

Явно стремясь замять этот разговор, принцесса спросила Лоредана:

— А когда Лудеак выедет из Парижа?

— Дня через два-три. Я сообщу вам об этом заранее. Готов служить вам, принцесса.

Когда Лоредан вышел, Сент-Эллис обратился к Леоноре:

— Не знаю, что вы задумали, но если хотите, я останусь. Шиврю или Лудеак, мне все равно, поверьте.

— Нет, езжайте, как задумали. Будьте для графини де Монлюсон такой же защитой, какой вы были для неё по дороге в Зальцбург. Против же шевалье сила не понадобится. Достаточно будет одной лишь хитрости.

Презрение на миг промелькнуло в её лице.

— Вы хватаетесь за шпагу, а я пущу в дело золотой ключ, — продолжала она, помедлив. — Но как знать, может быть, шевалье, видя кого-нибудь при мне, постесняется пустить в ход свои презренные инстинкты. А так я уверена в его поступках.

— Что же, я еду с графиней де Монлюсон и по возвращении дам вам отчет об этой поездке.

Принцесса, опираясь о руку Сент-Эллиса и улыбаясь ему, проводила маркиза до двери. Ласково сказав ему «До свидания» (эти слова прозвучали в его ушах сладкой музыкой), она после его ухода возвратилась в комнату и подошла к окну. Отдернув занавеску, он печально взглянула на маркиза, садившегося на лошадь.

— Если бы он знал, — прошептала она.

23. Ночной визит

Отъезда Шиврю с Монлюсон с нетерпением ожидал Пенпренель. Ему не терпелось посетить дом Шиврю и проявить в связи с этим некоторые свои способности. И как только Шиврю отправился в путь, Пенпренель приступил к действиям.

Он направился к дому Шиврю вечером, оснащенный арсеналом необходимых средств: алмазом на пальце для резания стекла, связкой отмычек в кармане, кинжалом за поясом и бесшумными туфлями на ногах. Да, ещё же у него было огниво с огарком свечи и воск — на случай, если не удастся отпереть отмычкой замок.

Дождавшись полуночи, он перелез через ограду, которую снаружи караулил Коклико. Препятствий для него не оказалось: слуги уже спали. «Прекрасное начало», подумал Пенпренель, «похоже, мсье Шиврю, вам придется расстаться не только с мечтою о французском герцогстве, но и с текущими обязанностями французского графа. Зато будете знать, что значит наносить удар Пенпренелю»

Роясь в поисках документов, он не пренебрегал своим вниманием к различным драгоценным предметам — кольцам, цепочкам и тому подобное, что попадались ему на глаза. Разумеется, он находил им место в своих карманах. «Чтобы они не достались дурным людям», думал он, «а уж у моей Кокотты они будут в добрых руках».

Коклико надоело ждать. Преодолев неприязнь к этому делу — непривычно все-таки — он пробрался в дом и встретил Пенпренеля.

— Ну, что?

— Пока тайник не найден. Первый обзор делаешь бегло. Притом отвлекают разные вещи.

Коклико решил сам пройтись по дому в надежде найти тайник. Наконец, в конце темного коридора он наткнулся на одежду, развешанную вдоль стены. Приподняв её, он увидел в стене дверь, искусно замаскированную под деревянную обшивку. Подошедший к нему Пенпренель молча уставился на нее. Затем достал свои отмычки и принялся за работу. Пришлось изрядно повозиться. Наконец, дверь была отперта. Показалось углубление в стене, а в нем железный ставень.

— Вот и гнездо, — весело заметил Пенпренель.

— Да какой в этом толк, если его не вскрыть? — заметил Коклико.

— Минутку, — возразил Пенпренель.

Размяв в пальцах воск, он сделал оттиск с замка на ставне.

— Теперь надо убираться, — продолжил Пенпренель, — больше здесь делать нечего.

Они выбрались на улицу с первым лучом солнца.

Пенпренель по оттиску заказал ключ. Через пару дней они с Коклико снова пришли ночью в дом Шиврю. Теперь охрану снаружи нес Угренок. Ключ был сделан отменно: ставень открылся без всяких усилий. В ящике за ставнем показались разные, ничего не значащие вещи. Их вынули. Под ними оказалась дверца. Дверцу вскрыли стамеской. Обнаружились связки бумаг в запечатанных конвертах. Взломав печати и бегло прочитав некоторые бумаги, Пенпренель улыбнулся:

— Если за эти бумаги не полагается виселица, значит, я ничего не понимаю. Посмотрите сами.

Мнение Коклико было таким же. Через пять минут они уже бежали по улице с драгоценной ношей в руках.

— Ну, как вы считаете, не расплатился ли я с вами за ваш поступок в Зальцбурге? — спросил Пенпренель, передав бумаги Коклико.

— Сполна. Да кроме того, не забывайте, что вам всегда будет сохраняться место за столом у Коклико в доме. Который, надеюсь, будет неплохим, в конце концов.

— Почему же нет? Наверняка, будет. Но я, знаете, привык к Парижу, да и моя Кокотта живет здесь. А если я ещё понадоблюсь, располагайте мной.

Коклико, вне себя от радости, чувствовал, что Шиврю у них в руках.

«Я сделаю с них оттиски», думал он, поглаживая бумаги, «теперь у нас в руках оружие, которым можно этого графа свалить».

Можно было удивляться, что Шиврю держал их у себя, но дело было в том, что этими бумагами он держал также в руках графиню Суассон. Она же была способной — он это знал превосходно — в случае опасности, не задумываясь, уничтожить их, лишь бы ей это было выгодно.

Итак, бумаги были в руках Коклико. Теперь надо было побыстрей доставить их королю. Но как этого добиться?

— Что же нам делать? — рассуждал вслух Коклико, идя по улице вместе с Угренком. — Мне, конечно, в Лувр не проникнуть. А уж о том, чтобы самому говорить с Людовиком XIY, и говорить нечего. Как же быть?

— Пойти к Брискетте, — подсказал Угренок.

Коклико расцеловал мальчика. Затем бросился к актрисе. Выслушав его, она сказала:

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Я уже была в аббатстве, проберусь и в Лувр.

— Еще бы! Такая актриса… — Это решил польстить Угренок, надеясь подстегнуть самолюбие Брискетты.

— Не просто, а влюбленная актриса — вот кто я. Но где же бумаги?

— Вот они.

Брискетта пробежала бумаги глазами.

— Мерзавцы! — произнесла она. — Ну, да теперь они у нас в руках.

На минуту Брискетта задумалась, затем заговорила снова:

— Когда имеешь в руках такие бумаги, время терять нельзя. Пусть мои друзья-актеры не обижаются, но если сегодня спектакль отменят, я этого не побоюсь. Зато с королем увижусь. Кое-кто мне в этом поможет.

— Королева? — спросил Коклико.

— Совсем нет, — возразила актриса, пожав плечами, — другая женщина. Она хоть и не носит короны, но все-таки царствует.

— Интересно, — заметил Угренок.

— Если интересно, пойдешь со мною, но один и вооруженный. Но если у тебя есть добрый товарищ, то захвати с собой и его.

— Товарищ будет. Когда идем?

— Сегодня.

24. Тайное сборище

В день отъезда графини Монлюсон возле её кареты, кроме трех вооруженных лакеев на лошадях, оказался и маркиз Сент-Эллис в сапогах со шпорами и при шпаге. Подъехавший Шиврю покосился на него, но маркиз отозвался самой любезной улыбкой.

— У меня дела в той стороне, куда едет графиня, — пояснил он. — Надеюсь, вы ничего не имеете против? Дороги небезопасны, и я со своими людьми могу помочь вам.

— Прекрасная идея, — подхватила Орфиза, — и я уверена, что граф де Шиврю рад не меньше меня. Не так ли, кузен?

Дипломатичный Сезар скорчил гримасу, которую можно было счесть за улыбку, если хорошо постараться. Присутствие маркиза с тремя вооруженными молодцами стесняло Шиврю, но приходилось покоряться. Как бы то ни было, на его стороне был король, а также партия Олимпии Манчини (Суассон). Ну, а уж в крайнем случае не запрещено и прибегнуть к силе, чтобы похитить графиню. Надо, значит, продолжать пока что свою дипломатию, а там видно будет. Да и Лудеак — тоже ведь помощь. Не исключено, что с Монтестрюком что-либо случится в дороге и он… умрет, допустим, от болезни. Нет, лучше всего подождать.

И Сезар снова стал тем же любезнейшим и приятнейшим компаньоном, которым он себя уже показал на пути от Вены до Парижа. Но тем не менее, в отличие от того раза, его мучило какое-то тайное предчувствие, что сейчас в его жизни наступает решительный пер лом.

Наконец, перед ними показались башни Мельера, окруженные со всех сторон лесами.

— Вот вы и приехали к себе, — сказал Сезар кузине, вышедшей из кареты у подъезда. — У маркиза Сент-Эллиса много свободного времени и он может насладиться прелестью этих мест. Вы же, кузина, знаете, какое поручение возложил на меня король. Так позволь е мне отвезти ему известие о вашем благополучном прибытии. Могу ли я надеяться, что не скажу ничего лишнего, если уверю его величество в выполнении мною его поручения к вашему удовольствию?

— Можете, — был ответ.

Сезар поцеловал руку кузины и, сделав знак своим людям, немедленно поскакал назад. «Не сказал бы, что она меня очень удерживала», думал он, нахлестывая коня. «Равнодушие или презрение — вот был её ответ. Но что это меня так лихорадочно погнало обратно? Уж нет ли здесь признака предстоящей беды? Кажется, счастье от меня отворачивает я. Я чувствую в воздухе грозу.»

Он все погонял лошадь, и вдруг увидел на дороге стремительно приближавшееся к нему облако пыли. Через мгновение он разобрал в нем личность всадника:

— Брикетайль, вы?

Тот на всем скаку затормозил лошадь, и она встала на дыбы.

— Черт возьми! Я вас ищу.

— Меня? Что случилось?

— Беда.

— Я так и думал! Большая?

— Возможно, непоправимая. Вы ведь оставили у себя в Париже бумаги, за которые любой может сложить голову на Гревской площади.

— Ну, и что?

— Тогда вы пропали. Их украли.

Сезар схватил Брикетайля за руку.

— Украли?! Кто, когда?

Брикетайль рассказал, что прошлой проходивший мимо дома Шиврю Карпилло заметил, как с ограды дома соскочили и побежали прочь два человека. Карпилло решил проверить, что произошло. Он пробрался в дом и нашел, что бумаги из тайника исчезли.

— Подождите про тайник. Была ли перед ним на стене повешена одежда?

— Именно так. Деревянная обшивка на стене оказалась вскрытой. В углублении в стене Карпилло разглядел ящик со взломанной дверцей.

— А внутри?

— Внутри отделение. Пустое.

— Пустое?

— В нем ничего не было.

Шиврю побледнел.

— В нем были все бумаги? — спросил Брикетайль.

— Все.

— Тогда все пропало.

— Я доберусь до того, кто… — начал было Сезар, но Брикетайль прервал его:

— Поздно.

— Что же теперь делать?

— Воспользоваться оставшимся у нас временем и отомстить. Ведь грозящая вам опасность принесет пользу Монтестрюку, не так ли?

— Да, так.

— Тогда нужно его поразить в лице графини де Монлюсон.

И лицо капитана осветилось мрачной улыбкой.

— Я люблю удары грома, приносящие развязку, — произнес он. — Да, вот что еще. Графиня де Суассон — она все знает — уехала вслед за мной сразу же. Она хочет ехать в Шамбор к королю. Но сначала вам надо с ней свидеться и обо всем договориться. Она в гостинице у развилки дорог.

— Скачу к ней.

Олимпия встретила Шиврю по-деловому.

— Эти бумаги навредят мне так же, как и вам. Значит нас ждет одинаковая участь. Но я без борьбы не сдамся. вы готовы ко мне присоединиться?

— Вы ещё спрашиваете…

— Тогда не езжайте в Париж. Ждите, я вас потом извещу. Но не оставляйте Монлюсон тому, кто её у вас отнимает. Отправляйтесь в Меньер и идите ва-банк.

— Можете на меня положиться.

В это время с улицы послышалась песенка. Сезар выглянул в щель между ставнями закрытого окна. То ехал Сент-Эллис со своими слугами.

— Вот кстати, — заметил Сезар, — гарнизон покидает замок.

— Тем легче вам будет им овладеть. А эта Орфиза… Уж если я погибну, то пусть погибнет и она. Мне будет легче. Олимпия поднялась с кресла.

— Если мне не повезет в Шамборе, слуга привезет вам бант из черной ленты. В ином случае бант будет малиновый, и тогда можете уехать в Париж. Но при черном банте вы должны действовать и немедленно.

— Хорошо.

Расставаясь с Шиврю, Олимпия ещё не знала, на что ей решиться. Упасть к ногам графини Лавальер, прибегнуть к её состраданию и ждать более благоприятного случая, или решиться на преступление? Все ей казалось возможным. Пусть уж случай решит выбор между мольбой и преступлением. В этих комбинациях граф Шиврю значил для неё не больше, чем былинка от перышка.

25. Гордиев узел

Сент-Эллис ехал в Париж, раздумывая о своем отношении к принцессе Мамьяни.

— Одни крепости берут приступом, другие голодом. Свою крепость я возьму преданностью. Моя тактика, возможно, не хуже другой.

Он не подозревал, что дела дошли до такого натянутого состояния, что вот-вот должна была разразиться развязка. Полагая, что Орфиза в полной безопасности в своем замке, окруженная верной прислугой, он рассчитывал, что с отъездом Шиврю он сможет заняться своими делами, точнее, деламиМонтестрюка и принцессы Мамьяни, с которой он так страстно желал встретиться.

— Золотой ключ — вещь хорошая, но и стальная шпага — штука нелишняя. Впрочем одни крепости берут приступом, зато другие сдаются от голода. Свою крепость я возьму преданностью. Моя тактика, может быть, не хуже всякой другой. — Так он думал.

Проехав Орлеан, он встретил на дороге лакея, показавшегося ему знакомым. Присмотревшись, он узнал в нем работника принцессы Мамьяни. Он остановил его и выяснил, что Мамьяни прибыла в Божанси, где надеялась встретить Лудеака с вверенным ему пленником.

— Я упал с лошади, зашиб ногу и отстал, — добавил лакей.

«Боже! Я проехал в десяти шагах от неё и сердце мне ничего не подсказало», подумал в отчаянии Сент-Эллис. Он немедленно повернул назад и решил не останавливаться до самого Божанси.

Со своей стороны шевалье, получив высочайшее повеление принять в свои руки Монтестрюка, в восторге устроил поездку так, чтобы его принимали за важную особу. Он не спешил: можно было ведь продлить удовольствие, командуя пленником, и, кроме того, было время выбрать момент, чтобы отделаться от него.

При отъезде он искусно намекнул сопровождавшим его охранникам, которых позаботился нанять сам Брикетайль, что везет важного государственного преступника, обвиняемого в самых страшных преступлениях. В чем дело, он не стал объяснять, но его недомолвки приводили к самым различным предположениям. Это позволяло ему, с одной стороны обеспечит величайшую предосторожность при охране Монтестрюка, с другой — широкий произвол по отношению к пленнику.

В день отъезда Лудеака к Мамьяни приехал Лоредан. Он сопровождал Лудеака до первой остановки, а потом вернулся в Париж.

— Шевалье намекнул мне, — сообщил он, — что у пленника ослаблено здоровье. У него якобы лихорадка и он иногда падает в обморок от слабости. И Лудеак не уверен, доедет ли граф до Амбуа. Понимаете, принцесса?

— Очень хорошо понимаю. Это ужасно!

— Итак, я вам сообщил об этом и уезжаю. Через час меня здесь не будет. Меня ждет человек, которого я обязан слушаться.

— Уж не Брикетайль ли?

Лоредан молча кивнул головой.

Принцесса схватила его за руку.

— Вы обещали мне недавно оказать услугу.

— Я сказал, что думал.

— Так поклянитесь, что встанете между Брикетайлем и графиней де Монлюсон, если он задумает что-нибудь против нее, и решитесь на все, лишь бы её защитить!

— И что же, даже обнажить шпагу?

— Если надо, то и убить.

Лоредан в испуге отступил назад.

— Вы не решаетесь?

Лоредан побледнел

— Вы хорошо знаете, — тихо произнес он, — что я ни в чем не могу вам отказать…

— Итак?

— И вы требуете от меня совершения ужасного дела?..

Принцесса подошла к нему.

— Кто вам сказал, — продолжала она негромко, — что я не умираю от того же самого, от чего страдаете вы?

Лоредан пристально взглянул на нее.

— Поклянитесь, что все исполните, — с силой произнесла принцесса.

— Клянусь.

Лоредан ушел в глубокой задумчивости.

На следующий день вечером принцесса приехала в Божанси. По множеству часовых нетрудно было определить местонахождение Монтестрюка и Лудеака. Принцесса зашла в церковь и принялась горячо молиться. Она стала вспоминать свою жизнь. Вспомнила, как встретилась во Флоренции с Орфано, а в замке Сен-Сави — с Югэ. Теперь она приносит в жертву свою жизнь.

Слезы струились по её лицу.

Когда она въехала в карете во двор гостиницы, Лудеак, находившийся в ней случайно смотрел в окно. При свете огней он увидел её, изумительно одетую, в дорогих бриллиантах, с золотой булавкой в волосах. Опираясь на руки двух пажей, она выходила из кареты, как королева. Из окон гостиницы выглядывало множество любопытных, очарованным прекрасным зрелищем.

По жилам Лудеака пробежал огонь. Он тут же решил, не откладывая, добиться разрешения на её посещение.

Вечером Лудеак уже просился, чтобы принцесса его приняла. Принцесса вошла в приемную комнату, где её ожидал Лудеак, прекрасно одетая, с величественным взором и сверкающими глазами.

— Боже, принцесса! — вскричал Лудеак при её появлении. — На дворе ночь, а ко мне приближается заря. Каким чудом вы в Божанси?

— Я ехала в Шамбор к королю, но мне сказали, что вы здесь.

— Значит, вы ищете меня?

— Именно вас.

Глаза шевалье загорелись.

— Отныне я связан узами вечной признательности.

— Но у меня к вам просьба.

— Ваша просьба для меня приказ. И если это зависит от меня, считайте, что дело сделано.

— Посмотрим. Впрочем, вы напрасно обещаете так много вперед.

— Испытайте меня, принцесса.

— Вам поручено отвезти графа де Монтестрюка в Амбуаз?

— Мы прибудем с ним туда завтра.

Лудеак подавил глубокий вздох и продолжал минорным тоном:

— Я не верю возводимым на графа обвинениям. Но он очень изменился за последнее время. Его мучает лихорадка. А Амбуаз — место сырое. Все это очень плохо.

— От вас зависит, чтобы он туда не попал.

— От меня, жалкого сторожа?

— Вы можете дать ему убежать.

Лудеак вскочил с места:

— Вы прибыли именно за этим?

Принцесса движением руки усадила его на место.

— Я, значит, ослышалась, когда кто-то говорил, что мое желание будет для него законом?

— Нет, но…

— Может, нам требуется что-то обсудить?

В глазах шевалье вспыхнула молния.

— Допустим, — продолжала принцесса, — я тоже со своей стороны пообещаю вам то же, что и вы. Лудеак перевел дух.

— Как только граф Монтестрюк будет на свободе, — продолжала принцесса, — вы покидаете Францию, а все мое состояние переходит к вам.

Лудеак отрицательно покачал головой.

— Мне мало надо. Мне хватает того, что у меня есть.

— Мои влиятельные друзья помогут вам в вашей карьере.

— Что нужно дворянину со шпагой? Возможность отдать себя правому делу и умереть, защищая его.

— Чего же вам бы хотелось?

— Вас.

Шевалье взял Леонору за руку. Принцесса закрыла глаза. Ее губы шевелились, как будто она шептала молитву. Шевалье встал на колени.

— Да, именно вас, кого я обожаю, — пылко воскликнул он, — кто соединяет в себе все соблазны, кто наполняет меня жизнью, кажется, заставляет почувствовать весь мир, слиться с Богом, наконец! Вы этого не понимаете, но это так! С вами я осознаю, зачем родился и жил на этом свете: затем, чтобы через вас наполниться им. Одно ваше присутствие разливает огонь в моих жилах…

Она пристально взглянула на него.

— И за эту цену он будет свободен?

— Клянусь. Но только за эту цену.

— А если я потребую освободить его сейчас же?

— Извольте.

Шевалье поднялся и направился к двери. По пути он спохватился.

— Но если я сдержу свое слово, кто мне поручится, что вы сдержите свое?

— Разве я не у вас, не с вами? Сделайте так, чтобы граф де Монтестрюк был на свободе, чтобы я его увидела верхом, при шпаге, скачущим по той дороге — и так же верно, как меня зовут Леонора Мамьяни, я буду ваша.

— Поклянитесь вон тем крестом, что блестит над церковью.

Принцесса протянула руку к кресту, сверкавшему в свете луны.

— Клянусь своей христианской верой: если граф де Монтестрюк будет в безопасности, живая или мертвая, я буду ваша.

Лудеак выскочил из комнаты.

Прошли минуты, показавшиеся Леоноре вечностью. Наконец, вошел Лудеак.

— Смотрите, — сказал он, указывая на окно.

Леонора посмотрела на дорогу, облитую ярким лунным светом. На ней показался всадник на лошади со шпагой на боку. Проезжая мимо окна, всадник сбросил плащ.

— Да, да, это точно он, — прошептала она.

— Я дал вам клятву, я её выполнил, — произнес Лудеак и, наклонившись к Леоноре, обнял её за талию. Она отшатнулась и вынула из волос длинную золотую булавку.

— Подождите. Пусть он доедет до конца моста на том берегу…

Но Лудеак успел поцеловать её в шею. Ей же показалось, что её укусили.

Тем временем цокот копыт за окном все слабел. Наконец, он затих. Тогда она поднесла булавку к тому месту, куда её поцеловал Лудеак, и укололась ею. Показалась капелька крови.

— Прощай, — негромко произнесла Леонора.

— Кому это вы говорите?

— Ему и себе.

Лудеак подхватил её и усадил в кресло. Она едва передвигала ноги. Он встал перед ней на колени и стал говорить нежности. Она закрыла глаза. Он привлек её к себе на грудь. Она безжизненно упала на нее, губы её посинели.

— Что с вами? — вскричал он в испуге,

— Я обещала быть вашей живой или мертвой. Вот я и умираю. — Это были её последние слова.

Лудеак увидел, как её рука выпустила булавку, упавшую на пол. Взглянув на Леонору, он увидел у неё на шее кровь.

— Умерла, — прошептал он.

Весь дрожа от возбуждения, он зашагал по комнате, не зная, что предпринять.

Тут послышался шум снаружи. Во дворе раздались поспешные шаги. Затем шаги перешли на лестницу. Раскрылась дверь, и в комнату влетел Сент-Эллис. Приехав в Божанси, маркиз узнал, что принцесса поехала к Лудеаку. Его объял какой-то ужас и он помчался следом за ней. Увидев лежавшую в кресле Леонору, он кинулся к ней, стал звать, гладить. Она не отвечала. Уста были закрыты, лоб белый и холодный. н выпрямился во весь рост.

— Мерзавец! — воскликнул он.

— Она пришла просить за Монтестрюка. Пленника освободили… А она покончила с собой. Я не знаю почему она это сделала.

Но маркиз выхватил шпагу и с криком «попался, разбойник!» кинулся на Лудеака. Лудеак тоже взялся за шпагу. Началась яростная дуэль.

Никто не вмешался в эту борьбу. Сообщники Лудеака, объятые страхом из-за бегства Монтестрюка (Лудеак их не предупредил о его освобождении), были заняты организацией погони. Все боялись показаться на глаза Лудеаку до поимки пленника. Дуэль становилась все яростнее. Соперники уже мало беспокоились о защите, стараясь нанести побольше ударов друг другу. Обе шпаги уже запачкались кровью.

Наконец, Сент-Эллису, порядком уставшему, удалось улучить момент и вонзить шпагу в тело противника по самый эфес. Но Лудеак успел нанести ответный укол не менее опасный. Увидев безжизненное тело врага, смертельно раненный маркиз кое как дополз к телу Леоноры. Его губы прильнули к её безжизненной руке. Улыбаясь от счастья, что он вместе с любимой, он лег рядом в ожидании смерти.

Пока происходили эти события, в Шамборе появилась Брискетта в сопровождении Коклико, Угренка и Пенпренеля. С другой стороны туда же стремился Монтестрюк, не подозревая, какой ценой была куплена его свобода. Остановившись в гостинице, Брискетта заперлась в своей комнате и занялась своим чемоданом, который ещё в дороге удивил Коклико своими увеличенными размерами. Через некоторое время из гостиницы вышел никогда не входивший в неё паж в голубой с белым королевской ливрее.

В это самое время во дворе гостиницы стоял Коклико и, глазея на улицу, дожевывал кусок ветчины с хлебом, который он вынул из кармана. Он очень удивился, когда к нему подошел вышеназванный паж — вроде такой раньше не попадался ему на глаза — и спросил, не видел ли он, чтобы по дороге проезжали охотники с собаками.

Коклико торопливо проглотил непрожеванный кусок, закашлялся, тараща глаза на пажа, и извинился почтительным образом за то, что ничего не видел. В ответ раздался смех. Так могла смеяться только Брискетта! Или ему показалось?

— Ну, — произнес паж голосом Брискетты, — раз уж ты не узнал, значит, никто меня не узнает. Теперь — в путь! Уверена, что при небольшой смелости доберусь до герцогини, а уж графу де Шиврю никогда не придет в голову искать свои бумаги в кармане у пажа.

Через полчаса Брискетта прошла за двери королевского дворца и смело направилась к комнатам Лавальер, ловко выведав направление. Ей повезло: герцогиня как раз выходила на прогулку, окруженная дамами. Брискетта смело пошла ей навстречу и, сняв шляпу, п клонилась.

— Мне приказано вручить вам, герцогиня, это письмо по делу, интересующему его величество, — произнесла она громко, а затем тихо добавила: — ради Бога, успокойтесь, это письмо от графа де Монтестрюка. Дело идет о его жизни.

— Пройдите со мной, — ответила Лавальер.

Когда они вдвоем вошли в комнату, Брискетта бросилась перед герцогиней на колени.

— Я не паж и у меня нет королевского письма. Я женщина, друг графа. Прочтите эти бумаги. Вы увидите, что я пришла не напрасно.

Герцогиня бегло просмотрела бумаги.

— Теперь ясно, кто преступник, — сказала она после чтения.

Взглянув на часы, она добавила:

— Король будет здесь через несколько минут. Подождите его.

Вскоре действительно появился король. Лавальер бросилась ему навстречу.

— Ваше великое сердце вас опять не подвело. Вы позволили графу де Монтестрюку оправдаться. Теперь вы можете знать имя настоящего преступника, если прочтете это.

Король взял бумаги и стал быстро читать. Внезапно его лицо изменилось.

— Дворянину пасть так низко. Доносы, шпионаж. — В его голосе ясно слышалось отвращение. — И эта женщина, облеченная столь высоким званием при дворе! Их ждет справедливый суд.

Он взглянул на герцогиню.

— Граф оправдан по этому обвинению, это безусловно, — произнес он твердо, — но есть ещё одна вещь, которую я никак не могу понять. Письмо на ваше имя в таких пылких выражениях. Что оно значит?

— Это письмо, в котором выражена его любовь к другой женщине. Граф полагал, что я имею влияние на сердце вашего величества. Неужели так думать значит совершать преступление?

Король просветлел. Герцогиня поняла, что может просит его о чем угодно.

— Ваше величество довершит свое доброе дело, если избавит графа де Монтестрюка от его охраны и позволит ему освободить графиню де Монлюсон.

Не отвечая, король взял перо и бумагу, написал несколько слов и подал её герцогине.

— Надеюсь, вы больше не станете утверждать, герцогиня, что король не умеет повиноваться, — произнес он с той любезностью, которая делала его самым любезным кавалером во всем королевстве.

Герцогиня протянула бумагу стоявшему невдалеке пажу. Тот почтительно взял её, украдкой поцеловал кончики пальцев, подавших ему этот бесценный дар, и поспешно вышел.

26. Похищение

Прижимая к сердцу драгоценную бумагу, Брискетта быстро пробежала от дворца через парк к тому месту, где ждали её помощники. Отпраздновав бурными возгласами победу, они тут же решили ехать в Быконен за Монтестрюком. Оружие у них уже было, лошадей добыли вместе.

Они успели проехать три-четыре мили, как заметили впереди на дороге облако пыли. Вскоре можно было разглядеть в нем всадника.

— О, Боже, это же Югэ! — воскликнула Брискетта.

То был действительно Югэ, мчавшийся в Шамбор к королю.

Радость охватила встретившихся. Все смешалось — слезы Брискетты, восторженные крики Коклико, вопросы Монтестрюка. Наконец, Югэ из ответов Брискетты уяснил, что Орфиза ждет его. Он уже приготовился было отправиться к ней. Но тут взволнованная Брискетта, почувствовав, что её роль во своем этом деле подошла к концу, обратилась к нему с просьбой.

— Поцелуйте меня в последний раз. Я с вами больше не увижусь, разве что в несчастьи. Но с Божьей помощью оно уже больше не наступит.

Несколько мгновений она оставалась в его объятиях, обливаясь слезами.

— Что ты говоришь? — отвечал ей Монтестрюк, покрывая её лицо, глаза, губы поцелуями. — Не видеть тебя после того, что ты для меня сделала? Да самое полнейшее счастье не позволит мне забить тебя!

Наконец Брискетта вырвалась из его объятий и, улыбаясь сквозь слезы, сделала ему знак уезжать.

Вскоре она осталась одна, со слезами наблюдая за исчезающим вдалеке облаком пыли.

— Все кончено, — шептала она себе, и её слезы текли все сильней.

Мы, конечно, дорогой читатель, не забыли о Шиврю. Просто все это время он торчал в скверной с сосновой веткой вместо вывески, ожидая условленного сигнала от графини Суассон. Время тянулось медленно. Иногда он обращался с вопросами к капитану д'Арпальеру, например, что он думает о последних действиях Олимпии Манчини.

— Ветер переменил направление и теперь дует нам в лицо, — отвечал капитан. — Быть здесь — это потеря времени. А время для нас — сама удача, сама жизнь.

— Значит никакой надежды?

— Для меня надежда у меня на боку. — И капитан хлопнул рукой по шпаге.

Тут он взглянул в очередной раз на дорогу и увидел приближающегося всадника.

— Наконец, — произнес он.

— Это Карпилло? — спросил Шиврю.

— Нет, Карпилло едет от Шамбора, а этот — из Парижа. Это Лоредан, преданный мне дозорный офицер. Я его специально вытребовал.

Прискакавшего Лоредана капитан отвел в сторону. Он грациозно покрутил усы.

— Считаем: я, граф де Шиврю и ты — нас уже трое. Да ещё Сангвинетти и один его приятель. Итого пятеро против одной женщины. Должно выгореть. Но надо спешить: хотя против Монтестрюка есть Лудеак, на стороне первого счастливая звезда. Как знать, что будет?

И действительно, они не знали, что судьба уже привела к смерти одну женщину, боровшуюся за счастье Монтестрюка. Но на этом она не остановилась. В открытое окно Сезар увидел ещё одного всадника, переезжавшего на пароме Лауру.

— Карпилло! — воскликнул он.

И когда тот появился в комнате, он задал ему вопрос о лентах графини Суассон.

— Она передала вместо лент вот это, произнес Карпилло и подал Сезару сложенный лист бумаги.

Тот развернул его и прочел:

«Все пропало. Я не смогла встретиться с королем. Меня изгоняют. Приказано возвратить свободу Монтестрюку. Или спешите ему наперехват, или бегите».

— Разве графиня не знает, что месть — это то же прибежище? — сказал капитан.

— Нет уж. Для меня месть — либо спасение, либо могила.

— Скачу в Мезьер, — проявил вдруг решительность Сезар.

Все трое плюс Лоредан помчались в Блуа. По пути Шиврю обдумывал, как ему быть с Монлюсон, охраняемой верными людьми: её надо было, как минимум, перехватить у Монтестрюка. В то же время Лоредану вспомнилось обещание, данное им принцессе Мамьяни, спасти Орфизу.

«Здесь решили погубить её. Я же поклялся её спасти. Моя клятва против них», — так думал он.

А тем временем Шиврю, занятый своими мыслями, был отвлечен неожиданной сценой птичьей охоты. Паривший в небе над полем ястреб вдруг камнем упал вниз, откуда послышался отчаянный писк попавшей к нему в когти мыши. Казалось, молния сверкнула у него в голове. Он придержал лошадь и обратился к своим товарищам:

— Согласны ли вы предоставить мне полную свободу вести наши дела?

— Чего проще, — ответил Брикетайль, — когда волку нужна добыча, он прыгает за нею в овчарню.

— Это если собаки — а их иногда бывает слишком много — не задушат его на месте. Вот Карпилло прошел школу Лудеака, поэтому он объяснит вам, что там, где нельзя взять наверняка силой, осторожность требует применения хитрости.

— Все правильно, — поддакнул Карпилло.

— А если хитрость не удастся? — спросил Брикетайль.

— Тогда — бой. Я не опоздаю выхватить шпагу.

— И вы клянетесь, что добровольно или нет, но Монлюсон пойдет с нами?

— Разве мне это не нужней, чем вам? Хорошо, клянусь!

— Тогда мы идем за вами.

Вскоре показались башни замка, где пребывала Монлюсон. Шиврю остановил лошадь и сказал товарищам:

— Теперь пустите меня одного. Если будет неудача, я выстрелю.

Он отправился в замок, где встретился с удивленной графиней.

— Не удивляйтесь моему скорому возврату — сказал он. — Вы видите перед собой счастливейшего из смертных. У меня прекрасные вести. Во-первых, я раскаиваюсь в своих преследованиях вас. Отказываюсь от своей любви к вам и даю вам лучшее доказательство перемен во мне: прошу вас быть вашим рыцарем, очаровательная кузина, и сопровождать вас в поездке к графу де Монтестрюку.

— Но он же в заключении! — воскликнула Орфиза.

— Он свободен и будет в Шамборе сегодня же. Я виделся с королем вчера, и он дал мне поручение сообщить Монтестрюку об этом, а вас — сопроводить к нему.

— Сезар, — с чувством произнесла Орфиза, — после моего милого Югэ я люблю только вас.

— Я так люблю вас обоих, что мы можем ехать сейчас же, — ввернул Сезар. — У меня есть карета и надежные люди.

— Везите же меня. Я только возьму с собой горничную и лакея.

Сезар решил, что и так неплохо: от этих двух слуг отделаться будет несложно. Он вернулся к своим. Решено было, что Карпилло сядет кучером и опрокинет в нужный момент карету. Затем они наймут барку и отправятся по Луаре в открытое море. Там им никто н помешает договориться с Орфизой обо всех условиях.

— Сперва курица, потом петух, — «сострил» капитан. — Потом наступит очередь Монтестрюка.

— Вы полагаете, что Лудеак, сопровождающий Монтестрюка, не такой человек, чтобы воспользоваться случаем? — спросил Шиврю.

— Не хочу обижать шевалье, но все может быть. Сегодня Монлюсон, завтра Монтестрюк.

— Тихо, вот и овечка, — прервал его Шиврю.

Предложив руку графине Монлюсон, он окинул взглядом слуг. Горничная выглядела невинно и беззаботно, а Криктен был наделен самой бараньей физиономией в мире. Впрочем, физиономия в данном случае была достаточно обманчивой: у Криктена, несмотря ни на что, было достаточно хитрости. Он уже успел попросить одного своего товарища сообщить Монтестрюку об их отъезде. Кроме того, он решил договариваться по дороге с местными жителями, чтобы они сообщали Монтестрюку дорогу, по которой они должны будут проехать.

Орфиза с горничной сели в карету, по бокам поскакали на лошадях капитан и Шиврю. Сангвинетти ехал впереди, сзади же скакали Лоредан и Криктен. Сей последний успевал после стаканчика у трактира перекинуться словом с кумушками.

— Пусть запомнят нас, это пригодится, — говорил он себе.

Лоредан же, следовавший за ними, постоянно ждал момента, чтобы вступить в дело и помешать заговорщикам. Он пока не видел себе помощников в нем, если не считать не очень-то обнадеживавшего Криктена. Когда же Брикетайль и Сангвинетти поменялись местами и Сангвинетти оказался у кареты, он подъехал к нему и спросил:

— А что, если вдруг на нас нападут и захотят отбить у нас графиню, сумеем ли мы отбиться? Ведь она может закричать, позвать на помощь, а у неё здесь немало знакомых.

— Тогда она пожалеет об этом.

— Как так?

— При первой же опасности первая пуля будет для нее. Лоредан невольно вскрикнул.

— А разве вам этого не сказали? — спросил Сангвинетти.

— Нам даны точные инструкции и при том заплачено. Так что, знаете, каждый теперь за себя, а черт за всех.

Ну и положение: чуть что, несчастной Орфизе прострелят голову!

Лоредан молча продолжал скакать рядом с Сангвинетти, никак не находя ответа на вопрос «что делать?» Через пару часов показалась река. И вдруг за сотню шагов до берега одно из колес кареты зацепилось за каменный столб и отлетело.

— Бездельник, скотина! — крикнул Сезар и кинулся на кучера.

— Не трогайте его, прошу вас, произнесла Орфиза, выглянув из окна кареты.

Карпилло соскочил с козел и принялся распрягать лошадей.

— Мерзавец! — продолжал Сезар. — Благодари графиню, что я тебя не продырявил.

Он соскочил с коня и подал руку Орфизе.

— Там гостиница, — произнес Карпилло, — если граф проводит туда графиню, мы скоро поправим беду.

— Вы согласны? — спросил Сезар Орфизу.

— Что же делать, хотя и потеряем время, — ответила она.

— О, всего лишь несколько минут, не более.

Сезар проводил Орфизу до гостиничной комнаты, находившейся в конце коридора. Капитан, снявший её, сделал все превосходно. Из комнаты был только один выход, если не считать двух окон: одно — во двор, ведущий прямо к реке, другое — на дорогу, где лежал карета.

— Отдыхайте, прошу вас, — произнес Сезар. — Как только колесо поставят, я приду сообщить вам об этом. Если же дело затянется, ничего не поделаешь, придется ужинать.

Выйдя из комнаты, он бросился к Брикетайлю.

— Ну, как дела? — спросил он.

— Я отыскал барку, — ответил тот, — хозяину заплачено. Он будет ждать нас, когда стемнеет, и повезет нас в Нант. Теперь дело за тем, чтобы доставить графиню на барку.

— Я берусь за это.

Шиврю вызвал трактирщика и показал ему кошелек, полный золота.

— Вы сможете сосчитать его в ближайшем лесу, — сказал он, — если ещё заберете с собой на ночь всех своих людей.

— Понимаю, — был ответ.

Через три минуты трактир был пуст, как брошенное гнездо.

Брикетайль же, не уступая своему патрону в предусмотрительности, взял за реку горничную Орфизы и, сказав, что выполняет поручение графини, отвел её в чулан. Заперев её в нем, произнес через дверь:

— Что бы ни случилось, не советую вам пытаться выбраться отсюда. Есть пистолеты, которые стреляют сами собой.

Оставался ещё Криктен. Этому доброму малому вся история с поломкой кареты показалась странной. Сломать колесо среди бела дня на гладкой дороге и не очень-то торопясь! Кроме того, он заметил, что капитан болтал с каким-то человеком на берегу реки. В н м зародилось подозрение. А уж внезапный уход обслуги во главе с хозяином тем более усилил его беспокойство. Он было пошел к графине, но стоявший у её двери охранник грубо прогнал его. Нигде не было видно и горничной.

Дело явно пахло керосином.

27. Орел или решка

Еще большие опасения охватили Лоредана. Он тоже все видел, но он ещё и знал, что графине грозит опасность. Пока он раздумывал, что делать, вдали в поле показалась группа, явно напоминавшая охотников. Он бросился к ним. Это был некий дворянин со свито егерей с собаками.

— Милостивый государь, — обратился к нему Лоредан, — вон в той гостинице сидит дама, которой грозит огромная опасность.

— Я к вашим услугам. Что надо делать?

— Дама в той угловой комнате с двумя окнами. Поезжайте к ней и ждите у дома. Но я должен предупредить вас: дело не обойдется без боя. Нас с вами двое, а против нас четверо. Кстати, подъезжайте помедленнее, не торопясь, как бы устав с охоты. Я же помчусь первым.

— Сделаю, как вы сказали. Кстати, позвольте поблагодарить вас за предоставленную возможность отыграться за неудачу на охоте. Мне не удалось подстрелить кабана, зато, надеюсь, больше повезет на охоте за мошенниками. А чем их больше, тем больше шансов попасть в цель.

И дворянин, не торопясь, отправился следом за Лореданом.

Лоредан стрелой влетел во двор гостиницы. Прийдя в конюшню, он приготовил двух лошадей и вывел их наружу. Там он привязал их к стене, а затем побежал к графине Монлюсон. У её дверей он увидел охранника.

Лоредан было направился к нему, как неожиданно почувствовал, что на его плечо легла рука. Обернувшись, он увидел капитана.

— Ты шел к графине? — спросил капитан.

Лоредан смутился.

— Зачем?

Лоредан молча взглянул на охранника.

— Говори при нем, мы с ним большие друзья. Впрочем, я тебе помогу.

И капитан сообщил Лоредану, что он все видел и понял, что Лоредан готовится спасти прекрасную пленницу.

— Ты осмелишься это отрицать? — закончил Брикетайль, глядя прямо в глаза Лоредану.

— Нет, это правда.

— Тогда поговорим дальше.

Брикетайль свел Лоредана по лестнице вниз.

— Итак, ты и вправду решил защищать от нас графиню де Монлюсон?

— Я… я вам обязан всем… вся моя кровь принадлежит вам… Но идти против женщины… Вы затеяли страшное дело… Она ведь любит другого… Прошу вас, скажите, что вы ошибаетесь.

В это время послышалось веселое насвистывание. Это подъехал к дому тот дворянин, который вызвался помочь Лоредану, — красивый молодой человек, хорошо вооруженный, как и его егерь.

— Тот самый? — спросил Брикетайль.

— Да, тот.

— Тем лучше. Нас теперь трое.

Лоредан с удивлением воззрился на Брикетайля. Тот улыбнулся.

— Я тебе все объясню. Пойдем, у меня свой план.

Они направились к барке скорым шагом. По пути Брикетайль сообщил, что у него желание тайно спасти графиню. Он нанял барку, а теперь надо освободить Монлюсон — силой оружия, разумеется. Когда же освободит, то получит солидный куш.

— То есть, за деньги? — спросил Лоредан.

— Когда у тебя покажется седина в бороде, ты меня поймешь.

Заметив, однако, что Лоредан все ещё колеблется, Брикетайль добавил:

— Видишь ли, чтобы заработать свой куш, мне пришлось пуститься на разные уловки и обезопаситься от всяких случайностей. Ведь граф Шиврю не из тех, кто легко поддается обману. С ним также Карпилло и Сангвинетти, ну а про их четвертого приятеля, и говорить нечего. Все это очень серьезные противники. Вот почему я был вынужден действовать под покровом большой секретности. А то, что я раньше тебе ничего не не сказал, так это потому, что ты ещё молод, а в твои годы обычно бывают очень болтливыми. Малейшая неосторожность в таком деле — и все пропало бы. Ну, теперь, надеюсь, все понял?

И Лоредан уверился, что принцесса Монлюсон тоже подговорила капитана на освобождение графини, только иным способом.

Они пришли на барку. Брикетайль что-то шепнул хозяину барки. Тот взглянул на Лоредана и кивнул головой.

— Он готов, сказал Брикетайль Лоредану. — Нам пора.

Они было двинулись в путь, как вдруг владелец барки позвал их:

— Эй, помогите мне вытащить якорь! Засел, проклятый, будто сам черт его держит.

Лоредан подошел первый и схватился за якорь. Брикетайль, остававшийся позади него, выхватил кинжал и всадил его Лоредану между лопаток. Тот с глухим стоном упал на борт. Убийца подхватил его и сбросил в воду. Тело погрузилось в нее, потом вынырнуло и поплыло по течению.

— Так. Одним дураком меньше, — пробормотал Брикетайль.

И быстро помчался назад к гостинице, стремясь предупредить действия приглашенного Лореданом молодого дворянина. Тем временем Криктену удалось через узкое окошко в чулане, где сидела горничная, поговорить с ней и все узнать про нее.

— Сидите тихо, а то будет хуже, — посоветовал он ей. — Я пока не знаю, что делать. Но я не покину ни вас, ни графиню.

Он успел заметить, что Шиврю с Карпилло пошли навстречу Брикетайлю на барку, видимо, обсудить, что делать дальше. Написав несколько слов на бумажке, он завернул в неё камень и бросил в окно к графине. Стекло разбилось, камень упал на пол. Орфиза развернула бумажку и прочла:

«Графиня, запритесь и не отпирайте дверь, сколько вас ни просили бы. Похоже, граф Шиврю хочет вас увезти. Молитесь Богу о помощи.»

Орфиза бросилась к двери и убедилась, что она заперта снаружи. Тогда она задвинула задвижку и придвинула к двери мебель. Затем, глянув сначала в одно окно, затем в другое, она убедилась, что карета лежит по-прежнему на боку и ею никто не занимается, на берегу появилась барка.

«Это западня!», мелькнула у неё в голове ужасная мысль.

Тут раздался стук в дверь. Это вернулся Шиврю после встречи с капитаном.

— Угодно вам ехать, милая кузина? — послышался его голос.

— Но, кажется, карета ещё не готова, — ответила Орфиза.

— Да, верно, её здесь нельзя починить. Но я достал барку. Мы поднимемся вверх до Блуа, а оттуда уже доберемся и до Шамбора.

— Как можно! Ночью плыть по Луаре! Нет, нет, я не хочу.

— Что за ребячество! — вскричал Шиврю, теряя терпение.

Он повернул ключ, но дверь не открывалась. Он толкнул её, но мебель её держала закрытой.

— Ах, так! Посмотрим!

И он со всех сил навалился на дверь, позвав на помощь также и охранника. Орфиза бросилась к окну. Как раз в этот момент подъехал дворянин, которого позвал Лоредан, в сопровождении егеря с двумя ищейками.

— Спасите меня! — воскликнула Орфиза, обращаясь к нему.

— А, похоже, дело проясняется, заметил дворянин. — Иду немедленно.

Он соскочил с коня и бросился по лестнице наверх. Первым ему встретился охранник. Дворянин ловко врезал ему эфесом по голове. Тот упал.

— Вставай и доложи своему господину, что маркиз де Френуаз имеет честь просит его выйти на минуту.

Показался Шиврю, услыхавший шум.

— В чем дело? — спросил он, видя, что один из его людей барахтается на земле, а его самого приветствует, кланяясь, некто со шляпой в одной руке и шпагой в другой.

— Там, наверху, просит о помощи дама. Маркиз де Френуаз хотел бы знать, что с ней делают.

— Идите своей дорогой, мсье, — ответил Сезар.

— Это невежливо. Вы, значит, сердитесь и, стало быть, неправы. Сообщаю вам, что я уеду только тогда, когда мне прикажет эта дама.

И маркиз решительно направился к комнате Орфизы. Сезар схватился за шпагу.

— Еще раз, мсье, — стараясь сдерживаться, произнес он, — прошу вас удалиться. Мне поручено отвезти эту девушку в монастырь, только и всего.

— Он лжет, лжет! — крикнула Орфиза из-за двери. — Он хочет похитить меня!

Тут Сезар, не выдержав, бросился на маркиза. Тот, однако, успел отразить удар шпагой.

— Сюда, ко мне! — крикнул Сезар.

Мгновенно появился Карпилло и, быстро сообразив, в чем дело, выхватил пистолет и прострелил руку маркизу.

— Дрянь! Нападать сзади! — крикнул маркиз. — Эй, там, спусти собак!

Науськанные гончие вмиг набросились на Карпилло и вцепились ему в горло. Тот захрипел, но вскоре затих. Все было кончено.

В это время Орфиза, глянув в окно, увидела четырех всадников, мчавшихся к трактиру. Она узнала среди них Югэ и стала изо всех сил звать его на помощь. В тот же момент во дворе появился Брикетайль со шпагой в руке.

— Лезь наверх и хватай девчонку! — успел крикнуть ему Шиврю.

Он одним ударом свалил маркиза на землю и бросился к двери Орфизы, в то время как капитан бросился во двор, схватил лестницу, приставил к окну Орфизы, быстро взобрался по ней и высадил стекло ударом кулака.

Тут во дворе оказался бешенно мчавшийся на помощь Югэ. Раненный Френуаз, лежавший на земле, сообщил ему, что Шиврю убежал наверх, как тигр.

Шиврю успел взломать дверь и ворвался в комнату, где Брикетайль уже держал в руках отчаянно отбивавшуюся Орфизу и силился вытащить её на приставную лестницу. Внизу Криктен вел отчаянную борьбу с Сангвинетти, пытаясь прийти на помощь своей госпоже. Но тут в комнате оказались ещё двое. То были Монтестрюк, попавший туда через пролом в двери, и Коклико, воспользовавшийся лестницей Брикетайля. Сзади него показался и Угренок. Минута была решительная. Шиврю это стало ясно, когда он увидел Монтестрюка и его друзей.

Безумная мысль мелькнула у него в голове: пробраться в угол, где лежала Орфиза, и убить её. А там — будь, что будет! Брикетайль уже не мог ему помочь: его полностью сковывал своими атаками Коклико, которому помогал, по мере сил, и Угренок. Шиврю начал постепенно подбираться к Орфизе, отражая удары Югэ. Тот вскоре заметил маневр графа и все понял.

— Мерзавец! — воскликнул Югэ.

Бешенство овладело им. Он мгновенно нанес быстрый, точный и сильный удар в грудь Шиврю, которым он так отменно владел. Шиврю тяжело свалился на пол.

— Э, да тут веселье! — раздался неожиданно чей-то голос.

То появился Пенпренель, расправившийся-таки с Сангвинетти. Он успел нанести укол Брикетайлю.

— Черт! — заорал великан. — Так я вас всех разнесу!

И он кинулся на Коклико, нанеся ему удар плашмя шпагой наотмашь, а левой рукой схватив Пенпренеля. Но вдруг он упал на колени, как раненая лошадь. То Угренок успел ткнуть шпагой ему в живот.

— Во-время, — произнес Коклико, ещё не пришедший в себя после страшного удара.

Брикетайль же свалился на пол и, судорожно сжимая кулаки, вытянулся на нем.

— Ура королю! — тоненьким голоском прокричал Угренок. — Давид сразил Голиафа!

Югэ бросился к Орфизе. Он поднял её и усадил, полуживую, на кровать.

— Наконец, ты спасена и теперь моя, — шептал он, целуя ей руки.

Вдруг раздался выстрел. Югэ вскочил на ноги и схватился за шпагу.

— Что это? — воскликнул он.

— Ничего, — ответил Коклико. — Этот мертвец Брикетайль вдруг ожил и с ножом пополз было к вам. Ну, а я не верю мертвецам, которые ползают, да ещё вместо того, чтобы позвать попа, хватаются за нож.

Графиню Монлюсон перевели из комнаты, где остывали два трупа, в другую, куда к ней явился маркиз Френуаз, поддерживаемый егерем.

— Сударыня, — произнес он, — Криктен назвал мне ваше имя. Если вам будет угодно, прошу вас вместе с графом Шарполем оказать честь мне, маркизу де Френуазу, и провести эту ночь в моем замке поблизости.

— Благодарю вас, маркиз, но вы же ранены! — воскликнула Орфиза.

— Пустяки и то, и это, — ответил маркиз, касаясь пальцем простреленной руки и раны в плече, — все это заживет, уверяю вас, до вашей свадьбы с графом де Шарполем. Надеюсь, я получу на неё приглашение, не так ли?

Через два часа Югэ уже писал записку, которую потом отдал Коклико с приказанием передать её графине де Шарполь, его матери. Вот что там было написано:

«Госпожа моя матушка, имею честь просить Вашего согласия на мой брак с мадемуазель де Монлюсон, герцогиней д'Авранш, крестницей короля, которую я люблю всем сердцем. Согласно Вашему приказанию Ваш сын завоевал свое „Золотое руно.“

Амеде Ашар

Бель-Роз

ГЛАВА 1. СЫН СОКОЛЬНИЧЕГО

В 1663 г. в нескольких сотнях шагов от Сент-Омера у большой дороги, ведущей в Париж, стоял довольно миленький домик. Живая изгородь из боярышника и бузины окружала небольшой сад, где в живописном беспорядке росли цветы и резвились козы и дети. Там же, конечно, копошились и куры с цыплятами, а уж про увешанные плодами грушевые деревья и говорить было нечего.

Описывать ли сам домик, радовавший любое сердце? Но если виноградные лозы вперемежку с плющом обвивали его стены, то стоит ли продолжать дальше? Искушенному читателю следует доверять. Внесем лишь одну необходимую деталь. Веселый шум, доносившийся из сада, был результатом совместных усилий четырех существ, обитавших там: трех детей хозяина домика Гийома Гринедаля, чьи имена были Жак, Клодина и Пьер, и петуха, имя которого до сих пор пока не установлено.

Гийом Гринедаль — папаша Гийом — был в свое время сокольничим, известным на всю провинцию Артуа. Но теперь он уже не практиковал свое искусство, а лишь подрабатывал да экономил. Главной же его заботой были дети.

Старший, Жак, лет семнадцати-восемнадцати, выглядел на все двадцать. Он не болтал, а действовал с упрямой решительностью, если был в чем-то убежден. И все подвергал сомнению. И если его можно было бросить на землю десять раз, он десять раз поднялся бы. Но если его не пугал десяток солдат короля, он заикался и бледнел перед маленькой девочкой, моложе его года на четыре. Звали её Сюзанна Мальзонвийер.

Отец Сюзанны был откупщиком, разбогатевшим во времена Фронды, когда другие разорялись. Теперь он ожидал случая сделаться бароном или кавалером. Часто отлучаясь по делам, Мальзонвийер поручал свои владения опеке Гринедаля, как самого честного управляющего в Сент-Омере. А так как у Сюзанны было много разных учителей, детям Гринедаля удалось получить лучшее образование, чем сверстникам из Сент-Омера.

Зато у Жака было любимое развлечение — соревноваться с отцом в стрельбе из аркебузы. Господин Гринедаль был отличным стрелком, впрочем, ничего, кроме удовольствия от забавы, из своего занятия не извлекавшим. А Жак к тому же старался почаще носить панцирь, да и шпагу иной раз нацеплял. Когда же по утрам его с улыбкой встречала Сюзанна, счастливей парня не было во всем мире. Они нередко прогуливались по саду Гринедаля, являя удивительный контраст. Огромный Жак сверкал черными глазами из-под белокурых кудрей. Зато Сюзанна, в пятнадцать лет выглядевшая двенадцати-тринадцатилетней, с бледным лицом и тоненькой талией, выглядела существом утонченным и нервическим. А уж её ручки и ножки казались совсем детскими. Зато взгляд больших голубых глаз не оставлял никакого сомнения в её жизненной силе и интеллигентности. Она была существом с телом девочки и улыбкой женщины. Немудрено, что один её голос уже приводил в трепет душу Жака.

За пять лет до описываемых событий, в мае 1658 года, незадолго до знаменитого сражения у Дюнэ, Жак, прогуливаясь в поле недалеко от Сент-Омера, столкнулся с каким-то бродягой в лохмотьях. Жак подумал, что это просто сельский коробейник. Тот шастал по огородам, но поравнявшись с Жаком, пристально на него взглянул и подошел поближе.

— Ты здешний, мальчик? — спросил бродяга.

— Да, мсье.

Назвать коробейника «мсье» — это, конечно, было странно, тем более для Жака, сына Гринедаля, но… Горделивый и надменный вид незнакомца был, пожалуй, почище, чем у самого господина Мальзонвийера.

— Тогда скажи мне, кто здешних мог бы совершить долгую прогулку верхом.

— Я.

— Ты? Но ты же слишком молод! Ты сможешь проскакать семь-восемь лье без остановки?

— Нужна лишь лошадь.

Улыбка слетела с лица незнакомца.

— Лошадь неподалеку.

Они пошли в ближайший лесок. Там Жак увидел красивую лошадь, куда краше лошадей Мальзонвийера. Он смело вскочил в седло.

— Знаешь, где деревушка Виттернес?

— В лье с небольшим отсюда, справа.

— Не доезжая до нее, сверни налево по ржаному полю к ферме с четырьмя окнами. Стукнешь трижды в дверь и громко скажешь:"Бергам.» Выйдет человек. Ему ты передашь эту записку.

Человек вынул из кармана клочок бумаги.

— Читать умеешь?

— Да, мсье, очень хорошо.

Незнакомец задумался. Затем все же вынул из кармана карандаш и что-то написал. Жак взглянул на текст.

— Я не понимаю.

Незнакомец улыбнулся.

— Не огорчайся, клади записку в карман и трогай. Отлично! Да ты, парень, лихач! Следи за ушами лошади. Когда она хочет прыгнуть, она ими шевелит…Смейся, смейся, но это так. И еще. Есть ли здесь где-нибудь дом, где я мог бы тебя дождаться?

Жак рассказал незнакомцу про дом своего отца.

— Черт меня побери, если меня там не будет, — ответил тот с усмешкой.

Он отпустил поводья, и лошадь поскакала, унося Жака.

Четверть часа спустя незнакомец входил в сад Гринедаля. Сокольничий при виде него, разумеется, выхватил пистолет.

— Что вам нужно?

— Гостеприимство.

— Входите. Вы его получите.

— Благодарю. Я коммерсант, иду из Арра в Лилль. Края эти мне неизвестны, поэтому из предосторожности я отправил в Виттернес моему слуге просьбу о посылке через вашего сына.

— Вы сделали правильно. Но у меня дома можете не скрывать ваш язык и манеры.

Собеседник вздрогнул и остановился.

— Нет, я не спрашиваю вашего имени, — продолжил хозяин. — Просто у меня полно детей, а они быстро разгадают фальшь. Мне же все равно, как вы себя поведете.

— Вы молодец! — воскликнул незнакомец. — Вас не проведешь, мэтр Гийом…

Прошло несколько часов. Нестала ночь. Наконец, незнакомец, уже начавший беспокоиться, двинулся к садовой калитке. Там его ожидал молчаливый Гринедаль.

— Ваш сын — честный малый? — резко спросил незнакомец.

— Как шпага.

— Тогда я боюсь за него, мэтр Гийом.

Гринедаль ничего не ответил, но даже при свете луны незнакомец заметил, как побледнело его лицо. Оба молча уставились на белую ленту дороги. Не выдержав, незнакомец прошептал:

— Я дал бы сейчас тысячу луидоров за цокот копыт.

Едва он закончил, где-то вдалеке прогремел выстрел.

— Вы слышали? Мушкет! — произнес незнакомец.

— Слышал.

Раздались ещё два выстрела. Гринедаль приложил ухо к земле.

— Ну? — спросил незнакомец.

— Пока ничего…Ничего…А, вот, слышу шум… Тихо! Вот шум опять. Скачет лошадь.

— Ваш сын молодчина! — радостно произнес незнакомец и бросился обнимать сокольничего.

Но тот со слезами на глазах принялся тихо благодарить Господа. Незнакомец отступил и снял шляпу.

Спустя некоторое время появился всадник. Отец с сыном радостно обнялись. Но тут Гринедаль заметил кровь на одежде Жака.

— Ты ранен?

— Нет, просто царапина на плече от пули.

— Да ты настоящий мужчины! — вскричал незнакомец. — Ты ещё будешь драться под знаменами его величества короля Людовика! Да, а где сумка?

— У седла.

— Бедняга Феб! Тебе трудно пришлось, правда? — спросил незнакомец, подходя к лошади. Та мордой коснулась одежды незнакомца. Потом пошевелила ушами.

— А, так за тобой гнались? — Вопрос был к лошади. Ответил Жак:

— Кучка испанских мародеров в одном лье от Виттернеса. Потом, чрез две мили, банда имперских гусар. Четверть часа они гнались за мной. Но Феб — замечательный конь. При въезде в лес они нас потеряли. Да, я забыл: Бергам дал мне для вас письмо. Вот оно.

Незнакомец быстро подошел к окну и при свете, падавшем из дома, прочел письмо.

— Отлично, мой мальчик. Не исключено, мы ещё можем встретиться у твоего гостеприимного отца мэтра Гийома.

На рассвете незнакомец вышел оседлать Феба, одетый в костюм артуанского крестьянина.

— Прощайте, Гийом, — сказал он, пожимая руку сокольничему. — Ваше гостеприимство, я знаю, не требует платы. Вот всего лишь моя рука. Но я знаю: я держу руку благородного человека. А ты, Жак, друг мой, храни вечно свою честность и храбрость, и они тебе всегда помогут. Я же, будь на то случай, так же помогу тебе, как ты помог мне.

Большие черные глаза Жака светились горделивой радостью при взгляде на незнакомца. Когда же тот подал руку, сердце его так забилось, что биение это почуял своими боками даже Феб. Конь рванул с места, и всадник быстро скрылся за садом. Жак отвел взгляд и тут заметил блестящий предмет на песке. Это был золотой медальон с узорами.

— Смотри, отец, — обратился он к сокольничему, — это же наверняка потерял он.

— Храни его, сынок. Может быть, само привидение его тебе посылает.

ГЛАВА 2. ПЕРВЫЕ СЛЕЗЫ

Этот подарок, разумеется, остался в памяти Жака на всю жизнь. В какой-то мере этому способствовала бывшая в то время война. Жак, как и каждый подросток того возраста, восхищался видом солдат и офицеров, вооруженных самым разнообразным оружием — шпагами, саблями, бердышами, пиками, кортиками, пистолетами и мушкетами. В его ушах призывно звучали слова торговца д'Арра:"Если ты завербовался в армию, иди этой дорогой до конца.» Но все тонуло в глубине его души, когда во время ежедневных прогулок маленькая ручка Сюзанны касалась его руки. За один только взгляд её голубых глаз Жак готов был без раздумий отправиться хоть на край света.

Итак, года шли в учебе, сражениях и прогулках. Кстати, о сражениях. Их вели кардинал Мазарини и партия короля против парламента, принцев и Испании. Принц Конде то побеждал, то проигрывал. При этом, правда, Сент-Омер, охраняемый сильным гарнизоном, ни разу не подвергся захвату и грабежу со стороны неприятеля. И Жак долгое время ничего не мог противопоставить своему неуклонно растущему чувству к Сюзанне. Но случай, этот великий архитектор будущего, дал ему возможность заглянуть в свою душу поглубже.

Однажды он сидел, как обычно, в углу сада, и забавлялся с кортиком. Второе — нет, лучше просто другое любимое его занятие — обожание Сюзанны — временно не удавалось: её рядом не было. Тут сзади к нему незаметно подкралась сестра Клодина и дотронулась до плеча. Жак вздрогнул.

— О ком ты думаешь?

— Ни о ком.

— Ой ли? Ты же думаешь о мадмуазель Сюзанне.

— Почему именно о ней? — Но Жак невольно сконфузился.

— Потому что Сюзанна есть Сюзанна.

— Вот еще!

— Брось, я же все понимаю.

— Что именно.

— Да ты влюблен в нее, вот и все.

Жак вскочил и схватил сестру за руку.

— Послушай, сестренка, ты же не маленькая…

— Мне пятнадцать, как тебе известно.

— Ты должна слушаться старшего брата. С чего ты взяла, что я люблю Сюзанну? Я ничего не говорил.

— Ну что тут объяснять? Я ничего не знаю, но ты влюблен.

— И ведь правда, я влюблен… — Жак внезапно сник, и его слова прозвучали тихо.

Такая перемена поразила Клодину.

— Ну хорошо, ведь ты же не огорчен этим, правда? — спросила она.

Она приподнялась на цыпочки и взглянула брату прямо в глаза.

— На твоем месте я бы радовалась, чудак. Ведь она не сестра твоя, значит, и тебя когда-нибудь полюбит.

— Спасибо, ты хорошая сестра. — И они вместе отправились к дому.

Но по пути им встретился не кто иной, как сам господин Мальзонвийер.

— Я вас ищу, — сказал Жак, обращаясь к нему. — Я хочу сказать вам нечто важное.

— Мне? Я весь внимание.

— Мсье, мне восемнадцать с небольшим. Я честный юноша. — У Жака был вид, как у иностранного посла. — Мой дядя, кюре из Пикардии, сделал меня наследником с доходом до миллиона ливров в год. Но так как состояние моего отца ничтожно, я решил передать этот доход моей сестре Клодине. Вот именно с этим условием я решил просить у вас руки вашей дочери.

Господин Мальзонвийер был явно ошеломлен.

— Ты…ты хочешь жениться?!

— Я люблю мадмуазель Сюзанну.

Ладно бы уже эти слова, но их тон! Господин Мальзонвийер не выдержал и рассмеялся. Кровь бросилась в лицо Жаку.

— Вам стало весело, мсье, от моих слов, — обиженно произнес он. — Я этого не ожидал.

— Ну, друг мой, — ответил Мальзонвийер, — я тоже не ожидал от тебя такой просьбы. Всегда ли такое встретишь? Честно слово, это просто комедия в духе Корнеля.

— Вы продолжаете смеяться, но я вам все же скажу. Вы не знаете, что я пережил с той поры, как узнал Сюзанну. Я вполне готов к женитьбе.

— Да ты, мой мальчик, с ума сошел!

— Нет, я просто честно прошу её руки у её отца.

— Ты что, серьезно?

— Очень.

— Помолчи. И больше не показывайся мне с видом несчастного пастушка. Ну пойми же меня, друг мой, ведь я просто могу лопнуть от смеха.

— Я желаю знать ваш ответ.

— Пошел ты к черту, вот мой ответ! Вот ведь какая будет парочка — дочь де Мальзонвийера и сын сокольничего!

— Не трогайте моего отца! — вспылил Жак. — Или мне придется дать ответ отцу Сюзанны!

— И какой же?

— Я его задушу.

И Жак показал это своими поднятыми руками. Мальзонвийер тоже было поднял руку, но быстро её опустил. Этот жест был хорошо понят Жаком: соперник, наконец, не смеялся. Он опустил руки, и лишь лицо его казалось слишком бледным.

— Прошу прощения, — тихо произнес он. — Но вы ведь задели мою семью…Хорошо, я не буду добиваться руки Сюзанны. Но скажите, мсье, что мне сделать, чтобы заслужить честь просить вас об этом.

И на глазах Жака выступили слезы. Мальзонвийер, в сущности, был неплохим человеком. Тщеславие затмило в нем справедливость, но не проникло в сердце. Он протянул руку Жаку.

— Не горюй, дружок, — сказал он, — не принимай все так близко к сердцу. Ты говоришь, любишь? Я тоже любил в восемнадцать, ну и что? Считай, все забыл. И ты забудешь.

Жак отрицательно покачал головой.

— Да, все так говорят, — продолжал отец Сюзанны. — И ты тоже так будешь говорить. А что касается Сюзанны…Многие из благородных семейств добиваются её руки. И что ж, предпочесть им тебя, у которого ни кола, ни двора?

Жак опустил голову. Про слезы мы и не говорим.

— Слушай. — Сердце папаши не выдержало. — Ну, станешь ты знатным и богатым — будет тебе рука моей дочери.

— Знатным и богатым? — Любое эхо звучало бы выразительнее Жака.

— Ну да.

— Хорошо, мсье, я постараюсь добиться состояния и благородного звания.

— Послушай, эти вещи не приходят быстро. Я не советую тебе жить ожиданиями.

Жак было заколебался, но потом поднял глаза и решительно взглянул на Мальзонвийера.

— С Божьей помощью, я надеюсь, мне повезет. — Он повернулся и пошел своей дорогой.

— Бедный мальчик! — пробормотал вслед ему господин Мальзонвийер.

А дорога Жака привела его туда, куда он хотел — в угол сада. там он встретил Сюзанну, бродившую с раскрытой книгой, и дрожащим голосом пересказал ей свой разговор с её отцом.

— Ваш отец, мадмуазель, (что же, тогда даже сыновья сокольничих так разговаривали с девушками) не оставил мне надежды на счастье. Вы позволите мне сделать все, чтобы его заслужить?

— Так вы меня любите?

— Я?! Да я готов отдать жизнь за свою сестру Клодину, но Бог меня простит, если я сохраню её для вас.

— И я стану когда-нибудь вашей женой!

— А я этого обязательно добьюсь!

И они впервые раскрыли друг другу объятия.

— Идите и сражайтесь за меня, — сказала Сюзанна.

Они обменялись последними обещаниями и расстались.

Жак отправился к Гийому Гринедалю.

— Мы любим друг друга, — сообщил он, — и поженимся.

Отец смотрел в небо на ласточек.

— Клятвы в любви… — Он не отрывал глаз от птиц. — Они тоже улетают… Но все же следует пуститься в путь.

Казалось, его занимали только ласточки.

— Я тоже так думаю, отец.

Тот взял сына за руку.

— Мадмуазель де Мальзонвийер слишком хороша для тебя, сынок. Тебе надо отправляться завтра же, не встречаясь с ней больше.

Жак замер в нерешительности.

— Так нужно, — твердо сказал старший.

— Я так и сделаю, — ответил младший.

Вечерний ужин за столом прошел в молчании. После прощальных слов отца трое детей отправились спать.

На рассвете семья уже провожала Жака. Пьер и Клодина тихонько всхлипывали. Нечего и говорить, лицо Жака оставалось каменным.

— Куда ты направляешься, сынок? — спросил Гринедаль.

— В Париж.

Отец обнял сына и протянул ему кошелек с золотом. Но сын решительно отвел руку.

— У меня есть руки. А золото оставь Клодине. Я накопил пятьдесят ливров. Мне пока хватит.

Тогда отец подал сыну какую-то драгоценность на ленте, которую снял с шеи.

— Это тот самый медальон, который ты нашел, сынок, пять лет назад. Найдешь господина, которому он принадлежал, — вернешь его. Может быть, это напомнит ему о нашем гостеприимстве. Ну, обнимемся напоследок.

Мужские объятия были сдержанными. А когда дошла очередь до Клодины, та бросилась на шею брату.

— За нее, — с чувством произнесла она.

Жак вздрогнул.

— Да, за нее, — повторила она. — Это она меня просила.

Жак от всего сердца обнял сестру. И с пылающим в великих надеждах душой отправился в Париж.

ГЛАВА 3. ДОРОГА В БУДУЩЕЕ

В нескольких сотнях шагов от домика сокольничего дорога довольно круто поднималась вверх по склону холма. На его вершине Жак остановился и оглянулся назад. Его отец с детьми были ещё видны. Посмотрев на них с минуту-другую, Жак ещё раз, но уже мысленно, простился с ними. Затем окинул взглядом всю округу. Пейзаж имел вид мирный и живописный. Самое суровое сердце не могло бы устоять от мысли, что с этим приходится расставаться. А ведь Жак ещё и расставался со своей любовью, хотя и не навечно, как полагал. Но мы не будем наводить грусть на читателя (хоть и приятную, но все же грусть!). А если уж ему все же захочется погрустить, пусть закроет на время нашу книгу и вспомнит что-нибудь подобное из своей жизни. Ведь у каждого были такие минуты, и мы уже второй раз полагаемся на опыт читателя.

Продолжив путь, Жак после ночи, проведенной в Фоканберге, прибыл во Фрюже. Здесь на постоялом дворе он столкнулся с группой местных жителей, бежавших от солдат из армии венгров и хорватов, нанятых испанским правительством для войны во Фландрии. Те рыскали в округе с целью поживиться какой-либо добычей. Жак осведомился у беженцев, далеко ли враг.

— Кто знает? — пожал тот плечами. — Может, в десяти лье, может, в сотне шагов. Эти разбойники рыщут повсюду.

Жаку ничего не оставалось, как двинуться наудачу в свой путь. Не встретив ни венгров, ни хорватов, он, пройдя изрядное расстояние, присел у дороги — отдохнуть в тени и пообедать. Занятый мыслями о доме, о Сюзанне, о своих будущих успехах, он не заметил, как погрузился в сон.

Проснулся Жак от шума. Его обступили шесть-семь всадников, а ещё парочка занималась его вещевым мешком. Жак было бросился на них, но сильный удар свалил его с ног, и он неподвижно распростерся на земле.

И трех минут не потребовалось парочке грабителей, чтобы отстегнуть его мешок, а заодно прихватить и одежду. Затем раздался топот копыт и все — мешок, всадники, одежда Жака — исчезло. Жак поднялся, вышел на дорогу и огляделся. Вдали стлался дым: горели две деревни. На берегу большого ручья группа кавалеристов двигалась в походном порядке. Жак никогда не видел такой униформы: белая, с желтыми отворотами куртка и черные рейтузы.

Сбоку ехал всадник, без сомнения, их командир. Повинуясь безотчетному порыву, Жак устремился к нему. В конце концов, если король испанский и император германский вели войну с королем французским, это не должно было касаться путешественников.

Раздетый юноша, двигавшийся наперерез, не мог быть не замечен командиром.

— Чего тебе? — грубо поинтересовался он.

— Справедливости, — ответил Жак.

Командир усмехнулся. Ехавшие рядом два всадника быстро обменялись несколькими словами. Их резкий гортанный выговор поразил слух Жака.

— На что ты жалуешься?

— У меня отобрали одежду, мешок, деньги, все вещи…

— На тебе же осталась кожа, а ты жалуешься, шут гороховый!

Жак понял, что ошибся в ожиданиях.

— Но я же сказал, что…

— Я тоже сказал.

Командир повернулся к своим офицерам и о чем-то поговорил с ними. После их ответа он обратился к Жаку:

— Француз?

— Да.

— Откуда?

— Из Сент-Омера.

— Тогда ты должен знать дорогу во Фландрию.

— Знаю, и очень хорошо.

— Вот и веди нас, а то твои соотечественники уносятся от нас, как стая канареек. Пошел!

Жак не двинулся с места.

— Ты слышал?

— Прекрасно.

— Тогда марш.

— Я остаюсь здесь.

— Ты действительно останешься здесь! — вскричал командир, и выхватив пистолет, толкнул Жака.

— Ну, ты пойдешь?

— Нет, против своих я служить не буду и никуда вас не поведу. — Голос Жака дрожал от решимости.

Несколько мгновений пистолет торчал перед глазами Жака, затем медленно опустился.

— Значит, ты нас не поведешь?

— Нет.

— Тогда мы тебя поведем.

Послышалась команда на незнакомом языке, и несколько солдат схватили и связали Жака.

— Ты обзаведешься прекрасным галстуком из недоуздков, — заявил командир. — К нему мы добавим самую изящную ветку на самом красивом дубе. И сделаем из тебя пример всем жителям Артуа.

Солдаты бросили Жака на свободную лошадь, как мешок, и отряд двинулся к Эсдену.

Лежа поперек лошадиного крупа и предаваясь горьким мыслям, Жак через некоторое время осознал, что положение внушает кое-какие надежды. Получилось так, что его лошадь оказалась не слишком резвой. Постепенно Жак не просто оказался в хвосте колонны, но и вообще вне поля зрения всадника, которому было приказано его сторожить. Бывает ведь и так: на войне, как в жизни, всякое случается. Улучив момент, Жак соскользнул с лошади и бросился в поле.

Пройдя с четверть часа по дороге в Сен-Поль, Жак нагнал группу кавалеристов с пехотинцами, усаженными на крупы коней. Шедший за группой часовой обернулся и с удивлением заметил Жака, идущего в одних штанах.

— Отведите меня к вашему начальнику, — обратился к нему Жак.

Начальник, щеголь с тонкими черными усиками и румяными щеками, ему сразу понравился. Он с минуту смотрел на Жака, затем улыбнулся и сказал:

— Если ты француз, ничего не бойся, ты среди французов.

— Вы приняли меня за шпиона?

— Лишь поначалу. Но ты нас не боишься, значит, просто проводишь нас на место, где покинул своих обидчиков.

— То были наемники. Они шли в монастырь Святого Георгия рядом с Бергенезом. До них сейчас не больше лье.

Начальник снабдил Жака одеждой, саблей и пистолетами.

— Ты когда-нибудь брал в руки эти игрушки? — спросил он.

— Дайте мне встретить тех бандитов, и увидите.

И две сотни всадников с гренадерами на крупах лошадей пополнились ещё одним.

— Да ты сидишь в седле, как старый кавалерист! — воскликнул начальник, скакавший рядом с Жаком.

— Этому меня научил в Сент-Омере отец.

— Так ты оттуда? А не знаешь ли ты сокольничего Гийома Гринедаля?

— Это мой отец.

Офицер пристально взглянул на юношу.

— Я часто сиживал на коленях старины Гийома. Ты, стало быть, Жак? А кто такой д'Ассонвиль, ты помнишь?

— Это же наш благодетель! — воскликнул Жак.

— А я его сын, Гастон д'Ассонвиль. Мой отец умер, но его сын — твой друг.

ГЛАВА 4. СТЫЧКА

Отряд легкой кавалерии под командой Гастона д'Ассонвиля остановился в десяти минутах пути от монастыря Святого Георгия.

— Что поделывает аббат? — С таким вопросом Гастон обратился к местному крестьянину, принесшему известие, что в монастыре мародеры.

— Долбит землю, — ответил сей муж. — Ему нужен погреб.

— Прекрасно! Ужинать будем после бала.

— Гм…Мне кажется, господин начальник, танцоров для празднества будет маловато. Ведь этих мадьяр там полно.

— Сколько же?

— Ну, сотен шесть-семь, все на лошадях и при оружии. А сейчас, в ожидании ужина, они грабят Овэн.

Рядом горела деревня и слышалась стрельба.

Гастон не медлил. Его шпага показала на горящую деревню.

— Вперед! — И под эту команду весь отряд пришел в движение.

Вскоре солдаты д'Ассонвиля достигли деревни. Многочисленный враг вступил было с ними в бой. Но всадники, окружив своих спешившихся гренадеров, которые разбились на группы по двадцать человек, смело напали на противника.

Но тут старый офицер с обеспокоенным видом обратился к д'Ассонвилю.

— Что вы делаете? Их же вдвое больше нас, и у них лучшая позиция.

— Как? Вы считаете врагов, господин Кюдрэ?

— Я делая это для короля. Нельзя так разбрасываться молодыми жизнями наших солдат.

— А вы разве не слышите, как вопиет о мщении каждая рухнувшая крыша в этой деревне? Нет, только вперед! Вперед!

Все, кто слышал эти слова, с ещё большей яростью бросились на мародеров. Завязалась схватка, и Жака впервые охватило упоение настоящим боем. Возникло острое желание мчаться, рубить, стрелять. А когда какой-то хорват выскочил перед ним, выстрелил и пуля сбила ему шляпу, это только подстегнуло Жака. Он бросился на хорвата и нанес ему удар саблей. Тот упал, раскинув руки. Первый в жизни Жака сраженный противник! Д'Ассонвиль, видевший все это, подъехал к нему и поздравил:

— Это было здорово! Считай, ты расквитался с ними за свой мешок. Да к тому же вместо одного ты спокойно можешь теперь заполучить два.

Бой закончился позорным бегством противника. Тем временем два гренадера принесли на носилках Кюдрэ.

— Граф, — обратился он к д'Ассонвилю, — вы были правы, но и я не ошибся. Мы их разбили, но зато они убили меня. Прощайте, капитан!

И с этими словами смертельно раненый Кюдрэ закрыл глаза навеки. Так Жаку пришлось впервые видеть смерть солдата.

В следующие два дня снова были стычки с противником. И снова Жаку пришлось убивать вражеских солдат.

Однажды он оказался на месте, усеянном трупами венгров. Тут он заметил среди них одного раненого, который полз к берегу реки. Жак подъехал к нему.

— Воды, воды! — бормотал венгр, обратив к нему лицо с запекшейся кровью. — Умираю…

Жак сбегал к реке и принес ему воды в шляпе. Когда венгр напился и обмыл лицо, Жак присмотрелся и узнал в нем того офицера, который собирался его повесить. Венгр тоже его узнал.

— Ну вот, — произнес он, — теперь ты можешь меня прикончить.

Жак молча с ужасом смотрел на него.

— Ведь это твое право, — продолжал венгр. — Давай, делай свое дело!

— Я не убийца.

— Смотри-ка, чистюля какой! Но мой принцип — встретил врага — пусти ему пулю в лоб…Воды, воды! У меня в печенках огонь!

Жак оставил ему воду в шляпе и отправился искать помощь. Вскоре он встретился с д'Ассонвилем.

— Ранен офицер-венгр, хотевший меня повесить по дороге в Артуа, — сказал он. — Нужна помощь…

Д'Ассонвиль дал ему двух гренадеров. Когда они подошли к венгру, тот взглянул на Жака.

— Что за сердце у тебя? — спросил он.

— Мое сердце принадлежит всем людям.

— Впервые вижу такого человека, — пробормотал венгр. Затем помедлил и сказал:

— Дай мне руку…Вот так.

— Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно.

То были последние слова старого солдата.

Через два часа после этого события Жак сидел вместе с д'Ассонвилем в одной из комнат монастыря.

— Сядь рядом со мной, — попросил его д'Ассонвиль.

— Я? Рядом с вами?

— После боя все мы только солдаты, а не господа и слуги. Сядь и расскажи о себе подробнее.

Жак рассказал ему о себе все. Д'Ассонвиль взял со стола стакан с вином.

— Пью за осуществление твоих надежд.

Жак вздохнул.

— Ты прав, вздыхая, — заметил д'Ассонвиль. — Надежда — это предатель, наносящий коварный удар.

— Я надеюсь, потому что верю.

— Ясное дело, ведь тебе всего двадцать. Надежда — украшение юности: беда тому юноше, у кого её нет.

Д'Ассонвиль положил обе руки на плечи Жака и посмотрел ему в глаза.

— Так что же ты собираешься делать? — спросил он.

— Я говорил: еду в Париж за счастьем. Не оставаться же мне с вами.

— Это мы ещё посмотрим, — произнес д'Ассонвиль. — Но допустим, что ты прибыл в Париж. Что дальше?

— По правде говоря, не знаю. Буду стучаться во все двери.

— Прекрасный способ ни в одну не войти. У тебя есть деньги?

— Двадцать ливров в мешке, который надеюсь вернуть.

— Плюс пятнадцать луидоров за твое участие в сражении. Но триста пятьдесят ливров в Париже означают всего лишь два месяца жизни. Дальше что?

— Не знаю. Но я могу стать солдатом.

— Это другое дело. Не ты и не я сделали мир таким. В наши времена надо родиться графом или бароном, а вот стать им…

— Но мне нужен Париж, — растерянно пробормотал Жак. — Иначе я ничего не достигну.

— Париж годен только для богатых. Тебе придется стать, например, домашним секретарем: в доме благоухание, улыбка у рта, тишина и покой…

— Нет. — Голос Жака стал пронзительным. Д'Ассонвиль смотрел на него, не выдавая чувств. Но в душе он смеялся: какой Жак все-таки ещё мальчик!

— Нет! — снова воскликнул Жак. — Я останусь солдатом.

Жак без слов снял с себя руки д'Ассонвиля — жест, в котором в данном случае не приходилось сомневаться — он решился!

Несколько дней спустя на пятнадцать луидоров, полученных от капитана, он купил себе хорошего коня и покинул монастырь.

— Вот тебе рекомендательное письмо, — сказал ему на прощание д'Ассонвиль. — Если захочешь вернуться, я жду тебя. Если же будешь возвращаться к Мальзонвийерам, самым коротким путем станет дорога через Лаон. Я буду там. Прощай, дорогой.

Жак пожал руку капитана и отвернулся, чтобы скрыть слезу. Ведь он уже чувствовал себя гордым солдатом!

ГЛАВА 5. В КАЗАРМЕ

Без приключений Жак прибыл в Лаон. Первый солдат, которого он встретил, указал ему дорогу к жилищу господина Нанкре. Именно ему, своему брату, написал капитан про путешественника, прося оказать ему поддержку. Это был высокий, тощий и нервный мужчина с повелительным характером. Он был на пару лет моложе брата, но на четыре года старше по виду, с каменным лицом. Нанкре прочитал письмо д'Ассонвиля и помолчал минуту, затем вторую и третью…

— Хочешь стать солдатом?

— Да, капитан.

— Это то место, где свинца больше, чем золота.

— Мне нужно пробить себе путь в жизни.

— Смотри, не ошибись. У меня в артиллерии — дисциплина строгая. За третью провинность — расстрел.

— Надеюсь, не дойдет и до первой. По крайней мере, до расстрела уж точно. Это наверняка.

— Это твое дело. С завтрашнего дня ты мой солдат. Но…Имя твоего отца… — Нанкре помедлил. — Я предпочел бы, чтобы ты его носил по заслугам. Надо ещё проверить, достоен ли ты быть его сыном.

Жак ждал.

— Для полка твое имя слишком штатское. Назовем тебя…Да оно уже написано на твоем лице.

— И какое же?

— Бель-Роз.

И Нанкре вызвал капрала и представил ему нового рекрута.

Капрал Ладерут оказался неплохим человеком.

— Наш капитан — человек суровый, — сообщил он. — Не забывай об этом. Но если стараться, он тебя быстро повысит.

— Вы, я вижу, очень старались получить нашивки?

— Как повезет. Когда в офицерах убыль, дело идет быстрее.

— Будем надеяться, противник закидает нас ядрами…

— Это не преминет случиться.

— Молодцы испанцы!

— Наш майор сделал с их помощью карьеру. У нас десяток капитанов и три майора. Так что нужно всего три-четыре ядра и пяток гранат.

— По-моему, моя должность сапера — совсем неплохая.

— Превосходная. Здесь если один офицер теряет ногу, тридцать солдат остаются без головы.

— Да ну?

Бель-Роз надолго умолк, потом наконец обратился к капралу:

— Мсье Ладерут, вы ведь говорили, что в артиллерии приобретают или успех, или смерть?

— Да.

— Сколько служите вы?

— Восемь лет.

— Дьявол!

— Не волнуйся. Месяцев через шесть ты будешь сержантом. А на меня не смотри: я долго был курьером, вот и все. Не робей!

Так беседуя, они прибыли в казармы, где для Бель-Роза началась новая жизнь.

Надо сказать, начал он довольно рьяно. Капрал Ладерут, обучая солдат, иногда попадал в затруднения, так как не очень-то был внимателен, получая инструкции от сержанта. И тут, на счастье (или беду Ладерута?) выскакивал вперед Бель-Роз со своими поправками. Надо сказать, что сначала, кроме смеха, они ничего не вызывали. Кончилось тем, что, не выдержав, Ладерут пошел к Нанкре.

— Капитан, вы говорили, что я должен обучить Бель-Роза. Но ведь это готовый инженер: он все время учит своего капрала.

— Позови мне его.

И Нанкре пришлось объяснить Бель-Розу, что без знания тригонометрии и испанского языка ему ничего не светит.

— Придется тебе приступить к ним завтра же, — добавил он.

Несколько дней назад Бель-Роз получил от д'Ассонвиля пятнадцать луидоров для платы за учебу. Он показал их Нанкре. Тот нахмурился.

— Вы мой солдат, и я сам найду учителей. А эти деньги — это ваши дела с д'Ассонвилем, и я их не касаюсь.

»— Вот вам и суровый Нанкре,» — подумал про себя Бель-Роз.

И ему пришлось засесть за теорию. Неоднократно личико Сюзанны смазывало ему углы в тригонометрии. Но его упорство было непреодолимым.

Однажды после рукопашного боя с тригонометрией Бель-Роз пошел было проветриться на улицу. Тут он столкнулся с одним солдатом, быстро взбиравшемся наверх.

— Ну и неловок же ты! — вскричал солдат.

Бель-Роз объяснил, что неловок как раз сам солдат, шедший не по той стороне, где надо.

— Да ты ещё и противоречишь! — И солдат замахнулся было на Бель-Роза, но тот предотвратил удар, сбросив солдата с лестницы на глазах у нескольких саперов. Поднявшийся с земли солдат в ярости произнес:

— Человек с такой сильной рукой наверняка знаком со шпагой! Ты мне ответишь за это.

Бель-Роз, указал ему путь на заброшенное кладбище. Но солдат по имени Бультор, пытаясь преградить ему путь, принялся нападать на него со шпагой в руке. В одной из попыток отразить нападение Бель-Роз сплоховал и пропустил выпад Бультора. Шпага противника задела его, на рубашке Бель-Роза показались капельки крови. Это разъярило его, и он напал на противника с такой быстротой, что тот не успел защититься. Бель-Роз успел ранить его в плечо, а поскольку тот не сдавался, нанес ему укол в грудь. Бультор рухнул на колени.

— Я удовлетворен, камрад, — успел произнести он и потерял сознание.

Бель-Роз вернулся домой и доложил обо всем Ладеруту.

— Это досадно, — ответил капрал, — но неизбежно. Ведь это в обычаях полка. Бультор вас прощупал. Рекрутов всегда провоцируют.

— И что будет дальше?

— Ничего. Все закроют глаза на дуэль. Бультор попадет в лазарет и будет нем, как рыба: таковы правила.

— А врач?

— Скажет, что Бультор простудился. А там — или выжил, или умер. Но только от простуды.

И видя, что Бель-Роз улыбается, добавил:

— Идите лучше спать и ни о чем не беспокойтесь.

ГЛАВА 6. ЗАБЫТЫЕ МЕЧТЫ

Все произошло, как и говорил капрал: Бультор попал в лазарет, врач объявил, что он простудился. Нанкре принял его сообщение к сведению, но однажды, встретив Бель-Роза, заявил:

— Мне известно, что ты на днях разносил простуду. Будь осторожен: я не люблю ни тех, кто её разносит, ни тех, кто её получает. На первый раз достаточно.

— Все кончено, — твердо отвечал Бель-Роз, — приступ прошел.

Нанкре усмехнулся. Бультор выздоровел, и вопросов больше не было.

Прошли месяцы, затем год, другой, третий. Бель-Роз писал в Сент-Омер, в ответ получая сувениры от Сюзанны. Он уже давно обошел Ладерута, но боев не было: испанцы тихо сидели в своих квартирах. После славных сражений наступила очередь послов. Вместо героев появились торговцы, а Людовик XIV женился.

Все это не устраивало нашего героя. Когда однажды утром, после развода, Нанкре, улыбаясь, спросил его, есть ли новости о войне, сержант Бель-Роз ответил:

— Никаких. Пришло время выдать солдатам прялки: все больше пользы будет.

— Придется посылать добровольцев во все концы Европы, — оживленно заметил Нанкре.

Но видя угрюмое выражение лица Бель-Роз, капитан поспешил сообщить ему, что ему вскоре будут даны поручения. Требовалось направить несколько небольших отрядов солдат для обслуживания укреплений в Бетюне, Перонне, Амьене, Сен-Поле и в других городишках Пикардии и Артуа.

Между тем Бель-Роз получил одно письмо от Сюзанны. Впервые она писала ему сама. Тысячу раз Бель-Роз поцеловал письмо, прежде чем вскрыл его.

Письмо не было коротким. Тогда девушки любили описывать свои чувства и не старались выглядеть мужественнее самих себя. А что уж говорить о влюбленных! Да ещё о таких, которым грозили опасности. Среди них оказалась и Сюзанна. Но мы понимаем нынешнего читателя — ему некогда. А потому лишь кратко сообщим: Сюзанну собирались выдать замуж. Уж конечно, не за сына сокольничего. Соперниками Бель-Роза оказались двое — некие граф де Понро и маркиз д'Альберготти. «— Я не тороплю тебя, дитя мое, — сказал Сюзанне отец. — Выбирай, кем хочешь быть: графиней или маркизой.»

А когда подошло время ответа, он снова спросил дочь:

»— Ну и кто же твой возлюбленный, дочь моя? Вообще-то Понро молод, а тот, другой, стар и болен. Я бы не колебался.»

»— Я ответила, — писала Сюзанна, — что мой выбор пал на Альберготти. Отец удивился, но лишь пожал плечами. Через два дня господин Альберготти нанес нам визит. Он обещал мне стать вторым отцом, чем тронул меня. Итак, вы свободны, мой любимый, а я…я окована цепью.»

Прочтя письмо, Жак поднялся и в сильном волнении зашагал к дому Нанкре. Тот принял его и спросил, что ему нужно.

— Мне нужен отпуск, — ответил сержант.

Нанкре задумался.

— Что-то случилось?

— Мне нужно быть в Сент-Омере.

— Сейчас?

— Немедленно.

— А если я не дам отпуск?

— Мне придется завещать душу Богу, тело д'Ассонвилю, а себе пустить пулю в лоб.

Минутный взгляд на Бель-Роза, и последовал вопрос:

— Но что там произошло?

— Мадмуазель Мальзонвийер выходит замуж.

— И превосходно! Ты тут при чем?

— Я её люблю.

— Ну и что?

— Я должен её видеть.

И Бель-Роз взглянул на маятниковые часы, мерно отстукивающие время.

— Не больше четверти часа? — спросил Нанкре, поняв этот взгляд.

— Всего одно лье.

Капитан подошел к столу, написал несколько слов на листке и протянул его Бель-Розу:

— Проваливай! — проворчал он.

Но тут же подал ему руку.

— Ты сын старого Гийома. Ты честен и обладаешь сильным характером.

Бель-Роз пожал руку капитана и бросился из дома.

ГЛАВА 7. КАПЛЯ НА ЛЕПЕСТКАХ ЦВЕТКА

Бель-Роз гнал на перекладных, ускоряя движение золотом. Последнюю лошадь он погнал прямо по полям к дому Мальзонвийеров. По пути его быстрый взгляд уловил некое оживленное движение. Он повернул голову и пригляделся. От церкви двигался свадебный кортеж. Седовласый господин восседал на месте новоиспеченного мужа рядом с юной красавицей. Кровь бросилась в лицо Бель-Розу. Он помчался навстречу…То была Сюзанна рядом с Альберготти! Бель-Роз остановился, как вкопанный. Какой смысл теперь во встрече с Сюзанной? Но тут она повернулась к нему, и он увидел, как она бледна. Сюзанна его будто не заметила. Не заметила она и того, как по лицу солдата скатились две крупные слезы. Бель-Роз не выдержал, круто повернулся и бросился к дому отца.

Вбежав в дом, он увидел сидящего в кресле отца, бросился к нему и с криком:» — Отец!» рухнул на пол без сознания.

Отец поднял его и положил на диван. Глаза Бель-Роза были полуоткрыты, но взгляд стал неподвижен и бесчувствен.

Так прошло около часа, пока отец молил Бога за сына. Тут тихо открылась дверь, и в комнату вошли две молодые женщины. Гийом узнал в них Сюзанну и Клодину. Сюзанна буквально подлетела к Бель-Розу и склонилась над ним. Ее взгляд был полон ужасной тоски. Гийом его перехватил.

— Он жив, — произнес он.

— Но он умирает! — воскликнула она.

— Бог поможет нам всем, — ответил отец.

— Я не обманулась! — снова вскричала она. — Я его заметила издали. Но что же теперь делать?

То была уже не прежняя девушка. Раньше такая спокойная и уверенная, теперь она являла собой крайнее возбуждение: волосы её растрепались, лицо бледнее белого платья, плечи трепетали, а руки буквально извивались в воздухе.

— Да вы вглядитесь, ведь он мертв! — снова вскричала она, падая на колени. — Он же не узнает меня!

— Встаньте, мадам, — обратился к ней Гийом, — вспомните, чье имя вы теперь носите, и не задерживайтесь здесь долго. Вашему счастью это ничего не прибавит.

— Мое счастье! Что оно мне дало? — произнесла она горько. — Он болен, он страдает, и я остаюсь, пока он меня не услышит и не простит. О, пожалейте меня, отец мой, оставьте меня с ним!

И отец с дочерью, так и не дозвавшейся Бель-Роза, отошли от него в глубину комнаты.

— Жак, — вполголоса позвала Сюзанна.

Тот оставался неподвижным.

— Боже мой, он мертв! — Новый взрыв отчаяния послышался в голосе Сюзанны.

— Приближается ночь, — произнесла Клодина. — Вас могут хватиться в замке.

— Если только захотят, — ответила Сюзанна печально. — Отец мой хотел…

— Вы можете заблудиться, а его вы все равно не спасете, — сказал Гийом.

— Но чего вы от меня хотите? — спросила она со слезами на глазах.

— Нам надо прощаться, — раздался вдруг голос Жака.

Обе женщины вздрогнули и уставились на него.

— Я притворился умирающим, чтобы выслушать все здесь сказанное. И считаю, что имею право просить об одной милости.

Сюзанна склонилась над ним.

— О чем, Жак?

— Мне нечего вам прощать. У вас были обязанности перед отцом и передо мной. Я ждал вас все это время. Я понял, что ваша боль не уступает моей. Вы овладели мной навсегда, но теперь вы маркиза д'Альберготти. Прощайте же.

— Имя не меняет сердца, — ответила Сюзанна. — Если вы умрете, я последую за вами.

Жак схватил было её руку, но в этот момент Гийом Гринедаль остановил его.

— Мадам д'Альберготти, — произнес он внушительно, — ваш муж ожидает вас.

Оба любящих существа вздрогнули и разъединили руки.

— Прощайте, — тихо сказала Сюзанна Жаку. — Я ваш друг навеки.

Жак ничего не ответил, и Сюзанна вышла вместе с Клодиной. Жак остался наедине с отцом.

На рассвете Жак покинул отчий дом. Но он решил отправиться не в Лоан, а в Аррас к д'Ассонвилю. Инстинкт подсказал ему это решение.

Он нашел молодого офицера в хорошей форме, прохаживающегося по ковру. Только взгляд его был необычно печален, да лицо бледнее обычного.

— Привели с собой саперов или канониров? — после приветствия спросил д'Ассонвиль.

— Нет, капитан, я один.

— И что же тебя привело сюда?

Жак молчал. Д'Ассонвиль вгляделся в него пристальнее.

— Да ты ли это, Бог мой?

— Сюзанны вышла замуж, — произнес Жак.

Д'Ассонвиль схватил его за руку.

— Бедняга, ведь ты же её любишь! Но у тебя гордое сердце, я знаю. Сопротивляйся своей боли, ты можешь, пойми это.

И он продолжал подбадривать Жака. Тот молча пожал руку д'Ассонвилю.

— Не поддавайся печали, слышишь? Иначе она всегда будет тебя искать.

И, рассуждая так, д'Ассонвиль продолжал ходить по комнате, поглядывая на Бель-Роза и все дольше задерживая на нем взгляд.

Наконец, он остановился и пристально взглянул на него.

— Можешь ли ты оказать мне услугу? — спросил он Бель-Роза.

— Я ваш телом и душой.

— Только обо всем молчок, даже ценой жизни.

— Обещаю.

— Прекрасно. Я подготовлю тебе распоряжения. Завтра же ты отправишься в Париж.

ГЛАВА 8. ДОМ НА УЛИЦЕ КАССЕ

Назавтра д'Ассонвиль принял у себя Бель-Роза. Хозяин сидел перед столом, заваленным бумагами.

— Я послал сообщение господину Нанкре, что нуждаюсь в твоих услугах. Ты готов отправиться в путь?

— Готов.

— Должен предупредить: в дороге у тебя будут не только трудности, но и опасности.

— Буду сожалеть, если их не будет.

Д'Ассонвиль поднял глаза на Бель-Роза. Затем меланхолически произнес:

— Да, двадцать лет…Золотой возраст, возраст забав и наслаждений.

— Тридцать лет, кажется, возраст страсти и любви. Не так ли, капитан?

— Ты полагаешь? — с усмешкой ответил д'Ассонвиль. — Мне кажется, мое сердце угасло. Впрочем, все в руке Божьей. Ну, вернемся к твоим делам. Вот тебе три письма, друг мой. В каждом из них — часть моей жизни. Береги их, как зеницу ока. По прибытии в Париж остановишься на улице Люксембург. Вечером отправляйся на улицу Кассе с самым маленьким письмом. Там на углу улицы Вожирар увидишь сад. Постучись в калитку. На третий удар она откроется. Передашь слуге записку и скажешь, что для мадмуазель Камиллы. Да спроси, дома ли она. Если нет, попроси передать её брату Киприану. Да не забудь оставить на конверте свой адрес, а потом возвращайся домой на улицу Люксембург.

— Хорошо…Камилла и Киприан.

— Если через три дня ты не получишь никакого письма, возвращайся снова к саду на улице Кассе и передай уже вот это, среднее по размерам письмо. Все сделаешь, как прежде. Если опять не получишь ответа, через три дня передашь третье письмо. Но на его конверте припиши:» — У меня только 24 часа.»

— И мне сразу отправляться назад?

— Сразу же, как только надоест торчать в Париже.

— Ясно. Еду сразу.

— Не думаю. Даже наверняка нет, если только после третьего письма тебя не отыщут.

— Мадмуазель Камилла или господин Киприан?

— Они порознь или вместе, — усмехнулся д'Ассонвиль. — Ты их выслушай и сделай все, что они скажут.

— Но как я их узнаю?

— При встрече мадмуазель Камилла скажет:"Кастильянка ждет.» Может, тебе передадут записку с этими словами. В записке тебе назначат свидание. Опасность тебе угрожать не будет, но на всякий случай захвати с собой кинжал.

— Вот как?

— Постоянно держи руки свободными и готовыми к действиям.

— Эге!

— Ну, это простая предосторожность. После исполнения обо всем доложишь мне.

— Все?

— Все. Бог тебе в помощь.

И когда Бель-Роз садился на коня, д'Ассонвиль добавил:

— Что бы со мной ни случилось, ты нем, как рыба.

Возбуждению Бель-Роза, физическому и душевному, казалось, не было предела. Лишь галоп его лошади мог отвечать его состоянию. Можно сказать, что он пулей влетел в Париж.

Остановился он в гостинице на улице По-де-Фер-Сен-Сюльпис, оплатив номер деньгами, врученными ему д'Ассонвилем. Вечером он отправился по делам.

Все происходило, как предсказывал д'Ассонвиль. Сад с калиткой окружал старый домик времен Лиги. Из его труб не вилась ни малейшая струйка дыма, а окна были закрыты ставнями.

— Дом не сдается, — ответила женщина, открывшая калитку.

— Мне нужна лишь мадмуазель Камилла. У меня для неё письмо.

Женщина пристально посмотрела на Бель-Роза.

— Ее нет, — ответила она.

— Тогда пригласите её брата.

Новый пристальный взгляд.

— Это какого брата?

— Господина Киприана.

Женщина взяла у него письмо (естественно, после очередного разглядывания Бель-Роза) и достаточно уверенно отодвинула его от калитки, закрыв её.

Через два дня хозяин гостиницы подошел к Бель-Розу:

— Вам письмо. Вот.

Бель-Роз прочел на конверте:» Бель-Розу, сержанту саперного полка из Берте.» Вскрыв его, он прочел:

«Сержант Бель-Роз нарушил дисциплину и покинул полк без разрешения на длительное отсутствие. Но ему разрешается провести всего один месяц в Париже или другом месте, если потребуется.

Виконт Жорж де Нанкре.»

— Новое дело, — пробормотал Бель-Роз. — Еще один образец тщательно скрытой доброты.

На третий день Бель-Роз получил клочок бумаги, на углу которого было написано имя «Гаспар де Вийебр.»

— Мой лейтенант! — воскликнул Бель-Роз. — Откуда он узнал обо мне?

И он вопросительно взглянул на хозяина, господина Меризе.

— Не знаю. Но он спрашивал именно вас, господин Бель-Роз. А когда узнал, что вы вышли, попросил передать эту бумажку.

Бель-Роз прочел записку до конца. Вийебр сообщал ему, что он в Париже по делам.

»— Если я вам нужен, — говорилось далее, — то в два часа дня я буду возле улицы Люксембург играть в мяч, а в три с четвертью — на Королевской площади. И адью!»

Лейтенант был с юмором.

На следующий день Бель-Роз отправился на улицу Кассе и постучался в калитку. Женщина приняла от него письмо уже без всяких слов.

Оставалось ждать ещё три дня. Бель-Роз прогуливался по Парижу, не переставая думать о Сюзанне, осыпаемый благосклонными взглядами (без взаимности) парижских гризеток и солидных дам.

На третий день, возвращаясь с прогулки домой, он встретил у дверей гостиницы Меризе.

— А у меня для вас новость, — сообщил тот Бель-Розу.

— Письмо.

— Нет, лучше.

— Визит?

— Разумеется. Да ещё какой! Самые высокие гранды нашего короля с большим удовольствием восприняли бы его.

— Что же, это дама?

— И какая красавица! Карие глаза сверкают, волосы — золотистый шелк, небольшой точеный носик, губки — лепестки розы, зубки…ах, какие зубки! Как приятно, наверно, быть ими укушенным!

— Мсье Меризе, поэтическая натура заставила вас забыть, что я перед вами.

— Послушайте, — мечтательно произнес владелец гостиницы, — вот уже двадцать два года, как я торчу на этой улице, но такой красоты не видывал…

— Кто же она, наконец? Какая-нибудь субретка?

— Субретка! Да вы что? Фу, ну надо же! Да она тянет не меньше, чем на маркизу!

— Вы хоть с ней говорили?

— Я её разгадал.

Бель-Роз улыбнулся.

— Сойдет для маркизы. Но хоть парой слов вы с ней обменялись?

— Конечно. Она сказала, что придет снова.

— Так, уже неплохо.

— А потом она села в портшез.

— И больше ничего не сказала?

— При таком очаровании разве запомнишь? Но, по-моему, она больше ничего не сказала. Словами, разумеется. Зато её вид мне сообщил, что она сожалеет о вашем отсутствии.

У Бель-Роза не оставалось сомнений, что маркиза прибыла с улицы Кассе. Следовательно, у него есть ещё сутки на ожидание.

— Ну, если кто желает меня видеть, пусть хоть что-то напишет. В мире хватает перьев.

Вечером, за два часа до того, как отправиться на старое место, он заметил, как на углу остановилась карета. В ней сидели женщина и мужчина, в котором он узнал…самого Меризе. В свою очередь Меризе заметил его и сделал знак приблизиться. Бель-Роз направился было к карете, из которой к тому времени женщина успела выйти. Но тут та его заметила. Далее последовало нечто неожиданное: женщина проворно вскочила в карету, толкнула кучера, тот дернул вожжи и…карета скрылась за углом. Меризе с досады топнул ногой:

— Пяток минут, и вы бы её перехватили.

— Так это та самая?

— Да нет.

— Что, другая?

— Да кто её знает? Она же была под вуалью!

— Вы что же, ничего не разглядели?

— Ничего, кроме ножек. Но ножек герцогини, учтите.

— Хорошо, но скажите, наконец, нужен я был ей или нет?

— Ну как же, ведь она вас искала. Но не хотела с вами говорить. Ей нужно было только вас увидеть.

Оставалось лишь ломать голову над вопросом: что это были за таинственные посещения двух дам, которых Бель-Роз не знал. Да он вообще не знал в Париже никаких дам.

Вновь он отправился на улицу Кассе. Женщина молча взяла у него письмо и ушла. Ничего нового.

На следующий день с утра он стал дожидаться конца последних суток. Обедать отправился, как обычно, в трактир на улицу Бак. Оттуда пошел прогуляться на соседнюю улицу Севре. На её углу в толпе народа он вдруг ощутил в руке клочок бумаги, который кто-то ему сунул, произнеся при этом: «Кастильянка ждет.» Голос был женский! Бель-Роз оглянулся, но никого не увидел. Он повернул назад и быстро отправился к себе, чтобы уже дома прочитать записку. Но в тот момент, как он толкнул дверь и вошел в гостиницу, к нему вдруг подошла какая-то женщина. Луч света упал на её лицо.

— Брат мой, — произнесла женщина.

— Клодина! — воскликнул Бель-Роз, и они бросились друг другу в объятия.

ГЛАВА 9. ДРУГ И ВРАГ

Бель-Роз проводил Клодину к себе и закрыл дверь, прищемив нос Меризе.

— Но это ведь та маркиза, — бормотал хозяин гостиницы, потирая свое самое любопытствующее место.

Когда прошли первые мгновения радости, брат спросил сестру:

— Не ты ли сюда уже приходила?

— Да, правда, я была тут на днях. Но потом не могла вернуться.

— Почему же ты не оставила адреса?

— Потому что прежде тебе надо было со мной обязательно встретиться.

— Ты приехала не одна?

Молчаливый утвердительный кивок.

— После приезда в Париж она заболела, — добавила Клодина.

— Я немедленно иду к ней!

— Нет, нельзя. Ты убьешь её своим присутствием. Но ты меня проводишь до её дома, вернее, дома д'Альберготти.

И они прошлись вдвоем к дому, расположенному вдали от улицы По-де-Фер-Сен-Сюльпис на улице Лозейль.

— Послезавтра в одиннадцать, у ворот Сент-Онорэ, — произнесла на прощание Клодина.

Придя домой, Бель-Роз обнаружил у себя записку такого содержания: «В следующую субботу через час после захода солнца Бель-Роз встретит у Гайонских ворот персону, которая сообщит ему обусловленный пароль. Если он последует за ней, то встретится с господином д'Ассонвилем.»

Получалось, что эта встреча должна была состояться в день встречи с Клодиной. Правда, с сестрой это было днем, с д'Ассонвилем — вечером. Об отмене же какой-либо встречи нечего было у думать. И Бель-Роз решился.

Как и было условлено, он встретил сестру и они вдвоем покатили на фиакре по дороге в Нейи. Но по дороге Бель-Роз вдруг услышал, как какой-то голос произнес его имя. Он выглянул наружу и в окне одного кабачка увидел своего лейтенанта Вийебрэ. Тот помахал ему рукой:

— Счастливого пути, Бель-Роз!

Ехали они уже долго, и потому Бель-Роз решил встретиться с лейтенантом и заодно отобедать. Он оставил сестру и зашел в кабачок. Здесь его встретил Вийебрэ, который выразил восхищение «той девочкой, что стоит у дороги.» Узнав же, что эта девочка — сестра Бель-Роза, он восхитился сначала ею, а потом…потом остроумием Бель-Роза.

— У меня тоже есть сестра, — добавил Вийебрэ. — Но она в монастыре. Так ты хочешь здесь пообедать. Слушай, я тебе дам совет, а заодно и деньги. Поезжай в Першерон, там есть кабачок «Сосновая шишка» и как следует пообедай один, а?

— Я остаюсь здесь, — хмурясь, ответил Бель-Роз.

— Жаль! Ты что же, забыл, кто я?

— Напротив, я собирался вам это напомнить.

— Ну, да ты забавен. Я тебе отрежу уши.

— Я в этом не уверен.

Вийебрэ поднял было руку, но Бель-Роз перехватил её на лету.

— Как? Ты дотронулся до меня, петушок? Да я проткну шпагой твое брюхо! — вскричал Вийебрэ.

И оба — лейтенант и сержант — схватились за свои шпаги и выскочили на улицу, где на них с изумлением воззрились кучер фиакра и Клодина.

— Господин Вийебрэ, — твердым голосом произнес Бель-Роз, — вам лучше не приближаться к моей сестре.

— Я не буду с тобой драться, — вдруг произнес тот, — я тебя повешу. Эй, кучер! Десять луидоров, если ты посадишь эту красотку в фиакр, и ещё десять, если отвезешь её в «Сосновую шишку». Я тоже туда поеду.

И он швырнул кошелек кучеру. Тот ловко поймал его и протянул было руку к упавшей на колени Клодине.

— Стоп! — раздался вдруг чей-то голос. В один миг на дороге оказался неизвестный молодой человек с благородным выражением лица и при шпаге, но в одежде студента. Он ловко подхватил стан девушки.

— Что за черт! — произнес Вийебрэ, — откуда вас принесло?

— Это уже мое дело, — хладнокровно ответил неизвестный, отталкивая сунувшегося было к Клодине кучера.

— Послушай, — сказал он ему. — Этот господин обещал тебе десять луидоров или сколько там, не знаю. Я тебе обещаю целую сотню палок. Понятно?

— Ясно, — пробурчал кучер, отходя в сторону.

— Пойдемте, мадмуазель, — произнес незнакомец, подавая руку девушке, — я провожу вас. Садитесь в фиакр. Эй, кучер! Вези мадмуазель на другую ферму.

Все было сделано так быстро, что Бель-Роз и Вийебрэ успели только проморгать эту сцену.

— Вы, стало быть, практикуете также убийство? — обратился незнакомец к лейтенанту.

Тот побледнел.

— Берегись! — вскричал он и бросился было к незнакомцу.

— Не забывайте обо мне! — воскликнул Бель-Роз и преградил ему путь.

— Я желаю драться с этим мужланом! — прошипел Вийебрэ, указывая на незнакомца.

— К вашим услугам, — ответил тот. И пока Вийебрэ в нетерпении топал ногой, заметил:

— Здесь не место для драки. Пойдемте к тем деревьям, если не возражаете.

— Пойдем! — ответил Вийебрэ.

Придя на место, они скрестили шпаги в присутствии Бель-Роза. Вскоре Вийебрэ пришлось убедиться в превосходном искусстве своего соперника владеть шпагой. Короче, после третьего выпада шпага Вийебрэ оказалась спокойно лежащей на траве. Тут вмешался Бель-Роз:

— Лейтенант, скажите лишь, что вы сожалеете о случившемся, — сказал он, — и делу конец.

Вийебрэ, не отвечая, поднял шпагу и снова вступил в бой. На этот раз он защищался осторожнее, и бой затянулся. Наконец, через десять минут поединка последовал выпад незнакомца, и Вийебрэ упал на колени. Незнакомец помог ему встать на ноги. Изо рта Вийебрэ полилась кровь. Тогда незнакомец положил его на траву.

— Может быть, вам не следует его дожидаться? — спросил незнакомец.

— Это мой лейтенант, — ответил Бель-Роз.

— Но вас же расстреляют! — ответил незнакомец. — Быстрее исчезайте.

— А моя сестра?

— Я о ней позабочусь.

— Вы обещаете?

— Вот моя рука, — ответил незнакомец, беря за руку Бель-Роза.

— Но ваше имя, господин?

— Корнелий Хогарт, граф д'Армаф из Ирландии.

Бель-Роз тоже представился.

— Прекрасно, Бель-Роз, вы мой друг. Честные люди узнаются с первого взгляда.

Бель-Роз ещё раз пожал руку ирландцу и устремился к Гийонским воротам.

Прибыв на место, он прождал минут пять. Наконец, появился маленький юноша, закутанный в испанский плащ. Увидев Бель-Роза, он направился к нему и произнес:

— Кастильянка ждет.

— Я к вашим услугам, — ответил Бель-Роз.

Паж повернул и пошел по дороге, сопровождаемый Бель-Розом. Через несколько минут он остановился и позвонил в маленький серебряный колокольчик, который вынул из кармана. У ближайшего перекрестка показалась карета и остановилась. Паж подвел к ней Бель-Роза, они вместе сели в нее, и карета покатила по дороге.

ГЛАВА 10. ДОЧЬ ЕВЫ

Они ехали час или два. Так как на дверцах кареты шторки были задернуты, Бель-Роз не разглядел ни дороги, ни направления, в котором они ехали. Его же компаньон был нем, как рыба.

Приехав на место, они остановились. Снаружи лакей открыл дверцу, и паж пригласил Бель-Роза сойти вниз. Они оказались в каком-то парке. Была уже ночь, но откуда-то, как от одинокой звезды, пробивался луч света. Паж зашагал по дорожке, Бель-Роз следовал за ним. По мере продвижения свет усиливался. Наконец стали просматриваться очертания дома. Немного погодя Бель-Роз заметил, что их сопровождают два человека, на что паж, однако, не обратил никакого внимания. Бель-Роз вспомнил наставления д'Ассонвиля и сунул руку под одежду, нащупав кинжал. Но тут он ощутил прикосновение руки пажа и обратился к нему:

— Что мне делать?

— Ничего, только подчиняться.

— Но наша карета? Она же не будет ждать слишком долго.

— Об этом не беспокойтесь.

Рука пажа, касавшаяся руки сержанта, явно дрожала.

— Вы боитесь? — спросил Бель-Роз.

— Конечно.

Они шли вперед, пока не подошли к дому. Из одного окна и шел тот свет, который Бель-Роз заметил раньше. Паж постучал в дверь, та открылась. Они вошли в дом и стали подниматься по длинной лестнице.

Наверху они вошли в богато обставленную комнату. На диване под балдахином полулежала дама в платье из малинового бархата, держа в руке веер. Лицо её, к сожалению, было скрыто маской, разумеется, черной. Рядом с диваном стояли два стула, на которые и уселись оба прибывших. Комната освещалась яркой лампой в виде шара.

Поклоны гостей были встречены кивком хозяйки. Затем прозвучал её приятный голос:

— Вас зовут Бель-Роз?

— Да, мадам.

— Вы посланы д'Ассонвилем? И давно вы его знаете?

— Мой отец служил у его отца.

— Служил? Вы, стало быть, тоже из слуг?

— Я солдат, а господин д'Ассонвиль оказал мне честь и назвал своим другом.

— Ах, вот как! — И удивление, и даже тень презрения слышались в этом возгласе.

Помолчав, она спросила:

— А почему он послал вас ко мне?

— Не знаю. Но я не лгу.

Тогда дама обратилась к проводнику Бель-Роза на каком-то иностранном языке.

— О, мадам, я не могу этого сделать, — ответил тот по-французски.

— Кто тебе мешает?

— Солдат на тропинке.

— Это фантазия, я её тебе прощаю, но тебе надо с ней расстаться. Я понятно говорю?

— Да, но почему именно я?

— Потому что я так хочу.

— А все же?

— Вздор! — воскликнула дама. — Разве ты не знаешь, что я так хочу?

Тут вмешался Бель-Роз:

— Уверен, мадам, он готов умереть у ваших ножек. Впрочем, это готовы сделать и другие. Только прикажите. — Сержанта прямо-таки захватила его собственная галантность.

— Не надо приказывать, мадам, — вмешался паж. — Его слова меня убивают.

— А, ты проявляешь милосердие, — рассмеялась дама. — Поблагодарю-ка я тогда д'Ассонвиля за то, что он прислал нам такого храброго представителя!

— Я ему тоже благодарен, — ответил Бель-Роз, — он поручил мне миссию, в которой можно пользоваться оружием.

— Что? Он разрешил вам взять кинжал?

— Он был неправ, мадам?

Дама села на диване и внимательно посмотрела на Бель-Роза.

— Прекратите это, — сказала она. — Вы можете дать мне слово, что последуете за моим пажем?

— Безусловно, мадам. Вы сомневаетесь в моем слове, я же не посмею оскорбить вас сомнением относительно вашего.

— Что же, с такими солдатами командиры всегда добьются славы.

После этого дама обменялась с пажем несколькими словами, и написав записку на услужливо придвинутом пажем столике, передала её Бель-Розу.

— Передайте этот мой ответ д'Ассонвилю и забудьте обо всем, что вы здесь видели и слышали. Но если через некоторое время вас никто не посетит, снова идите на улицу Кассе.

Кто же откажется принять так сладко пахнущую духами записку от дамы? Конечно, не Бель-Роз.

— Храни вас Бог. — Последний взгляд на Бель-Роза, и дама исчезла за портьерой.

— Пойдемте, — произнес паж.

Бель-Роз не сразу расслышал его: впечатление от только что увиденного слишком его оглушило. Наконец он очнулся и отправился с пажем наружу. Они сели в карету, паж опустил шторки, и через два часа они остановились на улице Вожирар. Здесь шторки были подняты, и Бель-Роза быстро подвезли на улицу По-де-Фер-Сен-Сюльпис, где у себя в гостинице его ждал господин Меризе.

— Я боялся, что с вами что-нибудь случилось! — произнес с тревогой Меризе.

— Вы что же, дожидались меня?

— Да, вам опять записка. Вот она.

С этими словами Меризе передал Бель-Розу клочок бумаги, на котором было написано:

«Вийебрэ жив и проболтался. Вас ждет арест. Как можно скорее покиньте Париж.

Корнелий Хогарт.»

Бель-Роз написал тут же записку д'Ассонвилю, что события не позволяют ему нанести новый визит той же даме. Записку взялся отвезти в Аррас племянник Меризе. Самому Меризе Бель-Роз вручил записку для Клодины и сообщил, что уезжает и что комнату за ним следует оставить.

— Понял. У вас дело государственной важности, — ответил Меризе.

Бель-Роз быстро собрался в путь.

»— Нанкрэ дал мне алебарду сержанта, ему я её и верну,» — сказал он себе и отправился в путь.

ГЛАВА 11. МГНОВЕННАЯ СТРАСТЬ

Бель-Роз ехал по дороге во Фландрию. В полдень ему повстречался кабачок, куда он завернул пообедать.

— На четверть часа позднее, и вам не досталось бы даже куриного яичка, — сообщила хозяйка в конце обеда. — Солдаты конной гвардии все подчистят. А, да вон они! — добавила она, указывая в окно. — Видите, они ищут какого-то солдата-дезертира.

И она подозрительно посмотрела на Бель-Роза. Тот поднялся, бросил несколько монет на стол и направился к выходу.

— Стоп! — произнесла хозяйка. — Ни шагу вперед! Как выйдете на дорогу, так вас и убьют. Идите сюда.

И она указала ему на соседнюю комнату. Едва Бель-Роз скрылся в ней, вошел солдат. Хозяйка тут же поставила ему на стол кружку вина. Затем под предлогом, что она пошла на кухню, вошла в комнату, где сидел Бель-Роз.

— Они пьют, — тихо сообщила она.

— Все?

— Все. Сплошной водопад.

Бель-Роз подошел к окну. Но тут в комнату вошел солдат.

— Ну, где ты там, моя дорогая? А, да мы не одни. Тут наверняка замешана любовь. Ну-ка, дорогой, повернись ко мне. Хотелось бы взглянуть на твое личико.

Бель-Роз вздрогнул: голос солдата показался ему знакомым. Он повернулся к солдату и узнал его. То был Бультор, служивший теперь артиллеристом при конной гвардии.

— Бель-Роз! — заорал тот. — Во, друг, какая встреча! У нас же свои счеты. Теперь моя очередь. Ты мой пленник.

— Еще чего! — ответил Бель-Роз, вспрыгивая на подоконник.

Бультор кинулся было к Бель-Розу, но тот сильным ударом свалил его на пол. Бультор поднял крик, вбежали солдаты. Бель-Роз выпрыгнул в окно и уже был далеко от дома, когда Бультор выстрелил вслед из мушкета. Пуля пролетела мимо.

— То был наш дезертир! — вопил Бультор, — и мы должны были получить за него десять луидоров.

Но хозяйка решила по-своему его успокоить.

— Ах, бедный мальчик, — заговорила она, встав у окна и глядя в поле. — Как быстро он побежал, да прямо по люцерне дядюшки Бенуа…А за ним конники…Но он уже близко от леса…Вот где-то спрятался, а они его выслеживают, как зайца…А земля-то рыхлая, а кони-то тяжелые…Вот он перепрыгивает ручьи один за другим…Лес уже совсем близко…Он прорвался в лес…Все, он исчез!

Скрывшийся Бель-Роз, подождав, пока погоня утихла, пошел сначала просто вперед, а затем вышел на дорогу. Пройдя с четверть часа, он увидел какой-то большой замок и пошел к нему. А приблизившись, увидел даму на лошади, рядом — всадника — слугу в ливрее. Дама читала письмо, которое, видимо, привез этот слуга. Его вид говорил, что он проделал долгий путь. Но тут произошло неожиданное. Дама вскрикнула и хлестнула лошадь. Та понеслась прямо к реке, не разбирая дороги. Конь под слугой тоже чего-то испугался и рванул в другую сторону. Через несколько мгновений дама на лошади оказалась уже в воде, беспомощно пытаясь выбраться на берег.

Бель-Роз не был бы самим собой, если бы хладнокровно наблюдал эту сцену. Какие-то мгновения, и он уже на мосту, с которого через перила бросается в воду и хватает лошадь под уздцы. Он тащит её к берегу, но почувствовав дно, лошадь делает рывок, натыкается на Бель-Роза и валит его с ног. Как в тумане, Бель-Роз успел сделать несколько шагов, выбрался на берег и рухнул без сознания.

Очнулся он уже в замке, в одной из роскошно убранных комнат, лежа на диване. Откуда-то донесся голос:

— Боже, ведь вы ранены! Это все лошадиная подкова виновата.

Бель-Роз повернул голову и увидел рядом даму.

— Лежите спокойно, — произнесла она. — У вас рана на голове и кровоточит рука.

Бель-Роз заметил повязку на своей левой руке, усмехнулся и опять перевел взгляд на даму. Ее амазонка была в крови, рука тоже перевязана. Волосы длинными темными прядями обрамляли лицо, глаза ярко блестели.

Увидев улыбку Бель-Роза, дама тоже улыбнулась в ответ.

— Понимаю, вы не помните, как вас переносили сюда, — сказала она. — Но, быть может, помните, как бросились спасать некую хорошенькую женщину?

Но Бель-Роз все забыл. Постепенно, однако, он стал вспоминать схватку с Бультором, свое бегство и все остальное. Разумеется, при этом он молчал, не отвечая на расспросы дамы.

— Ну, я не прошу вас раскрывать свои секреты, — по-своему отреагировала она на его молчание. — Это ваше право. Но, по совести, человек, который едва не убил господина Вийебрэ, мог бы кое-что и ответить.

Бель-Роз воззрился на неё с изумлением.

— Вийэбрэ? — спросил он.

— Вы его знаете?

— Артиллерийского офицера?

— Именно его я жду в замке. Тот, кто покушался на его жизнь, бежал. Но я его найду.

— Он перед вами, — ответил Бель-Роз.

— Но не вы же первым нанесли удар.

— Я ударил его по лицу, мы скрестили шпаги за оскорбление им женщины.

— Какой-нибудь гризетки.

— Моей сестры, мадам.

— Что за важность! Кто же ваша сестра?

— Мадам, в ваших руках моя жизнь, но не честь моих родных.

Бель-Роз приподнялся на диване в сильном возбуждении. Дама молча смотрела на него своими прекрасными глазами. Бель-Роз не выдержал.

— Мадам, — произнес он взволнованно. — Я защищаю свою сестру от вашего гнева, но я бы отказался мстить вам за своего брата.

— Что же это, одновременно и юность, и красоты, и мужество?

Помолчав, она добавила тихо:

— Да, вы имели право чуть не убить Вийебрэ.

Невозможно объяснить почему, но сердце Бель-Роз охватила огромная радость. Возможно, молодость мешала ему глубоко анализировать свои чувства.

Дама словно что-то заметила во взгляде Бель-Роза. Во всяком случае, следующий её вопрос казался несколько странен:

— Ваш удар шпагой, стало быть, очень силен?

— У меня было на то право, мадам.

Следующий вопрос был уже яснее:

— Раз вы так храбро защищали честь своей сестры, не могли бы вы таким же образом вступиться за честь своей любимой?

— Это стало бы для меня наивысшим счастьем.

— Тогда всегда охраняйте ту, которую любите.

При этом напоминании о Сюзанне Бель-Роз покраснел. Дама это заметила.

— О, так вы любите! — произнесла она с чувством.

Краска на лице Бель-Роза явно сгустилась.

В этот момент в комнату вошла камеристка.

— Карета, которую заказывала госпожа герцогиня, готова.

Бель-Роз хотел было попрощаться с герцогиней, но едва стал подниматься, как от слабости рухнул на диван.

— Господин Вийебрэ мертв, — негромко добавила камеристка.

Направлявшаяся было к двери герцогиня резко остановилась и повернулась к Бель-Розу. Лицо её побледнело.

— Я остаюсь, — глухо произнесла она.

ГЛАВА 12. МЕЧТЫ В ЛЕТНИЙ ДЕНЬ

Несколько дней Бель-Роз вынужден был провести на диване, охваченный приступом жестокой лихорадки. Все эти дни он для поднятия духа вспоминал о своей дорогой Сюзанне и чувствовал, что это ему медленно, но верно помогало. Однако иногда его посещал образ незнакомки из здешнего замка, и тогда тело его пробирала дрожь. Однажды, когда, казалось, лихорадка уже не была столь сильной, чтобы вызывать беспокойный огонь в его взгляде, он, проснувшись, приоткрыл глаза и как сквозь туман увидел женскую фигуру в белом, сидящую рядом в кресле. Думая, что это лишь продолжение сна с участием, разумеется, Сюзанны, он пробормотал её имя. Внимательно наблюдавшая незнакомка сказала:

— Я не Сюзанна.

Бель-Роз всмотрелся и узнал герцогиню.

— Так это вы? — улыбнулся он.

— Я ваш друг, который за вами ухаживает, — ответила герцогиня. — Но вы должны молчать.

И, приложив палец к губам, она мягко уложила приподнявшегося было солдата на диван.

— Вы, стало быть, любите свою Сюзанну? — спросила она мягко вибрирующим голосом.

Краска залила щеки Бель-Роза.

— Я её назвал? Простите, мадам, то была слабость.

— Что вы, мсье, не следует извиняться, раз уж я вас спросила. — Голос её снова звучал так музыкально…

Бель-Роз помолчал с минуту. Затем произнес с чувством:

— Вы правы, я её люблю.

Герцогиня взглянула прямо в глаза Бель-Розу.

— Вы с ней обручены? — прямо спросила она.

— Нет, — ответил Бель-Роз, — эту девушку я потерял.

Герцогиня ещё раз бросила жгучий взгляд своих лучистых глаз, затем призадумалась.

Герцогиня Шатофор была в то время в полном расцвете своей красоты. Высокая, стройная, с гибкой талией, эта женщина превосходно сочетала в себе грацию с достоинством, что так поразительно выделяло придворных дам во времена Людовика XIV. Вся Европа знала это их качество и восхищалась ими. Но герцогиня отличалась от них ещё тем, что обладала только ей свойственной горделивой и одновременно мягкой элегантностью, которая принималась иными за кокетство (люди часто хотят видеть в других то, что позволяет им компенсировать собственную незначительность). А между тем улыбка герцогини, её взгляд, жесты, мягкость и гордость одновременно — все это было у неё от природы, точнее от отца-француза и матери-испанки. Ее муж, герцог Шатофор, губернатор одной из провинций центральной Франции, предоставил ей полную свободу в условиях жизни в Париже. И она этим была вполне довольна. В её парижском светском окружении всегда находилось достаточно молодых людей, позволявших ей постоянно пользоваться доверием мужа. В момент, когда на её пути оказался Бель-Роз, одним из таких молодых людей, которые пробивались ко двору, был Вийебрэ.

Но и такая жизнь…как бы сказать поточнее…не надоедает, нет, но все же, поймите меня правильно, в какой-то момент заставляет вас почувствовать неудовлетворенность, пусть сначала совсем глубоко в подсознании. Но если какое-то внешнее обстоятельство окажется достаточно сильнодействующим, тогда эта неудовлетворенность потребует выхода. Появление Бель-Роза в жизни герцогини и стало таким обстоятельством. Молодой солдат пробудил в ней тысячи разных воспоминаний из её прошлой жизни, когда она ещё не погрузилась в вихрь светской жизни. Все это в сочетании с внешностью Бель-Роза — отвага и гордая уверенность в себе светились на его прекрасном лице — пробудили в мечтаниях герцогини некое чувство, похожее на любовь. Во всяком случае, это было не меньше, чем пристальное внимание. Потеряв Вийебрэ, она вычеркнула из сердца офицера и заменила его солдатом.

Однако эта новая…нет, новое увлечение не заставило герцогиню сразу забыть о гордости. Неоднократно…сотни раз она делала попытки разорвать цепи, приковывавшие её к изголовью дивана, где лежал Бель-Роз. Но в конце концов не устояла, почувствовав нежность к бедному солдату. И когда Бель-Роз в первый раз пересек порог её комнаты, она протянула руку, чтобы поддержать его.

Бель-Роз любил мадам Альберготти, но ему не были неприятны прикосновения мадам Шатофор. Да, он любил Сюзанну. Но подобно неопытным путешественникам на Антильских островах, которые в тенистой прохладе вдыхали, не ведая о том, приятные, но ядовитые запахи, он так же вдыхал аромат любви, исходивший от Женевьевы Шатофор.

Люди, служившие в замке, принимали его за господина Верваля, как наказала им называть его герцогиня. А произошло это так. Однажды, когда он прогуливался с герцогиней по саду, та полюбопытствовала, откуда у него такое странное имя — Бель-Роз.

— Если оно вам кажется необычным, зовите меня просто Жак, — ответил он.

— Это, по крайней мере, христианское имя. Ну, а дальше как?

— Жак Гринедаль.

— Вот как! Прямо как местечко во Фландрии. И как оно переводится на французский?

— Зеленая долина (по-французски «вер валь» — прим. перев.).

— Что ж, мсье Гринедаль, разрешите тогда называть вас мсье Верваль?

— Похоже, судьба моя менять имя по случаю.

— Меня не интересует ваша судьба. Просто я так хочу.

— Я подчиняюсь. Но позвольте узнать мотивы.

— Пожалуйста: мой каприз. Вам дали имя по праву командовать вами, теперь вам дают имя по праву каприза.

— Это прекрасно.

— Безусловно. Нанкре — всего лишь капитан, а я — женщина.

— Я подчиняюсь и становлюсь мсье Вервалем по вашему повелению.

— Тем самым скрыв, что вы — Бель-Роз.

Бель-Роз согласился, лакеи его приняли за дворянина Верваля, а Бультор и конная жандармерия уже не искали под этим именем артиллерийского сержанта. Бель-Роз жил эти дни с ясным образом Сюзанны в душе, который попеременно сменялся воспоминаниями о Клодине, д'Ассонвиле, Нанкре и Корнелии Хогарте. Разумеется, он им писал письма.

Жил он в одном из крыльев замка, где жила и герцогиня. Его комната была на первом этаже. Герцогиня занимала второй.

Однажды ночью Бель-Розу почему-то не спалось. Больше часа он, открыв окно, наблюдал, как на потемневшем небе выступили яркие звезды, как окутывался мрачным покрывалом тьмы парк и тишина овладевала всем миром. Внезапно он увидел вблизи яркий свет, озаривший деревья. Тот погас, вспыхнул, снова погас. Затем число вспышек стало быстро нарастать, приближаясь к дому. Стало ясно — начинался пожар. Пламя уже подступило к дому, в котором начали просыпаться люди. Послышались крики, люди забегали из комнаты в комнату. И тут Бель-Роз услышал, как женский голос сверху звал его по имени. Он бросился в ту сторону, выламывая на пути запертые двери. Наконец, последняя дверь пала под его могучими руками. Он ворвался в комнату, откуда слышал зов, и тут же языки пламени пустились в бешеную пляску вокруг, сжимая кольцо. Но он успел подхватить бесчувственное тело женщины, лежавшей на диване. То была Женевьева. Быстро заметив ещё не полыхавшую огнем лестницу, он с герцогиней на руках спустился вниз в неохваченную огнем часть дома. Пока он нес Женевьеву, та, не открывая глаз, инстинктивно обхватила его шею руками. Так они очутились в одной из комнат. Бель-Роз положил герцогиню на диван. Видя, что она приходит в себя, он взял её руки и принялся целовать их, приговаривая со слезами на глазах:

— Жива! Боже мой, она жива!

Затем, заметив, что та, наконец, открыла глаза и смотрит на него, он добавил:

— Вы очнулись. Слава Богу! Разрешите мне уйти.

Женевьева вскочила на ноги.

— Вы хотите уйти? — спросила она.

— Да, мадам, сегодня ли, завтра ли, не все ли равно, когда-то я должен уйти, — ответил он.

В комнате из-за слабого освещения царил полумрак. Мадам Шатофор, прекрасная в своем испуге, приводила в порядок складки платья на талии. По её плечам вились рассыпавшиеся пряди волос, руки были умоляюще сложены на дрожащей груди, в глазах светились страх и мольба. Никогда она не выглядела в глазах Бель-Роза такой прекрасной. В его душе зашевелились сомнения, ему уже не хотелось покидать её.

— Вы же видите, что я вас люблю, — простонала она. — И вы меня оставляете!

И опять рухнула на диван.

— Разве вы не догадались, мадам? — спросил её Бель-Роз. — Я ведь вас тоже люблю с безумством сумасшедшего и со страхом ребенка. Ваш голос меня будоражит, ваш взгляд меня зажигает. И я…

(Нет, герой наш не остановился; остановились мы. А он продолжал расписывать свои чувства. Мы их не станем воспроизводить. Поверьте, Петрарку он не превзошел, но для герцогини в тот момент никакого Петрарки не существовало. Был лишь один Бель-Роз, один на всем свете. И она слушала его, и блаженство охватывало её душу.).

… — Моя любовь к вам растет с каждым днем, — продолжал Бель-Роз. — Но кто я для вас?

(И снова мы прервемся. Мы и так знаем, что он мог про себя сказать:"бедный солдат», «дезертир», «вы такая богатая, а я…». И т. д. и т. п.).

Герцогиня его поняла, и когда он закончил словами:» — А теперь отпустите меня», она поднялась с дивана вся в слезах. Ее глаза горели, как два бриллианта.

— Идите! — вскричала она с болью в голосе. — Но я вас люблю.

ГЛАВА 13. ЗМЕЯ ПОД КОЛОДОЙ

Успокойся, читатель! Никуда Бель-Роз не ушел. Он остался в замке. Блестящей цепью, закрепившейся одним звеном в его сердце, приковала его к себе герцогиня. Или, если хотите, её красота, молодость и любовь. Да вдобавок он как раз сейчас («как раз сейчас» в данном случае звучит как «весьма кстати») получил письмо от Корнелия Хогарта. В нем сообщалось, что Вийебрэ, оставшись в живых, возобновил свои поиски Бель-Роза. Что д'Ассонвиль, добившись славных успехов в борьбе с мародерами, собирается покинуть эти края и отправляется в Париж на поправку здоровья. Что Клодина едет с госпожой д'Альберготти к герцогине Лонгвиль. В конце письма Хогарт обещал и впредь информировать Бель-Роза о действиях Вийебрэ в интересующем их направлении.

И наш герой вновь стал разгуливать по парку рука об руку с хозяйкой замка вплоть до глубокой ночи. Любовь брала свое.

Однако через несколько дней они уже не были на прогулках одни. Некий человек тихо, подобно тигру в лесной чаще, выслеживал их, следуя за ними повсюду. При появлении же стражи и слуг он успевал вовремя скрыться, так что до поры до времени никто его не замечал.

Однажды, когда влюбленная пара зашла в чащу парка, послышался хруст веток под ногами невидимого преследователя. Бель-Роз, привыкший в условиях лагерной жизни чутко прислушиваться к окружающей его тишине, повернул голову в направлении шума.

— Это косуля, — успокоила мадам Шатофор.

Но чуть позже острый глаз солдата заметил во тьме мелькнувшую тень. Всмотрелся было, но различить ничего не смог.

— Вам видятся призраки вместо моих улыбок, — отреагировала герцогиня.

Уже вечером, продолжая гулять, они вышли к стене, ограждавшей парк. Здесь в углу находилась калитка, ведущая из парка в окружающие поля.

— Стража пользуется этим выходом? — спросил Бель-Роз.

— Нет, о нем почти никто не знает, — ответила мадам Шатофор.

— Между тем этим проходом пользуются.

— Но ни у кого нет ключа.

— Смотрите, — указал Бель-Роз на примятую мальву у стены.

Герцогине это ни о чем не говорило, однако Бель-Роз недаром почуял опасность. Дело в том, что Вийебрэ, встревоженный молчанием герцогини, не отвечавшей на его письма, решил разузнать, в чем дело. Превосходно зная местность, он заняться слежкой за герцогиней и преуспел в этом. Помогло ему то обстоятельство, что когда-то мадам Шатофор дала ему ключ от калитки, которым он теперь и воспользовался.

Каково же было его негодование, когда он узнал в сопернике Бель-Роза! Мало того, что тот тяжело его ранил, он ещё смеет ухаживать за его любимой! Поначалу он решил было с помощью властей арестовать дезертира. Но поразмыслив, вспомнил, что герцогиня, не всегда проявляя желаемое благоразумие, могла воспользоваться своим влиянием и загубить его карьеру. Тогда он изобрел иной путь.

Однажды, когда герцогиня, собираясь на охоту, садилась на лошадь, камеристка подала ей письмо.

— Прочту вечером, — отмахнулась герцогиня.

Но пока она вставляла ногу в стремя, камеристка что-то тихо ей шепнула.

— Подумаешь! — произнесла в ответ герцогиня, трогая лошадь.

Камеристка двинулась было за ней, но мадам Шатофор метнула на неё молниеносный взгляд, и та отстала. Запели рога и охотничья кавалькада скрылась между деревьев.

Некоторое время камеристка смотрела вслед, потом взглянула на письмо и заметила:

— Да, разумеется, он молод и красив. Но когда капитан рассержен, он становится подобен льву.

Охота продлилась до вечера. Когда герцогиня возвратилась, камеристка снова подала ей письмо, тихо назвав имя. Мадам Шатофор бросила письмо на туалетный столик нераспечатанным. Лишь когда уже спустилась ночь, её рука нехотя протянулась к столику. Но прочитав письмо, она побледнела и воскликнула:

— Немедленно карету!

Пораженные камеристки даже не шелохнулись.

— Мне что, вас ждать? — повторила она. — Лошадей, живо! Да шевелитесь же! И где Камилла?

Камилла вошла. По первому взгляду госпожи она поняла: у той плохие новости. Тем более, что в руке у неё распечатанное письмо.

— Когда, скажите, вы получили это письмо? — возбужденно спросила герцогиня.

— Вчера утром, мадам.

— И только сегодня оно у меня!

— Я вам подавала его дважды, и оба раза вы отказались его брать.

— И ты не могла мне его распечатать?

— Что вы, мадам! — И Камилла указала на Бель-Роза, как раз проходившего в тот момент по саду.

— Но это письмо от него, — с силой произнесла мадам Шатофор. — Оно послано вчера, и вчера же он меня ждал. И он поклялся именем матери, что если меня не дождется, то примчится сюда. Он меня не дождался, Камилла!

— А если он примчится…Боже, вы погибли, мадам! Господин герцог…

— Какое мне дело до него! Речь идет о Бель-Розе. Он больше меня не любит!

Искры сыпались из глаз герцогини. Да, это была любовь! И Камилла это поняла.

Тут открылась дверь, и в ней показался слуга, возвестивший:

— Карета готова.

Герцогиня, совсем по-детски сложив в умоляющем жесте руки, обратилась к Камилле:

— Поезжай, он наверняка в Париже. Ничего не забудь.

Тем временем Бель-Роз, захватив с собой мушкет, отправился в парк, твердо решив проверить свои подозрения. Что в парке был шпион, он не сомневался. Но полагал, что то мог быть Бультор, ищущий его, чтобы отомстить. С этой целью он покинул территорию замка и направился в соседние поля, не забыв прихватить с собой шпагу.

— Он ищет дезертира, — сказал себе Бель-Роз, — а найдет пулю.

В темноте, пройдя парк, он подошел к той калитке, о которой недавно узнал, гуляя с Женевьевой. Та оказалась отпертой. Но сделав вид, что не заметил этого, он продолжил путь. Пройдя сотню шагов, остановился и стал вслушиваться. Через три-четыре минуты калитка скрипнула. Тогда он двинулся по предполагаемому пути шпиона, более следуя предчувствиям, нежели результатам наблюдений, и вышел на тропинку, которая вела к замку, идя при этом по траве, заглушавшей его шаги. При этом он срезал путь, воспользовавшись тем, что тропинка, по которой мог идти шпион, делала поворот. Вдруг он услышал громкий возглас. Послышалось звяканье двух клинков. Он бросился в ту сторону, но не пробежал и пятнадцати шагов, как звон шпаг прекратился. Тогда Бель-Роз остановился и огляделся. Впереди при свете луны был виден человек со шпагой в руке. Мгновением позже раздался пистолетный выстрел, и мимо уха Бель-Роза прожужжала пуля. Стрелявший, не выпуская шпаги, бросился к той самой калитке на углу и захлопнул её за собой.

Тогда Бель-Роз поспешил к месту, где до того находился человек со шпагой. На траве лежал мужчина. Нагнувшись к нему, Бель-Роз увидел, как из двух ран на его теле сочилась кровь. Приподняв тело, он повернул его лицом к луне. Крик ужаса вырвался из его груди: то был д'Ассонвиль.

ГЛАВА 14. АГОНИЯ

Пистолетный выстрел услышали сторожа и бросились к месту происшествия. Там они обнаружили мсье де Верваля, который пытался остановить кровь у человека, без признаков жизни лежавшего на земле. Тело положили на носилки, кто-то бросился за врачом. Бель-Роз отправился в дом, где его с ужасом на лице встретила мадам де Шатофор.

Уже на месте в доме д'Ассонвиль стал подавать некоторые признаки жизни. Веки его дрогнули, он попытался взглянуть на окружающих, но это плохо удавалось. Наконец пришел врач и принялся ковырять своими инструментами в ранах д'Ассонвиля. В ответ на это раненый пошевелил рукой. Он даже приподнялся на миг, произнеся:» — Убийство», после чего голова бессильно упала на подушку.

Тем временем врач продолжал колдовать над ним. Прошло некоторое время. Наконец, взгляд д'Ассонвиля сделался более осмысленным. Он посмотрел на Бель-Роза и узнал его. Тот возблагодарил Бога.

— Я сначала подумал было, что вижу тебя во сне, — произнес д'Ассонвиль. — Теперь ясно, что я не умер.

— Вы не умрете, капитан! — воскликнул Бель-Роз.

— Э, подумаешь. Сегодня даже лучше, чем завтра: ведь самое трудное уже позади.

Д'Ассонвиль сделал огромное усилие, чтобы пошевелиться. Его лицо покраснело от натуги. Врач молча наблюдал за ним.

— Я должен тебе многое порассказать, — произнес раненый. — Но мой язык пересыхает. Дай пить.

Бель-Роз отвел врача в сторону.

— Что ему можно принести?

— Все, что захочет, — ответил врач.

Ответ этот поразил Бель-Роза. Он побледнел.

— Опоздал! — пробормотал он.

— Вы верите в чудеса? — спросил врач.

Бель-Роз продолжал молча смотреть на него.

— Если не верите, я ничего не могу добавить к сказанному. Если же верите, надейтесь на Бога. Наука же здесь уже не поможет.

И врач надел шляпу. Но тут раздался голос с дивана:

— Господин доктор, можно вас на пару слов?

Похоже, как это нередко бывает, умирающий почувствовал перед концом прилив сил. Оба — и врач, и Бель-Роз — разом повернулись к нему.

— Я, стало быть, проиграл? — спросил раненый.

Врач сделал было отрицательный жест, но д'Ассонвиль его остановил.

— Вы так сказали, и я это слышал. Сколько времени отпускает мне ваша наука? Ответьте мне, вы же благородный человек.

Врач взял его руку и пощупал пульс, затем взглянул ему в глаза.

— Вам осталось ждать полдня, может быть, даже целый день. Но для этого нужно делать усилия и двигаться.

— Стало быть, у меня есть время проинструктировать моего друга?

— Если это ваша исповедь займет больше часа, вам придется делать большие усилия.

— Благодарю вас, мсье.

Врач ушел. Бель-Роз приблизился к раненому.

— Садись, — попросил д'Ассонвиль. — Я верю врачу и думаю, что не умру, пока не расскажу тебе все.

— Простите меня, — произнес с чувством Бель-Роз. — Ведь они искали меня, а убили вас!

— Тебя? — с удивлением спросил д'Ассонвиль.

— Но ведь я же дезертир!

— Ба, дезертиров никто не убивает. Нет, успокойся, я своих врагов знаю. Это меня они искали.

— Вы их видели? Тогда, ради Бога, назовите имена. Я отомщу.

— Отомщу? Зачем? Возможно, мне просто оказали услугу…Нет, я не видел, но узнал его. То был Вийебрэ. Это он крикнул, когда я бежал.

— Вийебрэ? Но ведь именно он меня и искал! Разве вы не знаете, что я побил его на дуэли?

— Но вчерашний удар шпагой не стоит одной десятилетней ссоры. Я видел эту руку. Она способна на убийство.

Дрожь проняла Бель-Роза с головы до ног.

— Слушай, — продолжал, усмехнувшись, д'Ассонвиль, — я умираю. Вот когда я умру, тогда делай, что хочешь. А пока слушай.

Бель-Роз взял д'Ассонвиля за руку.

— Ты обещаешь выполнить мои последние желания? — спросил тот.

— Верьте мне.

— Понимаю. У моего брата мсье Нанкре есть для тебя письмо. Я его оставил, когда покидал армию. Я знал о твоей дуэли, но я также знал, что ты невиновен. И не обманулся. А потому я тебе во всем доверяю.

Тут приступ кашля охватил д'Ассонвиля. На губах его выступила кровавая пена.

— Вам ведь тяжело! Отдохните, утром доскажете, — произнес испуганный Бель-Роз.

— Друг мой, мертвые не говорят. Если хочешь услышать, что я скажу, слушай сейчас.

Тут новые судороги исказили лицо капитана. Снова пошла кровь изо рта. Бель-Роз, не в силах помочь, ходил по комнате, в отчаянии ломая руки. Но капитан снова подозвал его:

— Мои страдания невелики. Лучше подай пить.

Бель-Роз послушался.

— Да это простая водица! — с сожалением произнес д'Ассонвиль. — Поищи-ка лучше старого бургундского.

Бель-Роз порылся в шкафу, нашел нужное вино и подал стакан умирающему. Тот жадно выпил его и попросил второй. Выпив и его, наконец с облегчением произнес:

— Ну вот, теперь хорошо. Если придет моя смерть, я встречу её на ногах.

Он напрягся и сел. Лицо его оживилось и показалось Бель-Розу просто прекрасным. Оно напомнило того д'Ассонвиля, которого он видел во время атаки на венгров при монастыре Святого Георгия.

— Итак, — снова заговорил д'Ассонвиль, — ты сделаешь то, что я попрошу. Я буду доволен. Но я не выживу. Ты поймешь, о чем я жалею, ведь ты любишь! Больше никогда не коснуться руки любимой женщины! Такая мука! Нет, ты не все знаешь: ты никогда не носил в своем сердце дорогой подарок — любовь, подающую надежду. Когда любят, как я, а затем остаются в одиночестве, приходит смерть…И я умираю. Вот в чем причина мой смерти. А ты плачешь. Да мне не о чем жалеть. Она сначала убила мою любовь, а уж потом мое тело!

Горящие глаза д'Ассонвиля блуждали по комнате, затем остановились на лице Бель-Роза.

— Позволь, ведь это ты меня нашел и принес сюда. Как ты сам сюда попал?

Бель-Роз покраснел.

— За мной была погоня, — ответил он. — Я нашел в этом замке убежище.

— Это хорошо, но берегись: убежище может оказаться могилой.

Бель-Роз пристально посмотрел на д'Ассонвиля, который продолжал:

— Берегись! И побереги меня всего один день, потом я исчезну. Слушай. Когда мне было двадцать лет…

И д'Ассонвиль рассказал ему историю своей любви. Ему не суждено было навеки соединиться со своей любимой, о которой он рассказывал Бель-Розу так, словно только вчера влюбившийся подросток. Свою яркую речь он закончил так:

— В мое сердце вонзилась смертельная стрела: мадмуазель Ланве вышла замуж.

— Мадмуазель Ланве, — как эхо повторил Бель-Роз.

— Я её назвал? — вскричал д'Ассонвиль. — Уже много лет её имя не срывалось с моих губ. Забудь его, она ведь теперь замужем. Больше того, она уже мать.

Слова с хрипом вырывались из его горла.

— Мать. Ты слышишь, она мать. О, мое дитя!

Жалость проникла в сердце Бель-Роза. Тем временем д'Ассонвиль продолжал:

— Но мальчик, разумеется, даже не знает моего имени.

— А что же она? — спросил Бель-Роз.

— Она? Она живет в богатстве, почете и славе. Она знатная дама — вот кто она.

— Я отомщу за вас, — сказал Бель-Роз.

— Но я её люблю и желаю видеть своего ребенка, — ответил ему д'Ассонвиль.

Глаза капитана затуманились, лицо побледнело. Из глаз скатились две крупные слезы. В этот момент во дворе замка послышался шум: то въехала карета. Через некоторое время двери комнаты, где находились Бель-Роз и д'Ассонвиль, отворились, и в них показалась мадам Шатофор. Д'Ассонвиль повернул голову, увидел её и громко застонал. При этом звуке мадам Шатофор замерла на месте, смертельно побледнев. Д'Ассонвиль огромным усилием поднялся с дивана, сделал пару шагов и рухнул на пол. Он был мертв. Госпожа Шатофор встала рядом с ним на колени. Ужасное подозрение закралось в душу Бель-Роза. Он взглянул на герцогиню и глухо произнес:

— Это убийство.

— Но я здесь не при чем! — воскликнула г-жа Шатофор.

Не глядя на нее, Бель-Роз поспешно вышел из комнаты. Навстречу ему попалась камеристка герцогини.

— Как звали г-жу Шатофор до замужества? — спросил её Бель-Роз.

— Мадмуазель Ланве, — ответила Камилла, удивленно взглянув на него.

ГЛАВА 15. ШАГ К МОГИЛЕ

Камилла, войдя в комнату и увидев герцогиню, склонившуюся над трупом, сразу поняла, почему Бель-Роз задал такой вопрос. Но Ничего не сказала госпоже, а лишь помогла той добраться до её комнаты.

Накануне этого происшествия события разворачивались следующим образом. Властная и решительная, никогда не выказывавшая слабость перед людьми, госпожа Шатофор вдруг сделалась совершенно иной. В течение нескольких часов она сидела в неподвижности, о чем-то все время думая и временами роняя слезы. Затем после полудня отправилась в свой парижский дом. Но тут, всего лишь пересев в новую карету, она отправилась на улицу Кассе, где обычно встречалась с д'Ассонвилем. В этот раз они разминулись, так как д'Ассонвиль отправился к ней в замок для встречи в парке на хорошо ему известном месте. Разумеется, он предупредил об этом её слугу. И воспользовался той самой калиткой, которая оказалась открытой. С ним-то и повстречался Вийебрэ, принявший его за Бель-Роза. Дальнейшие события в парке нам уже известны.

Тем временем госпожа Шатофор, прождав в доме на улице Кассе, вдруг преисполнилась неизъяснимой тревоги и спешно вернулась в замок, где и застала д'Ассонвиля уже при смерти.

Бель-Роз воспринял гибель покровителя как хладнокровное убийство. Он попрощался с телом убитого, написал несколько слов герцогине и, приняв решение вернуться к мсье Нанкре, сел на коня и поскакал по аллее к воротам. В это время герцогиня, стараясь рассеяться после пережитых потрясений, вышла на балкон. Услыхав цокот копыт, она вгляделась и увидела незнакомого всадника в белой одежде. Сердце подсказало ей его имя. С пылающим лицом она обернулась к бывшей рядом Камилле.

— Господин Верваль! Это он! — И она повернулась было к двери, но та сама открылась перед ней. За дверью стоял слуга с письмом в руках. Она схватила конверт и, отпустив слугу, упала на софу, дрожа от волнения.

— Что с вами, мадам? — спросила Камилла. — У вас такой вид…

— Ты никогда не любила, — ответила герцогиня.

Она вскрыла конверт, но прочесть ничего не могла: глаза её были полны слез.

— Прочти, — велела она Камилле. — Я не могу. Возможно, я сошла с ума.

И закрыла лицо руками.

Между тем Камилла прочла:

«Мадам, вы лишили меня права отомстить за д'Ассонвиля, но зато я оставляю вам его тело. Дайте ему покой, который вы отняли у его сердца. Он поручил мне священную миссию. Если я когда-нибудь увижу вас, я буду готов её выполнить, то есть буду готов на все. Поступайте так, чтобы я не имел повода вас ненавидеть. Бель-Роз.»

Мадам де Шатофор осталась сидеть, бледная и неподвижная, не в силах ни говорить, ни пошевелиться.

А Бель-Роз тем временем прибыл в Камбре, где в то время находился полк мсье Нанкре, и направился прямо в кабинет, где тот работал за столом.

— Ты приехал, когда тебя уже не ждали, — сухо заметил Нанкре, — но будешь прав, если поймешь, что никогда не поздно угодить на виселицу.

— Повесьте меня, господин виконт, но знайте: это не единственный способ доставить мне удовольствие.

— Ну, знаешь ли, ты едва не заколол своего лейтенанта и дезертировал, зато воевать, как положено, ты отказался. Не мог бы остаться там, где был?

— Я и так был там слишком долго.

— Так оставался бы там навсегда…Ты слишком поздно решил стать честным человеком, негодник!

— Капитан!

— Тебе не нравится?

— Я ведь сдался. Разве этого недостаточно?

— Вполне. Вполне достаточно для дезертира. Что я теперь скажу д'Ассонвилю?

При этом имени у Бель-Роза перехватило дыхание.

— Ага, ты запнулся, — заметил Нанкре, вышагивая по комнате. — А что ты скажешь о Вийебрэ? Он скверный человек, я знаю, но он же твой офицер. Короче! Если ещё раз ты устроишь резню, я умываю руки.

— Господин виконт, — начал Бель-Роз, — все в руке Божьей, но позвольте мне оставить эту тему. У меня другие обязанности.

— Нет у тебя других, кроме как идти в тюрьму.

— Всему свое время, но позвольте мне попросить у вас письмо, оставленное д'Ассонвилем.

— Да, я и забыл. Вот он…Он, ты говоришь, дал тебе поручение. Надеюсь, недалеко от Парижа? Кстати, ты давно его видел?

Бель-Роз побледнел.

— Увы, — произнес он медленно, — д'Ассонвиль мертв.

Нанкре запнулся. Затем попросил рассказать о случившемся.

— Бедный Гастон, — произнес Нанкре, когда Бель-Роз рассказал ему все. — Но он любил! Его душа разрывалась между женщиной и маршальским жезлом, но женщина победила.

Он в ярости потряс кулаком, и, продолжая посылать проклятия в адрес судьбы своего брата, рухнул на диван и заплакал. Бель-Роз тихо подошел к нему и взял за руку. Так они оставались неподвижны несколько мгновений.

Но тут Нанкре вскочил с дивана.

— Хватит слез, — твердо заговорил он, — дисциплина прежде всего. Разнимем руки, и больше капитан и дезертир не будут вместе. Отправляйся в карцер.

Он позвонил. Вошел…все тот же капрал Ладерут.

— Капрал, вот Бель-Роз, отведите его в карцер. Потом получите мои указания о созыве военного совета. Идите.

Как только Бель-Роз и Ладерут вышли за дверь, капрал обратился к сержанту.

— Помереть мне на месте! Какая-то нелепость. Но слушай, это ещё не конец делу.

— Дня три-четыре, я думаю, пройдут.

— Да нет, всего ночь и следующий день. Есть тут одна идея…

— Ты это о чем?

— Тихо…Здесь не место для бесед. Поговорим там, где никто не помешает.

— В карцере?

— Точно. Я сбегаю к капитану, и если он мне выделит солдат из стражи, все будет в порядке.

Отведя Бель-Роза, Ладерут ушел и вскоре вернулся обратно.

— Учитывая дружеское расположение к тебе и не желая тебя долго мучить, капитан распорядился ускорить процесс вынесения приговора и его исполнения. Ты говорил о четырех днях. Нет, тебя расстреляют через сорок восемь часов.

ГЛАВА 16. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Заметив, что Бель-Роз при этих словах взглянул в окно, капрал добавил:

— Вернее сказать, что тебя расстреляют, если я этого захочу. Но я командую экзекуцией. И я не я, если не спасу тебя от этих кровопийцев.

В ответ на удивленный взгляд Бель-Роза он добавил:

— Нанкре поручил мне охрану. Совет состоится завтра утром. Я все уже рассчитал. У нас есть двадцать часов времени, чтобы найти возможность бежать.

Бель-Роз схватился за спинку стула.

— Бежать?! — воскликнул он.

— Конечно. Поверь, капрал Ладерут из тех, кто не подводит друзей.

— Тебя же расстреляют!

— Да о чем ты? Ведь я бегу с тобой.

— Как, и ты тоже?

— Ну конечно. Ведь охрана будет из наших же солдат. А с ними я всегда найду общий язык. Я им все объясню, отправлю их всех спать — я ведь у них начальник, — а дальше просто открою твою дверь — и привет! Ну как, хороша моя идея?

— Она превосходна, но есть одна трудность.

— Какая?

— Я не хочу бежать.

Теперь уже наступила очередь капрала хвататься за спинку стула.

— Тебе это не подходит? Да не шути!

— Нет, я говорю серьезно. Считай, что это уже моя идея.

— Идет! У каждого — своя идея: тебе хочется остаться, мне хочется открыть дверь.

— Прекрасно. Ты побежишь один.

— Точно, удеру.

— Затем тебя поймают.

— Понимаю.

— И расстреляют.

— Понятней не бывает.

— Иди к черту!

— Нет, я лучше останусь.

Бель-Роз нервно зашагал по камере. Затем остановился, взял Ладерута за руку, и стараясь говорить помягче, произнес:

— Друг мой, то, что ты собираешься делать, называется безумием.

— Не большее безумие, чем твой отказ бежать.

— Ты что же, решился окончательно?

— Окончательно. Я таскал пику, стал капралом, буду мертвецом. Тут все ясно.

— Ну хорошо. Положим, я соглашусь. Но как ты представляешь, как мы смогли бы обойти все трудности твоей идеи?

— Да если много обо всем думать, никогда ни на что не решишься.

— Но на нашем пути стоит стража.

— Это всего лишь дополнительный риск.

— Плюс патрули, шныряющие вокруг крепостного вала.

— Их задача — искать нас, наша задача — их избегать.

— Нас поймают прежде, чем доберемся до границы.

— И хорошо!

Бель-Роз вскочил на ноги. Капрал безмятежно поигрывал большими пальцами рук.

— Так чего же ты хочешь? — вскричал выведенный из себя Бель-Роз. — Стоит тебе ошибиться, и тебя расстреляют!

— Договорились, — ответил Ладерут и поднялся со стула.

Наступило время ужина, и капрал отправился исполнять свои обязанности. Едва он вышел за дверь, как Бель-Роз поспешно набросал на бумаге несколько слов и дал записку саперу, стоявшему под окном, с просьбой отнести её Нанкре. Тот согласился.

Нанкре прочел следующее:» Капитан, капрал Ладерут предложил мне бежать. Он честный человек, и я не хочу делать его своим соучастником. Смерти я не боюсь. Прошу вас за него. Бель-Роз.»

— Передай Бель-Розу, что я сделаю, как он просит, — сказал он саперу.

»— Вот оно, сердце солдата, — думал Нанкре, вышагивая по комнате. — Он и мой брат стоят один другого. Это люди высшей пробы.»

И он принял решение. Час спустя в карцер вбежал Ладерут.

— Мы разоблачены! — вскричал он. — Капитан все знает.

— Правда? — сделал удивленное лицо Бель-Роз.

— Я ужинал, когда меня позвали к капитану. Вхожу.» — Я знаю все, — говорит он мне. — Я не палач, и ты не попадешь под трибунал. Но на три дня я тебя отправлю в жандармерию… Впрочем, если ты не покажешь себя хорошим солдатом, розог тебе не избежать.» Хорошо, что заменивший меня сержант позволил забежать сюда на минутку…Вот приключение! Надо действовать. Ночь темна, и ноги у нас быстрые.

— Но мы не можем… — начал было Бель-Роз, но его прервал стук в дверь.

— Это за мной пришли три канонира, — сказал Ладерут. — Я бегу, иначе они схватят насморк. Адье, сержант.

И они обнялись на прощание.

Когда Ладерут ушел, Бель-Роз принялся за письмо д'Ассонвиля. В нем молодой капитан просил Бель-Роза отыскать своего маленького сына, который перед этим исчез. Для этого д'Ассонвиль оставлял ему необходимые бумаги. Слезы душили Бель-Роза, когда он читал письмо, но он переборол себя.

»— Что же, теперь очередь за милостию Божьей, — подумал он. — Только о ней мне остается мечтать.» И предавшись мыслям о Сюзанне, он с тяжким вздохом сел писать письма. Первое — мадам Альберготти, затем Клодине, отцу, Корнелию Хогарту, мадам Шатофор и капитану Нанкре. Так прошло время до утра.

В начале десятого он в сопровождении караула входил в зал военного совета во главе с майором, справа от которого сидел Нанкре, казавшийся спокойным и лишь слегка бледным. Помимо стражи, в суде полно было любопытных, в основном, солдат.

Отвечая на вопросы майора, Бель-Роз рассказал обстоятельства, при которых состоялась его дуэль с Вийебрэ. Слушавшая в глубоком молчании публика была, разумеется, на стороне солдата.

После обсуждения военный совет принял решение оправдать участие Бель-Роза в дуэли как законную самозащиту, и приступил к рассмотрению обвинения в дезертирстве.

— Почему вы не вернулись в полк после дуэли? Вы были ранены? — спросил майор Бель-Роза.

— Да.

— Но после выздоровления могли вернуться?

Бель-Роз молча кивнул. Обменявшись несколькими словами с членами совета, майор спросил Бель-Роза, нет ли у него оправданий своему поведению. Получив отрицательный ответ, майор приказал караулу отвести Бель-Роза в тюрьму.

К вечеру в камеру к Бель-Розу пришел сержант.

— Вставай, камрад, пойдешь с нами.

— Куда?

— Туда, куда попадают только однажды.

— В камеру прево?

Молчаливый кивок сержанта, отведенный в сторону взгляд.

— Я готов.

И Бель-Роза отвели в камеру полкового прево, который зарегистрировал его имя в журнале. Сырое и холодное, скудно обставленное помещение не предвещало ничего хорошего. Вскоре к Бель-Розу пришли секретарь совета и заместитель майора, в сопровождении солдат. Секретарь зачитал решение совета: за дезертирство Бель-Роза приговорили к смерти.

— Вы желаете что-либо спросить по данному решению? — обратился секретарь к Бель-Розу.

— Только одно: как я буду лишен жизни?

— Учитывая ваше хорошее поведение в прошлом и настоящем совет заменил обычное в таких случаях повешение расстрелом.

— Благодарю. В котором часу экзекуция?

— Завтра, в 11 утра.

— Я буду готов, мсье.

— Не желаете побеседовать со священником?

— Да, будьте добры его пригласить.

После ухода секретаря и остальных к Бель-Розу пришел священник, которому он исповедовался.

ГЛАВА 17. РУКА ЖЕНЩИНЫ

Наутро в десять к Бель-Розу, который ещё спал, пришел прево.

— Подъем, сержант, время пришло, — произнес он.

Бель-Роз быстро поднялся. Он снял с себя одежду, полученную ещё от мадам Шатофор, и попросил прево отдать её солдатам стражи вместе с серебром, которое у него ещё оставалось. При этом пять луидоров он специально выделил солдатам-стрелкам, которым предстояло привести приговор в исполнение. Тут лейтенант — начальник караула открыл дверь и скомандовал:

— Сержант Бель-Роз, на выход!

Бель-Роз вышел наружу. Здесь уже ожидал караул из канониров его полка. Все молча отправились к месту казни. Время от времени у кого-либо из солдат скользила по лицу слеза — всем было жаль Бель-Роза, который только улыбался. Между тем дорога шла мимо городских домиков, из окон которых выглядывали любопытные жители. На углу одной улицы на балконе столпилось несколько дам. Одна из них показалась Бель-Розу очень красивой. Она поймала его взгляд и бросила ему розу из букета, который держала в руках. Бель-Роз поймал цветок и послал ей воздушный поцелуй. Заметив это, шедший рядом священник строго заметил:

— Думай о небесах, сын мой.

— Но ведь мне только двадцать лет, отец, — ответил Бель-Роз.

— Это бес тебя искушает.

— Нет, это мое сердце рвется к счастью, — ответил Бель-Роз.

В его глазах все прекрасные лица женщин в этот миг напоминали либо Сюзанну, либо Женевьеву.

Наконец улица кончилась, и процессия вышла в поле. Там уже собралось не меньше тысячи людей. Впереди на коне гарцевал де Нанкре. Затрещали барабаны, офицеры подняли шпаги, а солдаты — ружья. Неожиданно со стороны толпы послышались крики:

— Пощады! Пощады!

И сразу стало ясно, что народ выражал свое недовольство предстоящей казнью. Видя это, лейтенант, командовавший экзекуцией, приказал сомкнуть ряды и приготовить оружие к бою. Но едва этот приказ был исполнен, как со стороны Камбре показался всадник. Сам он был весь в грязи, с боков лошади сочилась кровь — явный признак спешки. Подскакав прямо к Нанкре, всадник остановил лошадь и торопливо передал ему письмо, которое выхватил из сумки. Нанкре разорвал конверт, вынул письмо и прочел. Затем поднял листок бумаги вверх и прокричал:

— Да здравствует король!

— Да здравствует король! — проревела в ответ толпа.

— Сержант Бель-Роз, — продолжал Нанкре, — марш из-под стражи!

Бель-Роз сделал навстречу ему десяток шагов.

— Жак Гринедаль, именуемый Бель-Роз, — торжественно произнес Нанкре, — сержант роты канониров, именем короля, нашего повелителя, освобождается от обвинений и тем самым от приговора к смерти за дезертирство с возвращением ему его формы и знаков отличия и с разрешением поступать согласно своей воле. Да здравствует король!

Крики радости и поздравлений послышались в ответ. В воздух взвились шляпы, и люди радостно кинулись к месту, где стоял Бель-Роз, протягивая руки. Но прежде всех к нему пробился всадник, доставивший радостное известие. Схватив Бель-Роза за руки, он произнес:

— Не обняться ли нам с вами?

Бель-Роз обернулся к нему…и оказался в объятиях Корнелия Хогарта.

Полчаса спустя Бель-Роз, Нанкре и Хогарт уже сидели в квартире капитана.

— Я вам обязан жизнью, — сказал Бель-Роз, пожимая руку благородного ирландца.

— Нет, уж если вы так считаете, то только наполовину, — ответил тот.

— Наполовину? — удивился Бель-Роз.

— Ну да. Ведь бумагу, которая спасла вам жизнь, я всего лишь привез, а не добыл.

— Неужили не вы?

— Нет, не я.

— Но кто же?

— Да тот, кто вас очень любит.

Бель-Роз покраснел.

— Вы поняли? — спросил Хогарт.

— Не очень, я думаю…

— Если подумаете, догадаетесь…Имя этой женщины…

— Маркиза д'Альберготти?

— Нет, герцогиня де Шатофор.

Бель-Роз вздрогнул, услышав это имя.

— Не будь её, вы были бы уже мертвы, — добавил Хогарт. — Чего она не сделала, чтобы спасти вас…

Бель-Роз опустил голову и погрузился в размышления.

— Где бессильны мужчины, женщины смогут все, — продолжил Хогарт. — Дело было так.

И сообщил, что получил письмо Бель-Роза из тюрьмы и бросился к Клодине. (При этом имени, как заметил Бель-Роз, лицо ирландца приняло особое выражение).

— Она направила меня к мужу мадам д'Альберготти, но того в Париже не оказалось. Тогда я бросился к министру Лувуа. В приемной министра мне сказали, что он занят и не принимает. Я стал доказывать, что я по чрезвычайно важному делу — ведь речь шла о человеческой жизни, — но все было тщетно. Тут на прием явилась дама. Слуга стал было говорить, что министр занят, но дама назвала свое имя, и слуга исчез за дверью кабинета. Я решил обратиться к ней и стал просить за некоего сержанта, которому грозит незаслуженная смерть. «Его имя?» — спросила дама. «— Бель-Роз». Дама вскрикнула и зашаталась. Я бросился к ней, но она сама подала мне руку. «— Вы пришли, чтобы его спасти? — спросила она. — Вы благородный человек». — «Это естественно, — ответил я, — ведь я люблю его сестру».

Бель-Роз поднял голову, взглянул на друга и улыбнулся, получив сдачу той же монетой.

— Похоже, я проговорился? — заметил Корнелий. — Ну что поделаешь, от этого никуда не деться. Потом дама спросила:"Что ему грозит?"» — Смерть». Она побледнела и сказала: «— Подождите меня». Как раз открылась дверь, и слуга пригласил её войти. Вскоре она вышла, неся в руке бумагу с королевской печатью. Я поинтересовался её именем. «— Герцогиня де Шатофор, но ему этого не говорите.» Она потом ещё не раз просила меня не называть её имени, но, как видите, я не сдержался. Ибо считаю, что подобная услуга стирает любую неприязнь или даже ненависть. Скажите, вы, следовательно, уже были знакомы с мадам де Шатофор?

Бель-Роз собрал волю в кулак, чтобы унять дрожь, затем, чувствуя, что не справится, вынул свою руку из руки Корнелия и тихо произнес:

— Друг мой, брат мой, прошу вас, никогда не произносите при мне это имя.

— Хорошо, я все понял, — ответил Корнелий.

В этот момент в комнату вошел отлучившийся тем временем Нанкре.

— Лейтенант, — обратился он к Бель-Розу, — нам надо отправляться: пришло время.

Бель-Роз и Корнелий воззрились на него в немом изумлении.

— Не смотрите на меня, как на сумасшедшего, — произнес Нанкре, — а прочтите это.

И подал Бель-Розу бумагу с королевским указом.

— Я нашел его сейчас среди своих бумаг, которые пришли недавно. По нему вы становитесь лейтенантом и получаете сто луидоров на экипировку.

— Шаг на моем пути к цели, — пробормотал Бель-Роз.

— Но это ещё не все, — заметил Нанкре. — Так удачно начавшийся день принес пока вам лишь половину успехов. Завтра мы отправляемся на северную границу.

— Война?!

— Да, и наш батальон прикомандирован к армии герцога Люксембургского. Утром барабаны возвестят об этом во всеуслышание.

— Что же! — воскликнул Хогарт. — Бель-Роз, а ведь фортуна продолжает с тобой игру, не так ли?

— Надеюсь, испанцы мне в этом помогут, — ответил Бель-Роз. — А что с вашей фортуной, Корнелий? Куда она вас посылает?

— Завтра в Артуа.

— И затем в Париж, разумеется?

— Никоим образом. В армию, к вам.

— Как, в наши стройные ряды?

— Ну конечно! Ирландец — наполовину француз. Сначала мы повоюем вместе, а затем я женюсь на Клодине.

ГЛАВА 18. ЛЕГКОМЫСЛИЕ СЕРЬЕЗНОГО МУЖЧИНЫ

Война 1667 года, ставшая прелюдией к большой кампании 1672 года, получила название «Гром среди ясного неба». Сотня тысяч солдат стремительно переправилась через Маас и в один миг завоевала Фландрию.

В то время Франция представляла собой великолепное зрелище. Юного и прекрасного короля, любящего все великое и славное, окружал пышный двор с блестящими именами. Мольер и Расин, Лувуа и Кольбер, Конде и Тюренн — это только самая верхушка тогдашней элиты. Начиная с 7 ноября 1659 года, когда Людовик XIV, ведомый кардиналом Мазарини, подписал соглашение о Пиренеях, он осуществил целый ряд успешных завоеваний, закончившихся самым нежным из них — рукой дочери испанского короля Марии-Терезии. После этого двум послам бывших враждующих стран оставалось лишь встретиться в Лондоне и подписать мирное соглашение, папе Александру V — открыть посольство в Париже, Англии — уступить Дюнкерк и Мардик за полмиллиона франков, возобновить союз со Швейцарией, взять в плен Марселя Лотарингского, разгромить алжирских пиратов, восстановить португальцев против Испании и послать императору Леопольду шесть тысяч добровольцев, чтобы одержать блестящую победы над турками под Сен-Готардом.

И тем не менее король Франции ещё ждал своего часа. Смерть испанского короля развязала ему руки, и он продолжил наращивать свои вооруженные силы, попутно настроив своего союзника Голландию против Англии, взамен чего выступил против Испании, требуя от неё освободить Нидерланды. Король лично отправился во Фландрию в сопровождении блестящей свиты, в которую входили Конде, Тюренн, Люксембург, Креки, Грамон и Вобан. Но уже были видны на горизонте мирные устремления уставшего народа. И Бель-Роз, который уловил эти устремления, спешил поскорее попасть на войну, рассчитывая на нее, как на последнюю надежду в своей жизни.

Наутро Нанкре предупредил Бель-Роза:

— Я двигаюсь вперед во главе своих старых солдат. Вы присоединитесь ко мне в Шарлеруа, и чем скорее, тем лучше.

Бель-Роз с удовольствием бы отправился вместе с Нанкре, но пришлось подчиниться. Тем временем его посетил капрал Ладерут и поздравил с новым званием.

— Если вы позволите мне больше с вами не расставаться, я буду самым счастливым из солдат.

Получив одобрение Бель-Роза, радостный Ладерут направился к себе, но столкнулся с Нанкре.

— Эй, любезный, ты куда направился? — спросил его Нанкре.

— К моим солдатам. Если вы дадите мне пику, я пойду с ними воевать против испанцев.

— Какую пику? У тебя есть алебарда.

— Алебарда? — спросил ошеломленный Ладерут.

— Но, кажется, я ясно выражаюсь. Разве я тебе не говорил, что тебя произвели в сержанты?

— Меня?! В сержанты?

— Три часа назад.

— Да я только что вышел из полиции.

— И туда вернешься, если не побежишь срочно исполнять свои новые обязанности. Давай галопом, или я тебя разжалую.

И бедный Ладерут помчался исполнять свои новые обязанности, по пути тщетно пытаясь понять, почему это его вдруг так неожиданно повысили.

В то время, как войска двигались к северной границе, Бель-Роз занялся своими новыми служебными обязанностями. И первый, кто попался ему на глаза при обходе строя, был все тот же Ладерут.

— Это ты, дорогой Ладерут? Ну и как тебе здесь, нравится?

— Прекрасно, благодарю. Мне кажется, у меня под ногами весь мир.

— По-моему, мир не столь уж прекрасен, судя по выражению твоего лица. Что случилось? Ты нездоров?

— Я-то здоров, но не все вокруг так уж хорошо.

— Непонятно. Ты же на войне. При чем тут эта философия?

— Я стал сержантом, почему, не знаю. Я недостоен такой участи.

Тут Бель-Роз приблизился к Ладеруту и заметил в его глазах какой-то огонек.

— Слушай. — Он посмотрел на него пронизывающим взглядом. — Ты откуда пришел?

— Да я не знаю, как вам и сказать…

— С кем ты виделся недавно?

— С капитаном Нанкре.

— Но он уже ушел в поход.

— Похоже, вы ничего не знаете.

— А что знаешь ты?

— Он в тюрьме.

— Что?! За что?

— За неисполнение приказа генерала.

— Это ты говоришь о капитане Нанкре? Да быть не может!

— Но это так. После смерти брата он стал сам не свой. Похоже, запах пудры свел его с ума…

— Факты! Факты!

— Пожалуйста. Вы знаете приказ герцога Люксембургского ни в коем случае не покидать территории вокруг нашей крепости. Но сегодня в полдень господин Нанкре решил отправиться верхом с другими офицерами в сторону Госсли. Они наткнулись на испанских разведчиков, шаставших по нашей территории, погнались за ними, увлеклись, выскочили на запретную территорию, разгромили испанский отряд и захватили их пушки, а заодно и Госсли, причем им помогли солдаты одной роты полка из Нивернэ, возвращавшиеся с учений. Господин Нанкре, как старший по званию, взял всю ответственность на себя. По возвращении он за нарушение приказа был посажен в тюрьму.

— Я отправляюсь к герцогу, — решительно заявил Бель-Роз.

— Сейчас он не принимает: этой ночью у него совет.

— Я пойду на него.

— Вы рискуете жизнью!

— Пусть! Либо я её потеряю, либо сохраню — третьего не дано.

И он решительно последовал туда, где находилась стоянка герцога. Ладерут последовал за ним. При входе в дом генерала дорогу Бель-Розу преградил часовой.

— Пароль!

— Я его не знаю.

— Тогда стойте на месте.

— Как бы не так!

И с силой оттолкнув часового, Бель-Роз ворвался в помещение. Быстро пробежав по коридору, он открыл дверь в комнату, где сидел герцог. Увидя вошедшего, герцог пробурчал:

— В чем дело? Я же приказал никого не впускать!

— Господин герцог, я нарушил ваши инструкции.

Герцог позвонил, и несколько солдат во главе с офицером вбежали в комнату быстрее молнии.

— Прошу вас, одно только слово! — воскликнул Бель-Роз, обращаясь к герцогу. — Ведь я уже и так в ваших руках.

Герцог пристально взглянул ему в глаза. Что-то он там увидел такое, что его поколебало в его решении немедленно арестовать Бель-Роза. Он махнул рукой. Все вышли, и они с Бель-Розом остались с глазу на глаз.

ГЛАВА 19. ЗЕРНО СРЕДИ ПЛЕВЕЛ

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем генерал произнес:

— Говорите, чего вы хотите.

— С вашей стороны — милости одному заключенному.

— Его имя?

— Нанкре.

— Капитан, атаковавший сегодня Госсли?

— Превосходная акция, монсеньер!

— Вы говорите о нарушении дисциплины?

— Которая закончилась водружением знамени короля.

— Солдат должен подчиняться приказу сидеть на месте, даже если будет водружено двадцать знамен.

— Это нарушение искупила победа.

— Без дисциплины нет армии.

— Нанкре одержал первую победу без приказа.

— И последнюю.

— Монсеньер!

— К нам недавно на пополнение поступило свыше сотни молодых офицеров, а в это время им преподают урок нарушения воинской дисциплины! Нанкре умрет.

— Выслушайте же меня, монсеньер герцог, прошу вас!

— А вы кто такой?

— Бель-Роз, лейтенант артиллерии.

— Бель-Роз! Странное имя.

— Имя ни о чем не говорит.

— Разумеется, — ответил генерал, не скрывая улыбки, — но за кого вы просите? Это ваш брат, отец, друг?

— Господин Нанкре мой капитан.

— Значит, попытка заработать эполеты.

— О, монсеньер! — произнес Бель-Роз с упреком.

— Что же, это закон войны: каждый за себя, пули на всех.

— Но…

— Хватит. Я не вижу мотивов для освобождения Нанкре. Экзекуция состоится завтра же.

— Нет, монсеньер, этого не будет.

— И кто же мне в этом помешает?

— Вы сами.

— Я?! Господин Бель-Роз, будьте осторожны!

— О себе я не беспокоюсь. У меня есть право защищаться, а вот ваша юстиция будет защищать Нанкре. Храбрых офицеров не убивают за то, что они пролили кровь.

— Черт возьми!

— Эх, монсеньер, будь вы на его месте, возможно вы бы поступили так же…

Этот пассаж заставил улыбнуться сурового герцога.

Видя, что у него что-то получается, Бель-Роз с воодушевлением рассказал подробности истории, которую ему сообщил Ладерут, бывший её свидетелем. Рассказ свой он закончил так:

— Вот что сделали бы вы, герцог и пэр Франции, и что сделал бы я, простой лейтенант.

— Ну что же, пришлось бы добавить ещё две пули на двоих. — Голос пэра оставался по-прежнему тверд.

Бель-Роза проняла дрожь: ушат холодной воды не сделал бы большего.

— Вы прекрасный защитник, — продолжал герцог, — а юности подобает отвага, и только так я оцениваю вашу попытку выручить Нанкре. Но дисциплина — высший долг всех военных. Так что завтра на рассвете Нанкре все же будет расстрелян.

И герцог помахал рукой Бель-Розу. Но тот не двинулся с места. Герцог нахмурил брови.

— Полагаю, я ясно выразился, мсье? — спросил он.

— Простите меня, монсеньер, если я слишком настойчив, но…

— Мсье Бель-Роз, я не хотел бы задевать ваши лучшие чувства, но излишняя ваша настойчивость заставляет меня напомнить вам, кто я и кто вы.

— Позвольте мне все же вам тоже напомнить, что разница между нами заключается лишь в том, что вы можете совершить хороший поступок, а я — всего лишь просить о нем.

— Поскольку вы не желаете меня понять, — ответил герцог, — мне остается лишь попросить, чтобы вас отвели в расположение артиллеристов.

И он подошел было к столу, чтобы позвонить и вызвать солдат, но Бель-Роз предупредил его, схватив за руку.

— Ради Бога! — умоляюще произнес он.

Генерал быстро схватил свободной рукой пистолет, прицелился в Бель-Роза и спустил курок. Но капсюль не сработал, и раздраженный герцог отшвырнул пистолет. От движений одежда на Бель-Розе распахнулась, и стал виден медальон на его шее. Герцог увидел его, остановился и спросил, указывая на медальон:

— Откуда он у вас?

— Я его нашел.

— Где?

— В Сент-Оноре.

— Когда?

— В 1658 году. Но при чем тут медальон, когда речь идет о жизни Нанкре?

Герцог Люксембургский уставился на Бель-Роза.

— Ну да, ведь ты не Бель-Роз. Постой, ведь тебя зовут…Жак…Жак Гринедаль. Ты же сын Гийома Гринедаля!

— Так это были вы! — вскричал Бель-Роз. — Вы, тот самый коробейник!

— Правильно, коробейник, а теперь, слава Богу, генерал на королевской службе. Времена меняются, но сердце остается прежним. Дитя мое! Ты сослужил мне великую службу. Теперь очередь за мной.

— Позвольте мне просить за это сохранить жизнь мсье Нанкре.

— Ты не изменился, — ответил герцог, вертя в руках медальон, — ты по-прежнему все тот же гордый и решительный мальчик. Идет, я сделаю для Нанкре все, что позволят мне законы военного времени.

Радостный Бель-Роз покинул генерала. Снаружи его встретил Ладерут.

— Наконец-то! — обрадовался и он. — Вот уже целый час я жду вас. Что с господином Нанкре?

— Он останется в живых.

— Вы, стало быть, видели герцога?

— Да, это храбрый человек и в то же время чувствительный, как девушка.

— Значит, вам удалось предотвратить казнь?

— Совершенно верно. Слушай, вот тебе луидор, выпей за его здоровье.

— Пойду напьюсь, лейтенант.

Утром к Бель-Розу пришел адъютант генерала и предупредил, что его ждут в большом зале совещаний. Бель-Роз, надев мундир, явился в зал. Когда он вошел, его сердце учащенно забилось. За длинным столом сидел герцог Люксембургский, по бокам — старшие офицеры. Герцог жестом пригласил Бель-Роза занять место. Через некоторое время ввели капитана Нанкре. Герцог встал с места и снял шляпу.

— Мсье Нанкре, вы, будучи офицером, не выполнили приказ. Вы отстраняетесь от должности. Сейчас же вы отдадите мне шпагу и немедленно лишаетесь эполет. Господа, приступите к исполнению своих обязанностей.

Два офицера подошли к Нанкре и сняли с него знаки различия.

— По законам военного времени вы должны умереть, — произнес далее герцог. — Можете вы что-нибудь сказать в свою защиту?

— Ничего.

— Тогда идите, мсье.

Бель-Роз закрыл лицо руками. Нанкре повернулся и двинулся к выходу, как вдруг раздался голос герцога:

— Вернитесь, мсье.

Удивленный Нанкре вернулся на место в центре зала. Бель-Роз поднял голову.

— От имени короля, — громко сделал заявление герцог, — в соответствии с данными мне полномочиями я отменяю осуждение вас на смерть.

— Вы меня прощаете? — Капитан сделал два шага вперед, разжалованный, но живой. — Но что же вы хотите от меня?

— Послушайте до конца, мсье, — ответил герцог, — вопросы потом. Вы понесли наказание согласно законам, но в то же время искупили вину кровью противника. От имени короля я отобрал у вас шпагу капитана. От имени короля я вручаю вам шпагу полковника.

Нанкре собрал всю свою волю в кулак, чтобы не дрогнуть, не подать вида, что он волнуется. Его тут же окружили офицеры. Герцог Люксембургский подозвал Бель-Роза.

— Я тебе обязан. Теперь у тебя не один, а два покровителя.

Через минуту после этого подошла очередь Нанкре.

— Я знаю, что обязан тебе всем. Мой брат был тебе другом, я заменю его.

И, пожав руку Бель-Розу, свежеиспеченный полковник отправился принимать свой полк.

Бель-Роз вернулся в роту. Здесь он натолкнулся на нового сослуживца.

— Корнелий!

— Бель-Роз! — И друзья обнялись.

— Какой счастливый день! — воскликнул Бель-Роз. — Они, значит, ещё бывают в жизни.

— Их будут ещё тысячи, — ответил Корнелий. — Я видел твоего отца. Он передал мне письмо от Клодины. Я люблю и любим, и следовательно, жизнь полна счастливых дней.

И оба отправились прогуляться в окрестностях. Но когда они довольно далеко отошли по дороге, раздался вдруг выстрел, и в двух шагах от Бель-Роза прожужжала пуля.

— Это испанские мародеры, — произнес Корнелий. — Я уверен.

— Повернем обратно, — ответил Бель-Роз. — Шпаги против ружей — слишком неравные условия.

Они осторожно, с оглядкой двинулись назад. Но через несколько сот шагов вторая пуля сбила шляпу с Корнелия. Следующая пуля задела одежду на груди Бель-Роза.

Друзья припустили к лагерю. Еще несколько пуль было послано им вдогонку, но, к счастью, вреда они не принесли. У самого лагеря к друзьям на помощь выбежали солдаты, услышавший выстрелы. Но мародеры уже не стреляли. Они успели скрыться, завидев подмогу своим несостоявшимся жертвам.

— В такой войне, — произнес Корнелий, — чести не добьешься. — И вдруг он указал Бель-Розу на человека, ведшего под уздцы коня.

— Вот там, как я полагаю, капитан мародеров.

Бель-Роз взглянул в указанную сторону. То был Вийебрэ.

ГЛАВА 20. ИГРА В КАРТЫ И ИГРА В КОСТИ

Когда Вийебрэ прибыл в лагерь, весть о нем быстро распространилась среди его обитателей. Смелость всегда поражает. Но Вийебрэ не смущало никакое внимание. Вечером в день своего прибытия он отправился туда, где собирались свободные от службы офицеры чтобы поболтать, выпить и повеселиться. Туда же Нанкре привел и Бель-Роза, чтобы познакомить его с офицерами. Вийебрэ их не заметил, прошел прямо к столу, за которым шла игра, и бросил несколько золотых монет. В этот момент карты сдавал храбрый старый капитан, который узнал Вийебрэ.

— Я ставлю десять луидоров, — сказал Вийебрэ.

— Господа, я больше не играю, — капитан бросил карты на стол.

— Мсье! — вскричал Вийебрэ, меняясь в лице и хватаясь за шпагу.

Капитан остановился, посмотрел на Вийебрэ, усмехнулся и отошел. Вместо него карты собрал молодой мушкетер, перетасовал их и произнес:

— Делайте ставки, господа.

Но перед тем, как метнуть карту, он отодвинул деньги Вийебрэ на угол стола. Вийебрэ закусил губу до крови.

— Это уже оскорбление, — сказал он, — и вам придется объясниться.

Мушкетер поднялся и наградил Вийебрэ таким же взглядом, как перед этим капитан.

— У этого стола случаются неприятные вещи, господа, — произнес он, обращаясь к офицерам, — покинем его.

Краска снова залила лицо Вийебрэ. Он поднял шум, Бель-Роз услышал и подошел поближе. Тут его узнал Вийебрэ.

— А, вот вы где! Наконец я нашел вас! — вскричал он и вытащил шпагу.

Бель-Роз тоже положил было руку на эфес шпаги, но тут его остановил Нанкре.

— Господин Гринедаль, — произнес он ледяным тоном, его величество вручил вам шпагу офицера не для того, чтобы вы её пачкали.

Бель-Роз снял руку с эфеса и офицеры разошлись, оставив Вийебрэ одного.

Через час заглянувший в игорный зал сержант Ладерут застал Вийебрэ, неподвижно сидевшего за столом, обхватив голову руками. Вынутая из ножен шпага лежала рядом.

Ладерут приблизился к нему, снял шляпу и произнес:

— Вы месье Вийебрэ?

Вийебрэ взглянул на Ладерута мутным взглядом и, хотя с трудом, но узнал его.

— Ты принес мне вызов? — спросил он.

— Нет, мсье, всего лишь приказ.

— Ты? Мне? Приказ? Абсурд! — вскричал Вийебрэ, хватаясь за шпагу. В руках у Ладерута мгновенно оказался пистолет, который он направил на Вийебрэ.

— У нас с вами игра в открытую, — произнес он. — Вы больше не мой лейтенант. Если сделаете шаг ко мне, я вас пораню, если два — прострелю голову.

Вийебрэ в отчаянии швырнул шпагу, которая со звоном ударилась о стену.

— Мсье, — произнес сержант, убирая пистолет, — господа офицеры нашего полка предупреждают вас, что если вы появитесь среди них, будь то в расположении полка или на параде, они угостят вас своими шпагами. Впрочем, для предупреждения убийства вас могут передать в руки прево.

Сказав все это, Ладерут надел шляпу и ушел. Вийебрэ остался сидеть, не двигаясь. В таком положении он пробыл целый час, затем вскочил и стал срывать с себя эполеты и знаки различия, бросая это все на пол.

Еще через час лагерь покинул одинокий всадник. Закутанный в плащ, Вийебрэ — это был он, — проскакал мимо постов, бормоча под нос одно слово: «— Месть!» Путь его лежал к бельгийской границе.

Проскакав несколько лье, Вийебрэ был остановлен испанскими часовыми. Он потребовал, чтобы его отвели к генералу. Офицер привел его к герцогу Кастель-Родриго, сидевшему за столом, на котором лежали географические карты вперемешку с игральными.

Взглянув на Вийебрэ, герцог спросил:

— Вы француз?

— Да, генерал.

— Откуда вы?

— Оттуда.

— Из французского лагеря? — воскликнул генерал.

— Да.

— И чего же вы хотите?

— Предложить вас свою шпагу и руку.

— А, стало быть, вы дезертир?

— Я должен отомстить.

Генерал пристально посмотрел на него.

— Что вам для этого нужно?

— Несколько преданных человек и право пропуска днем и ночью.

— Все это вы получите.

— Тогда я ваш.

Кастель-Родриго написал несколько слов на бумаге и передал её Вийебрэ.

— Людовик XIV прибыл в Шарлеруа? — спросил он Вийебрэ.

— Завтра он будет завтра в лагере.

Задав ещё несколько вопросов о планах французской армии, генерал отпустил Вийебрэ.

Вернулся к сопровождавшему его офицеру, тот спросил:

— Можете вы помочь мне найти в вашей армии людей, готовых на риск ради честного выигрыша?

— У нас осталось очень мало настоящих солдат. Остальные — просто бандиты.

— Проведите меня к первым.

Офицер молча повел его в расположение испанской армии. Вийебрэ увидел картину, потрясшую его. Кругом сидели солдаты, игравшие в карты на опрокинутых барабанах. Кто спал, кто пил. Везде валялись пустые бутылки, шныряли женщины. Какой-то солдат хрипло орал во всю глотку, в то время как два кирасира очищали его кошелек.

— У нас тут сброд из всяких стран, — сказал офицер. — Некоторые дезертировали по пять раз.

Вийебрэ холодно взглянул на испанца.

— Я вас понял.

Они подошли к группе солдат, где шла игра в кости.

— У меня пять дукатов, — кричал выигравший. — Кто желает их получить?

— Моя сабля за твои дукаты, — сказал проигравший и швырнул её на барабан.

— Она стоит только двух: клинок железный, эфес медный.

— Ладно, вот ещё пистолеты: они стоят десятка католиков плюс десяток гугенотов.

Рука Вийебрэ легла на плечо игрока:

— Покупаю твою саблю за десять дукатов, и даю ещё десять за руку, которая будет её держать.

— Идет! — воскликнул солдат. — Эй, Конрад, бросай же.

Конрад метнул кости и проиграл: после третьего броска ничего уже не оставалось.

— Офицер, — обратился он к Вийебрэ, — у меня тоже есть сабля и рука. Может, подойдут?

— Вот двадцать дукатов.

— Заметано, — ответил Конрад, кладя деньги в карман.

Тут к ним подошел некий гусар, справившись, не видел ли Конрад его лошади. Вийебрэ купил и его с лошадью.

Таким путем он через четверть часа набрал себе банду наемников. Но едва Вийебрэ попытался вывести её из лагеря, к нему подошел бригадир.

— Эй, вы! — закричал он. — Вы что, на службе нашего генерала герцога Аскота? Ведь только он дает разрешение на выезд.

— Он или тот, кто командует всей провинцией, — ответил Вийебрэ, подавая бригадиру свой пропуск.

Тот прочел, извинился и сослался на любовь к дисциплине.

— К дисциплине? — спросил Вийебрэ. — А может, как и эти люди, вы любите пистоли?

И бригадир, которого звали Бурк, тоже последовал за ними. Он был баварцем и внес свой вклад в разноплеменный состав банды Вийебрэ. Там уже были бойцы из Лотарингии, Франш-Комте, Пьемонта, Швейцарии и Голландии.

По дороге Вийебрэ сообщил им:

— Вы будете получать по пол-пистоля в обычный день, по пистолю — за день в походе. Ночная служба оплачивается вдвойне.

— Превосходно, — воскликнул тип из Франш-Конте, — днем я ведь сплю.

— Вот что, — обратился Вийебрэ к другому, из Лотарингии, — ты на рассвете отправишься во французский лагерь. Твоя задача — разведать расположение артиллерии. Тебе будет трудно найти лейтенанта по имени Гринедаль. Проще искать его под именем Бель-Роз.

— Я найду его.

— Ему ты передашь это письмо. — Вийебрэ дал солдату конверт без адреса. — Оно написано женщиной.

— Слово женщины — смола для мужчины.

— Верно. Скажешь ему, что автор письма будет ждать его в двух лье от лагеря, за Морланвельсом, у дерева, которое ты должен знать.

— Да, знаю, прекрасно подходит для засады.

— За это ты получишь двадцать луидоров.

На рассвете Конрад отправился в путь. Сначала он без приключений прошмыгнул мимо часовых. Но на подходе к лагерю услышал пушечный выстрел. Конрад замер на месте. Раздались крики, затрещали барабаны. В конце улицы показалась кавалькада из офицеров. Выстроившиеся на улице солдаты подняли ружья, кругом затрепетали флаги.

Пользуясь возникшей суматохой, Конрад свободно вошел в лагерь. Когда он перелезал изгородь со стороны границы, его величество Людовик XIV въезжал в лагерь со стороны Шарлеруа.

ГЛАВА 21. ХОРОШО И ПЛОХО

Был конец мая. Людовик XIV в сопровождении старшего из своих братьев приехал во Фландрию, чтобы принять на себя функции главнокомандующего. За ним следовала огромная и блестящая свита: не было ни одного дворянина во Франции, который бы не желал сражаться на глазах короля.

Королевская кавалькада двигалась по лагерю под радостные крики солдат:» — Да здравствует король!» Узнав о прибытии государя, Бель-Роз испытал такое волнение, будто с неба спустился сам Бог, хозяин мира и войны. Голландия, жертва гнева Людовика, дрожала от каждого его шага; Испания кровоточила от ран, нанесенных ей его армией; германского императора пугали его амбиции.

Король медленно ехал впереди процессии. Когда он поравнялся с полком мсье Нанкре, Бель-Роз так громко закричал:"Да здравствует король!», что тот различил его голос среди остальных и с улыбкой приветствовал такое бурное выражение чувств. Это заметила одна из следовавших в свите королевских фавориток, и бросила на юношу внимательный взгляд.

— Вот это красотка! — заметил один из офицеров полка Нанкре.

— Настоящее божество, — согласился другой.

— Вон та? — осведомился третий. — Следовало бы сказать: «богиня».

Бель-Роз прислушался к этим голосам и посмотрел на ту, о ком говорили офицеры. Лицо его побледнело, а сердце чуть не выпрыгнуло из груди: то была мадам Шатофор. Она ехала в середине кавалькады, окруженная обожателями. Увидев Бель-Роза, она пошатнулась. Двадцать обожателей кинулись было ей на помощь, но она успела овладеть собой прежде, чем ей оказали помощь. Бель-Роз находился некоторое время под сильнейшим впечатлением её взгляда, полного любви и мольбы, как вдруг почувствовал, что его сердце подверглось новому потрясению. За Женевьевой ехала…его Сюзанна. Он вскрикнул рванулся было к ней, но какая-то сила удержала его на месте. Сюзанна его не заметила.

Ее присутствие в составе свиты короля объяснялось назначением господина д'Альберготти градоначальником Шарлеруа. Напротив, мадам Шатофор следовала за своим мужем, который благодаря проискам двора был смещен с должности правителя провинции.

После окончания встречи Бель-Роз, не в силах противостоять своим желаниям, отправился к дому, где жила Сюзанна. На его стук открылась дверь. На пороге стояла улыбающаяся Клодина. С радостными криками они обняли друг друга. Тут он заметил стоявшего рядом мужчину.

— Моя сестра и мой брат! — воскликнул мужчина. То был Корнелий.

От этих слов Клодина несколько смутилась.

— Господин Хогарт всего две минуты назад пришел к нам, — чересчур громко пояснила она.

Корнелий схватил руку Бель-Роза.

— Мы больше не разлучимся, — сказал он, — наши короли объединились, и наши руки тоже. Мое место солдата здесь.

— Клодина, а здесь ли мадам д'Альберготти? — спросил Бель-Роз.

При этом имени лицо Клодины потемнело.

— Да, — ответила она.

— Могу я её видеть?

Клодина отрицательно качнула головой.

— Ну всего одну минуту, одну секунду!

— Подожди здесь, — как-то строго ответила она и вошла в дом.

Через некоторое время она с бледным лицом вернулась обратно, держа в руке записку. Бель-Роз развернул её и начал читать:

«Уже четверть часа, как я за вами наблюдаю, друг мой: я вас увидела сразу, как вы вошли в сад. Перед этим сердце подсказало мне, чтобы я выглянула в окно.»

От этих слов буквы заплясали в глазах Бель-Роза. Некоторое время он ничего не видел, затем собрался с мыслями и дочитал записку до конца. В ней Сюзанна сообщала о своей тоске по любимому Бель-Розу, о том, как она страдала, узнав, что Бель-Роз хочет её видеть. Но разрешить ему посетить её означало для неё пережить такое потрясение, после которого его уход означал бы для неё просто смерть. «Когда вы покинете меня, радостный от встречи, — писала она, — я умру».

Бель-Роз прижал письмо к губам.

— Какое нежное тело и какая сильная душа! — пробормотал он.

Клодина обняла брата и повела к выходу, успокаивая по дороге. Уже выйдя из сада, они чуть не столкнулись с высшим офицером солидного возраста.

— Здравствуйте, дитя мое, — любезно сказал он Клодине, приветствуя обоих молодых людей. Проходя мимо Бель-Роза, он внимательно взглянул на него и вошел в сад. На немой вопрос Бель-Роза Клодина ответила:

— Это господин д'Альберготти.

И добавила с улыбкой:

— Я для тебя приберегла радостную весть. Корнелий, прошу вас.

— Да, друг мой, ты можешь видеть честного старого сокольничего, которого я привез из Сент-Омера в лагерь, — сказал Корнелий. Бель-Роз обнял его.

— Отец с Пьером! — воскликнул он. — Где же они?

— На стоянке артиллеристов.

И они отправились туда.

— Я привез тебе нового рекрута, — сказал отец Бель-Розу после первых объятий.

Жак с удовольствием принял под свою команду младшего брата.

Тем временем посланный Вийебрэ житель Лотарингии тщетно разыскивал Бель-Роза. В этом ему помешало прибытие короля и воцарившаяся в лагере суматоха. Наконец после долгих мытарств ему удалось обнаружить палатку Бель-Роза, и он не нашел ничего лучшего, как спрятаться за неё и ждать появления хозяина.

А Бель-Роз, выйдя от отца, которого Клодина приютила в доме д'Альберготти, столкнулся на улице с Ладерутом. Этот бывший капрал стал своего рода денщиком при бывшем сержанте. Тот и сообщил ему, что в палатке Бель-Роза ждет юный паж с известием, как было им заявлено.

— В моей палатке? — переспросил Бель-Роз.

— Так точно. С полчаса уже ждет.

Бель-Роз поспешил к себе. При его входе с чемодана встал юный паж. То была Женевьева де Шатофор.

ГЛАВА 22. ИСПОВЕДЬ МАГДАЛИНЫ

При виде герцогини Бель-Роз выглянул в окно:

— Ладерут, — окликнул он, — никого ко мне не впускай.

Получив инструкцию, Ладерут занял пост вблизи под деревом.

Бель-Роз спросил мадам Шатофор о причине её появления.

— Я пришла, — ответила герцогиня, — как виновный приходит к судье. Нет! — воскликнула она, заметив решительный жест Бель-Роза, — не отталкивайте меня! Хотя бы выслушайте.

Глядя на дрожащую герцогиню, Бель-Роз почувствовал к ней даже жалость. Наконец герцогиня, придя в себя, начала свой рассказ:

— Впервые я увидела д'Ассонвиля, когда мне было пятнадцать лет. Я тогда жила в том самом замке вблизи Экуена. Однажды я гуляла в парке одна и вдруг услышала стрельбу из мушкетов. Я испугалась и бросилась к замку, но тут на пути передо мной предстал бледный и окровавленный офицер. «— Спасите меня», — взмолился он и упал под дерево. Невдалеке был слышен топот всадников. Я устремилась к маленькой парковой калитке, но тут меня заметил их старший.

— Не видели ли вы тут офицера? — спросил он.

— Нет, нет, — ответила я, — я услыхала стрельбу и бросилась к калитке.

— Хорошо, — сказал он и поскакал в лес.

Через калитку я вернулась к раненому офицеру, лежавшему на траве. Он пытался остановить кровь, лившуюся из многочисленных ран.

— Вам больше нечего опасаться, — сказала я.

С моей помощью он добрался до ближайшего дома.

— Д'Ассонвиль говорил мне, что вы его спасли, — произнес Бель-Роз.

— И говорил вам, что я его любила?

Бель-Роз кивнул.

Она продолжала:

— Его многочисленные раны оказались не опасны. Он вскоре поправился. Мой отец был участником Фронды, и я не сообщила ему об этой истории. Мы с д'Ассонвилем полюбили друг друга. Вы должны понять, почему его смерть была для меня огромным потрясением. Ведь я стала матерью его ребенка.

На её глазах выступили слезы.

»— Бедная женщина!» — подумал Бель-Роз, чувствуя, как сжимается его сердце.

— Пришло время, когда он покинул наш замок. Вскоре моя мать умерла, а у меня родился ребенок. Я писала д'Ассонвилю двадцать раз, но ответа не получила.

Тогда я находилась под присмотром своей строгой сестры. У нас в замке жил молодой испанец, родственник моей матери. Он полюбил меня. Мы часто встречались в парке. Но эти невинные прогулки послужили причиной его гибели. Однажды он вышел из парка вместе с молодым человеком. Через час его привезли, истекающего кровью от раны шпагой. В таком состоянии его нашли в лесу. Никогда не забуду его последнего взгляда, каким он смотрел на меня. Столько в нем было любви! Тогда мне казалось, что я его тоже очень любила, и что с его смертью потеряла последнюю надежду.

— И имя его убийцы…? — спросил Бель-Роз.

— Я его узнала слишком поздно. Три дня спустя я получила письмо от д'Ассонвиля, в котором тот сообщал, что был с секретным поручением в Италии и теперь отправился в Англию по заданию кардинала Мазарини. Из письма было видно, что он любил меня по-прежнему, но его язык сделался более сухим и тяжелым. О моих письмах он не вспоминал.

Мой отец и слышать не хотел о Гастоне д'Ассонвиле. Он мечтал выдать меня за богатого придворного. А Гастон в письме назначил мне свидание в лесной сторожке. Узнав, что я стала матерью его ребенка, он очень обрадовался. И потому начал разговор с вопроса:

— Вы меня любили?

— Конечно, — ответила я, — но я это преодолела.

— Любили вы кого-нибудь за время моего отсутствия?

— Нет, никого. У меня был дорогой брат, он умер.

— Не проклинайте меня, — сказал он, — я ведь люблю вас по-прежнему. Я обвинял вас, но ведь вы мать…

У меня не оставалось времени на разговоры, и я ушла к ребенку.

— Ребенок, — произнес Бель-Роз. — Это существо связано с моей миссией.

— Ваша миссия проста, — сказала Женевьева. — Чего хотите вы, хочу и я. После той встречи я заболела. А когда выздоровела, отец сказал мне:» — Я привел вам мужа.» И представил мне герцога де Шатофора.

Что я могла поделать? Мой отец был единственным человеком, кого я боялась. После месячного колебания я вышла за герцога. С д'Ассонвилем мы встречались у кормилицы моего ребенка на улице Кассе. Но что поделаешь, я больше не любила его. Я просила его прекратить наши отношения, но он настаивал на их продолжении. Предлагал мне бежать с ним из Франции и жить втроем с нашим ребенком где-нибудь в другой части света. Я отказалась.

— Тогда я заберу ребенка! — воскликнул он.

Это меня страшно напугало и возмутило.

— Этого не будет никогда! — решительно ответила я.

Но на следующий день ребенок исчез. У д'Ассонвиля не было времени на его поиски: началась война во Фландрии и он должен был оставить Париж. Я осталась одна. Мой муж пребывал при дворе. Меня заметили в окружении короля благодаря своей молодости, красоте, обаянию. Мужчины мной восхищались, и это вскружило мне голову. Д'Ассонвиль меня возненавидел. Сколько раз я плакала целую ночь в молельне, как Магдалина у ног Христа! А наутро снова празднества и другие развлечения. Я потеряла голову и катилась по наклонной плоскости, пока не встретила вас. Помните ли вы это, Жак?

— Следы пожара ещё не стерлись, — тихо произнес Бель-Роз.

— Позвольте мне верить, что вы меня простили. Вы глубоко поразили мое сердце, я люблю вас!

— Простите, — сказал Бель-Роз, — я не могу быть вашим судьей и потому не могу ненавидеть.

Женевьева воздела руки к небу.

— Благодарю тебя, Господи, — сказала она, — он меня не отталкивает. Я постараюсь быть достойной вас. Может быть, вы когда-нибудь меня полюбите.

— Но разве я вас не любил? — вскричал Бель-Роз, едва сдерживая чувства.

На лице Женевьевы вспыхнула радость.

— Я была любима. Правда ли это?.. Все-таки, что же это было — ваша жалость или отзыв в сердце? Жак, дорогой, вашу руку! Вашу руку, прошу вас!

Жак взял в руки голову Женевьевы и поцеловал её в лоб.

Этот поцелуй воодушевил герцогиню. Она обвила руками шею Бель-Роза и воскликнула:

— Я больше не страдаю!

ГЛАВА 23. ЗАПАДНЯ

На другой день Бель-Роз, открыв глаза после сна, предался воспоминаниям о вчерашнем. Воспоминание о женских ручках, обхвативших его шею, сменялись обликом несчастной Сюзанны. На душе молодого человека скребли кошки, когда в палатку заглянул Ладерут.

— Вас ждет какой-то человек, — сообщил он.

Бель-Роз оделся и вышел наружу. К нему подошел неизвестный. То был Конрад, действовавший по заданию Вийебрэ.

— Вы лейтенант Жак Гринедаль? — спросил он и, получив утвердительный ответ, сообщил: — Вам письмо.

Вскрыв конверт, Бель-Роз узнал почерк Женевьевы и прочел:

«Следуйте за этим человеком. У меня к вам важное для нас обоих дело.»

Краткость письма несколько удивила Бель-Роза.

— Вы, стало быть, знаете, куда ехать?

— Да, мсье.

— Хорошо. Приготовь лошадь, — велел Бель-Роз Ладеруту.

— Все готово, — и Ладерут привел двух лошадей.

— Эти две лошади неразлучны, — сказал он. — Лейтенант, вы позволите, чтобы серая сопровождала черную?

— Пусть будет, как она хочет.

Тут к Бель-Розу приблизился Конрад и негромко произнес:

— Эта персона настойчиво рекомендовала, чтобы вы ехали один.

Однако у Ладерута был тонкий слух (и добавим, нюх), безотказно действовавший в подобных ситуациях.

— Друг мой, твоя персона ведь не знала, что моя серая очень не любит одиночества. Просто не переносит его, брыкается, дерется и может даже затоптать до смерти, если останется одна в стойле. Так что уж ступай, а мы за тобой. Эй, Гриппар! — обратился он к капралу, — если господин Нанкре будет нас спрашивать, скажи, что мы скоро вернемся. А если будет искать, скажи, что мы…Куда мы едем?

— В Морланвельс, — угрюмо ответил Конрад. Он сообразил, что лживый ответ может по мере их приближения к цели вызвать подозрения.

И все трое отправились в путь. Они не проехали и лье, как к палатке Бель-Роза подъехала мадам Шатофор. Узнав от Гриппара, что Бель-Роз отправился в Морланвельс, она воскликнула:

— Но ведь испанцы как раз в той стороне!

— И германцы тоже, — пробурчал Гриппар.

Тут герцогиня увидела валявшуюся на земле записку. Она подняла её, прочла и спросила:

— Лейтенант читал эту записку?

— Да, читал.

— Предательство! — воскликнула герцогиня.

Именно в этот момент к палатке подошли Корнелий Хогарт, Гийом и Пьер.

— Мадам — герцогиня де Шатофор, — представил Хогарт Женевьеву, кланяясь.

— Прекрасно, мсье, но сейчас убивают Бель-Роза.

— Что вы сказали, мадам! — вскричал старый Гийом. — Ведь я его отец!

— Он в Морланвельсе, едемте за мной. — Герцогиня решительно выхватила у Гриппара из-за пояса пистолет, вскочила на лошадь, рванула повод и помчалась вперед. Остальные, быстро наняв лошадей у драгун, кинулись следом.

Тем временем Конрад привез Бель-Роза и Ладерута в небольшую лесистую долину. Вдали виднелся замок.

— Туда, — Конрад показал на замок.

По дороге Ладеруту послышался шум в соседнем кустарнике. Он достал пистолет и предупредил Бель-Роза, что здесь может быть враг. Бель-Роз стал осматриваться вокруг. Послышался цокот конских копыт.

— А вот и кабан на железных лапах, — заметил Ладерут.

Тут Конрад выхватил пистолет из кармана и направил его на сержанта. Да только не учел одного: Ладерут давно уже следил за ним. Он тоже успел направить пистолет на Конрада, и два выстрела прозвучали почти одновременно.

Конрад промахнулся, а пуля Ладерута прострелила ему руку насквозь и попал в голову его коня. Животное понеслось вскачь к болоту, прыгнуло в него и погрузилось в тину. Конрад попытался было освободиться, но не успел. Его поглотила вода.

Тем временем из-за деревьев показалась группа всадников во главе с Вийебрэ. Тот медленно приблизился к Бель-Розу. На боку у него болталась шпага в ножнах, за поясом был заткнут пистолет.

— Сегодня я добьюсь реванша! — прокричал он Бель-Розу.

— Вы его крадете, — ответил Бель-Роз.

— Это мелочи, — ответил Вийебрэ, — главное, расплата состоится.

В этот момент послышался топот скачущих лошадей. Все посмотрели в ту сторону, откуда приближалась группа всадников во главе с женщиной. Вийебрэ узнал мадам Шатофор и побледнел, затем выхватил шпагу.

— У вас те, — произнес он, глядя на Бель-Роза и Ладерута, — а у нас — эти. — И он позвал свою банду во главе с Бурком.

Всадники сблизились, возникла напряженная пауза. Бурк, возглавлявший свою команду, схватил мадам Шатофор за руку.

— Ого, — произнес он, — глаза как изумруды! А вокруг шеи золото! Да это клад.

— Похоже, ты меня коснулся, — сказала герцогиня.

И, выхватив пистолет, выстрелила ему в голову. Это послужило началом схватки. Послышались выстрелы и удары шпаг. После первых выстрелов упали один из слуг герцогини и Хогарт. На стороне бандитов оказалось превосходство. Испуганная мадам Шатофор ломала руки. Глядя сквозь дым от выстрелов, в котором сверкали клинки, она заметила, как из-за деревьев выезжает новая группа всадников.

ГЛАВА 24. КРИК ДУШИ

Женевьева бросилась к ним. На ней была кровь Бурка, а в руке она держала пистолет.

— На французского офицера напали, — прокричала она, обращаясь ко всадникам, — друзья вы или враги, но если вы благородные люди, то должны его спасти.

Тот, кто казался главным в этой группе, махнул рукой. От всадников отделилась часть солдат с офицером, которые помчались следом за ней.

К тому времени раненый Ладерут лежал на земле. Бель-Роз, также сброшенный на землю, продолжал драться со шпагой в руке. Старый Гийом, готовый умереть рядом с сыном, сражался, как лев.

Когда подскакали гусары, ведомые герцогиней, они окружили нападавших, и те сложили оружие. Женевьева бросилась к Бель-Розу с радостным криком: — Он жив!

— Вы опять спасли мне жизнь, — сказал он, — и это уже в третий раз.

Женевьева прильнула к его плечу.

В это время герцог Кастель-Родриго — это был тот военачальник, к кому обратилась за помощью Женевьева — подъехал к ним. Он узнал Вийебрэ.

— Вы, похоже, не стали медлить с делом, — сказал он.

— Думаю, господин герцог, — ответил тот, — этих людей вы мне доверили не для мессы. А я предупредил врага о месте и времени встречи, как делали рыцари Круглого Стола.

— Мсье неплохо знает историю, — холодно заметил один из сопровождавших герцога офицеров, — наверное, он знает также, что во времена, о которых он говорит, дезертиров били палками.

Говоривший был молодой принц Оранский, со временем ставший Вильгельмом I, королем Англии.

— Достаточно, господа, — вступил в разговор герцог, — я разрешаю мсье Вийебрэ в сопровождении десятка солдат отправиться туда, где он приведет себя в порядок. Я же не отказываюсь от своей роли начальника провинции. Ваша роль закончена, мсье, я начинаю свою. Идите.

Вийебрэ медленно прошел мимо Бель-Роза и герцогини, сверля их взглядом, и удалился со своими людьми. Герцог предоставил лошадей для французов, добавив:

— Здесь нет ни испанцев, ни французов, никого, кроме благородных людей.

Бель-Роз обратился к герцогу. Но едва он произнес слова благодарности, как до него донесся слабый вздох. Он бросился к умиравшему на траве отцу. Туда же подбежали Корнелий и Пьер.

— Бог дал мне прожить семьдесят лет и умереть по-солдатски, — тихо произнес старый Гийом. — Не плачьте обо мне.

Бель-Роз не плакал, но лицо его исказило отчаяние.

— Я поручаю тебе Клодину и Пьера, — произнес отец последние слова.

Глаза Бель-Роза встретились с заплаканными глазами Женевьевы.

— Я вас очень жалею, Жак, — сказала она. — И прошу встретиться со мною. Завтра я дам знать, где.

Через несколько часов в лагерь въехал кортеж с умирающим Гийомом. Навстречу ему бросился Нанкре, предупрежденный Гриппаром. Гийома положили в доме Нанкре. Вокруг собрались все, кто его знал. Подошел герцог Люксембургский и склонился над умирающим.

— Вы меня узнаете, Гийом? — спросил он.

Старый сокольничий взглянул и глаза его осветились.

— Вы помогли, когда мне было трудно, — сказал герцог. Теперь я заменю Бель-Розу вас.

Умирающий приложил руку герцога к своим губам. Уходя, герцог крепко пожал руку Бель-Розу.

— У вас будет отец, — добавил он.

Вечером прибыл полковой священник, а ночью старый Гийом отдал душу тому, кто любит и прощает.

Через два дня некий солдат зашел в палатку Бель-Роза и сообщил, что его ждет паж. Бель-Роз вышел наружу. Перед ним стояла смеющаяся Камилла, камеристка мадам Шатофор. Она передала просьбу герцогини встретиться с ней сегодня же вечером. Бель-Роз согласился.

— И где же? — спросил он.

— Между Маршьеном и Ландели, приблизительно в двух лье отсюда. Я вас провожу.

— Тогда до вечера.

Камилла ушла. Тем временем Вийебрэ, сжигаемый ещё большей жаждой мщения после неудачной попытки расправиться с Бель-Розом, измыслил новую авантюру. Он разослал своих людей вдоль линии французских постов для наблюдения. Сам же в костюме зеленщика стал бродить по территории, занятой французскими войсками. Слоняясь вблизи лагеря, он вышел на дом герцога Шатофора. Здесь он оказался как раз в тот момент, когда мадам Шатофор садилась на коня и выезжала в сопровождении одного слуги на дорогу, ведущую в Маршьен-о-Пон. Следуя за ней, Вийебрэ сумел набрести по пути на нескольких своих людей, каждому из которых он дал задание своим путем добраться до Ландели. Сам же он продолжал следить за герцогиней.

Между тем Камилла пришла в лагерь к Бель-Розу и они вместе отправились на встречу с герцогиней. Но едва они отъехали от лагеря, как их нагнал Пьер.

— Меня послала к тебе Клодина, — сказал он.

И все трое отправились дальше. Их увидел Вийебрэ. Как же он радовался, что Бель-Роз снова попался на его пути. И был готов благодарить за это герцогиню.

Тем временем Бель-Роз, приехав на место, вошел в дом, где его ждала Женевьева.

— Речь пойдет о ребенке, который потерял отца и чья мать вам доверяет. Но здесь я и потому, что эта встреча пробуждает во мне сладкие и нежные воспоминания и грезы.

Голос Женевьевы звучал так безнадежно, что Бель-Роз взял её за руку.

— Забудьте, что вы женщина и помните, что вы мать.

— Я не могу ничего забыть, ничего! — с чувством ответил она. — Вы хотите, чтобы мы вместе присматривали за этим ребенком? Увы, это невозможно. Вспомните, вы ведь любили ту женщину, которую вы предлагаете теперь забыть. Вы тысячи раз повторяли её имя.

Женевьева продолжала говорить, и каждое её слово пронзало душу Бель-Роза.

— Вы молчите, Жак, — говорила она, — и не извиняетесь. Значит, вы прощаете меня.

Она схватила его за руки. В это время снаружи раздался ужасный крик. Он пронзил их уши и заставил задрожать. В этом крике явно чудились какие-то смертельные ноты.

— Боже мой! — произнесла герцогиня, смертельно напуганная, — уж не душа ли Гастона взывает ко мне?

Встревоженный Бель-Роз подошел к окну и открыл его. Он напряженно вглядывался во тьму ночи, положив руку на эфес шпаги.

Внезапно распахнулась дверь, и в комнату вошли Пьер и Камилла.

— Ты слышал, брат, этот крик? — обратился Пьер к Бель-Розу.

Бель-Роз снял руку со шпаги, отодвинул Женевьеву и взглянул на Пьера.

— Пошли, брат, — сказал он, и они вдвоем покинули дом.

ГЛАВА 25. ВЗЯТ СЛЕДУЮЩИЙ БАРЬЕР

Растерянная и молчаливая мадам Шатофор следовала за Бель-Розом и Пьером. Ее душа была подавлена происшедшим. Вокруг был тихий ночной пейзаж. Невдалеке блестела речная гладь. Скорбное молчание прервал Бель-Роз.

— Мы слышали крик человека, — произнес он, — и он шел с реки.

Дорога привела их к реке. Проехав вдоль нее, они заметили на берегу старую вербу, на которой висело что-то странное, погруженное в воду. Подъехав ближе, они увидели, что это было человеческое тело, зацепившееся за ветви. Время от времени тело погружалось в воду, а затем всплывало. Как ни странно, но какая-то сила (возможно, воспоминания о д'Ассонвиле) заставила герцогиню первой спуститься вниз к реке. Вглядевшись, она в ужасе вскрикнула:

— Вийебрэ!

Бель-Роз тоже спустился вниз, вытащил тело на берег и приник ухом к груди.

— Сердце не бьется, — сказал он.

Случилось вот что. Вийебрэ решил переправиться через реку на коне. Но переплывая реку, конь запутался в водорослях и стал тонуть. Вийебрэ решил от него избавиться и стал освобождаться от стремян. Но перевернувшийся к тому времени на бок конь ударил его копытом в висок. Вийебрэ потерял сознание и захлебнулся. Его труп в конце концов приплыл к вербе и зацепился за её ветви.

Когда мадам Шатофор услыхала о смерти Вийебрэ, её душа наполнилась мрачной скорбью. Вся бледная от страха, она решилась, наконец, на поступок, от которого ранее её удерживали разные сомнения. Но теперь, когда после смерти д'Ассонвиля наступила очередь Вийебрэ, она решилась. Подъехав к Бель-Розу, она достала из кармана пакет и передала его со словами:

— Здесь бумаги, касающиеся судьбы сына д'Ассонвиля. С этими документами вам передаются все права на него.

— А как же вы, Женевьева? — спросил он.

— Я? Я его поцелую. Это единственная милость, о которой я вас прошу.

Бель-Роз возвратился в лагерь. Через два дня их подняли по тревоге, и 4 июня армия была переброшена под Турнэ. Клодина и Сюзанна остались в Шарлеруа из-за болезни г-на д'Альберготти. Мадам Шатофор перебралась в свое поместье в Аррасе.

Артиллерия, где служил Бель-Роз, должна была вести осаду неприятельского форта Турнэ. Осада затянулась, и чтобы ускорить её, решено было взорвать мину под одним из бастионов. Бель-Роз вызвался возглавить операцию.

— Вернешься целым, станешь капитаном, — сказал ему Нанкре.

Бель-Роз собрал группу добровольцев, куда вошли Пьер и Ладерут. Вечером они отправились ко рвам, вырытым вблизи бастиона. Часовые, заметив их, подняли стрельбу. Пока они перезаряжали ружья, Бель-Роз прыгнул в один из рвов, неся в руке манекен в виде туго набитого мешка со шляпой, надетого на палку. Так, заставляя их стрелять по манекену и пользуясь перерывами в стрельбе, Бель-Роз прыгал из рва в ров. Люди Бель-Роза, прячась за складками местности, поддерживали его стрельбой по часовым. Бель-Роз подобрался таким путем к крепостной стене, где в течение двух часов, работая с огромным рвением, сделал подкоп, в котором могли разместиться два человека. При этом испанцы его непрерывно обстреливали, но пули попадали либо в камень, либо пролетали мимо. Четыре раза испанцы пытались подобраться к Бель-Розу, но пули его людей не дали им такой возможности.

Через некоторое время к Бель-Розу пробрались Пьер и Ладерут, и так втроем они работали до утра. Наконец наступил момент, когда совсем тонкая перегородка отделяла их от испанцев. Бель-Роз взял самую тяжелую кирку, и предварительно попросив своих спутников улечься на землю, сильными ударами прошиб её. В проеме показался свет и испанцы, вооруженные мушкетами. Они дали залп, но Бель-Роз успел упасть ничком. Испанцы к тому же стреляли в темноту и сквозь тучи пыли, поднявшейся после обрушения перегородки. Поэтому пули просвистели над головами французов, никого не задев.

— Встать! — скомандовал Бель-Роз, и все трое бросились на испанцев. Те в испуге побросали мушкеты и сгрудились в тупике. Пока Ладерут и Пьер держали десяток врагов на прицеле, Бель-Роз поспешно закладывал взрывчатку. Когда он закончил дело, испанцев выгнали из помещения, закрыли дверь, зажгли фитиль и все кинулись назад в проем.

Через сотню шагов все трое разом бросились на землю. Прогремел взрыв. В стене бастиона образовалась огромная брешь. Испанцы в панике его покинули. Губернатор форта выслал парламентера. Без единого выстрела отряд, выделенный Нанкре на этот случай, вошел на территорию форта и поднял над ним французский флаг.

Вечером Бель-Роз был приглашен к герцогу Люксембургскому.

— Гринедаль, — сказал ему герцог на приеме, — его величество дал мне разрешение произвести вас в капитаны. Ваш диплом на подписи. Но с вами говорил не генерал, а друг. Вот что я вам скажу. Надо ехать в Париж. Остановитесь в Шантийи, где королевский казначей выдаст вам сто тысяч ливров золотом. Затем встретитесь с Бергамом, к которому я посылал вас десять лет назад, будучи коробейником, помните?

— Помню, — ответил Бель-Роз.

— Он служит в окружении господина Лувуа и обладает важными сведениями. Он передаст тебе бумаги. Они должны достаться тебе даже силой, если понадобится.

— Но ведь он старик, — заметил Бель-Роз.

— У старого волка зубы длинные. Отправляйся завтра же.

— Я отправлюсь этой же ночью.

— Прекрасно. Бог тебе поможет. В первый раз ты, возможно, сохранил мне жизнь. На этот раз ты сохранишь мне честь.

ГЛАВА 26. ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ МИССИЯ

Бель-Роз прибыл в Париж вместе с Ладерутом, который решил от него не отлучаться. Пьер остался проходить службу при Нанкре. Наутро по прибытии Бель-Роз отправился к дому Бергама, окруженному густым садом. У ворот он оставил Ладерута с лошадьми, а сам отправился к дому.

— Где господин Бергам? — спросил он слугу.

— Вы от кого, мсье?

— От себя.

— Очень хорошо, мсье, но мсье Бергам очень занят.

— Ничего, я вижу, здесь есть где посидеть. Да кстати, за такой хороший ответ получи-ка луидор.

Вид золота изменил поведение слуги-подростка. Он пригласил Бель-Роза следовать за ним и привел в комнату, где сидя за столом что-то писал Бергам. Тот взглянул на Бель-Роза и спросил:

— Вы имеете с собой предназначенную для меня сумму?

— Да, разумеется, и вы её получите, как только я получу свое. — Голос Бель-Роза был достаточно уверенный.

Его ответ был вызван взглядом Бергама, который смотрел на него, как кот на мышь. К тому же постоянно бегающие глазки мальчика-слуги также не внушали доверия. Бель-Роз решил поостеречься, помня предупреждение герцога Люксембургского.

— Вы все получите своевременно, — сказал он. — Я лишь, с вашего позволения, пойду приготовлю деньги.

И вышел к Ладеруту.

— Слушай, пока я буду развязывать мешок, подойди к тому мальчишке и заткни ему глотку.

Но едва Ладерут приблизился к Пеппэ — так звали слугу, — тот отодвинулся на пару шагов.

Тем временем Бель-Роз взвалил мешок на спину и бросил несколько монет на землю, сказав, что это для Пеппэ. Тот кинулся к золоту. По пути Ладерут успел схватить его за горло и заткнуть кляпом рот.

Бель-Роз вернулся к Бергаму.

— Вот ваше золото, — сказал он.

— А где Пеппэ? — спросил Бергам.

— Да знаете, он привязывает моего коня, — небрежно ответил Бель-Роз.

— А где же деньги?

— Деньги за бумаги. Деньги здесь. А вот бумаги — пока там. — И Бель-Роз указал на пакет с печатью.

— Хорошо. Тогда у вас ещё должно быть рекомендательное письмо.

— Как же, есть. Вот оно. — И Бель-Роз вытащил из кармана пистолет и направил его на Бергама.

— Слово или жест — и вы мертвы.

Бергам молчал.

— Итак, вот деньги. Где же бумаги? — спросил Бель-Роз.

— Мсье, это покушение на убийство, — хладнокровно заметил Бергам.

— У вас мрачный взгляд на вещи, мсье. Это всего лишь обмен.

— Но как я все объясню Лувуа?

— Скажите, что состоялась простая коммерческая сделка.

И Бель-Роз вскрыл пакет, достал из него бумаги и быстро пробежал их глазами. Это были пожелтевшие письма и списки имен, под которыми имелись подписи Бутвиля и Конде.

— Прекрасно. Вот ваши деньги. Я забираю этот товар. — И Бель-Роз, захватив документы в обмен на деньги, вышел наружу.

Ладерут подал лошадь, затем освободил Пеппэ, и они с Бель-Розом покинули двор Бергама. Пеппэ, прибежав к хозяину, боявшемуся гнева Лувуа, получил от него приказ скакать следом за Бель-Розом и Ладерутом. Он быстро нагнал их на своей маленькой лошадке и выследил до гостиницу добрейшего Меризе. Затем Пеппэ — итальянец был шустрым малым — решил подождать, когда покажется наряд городской стражи.

Тем временем Бель-Роза и Ладерута встретил сам Меризе.

— Я вам приготовил завтрак, а вы мне за это расскажите новости.

— Хорошо, но сначала окажи мне одну услугу, — попросил Бель-Роз.

— Какую?

— Растопи камин в комнате.

— Вы не заболели? Топить в июне?

— Огонь не только греет, но и сжигает.

Меризе разжег камин и вышел. Бель-Роз развязал кипы документов и бросил бумаги в огонь. Но через некоторое время снизу раздался голос Пеппэ, Меризе и ещё кого-то. Бель-Роз подошел к окну и негромко позвал Ладерута.

— Здесь конная стража. Беги отсюда, — сказал он.

— А вы?

— Я остаюсь.

— Я тоже.

— Но мне нужно дождаться, пока сгорят бумаги, а ты должен рассказать герцогу все, что видел.

Раздался стук в дверь:

— Именем короля, отоприте!

— Лучше вышибить её, — посоветовал за дверью Пеппэ.

Раздались удары в дверь, и та вскоре рухнула. В комнату ворвался унтер-офицер. Бель-Роз ворошил остатки бумаги в камине. Пеппэ, увидев эту картину, взвыл.

— Мсье, — обратился унтер-офицер к Бель-Розу, — вот человек, который ищет бумаги, бывшие собственностью господина Бергама.

— Но, малыш, — Бель-Роз повернулся к Пеппэ, — я все это купил по-честному.

— Это бумаги господина министра Лувуа! — вскричал Пеппэ.

— Пойдемте с нами, мсье, — сказал унтер-офицер Бель-Розу. Тот с улыбкой спросил:

— Куда вы меня ведете?

— В Бастилию.

ГЛАВА 27. ДВЕ ЖЕНЩИНЫ — ДВА СЕРДЦА

Ладерут отправился из Парижа прямо в Дуэ, куда перебралась армия. Первым, кого он встретил, был Пьер.

— Скачи к ирландцу, а я пойду к Нанкре, — сказал Пьер Ладеруту.

Нанкре подумал о герцоге Люксембургском, Корнелий — о мадам Шатофор. Он поехал к ней и сообщил:

— Мадам, Бель-Роз арестован.

Когда он рассказал, что что Бель-Роз в Бастилии, герцогиня задрожала.

— Он, значит, государственный преступник! Его невозможно освободить!

— Но вы уже спасали его от смерти…

— С тех пор мое влияние упало. Вы не знаете Лувуа. Это суровый, властный и в то же время трусливый человек. Он никогда не простит Бель-Роза.

— Пусть нельзя простить, но надо освободить. Вы не можете отказать ему в этом.

— Но я не так красива и обаятельна, как три месяца назад. Взгляните сами, правда? Не говорите иначе. В окружении короля все быстро забывается.

— Так что же делать? — вскричал Корнелий.

— Я разыщу Лувуа, поговорю с ним и не отпущу, пока не уговорю. Я все-таки герцогиня де Шатофор. Если понадобится, я дойду до короля. Если женщины не воодушевляют Лувуа, они всегда могут повлиять на короля. И я найду такую женщину.

— Но вы сами, мадам, вы! — воскликнул Корнелий.

— Нет, я уже не пользуюсь успехом.

— Кроме вас, мадам, я знаю только мадам Альберготти, друга Бель-Роза и его сестры.

— Что же, с участием мадам Альберготти дело, пожалуй, выгорит.

Но при этом лицо герцогини побледнело, и голос зазвучал как-то по-особому.

— Мадам Альберготти в Компьене, — сообщил Корнелий.

— Я съезжу туда, — ответила герцогиня. И когда Корнелий покидал её, добавила:

— Рассчитывайте на меня.

Выслушав Нанкре, герцог Люксембургский со своей стороны тоже обещал помочь.

Мадам Шатофор не теряла времени. Она той же ночью отправилась в Париж, а наутро уже была в Компьене. Сюзанна хорошо знала Женевьеву, хотя они никогда не общались. Поэтому она была удивлена прибытием её в Компьен.

Услышав от Женевьевы, что случилось с Бель-Розом, она впала в отчаяние.

— Что же мне делать, чтобы помочь ему? Он мой друг и друг нашей семьи, я так страдаю, узнав о его участи.

— Но ведь он в тюрьме, ему грозит смерть, а вы спрашиваете, что вы можете сделать! — воскликнула Женевьева. — Вы можете его спасти.

— Как?

— Вы же представлены королю, а король благосклонен к маркизу. Поезжайте в Лилль и постарайтесь, чтобы король вмешался в это дело.

Сюзанна молчала.

— Он же в Бастилии! Чего вы ждете? — спросила Женевьева.

— Мсье Альберготти здесь, он при смерти — слабым голосом ответила Сюзанна.

— Но речь же идет о Бель-Розе! Вы любите и колеблетесь!

— Но здесь мой муж, и я должны быть с ним.

— Значит вот как вы его любите! Люби он меня так, как вас, я бы обо всем забыла, обо всем! Нет, вы никогда его не любили.

— Я его никогда не любила? — Сюзанна плакала навзрыд. — Да у меня и было-то счастье в жизни только с ним. Сколько я проплакала после замужества! Без него я не живу, а вы говорите, что я не люблю его!

Она говорила с таким чувством, что Женевьева уже жалела о своих словах.

— Да, да, я вижу, вы любите его! — воскликнула она, падая на колени перед Сюзанной. — Рядом с вами моя любовь ничто!

Когда Сюзанна возвратилась к господину д'Альберготти, муж заметил её бледность и заплаканные глаза.

— Вы плачете, Сюзанна, — произнес он. — В чем дело, скажите, я помогу.

— Вы очень добры и заботливы. Но речь идет о друге моего детства, сыне честного Гийома Гринедаля. Он в Бастилии.

— Что же мы можем поделать?

— Говорят, что мне следует поговорить об этом с его величеством.

— Вы честная и порядочная женщина. Позвольте предоставить вам свободу для вашего счастья.

— Но ведь вы мой муж, который постоянно обо мне заботился и меня защищал!

— Правильно, но, видите ли, я был вблизи дома, где один молодой человек был почти при смерти, а за ним ухаживали две молодых женщины. Одна была в деревенском платье, другая — замужняя дама.

Сюзанна бросилась к ногам мужа.

— Простите меня, ради Бога, простите! — рыдала она.

— Простить вас, несчастная? Да за что? Ведь я немало прожил на свете и все понимаю. Нет, вы чисты и непорочны, как и были. Как же я могу вас прощать? Встаньте, прошу вас, и положитесь на Бога. мне недолго осталось, вы станете свободны, и лишь он вам судья.

А пока в Компьене разыгрывалась эта сцена, мадам Шатофор вернулась в Париж и попала на прием к министру Лувуа.

— Однажды вы уже спасли Бель-Роза, — ответил ей министр, когда она изложила свою просьбу, — второго раза не будет.

Мадам Шатофор сделала удивленный жест.

— О, память мне не изменяет, — сказал Лувуа, — на этот раз Бель-Роз не лишил жизни человека, но на десять лет его преступление вполне потянет. Он сейчас в Бастилии, там и останется.

ГЛАВА 28. АРГУМЕНТЫ МИНИСТРА

Бель-Роз тем временем очутился в одиночной камере Бастилии. теперь он лишился свободы, но заодно и текущих забот. И он предался размышлениям о своей жизни. Мало-помалу они свелись к дилемме — как ему быть с чувствами к Сюзанне и Женевьеве. Но удалось лишь одно: он пришел к выводу, что если эти две звезды почему-либо погаснут в его жизни, угаснет и сама его жизнь.

Через некоторое время за Бель-Розом пришел конвой, и его отвели к начальнику тюрьмы. Войдя, Бель-Роз увидел, что в кабинете присутствует также Лувуа, которого он узнал по виденным ранее портретам.

— Мсье, это вы были утром у господина Бергама? — спросил его министр.

— Да, я.

— И вы забрали у него бумаги, предназначенные мне?

— Я их купил, как обычный товар.

— Но я их купил ещё раньше.

— Товар принадлежит тому, кто расплатился первым.

— Да вы смелы, — усмехнулся министр, — но я могу расправиться с вами, если того пожелаю.

— Это вы действительно можете.

— Вы сожгли бумаги?

— Да, монсеньер.

— Полностью?

— Да.

— Вы ознакомились с их содержанием?

— Нет, монсеньер.

— Но видно, что-то подозревали, раз вы их уничтожили?

— Такие подозрения могут возникнуть, судя по той поспешности, с которой меня преследуют.

— Вы не ошиблись. Иначе вас бы тут не было.

— Догадываюсь.

— Одно ваше слово, мсье, может вас убить.

— Только одно?

— Одно-единственное. Вы же видите, я позаботился о вашем тщательном содержании.

— Э, есть слова, которые стоят всего этого.

— Берегитесь, чтобы вам не замолчать окончательно. Ну, хватит. Я хотел бы знать, желаете ли вы сохранить голову или нет.

— Это угроза, монсеньер?

— Более, чем вы думаете.

— Кровь за бумаги, которые я даже не прочел? Вы расточительны, монсеньер.

— Но одно слово может вас спасти.

— Какое?

— Имя того, кто послал вас за этими бумагами.

— Есть причина, по которой я не смогу вас удовлетворить.

— Какая же?

— Если я скажу вам, что я приобрел бумаги для себя, вы мне поверите?

— Нет.

— Тогда мне остается молчать. Ведь если я что-то вам все же скажу, почему вы тогда должны мне верить?

— Это ваше последнее слово?

— Совершенно верно.

— Верно, если не применять неких превосходных инструментов для извлечения более откровенных изречений.

— Попытайтесь, — ответил Бель-Роз, замолчал и скрестил руки.

Когда его увели, начальник тюрьмы заметил, что, похоже, Бель-Роз из тех, кого не заставишь заговорить.

— Посмотрим, — пробормотал Лувуа.

На другой день смотритель, принесший ужин, сунул Бель-Розу в руку записку. Тот развернул её и прочел:"С вами старый друг.» Бель-Роз узнал почерк: то была Женевьева.

Среди ночи за ним снова пришел конвой, но повели его уже другим путем. Его привели в огромную удлиненную комнату, вид которой не оставлял сомнений: то была камера пыток. В ней, помимо секретаря, находился человек, одетый в черное. Рядом сидел начальник тюрьмы, читавший какое-то письмо, которое спрятал при появлении Бель-Роза.

— Вы здесь согласно приказанию господина Лувуа, мсье, — заявил начальник тюрьмы. — Вы по-прежнему отказываетесь назвать интересующее его имя?

— По-прежнему.

— Я обязан вас предупредить, что имею право использовать все средства, которые сочту необходимым, чтобы заставить вас разговориться.

— Это ваш долг, мсье. Я попытаюсь выполнить свой.

— Вы молоды. У вас наверняка есть мать, девушка, сестра. Одно слово, и вы свободны.

— Цена этой свободы — моя честь. Будь у вас сын, вы бы ему сказали то же самое.

— Стало быть, вы ничего не скажете?

— Ничего.

— Как хотите.

Начальник тюрьмы сделал знак, и из темноты, куда не проникал свет факелов, горевших в камере, выступили два человека. Бель-Роз поначалу их не заметил. Они подошли и раздели его, оставив только штаны и рубаху. Затем принесли нечто вроде длинного портшеза и привязали руки Бель-Роза к шестам. Один принес два больших ведра воды, зачерпнул полную кружку и поднес к губам Бель-Роза.

Пытка водой, — усмехнулся Бель-Роз.

— Да, мсье, — ответил человек в черном (Врач, — подумал Бель-Роз про себя), — и многократная. Но она не калечит.

Бель-Роз взглядом поблагодарил начальника и выпил кружку. Вторую не допил до конца. Один из палачей откинул ему голову назад и насильно влил в рот все до последней капли. Бель-Роза охватила дрожь. Новая кружка. Зубы Бель-Роза застучали после первых же глотков, и вода пролилась ему на грудь. Палач сунул ему в рот железную воронку и разжал зубы. Новая кружка. Бледный Бель-Роз вцепился в шесты. По всему его телу пробегали конвульсии. Весь мир, казалось, сошелся в воронку, из которой вливалась смерть. Но в сознании у него все ещё вспыхивали время от времени образы любимых. И, странное доле, воронка делалась меньше, а весь его организм как бы становился нечувствительным к ней. Но зато потом действие воронки становилось ещё более мучительным. Врач, наконец, приложил руку к его сердцу.

— Ну? — спросил его начальник.

— Похоже, скоро конец. Одну, от силы, две кружки. С третьей появится риск смерти.

— Слышит ли он нас?

— У нас есть средство, которое заставит его слышать в любой момент.

— Какое?

— Раскаленное железо.

— Оно готово, — произнес один из палачей. На лице начальника проступили ужас и сострадание.

— На сегодня хватит, — отрезал он. И когда носилки с Бель-Розом скрылись за дверью, пробормотал:

— Я же предупреждал, что он промолчит.

ГЛАВА 29. ЧЕГО ХОЧЕТ ЖЕНЩИНА, ТОГО ХОЧЕТ БОГ

Начальник тюрьмы информировал Лувуа о результатах допроса Бель-Роза.

— Совершенно очевидно, — сказал Лувуа, пожав плечами, — что Бель-Роз выполнял получение герцога Люксембургского. В других условиях он вел бы себя иначе.

— Как! Вы, оказывается, все знали, монсеньер!

— Да, я все знаю: пока вы вели допрос, ко мне из Фландрии прибыл курьер и рассказал всю историю этого молодого офицера.

— Но тогда, значит…

— Да, дальнейшие допросы бесполезны.

— И пленник может быть свободен?

— Нет. Я просто о нем забуду.

Ужасное значение этих слов, разумеется, было понятно начальнику.

— Вы же знаете, — продолжал министр, — то, что может быть сделано по моему приказу, не может быть сделано без моего приказа.

— Позвольте надеяться, что однажды вы предоставите мне возможность осуществить это правило на практике.

— Согласен. Этот день наступит через двадцать лет.

Наступил четвертый день пленения Бель-Роза, когда тот же тюремщик, что уже приносил ему записку, принес и вторую. Бель-Роз прочитал:"Если вы больны, оставайтесь болеть. Если нет, держитесь.»

На этот раз записка была от Сюзанны. Бель-Роз поцеловал её и прижал к сердцу.

Между тем мадам Шатофор потерпела крах в своих попытках пробиться к Лувуа. Однажды, находясь в своей молельне, она увидела, что к ней пришла мадам Альберготти, и бросилась к ней.

— Спасен? — было её первое слово.

Сюзанна отрицательно покачала головой.

— Как! И это с таким королем…

— Король — это король, — ответила Сюзанна, — со всем королевским эгоизмом.

— Он погиб! — вскричала Женевьева.

— Пока нет. Вы же видите, я надеюсь. Я уже не та, что была в Компьене. Я рискну всем для его спасения, и верю, что мы добьемся его освобождения.

Женевьева подавила вздох сомнения.

— Попытайтесь, мадам. Все, что могу, я сделаю для вас.

Сюзанна спросила, как шли дела после пленения Бель-Роза. Узнав о пытке, она пришла в ужас.

— И это позволяет Людовик XIV, король Франции! — вскричала она.

В это время вошедший лакей доложил, что у входа герцогиню ждет некий Ладерут.

— Пусть войдет, — сказала она.

— Что ты хотел получить от меня? — спросила Ладерута герцогиня, когда тот ей представился.

— Мне нужно, чтобы мой лейтенант был свободен. Надеюсь, вы хотите того же.

— Он убежит, — сказала Сюзанна.

— Из Бастилии? Бежать можно отовсюду, но не оттуда. Да там одни стены имеют двадцать футов толщины.

— Для воли нет ничего невозможного.

— Если этому помогает время. Вы разве не знаете нашего государства? Да здесь сидят шпион на шпионе, и стоит кому-нибудь сбежать, его немедленно перехватят. Нужно просидеть до седых волос, чтобы тебя не узнали, а тогда бежать. Вы хотите подождать, мадам?

— Что же делать?

— Нужен приказ министра об освобождении.

— Но к Лувуа даже не подступиться! — вскричали обе дамы.

— Попытаемся, — ответил Ладерут. — Видите ли, есть ведь ещё и маленькая Бастилия, но в провинции. Нужен лишь приказ о переезде туда. Остальное — за мной.

— О чем ты говоришь, поясни, — произнесла Сюзанна.

— Вот мой замысел. У меня есть друг, капрал Гриппар. Он командует несколькими старыми саперами, готовыми ко всему. Не забывайте также о бешеном ирландце. Вот команда, которая нанесет удар…Понятно?

— Но это же целое сражение! — воскликнула Женевьева.

— Мадам, если пуля захочет, чудо случится.

— Хорошо, — сказала Сюзанна, — я добуду приказ. Готовьтесь.

— Но нужно золото.

— Вот мои изумруды, — произнесла герцогиня.

— Прекрасно! Эти маленькие камешки делают большие дела. Пошлите лейтенанту записку, чтобы он притворялся больным. Будет легче добиться такого приказа.

В тот же день Бель-Роз получил такую записку от Сюзанны, а сама она пошла к Лувуа.

— Странно, вы опять здесь, — сказал он, увидев её входящей в его кабинет. — Ведь я, кажется, уже отказал в освобождении вашего протеже.

— Однако я пришла, будучи уверенной в вашем великодушии.

— О чем вы?

— О приказе об освобождении по состоянию здоровья или, по крайней мере, об облегчении его содержания ввиду плохого состояния здоровья.

— Он болен?

— Вы приказом обусловите ответ на этот вопрос.

— А почему вы так хлопочете за него?

— Я его невеста, — покраснев, ответила Сюзанна.

— Тогда ваше желание должно быть исполнено, — сказал Лувуа и быстро написал приказ, который тут же передал на исполнение вошедшему секретарю.

— Это все, что я могу. Он переводится в крепость Шалон. — И Лувуа поднялся с места.

Итак, приказ был на руках у Сюзанны. Тем временем Ладерут провел нужную подготовку, пользуясь средствами, предоставленными мадам Шатофор.

Через сутки ночью в камеру Бель-Роза пришел офицер и приказал ему подготовиться к немедленному переезду в Шалон. Вышедшего из камеры Бель-Роза окружила охрана. Среди солдат оказался его старый знакомый, экс-канонир Бультор. Он приветствовал Бель-Роза с усмешкой:

— По-моему, мы квиты. Я победил.

Бель-Роз не ответил ему, но, подняв глаза, увидел на лошади в качестве форейтора не кого-нибудь, а самого Ладерута, прикрывающего лицо. Бель-Роз едва сдержался от возгласа удивления.

— Ну вот, начинается вторая часть представления, — произнес Бультор. — Я побеждаю вторично.

Ладерут щелкнул кнутом.

— Эй, приятель, — сказал он унтер-офицеру, севшему рядом с Бель-Розом, — дорога плохая, будет тряска, так что держись за ремни.

— Вздор, — возразил мрачно унтер, — дорога, что паркет, и целый месяц ни капли дождя.

Зато Бель-Роз взялся за ремни: он понял. Карета тронулась с места, и они вскоре покинули Париж. Но едва отъехали от Вийежуифа, как пришлось остановиться: дорога была преграждeна с одной стороны сваленным деревом, с другой — неподвижно стоявшей повозкой.

— Эй, там в повозке человек! — прокричал Ладерут, оборачиваясь к охране.

Человек зашевелился, поднял тучу пыли от соломенной подстилки, раскинул руки и улегся снова, по-видимому, заснув.

— Мсье унтер, пошлите ваших солдат прогнать эту соню с дороги, — обратился Ладерут унтер-офицеру.

Тот выслал Бультора к повозке. Бультор, долго не думая, схватил было спящего за шиворот. Но тот оказался не таким уж спящим: в ответ он нанес сильный удар и Бультор рухнул на землю. Тотчас Ладерут пустил карету на поваленное дерево так, что она упала на ту сторону, где сидел унтер-офицер. Прятавшиеся поблизости люди подскочили на помощь Ладеруту. Вскочивший на ноги человек в повозке — то был, разумеется, Корнелий — тоже бросился им на помощь. В результат стража оказалась связанной. Их перенесли в карету («чтобы не замерзли», — пояснил Ладерут).

— Ну, молодцы, а теперь скорее в лагерь, — скомандовал Гриппар своим саперам.

На лошадях, выпряженных из тюремной кареты, Бель-Роз с друзьями отправились в путь и вскоре достигли маленькой часовни.

Ладерут постучал в дверь. Она открылась. Показались две закутанные женские фигуры.

— Спасен! — воскликнули они, увидев Бель-Роза с друзьями.

То, разумеется, были Женевьева и Сюзанна. Бель-Роз соскочил с коня, кинулся к Сюзанне и обнял её. В темноте он не успел сразу разглядеть, что там была и Женевьева, которая предусмотрительно оставила Сюзанну наедине с Бель-Розом, укрывшись в соседней комнате. Там она почти без чувств упала на стул.

— Скорее на коня! — воскликнул Ладерут. — Каждое слово сейчас стоит нам одного лье.

— Едем в лагерь! — скомандовал Бель-Роз.

— Уж лучше прямо в Бастилию, — посоветовал Ладерут.

— Но меня ждут, надеются!

— И расстреляют, — холодно добавил Ладерут.

Вмешался Корнелий, но Бель-Роз не хотел бежать без Сюзанны.

— Но я живу для того, чтобы уберечь вас, — сказала она, — и когда я получу от вас весточку, я тоже пошлю вам хорошую новость.

Тем временем Женевьева пришла в себя и принялась молиться о спасении Бель-Роза и ниспослании ему счастья в будущем. Она делала это с такой горячностью, что когда за окном послышался топот коней, не сразу поняла, в чем дело, и заломив руки, воскликнула:

— Все погибло!

Однако вошедшая Сюзанна сообщила, что это прибыла карета герцогини. Взяв себя в руки, Женевьева, наконец, успокоилась и быстро собралась в дорогу.

— Куда поедем? — спросил её кучер.

— В монастырь кармелиток, — ответила она.

ГЛАВА 30. ОГНЕННАЯ СКАЧКА

Когда, наконец, Бель-Роз уступил настояниям Ладерута и Корнелия, на башне соседнего монастыря пробило одиннадцать. Стояла тихая и темная ночь. Три беглеца обогнули Париж и направились в Кале. Там должен был вступить в действие план, разработанный Корнелием. Тот сообщил, что они отправятся в Англию.

— В Англию? — удивился Ладерут. — Чего мы там не видели?

— Там живут мои друзья.

— Ваши друзья, стало быть, англичане?

— Какое это для тебя имеет значение?

— Но мне бы хотелось испробовать иной вариант.

— Приятель, ты забыл о достоинствах Корнелия, — заметил Бель-Роз.

— Никак нет! Мсье Хогарт ирландец, а Ирландия — это французская страна. Но если не туда, то едем в Испанию.

— Это слишком далеко.

— Тогда в Лотарингию.

— Это слишком близко.

— Тогда во Фландрию.

— То есть в объятия Лувуа. А что ты имеешь против Англии? Боишься умереть там с голоду?

— Именно. Говорят, бараны там, как телята, а телята — как коровы.

— Боишься Ла-Манша?

— Я родом из Дьеппа.

— Ты воображаешь, что там вместо людей живут людоеды?

— У одного моего знакомого англичанина дочь — чудо-красавица.

— Боишься тамошних дождей?

— Мое детство прошло в Нормандии, а юность — в Шантийи.

— Так чего же ты боишься?

Ладерут хотел точно указать причину, но заметив, что Бель-Роз на него больше не смотрит, пробормотал негромко:

— Все равно я не люблю Англию.

И они продолжали путь, сильно облегченный золотом, полученным за драгоценности мадам Шатофор. Так они проскакали большую часть пути, когда в Ноайе под Бель-Розом упала лошадь.

— Придется протащиться пару лье пешком по королевской дороге, — со вздохом сказал Ладерут, осмотрев копыта животного. — Не очень-то здорово куют подковы у королевской стражи.

— Но у нас останутся две лошади, — возразил Корнелий.

— Тогда их у нас не будет, — опять со вздохом заметил Ладерут. — Ковали их всех на одной кузнице.

В Нувьоне лошадь Корнелия споткнулась о камень и рухнула на дороге.

— Ты прав, — заметил Корнелий, — вот, наконец, и пришло несчастье.

— Помолимся Богу, чтобы оно было единственным.

Перековав коня, они смогли добраться до Бернэ. Здесь у одного трактирщика они нашли старую карету. Поторговавшись, Ладерут приобрел её, и они покатили дальше уже в экипаже, а не верхом. Правил, конечно, сам Ладерут. Находясь выше остальных, он постоянно оглядывался назад. Наконец сзади на дороге появилось облачко пыли. То была группа всадников. Ладерут всмотрелся в них, затем наклонился к окошечку.

— Сзади Бультор, — сообщил он.

Бель-Роз вытащил пистолеты.

— Ничего, — сказал Ладерут, — в карете он на нас не обратит внимания.

— Все же лучше приготовиться, — возразил Бель-Роз.

— Лучше укрыться.

— Как?

— Увидите.

Ладерут свернул на дорогу, отходившую в сторону. Удары кнутом так и посыпались на бедных лошадей.

— Мы с капитаном сейчас скроемся вон за той стеной, — обратился Ладерут к ирландцу, — а вы поезжайте дальше. Вас Бультор не знает: было темно, когда вы лежали на повозке, и он вас не разглядел. Осторожно, вот они!

Бель-Роз с Ладерутом выскочили из кареты и спрятались за стену. Корнелий лихо завернул и опрокинул карету, ловко соскочив с нее. К подъехавшему вместе со своими людьми Бультору он обратился с просьбой помочь поднять карету. Пробурчав, что им некогда, Бультор повернул со своей командой назад.

Но от Бультора было не так просто отделаться. Он уже понял, что беглецы стремятся бежать в Англию и потому с тщательным рвением проверял дорогу к морю. В Кормоне ему удалось настичь беглецов. Здесь Бель-Роз надеялся найти у рыбаков лодку для переправы через Ла-Манш. Но когда они уже увидели вдали море, позади стал заметен и настигавший их Бультор.

— На землю! — скомандовал Ладерут, а сам быстро перерезал постромки.

Бель-Роз и Корнелий прыгнули на лошадей, а Ладерут ползком по земле двинулся в сторону от дороги. Бультор увидел двоих беглецов и с яростным криком бросился вслед за ними. Тем временем Ладерут, не выпускавший узды одной из лошадей, вскочил на неё и бросился к морю, тогда как Бель-Роз и Корнелий дали большой крюк в сторону. Ладерут быстро примчался на берег. Здесь ему удалось договориться с хозяином одной лодки. Старый рыбак с сыном направили лодку в то место, которое указал Ладерут. Бель-Роз и Корнелий, нещадно коля своих лошадей шпагами, бросились в воду и на лошадях поплыли к лодке. Ладерут, стоя на борту, направлял лодку им навстречу. И тут им повезло: лошадь Бультора поскользнулась, и он рухнул всего в нескольких шагах от берега. Поднявшись на ноги, он заметил, как трое беглецов удаляются в море, насмешливо приветствуя его шляпами. Бультор, однако, лишь усмехнулся.

— Еще не все потеряно, — произнес он, — грудь его у меня на мушке.

И он выстрелили в Бель-Роза. Пуля попала тому под правую руку. Бледный Корнелий кинулся к другу, пытаясь остановить кровь. Ладерут, пораженный увиденным, с минуту смотрел на рану Бель-Роза, затем прижал к ней пальцы и, вытянув окровавленные пальцы в направлении Бультора, прокричал:

— Кровь за кровь!

ГЛАВА 31. ОБРАТНАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ

Пока Бель-Роз в компании с Корнелием и Ладерутом направлялся в Англию, Сюзанна поехала в Париж. Когда она вошла в свой дом на улице Осей, Клодина, увидев её радостные глаза, бросилась к ней в объятия. И подруги предались мечтам о тех временах, которые наступят после возвращения их возлюбленных.

Они провели так всю ночь напролет. Когда наступило утро, в дверь раздался громкий стук. Вошедший лакей сообщил, что внизу офицер из свиты министра Лувуа ждет мадам д'Альберготти.

Когда Сюзанна спустилась, офицер сообщил, что министр немедленно ждет её по важному делу. Сюзанна отправилась с ним к Лувуа.

Когда она вошла в кабинет, министр взволнованно зашагал было ей навстречу, но остановился.

— Я готовился ко всяким неожиданностям, мадам, ко всяким, — сказал он.

— Я рассчитывала на такую услугу и собиралась принять участие в поездке, но кто-то другой опередил меня.

— Этот другой — унтер-офицер королевской службы, которого ваши сообщники душили, били, пленили.

— Когда офицера королевской службы мучают, возможно, и пленяют унтер-офицера королевской службы, — парировала Сюзанна.

— Это вас может завести слишком далеко, мадам.

— Не дальше, чем это сделает король.

— Король во Фландрии, а я здесь.

Сюзанна промолчала. Она начинала понимать, что Лувуа решил всерьез взяться за дело. А то, на что он бывал способен, ей было известно. Даже ребенок мог не дождаться от него пощады.

— Я очень рассержен, мадам.

— Я ваша пленница, монсеньер.

— Я это знаю. Это ваша оплошность.

Сюзанна посмотрела на министра с удивлением.

— Я могу обещать, что поскольку вам хотелось отправить Бель-Роза подальше, вы можете последовать за ним.

— Но я пока не его жена.

— Благодарю вас за эту деталь. У меня нет Бель-Роза, стало быть, платить — вам. За преступление следует понести кару.

— Но о каком преступлении вы говорите, монсеньер, тем более о каком моем преступлении? Что я люблю Бель-Роза? Видно, вы никогда сами не любили, а то бы не угрожали женщине за такое «преступление».

Лувуа был почти взбешен.

— В моей власти отомстить каждому, кто со мной не считается. Вы ошибаетесь, если думаете, что можете мне на что-то указывать. С вашей стороны это просто безумие. У мадам Шатофор есть хотя бы преграда между мной и ею в лице её мужа. Вы же свободны, тем хуже для вас.

— Вы ошибаетесь, монсеньер, я замужем.

Лувуа закусил губу до крови. Он сел за стол и стал перебирать бумаги.

— Покончим с этим, мадам. Я не угрожаю, а просто действую. Вы спасли Бель-Роза, но он ещё не покинул предела нашего королевства.

— Он это сделает завтра.

— Об этом мне доложит Бультор.

Он позвонил. Вошел секретарь.

— Идите, мадам, и ждите от меня указаний. А вы, — обратился он к секретарю, — пригласите ко мне мсье де Шарни.

Сюзанна поднялась, простилась с Лувуа и вышла. Вошел Шарни, маленький человечек с испуганными глазками. У него был вид существа, неспособного к защите.

— Вы знаете даму, которая только что вышла от меня? — спросил его Лувуа.

— Я её разглядел.

— Вы должны её выследить.

— К вашим услугам.

Тем временем секретарь министра отвел Сюзанну в маленькую комнатку, где уже находился молодой человек благородной наружности. При виде Сюзанны он встал. Сюзанна взглянула на него. Ей показалось, что она уже его видела.

— О, маркиза! Приятно встретиться с вами, — произнес он.

Сюзанна пристально всмотрелась в него и узнала мсье Понро — знакомого их семьи, когда она ещё жила в Мальзонвийере. Она ответила поклоном, а мсье Понро воспользовался старым знакомством и поцеловал ей руку.

— Но, как я вижу, вы только что от Лувуа? — спросил он.

— Вы не ошиблись.

— Если хотите, могу предложить вам свои услуги. Ведь я в некотором родстве с Лувуа.

— Прекрасно. Ваш родственник хочет упрятать меня в тюрьму.

— Вас?! — Понро был поражен. — Это невозможно. Что же вы такое совершили, вы, кто никогда не может совершить ничего противозаконного?

— Я освободила государственного преступника.

— Да, это скверная история. Лувуа не очень-то станет разбираться. Нет, вы не попадете в тюрьму, мадам. Наконец, вы не одиноки…

— Я вдова, мсье, — ответила Сюзанна.

Тут Понро заметил, что Сюзанна одета в черное.

— Вдова! — воскликнул он. — По-моему, только от вас зависит, оставаться ли в этом состоянии.

Вошел лакей и пригласил Понро к министру.

В кабинет Лувуа он вошел в тот момент, когда оттуда выходил Шарни.

— Садитесь, — предложил министр. — Я пригласил вас с тем, чтобы дать важное поручение, которое вы начнете выполнять в назначенное время.

— Я приму его и приступлю к нему, когда вы скажете.

— Этого я от вас и ждал.

— Позвольте мне сказать вам несколько слов о деле, касающемся одной персоны, в которой я сильно заинтересован.

— Кто это?

— Маркиза д'Альберготти.

— Вы знаете, в чем она замешана?

— Да.

— И все же она вас интересует?

— Я собираюсь на ней жениться.

Лувуа не смог сдержать смеха.

— Прекрасная причина, — промолвил он. — Но тут есть загвоздка: она сильно интересуется одним несчастным по имени Бель-Роз. И даже освободила его при переезде в Шамон. Захвачены лошади, унтер-офицер стражи посажен в багажник кареты.

— Это не слишком болезненно.

— Вы находите? Я считаю, что все это заслуживает наказания. Я задержал возлюбленную до той поры, пока не получу любовника.

— И тем оказываете услугу любви, — иронически усмехнулся Понро. — Женщина в плену, мужчина на свободе — чем не рай?

— Вот вам повесы. Они воображают, что весь мир создан по их желанию.

— Мир не так уж плох, монсеньер кузен.

— Эта женщина любит всей душой, и её любимый сразу вернется, как только узнает, что она в тюрьме.

— Нет, он не вернется. Он же не дурак. Капитан не рассчитывает вперед больше, чем на час, маркиза — больше, чем на завтра.

— Хорошо, пусть так. А не подойдет ли вам роль её жениха?

— Мне?! — Понро подпрыгнул на стуле.

— Да. Вы ведь проявляете к ней интерес, виконт, не так ли?

— Что ж, идея приятная.

— Ответ дадите завтра. Но не боитесь вы Бель-Роза?

— Пустяки! На моем пути было два десятка таких Бель-Розов. В шести случаях я отправил на тот свет подобные экземпляры.

— Прекрасно. Приз — благосклонность мадам д'Альберготти. Она ваша, а я все забываю. Впрочем, она ещё может решиться на монастырь.

— Не будем терять времени на пасторали, монсеньер.

Лувуа позвал чиновника и дал ему поручение сходить за мадам д'Альберготти.

Сюзанна вошла в кабинет Лувуа.

— Я подумал, сударыня, после того, как мы расстались, — сказал министр. — И пришел к решению освободить вас, исходя из вашей молодости, а заодно забыть известный вам факт.

— Ага, теперь это всего лишь факт. Раньше это называлось преступлением, — заметила Сюзанна.

— Но появилось новое обстоятельство. Ваш знакомый мсье Понро вас введет в курс дела, а я вас покидаю. Виконт передаст мне ваш ответ.

И он вышел. Понро и Сюзанна остались одни в кабинете.

ГЛАВА 32. ДОВЕРИТЕЛЬНАЯ ПРОФЕССИЯ

Лувуа, покинув кабинет, направился в соседнюю комнату, где его ждал Шарни.

— Я готов, монсеньер, — встрепенулся тот.

— Еще не время.

— Что вы собираетесь делать?

— Очень просто: я женюсь на мадам д'Альберготти.

Удивлению Шарни ставило пределы лишь одно: перед ним был все-таки могущественный министр. Заметив это, министр добавил:

— Я её предоставил мсье Понро.

— Понро! Вы подбросили соломы в огонь!

— Он любит слишком много и потому никого не любит.

— И все же тюрьма лучше свадьбы.

— Избавьтесь от страха, и перейдем к моей мести. Она любит и от этого умрет. Монастырь — всего лишь монастырь, брак же есть могила.

Тем временем повеса Понро вел разговор с Сюзанной.

— Вы слышали, что сказал министр, — произнес он. — Вы свободны.

— Но он поставил мне условие.

— По правде сказать, иного я не ожидал, хотя и хотел бы, чтобы оно было выполнено.

— Объяснитесь.

— Видите ли…Да уж лучше сказать все начистоту. Господин Лувуа желает, чтобы вы вышли за меня замуж.

Мадам д'Альберготти сильно покраснела и даже вскрикнула.

— Это безумие!

— Для вас — да, для меня — нет.

— И он всерьез желает, чтобы я стала вашей женой?

— Или чтобы я стал вашим мужем, если угодно.

— И это условие моего освобождения?

— Единственное.

Недоумение Сюзанны росло с каждым ответом Понро.

— Похоже, что вы с ним согласны? — спросила она.

— Безусловно. Если перед вами открываются двери в рай, их не закрывают.

— Вы забыли, сударь, что я здесь почти что в тюрьме.

— Разрешите мне верить, что вы здесь больше не останетесь.

— Я вижу, ваш кузен вам ничего не сказал про меня. Говорил он, что я невеста своего протеже?

— Да.

— И что мы любим друг друга?

— Да, мадам.

— Вы лжете! — воскликнула Сюзанна.

— Никоим образом. Я вам говорю самые правдивые на свете вещи.

— Мсье, мы, кажется, друг друга не понимаем. Я вам говорю, что…

— Не надо повторяться. Я могу вам повторить все, что вы мне сообщили.

— И вы все же действительно желаете, чтобы я…

— Действительно желаю, верьте моему слову. И что тут удивительного? Мы оба молоды и благородного происхождения. Чего же проще?

— Но, мсье, мое сердце не принадлежит мне, — с чувством произнесла Сюзанна.

— Да ведь мы живем не в буколические времена. Женятся ради женитьбы, а не ради сентиментов. Со своей стороны я спокоен на этот счет. Когда-нибудь вы меня полюбите, и мы станем обыкновенной семьей.

Никогда подобные мысли не посещали Сюзанну. Она схватилась за голову и задумалась. Сердце её бешено билось.

А Понро все говорил и говорил. Его понесло, как талантливого пустомелю.

— По-моему, мадам, — говорил он, — ваш отказ подвергает вас большой опасности, о которой вы и не подозреваете.

— Какой же?

— Я в вас влюблюсь.

Сюзанна засмеялась и передернула плечами.

— Мадам, не следует над этим смеяться. Если вы не выйдете за меня замуж, опасность окажется весьма реальной.

— Но если это опасность, попросите вашего кузена отправить меня подальше от нее.

— Это меня прямо бесит. Тюрьма ради тюрьмы, на вашем месте я предпочел бы брак. Итак, решайтесь. Вы в когтях моего кузена. Заметьте, я готов на все, чтобы вас освободить.

Час спустя господин Лувуа встретился с Понро.

— Ну что, крепость сдалась? — спросил он.

— Как бы не так.

— Стало быть, неудача?

— Полная.

— Тогда вам остается лишь рассчитывать на мою помощь. Я её запру в тюрьме.

— Учтите, что поскольку она мне отказала, я теперь действительно её люблю. Так неужели вы пойдете на это?

— Я дважды не повторяю.

— Вы ужасный человек, монсеньер.

— Наоборот, вы убедитесь в моей снисходительности. Я вас уберегу.

Потрясенный тем, как это было сказано, Понро вышел из кабинета.

Через некоторое время Лувуа встретился с Шарни.

— Она ему отказала.

— Значит, предпочла могилу, — спокойно заметил Шарни.

— Остается ещё монастырь.

— Келья — все равно, что гроб.

Вскоре слуга, пришедший к мадам д'Альберготти, сообщил, что пришло время отправиться в дорогу. Она вышла во двор, её посадили в карету. Рядом сел Шарни.

— Куда вы меня везете? — спросила она.

— В монастырь бенедиктинок на улице Шерше-Миди, — последовал ответ.

ГЛАВА 33. МОНАСТЫРЬ НА УЛИЦЕ ШЕРШЕ-МИДИ

Монастырь бенедиктинок на улице Шерше-Миди славился в те времена своей строгостью. К квадратному зданию примыкали два крыла. Мрачное здание было окружено прекрасным садом. Возникало впечатление могилы в раю.

Шарни ввел Сюзанну в приемную, где предстояло дождаться настоятельницы.

— Мне приказано сделать все, что понадобится. Мсье Лувуа предоставляет вам это убежище, чтобы скрыть вас от разлагающего мира, нанесшего однажды удар вашей чистоте. Подождите здесь немного. А пока вот вам письмо от мсье Лувуа.

В письме четко и ясно излагались инструкции по её поведению.

— Передайте мсье Лувуа, что его инструкции будут выполнены.

— Смею заверить вас, мадам, что вы пока мало знаете о снисходительности мсье Лувуа. Некоторая испорченность для молодой особы вовсе не непреодолима. Советую вам проявлять достаточную осмотрительность, и тогда для вас все будет в порядке.

Поговорив ещё несколько минут подобным образом, Шарни исчез. Через некоторое время в приемную вошла настоятельница, мать Еванжелика дю Кер-де-Мари, ранее в миру известная под именем мадам Рьеж. Она была представительной женщиной лет сорока пяти, с остатками былой красоты, с черными глазами, тонкими бесцветными губами, красивыми руками и тонкой талией. Быстрый холодный взгляд, которым она пронзила Сюзанну, поразил её. В сердце Сюзанны рядом с чувством омерзения к Лувуа поселилась теперь неприязнь к этой женщине — по одному только её виду.

— Дочь моя, — сказала игуменья, — мсье Лувуа рекомендовал вас для проживания в нашей святой обители. Рада за вас, ибо ваше пребывание здесь сулит вам удачу.

— Мадам, меня привезли сюда силой. Как я понимаю, это своего рода Бастилия.

Мать Еванжелика поджала губы, но голос её оставался по-прежнему мягок.

— Нет, дочь моя, вы не в тюрьме. Это Божий дом, и вы здесь под защитой святой Богоматери. Вы молоды и потому подвержены мирскому влиянию. Но восприняв наш мир достаточно глубоко, вы не пожалеете. Я уверена, что однажды вы вступите на святую тропу, ведомая Господом.

Игуменья ещё долго продолжала разговор с Сюзанной, наставляя её в новой жизни. Под конец она сказала:

— Мсье Лувуа направил вас ко мне для покаяния. Нашу святую Богородицу я призываю ниспослать на вас благодать. До свиданья, дочь моя.

После ухода настоятельницы пришла сестра-монахиня, проводившая Сюзанну в её комнату.

Пока развивались все эти события, у себя дома Клодина ожидала возвращения Сюзанны. В полдень, не дождавшись её, Клодина заявилась к Лувуа. Ей объяснили лишь, что Сюзанна отправилась в карете в неизвестном направлении, сопровождаемая человеком из свиты мсье Лувуа. Клодина в растерянности стояла посреди двора, как вдруг кто-то её окликнул. Она оглянулась и увидела капрала Гриппара.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

— Ищу Сюзанну, то есть мадам д'Альберготти. Вы не поможете мне отыскать ее?

— Что ж, пожалуй, я опрошу знакомых солдат и слуг. Поверьте, у меня прекрасные ноги и достаточно неплохой язык.

— И вы не забудете ни на минуту о моей просьбе?

— Ни на секунду.

И Гриппар энергично взялся за дело. К сожалению, он не обладал достаточной для таких дел хитростью. Он просто встал у дома Лувуа и принялся расспрашивать всякого человека из обслуги. Так он делал ежедневно и так же ежедневно доносил о своих результатах Клодине. Однако полученные им сведения были явно недостаточны. Однажды он проявил в очередной раз свою прыть. столкнувшись лицом к лицу с Бультором. Гриппар видел Бультора в схватке у Вийежуифа, зато Бультор его тогда не приметил. Капрал, не колеблясь, решил заговорить.

— Привет, бригадир, — сказал он Бультору.

— Сержант, если тебе угодно, — надменно ответил Бультор.

— Ба! Да мы растем!

— Именно мсье Лувуа, к которому я иду, добился повышения. И оно не последнее. Да ещё министр дал мне двадцать луидоров.

Гриппар решил, что здесь можно разжиться информацией. Он вскрыл прихваченную на такой случай бутылку и разлил вино в два стакана, служивших той же цели.

— За что такие почести?

— Я убил Бель-Роза.

Гриппар выронил стакан из рук.

— Ты его убил?!

— Ну, я не уверен, что убил сразу. Но что он вскоре умрет, это уж точно. Итак, мужчина почти мертв, женщина пристроена…

— Какая женщина? — Гриппар изо всех сил старался выглядеть равнодушным.

— Да мадам д'Альберготти. Она попала в монастырь, вот так-то.

— Какой монастырь?

— Не знаю. Монастырь как монастырь. Да и какая разница?

— И то правда, — согласился Гриппар.

Гриппар все рассказал Клодине. Потом спросил:

— Что вы собираетесь делать?

— Ехать в Англию.

— Одна? Такая молодая?

— Мой брат ранен, болен, страдает. Где же я должна быть, по-вашему?

Гриппар тут же предложил свои услуги и Клодина согласилась.

Лувуа тем временем вызвал Понро, которому сообщил о предполагаемой смерти Бель-Роза.

— И если теперь мадам д'Альберготти станет вашей супругой, я буду отомщен, — добавил он.

— Благодарю, кузен, лучше вы не могли придумать.

— Как! Вы теперь засомневались?

— По правде говоря, я не слишком этим ободрен. Уж если женщина во что-то верит, она способна на крайности. Она любили человека живого, мертвого она будет обожествлять.

— Посмотрим, мсье виконт, отречетесь ли вы от нее?

— Я — отрекусь? Нет! Просто я из тех героев, что сначала считают врагов, а потом с ними сражаются.

В ответ на это Лувуа, одобрительно усмехнувшись, вручил Понро письмо для настоятельницы монастыря бенедиктинок.

Мадам д'Альберготти приняла Понро в монастырской приемной.

— Вы принесли мне добрую весть? — спросила она.

— Увы, мадам, ведь я от партии Лувуа. А ему подчиняется конная полиция, которая вмешалась в события. Но есть другой способ разрубить гордиев узел. И поверьте мне, здесь вы выигрываете больше, чем я. Ибо вы освободитесь, а я попаду в неволю.

— Я должна вас благодарить? — улыбнулась на эти слова мадам д'Альберготти.

— Послушайте, мадам, поговорим серьезно.

Согласно Понро, серьезно было лишь одно: согласие Сюзанны на брак с ним. И только тогда Сюзанна могла быть свободной. Все это он говорил и раньше, но теперь она видела новое: на этот раз он был действительно серьезен.

— Что же, мсье, благодарю. Вижу, что у вас действительно доброе сердце. И, следовательно, вы меня сможете понять: я связана с Бель-Розом, жив ли он или нет. Я не обольщаюсь относительно тех трудностей, которые мне уготовил Лувуа. Но скажу вам прямо: мой отказ не повлечет за собой больших трудностей, чем согласие. Вы должны меня понять: в дальнейшем прошу этого вопроса не касаться.

Понро поклонился.

— Вы благородная женщина и это блестяще доказали.

Он вышел и вызвал на минуту настоятельницу, чтобы попросить передать мадам д'Альберготти принесенную им новость. Пересекая двор, он вдруг услышал душераздирающий крик. Сердце его чуть не выскочило из груди.

ГЛАВА 34. БЕЛАЯ НОЧЬ

Сообщение о предполагаемой смерти Бель-Роза как громом поразило Сюзанну. Она упала без чувств, и её отнесли в комнату. Придя в себя, она, однако, обдумав все, решила, что в смерть Бель-Роза верить ей не следует. И мысль эта в ней все больше укреплялась.

Так прошло три дня. На четвертый ей сообщили, что Понро снова желает встретиться с ней. Первой её реакцией было отказать, но рассудив, что хуже быть не может, она согласилась.

Увидев, как она переменилась, он непроизвольно воскликнул:

— Вы убьете себя, мадам!

— Безысходность — ещё не самоубийство.

— Но, мадам, я заставлю вас улыбнуться. Бель-Роз жив!

Слезы брызнули из её глаз, Сюзанна зарыдала, как ребенок, нисколько не стесняясь Понро. Успокоившись, она действительно улыбнулась.

— Благодарю! Вам не понять, как вы меня обрадовали.

— Ну, мне бы следовало призадуматься над тем, как я теперь должен быть огорчен…Но я все же верю, что вы мне тоже отплатите добром.

— Кто же вам сообщил такую прекрасную весть?

— Мой великий кузен получил её из Англии, где пребывает Бель-Роз. Он начинает верить, что у Бель-Роза есть тайный амулет, который его постоянно хранит. Как бы то ни было, он жив, и этот факт улучшает ваше положение, мадам, и ухудшает мое.

— Вы ничего не потеряли. — Улыбка Сюзанны стала ещё ослепительней.

— Вы правы, я вас люблю по-прежнему.

— Да нет, вы не о том. Я хочу сказать, вы выиграли.

— Как?

— Вы завоевали мою признательность.

— Что ж, во всяком случае, это уже к лучшему. кратчайшая дорога. Со своей стороны, хочу вам предложить свою постоянную преданность.

Визит Понро сделал Сюзанну снова спокойной и уверенной в себе. Этому способствовало и одно её новое знакомство. В монастыре находилась семнадцатилетняя девушка по имени Габриэла — сущий ангел, как обликом, так и душой. Между ними завязалась настоящая дружба. Когда Сюзанна страдала, Габриэла находилась при ней, всеми силами стараясь её утешить. Сюзанна, со своей стороны, всегда подбадривала Габриэлу.

Однажды ночью Сюзанна услышала легкий шум у себя в комнате. Открыв глаза, она увидела Габриэлу.

— Я боюсь, — со страхом созналась девушка.

— Боже, чего?

— Не знаю. Но я скоро умру!

Сюзанна стала успокаивать подругу.

— Но в чем же дело? — спросила она.

— Этой ночью во сне я увидела свою умершую сестру. Она была в белом, плакала и смотрела на меня. Я проснулась, но словно ощутила её ледяное дыхание. От страха я зажмурила глаза и бросилась сюда. Она здесь, в монастыре, я знаю.

— Бедная девочка, у вас есть родители?

— Мать моя умерла, а отец…Он мне является во сне…Его волосы белеют в ночи…Является труп королевского офицера…Он смотрит…ждет…

— А брат, родственники у вас есть?

— Родственники? Их много…Может быть, слишком много…Мы были богаты, у нас было много завистников. Это ужасно…ужасно!

И Габриэла рассказала свою историю. Ее мать умерла первой, будучи молодой и красивой. Она чахла каждый день, слегла и больше не встала. Затем настала очередь сестры и маленького брата. Они умерли от той же непонятной болезни, что и мать.

— Во Франции полно ядов, — вздохнула девушка, — яд в каждой семье, повсюду, в воде, воздухе, еде. Этот невидимый враг проник в самое сердце королевства, он здесь хозяин и король!

— Берегите себя! — воскликнула Сюзанна. — Ваш отец попросит вас вернуться.

— Покинуть монастырь — для меня самоубийство. Я последняя наследница. Нет, я не уйду отсюда. Умереть в семнадцать лет? Боже мой, я хочу жить!

Она долго плакала, затем, устав, уснула рядом с Сюзанной. А Сюзанна не могла закрыть глаза до утра. В ушах её вновь и вновь звучали слова Габриэлы:

— Яд, яд! Повсюду яд!

ГЛАВА 35. ОТРЕЧЕНИЕ ОТ МИРА

Той ночью бедная девушка открыла свое сердце подруге, которую послало Провидение. Теперь они уже не расставались. И Габриэла стала меньше бояться будущего.

К ней иногда приходила некая дама, которую Габриэла называла тетей. Та словно появилась из времен Анны Австрийской, и Сюзанна никак не могла избавиться от чувства холодности к ней.

Однажды Сюзанна стала расспрашивать Габриэлу, кто все-таки эта дама.

— Очень целенаправленная женщина, я это знаю с детства, — пояснила Габриэла.

— И она любит что-нибудь еще, кроме своей цели?

— Нет, но ко мне искренне привязана: этим утром она плакала из-за меня, и казалась такой печальной.

— Она не хочет забрать тебя отсюда?

— Хочет, но что она может, бедная?

— Вот как? Она бедна?

Сюзанне все это казалось подозрительным, но она не решалась выказывать свои мысли в отношении человека, которого она не знала.

— Моя тетя всегда была подле нас, когда в доме случалось несчастье. Но наши чувства не всегда нас слушаются. Я не могла преодолеть своей настороженности.

После таких слов девушки Сюзанна решила присмотреться к тетке Габриэлы.

События не заставили себя ждать. Однажды, когда к Габриэле опять пришла тетя, девушка обнаружила в своем часослове записку:"Примите постриг или поручите душу Богу.»

Почерк Габриэле знаком не был. Полная ужаса, она прибежала к Сюзанне.

— А ваша тетя сегодня утром приходила? — спросила Сюзанна.

— Приходила.

— Бог меня простит за этот вопрос: вы уверены её расположении?

— Вы её подозреваете?! Я тоже, — упавшим голосом ответила Габриэла.

Сюзанна обняла девушку.

— На кого же мне рассчитывать? — продолжала та. — Из всей семьи остался лишь престарелый отец. Когда я возношу молитвы, мне хочется спокойно умереть.

Ничто не могло изменить решения Габриэлы оставаться в монастыре: страх и отчаяние владели ею одновременно.

Тем временем игуменья приказала ей подготовиться к церемонии пострижения. Накануне этого дня мадам д'Альберготти сообщили, что в приемной её ждет Шарни.

— Вот уже больше месяца вы здесь, — сказал тот, — и мсье Лувуа очень сожалеет, что не может вас здесь посетить из-за государственных дел.

— Тогда он мог бы меня отсюда выпустить.

— Ах, мадам, вы же знаете, какие у нас суровые законы! Но мсье Лувуа надеется, что здешняя обстановка поможет вам решиться принять постриг. Впрочем, вы имеете возможность отказаться.

— Я полагаю, что сама могу принимать решения.

— Разумеется, мадам, но бывает ещё государственная необходимость.

— Это для такой-то жалкой персоны, как я?

— Кругом вооруженные враги короля, мадам, которые постоянно нападают на выдающихся людей. Учитывай вы это, не обвиняли бы мсье Лувуа, постоянно стремящегося к добру. Но ваши постоянные отказы могут привести вас только к новым бедам.

— Я ко всему готова, так и передайте монсеньеру министру.

— Мадам, — откланялся Шарни, — я буду иметь честь посетить вас через месяц. Надеюсь, ваше решение изменится.

В день пострига Габриэла казалась очень бледной.

— Еще есть время отказаться, — напомнила Сюзанна.

— Нет! Мне придется испить чашу до дна, — ответила Габриэла.

Тут вошла тетушка. Она пыталась всплакнуть, но ей это давалось с трудом. Добрая женщина встала рядом с племянницей, демонстрируя свою заботливость. Габриэла позволила ей это сделать, но обернувшись к Сюзанне, произнесла с печальной улыбкой:

— Новая капля в чашу!

В такой день барьеры монастырей рушились для родителей. К Габриэле пришел отец, прямо в её келью. Сюзанна, увидев его, поняла Габриэлу. Действительно, очень дряхлый старик с дрожащим голосом. И хотя раньше он явно был видным мужчиной, при взгляде на него становилось ясно: старый солдат капитулировал.

Однако, увидев слезы на щеках дочери, он все же нашел силы произнести:

— Если ты несчастлива, дочь моя, сбрось эти одежды и следуй за мной.

Добрая тетушка содрогнулась.

— Отец, — ответила Габриэла, — я страдаю из-за расставания с вами, но я хочу принести свою жизнь в жертву Господу.

— Увы, дитя мое, в иные времена этой жертвы не понадобилось бы. Но у меня нет сил тебя защитить. Если твое призвание — отречься от мира, Господь тебя вознаградит.

Габриэла встала на колени. Отец заплакал. Его поддержала добрая тетушка.

Затем все отправились на церемонию. Та проходила весьма торжественно и заняла много времени. Завершала процедуру стрижка длинных волос Габриэлы. Когда последняя их прядь была срезана, мать Еванжелика возложила на голову Габриэлы покрывало монахини. Раздалось пение монастырского хора. Все узы были порваны, и Габриэла больше не принадлежала миру.

ГЛАВА 36. ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

Вскоре с Сюзанной произошла новая история. Накануне она увидела на галерее монастыря мсье Шарни, шарахнувшегося от нее, словно ребенок, увидевший змею. Они лишь обменялись поклонами. В монастыре существовал обычай: ключ в комнату оставался в двери на всю ночь. На другой день после встречи, проснувшись, Сюзанна обнаружила, что её одежда исчезла, а взамен была положена другая: монашеское платье, покрывало, четки. От природы не склонная скандалить по пустякам, она все же надела это платье, но позже обратилась к настоятельнице, которую по-прежнему называла «мадам», а не «матушка», с протестом против такого насилия. Та ей ответила, что сделано это было не по её инициативе.

— Мсье Лувуа и Шарни, мадам?

— Вы сами их назвали. Сожалею, что вы не поняли их благих намерений, но надеюсь, вы ещё одумаетесь.

— Храните ваши надежды, мадам, а я буду хранить свои убеждения.

— Благодать снизойдет на вас, дочь моя.

— Вера защищает меня от святотатства. Вы сами не посоветуете мне обратить к Богу сердце, если не принадлежишь ему всем существом.

— Богу принадлежит все, дочь моя.

Сюзанна не ответила и с поклоном рассталась с матерью Еванжеликой. Но чем упорнее её преследовали, тем сильнее и увереннее она себя ощущала.

Когда Габриэла, теперь сестра Габриэла де Ларедампсьон, её увидела, то всплеснула руками:

— Как, и вы тоже?

— Одежда не изменила моего сердца, — ответила Сюзанна. — оно как принадлежало Бель-Розу, так и принадлежит.

— Кто любит, тот не боится! — воскликнула Габриэла и бросилась на шею Сюзанне.

После принятия пострига здоровье Габриэлы, и до того не блестящее, стало ухудшаться все быстрее. Лицо осунулось, щеки становились все бледнее, а руки — все тоньше. В присутствии Сюзанны она ещё принимала лекарство, но старалась вылить его, когда Сюзанны не было. И когда Сюзанна это заметила, Габриэла, указывая на свою грудь, сказала:

— Смерть уже там. Вы продлеваете мою жизнь лишь на несколько часов. Нет, жить может только тот, кто любит и свободен.

К вечеру ей стало хуже, и врач сказал, что завтрашнего дня бедняжка не переживет.

Под утро она повернулась в сторону Сюзанны, долго смотрела на нее, затем медленно закрыла глаза и сложила руки так, как это часто изображают на надгробиях.

— Она соединилась с ангелами, — сказала, опускаясь на колени, молоденькая сестра, бывшая у её изголовья.

На ночь Сюзанна осталась одна в келье Габриэлы. Она долго смотрела на нее, затем подошла к ней и склонилась, как мать над дитятей. Когда она уже собралась уходить, Габриэла подняла руки и обвила ими шею Сюзанны.

— Останьтесь со мной, — попросила она слабым голосом.

Сюзанна села на край кровати.

— Я хочу вас спросить: вы меня не порицаете?

— Габриэла, вы чисты, как солнечный день. Как я могу вас порицать, когда я вас люблю?

Габриэла приподнялась, пошарила под подушкой и вынула из-под неё маленькую коробочку. Раскрыв её, она достала оттуда письмо и прижала его к губам.

— Вот уже три года, как это письмо у меня. Теперь я умираю, а он и не знает об этом.

— О, Габриэла, тот, кого так любят, спасет тебя!

— Но если он будет меня искать ради женитьбы, ему придется умереть. Я предпочла умереть сама.

И Габриэла рассказала историю своей единственной любви к молодому шевалье д'Аррэну, который однажды гостил у них в семье несколько дней, об их совместных прогулках. Случилось так, что сделав признание в любви, он на другой день уехал, оставив ей письмо, где повторил то, что сказал накануне. С той поры никаких вестей от шевалье не поступало. Бедную девушку стали преследовать несчастья в жизни и дурные видения во сне.

— Теперь вы знаете, как я сюда попала, — печально закончила свой рассказ Габриэла. — Когда вы выйдете отсюда — вы непременно выйдете, я уверена, — найдите как-нибудь его. Передайте ему вот это письмо.

И она протянула клочок бумаги.

— Если захотите, расскажите ему о моей участи. И если он проронит слезу, мне будет казаться, что мы не расстались навеки…

Сюзанна спрятала под одежду письмо и продолжала сидеть рядом, держа её руку в своей. Габриэла сильно устала от своего рассказа и лежала, закрыв глаза. К полудню она их открыла и произнесла:

— Наступает время прощания. Я ухожу. Попросите священника.

Сюзанна сообщила настоятельнице о желании умирающей. Зазвонили колокола монастыря, с величавой печалью сообщая миру о несчастной судьбе девушки. К умирающей пришел священник. Ее исповедь была короткой, как и её жизнь.

К умирающей пришли проститься сестры во главе с настоятельницей. Отыскав глазами Сюзанну, Габриэла ей улыбнулась, затем подняла глаза к небу, поцеловала крест и умерла. Сюзанна закрыла ей глаза, положила на лицо покрывало и окропила тело святой водой. Все преклонили колени.

ГЛАВА 37. УДАЧНЫЙ СЛУЧАЙ

Добравшись в обществе Гриппара до Англии, Клодина нашла Бель-Роза и его спутников в хорошем состоянии. Рана Бель-Роза оказалась не слишком тяжелой. Однако Корнелий все же уговорил Клодину не сообщать Бель-Розу об участи Сюзанны, боясь, что эта новость ему навредит. Бель-Роз, не получая известий от Сюзанны, все больше беспокоился. Видя это, Ладерут принял решение.

Однажды он появился перед Корнелием и Клодиной, одетый по-дорожному, с рапирой на боку и чемоданом в руке.

— Куда это вы собрались?

— В Париж. Я узнаю для моего капитана, что сделал Лувуа с Сюзанной, освобожу её или оставлю там шкуру. Клочок бумаги со словами мадам д'Альберготти для капитана гораздо важнее, чем все ваши пилюли и микстуры.

Со всем этим приходилось согласиться. Корнелий и Клодина пожали руку Ладеруту.

— Надеюсь, я проложу дорожку для капитана, — сказал он после добрых напутствий.

— Какую ещё дорожку? — изумленно спросил Корнелий.

— Вы что же, думаете, мой капитан останется в Дувре, когда узнает, что мадам д'Альберготти в монастыре?

И с этим тоже пришлось согласиться.

Бель-Розу Ладерут сказал, что едет в Париж по своим делам.

Однажды вечером, когда Корнелий, Бель-Роз и Клодина сидели дома и беседовали, с улицы донеслись крики и лязг оружия. Корнелий бросился к двери со шпагой в руке, за ним Бель-Роз, не обращавший внимания на просьбы Клодины остаться, поскольку он ещё не оправился от раны. На улице четверо напали на одного, загнав его в угол. Тот отчаянно отбивался шпагой в правой руке, левой же, обмотанной плащом, защищался от ударов. Не ожидавшие атаки сзади, нападающие бросили свою жертву и пустились наутек. Бель-Роз и Корнелий кинулись было их преследовать, но незнакомец их остановил:

— Стойте, не надо. Я их знаю.

И объяснил удивленным друзьям:

— Это маленькая ссора в своем кругу. Мы просто разогревались.

Бель-Роз и Корнелий проводили незнакомца к себе домой, по дороге узнав, что он француз и что зовут его граф де Понро.

— Я выполняю поручение мсье де Лувуа, — добавил он.

Бель-Роз и Корнелий переглянулись.

— Я тоже француз, как и вы, — сказал Бель-Роз, — но, надеюсь, вы извините меня за то, что по самым серьезным причинам я не могу назвать вам свое имя.

— Я видел ваше благородное поведение, — ответил Понро, — остальное меня не касается.

Клодина, узнав Понро, который бывал когда-то в Мальзонвийере, постаралась держаться в тени и вскоре ушла.

Понро, оставшись с мужчинами, естественно, завел речь о женщинах и об интрижках, которые уже успел завести в Англии. При этом он сообщил, что по возвращении домой намерен жениться.

— Пикантно, господа, что моя избранница вовсе не желает быть моей женой. Но здесь мне помогает мсье Лувуа, который держит эту женщину в монастыре.

Корнелий насторожился. Понро продолжал:

— Это месть со стороны министра, а дама — невеста некоего беглеца по имени Бель-Роз.

Бель-Роз вздрогнул.

— Бель-Роз! — воскликнул он.

— Вы его знаете? — спросил граф.

Корнелий незаметно коснулся колена Бель-Роза.

— Да, я знал его по Фландрии, — ответил Бель-Роз. — И что же, эта дама его любит?

— Ну что вы, для женщины это невероятно. Так я считал всегда. Но мадам д'Альберготти заставила меня отказаться от таких взглядов.

— Благородное сердце, — заметил Бель-Роз.

— Я того же мнения, — ответил Понро. — Но в монастыре ей нелегко. Ее опекает посланец Лувуа, некий Шарни.

— Шарни? — переспросил Бель-Роз.

— Да, жалкая личность. Но без таких помощников в подобных делах не обойтись. Я же сказал, что мсье Лувуа в ней очень заинтересован.

Подошло время прощаться. В самых изысканных выражениях Понро выразил желание оказать во Франции услуги своим новым знакомым.

После его ухода Бель-Роз вызвал Клодину.

— Сестра, завтра мы отправляемся в дорогу, — заявил он ей. — Я знаю все.

ГЛАВА 38. МОНАСТЫРЬ НАЙДЕН

Бель-Роз, Корнелий и Клодина прибыли в Париж без приключений. Естественно, пришлось принять меры, чтобы их не узнали.

К моменту их приезда Ладерут находился в Париже уже целых пятнадцать дней, и не терял ни минуты. Прежде всего нужно было найти, в каком монастыре заточена мадам д'Альберготти. Наконец ему на глаза попался Гриппар. Тот сообщил, что Бультор, к которому он вошел в доверие, рассказывал о поручении Лувуа посетить монастырь и передать туда депешу.

— Я его выслежу, — заверил Ладерут.

На другой день он, одетый в ливрею лакея, караулил казарму, где квартировал Бультор, и проводил его до разыскиваемого монастыря. Мощные стены монастыря казались непреодолимым препятствием.

— Если она здесь, то должна время от времени прогуливаться в саду, — думал Ладерут, соображая, как бы заглянуть внутрь.

Рядом с монастырем стоял высокий дом. Ладерут сумел быстро договориться с хозяйкой и снял комнату на чердаке с окном, выходящим в сторону сада.

Впрочем, первые трое суток наблюдения за монастырским садом результата не дали. Но на четвертый день ЛАдеруту повезло. Он долго следил за монахиней, вышедшей в сад, которая поначалу прогуливалась так, что лица её не было видно. Но вот она обернулась, и Ладерут вздрогнул. Он узнал мадам д'Альберготти.

— Я знаю, где она. — заявил он Бель-Розу при встрече.

Тот обнял товарища и твердо заявил:

— Ничто меня не остановит ради её освобождения!

Для подготовки к похищению решено было снять комнату. Они отправились в гостиницу на улице По-де-Фер-Сен-Сюльпис, где хозяином по-прежнему был любезный Бель-Розу Меризе. Тот удивился:

— Отсюда в Бастилию?

— Почему в Бастилию? Я её покинул.

— Наверняка?

— Вы же видите, — сказал Бель-Роз, улыбаясь.

— Ну да, теперь вижу. Но надо было проверить. А то ведь есть похожие люди.

— Итак, я снимаю у вас комнату. Но вы меня не знаете, разумеется.

— Конечно.

Тем временем возник план проникновения в монастырь, чтобы установить связь с Сюзанной. Корнелий и Клодина переоделись ирландцами и прибыли в карете к монастырю. Ладерут спросил у привратницы, можно ли вызвать в приемную настоятельницу для переговоров.

— У вас срочное дело? — спросила привратница.

— Речь идет о желании молодой женщины стать вашей послушницей. Я её брат, иностранец, — сообщил Корнелий, напирая на свой ирландский акцент.

Привратница удалилась, затем вернулась и провела Корнелия и Клодину в приемную. Их встретила мать Еванжелика.

— Мы не отказываем никому, решившему посвятить себя Господу.

— Благодарю вас, матушка, — ответила Клодина, тоже стараясь воспроизвести ирландский акцент. — Мы приехали к вам за помощью.

Так начался разговор «ирландца Рафа Хастинга и его сестры Харриет Хастинг» с настоятельницей матерью Еванжеликой относительно желания «Харриет» поселиться на некоторое время в монастыре, разумеется, под благовидным предлогом и, разумеется, за приличное вознаграждение. И Корнелий отбыл домой, оставив Клодину в монастыре.

Той не сразу удалось встретиться с Сюзанной. Лишь на другой день во время утренней молитвы радостно засветились глаза подруг. Однако встречи их проходили непросто: нельзя было явно демонстрировать близость.

Наконец на следующий день, пользуясь разрешением гулять по саду и тем, что сестры-монахини далеко вглубь не заходили, они смогли встретиться и обнять друг друга.

ГЛАВА 39. ПЛЕМЯННИК САДОВНИКА

— Где Бель-Роз? — были первые слова Сюзанны.

— Где же ему быть, как не здесь? Да все мы здесь: мой брат, Корнелий, Ладерут и наш друг Гриппар — вся компания.

И Сюзанна засыпала вопросами Клодину, которой пришлось умолять подругу не спешить так, ибо она не успевает отвечать.

— Не будем терять сейчас времени, оно драгоценно, — сказала Клодина. — Бель-Роз все тебе расскажет. Надо думать только, как тебя вызволить отсюда.

И Клодина стала расспрашивать Сюзанну, как расположена её комната.

— Можно ли для спуска из окна связать узлом одеяла? — спросила она.

— Можно, но есть две собаки.

— Кастор и Поллукс.

— Ты уже знаешь? Их ведь на ночь спускают с цепи. И ещё есть садовники.

— Ну, они-то наверняка будут спать.

— А стены?

— Через них можно перелезть.

— А Лувуа?

— Наплевать.

— А Шарни?

— А мой брат на что?

— Нет, Клодина, — поспешно проговорила Сюзанна, которая страшно боялась своих врагов, и высокопоставленных, и тех, что не очень, — нет, я не убегу и останусь здесь до могилы.

— Если за пятнадцать дней ты не покинешь монастырь, Жак сам отправится в Бастилию. Итак, у тебя нет выбора — только побег. Через два дня жди в приемной Корнелия. Я выкраду ключи у привратницы, познакомлюсь с Кастором и Поллуксом, дам денег садовникам — и все будет готово к побегу.

— Вот идет сестра! — прошептала Сюзанна, указывая на вышедшую на прогулку монахиню.

И подруги поспешно разошлись в противоположные стороны.

В тот же день Ладерут неожиданно встретился с Гриппаром в гостинице «Царь Давид». На том был костюм чиновника.

— Ух ты! — воскликнул Ладерут. — Да ты преуспел!

— Да, я стал членом жюри. Но это ещё не все. Я тут приобрел тридцать бутылок аржантойского и устроил четыре обеда с Бультором. Наговорил ему, что я хотел бы убрать Бель-Роза — мне он, видите ли, не нравится, — и он пожал мне руку. Потом достал из кармана бумагу, которую я подписал. Так что теперь я королевский стрелок.

— Совсем неплохо, — заметил Ладерут.

— Стало известно, — продолжал Гриппар, — что Бель-Роз покинул Англию. Бультор получил задание обшарить окрестности монастыря.

Распрощавшись с Гриппаром — не без зависти к нему, — Ладерут отправился в гостиницу Меризе, по пути составив не одну сотню проектов, как проникнуть в прекрасный монастырский сад.

Придя в гостиницу, он застал там Корнелия и Бель-Роза и рассказал им о встрече с Гриппаром. Корнелий передал ему письмо Клодины. Та сообщала, что завтра в монастырь приедет племянник садовника Амбруаз Патю, и что надо использовать этот случай. «Он уроженец Божанси, белокурый, простоватый и во всем новичок» — добавляла Клодина.

Для Ладерута это показалось находкой, и он воскликнул:

— Прекрасно, я и поеду!

— Ну нет, это все для меня, — произнес Бель-Роз.

— Для вас? И вы оденетесь в одежду садовника?

— Конечно.

— Да ведь любая монашка сразу распознает в вас дворянина.

— Друг мой, я ведь работал садовым ножом.

— Но сейчас вы носите шпагу. Послушайте, капитан, что я вам скажу. Не знаю, что нас всех ожидает, но попав однажды в эту каменную клетку, никогда нельзя быть уверенным, что оттуда выберешься. Если вас разоблачат, что вы будете делать?

— Меня убьют до того, как схватят.

— Для вас это прекрасный выход, я понимаю. Но что будет с мадам д'Альберготти?

Бель-Роз молчал.

— Вы прекрасно понимаете, что она этого не переживет. Если же погибну я, моя смерть — только моя, а вы сможете меня заменить.

Бель-Роз подал руку своему боевому товарищу.

Ладерут дважды не повторял сказанного. Он тут же отправился в гостиницу «Черный конь», где должен был остановиться Амбруаз Патю. Чтобы сойти за ремесленника, он оделся соответствующим образом. В сумерках, идя по улице, он встретил высокого юношу с чемоданчиком в руке. Юноша шел медленно, с любопытством взирая вокруг на все, что попадалось на глаза. Белокурые волосы в беспорядке свисали на лоб.

— Вот это да! — воскликнул Ладерут. — Амбруаз Патю!

Глаза юноши округлились, чемоданчик выпал из рук.

— Вы меня знаете?

— Да я же тебя назвал, кажется!

— Да, но я вас, к сожалению, не знаю.

— Понятно. Я потом все объясню. Но ты точно тот, кого я назвал?

— Ну, если вы ищете Амбруаза Патю, это как раз я и есть.

— Видишь ли, в наших краях немало обманщиков.

— Я не из таких.

— Значит, ты Амбруаз Патю, который собирается стать помощником садовника в монастыре бенедиктинских монашек на улице Шерше-Миди?

— Верно. Мой дядя Жером Патю там работает.

— Правильно. Ты ищешь гостиницу «Черный конь». А завтра собираешься в монастырь с письмом своей уважаемой матушки.

— Да, вот и письмо. — Юноша вынул конверт из кармана.

— Прекрасно, — ответил Ладерут, пряча руки за спину, чтобы воспрепятствовать им, негодникам, незаметно выкрасть письмо, — значит, ты меня не обманываешь. Тогда иди со мной. Гостиница тут рядом.

И юноша отправился за своим попечителем без колебаний. Ведь тот все знал!

Вскоре они пришли в гостиницу. Ладерут снял комнату и заказал обед на двоих с превосходным вином. За столом он предложил юноше сообщить ему все свои новости.

— Но, дорогой друг, вы так меня хорошо знаете, а я вас нет. Расскажите о себе хоть немного.

— Ты прав, друг мой. Я, видишь ли, также один из Патю.

— Вот как!

— Да, но я Патю из другой ветви, Патю из Суассона. Я кузен вашего дяди Жерома.

— Патю действительно есть в Божанси и в Суассоне.

— Да, я Антуан Патю, по прозвищу «Блондин». Видишь, я такой же блондин, как и ты.

— И правда.

— Так вот, твой дядя мне и поручил о тебе позаботиться. И добавил: передай ему, то есть тебе, чтобы он возвращался домой. Иначе станет монахом.

— Что такое?! — Юноша чуть не упал со стула. — Но мне говорили, что я буду садовником.

— Правильно говорили. Но то было раньше. Недавно король издал новый указ: все, кто работает в монастырях, должны стать монахами.

— Это ужасно.

— Ты прав, но ведь то король!

— Что же скажет Катрин, когда я вернусь?

— Ну да, ведь она, кажется, обещала тебя дождаться? Не дождется: ты ведь станешь монахом. — Ладерут налил юноше ещё стакан.

— Да вы что! — вскричал бедняга. — Я же обещал Катрин жениться на ней!

— На такой красавице и я бы женился.

— Вы разве её видели?

— Да, и не где-нибудь, а в Париже.

— И надо же, ведь какое хорошее место! Сто двадцать ливров плюс полное обеспечение.

— Конечно, плюс монашеские сандалеты.

— С чем же я теперь вернусь домой? С пустыми руками?

— Ну нет, дядя Жером все предусмотрел. Он ведь передал тебе вот эти двадцать экю…да ещё шесть ливров… — Ладерут пристально посмотрел на юношу. — Да ещё вот четыре луидора.

— Это все мне? — спросил юноша. Его глаза расширились.

— Что ж он, не дядя тебе, что ли? Только тебе. А вот этот двойной луидор — для красавицы Катрин. Кстати, ты хорошо слышишь?

— Да, а что?

— Дай мне, пожалуйста, письмо твоей матери.

— Зачем?

— А ты разве сам не догадался? Но как же мне отчитаться перед дядей Жеромом? Ведь он дал мне для тебя деньги, и немалые.

— Да, вы правы. Вот оно.

На рассвете Ладерут поспешил к монастырю.

— Кто вы? — спросил его садовник, вызванный привратницей.

— Дядюшка, — ответил Ладерут с глуповатой улыбкой, — перед вами ваш племянник, который хочет стать садовником.

ГЛАВА 40. УДАР КИНЖАЛОМ

Жером принял «племянника» в объятия: ведь тот был такой же белокурый и простодушный, как и вся его родня. Ладерут поселился в монастыре и стал заводить знакомства. Первыми, кто доверил ему свою дружбу, были Кастор и Поллукс: приносимые им лакомства, по их мнению, были вполне достойны такой большой награды.

Работа садовника позволила ему хорошо изучить местность. В первый же день дядя Жером поводил его по саду, показывая все его уголки и расспрашивая о родственниках. Ладерут предоставил своей фантазии полную свободу, ограниченную лишь здравым смыслом. К вечеру он знал каждую тропинку и каждый уголок в саду.

— Посмотри туда, — вдруг сказал Жером Ладеруту, — какая красавица!

Ладерут взглянул в указанном Жеромом направлении и увидел Клодину. Та едва удерживалась от смеха, видя, как сержант одной рукой сжимал шляпу, а другой почесывал ухо. Проходя мимо Клодины, он тихо и быстро шепнул ей:

— Готовьтесь, время не ждет.

Клодина, услыхав это, поспешила к Сюзанне и сообщила ей о встрече с Ладерутом.

— А я встречалась с Шарни, — ответила Сюзанна. — И если через три дня я не выйду отсюда, все погибло. Лувуа велел мне либо стать монахиней, либо выйти замуж не позднее, чем через три дня.

— Но ты же можешь отказаться и от того, и от другого!

— Естественно, я так и делаю, но сколько может продолжаться моя жизнь в этой тюрьме? И твой брат, и твой жених — благородные сердца, но что они могут сделать против министра?

— Против министра их укрепляет любовь, — ответила Клодина. — Я не права?

Тут раздался звон монастырского колокола, призывающий сестер в молельню, и подруги расстались.

Час спустя Корнелий, слонявшийся вокруг монастыря для ознакомления с обстановкой, столкнулся с неким дворянином, который шел на улицу Кассе со стороны улицы Вожирар. От толчка с обоих слетели шляпы.

— Проклятье! — И незнакомец было схватился за шпагу, но затем отпустил её со словами:

— Вы же из Дувра! — То был мсье Понро. — Вот уж не ожидал такой встречи. А я чуть не заколол вас.

— Да, по вечерам с вами явно лучше не сталкиваться: тогда вы вечером сражались сразу с четырьмя приятелями, сегодня хотели убить ещё одного. И тогда бы лопнули все мои замыслы.

— Послушайте, — продолжил Понро, — ведь я вам говорил о мадам д'Альберготти? Наверняка говорил, потому что о ней я говорил уже всем. Вы понимаете, она до сих пор отказывается выйти за меня. Если любящего дворянина не любят, это для него унизительно.

— Вы правы.

— Я только что встречался с ней в приемной монастыря. Легче добиться согласия у статуи Бенуа, чем у нее. На мои слова она лишь улыбалась и говорила:» — Как будет Богу угодно.» Вот что, давайте поужинаем вместе и я вам кое-что расскажу.

И они отправились на улицу Дракона, где в то время был расположен превосходный трактир. Понро внушительным голосом спросил хороший ужин с лучшим вином («— Да чтоб без обмана у меня!»), далее на стол легла его обнаженная шпага. Получив желаемое, он отпустил слугу словами:

— Это почти то, что нужно. Иди, я тебя благодарю.

Начался ужин, началась и беседа.

— Знаете, что я скажу? — произнес Понро. — Прежде всего, мадам д'Альберготти думает, что у неё только два выбора — или монашество или замужество. Я ей предложил замужество с выездом в мой замок, где бы она могла жить самостоятельно. Я бы даже не совался туда без её разрешения. Но нет!

— Отказалась?

— Лувуа полностью высмеял мою идею. Но самое любопытное то, что если я не становлюсь мужем мадам д'Альберготти, я делаюсь её тираном.

— Да что вы!

— Это уже идея Лувуа. Через три дня я возглавлю эскорт, который отправится неизвестно куда. Мне уготована роль Синей Бороды. «— Граф, осторожнее, не поддавайтесь её чарам, — сказал дядя. — Обманите и покиньте, это очень важно для вашего реноме.» Что же, будем полагать, что я людоед, подстерегающий свою жертву.

Они закончили ужин. Перед уходом Понро сказал:

— Я вас прошу, мсье ирландец, при малейшей потребности во мне обратитесь в мой дом на улице Руа-де-Сисиль.

Корнелий вернулся к Бель-Розу, который беседовал с Гриппаром. Тот сообщил, что Бультор с семью вооруженными солдатами дежурят вокруг монастыря днем и ночью. Вблизи на улице Сен-Маюр также караулят несколько всадников, готовых выехать по тревоге.

— Итак, — спросил Бель-Роз, — дела идут?

— Они пойдут завтра же, — ответил ирландец.

И сообщил все, что узнал от Понро. Началось обсуждение деталей подготовки к освобождению Сюзанны. В этот момент к ним вошел Меризе. Немного послушав, предложил для участия в предстоящей операции своего племянника.

— Что ж, Гриппар проводит его на место. Пусть достанет нам лошадей. Потом ему укажут, где держать их наготове. В качестве компенсации за труды ваш племянник получит десять луидоров.

Меризе пообещал передать это предложение и ушел. А Гриппар отправился на встречу с Бультором.

На другой день Корнелий собрался в монастырь. Огромный лакей, бывший с ним, доставил пожертвование — два красивых серебряных подсвечника. Дар был благосклонно принят матерью Еванжеликой, а Корнелий смог встретиться в приемной с Клодиной, которая получила инструкции для Сюзанны. Подсвечники позволили ей заодно получить разрешение настоятельницы на прогулки ночью по саду (но при ясной луне!). Около полудня Клодина встретилась с Ладерутом, который сообщил:

— В сумерках будьте за ореховой рощей, у изгиба стены.

В семь часов Клодина и Сюзанна вышли в парк и быстро скрылись за деревьями. Придя на место, указанное Ладерутом, они нашли его уже дожидавшимся.

— Ждите меня здесь, — Ладерут зашагал вдоль стены, а затем по ветвям деревьев вскарабкался на нее. Он шел почти в полной темноте: большие облака то и дело закрывали луну. Он прислушался, и решил, что шагах в десяти слышен чей-то шепот. Сев верхом на стену, Ладерут спустился вниз по выступам камней, торчавшим из стены, затем повернул направо. Но тут к нему кинулись двое.

— Проваливай! — крикнул один из них, который оказался Гриппаром. Второй же нанес удар кинжалом. То был Бультор. Но Ладерут успел отпрыгнуть, и удар пришелся по его одежде.

Бультор атаковал вновь, но Ладерут скрылся за углом стены. Пробежав шагов сто, он быстро вскарабкался на ближайшее дерево, по его толстым веткам перебрался на стену и оттуда спустился в монастырский сад.

— Прекрасно, мсье Бультор, — пробормотал он, — ваш удар я вам верну.

ГЛАВА 41. ПОМОЩЬ НА ПОЖАРЕ

Когда Сюзанна и Клодина услышали крик Гриппара, они поняли, что их бегство сорвалось. Через некоторое время к ним подбежал Ладерут, чьи гимнастические способности позволили ему преодолевать стены монастыря, как привычные снаряды для упражнений.

— Дело провалилось. Срочно уходите, — прошептал он обеим женщинам.

— А что с Бель-Розом, Корнелием?

— Все в порядке. Идите к себе. Даю слово сержанта, я вас отсюда вызволю.

Все разошлись по местам. В свою очередь Бультор и Гриппар продолжали рыскать вдоль монастырских стен, первый — на ходу рассыпая угрозы, второй — резонерствуя.

— Проклятье! — вскричал Бультор, вытирая листьями несколько капель крови на кинжале. — Это прямо какой-то колдун — исчез, и все.

— Да пусть, — ответил Гриппар, — все равно сдохнет: вы ж его крепко долбанули.

И они отправились дальше вдоль стены. Через некоторое время Бультор наткнулся на неподвижное тело мужчины, лежавшее у дорожного столба головой к монастырской стене.

— Вот он! — воскликнул Бультор, разглядывая тело. — Хороший удар, прямо в глотку.

Он вынул свиток из кармана и свистнул. Прибежавшие полицейские сообщили, что ничего не видели и не слышали. Впрочем, один из них сказал, что примерно четверть часа назад он пропустил двух человек, закутанных в плащи, поскольку те сказали пароль.

— Наверняка это те, кто его убил, — сказал Гриппар.

На самом деле было вот что. Утром этого дня Бультор встретился с племянником Меризе, ведя за собой четырех лошадей.

— Во, какие красавцы! — сказал Бультор, указывая на лошадей. — Что скажешь, Кристоф? Две сотни пистолей, и они перейдут к твоему дяде.

— У меня в карманах ни гроша, — вздохнул Кристоф. — Правда, один господин обещал вечером десять или двадцать пистолей.

— Какой господин?

— Он живет у папаши Меризе, говорит, как герцог, и платит, как король.

— А тому господину не нужны четыре лошади?

— Мне поручено найти сильных и проворных.

Бультор не забыл, что Бель-Роз жил в гостинице папаши Меризе. Предложив распить бутылочку-другую, он засыпал Кристофа вопросами. А потом помчался к Гриппару, которому все рассказал.

— Таким образом, я их выследил, — сказал он. — Правда, у меня нет при себе пистолетов. Пойду к оружейнику.

Но по пути Бультор свернул на улицу По-де-Фер-Сен-Сюльпис. Тем временем Гриппар побежал в гостиницу «Царь Давид», где нашел Корнелия.

— Слава Богу, вы здесь! — перевел он дух.

— Я жду Кристофа с лошадьми, — ответил Корнелий.

— Возле монастыря — десяток человек, все вооружены. Они имеют приказ открыть огонь.

— Хорошо, — сказал внезапно вошедший к ним Бель-Роз, — наймем пяток храбрецов и устроим славную драку.

— А дамы? — парировал Гриппар. — Они что, будут под огнем?

— Хорошо, — ответил Бель-Роз, — двинемся в путь наперекор обстоятельствам. Поздно предупреждать Ладерута.

Ночью они отправились к монастырю, рассчитывая встретить на углу сержанта.

— По крайней мере, надо его предупредить, — решил Бель-Роз.

Сказав пароль, они подошли к стене. Бель-Роз собрался было перекинуть шелковую веревку с крюком за стену, как на него бросился человек, следивший за ними из ниши. Бель-Роз одной рукой оттолкнул его, другой вонзил ему в горло кинжал. Человек упал без единого крика. Но тут Гриппар издал вопль, когда увидел Ладерута. Бель-Роз и Корнелий быстро оттащили тело в сторону, а Ладерут взлетел на стену. Бель-Роз с Корнелием направились было назад к гостинице, но их остановил окрик «Кто идет?» Они не ответили. Последовал вторичный окрик и раздался выстрел. Они побежали. Люди Бультора погнались за ними, но друзья сумели, пользуясь темнотой, скрыться.

Корнелий привел друга в дом Понро на улице Руа-де-Сисиль.

— Куда ты привел меня? — смеясь, спросил Бель-Роз.

— Мы у нашего врага Понро. Здесь мы под лучшей защитой, чем у друга Меризе.

В эту ночь к Бультору пришел мсье Шарни, который посетил гостиницу Меризе.

— Птички улетели, — сообщил он Бультору, — но они вернутся.

На другой день Ладерут рубил ветки в парке, наблюдая искоса за дверью, откуда выходила в парк Клодина. Наконец около полудня Клодина, осмотревшись, приблизилась к Ладеруту.

— Вы слышали выстрел? — спросила Клодина, остановившись неподалеку от него и разглядывая вишневые деревья. — Никто из наших не ранен?

— Никто. Бультор был зол, как черт, я это успел заметить, стало быть, у него были одни неудачи. А что собираются предпринять с мадам д'Альберготти?

— Этой ночью её увезут, не знаю, куда, возможно, в Бастилию. Так сказала мать Еванжелика. Надо предупредить Бель-Роза и Корнелия.

— Предупрежу. Будьте вечером наготове.

Ладерут взял большой красный платок, забрался на высокую вишню и повесил его.

— Что это ты делаешь? — спросил его Жером.

— Воробьи склевали половину вишен. Хочу сохранить остальные.

— Хорошая идея.

— У меня их тысячи.

А Бель-Рз с Корнелием, пробыв некоторое время в доме Понро, покинули его совершенно преображенными. Бель-Роз отправился на чердак наблюдать за монастырем, Корнелий же пошел к «Царю Давиду» искать Гриппара. Как только Бель-Роз увидел красную тряпку на дереве, он быстро сбежал вниз и помчался на улицу Франк-Бурже-Сен-Мишель.

— Ладерут вывесил красную тряпку, — сообщил он Корнелию и Гриппару.

— Готовься к вечеру, — сказал Корнелий Гриппару.

— Прекрасно! У меня есть пистолет. Не Бог весть что, но тем интереснее победить таким оружием. — Гриппар любил философию, это точно.

Тем временем Кристоф готовился доставить лошадей к назначенному времени и месту. Ладерут, собираясь в поход, положил в карманы пару пистолетов, а под одеждой спрятал кинжал.

»— Надо спешить, — думал он, — пока не вернулся истинный Амбруаз Патю.»

Настал вечер. Ладерут вышел в огороды. Там он обнаружил сарай со старой мебелью и несколькими коровами, которых держали монахини. Сарай был метров тридцати в длину.

Ладерут присел за углом, достал из кармана трут и огниво, распалил трут и сунул его в кучу соломы рядом с сараем. Через пару минут взвилось пламя. Ладерут помог ему, размахивая снятой курткой. Пламя стало распространяться по стенам. Немного подождав и убедившись, что все идет как нужно, он вбежал в сарай, выгнал наружу коров и помчался к монастырю, крича во все горло:

— Пожар! Пожар!

Первым, кто откликнулся, был Жером. Услыхав только, что кричит его «племянник», он поднял ещё больший шум. В это время монахини служили вечерню. Услышав крики, матушка настоятельница подошла к окну и увидела отблески пламени. Женская интуиция сработала быстро.

— Горит монастырь! — закричала она.

Поднялась суматоха. Привратница открыла дверь. В общей суете Клодина действовала более целеустремленно. Помня предупреждение Ладерута, она кинулась в келью Сюзанны, схватила ту за руку и, предварительно закутав лицо, вывела вниз. Монахини же метались по монастырю, крича и плача, но ничего не предпринимая. Ладерут метался по двору с криками, будоражившими всю округу, а не только монахинь. Жители квартала, привлеченные криками Жерома и Ладерута и заревом пламени, побежали к монастырю. Они скорее взломали, нежели открыли ворота, и во двор ввалилась толпа, спешившая на помощь. Ладеруту только этого и надо было. Он бросился во вест опор к условленному месту, где забрал ждавших его Клодину и Сюзанну и вместе с ними побежал к воротам. На пути их перехватили Бель-Роз и Корнелий, появившиеся во дворе вместе с толпой. На бегу с Ладерута слетела шляпа. И тут находившийся во дворе Бультор узнал во мнимом садовнике своего врага.

— Ладерут! — вскричал тот и хотел было броситься следом, но живой вал преградил ему дорогу, что привело Бультора в бессильную ярость.

Тем не менее Ладерут все же подвергся нападению. Мсье Шарни тоже оказался в толпе, так как направлялся в монастырь для ежедневной проверки. Услышав крик Бультора, он заметил Ладерута и бросился к нему, на ходу вытащив кинжал. Но сержант был начеку. Перехватив руку Шарни с кинжалом, он другой вцепился ему в горло. Глаза Шарни выкатились, колени подогнулись и он рухнул на землю.

Больше никаких препятствий на пути к воротам не было. Их встретил Гриппар и повел скорым шагом к месту, где стояли четыре лошади Кристофа. Дальше они помчались галопом. Бель-Роз и Корнелий держали возлюбленных в руках. Сзади вдруг послышался гул. Все оглянулись: пламя взметнулось вверх, озаряя все небо.

— Рухнул сарай, — спокойно заметил Ладерут. — Я знал, что он наделает больше страху, чем вреда.

— Я в долгу перед тобой, — произнес Бель-Роз, нежно поддерживая Сюзанну, которая лежала в его объятиях, обхватив его шею.

— Ладно, ладно, — недовольно буркнул Ладерут. — Гриппар, стой, поехали сзади. Нам ещё надо последить за Бультором.

ГЛАВА 42. БРОДЯГА

Между тем Бультор, оставив своих людей, метавшимися между прочими во дворе монастыря, рвался сквозь толпу, чтобы догнать Ладерута. По пути он увидел Шарни, лежавшего без сознания на земле. Он наклонился к нему, и тут Шарни пришел в себя.

— Где они? — спросил он.

Бультор молча, безнадежным жестом указал на открытые ворота.

— По коням! — вскричал фаворит министра.

Они помчались с несколькими людьми Бультора на улицу Сен-Маюр, где была конюшня. Бультор побежал вперед, Шарни, как штатский, задержался. И тут он увидел гарцевавшего на коне Понро, прискакавшего полюбоваться на зрелище. Тот обратился к нему:

— Что это вы тут пасетесь?

— Да дело небольшое: похитить вашу невесту.

— Мадам д'Альберготти?

— Ее самую. Она с Бель-Розом убегают верхом. Вас надули, — ответил Шарни.

У Понро было достаточно самолюбия, чтобы щеки его порозовели. Он даже вздыбил своего коня. Но остался так же немногословен:

— Они удрали?!

— Бедная вдова подожгла монастырь, чтобы справить свою вторую свадьбу. — Насмешки дворянина Шарни над дворянином Понро, как видите, не отличались особой культурой.

Но настоящий дворянин, как известно, больше всего боится именно насмешки.

— Каким путем они поехали?

Стало ясно: не миновать погони.

Шарни указал дорогу. По знаку Понро один из его лакеев отдал свою лошадь Шарни. Естественно, им приходилось спрашивать про четырех всадников с двумя женщинами, на что уходило драгоценное время.

Тем временем добравшийся до конюшни Бультор со своими людьми тоже бросился в погоню, теряя время на расспросы. Эти задержки только распаляли злость Бультора, как вдруг он заметил отсутствие Гриппара.

— Где Гриппар? — воскликнул он.

— Его нет с нами, — был ответ. — Но час назад его видели в конюшне.

— Двойной предатель! — проревел Бультор. — Да я ему…его…Ну, попадись он мне!

Между тем беглецы держали путь на улицу Фур. Подъезжая к воротам Сен-Дени, они столкнулись с группой кавалеристов, предводительствуемых офицером.

— А-а, похищение красоток, как я вижу, — заметил он игриво.

Корнелий схватился было за шпагу, но Ладерут остановил его.

— Этот тип с розовым плюмажем отлично поужинал. — Ладерут видел, что офицер пьян.

— Не мешайте, это не ваше дело, — отвечал ирландец.

— Ну, черт возьми, — продолжал офицер, — я вижу, девицы в восторге. И я не против разделить с ними радость.

— Получай! — ответил Ладерут, и выхватив пистолет, нанес сильный удар рукояткой по физиономии любителя повеселиться. Тот рухнул на землю.

Пистолет проделал тем временем пируэт в воздухе и уже дулом уставился на кавалеристов, не успевших должным образом отреагировать на происходящее.

— Кто шевельнется, ляжет рядом! — Голос Ладерута не оставлял в этом сомнений.

Гриппар повторил этот маневр. Видя все это, четверо солдат поостереглись вступать в дело.

Проскакав Сен-Дени, наши друзья добрались до перекрестка. Ладерут остановился.

— Не нравится мне эта дорога, — заметил он. — Здесь сначала моего капитана остановил Бультор, а потом он чуть не лишился жизни. Свернем налево.

— А больше у тебя нет никаких предчувствий? — улыбаясь, спросил Корнелий.

— Это, по крайне мере, предосторожность. Нам лучше разделиться: мы с Гриппаром поедем направо.

— Но это твоя нелюбимая дорога, — сказал Бель-Роз.

— По ней-то и поскачут Бультор с Шарни. Мы их задержим, а вы получите выигрыш во времени.

— Прекрасная идея! — восхищенно воскликнул Гриппар.

— Прекрасная, нечего сказать, — возразил Бель-Роз. — Вы подвергаетесь опасности для нашей безопасности.

— Нет, — пробормотал сержант, — время умирать ещё не наступило.

— Вот что, — сказал Бель-Роз. — До этого мы риск делили вместе. Поэтому незачем нам сейчас разделяться. Есть только две возможности: или ты с нами, или мы с тобой.

Ладерут молча пожал руку капитану, и все отправились налево.

Идея беглецов была проста: найти какую-нибудь ферму за городом, переночевать, а наутро вернуться в Париж. Оттуда при первой же возможности отправиться к герцогу Люксембургскому под его защиту.

Дорога привела их через Понтуаз во Франконвиль, где они ненадолго остановились в трактире, а затем продолжили путь.

Тем временем их преследовал Бультор, за которым следом ехали Шарни и Понро с несколькими слугами. По пути они спрашивали о беглецах.

— Клянусь, негодяй не лжет! — воскликнул Понро, услышав сообщение офицера, которого Ладерут сбил удачным ударом с лошади.

— И охота вам за ними гнаться? — спросил офицер.

— Либо я их догоню, либо мой конь падет.

— Тогда я поеду с вами, и вы увидите, на что способен капитан Ролан де Брегибуль.

И он поскакал за преследователями вместе со своими солдатами.

— Теперь нас десять против четырех, — сказал Понро. — Это чересчур.

— Это моя месть, — заявил капитан, — вы наблюдайте, а я сам с ними справлюсь. Да, именно — я один!

На дорожной развилке они остановились. Куда ехать? Кругом было множество следов, поровну на обеих дорогах. Пока преследователи совещались, со стороны Сен-Дени послышался лошадиный топот. Подъехали всадники во главе с Бультором. Тот выглядел мрачным и грозным, как тигр.

— Гром и молния! — прорычал он. — На этот раз он поплатится жизнью или я поплачусь своей.

— По-моему, — сказал Понро, — раз нас уже двадцать, лучше всего разделиться по десять на дорогу.

— Э, нет, — вмешался Брегибуль. — Он мой, как же я могу его упустить?

— Правильно, — поддержал его Шарни.

Обсуждение продолжалось, но тут вдруг появилось новое действующее лицо. Это был незаметно подошедший человек с сердитым лицом и тяжелым посохом, одетый в изношенный плащ.

— Как я понял, вы ищете четырех всадников?

— Ты их видел? — спросил Бультор.

— Мчались четверо, двое держали на руках женщин.

— Куда же они направились?

— Прошу — человек протянул руку.

— Вот тебе золото, — метнул ему кошелек Понро, — но ты легко можешь получить и свинец.

— Зачем мне врать? — спросил бродяга. — Соврав, я совершу грех и упущу доход.

— Быстрее! — закричал Шарни.

— Берите влево. — И бродяга указал палкой в направлении Понтуаза.

Через полчаса лошади команды Бультора отстали, у них показалась кровавая пена: сказывалась долгая скачка.

Тем временем беглецы достигли Пьереля и остановились. Вдруг лошадь, несшая Бель-Роза и Сюзанну, раздула ноздри и громко заржала. Ладерут прыгнул в седло.

— Нас преследуют, — негромко произнес он.

— Я тоже так думаю, — ответил Гриппар.

Ладерут кинулся к Бель-Розу. Приближавшийся полным аллюром Понро тоже услыхал ржание, прозвучавшее впереди, и навострил уши.

— Впереди всадники, — он пришпорил коня.

Бель-Роз и Корнелий, вскочив на лошадей, продолжили бешеную скачку. Но их лошади были в пути уже восемь часов. Они начали спотыкаться, пока, наконец, лошадь Корнелия не упала на колени. Шпоры обоих всадников поправили положение. Издалека долетело новое ржание.

— Через десять минут, — сказал Ладерут, — они окажутся у нас на хвосте.

Двойная ноша лошадей Бель-Роза и Корнелия сказывалась на скорости всей группы. Теперь они обогнули Понтуаз и приближались к Эннерю. Ладерут снова услышал ржание, а когда обернулся, заметил на дороге темную точку, увеличивавшуюся каждую минуту.

ГЛАВА 43. АББАТИССА МОНАСТЫРЯ СЕН-КЛЕР

Ближе всего к беглецам оказался граф Понро. Ладерут его узнал, в очередной раз обернувшись назад. Оценив расстояние, он решил, что наступил момент для одной операции. И указал Бель-Розу на Понро.

— За ним скачут четверо.

Бель-Роз повернулся к Корнелию.

— Я вам доверю Сюзанну.

— Я вам доверю Клодину, — ответил тот.

В этот момент Понро уже нагнал их. Ладерут, заранее вытащивший пистолет, успел выстрелить, но пуля лишь сбила шляпу Понро. Проскакав мимо Ладерута, Понро нагнал лошадь Бель-Роза и выхватил шпагу. Но прежде чем клинки скрестились, Понро узнал знакомого из Дувра.

— Эй! Да ведь именно вам я обязан жизнью. — И он опустил шпагу.

Однако Бель-Роз продолжал с ним сближаться.

— Забудем, что было, и покончим с этим делом, — предложил он.

Тем не менее граф убрал шпагу на место и отсалютовал рукой.

— На моем месте вы бы поступили так же, — произнес он. — Я вспомнил: впереди меня ждет реванш и потому я должен поберечь свою жизнь.

Это поразило Бель-Роза и он бросил шпагу на землю. В ответ на это Понро схватил свою шпагу двумя руками, сломал клинок и бросил на землю.

— Что вы делаете? — удивился Бель-Роз.

— Вы меня победили и обезоружили, вот и все.

Сюзанна подала графу руку, и Понро её учтиво поцеловал. Приказав подскакавшим лакеям бросить мушкеты, граф подошел к Бель-Розу и Корнелию.

— Поезжайте налево, в монастырь, где вас наверняка примут. Здесь не задерживайтесь! Слышите?

Не далее, чем в четверти лье, был слышен конский галоп.

— Вы благороднейший человек, — сказал Корнелий.

— Чего же вы хотите, ведь порядочность означает оплату долгов!

Тут Ладерут принял свое решение.

— мсье, — обратился он к Понро в свою очередь, — я в вас стрелял.

— А, это ты, кто изуродовал мне шляпу.

— Я целился в голову, но если бы не промахнулся, то никогда бы не простил себе.

— И я тоже, — добавил Гриппар.

Понро улыбнулся и помахал им вслед рукой. Беглецы отправились прямо по полям. Едва они проскакали пятьсот шагов, как к Понро подъехали Шарни и Бультор с солдатами.

— Ну, вы их захватили? — спросил Шарни, остановившись на дороге.

— Кого?

— Да Бель-Роза с бандой!

— По-моему, они уехали.

— Они уехали, а вы остались на месте?!

— У меня свой расчет, дорогой мсье Шарни. Моя шпага сломана, шляпа изорвана и, по-моему, в моей одежде два куска железа.

— Проклятие! Вперед! — закричал Бультор.

— Вперед, вы следом! — крикнул Шарни лакеям.

Но вперед бросился Понро, загородив лакеям дорогу.

— Никто из вас не сделает ни шагу! — воскликнул он. И добавил, повернувшись к Шарни:

— Я дал слово своему сопернику. Идите одни, мы все выступим как свидетели.

Шарни бросил на графа пренебрежительный взгляд и отъехал.

— Полагаю, — сказал он, — эти два куска железа были лишь в вашем воображении.

— Прекрасно, — ответил Понро, — если бы они вошли под вашу кожу, вы бы, конечно, лишились всякого воображения.

Надо заметить, всю дорогу Понро мечтал о схватке, но, нашел силы отказаться от неё в последний момент. В эту минуту подъехал капитан Брегибуль. Понро было ясно, что это враг Бель-Роза и мадам д'Альберготти, и потому он вполне мог его удовлетворить. Он остановил капитана.

— Что вам угодно, мсье? — спросил капитан.

— Немного — проткнуть вас шпагой.

— Вы меня вызываете?

— Капитан, да у вас умишко-то ленивый!

Капитан спрыгнул на землю со шпагой в руке. Понро взял шпагу у одного из своих людей. Началась дуэль в окружении свидетелей с обеих сторон. У капитана была сильная рука, но рука Понро оказалась ловчее. Он успел нанести два укола в грудь сопернику, и только грубый широкий плащ помог капитану обойтись без ранений.

— Ей-Богу, сударь, хоть у вас ум и ленивый, но с предосторожностью вы знакомы, — заметил граф.

Это вызвало прилив ярости у капитана. Он бросился вперед, и шпага Понро проткнула его горло. Через три минуты капитан испустил дух.

— Итак, вы остались без начальника, — сказал граф солдатам, — если хотите, переходите на службу ко мне.

Пока шла дуэль, Бультор гнался за беглецами. По пути Ладерут и Гриппар поменялись лошадьми с вконец уставшими скакунами Бель-Роза и Корнелия.

Уже стали видны стены монастыря. Бультор, мчавшийся на сотню шагов впереди своих солдат, тоже заметил его и понял намерения беглецов. Кольнув шпагой коня, он прибавил ходу. Ладерут понял, что Бель-Роз не успеет: Бультор его нагонит.

— Момент настал, — сказал он себе и соскочил с лошади, держа в руках мушкет. Когда оставалось тридцать шагов, Ладерут выстрелил. Голова Бультора упала на шею коня, который пронесся мимо, доскакав до Бель-Роза, который, услышав выстрел, остановился. Остановился и конь, и окровавленный труп Бультора свалился к ногам Буль-Роза.

Следом скакал Шарни со стрелками. Гриппар, наблюдавший за действиями Ладерута, решил поискать славы и для себя. Он тоже схватил мушкет и, улучив момент, выстрелил в Шарни. Но ему повезло меньше. Пуля попала в лошадь Шарни, и всадник оказался на земле, но цел и невредим.

Понро со своими старыми и новыми людьми подъехал к Шарни; повторилась прежняя сцена.

— Вы упали и я испугался, мсье, — сказал Понро, — но вы даже не ранены.

— Ничуть, — проворчал Шарни.

— Вам повезло, — усмехнулся граф. — Не то, что Бультору.

— Вам, кажется, тоже? — ехидно заметил Шарни. — Ведь вы, по-моему, неважно скакали.

— Чего же вы хотите? Ведь я дал тем людям слово дворянина, а мы, дворяне, — люди иного сорта.

Шарни пересел на другого коня, скомандовал своим, и все поскакали вперед.

Хоть и с трудом, но беглецам удалось добраться до монастыря. Когда все они оказались за его воротами, Сюзанна пала на колени и возблагодарила Господа, а Клодина плакала и смеялась в объятиях то брата, то Корнелия. Пока они радовались, раздался стук в ворота. Это Шарни решил попытать счастья.

— Именем короля, откройте! — кричал он.

Аббатиса успела уже отвести беглецов в приемную и успокоила их заверениями, что монастырь предоставит им надежное убежище.

— Скажите господину, который стучит, — обратилась она к одной из сестер, — что настоятельница монастыря придет с ним побеседовать.

Сестра передала Шарни эти слова. Он поморщился: приходилось ждать. Неприятность положения усиливалась тем, что подъехавший к этому времени граф все видел и слышал и усмехался с видимым желанием задеть Шарни. Он даже поинтересовался, много ли удовольствия доставляет руководство конной полицией.

— Но я что-то не вижу капитана Брегибуля, — возразил Шарни, — где он, не знаете?

— Кажется, — небрежно бросил граф, — я с ним сражался.

Шарни посмотрел на графа и все понял.

Наконец ворота открылись, и вся группа всадников во главе с Шарни и Понро приготовились въехать во двор. В этот момент показалась торжественная процессия монахинь со свечами, пламя которых дрожало в их руках подобно тысячам звезд в ночном воздухе. Аббатиса шла одна с серебряным крестом в руках, а перед ней стройно вышагивали монахини с хоругвями. Когда аббатиса ступила на границу аббатства, пение прекратилось и монахини преклонили колена. Понро слез с коня и снял шляпу, в то время как Шарни оставался верхом, в шляпе, положа руку на шпагу. Стрелки неуверенно последовали примеру Понро. За монахинями находились беглецы. Шарни увидел их и тронул коня. Но на пути его оказалась аббатиса. Она подняла крест навстречу Шарни, а другой рукой указала на беглецов.

— Это Божий дом, — сказала она, — и Бог защищает тех, кого вы ищете. А теперь идите, если отважитесь.

Шарни попятился назад. Когда он отъехал шагов на двадцать, ворота медленно закрылись. Аббатиса откинула покрывало и повернулась к беглецам. На них смотрела Женевьева Ланве, герцогиня де Шатофор.

ГЛАВА 44. ГНЕЗДО В МОНАСТЫРЕ

— Ну, а теперь, когда все кончилось, не думаете ли вы, что самое время поужинать? — обратился Понро к Шарни.

— Нет, я еду в Париж.

— К моему славному кузену, разумеется.

— Я верну мсье Лувуа ту часть отряда, которую вы мне так «любезно» предоставили во время этой операции. Не сомневаюсь, вам не придется быть свидетелем его живейшего удовлетворения по этому поводу.

— Дорогой Шарни, я рассчитываю на вашу дружбу и надеюсь, что вы первый доставите мне эту новость.

Шарни собрал солдат, и они тронулись в обратный путь. Понро продолжал отпускать колкости в адрес Шарни, едучи рядом с ним. Захватив по пути трупы Бультора и Брегибуля, они направились в Понтуаз. Здесь Шарни и Понро расстались. Один на почтовых направился в Париж, второй нашел трактир, где познал все радости мира.

Прибыв в Париж, Шарни и отправился на прием к Лувуа, которому рассказал обо всем, притом весьма подробно, как просил министр.

— Король не любит вмешиваться в дела церкви, — сказал Лувуа, — эта область для него священна и неприкосновенна. Придется ждать. Но ждать — не значит забыть. Через месяц или через год Бель-Роз и мадам д'Альберготти должны будут покинуть аббатство. Это будет наш день. Их защитники мадам де Шатофор и герцог Люксембургский где-нибудь проявят неосторожность. Понимаете?

— Да.

— Что же касается Понро, я заставлю его убедиться, что рыцарство ныне не в моде.

— Я верю, что он был ранен, мсье, — произнес Шарни. — И он все же дал слово.

— Его слово стоит его головы, мсье Шарни, — закончил беседу министр.

Бель-Роз и Сюзанна были чрезвычайно удивлены, увидев мадам Шатофор в роли настоятельницы монастыря. Она со спокойной улыбкой подошла к ним. Но внешне она довольно сильно изменилась. На заметно поблекшем лице появилась неземная печаль. Она походила на святую Магдалину, своими волосами утершую ноги Спасителя.

— Не беспокойтесь, — обратилась она к беглецам, — этот дом — ваш, и вас отделает рука Господа от тех, кто вас ненавидит.

Она обнялась с Сюзанной и Клодиной и мягко улыбнулась Бель-Розу. Тот не нашел, что ответить.

Женевьева, поселившись в аббатстве, нашла здесь свое предназначение. Она забыла такие чувства, как обида, ненависть, желание мстить. И получала радость, оказывая помощь тем, кто в ней нуждается.

Мужчины разместились во флигеле, Сюзанну и Клодину Женевьева взяла к себе, сказав:

— Позвольте мне считать себя вашей матерью. Ведь с тех пор, как вы поселились здесь, вы стали моими дочерьми, не так ли?

На другой день в полдень она разговаривала с Бель-Розом в молельне, окно которой выходило в сад. Вдали река Луара живописно вилась по долине. На горизонте белели колокольни Овера и Эронвиля. Пейзаж очень нравился Бель-Розу. Однако Женевьеву волновал сам Бель-Роз. Видя его, она не могла сдержать волнения. В глазах её стояли слезы.

— Позвольте мне поговорить с вами, как с братом, Жак? Бог полностью овладел моим сердцем. Но не проходило дня, когда бы я не обращалась к Нему с мольбой хранить вас. Вы не поверите, ваше имя срывалось с моих губ только со священным трепетом.

Бель-Роз взял её за руку.

— Вы моя сестра, Женевьева, — ответил он, — и мне было бы горько жить без вас.

Женевьева ответила ему мягким рукопожатием.

— Ваши слова ласкают мне сердце, и мне хотелось бы поговорить вами по-душам, если разрешите.

— Говорите.

— Всю ночь я проговорила с Сюзанной. Девушка не мыслит жизни без вас. Вы, я знаю, испытываете к ней такие же чувства. И вы не можете покинуть это убежище без благословения вашей любви. Другими словами, у вас есть возможность под этой крышей стать супругами.

— Если Сюзанна этого желает, я согласен.

— Сюзанна согласна тоже. Через три дня вы поженитесь.

Бель-Роз ушел, охваченный радостным волнением. Мадам Шатофор, бледная, со скрещенными руками, осталась одна.

— Боже, благослови и сделай их счастливыми! — с мольбой произнесла она.

Аббатиса монастыря Сен-Клер д'Еннерю послала извещение епископу Мантскому, что она обещала брачное благословение молодым парам. При этом было решено, что супругами одновременно станут и Хогарт с Клодиной. И для всей четверки начались счастливые дни ожидания.

Что касается Ладерута и Гриппара, казалось, их мало тревожила святость места пребывания. Во всяком случае, экстравагантность Ладерута и подражавшего ему Гриппара всегда находила себе выход и в новых условиях.

Накануне же дна брачной церемонии в монастырь приехал мсье Понро. Бель-Роз с Корнелием заключили молодого графа в объятия.

— Вот, — сказал он, — когда я решаюсь на что-то плохое, происходит хорошее. Я собирался ненавидеть вас всей душой, а в результате люблю всем сердцем, друзья! Расскажите мне, как идут ваши дела.

Корнелий сообщил о готовящемся бракосочетании.

— Согласно существующему порядку, мы должны совершить обряд в приходской церкви.

— Как! Без охраны?

— Только сами. Но мы намерены убедить вас присутствовать с нами. Скажите, вы видели в окрестностях хотя бы одного солдата конной полиции?

— Ни одного, и это меня настораживает. Если не заметно никаких действий со стороны Шарни, можно быть уверенным, что он готовится к ним тайно. Наверняка вокруг аббатства толпа шпионов. Решайте.

— Благодарим вас за это сообщение, — ответил Бель-Роз. — Вы что же, предлагаете нам наняться к себе же в охрану?

— Это лучше, чем ничего.

— Прекрасно. — вмешался Ладерут. — У нас ещё есть и порох и пули.

И он тут же направился заряжать мушкеты и пистолеты.

Наутро в монастырь прибыл епископ Мантский. Алтарь был усыпан цветами. Перед ним стояли на коленях Клодина с Корнелием и Сюзанна с Бель-Розом. Всем ходом церемонии руководила прекрасная аббатиса.

По окончании церемонии Женевьева первой расписалась в качестве свидетельницы. Сюзанна взяла её за руку.

— Я вам обязана своим счастьем, — сказала она. — Как я могу вам отплатить за него?

— Любите меня, — ответила Женевьева, — и мы будем квиты.

Молодым супругам был предоставлен домик на территории монастыря. После церемонии к ним зашел Понро. На столике он обнаружил маленькую коробочку, сильно его заинтересовавшую.

— Как попала к вам эта коробочка? — спросил он Сюзанну. — Кто вам дал ее?

— Габриэла де Мэзль, бедная девушка, умершая в монастыре бенедиктинок.

— Она умерла?! — вскричал Понро.

— Да, и при последнем дыхании произнесла имя, написанное на коробочке.

— Шевалье д'Аррене! Она его любила до конца.

— Вы его знаете?

— Бог мой! Да это я и есть!

Граф рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

ГЛАВА 45. ШЕВАЛЬЕ Д'АРРЕНЕ

Итак, вместо веселого и легкомысленного человека, каким всегда до этого был граф, перед присутствующими предстал иной Понро — печальный и даже слегка постаревший мужчина.

Сюзанна открыла коробочку, вынула оттуда письмо и подала его Понро.

— Вот все, что оставила Габриэла, — добавила она.

Понро взял письмо и прижал его к губам. Потом прочел, и слезы показались на его глазах. Затем он взял за руки Сюзанну и Бель-Роза.

— Друзья, я люблю смеяться, — произнес он упавшим голосом, — но я могу и плакать, как ребенок. Мне кажется, в вашем присутствии я могу это сделать.

— Нет добрых сердец, не способных страдать, — мягко отозвалась Сюзанна.

— Такая юная и красивая! — продолжал Понро. — И она умерла. Что я наделал! Ведь это я обрек её на страдания!

— На этот счет она была обратного мнения, — заметила Сюзанна.

— Нет, все это ужасно! Я помню скромную, но красивую, счастливую и розовощекую Габриэлу. А уже через три года она умерла.

И он прижал к губам локон Габриэлы, произнеся с тоской:

— Это все, что она мне оставила.

Он ещё долго говорил о ней. А прощаясь, в знак признательности просил у молодоженов чести стать их другом.

— Сегодня у нас счастливый день, — заметила Сюзанна, — мы четверо снова встретились и вместе обрели нового друга.

Покинув аббатство, Понро направился в Париж к Лувуа.

— А-а, дорогой кузен, вы все-таки вернулись? — спросил его министр.

— Похоже, да, — ответил граф, — и полагаю, вы оцените тот факт, что первый свой визит я нанес именно вам.

— Это великолепно! Я вам благодарен, дорогой граф.

— Ну, не у в каждой же семье есть такие кузены…

— Я всегда рассчитывал на вашу преданность.

— Вы мне льстите, монсеньер.

— Нет, это не так: в окрестностях Эннерю вы покрыли себя славой, верно?

— Вы, я вижу, принимали у себя мсье Шарни?

— Да.

— Ну до чего ж хорош наш друг Шарни! На все способен…

— От меня ничего не скроется и кому, если не мне, аплодировать вам за вашу храбрость. Жаль, однако, что ваша шпага лопнула в такой критический момент, когда сердце вашего врага было так недалеко от её острия. — И министр продолжал выговаривать кузену в том же духе. Понро не оставался в долгу, парируя уколы Лувуа.

— А ваша схватка с Брегибулем? Что это?

— Монсеньер, просто мне вспомнились наши родственники…

— Благодарите Бога, что ваша шпага не сломалась.

— Просто фортуна предоставила мне реванш.

— Это могу сделать только я, а не фортуна. Что вы скажете, если я дам вам серьезное поручение? При этом вы больше не будете достойны благосклонности его величества, а получите мою протекцию.

— А что скажете вы, если я его не выполню всерьез?

— Я вас арестую.

— Меня ждет Бастилия? Я отказываюсь от поручения.

— А если я прикажу?

— Меня возьмет под защиту принц Конде как своего офицера. А он принц крови.

— У вас сказочный покровитель!

— А, так вы любите сказки. Но иногда они вполне реальны. Смотрите!

Понро подошел к окну, открыл его и указал на ждавшую его во дворе карету. Рядом с ней стоял лакей в цветах принца Конде. На самой карете были вензеля принца крови.

— Эй, Эпине! — прокричал Понро.

Лакей подошел к окну.

— Передай Бургиньону, мы отправляемся.

И Понро обратился к Лувуа:

— Надеюсь, вы все видели? Прощайте, монсеньер.

Он направился было к двери, но министр остановил его со словами:

— Раз вы отправляетесь к Конде, мой храбрый кузен, даю вам совет: там и оставайтесь.

— Он исходит от вас, и я постараюсь его забыть.

И, низко поклонившись, Понро вышел. Министр проследил за его уходом, затем схватил вазу севрского фарфора и швырнул её об стену.

Потянулись дни счастливой жизни новых семейных пар в стенах монастыря бенедиктинских монахинь.

Но вот пришло время, и Бель-Роз почувствовал, как внутренний голос стал обвинять его в бездействии. Как-то, помучившись в очередной раз, он решился; к тому же был повод. В углу монастырского сада он нашел Ладерута с Гриппаром, забавлявшихся стрижкой газона.

— Эй, Ладерут, — произнес он, — завтра утром прибывает епископ Мантский. Вечером же мы должны будем отправиться отсюда.

— Да здравствует король! — Это было выражение высшей радости со стороны Ладерута.

ГЛАВА 46. ПО ГОРАМ И ДОЛАМ

И Бель-Роз поведал Ладеруту о своем плане. В свите епископа будет много людей. Нужно к ним присоединиться и вместе покинуть монастырь. Естественно, переодевшись соответствующим образом.

Наутро епископ прибыл в монастырь. Ладерут взялся обработать кучера кареты епископа, очень любившего, как оказалось, слушать разные истории про войну. «— Да ещё смакуя орлеанское вино!» — добавил Ладерут и повел кучера к себе позавтракать. Тем временем Гриппар занялся стражником, а Бель-Роз сел писать письмо Сюзанне.

Вечером, когда начались приготовления к отъезду епископа, к Бель-Розу подошел Ладерут.

— Путешествие состоится, — доложил он. — Можете убедиться сами.

И повел Бель-Роза в свою комнату, где представил ему мирно храпящего кучера. Бель-Роз быстро переоделся в его одежду, чему способствовало сходство их фигур.

Выезд его в качестве кучера состоялся вполне благополучно. Кортеж епископа прибыл в Мант. Первым человеком, которого Бель-Роз встретил во дворе епископского дворца, был, разумеется, Ладерут, одетый в форму стражника. После возгласа удивления и радости Бель-Роз — только для порядка — спросил:

— А что со стражником?

— Он дрыхнет вместе с кучером.

С трудом понимая происшедшее, Сюзанна, наконец, нашла записку, оставленную Бель-Розом.

«Ни о чем не беспокойся. Буду через три-четыре дня. Я всего в десяти лье отсюда.»

Ни Клодина, ни Корнелий не смогли ей ничего объяснить. Но оба успокаивали ее: они верили в Бель-Роза.

Ночью Бель-Роз с Ладерутом покинули епископский двор, переодевшись и добыв лошадей.

— Ну-с, теперь, когда путешествие началось, может быть, вы скажете, куда мы направляемся? — осведомился Ладерут.

— В Рошфор — деревушку недалеко от Рамбуйе.

— А зачем?

— Чтобы, поехав туда вдвоем, вернуться втроем, с ребенком. И этот ребенок — племянник мсье Нанкре. Кстати, он уже солдат легкой кавалерии.

— Стало быть, у нас в руках будущий маршал Франции!

В Рамбуйе они остановились в гостинице. Случилось так, что Ладерут вышел на несколько минут, а вернувшись, поспешил с докладом.

— Тут, знаете, попался мне один кадетик, потерявший все свои деньги. Я предложил ему двадцать пистолей, а он мне дал за них свою экипировку — шпагу и пистолеты. Я остаюсь в лакейских обносках.

Нацепив амуницию, Бель-Роз с Ладерутом отправились в Рошфор и через несколько часов вышли к первым домам деревни. Тут они заметили маленького мальчика, собиравшего у изгороди дикие ягоды. Бель-Роз предложил ему пистоль, если он укажет жилище старого Симона.

— Следуйте за мной, — сказал мальчик, — и смотрите не потеряйте мой пистоль.

Через четверть часа он подвел их к маленькому домику, окруженному садом. Весь вид жилища напомнил Бель-Розу его дом в Сент-Омере. Навстречу им вышел старый гвардеец.

— Вот, папа, два незнакомца ищут тебя, — сказал мальчик.

— Чем могу служить? — спросил гвардеец.

Бель-Роз объяснил, что речь идет о мальчике, которого ему временно доверили на воспитание.

— Кто вас послал? — осведомился гвардеец.

Бель-Роз представил бумаги Женевьевы.

— Я его отведу в монастырь Сен-Клер-д'Эннерю.

Услышав это, гвардеец вздрогнул. Но после некоторого колебания все же согласился:

— Хорошо, я передам вам Гастона.

«Имя как у д'Ассонвиля!» — подумал Бель-Роз.

— Гастон, — позвал гвардеец мальчика, — вот тот воин, который поведет тебя в первый поход.

— После первого похода за вами ещё останется первая битва, мсье, — ответил Гастон.

ГЛАВА 47. ВОЛЧОНОК

До возвращения в монастырь Бель-Розу нужно было заехать в Париж, чтобы оформить бумаги, закреплявших за Гастоном его имущество. Бумаги оставались у мсье Меризе, который уже верил, что его вечный постоялец Бель-Роз когда-нибудь станет первым министром.

Мальчик быстро подружился с Бель-Розом и Ладерутом. Он оказался очень смышленым, ловким и смелым. За какие-нибудь четверть часа он освоил обращение с пистолетом. Ладерут нашел для него даже маленькую лошадь.

Наконец наступил день отъезда в Париж.

— Вы с Гастоном отправитесь к мсье Понро, а я поеду в гостиницу Меризе.

Бель-Роз появился у Меризе глубокой ночью, закутавшись в плащ. По пути ему встретился спавший на улице человек с надвинутой на лицо шляпой. Решив, что это какой-то пьяный лакей, Бель-Роз прошел мимо. Но когда он постучал в дверь гостиницы, «лакей» встал и направился к нему. И теперь стало видно, что под плащом у него рапира и пара пистолетов. Однако Бель-Роз стоял к нему спиной и ни о чем не догадывался.

— Кто там? — спросил Меризе.

— Посмотри и скорее открой, — ответил Бель-Роз, открывая лицо.

»— Это он,» — воскликнул про себя шпион.

Он быстро побежал на улицу Вье-Колонбьер, вытащил из кармана свиток и тихонько свистнул. Но никто не отозвался.

— Мерзавец, — прошипел шпион, — наверняка нажрался в каком-нибудь кабаке.

Шпион вернулся к гостинице, лег у стены и остался неподвижным.

Тем временем Бель-Роз получил у Меризе необходимые бумаги и вышел из гостиницы. Твердым шагом он направился сначала по улице Канетте к перекрестку Бюси. Его вид убедил следовавшего за ним шпиона, что Бель-Роз не искал убежище, а шел к намеченной цели.

Некоторое время Бель-Роз ничего не замечал, но в конце моста Сен-Мишель обнаружил черную тень, двигавшуюся вдоль парапета.

»— За мной следят,» — заметил про себя Бель-Роз.

Ему пришлось ускорить шаг и сделать маневр, скрывшись за углом, после чего он направился к мосту Нотр-Дам, приготовившись к возможному нападению. Шпион бросился было вслед, но, завернув за угол на улицу Лалантерн, неожиданно столкнулся с приятелем.

— Эй, Гаргуйль, — прошептал он ему на ухо, — я напал на след. Беги к мсье Шарни и разбуди его. Скажи: наш приятель отправился к Понро.

Между тем Бель-Роз приготовился. Держа кинжал, он стоял за углом на улице Кокилье. И едва шпион свернул на нее, он нанес смертельный удар. Человек упал, даже не вскрикнув.

Через три минуты Бель-Роз уже был перед домом Понро, где его ждал хозяин, предупрежденный Ладерутом. Он быстро забрался на балкон и открыл окно в комнату, где сидел Понро. В этот момент с улицы раздался выстрел, и пуля ударила в стену рядом с Бель-Розом. Понро схватился было за шпагу, но, увидев друга в окне, бросился к нему с протянутыми руками.

— Бель-Роз! — воскликнул он.

Тот бросил окровавленный кинжал на ковер.

— Господин граф, — сказал он, — я пришел во имя Габриэлы просить у вас убежища.

ГЛАВА 48. ПОБЕДИТЬ ИЛИ УМЕРЕТЬ

Понро оценил слова Бель-Роза по достоинству: для храброго человека, каким Понро считал Бель-Роза, они действительно означали крайнюю опасность. Он протянул гостю руку.

В этот момент Ладерут выскочил на балкон и стал прислушиваться. До него долетело несколько слов, сказанных вполголоса людьми на улице. Стало ясно, что люди Шарни окружили дом. Убитый Бель-Розом шпион успел передать им адрес убежища.

— Там бандиты, — сообщил Ладерут, сверкая глазами. — Дайте мне пистолеты и я их перебью.

— Осада пока ещё не началась, — улыбнулся Понро. — Нам надо потолковать перед боем.

Ладерут снова подошел к окну и, спрятавшись за ставень, принялся наблюдать: это ему хоть как-то напоминало боевую обстановку.

— А что с Гастоном? — осведомился у него Бель-Роз.

— Он будет спать двадцать четыре часа, если мы ему не помешаем.

Тут Ладерута прервал цокот копыт, донесшийся с улицы. Острый глаз Ладерута разглядел в темноте всадника.

— Это Шарни, — пробормотал Ладерут.

Раздался громкий и нетерпеливый стук в дверь.

— Жан, — обратился граф к одному из слуг, — пойди приведи сюда того, кто стучит. Да чтоб он был один. Никого больше не впускай.

— Как, вы впускаете врага внутрь крепости? — спросил Ладерут.

— Да, и арестую гарнизон.

— Что?!

— Идите туда.

И граф открыл потайную дверь за портьерой, где они увидели маленькую комнатку.

— Идите и молчите, пока я вас не позову, — добавил он.

Бель-Роз с Ладерутом вошли в комнату. Тут послышался шум на лестнице, и лакей возвестил о приходе г-на Шарни.

— Немного поздновато для визита, — произнес Понро, здороваясь с Шарни, — но вы посещаете меня столь редко, что любопытство пересилило мой сон. Рад видеть вас.

— Полагаю, что вам известна причина, по которой я вас побеспокоил в столь поздний час? — спросил Шарни.

— Мсье Шарни, вы ведь блестящий политик и должны понимать, что я таковым не являюсь вовсе. Ну как я могу угадать эту тайну?

Понро прекрасно понимал игру графа, но вынужден был ему подыгрывать.

— У вас этой ночью укрылся один человек.

— Простите, уточним: меня посетил один из моих друзей.

— Этот человек нарушил королевский закон: выступил против министра, представляющего короля.

— Позвольте заметить, что и вас невозможно обвинить в почтении к королю.

— Кроме того, — продолжал Шарни, — он убил одного из солдат его величества.

— Позвольте, вы уверены насчет солдата? Но когда был издан королем указ, чтобы солдаты шпионили по ночам за людьми? Я что-то не помню.

— Совершено убийство.

— Дуэль, мсье.

— Он укрылся в вашем доме.

— Но вы же убедились, что я открываю дверь всякому, кто в неё стучит.

— Сейчас, господин граф, я здесь для того, чтобы арестовать государственного преступника. Извольте мне его выдать немедленно.

Сказав это, Шарни встал. Граф остался в кресле. Изобразив на лице крайнее изумление, он произнес:

— Но это какая-то роковая ошибка. Предоставьте мне ещё пару минут на объяснения.

— Говорите, мсье.

— Вы ведь мсье Шарни, не так ли?

Шарни плюхнулся обратно в кресло.

— Вы опять за свои шутки, мсье…

— Шутки, которые никому не угрожают. А вот есть шутки, когда, не будучи ни лейтенантом полиции, ни прокурором в Шатле, не имея в руках обвинения со стороны органов правосудия, тем не менее заявляют, что пришли арестовать человека. Прошу вас, предъявите мне ордер на арест.

Бледный от ярости, Шарни снова поднялся.

— Стало быть, вы отказываетесь выполнить требование министра?

— Я его не вижу.

— Берегитесь, граф, вы затеяли опасную игру. Через час монсеньер министр будет знать о её подробностях и тогда речь пойдет о вашей голове, мсье граф.

При этих словах дверь, за которой находился Бель-Роз, открылась, и сам он показался в проеме. Он все слышал и не мог допустить, чтобы Понро оказался в опасности.

— Благодарю вас, граф, — произнес он, пожимая руку Понро, — вы выполнили свой долг, я исполню свой. — И повернувшись к Шарни, добавил:

— Я к вашим услугам, но берегитесь: свой первый шаг за дверью я сделаю со шпагой в одной руке и пистолетом в другой.

Шарни победно усмехнулся, надел шляпу и двинулся к двери, но ходу бросив Бель-Розу:

— Следуйте за мной, мсье.

Но тут между ним и Бель-Розом оказался Понро.

— Вы мой гость, и если хоть один волос упадет с вашей головы, я буду обесчещен. Прошу вас остаться.

— Вы опять?! — закричал в бешенстве Шарни.

— Вы же отвечаете головой, — произнес Бель-Роз, обращаясь к Понро.

— Вам она нравится больше моей чести?

Бель-Роз промолчал. Молчали и остальные. Наконец заговорил Шарни:

— Я сейчас позову свою стражу!

— А я — своих вооруженных слуг, — парировал граф.

Шарни умолк.

— Я вижу, мы в патовой ситуации, — заговорил граф. — У меня идея, как её разрешить.

Все взгляды повернулись в его сторону.

— Между господами Шарни и Бель-Розом возникло недоразумение, — объявил он. — Каждый из них при шпаге. Я и Ладерут — секунданты, все остальное — также по законам чести.

Бель-Роз потянулся за шпагой, но Шарни выразил сомнение:

— А если я откажусь от дуэли?

— Это самый простой вариант: я вас буду считать неизвестным мне лицом (с трусами я знакомств не веду), в связи с чем, считая вас бандитом, обманом проникшим ко мне, приму надлежащие меры: вызову слуг, которые вас просто задушат. Впрочем, вот наш друг Ладерут готов мне в этом помочь.

— Безусловно, — подтвердил Ладерут.

Шарни ничего не оставалось, как взяться за шпагу. К удивлению Понро, он оказался искусным фехтовальщиком, особенно по части уходов. Наконец Бель-Роз, приспособившись к его манере, нанес такой удар, что шпага вылетела из рук Шарни. Он побледнел как труп, но Ладерут вернул ему шпагу. Затем последовал второй удар Бель-Роза и шпага Шарни снова упала на пол. После третьего разоруженный Шарни упал на колени.

— Бейте, наконец! — гневно воскликнул он.

— Шпионов не убивают, — произнес Бель-Роз.

Он поднял шпагу Шарни и переломил её о колено. Шарни обессиленно упал в кресло.

— По-моему, вы побеждены, — сказал ему Понро. — Разрешите мне действовать с вами, как с мертвым.

Он позвонил лакею и велел приказать кучеру готовить карету.

— Мы едем в Шантийи, — добавил он.

— Полагаю, вы едете один? — поинтересовался Шарни.

— А вы, мсье, кажется, мертвы? Впрочем, отвечу вам, что я не люблю ездить в одиночку. Поэтому со мной поедут мои друзья Бель-Роз и Ладерут.

— Это слишком, я этого не позволю. — И Шарни кинулся к окну.

Его остановил Понро.

— Послушайте, мсье, — твердым голосом заявил он, — здесь хозяин я, а вы у меня без разрешения и без приказа. Вы сражались, вас, по моему разумению, убили и потому извольте подчиняться моим условиям. Если вы поднимете шум, я прострелю вам башку.

И Понро вытащил пистолет, направив его на Шарни. Тот сел на место.

По знаку Бель-Роза Ладерут исчез на минуту и вернулся со спящим Гастоном на руках.

Понро приказал слугам выпустить Шарни только через час после их отъезда. Сам он с друзьями сел в карету с вензелями принца Конде и поехал в сопровождении стражи, выкликавшей по дороге «Дорогу карете монсеньера принца Конде!»

— И все же, — сказал Понро, когда они оставили за углом улицу Руа-де-Сисиль, — лучше бы вы убили Шарни.

ГЛАВА 49. ВЕСНА 1672 ГОДА

По пути Шантийи карета миновала Сен-Дени и свернула в направлении на Понтуаз. Солнце светило уже пару часов, когда они прибыли к монастырю.

Бель-Роз сообщил Сюзанне, что именно Понро помог ему вернуться.

— Вы по-прежнему щедры на самопожертвование, — заметила Сюзанна.

— Что делать, — ответил Понро, — как только мне взбредает в голову сделать доброе дело, я оказываюсь в убытке.

Бель-Роз отправился в приемную на встречу с аббатисой, захватив с собой Гастона, которого оставил в соседней комнате.

— Вы отсутствовали, Жак, — сказала ему аббатиса на встрече, — забыв, что ваша жизнь больше вам не принадлежит.

— Моя жизнь принадлежит тем, кого я оберегаю, стало быть, и вам тоже.

Что-то в его голосе показалось Женевьеве странным.

— Вы хотите мне сообщить что-то важное?

— Перед отъездом Сюзанна сказала мне, что она собирается стать матерью. Моей обязанностью является забота о другой матери.

— Боже! Вы привезли Гастона? Он здесь?

Бель-Роз отодвинул портьеру и вывел Гастона за руку. Женевьева с радостным криком метнулась к сыну и обняла его. Гастон узнал её и бросился к ней на шею. Но он называл её своим другом, а не матерью.

— Это наша общая мать, — сказал ему Бель-Роз. — Называй её мамой.

Женевьева взглядом поблагодарила его.

Прошло несколько месяцев. Безмятежная жизнь стала беспокоить Бель-Роза. Он не мог к ней привыкнуть. Его душа рвалась к боевой походной обстановке. Он с тоской наблюдал за тем, как однажды мимо монастыря проехал эскадрон гусар, сверкающих оружием и униформой и веселящих глаз боевыми знаменами. Ладерут бросил в этот момент войну с газонными цитаделями и тоже долго смотрел вслед эскадрону, приговаривая:

— Эх, повезло этим молодцам! Они идут драться. Какое счастье!

За это время Сюзанна родила чудесную девочку. Появление ребенка для Бель-Роза явилось радостным событием, чуть было не вытеснившим его тоску полностью. Но новый объект любви Бель-Роза, принесший ему также чувство новых обязанностей, все же не смог до конца примирить его сердце солдата. Неужели весь мир его теперь будет ограничен монастырским садом? Да и не только его. Не должен ли он, давший жизнь новому существу, дать ему и свободу? Но Сюзанна с маленькой Женевьевой цепко держали его сердце в своих руках.

Время шло, наступила весна 1672 г. Франция была в расцвете сил. К началу 1668 года она разгромила войска четверного союза Испании, Голландии, Англии и Швеции. Однако плоды победы оказались невелики: стержень завоеваний согласно мирному договору в Лашапели был ею потерян. Но Людовик XIV ничего не забывал. Он жаждал мести, тем более, что в его адрес враги не щадили насмешек и оскорблений. До весны 1672 г. шли приготовления. Франция захватила все дороги в провинции Франш-Конте и в Нидерландах. Это было уже многое, но не все.

Итак, все дышало войной. Понро, посетивший как-то Бель-Роза, рассказал о том, что говорят в Версале и Шантийи о замыслах короля, разогрев тем самым кровь Бель-Роза. Занятый подготовкой к войне, Лувуа, похоже, забыл о нем. Сам же Бель-Роз все больше укреплялся во мнении, что армия — его семья, а война — отечество. О Ладеруте и Гриппаре нечего было и говорить: ведь у них не было даже того, что имел Бель-Роз — Сюзанны и двух Женевьев. Даже слегка флегматичный по природе, Корнелий мечтал о том же, что и Бель-Роз.

Жены догадывались об их намерениях. Все решил последний приезд Понро в конце апреля.

— Экипажи принца Конде готовы, — сообщил он, — через три дня он отправляется во Фландрию.

Глаза Бель-Роза встретились с горящим взглядом Ладерута.

— Король отправляется 27-го, — продолжал Понро. — В Шарлеруа его ждут мушкетеры.

— В Шарлеруа! — воскликнул Ладерут. С этим названием его терпение подошло к концу.

— Надеюсь вас там увидеть. — Понро был невозмутим.

— Завтра вы меня найдете в Шантийи, — только и ответил Бель-Роз.

Когда Понро уехал, Бель-Роз повернулся к Ладеруту.

— Завтра, не знаю как, но мы едем, — сказал он.

— Да здравствует король!

Про Корнелия и Гриппара нечего было говорить. Пока они все вместе обсуждали отъезд, перед воротами аббатства остановилась карета: приехал господин Шарни. Это был уже не первый его приезд: под различными предлогами он наносил визиты аббатисе. Но на этот раз визит его не предвещал ничего хорошего. Шарни не забыл ничего. Он подкупил в аббатстве двух работников, которые следили за беглецами и обо всем ему доносили. Едучи сюда, Шарни имел возможность подозревать о многом.

Но, как известно, у Ладерута был нюх на шпионов. Он тоже кое-что уже подозревал. И во время обсуждения плана отъезда тщательно прислушивался и присматривался. Вскоре он заметил некое шевеление в кустах. Незаметно подкравшись, он кошкой бросился на шпиона. Свалив его и пригрозив зарезать, если тот закричит, он обыскал его карманы и нашел свисток. Потом тихонько свистнул. В кустах показалась вторая голова, в которую Ладерут нацелил пистолет.

Условия спасения жизни для второго сообщника остались прежними. Оба оказались связанными, с кляпами во рту. Вместе с Гриппаром Ладерут перенес их в сарай и запер на ключ, после чего оба направились в конюшню. Здесь они попутно раздели ещё какого-то лакея.

Действуя таким образом, они обеспечили Бель-Роза и Корнелия нужной одеждой. Итак, для Шарни была подготовлена карета и прислуга из двух человек (в результате предыдущих операций в неё вошли Ладерут и Гриппар).

Вскоре на конюшне появился Шарни.

— Зажгите фонари, — приказал он «слугам», — поехали.

Все было сделано, как он приказал. В наступившей ночной темноте было хорошо слышно, как карета выехала со двора. Вскоре за ней раздался топот выезжавших лошадей. Сюзанна, прислушивавшаяся весь вечер, обо всем догадалась. Когда захлопнулись ворота монастыря, она с мольбой упала на колени. А через пять минут поднялась со словами:

— Боже, храни их!

ГЛАВА 50. УВЕСЕЛИТЕЛЬНАЯ ПРОГУЛКА

Вскоре после отъезда к карете, мчавшейся во весь опор, подъехало с каждой стороны по всаднику, которые продолжили путь рядом с окошками. Первыми их узнали, конечно, Ладерут и Гриппар. И лишь через четверть часа Шарни удосужился взглянуть в окно.

— Эй, Грендорж! — воскликнул он.

— К вашим услугам, — ответил «Грендорж» и открыл лицо. То был Бель-Роз.

Со вторым окном было нечто подобное, хотя Шарни на этот раз увидел Корнелия.

— Осторожно, — предупредил его Бель-Роз. — Не решайтесь на непродуманные шаги. Вы здесь один. Впереди Ладерут и Гриппар.

И Бель-Роз взял на себя задачу не дать скучать мсье Шарни, занимая его в дороге рассуждениями, касающимися всего спектра их отношений. Разумеется, тон его рассуждений был в высшей степени спокойный, а потому не лишенный убедительности даже для такой недоверчивой личности, как Шарни.

— По-моему, — сказал под конец Бель-Роз, — вы меня понимаете. Но все же позвольте дать вам один совет: после того, как мы расстанемся, сделайте так, чтобы никогда с нами не встречаться. Иначе такая встреча окажется для вас роковой.

— Ясно, по крайней мере, что такой она будет для одного из нас, — мрачно заметил Шарни.

В его тоне слышалась угроза министерского фаворита, что несколько удивило Бель-Роза.

— Смена лошадей! — прокричал Ладерут.

Они подъезжали к станции. От Бель-Роза не укрылось, что Шарни стал пристально вглядываться в окошко.

— Мсье, — заметил Бель-Роз, — если вы что-то задумали, учтите: дуэли не будет, ибо я просто изобью вас, как собаку.

После смены лошадей карета продолжила путь в Париж. Через пятьсот шагов Бель-Роз отсалютовал рукой Шарни.

— Наш эскорт вам больше не потребуется. Я оставляю вам жизнь, только не попадайтесь больше.

Ладерут и Гриппар, наставив пистолеты на форейторов, заставили отдать им по лошади. Вся четверка направилась в Шантийи к Понро, радостно их встретившему.

— Надо вам было все же пристрелить Шарни. — Эта любимая идея Понро пока ещё владела его воображением. — Но вы прибыли кстати. Завтра поход. Король с принцами присоединится к нам в Компьене.

На другой день в полдень все отправились в поход. Более радостных лиц, чем у новоприбывшей четверки, ехавшей в компании с Понро, было не найти. А когда Ладерут увидел пушки, он заметил, что будь он королем Франции, он бы приказал время от времени палить из пушек, ибо лучшей музыки он никогда не слышал.

Все их путешествие до Фландрии составило сплошной праздник. Повсюду их встречали криками восторга и воздушными (иногда и не только) поцелуями. Но так было лишь до границы. Во Фландрии их встретили штыками.

Армия остановилась в Шарлеруа. Здесь Бель-Роз узнал, что герцог Люксембургский расположился в Маршьенне, и решил отправиться к нему. Двор резиденции герцога он нашел весь забитый солдатами, пушками, повозками и спешащими курьерами. Пока Бель-Роз и Ладерут слезали с коней и приводили себя в порядок, во двор въехала группа офицеров, один из которых привлек их внимание.

— Полковник! — воскликнул Ладерут.

Услышав крик, полковник Нанкре обернулся и увидел Бель-Роза с Ладерутом. Он быстро соскочил с лошади, подошел к ним и крепко обнял Бель-Роза.

— Наконец ты вернулся. — Нанкре светился от удовольствия.

— Но, можно сказать, я снова сбежал, только теперь в армию.

— Прекрасно, ведь армия — это приют беглецов.

Прихватив Бель-Роза, Нанкре отправился на прием к герцогу Люксембургскому. Увидев Бель-Роза, герцог обрадованно заключил его в объятия. Они разговорились.

— Пожар у бенедиктинок и освобождение мадам д'Альберготти остановили мои попытки к удачному завершению дела: все знают, как король относится к таким делам. Но ты здесь, а шпага все поправит.

И герцог углубился в чтение депеш, которые ему доставил Нанкре.

— Господа! — воскликнул он, сверкая глазами, — это война! Мы немедленно направляемся на границу.

Когда Бель-Роз с Ладерутом вышли от герцога, эта новость уже распространилась по войскам. Всюду были видны радостные лица, среди которых немало знакомых Бель-Роза и Ладерута. На ночь счастливый Ладерут устроился спать под пушкой.

ГЛАВА 51. РЕЙН

Вторжение в Голландию в 1672 г. было, как известно, названо «ударом грома среди ясного неба». Перейдя Самбру и Маас, стотысячное войско вторглось в Нидерланды. Французская армия овладела рядом городов и преследовала отступающего противника. 12 июня на берега Рейна прибыл Людовик XIV, а с ним — и принц Конде. Герцог Люксембургский присоединился к высшим офицерам. Если бы Рейн был форсирован, между королем и Амстердамом оставалась бы лишь река Изель.

Охваченный всеобщим порывом, Бель-Роз как-то ночью, не в состоянии заснуть, встал и пошел на берег Рейна. Величественное зрелище реки, на берегу которой раздавались лишь голоса часовых и светились сторожевые костры, поразил Бель-Роза. Он было задумался, но неожиданно услышал голос Ладерута:

— Что вы тут делаете, капитан?

— Мне не дает покоя одна фраза, — ответил Бель-Роз.

— Какая?

— «Ищи и найдешь».

— И что это значит?

— То, что я искал и нашел-таки.

Капитан не умер и даже не был ранен: остальное Ладерута не волновало.

Наутро принц Конде приказал подготовить наплавной мост: король собирался изучить вражеские позиции.

Для поддержки этой операции потребовалось выбрать позицию для поддерживающей её артиллерии. Герцог Люксембургский подъехал к принцу Конде и изложил ему свои соображения. Принц ими заинтересовался.

— Есть ли надежный человек? — спросил он.

— Надежен, как я.

— Прекрасно, пусть попытается.

Герцог подозвал Бель-Роза:

— Принц Конде дает тебе возможность сделать то, чего ты так всегда желал.

— Да, мсье, — добавил принц, — это дело может не дать никакого результата, кроме одного — лишения вас жизни. Поэтому оно годится только для храбрых.

— Дайте мне десяток людей, принц, если сможете, — ответил Бель-Роз.

— Вы получите два десятка.

Бель-Розу дали десять кирасиров и десять гвардейцев под командой трех офицеров. К ним присоединились Корнелий, Ладерут и Гриппар.

Во время приготовлений к ним подъехал всадник в блестящем мундире — не кто иной, как Понро. С ним было несколько офицеров.

— Куда вы собрались? — спросил он.

— Туда. — И Бель-Роз указал на противоположный берег.

— Через Рейн?

— Несомненно.

— На лошадях?

— А на чем же еще?

— Это невозможно! — воскликнул один из офицеров.

— Зато сразу.

— Если бы это было легко, зачем за это браться? — поддержал Бель-Роза граф.

— Вперед! — воскликнули остальные офицеры, обнажая шпаги.

И маленький отряд направился к воде. Ладерут первым вступил в неё и, пройдя несколько шагов, радостно воскликнул:

— А вот и брод!

— Не иначе, как ты, наконец, уверовал в Евангелие, — заметил Бель-Роз.

Все с радостными криками бросились в воду. По-видимому, радость этих сорока человек была такой, что вода забурлила.

— Если мы и умрем, то от веселья, — пробормотал Понро.

Отряд, потеряв по пути пару солдат, приблизилось к правому берегу Рейна, занятому войсками принца Оранского. Навстречу французам к берегу подошли три голландских эскадрона. Видя это, принц Конде подал знак, и в Рейн стали входить кирасиры. Свое дело войско Бель-Роза сделало: переправа через Рейн больше не выглядела проблемой.

— Этот храбрый солдат сделал свое дело, — заметил Конде. — Его следует представить королю, — обратился он к герцогу Люксембургскому.

Голландцы уже подошли к Рейну и вошли в воду навстречу французам. Сорок человек во главе с Бель-Розом смело вступили в бой. Засверкали клинки, раздались пистолетные выстрелы.

— Мы в воде и в огне, — восхищенно произнес Ладерут.

— Лучше погасить одно, чем напиться другого, — ответил Понро.

Крепость открыла огонь по французам. В бой пошли новые силы французов и голландцев. Река покрылась трупами, крики людей и выстрелы разносились над водой.

Бель-Роз носился вдоль берега, бросаясь от одной группы дерущихся к другой и лично увлекая солдат в схватку. Вскоре крепость Тольхюз, представлявшая собой по существу одну башню, прекратила огонь. Голландцы, не выдержав боя, начали отступать.

Но тут произошло неожиданное. Несколько голландских офицеров, бежавших в поля, воспользовались отсутствием преследования со стороны французов и собрали в боевой порядок свои разрозненные отряды. Им удалось незаметно приблизиться и ударить французам в тыл. Под обстрел попали несколько десятков офицеров, сопровождавших Конде. Заметив это, Бель-Роз кинулся к ним и прикрыл собой принца. Его лошадь была сражена пулей. Другая пуля попала в руку Конде, и он выронил шпагу. Бель-Роз подал свою и Конде, схватив её левой рукой, вскричал:

— Вперед, господа! Покажем этим канальям, что железо крепче свинца!

И сам бросился на врага. Не выдержав натиска французов, голландцы пустились наутек. Наступил момент, когда герцог Люксембургский, взглянув на горизонт, произнес:

— Утрехт наш.

Бой закончился. Начали собирать тела погибших, раненых понесли в лазарет. Бель-Роз, не видя Понро в свите принца, испугался, бросился искать и вскоре наткнулся на Ладерута, которые нес графа на руках.

— Я не собираюсь умирать, не пожав вам руку, — едва слышно произнес тот, увидев Бель-Роза.

Он обнял Бель-Роза и Корнелия, стиснул руку Ладеруту и попытался улыбнуться.

— Мне кажется, смерть — это пробуждение, — сказал он напоследок. — Она собирает воедино, что разделила жизнь.

Его глаза закрылись. Граф прошептал имя Габриэлы и умер. В этот момент тысячи криков сотрясли воздух, вверх взлетели шляпы, по полям разнеслась барабанная дробь: Людовик XIV переправился через Рейн.

ГЛАВА 52. ЛУЧ СОЛНЦА

К ночи уже вся французская армия переправилась через Рейн и разбила лагерь на правом берегу. Впереди расстилались огромные поля Голландии. Армия ликовала, и Людовику XIV уже снился Амстердам. Он ещё не понимал, что между ним и столицей Голландии находился Вильгельм Оранский. Весь в упоении победы, он осведомился у окружающих:

— Господа, как зовут того дворянина, который первый перешел Рейн?

— Сир, — ответил герцог Люксембургский, — это офицер вашей армии, но он не дворянин.

— Ну и что? — возразил король. — Раз я так его назвал, значит, он им должен быть. Его имя?

— Бель-Роз, Фертского артиллерийского полка, сир.

— Кажется, я что-то припоминаю. Уж не он ли замешан в инциденте с монастырем и в похищении монахини?

— Нет, сир. Лицо, которое вашему величеству о нем докладывало, грубо исказило факты. Бель-Роз освободил невесту, заключенную в монастырь против её воли.

Людовик XIV не был бы велик, если бы не заботился о своей репутации. Лишний раз проявить акт справедливости, ничем не рискуя — это так заманчиво!

— Прекрасно! Завтра вы мне его представите, — объявил он.

Наутро Бель-Роз был уже у короля. Сердце его билось гораздо сильнее, чем от грома пушек: ведь перед ним был грозный король, потрясавший всю Европу. Он преклонил колено и молча ждал решения.

— Встаньте, мсье (Бель-Роз поднялся) и примите мою благодарность за ваш подвиг, — произнес король. — Тем, кем вы являетесь сейчас, вы больше не будете. Вы поедете в Париж тем, кем я вас сделаю.

— Ваше величество, — произнес герцог Люксембургский, — в Париже его будет ненавидеть господин Лувуа.

— Не забывайте, что он мой протеже, — ответил король. — Вы отправитесь немедленно, — обратился он к Бель-Розу, — и доложите Лувуа о нашей победе. Идите и помните, что ваше место — среди нас.

Через час, простившись со всеми и оставив Пьера в лагере с Корнелием, Бель-Роз с депешами отправился в Париж. Ладерут, естественно, последовал за ним, а с Ладерутом, разумеется, Гриппар.

Прибыв в Париж, Бель-Роз явился к Лувуа, который как раз беседовал с Шарни.

— Капитан Бель-Роз! — удивился министр. — Вы ко мне? Вы весьма неосторожны, мсье.

— Не думаю, — ответил Бель-Роз.

— Вы что же, потеряли память? Тогда я могу вам кое-что напомнить.

— Правильнее будет, полагаю, если я доложу вам о деле, по которому я к вам явился. Разве вам не доложили, что я здесь от имени его величества короля?

Лувуа усмехнулся.

— Король в Голландии.

— Монсеньер, вот депеши, которые его величество доверил мне.

Бель-Роз вынул из кармана пакет и протянул его министру. Шарни встал и отошел к окну, молча в него уставясь. Лувуа распечатал пакет и углубился в чтение. Когда он закончил, то поднялся с сияющими глазами.

— Голландия открыта, взяты десять городов и форсирован Рейн! — радостно произнес он. — Вот и видно, что республика не имеет сил для существования. Кстати, Эммерик и Реез наши?

— Герцог Люксембургский захватил их. Армия движется на Утрехт.

— И Утрехт, и Амстердам, и вся Голландия будут наши.

— Включая Вильгельма Оранского.

— Его победят, мсье.

— Надеюсь, монсеньер.

— Итак, с делами королевства покончено. Перейдем к вашим, мсье.

— Вы ещё не все прочли, — ответил Бель-Роз и достал очередной документ для министра.

Лувуа сломал печать и прочел, затем тяжело плюхнулся в кресло. Шарни подошел к нему.

— Читайте, — вздохнул министр.

Шарни прочел. Ни единый мускул не дрогнул на его лице.

— Прошу вас, месье, выйти в соседнюю комнату, — обратился Лувуа к Бель-Розу. — Я вас позову.

Бель-Роз вышел.

— Итак? — спросил министр.

— Итак, мы побеждены, монсеньер, — ответил Шарни.

— На титуле Мальзонвийеров — полковник и виконт! И все сразу, вплоть до дворянства! Что теперь делать?

— Мы ничего сделать не сможем. За нас поработает несчастный случай.

Министр остановился и пристально посмотрел на Шарни.

— Против случая бессильно все, — произнес он.

По лицу Шарни скользнула хитрая улыбка. Министр позвонил и пригласил Бель-Роза.

Когда тот вернулся, Лувуа обратился к нему со словами:

— Его величество щедро и по заслугам наградил вас. Вы полковник; эту радостную весть вы захотите, разумеется, отправить в Сент-Клер-д'Эннерю, но перед тем, как предоставить вам свободу, позвольте мне дать вам одно поручение.

— Говорите, монсеньер.

— Напишите и отправьте письмо вашей жене, а сами составьте мне донесение, которое я должен направить губернатором провинций.

Бель-Роз согласился. Он написал письмо Сюзанне, запечатал его и отдал слуге. Пока он писал, Шарни покинул кабинет.

Дождавшись выхода слуги, он забрал у него письмо под предлогом, что сам его отправит.

Поджидавшие во дворе Ладерут и Гриппар видели, как Шарни сел в карету. До них донеслось:» — Застава Сен-Дени.»

И упряжка двинулась на рысях.

ГЛАВА 53. УЛИЦА АРБР-СЕК

Ладерут с Гриппаром буквально заждались Бель-Роза во дворе Лувуа. Гриппар наконец не выдержал и заснул. Ладерут нервно ходил по двору, пока не обратился с вопросом к привратнику, где Бель-Роз. Тот ответил, что Бель-Роз пишет донесение губернаторам о переходе через Рейн. Успокоившись, Ладерут стал ломать голову, зачем Шарни понадобилось в Сен-Дени.

»— Дорога в Сен-Дени, — думал он, — ведь она же ведет и в Сен-Клер-д'Эннерю.»

— Мой господин ничего мне не передавал? — спросил он на всякий случай у привратника.

— Нет, но он написал другое письмо. Его забрал господин Шарни.

Ладерут вспомнил, каким торжеством светилось лицо Шарни, когда тот садился в карету. Он быстро принял решение и разбудил Гриппара.

— Когда мсье Бель-Роз спустится вниз, скажи, что я поехал в Сент-Клер-д'Эннерю.

И Ладерут поспешно поскакал следом за Шарни. А тот, действительно, поехал туда, как и думал Ладерут. Но не доезжая полулье до аббатства, вышел из кареты и пешком отправился к хижине, где продавалось вино и «живая вода». Вблизи неё он встретил какого-то крестьянина.

— Хочешь заработать пару экю? — спросил он.

— Лучше три, если можно.

— Хорошо.

Шарни вернулся к карете и взял оттуда корзиночку, тщательно обернутую тонким полотном, вынул из кармана письмо Бель-Роза и положил его в корзиночку, затем передал крестьянину и попросил отнести аббатисе монастыря бенедиктинок.

— Если она спросит, от кого, скажи, что от слуги, лошадь которого находится у ворот монастыря. Получишь четыре экю, если вернешься через четыре часа.

— Да меня уже нет здесь!

Все было исполнено: корзиночка была отдана привратнице монастыря. Шарни с сияющими глазами отсчитал крестьянину четыре экю.

Когда Шарни прибыл во Франковиль, он заметил облако пыли на дороге со стороны Парижа. Вглядевшись, он узнал Ладерута, промчавшегося, как вихрь, мимо его кареты.

»— На этот раз он опоздал,» — подумал Шарни.

Следует все же сказать, что Ладерут обладал одним секретом: скорость его передвижения, по мере того, как угасал его пыл, не уменьшалась, а возрастала. Он давно миновал дом, где отдыхал Шарни при смене лошадей, как вдруг у него лопнул стремянный ремешок. Он соскочил на землю и оглянулся. На глаза ему попался парень сельского вида.

— Может, у вас поручение в аббатство? — спросил парень, позвякивая четырьмя экю в кармане. — Я его выполню и вернусь, пока вы будете менять ремень.

— Ты что, так быстро ходишь? Не верю.

— Да я только что пулей слетал туда и обратно и заработал двадцать ливров.

Ладерут схватил парня за воротник.

— Зачем ты туда бегал?

Парень все рассказал, как было и кто дал ему поручение. Он добавил, что в корзинке были также цветы и фрукты, от которых исходил такой запах…

Выслушав его рассказ, Ладерут оттолкнул парня, вскочил на круп лошади и помчался к аббатству полями. Сердце рвалось у него из груди. Пулей примчался он к монастырю. Испуганная привратница едва удержалась на ногах, когда он влетел мимо неё в ворота. Корзинка была получена мадам Шатофор, которая вскрыла её и отправилась предупредить Сюзанну. С собой она прихватила дивно пахнущий апельсин из корзинки и очистила его. Она увидела письмо Бель-Роза и не сомневалась, что оно не ей. Сюзанна с Клодиной и двумя детьми прогуливалась в конце сада. Когда Сюзанна прочла письмо, слезы брызнули у неё из глаз.

— О Боже! Победа и свобода! Он виделся с королем, и тот сделал его полковником!

Все бурно радовались известию, однако Женевьева уже почувствовала какое-то жжение в груди. Корзинка стояла на столике рядом. Луч солнца упал на нее; содержимое, столь благоуханное, окрасилось золотом, поскольку оно было посыпано какой-то пыльцой. Сюзанна взяла из корзинки розу и понюхала её. Затем принялась за апельсин, очистила его и собралась было поднести дольку ко рту, как вдруг распахнулась дверь и ворвался Ладерут, который кинулся к Сюзанне и выхватил апельсин из её рук.

— Что такое?! — вскричала Сюзанна.

— Не трогать! — заорал Ладерут, указывая на корзинку. — Там отрава от Шарни!

Тут смертельно побледневшая Женевьева упала на колени.

— Какая боль! — прошептала она, хватаясь за грудь. — Воды, воды! Нет, лучше приведите Гастона.

Прибежавший доктор подтвердил подозрения Ладерута: Женевьеву отравили.

— Бог выбрал меня, — шептала она, — Он наказывает тех, кого любит.

Она улыбнулась Сюзанне и с невыразимой нежностью посмотрела на Гастона. Колокола аббатства жалобно зазвонили.

Пока совершались все эти события, Бель-Роз закончил писать послание для губернаторов. Лувуа, оставшись один, обдумывал сложившееся положение. Король, конечно, не позволит ему стать на пути своего фаворита. Лувуа уже сомневался, что его политика мелкой мести стоит той опасности, которой он теперь мог себя подвергнуть.

Вошел Бель-Роз и подал написанный им документ. Лувуа прочел и кивком головы одобрил его.

— Вы храбры в бою и скромны в письме, — заметил он. — Вы солдат, я министр, и оба служим королю. Прошлое — это только наше личное. Дайте руку и верьте, что вы больше не обнаружите меня между вами и фортуной.

Бель-Роз принял руку министра и вышел под необычным впечатлением, что министр смог управлять не только делами, но и своими чувствами.

Покончив с делами, Бель-Роз оставил Париж, чтобы отправиться в монастырь. Гриппар подготовил лошадей. Всю ночь они добирались до места. но подъезжая к монастырю, услышали непрерывный колокольный звон.

— Давно звонят? — спросил Бель-Роз шедшую по дороге девушку.

— Да уже часа три, — ответила та.

Голос смерти слышался в этом звоне. Бель-Роз заторопился. В монастыре его проводили в комнату, где лежала умирающая. Увидев Бель-Роза, она медленно приподнялась, взглядом попросила Сюзанну поднять её руку и соединить с рукой Бель-Роза. Увидев в его глазах слезы, Женевьева с нежной улыбкой произнесла:

— Не надо плакать. Это искупительный конец.

Затем она обвила шею Сюзанны:

— Я умираю. Оставайся за меня матерью Гастону.

И глядя с мольбой на Сюзанну, Бель-Роза и Гастона, стоявшего между ними, она закрыла глаза и упокоилась навеки. Сердце Бель-Роза сжалось в дикой тоске, какую он ещё никогда не испытывал.

После окончания похоронной церемонии Бель-Роз решил поговорить с Сюзанной о делах. Взяв её руки в свои, он обратился к ней со словами:

— Теперь тебе с двумя детьми надо отдохнуть. Завтра я вас с Клодиной перевезу в Париж, в дом на улице Роан.

— А ты, Жак?

— Мое место в армии. Со мной поедет и Гастон.

— Но он же совсем мал!

— Я сын солдата, — раздался голос стоявшего рядом мальчика.

— Сын солдата и дворянина, — добавил Бель-Роз. — Завтра мы отправляемся вместе, и его госпожой будет война.

Вечером Бель-Роз подозвал Ладерута и велел ему вместе с Гриппаром подготовить лошадей и оружие. Когда все было готово, все трое отправились в Париж. Там в лавке они приобрели для себя маски, затем отправились к дому Лувуа. Здесь, спрятавшись у входа в тени стены, они принялись ждать, неподвижные, как статуи. Через некоторое время из ворот выехала карета. Впереди рядом с кучером сидел лакей с зажженным фонарем. Из окошка высунулось бледное лицо и раздался голос:

— К Вуазену!

Это был Шарни.

Все трое последовали за каретой. Изрядно поколесив, экипаж выехал на улицу Арбр-Сек, пустынную и темную. Бель-Роз быстро опередил карету и встал поперек дороги. Ладерут схватил лошадей под уздцы, Гриппар пристроился рядом с лакеями. Все разом остановились.

— Гони лошадей! — прокричал Шарни.

— Гони, и ты умрешь, — произнес Ладерут, направляя пистолет на кучера.

Лакей, бывший рядом с Гриппаром, однако не растерялся и ударил его по голове охотничьим ножом. Огромная шляпа капрала смягчила удар, и он нанес ответный удар в живот лакея, который рухнул под копыта лошади. Та в испуге рванула карету. От неожиданности кучер выронил кнут. Остановить лошадей было делом нескольких секунд. Тут из окна высунулся Шарни и увидел людей в масках.

— Если вам нужно золото, — прокричал он, — вот мой кошелек, — и швырнул его. Бель-Роз бросил кошель на землю. Шарни заподозрил неладное.

— Кто вы? — спросил он.

— Ваша судьба, — ответил Бель-Роз.

— Стало быть, вы обыкновенный убийца?

Бель-Роз побледнел под маской.

— Каждый из нас при шпаге, мсье. Вылезайте.

Шарни вышел из кареты.

— Я вас не знаю, мсье, — произнес он.

— Узнаете, когда один из нас окажется на земле.

— А если я откажусь драться на дуэли?

— Даю вам три минуты на размышления. Если вы не начнете дуэли, этот человек — он указал на Ладерута — прострелит вам череп, как ядовитой змее.

Шарни решил тянуть время. Но на исходе третьей минуты, видя, что ничего не поможет, заявил:

— Я готов.

Он ещё был уверен в себе, и это было видно по его первым выпадам в схватке. Но на Бель-Роза нашло вдохновение. Всю свою ненависть к злу, воплотившемуся в этом человеке, он направил против своего врага. Лишь искусство Шарни позволяло ему оказывать сопротивление. Его левая рука опиралась на бедро, но постепенно подвигалась к карману панталон. Еще несколько мгновений…еще…Мгновенное движение и…выстрел. Но в последний момент Бель-Роз успел повернуться. Пуля скользнула по его груди и вонзилась в левую руку.

— Мерзавец! — закричал Бель-Роз и как молния бросился на Шарни.

Ничто уже не могло его остановить. На этот раз рука его была столь же тверда, как сталь шпаги. Первый же его выпад закончился тем, что шпага пронзила грудь Шарни. Второй пришелся тому в горло. Шарни упал. Бель-Роз сорвал с лица маску и склонился над ним.

— Ты отравил Женевьеву де Шатофор, — с яростью произнес он. — Проклятый убийца!

Лицо Шарни исказилось ужасом, с губ сорвался последний стон, и он испустил дух.

Все трое вскочили на лошадей и во весь опор понеслись в Сент-Клер-д'Эннерю. На рассвете они уже въезжали во двор монастыря, где не находила места от тревоги Сюзанна. Увидев Бель-Роза, она воскликнула:

— У тебя кровь!

— Ничего, — ответил её муж-солдат, — я убил змею.

Амеде Ашар

Доблестная шпага, или

или Против всех, вопреки всему

Часть первая

1. Кастор и Поллукс

Во времена, когда начинается это повествование, в год 16… от рождества Христова, в старинной провинции ла Марш не было врагов более непримиримых и одновременно друзей более задушевных, чем граф Арман-Луи де ла Герш и его сосед маркиз Рено де Шофонтен. На десять миль во всей округе не сыскать было ни единого ни горожанина, ни селянина, который бы их не знал, ни дворянчика, который не встретил бы их, вместе скачущими верхом на каком-нибудь местном боевом коне, ни разбойника, который не застал бы их сошедшимися в яростных поединках на лесных опушках. У этой парочки были все основания для того, чтобы прославиться подобно знаменитейшим героям мифологии и античности: граф Арман-Луи и маркиз Рено были Орестом и Пиладом и в то же время Этеоклом и Полиником. Они могли не задумываясь умереть один за другого — и не проводили дня, не вызвав друг друга на нескончаемую дуэль. Все то время, что не было употреблено ими на оказание взаимных дружеских услуг, они проводили в ссорах. Начинали они со слов сердечных, а заканчивали потасовками. А повелось это ещё с тех самых пор, когда мальчишками г-н де ла Герш и г-н де Шофонтен лазили по терновникам и собирали орехи в лесосеках.

Взаимные симпатии этих двух молодых людей благородных кровей происходили из большого сходства их вкусов и характеров, обусловленных к тому же одинаковым возрастом, ну а причиной антипатий стала их религиозная принадлежность: граф Арман-Луи был гугенотом, маркиз Рено — убежденным католиком. Один выступал под знаменем покойного адмирала Колиньи, другой за великого святого почитал г-на де Гиза. Вот почему шесть часов в день они обожали друг друга и шесть часов ненавидели. Остальное время дня они отдавали фехтованию, охоте, верховой езде. В поместье Рено говорили, что никто так хорошо не умел ездить верхом, как г-н де ла Герш, тогда как в поместье Армана-Луи считали, что, кроме г-на де Шофонтена, не было дворянина в округе, который бы так ловко владел шпагой, мизерикордией, протазаном и аркебузой. Граф переплывал реку точно лебедь, маркиз преодолевал овраги подобно косуле. Оба они сражались с одними и теми же быками; и если один не знал барьера, который мог бы его остановить, для другого и вовсе не существовало пропасти, перед которой он мог бы отступить.

Когда кому-то встречался на пути юный Рено верхом на коне, спешащим в деревню — было ясно, что торопится он к Арману-Луи; когда кто-то видел графа, с непокрытой головой пересекающим, как олень, вересковые заросли, — становилось понятно, что спешил он к маркизу. После чего их можно было застать обедающими на берегу ручья, когда они делились кусочком хлеба, братски запивая его свежей водой; вслед за тем, измученные дорогой, они спали рядом, бок о бок.

— Это Нис и Эвриал! — говорили про их дружбу знающие люди.

Но если назавтра на поляне слышались глухие удары дубовой ветки о кизиловую палку, пастухи кантона знали, что неразлучные друзья ссорятся не на шутку.

— Это Ахилл и Гектор, — так комментировали их поединки иные свидетели.

И никто и не помышлял вмешиваться в подобного рода стычки приятелей.

Гугенот и католик были почти одного роста, оба высокие, легкие, сильные, какими могут быть только два смелых парня, выросшие на просторах полей, прокаленные солнцем, обветренные, не боящиеся ни штормов, ни метелей, привычные спать на голой земле под открытым небом. Один — блондин с вьющимися золотистыми волосами, упавшими на мраморной белизны лоб, другой — брюнет с пышной черной шевелюрой, блестящие волны которой придавали мрачный и диковатый оттенок смуглому лицу; г-н де ла Герш походил на Эндимиона, ради которого богиня спустилась с Олимпа; г-н де Шофонтен — таков, каким художник-баталист изобразил бы грозного маршала Монлюка, облаченного в боевые доспехи. Вполне естественно, что Арман-Луи командовал всеми юными протестантами в округе, а Рено имел под своим началом всех католиков-сверстников десяти соседних колоколен, — и оба генерала не упускали случая столкнуть две непримиримые между собой армии. Различие черт их характеров становилось очевидным в столкновениях: Рено, готовый к атаке, всегда первый на передовой, стремительный, смелый и словоохотливый, как герой Гомера; Арман-Луи — упорный, непреклонный, быстрый в движениях, никогда не забывал, даже в самых суровых битвах, что он — капитан. Он командовал своими юными солдатами как опытными разбойниками; Рено выводил войско прямо перед противником и полагался на удачу, на случай, который он называл Богом фехтования. Но если он рассчитывал, что победа достанется тому, кто больше повергнет врагов, то он ошибался: победа почти всегда оставалась за Арманом-Луи, а маркиз, вдруг оказавшись один, без войска, разбитого и рассеянного по полю сражения, попадал в плен на поле битвы.

В четырнадцать лет г-н де ла Герш читал по-латыни «Комментарии» Цезаря; г-н де Шофонтен в свои пятнадцать с упоением погружался в удивительные приключения дона Галаора и рыцарские эпопеи Амади де Голь.

Для г-на де Шофонтена не было самоцелью с кинжалом в руке победить г-на де ла Герш, нет, ему все ещё хотелось обратить того в свою веру. Чтобы осуществить свою безумную затею и вырвать таким образом ещё одну душу из гнусных когтей Сатаны, он время от времени подпитывал себя набожным чтением, молитвами и схоластическими тезисами, небольшие фрагменты из которых он, случалось, запоминал. Иногда он даже заучивал наизусть несколько отрывков, которые, как полагал, со держали назидательное красноречие, и затем пересказывал их деревьям в саду.

В подобных «торжественных» случаях на огромное вишневое дерево, плоды которого он благоговейно обирал, возлагались обязанность представлять Армана-Луи. Рено обрушивался на него с неопровержимыми аргументами, — благо, дерево не могло и словом обмолвиться. Воодушевившись, Рено вновь и вновь сыпал аргументами и повторял сказанное, до отказа загружая память цитатами и набивая рот вишнями, — свидетелями его триумфа были только груши и яблони, в окружении которых стояло вишневое дерево.

— Каков твой ответ, проклятый безбожник? — кричал он. — Какую ересь можешь ты противопоставить этой диалектике? Я все же заставил замолчать тебя, я сломил тебя, уничтожил! Впрочем, порочность души твоей, отравленной духом Кальвина, такова, что ты будешь упорствовать в своих заблуждениях! Поди же и сгинь в геенне, отщепенец! Я не стану просить за тебя перед святыми, которых ты отверг, чтобы спасти твою душу! Изыди прочь, Сатана! Vade retro! — сказал он по-латыни, — И коли сгоришь там, in saecula saeculorum2, это будет прекрасно!

После чего ударом палки по стволу вишни он разряжал свой гнев и отправлялся искать настоящего ла Герша, продолжая при этом выкрикивать аргументы и бросать цитаты с горячностью, не допускавшей возражений.

Самым занятным, кстати, было то, что если бы г-ну де Шофонтену сообщили, что гугенот, его враг, слег и что у него был жар именно в тот момент, когда он желал ему сгореть в адском пламени, он тотчас изменился бы в лице и затрепетал бы, как осиновый лист.

В восхитительные часы, когда занимается рассвет, нередко случалось слышать его возбужденный громкий голос, доносящийся с поляны, на которой он только что увидел Армана-Луи, выслеживающего кроликов.

— Поди сюда, чертов гугенот! Пойди сюда, я сотру тебя в порошок! — кричал он. — Иди и сознайся, что ты всего лишь вонючий нечестивец; и пусть твоя ересь обратится в прах, пойми же наконец, что ты не более, чем проклятое богом ничтожество, которое годится разве что быть перемолотым на адской кухне! Иди, говорю тебе! И пусть лопнут от досады все гугеноты, твои кузены, увидев твой позор в нашей с тобой схватке!

Заслышав первые слова этой небольшой тирады, Арман-Луи вооружался дубинкой.

Он знал, как следовало осадить Рено и прекратить эту нескончаемую проповедь: Арман-Луи не вступал в высокопарную перебранку, на любые выпады неопытного проповедника он отвечал улыбкой и даже самые хлесткие его оскорбления он воспринимал с сарказмом. Рено становился пунцовым.

— Так ты посмеиваешься, мерзавец! Что ж, у меня есть подходящее средство, оно быстро уймет твою наглость! — заверял он.

И со сжатыми кулаками Рено бросался на противника, который, впрочем, вовсе не боялся быть отлученным от церкви и не собирался отступать перед неутомимыми проповедями Рено.

Следовало бы добавить, что даже через пять или шесть лет постоянных стычек то в виде потасовок, то увещеваний, то проповедей Арман-Луи так и не был обращен в другую веру.

В повседневных встречах г-н де ла Герш не выказывал такой вспыльчивости, задиристости в стычках, какая была присуща его противнику, г-ну де Шофонтену. Никто никогда также не видел его блуждающим по лесу и равнинам в поисках куропаток и зайцев, или ищущим ссоры с пастухами, которые пасли овец в лугах. Он не проявлял интереса к страстным богословским спорам. Если прежде, в ранней юности, он всегда был в числе зачинщиков походов, имеющих в свое время достойную цель: налет на фруктовый сад какого-нибудь монастыря или вы зов на драку подростков соседней деревни, — то теперь, когда не пушок, а настоящие усы стали пробиваться темным венчиком вокруг губ, его все чаще видели одного, дичком скитающегося среди долин. Иногда он отказывался даже от приглашения своих товарищей, вооруженных удочками и рыболовными сетями, отправиться к пруду, чтобы дать бой щукам, и не участвовал больше ни в каких играх. Он не отвечал теперь с прежним пылом и на выпады Рено. Ради того, чтобы уединиться в лесу, иной раз он даже сбегал с уроков фехтования, которые давал ему учитель-итальянец; и тогда, если кто-либо захотел бы выследить его, возможно, застал бы высекающим две заветные буквы на хрупкой березовой коре, как некогда делали это пастухи Вергилия.

Рено горестно улыбался, наблюдая перемены, происходящие с приятелем. Юные католики радовались тому, что больше не придется иметь дело с грозным генералом, который так час то побеждал их; юные гугеноты оплакивали своего предводителя.

— Он знает, что ему уготована судьба демона, поверженного святым Михаилом, поэтому боится погибнуть под удара ми моих доводов, — сказал обо всем этом г-н де Шофонтен, прогуливаясь однажды по свежему воздуху и вот так скромно, как ему казалось, сравнивая себя со святым Михаилом.

Сверстники рассуждали иначе: «Наверное, его околдовал какой-нибудь монах», — утверждал один юный кальвинист, недавно произведенный в чин лейтенанта. «Да он спит и видит себя аббатом!» — вторили другие.

Но увы! Если г-н де Шофонтен и в самом деле спал и видел себя аббатом, то г-н де ла Герш не спал вовсе. Потому что архангелом, который его поверг, оказалась подруга детских лет мадемуазель Адриен де Сувини, и чары, которыми он был околдован, принадлежали ей. Можно даже сказать, что Арман-Луи знал Адриен всегда, но не спускал с неё глаз только последние несколько месяцев. И теперь, глядя на нее, он не мог налюбоваться ею.

2. Гранд-Фортель

Вот уже много лет Арман-Луи и Адриен жили на границе ла Марш и Бурбоне, в маленьком замке, разрушенном религиозными войнами. Адриен приехала сюда ещё в то время, когда Арману-Луи было не более восьми или десяти лет, а самой м-ль де Сувини — всего четыре годика. Старый берейтор был её сопровождающим. Две недели они провели в пути: мужчина на добром старом седеющем коне, ребенок — на очень ленивом, но ещё более тощем муле. Ехали не слишком быстро и делали остановки задолго до наступления ночи из страха перед разбойниками и грабителями. Берейтор очень обрадовался тому, что замок де ла Герш оказался на пути их следования, так как намеревался спросить совета у г-на де Шарней, деда и опекуна Армана-Луи, сеньора весьма образованного и умудренного опытом.

М-ль де Сувини была сиротой, и неизвестно, существовал ли другой покровитель, кроме некоего маркиза Парделана, её дяди, живущего в Швеции, где, как уверили, умер и виконт де Сувини, отец Адриен, оставив большое состояние.

После недельного отдыха под крышей г-на де Шарней и множества разговоров, старый берейтор грустно сообщил, что пора продолжать путь. Чемоданы были уже уложены, а лошадям выдана двойная порция фуража. Адриен непрестанно лила слезы, её маленькую головку не оставляли мысли о том, что ей приходится покидать эти места, здешний дивный сад с такими сочны ми хрустящими яблоками, что расстается с другом, умеющим вырезать ножом такие замечательные игрушки. Поздно вечером она заснула, буквально умываясь слезами, в объятиях своего маленького кузена — именно так называла она Армана-Луи: г-н де Шарней и покойный г-н де Сувини были и в самом деле чуточку родственниками.

Берейтор глубоко вздохнул, и г-н де Шарней с тревогой посмотрел на него.

— А если оставить детишек ещё на двадцать четыре часа вместе? — спросил он.

— Но впереди такая долгая дорога!

— Потому, может быть, и стоит это сделать: днем больше будете вы в пути, днем меньше — какая разница?

Берейтор взглянул на ребенка, который засыпал, продолжая всхлипывать, и согласился с доводами г-на де Шарнея.

Наутро Адриен и не помышляла освобождаться от объятий своего маленького друга, как будто все ещё продолжала оставаться во власти нескончаемого сна. Г-н де Шарней поцеловал её в лоб.

— Тогда, может, вы поедете завтра? — спросил он, повернувшись к берейтору.

Берейтор утер слезу, предательски проявившуюся в уголке глаза.

— Надо ехать! — ответил он. — Швеция так далеко!

— Разве так важно, когда вы приедете? Вы же не называли точную дату прибытия. Что изменится от того, будете вы на месте 1 октября в полдень или 15 ноября в 8 часов?

— Конечно, ничего не измениться.

— Что ж, поедете в любой другой день.

— Ладно! — сдался берейтор, который дрожал при одной лишь мысли о том, какой трудный и дальний путь им ещё предстоит пройти.

Послезавтра наутро Адриен вела себя точно так же, как накануне: у неё было такое же прерывистое дыхание, будто она всхлипывала во сне, и, не отрывая глаз, обвивала шею Армана-Луи.

Разумеется, не по черствости душевной вынужден был бедный берейтор разлучать сиротку с единственным привязавшимся к ней существом, — просто он не знал, как следовало поступить лучше, чтобы уберечь девочку и не прогневить судьбу, тем более, что всякого рода путешествия, переезды были в те времена весьма небезопасны, и невозможно было предусмотреть все меры предосторожности, чтобы избежать нападения разбойников или грабителей.

Седой конь охромел, кажется, пока на одну ногу, мул никак не мог насытиться, хотя все время и все зубы его работали на то, чтобы есть и есть овес и сено г-на де Шарней. Бедная скотина не знала, не была уверена в том, что завтра о ней так же позаботятся. Точно так же никто не знал и не ведал, что уготовила судьба для сиротки в Швеции, но и не могла же одна эта остановка в пути поставить под угрозу её интересы! Берейтор решился на то, чтобы остаться ещё на не делю в замке, после чего они все же отправятся в путь. И сразу, будто обезумевший, сорвался ветер, а дождь, видно не желая оставаться в долгу, полил так, как если бы Бог повелел ему затопить провинцию.

— В Швецию в такую погоду не выезжают, — сказал старик, — подождите до конца месяца.

— Подожду, — ответил добрый малый берейтор: он грел свои старые ноги у камина.

Адриен бросилась ему на шею.

После дождя пошел снег. Дороги совсем размыло, — слыханное ли это дело, чтобы путники променяли место у камина ради того, чтобы пуститься по большим дорогам в царство зимы; к тому же м-ль де Сувини могла простудиться.

— Да, остаемся. Видно, провидению так угодно, — опять подтвердил свое решение берейтор.

Когда погода заявила о приближении нового, теперь уже зимнего сезона, г-н Шарней заметил своему гостю, что банды злодеев колесят по дорогам страны, и что было бы неосторожным подвергать всякого рода опасностям дальнего похода особу, вверенную ему. Следовало бы подождать, когда люди короля повесят мерзавцев, которые грабят страну, и тогда он первым взнуздает коней и даст сигнал к отправлению.

— Вы говорите мудрые слова, — соглашался берейтор.

Адриен смотрела на них счастливыми ласковыми глазами.

Но подавать обещанный сигнал к отправлению г-н де Шарней, по правде сказать, не спешил. Как бы то ни было, он был родственником м-ль Сувини, и он обязан был заботиться о ней, опекать ее; ему казалось, что у девочки слабое здоровье — и необходимо было время, чтобы окрепнуть, чтобы легче переносить непривычные перепады шведского климата; да и чем плох был для неё замок де ла Герш — разве здесь не любили её, не лелеяли, не окружали всевозможными ласками, на какие способны только старики, чувствующие свое возрождение во внуках? Для полноты счастья ей, конечно же, недоставало роскоши: кареты у дверей, десяти лакеев в передней, кружев на платьях… Но зато она могла получить здесь столь нужный для юного создания свежий воздух, общение с природой, а значит здоровье, прекрасное настроение — все те слагаемые жизни, умело распорядившись которыми, судьбу можно считать удавшейся. Что до Адриен, то она ни на минуту не расставалась с Арманом-Луи.

Арман-Луи — с этим именем она просыпалась и засыпала, и это умиляло берейтора.

Время и г-н де Шарней сделали все для того, чтобы не запрягать каждое утро лошадей, чего по-прежнему требовали все те же обстоятельства, и не тащиться по берегам Балтики через Германию, — а так и остаться в ла Марш ещё на шесть лет. Однажды вечером берейтор, по обыкновению, перед тем как лечь спать, сказал г-ну де Шарней: «Завтра уезжаем», а затем заснул — и больше уже не проснулся.

Перед смертью он успел ещё позвать и поцеловать плачущую Адриен:

— Скажете господину Парделану, что мы не приехали в Швецию не по моей вине, — тихо проговорил он. Потом, переведя взгляд на г-на де Шарней, сказал: — Я вверяю судьбу Адриен в ваши руки… Любите её как собственное дитя…

Это были его последние слова. После чего м-ль де Су вини заявила, что она отсюда никуда не уедет. Вот так и случилось, что четырехлетняя девочка-сиротка, которая только на неделю должна была остаться в замке Гранд-Фортель, прожила там до своего пятнадцатилетия.

Небольшой замок Гранд-Фортель, весьма обветшавшее строение, являл собой наполовину феодальный укрепленный замок, наполовину ферму, стены которой стояли на вершине при горка у входа в долину, утыканную множеством прудов и поросшую лесами. Две мрачные башни с бойницами, если смотреть из далека, придавали ему вид средневекового сооружения, однако такое впечатление от замка тотчас разрушалось при ближайшем рассмотрении, то есть при виде полузасыпанных рвов, хлева, притулившегося к крепостным стенам, а также новых каменных кладок над сводчатыми развалинами. Хозяйственные постройки располагались вокруг главной башни замка. Таков, каким он был теперь, Гранд-Фортель, от которого остались по сути развалины; он мог бы, однако, ещё выдержать атаку банды разбойников, а при хорошем гарнизоне из отважных бойцов — и отстоять замок.

Итак, в 162… году при замке жили г-н де Шарней, его внук Арман-Луи и м-ль де Сувини. Кроме того — дюжина слуг, а также батраки, конюх и лакеи. Конечно, это был не армейский корпус, способный внушить страх грабителям, шайки которых нападали на деревню, но тем не менее владелец замка был окружен таким уважением и заботой, что при первом звуке тревожного колокола сбегались все соседние крестьяне и все мелкопоместные дворяне, вооруженные вилами и аркебузами, из которых не стреляли со времен г-на де Мейна.

Арман-Луи был единственным отпрыском горячо любимой дочери, муж которой, г-н граф де ла Герш, умер на королевской службе, не оставив состояния. Вдовой графиня осталась в том возрасте, когда некоторые из её подруг ещё не собирались вы ходить замуж, и отец, г-н де Шарней, был по-прежнему её опорой; её печаль вскоре испарилась подобно тому, как высыхает и умирает зеленый колос, сожженный солнцем.

Всю свою любовь г-н де Шарней отдавал теперь единственному наследнику двух домов, то процветающих, то переживающих потрясения, но чести не ронявших, какие бы удары судьба не обрушивала на них.

Слишком ничтожны были теперь доходы г-на де Шарней — впрочем, ему принадлежали ещё кое-какие остатки роскоши, постепенно уничтожаемые в гражданских раздорах, — но всю свою изворотливость он употреблял на то, чтобы дать юному Арману-Луи блестящее военное образование. Он хотел, чтобы дворянин, начинающий свою жизнь, вошедший в неё под сенью гербов двух родовитых семей, ла Герш и де Шарней, был обучен всему тому, что знали и умели самые ловкие и опытные люди эпохи. Будучи человеком высокообразованным, сам он дружил прежде всего с книгой, впрочем, так же, как со шпагой. По своему образу и подобию воспитал он и сиротскую душу, которая доверчиво внимала ему во всем, причем учил всему только личным примером, в большей степени, чем уроками, сквозной мыслью которых было его собственное кредо: все земные блага — ничто в сравнении с честью.

— Если бы ты мог в свой предсмертный час повторить доблестные слова Франсуа 1-го: «Все потеряно, кроме чести», — часто говаривал он ему, — Бог благословил бы тебя, сын мой, как достойного человека.

В шестнадцать лет у Армана-Луи было железное здоровье: он легко переносил любые физические нагрузки — будь то скачки во весь опор на лошади, двадцать лье по опасным дорогам, или ходьба пешком на расстояния, которые свалили бы с ног самого выносливого; если усталость все же брала свое после тяжелого дня охоты, он забирался в вересковые заросли, чтобы отдохнуть, съесть корку хлеба с кружкой воды и засыпал, стиснув кулаки. Наутро он уже был свеж и бодр, как птичка, невесть откуда с зарей появившаяся на ветке. Он привык смотреть в лицо любой опасности: мог не задумываясь броситься в самую бурную реку или войти в горящую хижину, и не встречался ещё на его пути разъяренный зверь или вооруженный разбойник, в схватке с которым он бы не устоял.

Г-н де Шарней был доволен своим внуком: часто, встретившись с ним, он останавливался и, расплываясь в улыбке, морщинистой рукой гладил его по голове.

Однажды утром он не на шутку встревожился, застав внука залитым кровью. Арман-Луи уже добрался до поселка, когда вдруг взбесившийся голодный волк накинулся на стадо, возвращающееся с пастбища. Волк ринулся к нему, но отважный юноша, весь разодранный когтями зверя, не выпускал его из рук до тех пор, пока не задушил и, победителем, встал на трепещущее ещё тело хищника.

— Бог дал тебе жизнь, чтобы ты стал Человеком, — сказал тогда старик Арману-Луи.

Оружия в Гранд-Фортель собрано было предостаточно, и в случае надобности, его брали в арсенале, устроенном вдоль стен большого зала замка. Что же касается учителей, которые могли научить им пользоваться, то они проходили каждый месяц по дороге: офицеры, выслужившиеся из рядовых, уволенные солдаты, наемники, возвращающиеся на свою далекую родину, искатели приключений, ничего не имеющие при себе, кроме плаща и шпаги; с наступлением ночи они без стеснений просили приюта у хозяев замка, а в награду за ночлег, который предлагался от чистого сердца, охотно обучали всему тому, что знали, в частности, владению оружием. По вечерам перед большим камином, в котором горели дубовые чурки, они рассказывали походные истории владельцу замка и делились опытом, каким образом добропорядочному человеку можно выбраться из самого затруднительного положения. И все без исключения чужестранцы, посетившие замок, будь то простой солдат или дворянин, непременно восхищались великодушием и гостеприимством, а также учтивостью Армана-Луи. Его дружелюбное открытое лицо и решительный вид внушали доверие с первых слов знакомства с ним, но и при расставании никто ещё не почувствовал себя обманутым своим первым впечатлением: душа героя жила в сердце подростка Армана-Луи.

Г-н де Шарней был участником великих войн времен Генриха IУ, сражался против Лиги и г-на де Гиза, и не упускал случая, — как любят это делать старики, — чтобы не рассказать о тех давних событиях. И эта славная дедовская эпопея, история о короле, отвоевывающем свой трон со шпагой в руке, наполняла энтузиазмом душу гордого Армана-Луи. Потому он то же горел нетерпением смешаться с некой дерзновенной толпой, которая борется за правое дело — вот как пришел он к мысли о том, что ему следует хорошо владеть оружием, а позже к намерению примкнуть к юным гугенотам округи и вести войну против католиков, возглавляемых его соседом Рено де Шофонтеном.

3. Первые вздохи

Таким образом, Арман-Луи, ещё совсем недавно ученик, в один прекрасный день проснулся уже сложившимся бойцом, достигшим возраста, когда сердце стучит быстрее обычного, когда цветок, выхваченный и из-за корсажа блузки, держат, краснея, и когда цветок этот кажется ценнее всех сокровищ мира, а также когда вдруг бледнеют, заслышав девичий голос.

Понятно, что Арман-Луи заглядывался на м-ль де Сувини и находил её прелестной давно, и так же давно чувствовал её душу, душу редкостной доброты. Завидев её, он робел поднять на неё глаза, любовался ею разве что украдкой. Он собрал целую коллекцию из предметов, которые она случайно потеряла, и держал их в шкатулке, ключ от которой носил всегда с собой. Когда он говорил с ней, голос его дрожал, а когда она склоняла голову на плечо юноши, сердце его так колотилось в груди, что он задыхался. Но, Боже, что творилось с ним, когда однажды утром он услышал, как Рено де Шофонтен восхищался красотой Адриен, которая в тот момент ступала своими быстрыми ножками по шаткому мостику, переброшенному через речку.

— Э, да она совсем созрела для замужества! — смеясь, заметил католик.

— Кто? — не сразу понял Арман-Луи.

— Черт возьми, ну конечно же, м-ль де Сувини!

— Адриен?

— Да, Адриен!

Арман-Луи зашелся от гнева. Он сходу придумал предлог, который мог дать повод ссоре с приятелем.

— Послушай-ка, господин маркиз, — крикнул он. — Почему вы позволили себе назвать мадемуазель де Сувини по имени?!

— Велико ли дело! Просто я его знаю.

— Ну это уж слишком! Только два человека могут называть мадемуазель де Сувини по имени: господин де Шарней и я.

— Да ладно вам, эта привычка вполне может распространяться и на её соседа, даже если он не родственник.

— Учтите, я этого не потерплю!

— Но почему я должен церемониться, из-за прихоти гугенота? Что ж…

Он не успел договорить фразу, потому что Арман-Луи стремительно налетел на него и атаковал. Драка была долгой, упорной, яростной, слышались лишь восклицания г-на де Шофонтена.

Несмотря на боль, усталость, вконец измученные, они продолжали драться, Рено с ухмылкой, Арман-Луи ожесточенно, хотя оба задыхались.

— Значит, мадемуазель де Сувини созрела для замужества?! Прекрасная мысль! — клокотал Арман-Луи. — И кто же это собирается жениться на ней в наших краях?

— Черт побери! Да я знаю двадцать дворян, которым могла прийти в голову эта идея! — улыбался г-н де Шофонтен.

— Двадцать — это цифра, вы назовите имена!

— Имена? Ну так, прежде всего, я!

— Ты?!

И драка возобновилась, более жестокая и упорная, более долгая, грудь в грудь, сцепившись руками. Арман-Луи не отступал, Рено не собирался поддаваться. Удары сыпались один за другим. Арман-Луи был бледен, как смерть, Рено — красен, как огонь.

— Видали лакомку! — задирался маркиз, всегда скорый на колкости. — Прехорошенькая кузина — его собственность! На вот тебе, еретик чертов!.. Он, видите ли, не хочет, чтоб на неё смотрели!.. Глаза-то есть, куда их девать, презренный гугенот? Ты не получишь девушку, ты будешь получать только удары. На, держи, гнусный кальвинист! Вот парочку для начала! Положи её в шкатулочку, свою Адриен, но учти — это не помешает одному славному дворянину, моему знакомому, обратить её в другую веру… Мерзкий безбожник, ад по тебе плачет…!

Каждое слово этой бранной речи, где ругательства перемежались со славословием, отзывалось на нервах и на мускулах Армана-Луи, точно удары шпор по несущейся лошади. Он чувствовал, как волны ненависти захлестывали его сердце. Впервые он испытывал серьезное желание убить Рено.

Наконец два могучих измученных тела рухнули на землю. Арман-Луи — почти разбитый, Рено — почти сломленный.

— Прекращаем драку: завтра я буду ждать тебя в долине Мельницы со своими друзьями, а ты собери своих. Будет битва такая же, как у греков с троянцами: считаю, что мадемуазель де Сувини так же хороша, как Прекрасная Елена.

— Давай сделаем лучше: ты наденешь кольчугу, вооружившись шпагой, топором, кинжалом, и я тоже нацеплю латы — и как два странствующих рыцаря, железо против железа, мы будем истреблять друг друга.

— Пусть будет так. Я согласен. И если, надеюсь, убью тебя, я закажу двадцать месс за упокой твоей души… по крайней мере, тебе не придется выбираться из пекла…!

Итак, назавтра два рыцаря в двух плотных плащах, вооруженные с ног до головы, с кинжалами на боку, со шлемами на голове, встретятся ранним утром в самой пустынной части долины Мельницы…

— Помолись и исповедуйся, — прощаясь, сказал Рено.

— И ты попроси Бога за свою душу, — ответил Арман-Луи.

И вот они стали в боевой готовности друг против друга, железо лязгнуло о железо. Их сила и их ловкость были равными. Рено все время говорил колкости, посмеивался и сопровождал каждый свой удар угрозой или проклятием. Арман-Луи дрался с немой яростью. Вскоре несколько капель крови обагрили их доспехи. Внезапно г-н де ла Герш нанес противнику такой сильный укол длинной шпагой, что наверняка проткнул бы г-на де Шофонтена, если бы не сломалось оружие. Рено, шатаясь, ответил на этот выпад отчаянным ударом топора, который целиком разнес шлем гугенота. Арман-Луи, раскинув руки и закатывая глаза, тяжело рухнул.

— Ах! Боже мой! Я убил его! — крикнул потрясенный Рено.

Он отшвырнул далеко в сторону проклятый топор, наполнил шлем водой и оросил ею лицо своего друга. Арман-Луи не шевельнулся. Рено присел рядом с ним на колени и заплакал.

— Неужели я убил его? Моего единственного, моего лучшего друга? — приговаривал он, отстегивая по частям доспехи раненого. — Я — презренный головорез, бесчувственное чудовище! Если он действительно умер, я не прощу себе этого никогда! Ах, мой бедный Арман-Луи! Ответь мне, поговори со мной!.. Я действительно грубое животное, но я не злодей! Лучше бы умер я, я готов умереть, чтобы спасти твою душу… Чем я буду без тебя? С кем я буду драться? Хочешь, я убью себя или удавлюсь?.. Прикажи, я послушаюсь тебя. А хочешь, я стану монахом? Я уйду на покаяние до конца дней моих в монастырь…

Арман-Луи глубоко вздохнул.

— Святая дева! Его душа вернулась! — воскликнул Рено. И стиснув руки, принялся рыдать.

— Ты все ещё собираешься жениться на мадемуазель де Сувини? — прошептал Арман-Луи, открыв глаза.

— Я — жениться на Адриен?.. Нет! тысячу раз нет!.. Сколь бы она ни была красивой, обаятельной, доброй, соблазнительной, что мне до того? Больше я не взгляну на нее, если ты того желаешь, и никто не посмеет жениться на ней никогда, клянусь тебе в этом!.. Да и какого бы дьявола я связывался бы с ней, гугеноткой, я, истинный католик?!.. Об этом-то ты хоть подумал, болван!.. Ну же, возвращайся к жизни, и побыстрей, иначе я сейчас же рассеку себя вот этой шпагой!

Рено вытащил шпагу из ножен и приставил её острие к своей груди, как некогда Пирам к телу Тисбея.

— Бог мой, не спеши умирать! — ответил г-н де ла Герш. — Думаю, я поднимусь.

И, опершись на руку, он приподнялся.

Рено бросился ему на шею.

— Лезвие твоего топора не достигло цели, — продолжал Арман-Луи. — Но одно мгновение мне казалось, что я умер…

— Будь проклят тот день, когда мне придется обнажить шпагу против кого-нибудь из ла Герш! Ты последний из представителей этого семейства, против которого я обратил свое оружие, сам уподобившись таким же отвратительным гугенотом, как ты.

И медленно, поддерживая под руку, он повел своего друга в Гранд-Фортель.

Когда м-ль Сувини заметила Армана-Луи, опиравшимся на Рено, она побледнела и подбежала к нему.

— Что с вами?.. Что случилось? — испугалась она.

Опустив глаза, Арман-Луи признался, что он едва не лишился жизни в поединке в г-ном де Шофонтеном.

— Вы снова дрались, но почему? — спросила она.

— Потому что он назвал вас Адриен и потому что он сказал, будто бы вы созрели для замужества.

М-ль де Сувини слегка покраснела.

— Зачем вы это сделали?

— Я не знаю.

— Ах, Боже мой! — сокрушенно вздохнула Адриен.

Он готов был провалиться сквозь землю. Даже топор, занесенный над ним г-ном де Шофонтеном, не так напугал его, как затрепетал он от этого взгляда маленькой белокурой девушки.

До конца дня Арман-Луи избегал встреч с Адриен. Во время ужина он был молчалив и не осмеливался поднять глаз на кузину. Потом, лежа в постели, он беспрестанно ворочался, сон не шел к нему, и тогда он решил заглянуть в библиотеку г-на де Шарней: с полки, где стояли рыцарские романы, он снял томик и унес с собой: «Рено уверял меня, что это интересная книга».

Это была история о Тристане и прекрасной Изольде.

По мере того, как Арман-Луи перелистывал страницы книги, грудь его вздымалась все чаще, сердце билось сильней: и вдруг он захлопнул книгу и сказал вслух, потрясенный:

— Господи, оказывается, я люблю ее!

Слова, которые он только что произнес, ошеломили его, он схватился за голову в страхе, что м-ль де Сувини могла услышать их.

Вновь открыв книгу, он положил её перед собой — хотя что нового можно было прочесть в ней теперь?

Не сомкнув глаз, он провел ночь в непрерывной череде мечтаний, наполненных именем Адриен. Тайна, которую он только что открыл, не давала ему покоя.

Едва забрезжил рассвет, он опустился в сад и ждал там м-ль де Сувини, дрожащий, взволнованный, но счастливый. Краски неба казались ему более яркими, запах цветов более пьянящим, дуновение ветра более ласковым и более приятным.

Вскоре он услышал легкие шаги Адриен. Набравшись смелости, Арман-Луи пошел навстречу.

— Дорогая кузина, — начал он, — вчера вы спросили меня, почему слова г-на де Шофонтена возмутили меня, и я ответил вам, что не знаю.

— Да, это правда.

— Теперь я знаю, почему.

— Вот как?

— Это объяснение подсказало мне мое сердце. Возможно, признание, которое я сделаю, приведет вас в гнев… Но, ради Бога, не гневайтесь на меня! …

Личико очаровательной Адриен слегка вспыхнуло краской: дрожащей рукой она срывала цветы, не глядя на Армана-Луи, и складывала их в букет.

— Если я и хотел убить господина де Шофонтена, то только потому, что люблю Вас, — продолжал весь бледный и трепещущий Арман-Луи. — Моя жизнь принадлежит Вам, мне она не нужна… я чувствую, что до последнего вздоха буду любить вас… Увы, я не задумывался об этом прежде, наверное, потому что привык видеть вас рядом каждый день, потому что дышу тем же воздухом, что и вы… Теперь, когда я понял, что и другие могут видеть вашу красоту, вас любить, искать вашей руки, теперь, когда я понял, что могу потерять вас, жуткий страх овладел мною. Одно слово господина де Шофонтена сотворило чудо…

— Господин де Шофонтен! … Я ненавижу его! — сказала Адриен.

— Не надо его ненавидеть! Он не собирается просить вашей руки! Он — нет! Но это может сделать кто-то другой, неизвестный. Ах, не хотел бы я дожить до того дня! Я все сказал вам, дорогая кузина, что я ещё должен сделать, чтобы заслужить ваше расположение?

Адриен подняла глаза: чистосердечный огонь излучали они. Она вложила свою руку в руку Армана-Луи и сказала взволнованным нежным голосом:

— Мадемуазель де Сувини в один прекрасный день станет графиней де ла Герш или не будет ничьей.

— Вот это да! — вскричал г-н де ла Герш.

Он не смог продолжить начатую фразу, потому что Адриен только что убежала, оставив в его руках букетик цветов, которые собирала.

Какой прекрасной казалась ему сегодня деревня! Насколько ясно он понимал теперь скрытую суть вещей!.. И кроме того, Арман-Луи чувствовал себя переменившимся. В нем билось сердце мужчины, он входил в жизнь через лучезарные ворота любви.

Ныне, когда произошло нечто оставляющее такой глубокий след в жизни, м-ль де Сувини уже исполнилось шестнадцать лет.

С той поры можно было видеть Армана-Луи то блуждающим вокруг Гранд-Фортель, то углубляющимся в леса: но он не чувствовал себя одиноким; и когда радостный вздох вздымал его грудь, на устах его играла улыбка. О, с каким вниманием он готов был теперь выслушивать советы г-на де Шарней! — он не хотел пренебрегать ничем, что могло бы помочь ему выбрать свою дорогу в этом мире. Его цель, его надеждой стала Адриен. Чтобы добиться её, заслужить её, ему казалось, не существовало ничего невозможного, — — быть может, потому с таким упорством и прилежанием, какого недоставало ему прежде, овладевал он теперь военным делом.

Г-н де Шофонтен сдержал свое обещание, и сколько бы ни было жгучим его желание рассечь сверху донизу гугенота, однако он больше не вызывал на дуэль г-на де ла Герш. Тем не менее он и не прекращал называть его безбожником — его воинствующая религиозность не допускала компромисса с этой стороны, а насмешливое прозвище, слетающее с его уст, звучало скорее дружески, что не давало им повода к стычкам. «Безбожник» также отомстил фанатической набожности Рено, в свою очередь прозвав его «Лигист».

— Я — Лигист? Этим можно только гордиться! — ответил Рено весело.

4. Глава, в которой появляется Каркефу

Никто не видел, чтобы Монтекки и Капулетти жили в добром согласии, но когда Монтекки устал жить без войны, изумленный тем, что после восьми дней ожидания не получил тумаков и не отвечал на них, он объявил войну некому деревенскому здоровяку, которого звали Каркефу, — и драки возобновились с новой силой.

Этот самый Каркефу, почти сверстник Рено и на год или на два старше Армана-Луи, был сыном оружейного мастера, жившего в соседней деревне на скудные доходы, которые он получал за свою работу. Ростом парень вымахал с тополь — и на десять лье окрест он прославился причудами, из-за которых его дразнили Придурком. Каркефу утверждал, что боится всего.

— И баранов — тоже боишься? — однажды спросил его Ре но.

— Господин маркиз, у них же рога! — отвечал Каркефу.

Каркефу придерживался правила остерегаться всех и вся. Нет больше риска, чем риск собой! — любил он повторять иногда как изречение. — Но вообразите, как опасно рисковать собой! …

В результате, всякий раз, как только представлялся случай, Каркефу бросался в драку, как тигр.

Никогда ещё не видели в Мане, Анжу, ла Марше и Бурбоне человека, чье поведение так не соответствовало бы его принципам, когда на словах он с чем-либо соглашался, на деле отвергал. Однажды вечером его увидели идущим с аркебузой за плечами и великолепным охотничьим ножом у пояса, к тому же он тащил на себе овцу, — это было зимой во время снегопадов.

— Эй, Каркефу, куда ты так снарядился? — спросил его сосед.

Каркефу слегка откинул свою длинную холщевую блузу и показал пристегнутые к изнанке два пистолета и широкий кинжал.

— Я торгую ягнятами и боюсь, как бы бараны меня не загрызли! — ответил он, ускоряя шаг.

Его ответы часто были настолько нелепы, что уразуметь сказанное иной раз просто не представлялось возможным. Именно по этой причине некоторые из местных насмешников называли его Придурком, тем более, что последний, третий слог его фамилии, по-французски это и означал.

Рано утром, когда Каркефу, согнувшись под ношей из четырех или пяти волков, убитых в засаде, возвращался домой, вокруг него собрались люди.

— Волки сожрали овцу, — сказал он. — И я взял их шкуры. У меня с ними небольшая торговая сделка: пять волков за одну овцу, раненые — не в счет.

Это означало, что два недобитых волка испустили дух в лесу.

Рено прослышал об этом уничтожении волков.

— Выходит, ты их не боялся? — спросил он.

— Напротив, господин маркиз: страх-то и погнал меня с постели. Вой этих злобных зверей не давал мне сомкнуть глаз; я дрожал, как от холода, с головой укрывшись под одеяло. Но второго одеяла у меня нет, и чтобы избавиться от дрожи, я и решил убить их, — — не загибаться же от простуды.

— Надо было известить об этом меня, — заметил Рено.

— Ах, сударь, если бы я прождал в постели хотя бы ещё одну ночь, я бы закоченел насмерть! Мерзавцы, они выли под моими окнами! Тогда, до смерти напуганный, я вооружился до зубов и, взвалив глупого барана на плечи, спрятался в глубоком овраге, где свернулся клубочком, трясясь от страха. Баран имел неосторожность заблеять; эти бандиты о четырех лапах сразу же сбежались, и тогда я прицелился в стаю. Ах, сударь, в тот момент, когда я нажал на спусковой крючок, я закрыл глаза. В аркебузу я же забил пригоршню гвоздей и железных обломков… Провидению было угодно, чтобы заряд по пал прямо в сердце банды. Все волки взвыли одновременно, и я понял, что мне пришел конец. Я тайком подсматривал из своего укрытия; двое из них бились в судоргах, третий впился в собственный хвост, я подумал, что зверь покалечен, но самом деле, оказалось, огромный гвоздь торчал в его распоротом живо те, и это его беспокоило. Четвертый, сын этого подонка, обнаружил место, где я прятался; ему не терпелось отомстить за своего издыхающего отца, но едва он успел сделать прыжок в мою сторону, как я продырявил его башку выстрелом из пистолета: так мы обменялись любезностями, зато больше он уже не возникал. А родители убитых, должно быть, совещались между собой: милосердные и сытые были за то, чтобы отступать, другие — за то, чтобы драться, то есть эти, последние, полакомившись баранинкой, хотели попробовать ещё и мяса христианина. Я совсем растерялся и, выйдя из моего укрытия, попал в самый центр этого тайного сборища. В одной руке у меня был пистолет, в другой — кинжал: пуля, вылетевшая из моего святого покровителя, засела во лбу самого шумного оратора, а затем я поиграл ножом на спинах у всех прочих участников совещания, сделав на них небольшие насечки. Наконец, злодеи решили спасаться бегством. И слава Богу, потому что к этому времени я уже едва держался на ногах… Да, а что же вы думаете случилось с тем волком, у которого торчал гвоздь в животе? Стервец! Он так и ушел вместе с ним! И с ним умрет: краденое никогда не идет впрок.

— Превосходно! — ответил Рено. — Но как же ты справился со страхом, который тебя пожирал?..

— Пожирал — слабо сказано, — прервал его Каркефу. Он меня убивал!

— Ладно, пусть убивал. Но как же ты совладал с этим страхом? Откуда взялась эта смелость, которая заставила тебя среди ночи, в овраге, без чьей-либо помощи сразиться со ста ей волков?

— Все очень просто. Когда мне грозит смертельная опасность, я так пугаюсь, что очертя голову, бросаюсь впереди нее, чтобы её не видеть…

— В твоем объяснении недостает логики. Подумай немного, пожалуйста.

— Господин маркиз, я не философ, я трус.

Сказав это, Каркефу не собирался рассыпаться в объяснениях: он был трусом, трусом и остался.

— Что ж, — сказал Рено. — Я избавляю тебя от этого недостатка и сделаю тебя смелым человеком, не смотря ни на что.

— Ну уж дудки! — ответил Каркефу. — Вам легче будет превратить черную овцу в белого ягненка.

— Вот увидишь, — пообещал Рено.

И оттого, что Каркефу усомнился в его заверениях, и потому еще, что скучал Рено без ссор с Арманом-Луи, г-н де Шофонтен выбрал отныне ближайшим своим противником почтенного Каркефу, хотя тот был истинным католиком.

Даже профессиональный математик, который обедает только уравнениями, а ужинает только логарифмами, не мог бы подсчитать количество ударов, тумаков, подзатыльников и пощечин, которыми они обменялись за шесть последующих месяцев. Когда они ездили, один следовал по полянам за другим; уезжали они чистыми, возвращались вымазанными в грязи; у Каркефу кулаки были тяжелы, как чугун, а мускулы Рено были стальными. Исчерпав запас сил и выносливости, сын оружейного мастера заканчивал тем, что сдавался дворянину; но из упрямства, будучи побежденным, на следующий день он снова лез на рожон.

— Это не оттого, что я смелый, — упорно при этом повторял он, — но постольку, поскольку вы занялись моим воспитанием, я обязан засвидетельствовать вам мою признательность. Однажды вечером он чуть не сломал позвоночник, упав после броска Рено на речные камни, но Рено, напуганный криками Каркефу, успел протянуть ему руку.

Каркефу уже вскочил на ноги.

— Господин маркиз, я обожаю вас, — сказал он. — Не убивайте меня больше — вы уже почти избавили меня от моего недостатка.

Смягчившись, Рено обнял Каркефу.

— Отчего ты не гугенот?! — воскликнул он. — Я с таким удовольствием обратил бы тебя в католика!

В окрестностях Гранд-Фортель и в самом деле воцарились покой и счастье. Арман-Луи каждый день находил все больше благосклонности и пленительного очарования у м-ль де Сувини. Ему казалось, что ни одна девушка на свете не обладала такой чарующей улыбкой, таким лучезарным взглядом, та кой удивительной гармонией разума и доброты.

Арман-Луи был благодарен судьбе за то, что вырос в доме, где по счастливой случайности должна была найти приют юность и красота Адриен.

Рено тем временем вострил оружие против Каркефу, которого он благоговейно и добросовестно колотил каждое утро, после чего отправлялся на охоту и рыбалку. По вечерам он на носил дружеский визит своему приятелю, который занимался тем, что любовался м-ль де Сувини, которая прогуливалась по дому.

— Ах, как прекрасна жизнь! — говорил Арман-Луи.

— Да, конечно, — отвечал Рено, вздыхая.

Он смотрел, как в мрачнеющей синеве неба исчезал один за другим косяк перелетных птиц.

— Какое все-таки это счастье — жить в этих дивных краях! — снова восторженно отозвался Арман-Луи. — Тебе не кажется, что здесь есть все, о чем только можно мечтать?

Однако в один прекрасный день Рено, топнув ногой, заявил: — И все-таки здесь нам кое-чего не хватает… Как раз чего-то такого, о чем можно только мечтать!

— Да?! Чего же?

— Нам не хватает приключений!

5. Человек с красным крестом

Между тем, однажды дождливым вечером группа всадников постучалась в ворота Гранд-Фортель, прося убежища от непогоды. Г-н де Шарней встретил их на пороге дома и отдал распоряжения отвести лошадей на конюшню, а всадников — в большой зал замка.

Четверть часа спустя у животных уже были высокие, до брюха, подстилки, а чужестранцы сидели вокруг стола, который ломился под тяжестью мясных блюд и кувшинов с напитками. Верховодил этими людьми красивый молодой человек, на вид которому было лет двадцать семь-двадцать восемь. Все на нем было из бархата, кроме камзола, сшитого из кожи. Гарды его шпаги и кинжала, великолепной работы, сверкали золотом и серебром. Массивные кольца золотой цепи лежали на груди, металлические шпоры позвякивали на сапогах. У него был внушительный вид, дерзкий сверкающий взгляд, надменное и суровое лицо, высокий лоб, подвижные брови, вырази тельная и властная линия рта, на голове — лес черных волос. Он говорил по-французски, но с каким-то странным акцентом. Время от времени его глаза останавливались на мадемуазель де Сувини.

Арман-Луи, в первый раз заметив это безмолвное внимание к девушке, поставил бокал на стол. Увидев во второй раз, нахмурил брови. Эти жесты Армана-Луи незнакомец в свою очередь не оставил без внимания. Вскоре он снова скользнул высокомерным взглядом по молодой девушке, а затем перевел его на Армана-Луи и улыбнулся.

Гость решительно не нравился г-ну де ла Герш.

Заканчивая трапезу, г-н де Шарней поднялся, держа в руке бокал, наполненный до краев, и заговорил, обращаясь к гостям:

— Господа, — сказал он, — добро пожаловать в мой дом! Двадцать замков нашей прекрасной Франции, несомненно, оказали бы вам более гостеприимный и щедрый прием, но более чистосердечного и искреннего радушия, думаю, не предложили бы вам ни а одном из них. Дом — ваш! Если вы проголодаетесь прикажите подать еду, если вас одолеет жажда — пейте, если вы устанете — отдыхайте. Почту за честь видеть вас у меня возможно дольше. Я — граф де Шарней. Я был доблестным солдатом и воевал под знаменами прославленного, ныне покойного Генриха Четвертого. А вот это моя родственница — мадемуазель де Сувини…

— А, это мадемуазель де Сувини! — тихо, со странным акцентом, повторил имя представленной ему девушки незнакомец, более внимательно приглядываясь к ней.

— А это мой внук, граф Арман-Луи де ла Герш — дворянин, готовый так же отстаивать честь французского оружия, как и его отец, скончавшийся на королевской службе.

Г-н де Шарней поднял бокал и осушил его до последней капли.

Незнакомец последовал его примеру, не сказав ни слова.

— Если какие-то причины не позволяют вам открыть нам ваше имя, — продолжал хозяин замка, — можете быть спокойны: пока я жив, оно никогда не будет упомянуто в числе визитеров замка Гранд-Фортель.

Незнакомец встал и наконец заговорил, не снимая маски высокомерия со своего лица:

— Я вовсе не намерен скрывать своего имени. Да и за чем? Оно не из тех, что опасаются произносить вслух, тем более, что вряд ли кто сможет потягаться с ним в славе и известности! Я — Годфруа Анри, граф де Паппенхейм.

Г-н де Шарней поклонился в ответ.

— Вы — представитель того знаменитого дома, в котором из поколения в поколение наследуется высокое звание маршала Германской империи?! — воскликнул он.

— О, я вижу вы наслышаны о знаменитых домах Европы! Теперь единственным представителем Паппенхеймов являюсь я. Через Францию я возвращаюсь в Германию, потому что мой долг зовет меня на войну, которая вновь началась там.

— Снова война? — удивился г-н де Шарней.

— Ее развязали те, кто претендует на религиозную ре форму. Эти люди поднимают отряды, нанимают военачальников, укрепляют города и свои замки, собирают оружие — и все это делается так, как будто речь идет о вторжении иноземцев. Мятежные князья, протестанты, хотят скинуть с трона моего славного властителя — императора Фердинанда. Бог и Святая Дева помогут нам разбить их армии, мы разнесем их укрепленные города, убьем вождей и расширим наши владения за счет нечестивцев.

— Я — гугенот! — медленно и членораздельно сказал г-н де Шарней.

Лицо графа Паппенхейма выражало теперь безумное волнение, от которого у него на лбу, над переносицей, между бровей стали вырисовываться крест на крест два меча — их пурпурные лезвия вдруг ярко проступили на матовой бледности кожи. Рот его чуть было приоткрылся, чтобы произнести угрозу или бросить вызов, но взгляд, неожиданно встретившийся с глазами Адриен, вынудил его тотчас растянуться в улыбке:

— Вы — хозяин, господин граф, когда-нибудь Бог нас рассудит, — сказал он.

Два ярко-красных меча, только что рассекавшие его лоб, постепенно исчезали. М-ль де Сувини, потрясенная, уставилась на графа Паппенхейма, в её глазах застыл немой вопрос.

— Ах-да! — как бы спохватившись, надменно подняв брови, заговорил граф де Паппенхейм. — Вы увидели эти две шпаги, скрестившие свои лезвия на моем лбу? — это знак моего рода, знак Паппенхеймов. Бог запечатлел на наших лбах нестираемую отметину, подтверждающую знатность рода. В Германии любой солдат, увидев знак, тотчас определяет, кто перед ним, трепещет и встает при нашем появлении.

— А здесь никто не трепещет перед вами, господин граф! — заметил ему г-н де Шарней. — Тот, кто говорит с вами, видел коннетаблей и знает, что шпага маршалов Франции стоит шпаги маршалов Германии. И пусть мы не трепещем, зато каждый из нас может сказать те же слова, что и я: «Оставайтесь, дом в вашем распоряжении»; или «Езжайте, ворота открыты!»

И, несмотря на свою спесивость, граф де Паппенхейм склонил голову перед гордым благородством г-на де Шарней.

Час спустя паж уже расстегивал портупею чужестранца в почетной комнате, куда хозяин замка его самолично проводил.

— В котором часу завтра, господин граф пожелает, что бы были приготовлены лошади? — спросил паж.

— Ты видел эту юную особу, что сидела за столом рядом с г-ном де Шарней, которая потом так чудесно пела в сопровождении лютни? — задумчиво спросил его граф де Паппенхейм.

— Да.

— В общем, мы остаемся.

Восклицание, которое проронил г-н де Паппенхейм, впервые услышав из уст г-на де Шарней имя м-ль де Сувини, не оставил, конечно же, без внимания г-н де ла Герш. И назавтра, когда он очутился один на один с немецким графом в оружейном зале, воспользовался этой встречей, чтобы узнать, что тот хотел сказать этим восклицанием.

— Вчера, когда г-н граф де Шарней представил вам мадемуазель де Сувини, — сказал он, — мне показалось, что это имя вам знакомо, и вы услышали его не впервые. Или я ошибся?

— Вовсе нет.

— Ах так!..

— Превосходное оружие, — продолжал, будто не слыша его, чужестранец. Наслаждаясь замешательством Армана-Луи, он обратил свое любопытство на кинжал, лежащий среди рыцарских доспехов, рядом с которыми оказался, и взял его в руки.

— Весьма превосходное, — кивнул г-н де ла Герш, ничего не видя перед собой от волнения. — Могу я узнать, откуда вам что-либо известно о моей кузине и от кого?

— Разумеется, можете… Я не из чего не делаю тайн, вы это уже поняли, надеюсь, — он снова принялся разглядывать кинжал, вертя его в руках. — Редкостная по красоте работа, восхищался он. — Это оружие сделано в Милане?..

— Вы позволите оставить его вам в память о посещении этого замка?

— Спасибо, я не принимаю подарков: я либо покупаю, либо захватываю, — ответил г-н де Паппенхейм, и с этими словами он вложил кинжал обратно в ножны.

Более величественно, чем император, он прошелся по галерее.

Г-н де ла Герш, переполненный глухой яростью, следил за ним не спуская глаз, помня однако, что граф де Паппенхейм — гость г-на де Шарней, а гостеприимство обязывало быть терпеливым.

— Ах-да! — снова заговорил граф Анри. — Вы, кажется, только что спрашивали, где и при каких обстоятельствах я узнал о мадемуазель де Сувини?

— Да, но если вам не приятно об этом говорить…

— О нет, напротив! Видите ли, я много путешествовал. Позже, когда вы достигнете возраста солдата, возможно вы также побываете во многих странах, хотя сомневаюсь, что вы повидаете больше. Вот так, к примеру, я посетил далекое, но интересное королевство Швецию, немного задвинутое во льды, к белым медведям. Однако и там, как ни странно, есть и дворяне. Имя одного из них, который принимал меня у себя в поместье, господин де Парделан.

— Вот как! — изумился Арман-Луи.

— Черт возьми, возможно, вам известно, что он француз, гугенот, как и вы?

— Он наш дальний родственник, но я его никогда не видел.

— Тем хуже для вас! В его подвалах — самые лучшие французские вина, которые я когда-либо пробовал. Господин де Парделан и рассказал мне о мадемуазель де Сувини. Он уверял меня, что ждет её вот уже четырнадцать лет.

— Двенадцать, сударь.

— Пусть двенадцать. От него я узнал, что у вашей кузины в Швеции большое состояние. В общем, она — обожаемая всеми особа, и я понимаю, почему её так надолго задержали во Франции.

Краской гнева запылало лицо Армана-Луи.

— Господин граф! — крикнул он.

— Что? — коротко спросил немец с усмешкой. — Разве она не так богата, как сказывал мне господин де Парделан? Разве не любят её в замке, если даже у меня осталась масса впечатлений от вчерашней встречи с ней?

Г-н де ла Герш только больно, до крови закусил губу.

— А поскольку, поверьте, я не сказывал ни слова неправды, давайте не будем ссориться, сударь, — добавил чужестранец и, обратив свой взор на стены галереи, проговорил холодно: — У вас тут великолепная коллекция оружия.

«У меня ещё наверняка будет какой-нибудь приятный день, когда я подержу этого Паппенхейма на острие моей шпаги!» — успокаивал себя Арман-Луи.

Настало время, когда граф Анри Годфруа должен был предстать перед г-ном де Шарней и м-ль де Сувини. Тот час манера поведения и тон его переменились.

Неутомимый насмешинк, г-н де Паппенхейм превратился вдруг в великосветского дворянина. Он был галантен без притворства и все время пытался продемонстрировать, насколько плодотворно он путешествовал: по-итальянски, по-испански он говорил не хуже, чем по-немецки и по-французски. Он был знаком почти со всеми монархами Европы и бывал с ними накоротке. М-ль де Сувини, казалось, слушала его с интересом. Эти рассказы о дальних странствиях граф Анри Годфруа ловко пересыпал анекдотами. И, суда по его словам, не было в современной истории почти ни одного значительного события, забавных подробностей которого он бы не знал, и не существовало, кажется, ни одного солидного уважаемого человека, полководца или министра, бок о бок с которым бы он не сиживал. Кроме того, из рассказанного стало ясно, что граф видел многие военные сражения, сам был их участником и что немало почерпнул из всего этого для себя.

«Я погиб! — подумал Арман-Луи. — Что я в сравнении с этим человеком?!»

Еще никого и ни разу в своей жизни он не ненавидел, даже своего друга Рено, хотя тот был католиком. Но к графу Паппенхейму он почувствовал ненависть.

Немецкий дворянин, оставшийся на день в Гранд-Фортель, остался за тем и на второй, и на третий. Каждое утро он появлялся, как дневное светило, одетый всякий раз в новые одежды из превосходных тканей, бархата, парчи, шитой золотом и серебром, сатина. Все это было к тому же отделано волнами дорогостоящего гипюра и кружев, таких тонких и такой редкой работы, что ничего подобного не видывали даже самые зажиточные дворяне провинции.

Арман-Луи все больше и больше питавший отвращение к графу Годфруа, однако, немало удивлялся тому, как чемоданы этого завзятого путешественника могли вмещать такие велико лепные вещи и в таком огромном количестве.

Каким жалким выглядел он в своем суконном поношенном камзоле и плаще из грубой ткани рядом с этим ослепительным вельможным господином, покрытым шитьем! Что больше всего расстраивало его и питало живую неприязнь — так это то, что, будучи всегда при великолепном оружии, шпорах, сверкающей портупее, граф выглядел как настоящий воин и всем своим видом не давал никому ни единого повода подумать, что он всего лишь красивый молодой человек, щеголь, каких можно видеть на королевских приемах.

«Женщины выбирают мужчин глазами» — то ли от кого-то слышал, то ли читал в рыцарских романах г-н де ла Герш, — он вспомнил эту полушутку-полумудрость, и от этого его мучения удвоились.

Однажды утром они объяснились на шпагах. Это произошло в оружейной галерее, где в дождливую погоду любил прогуливаться старый сеньор де Шарней, подобно тому как солдат, состарившийся на военной службе, любит побывать в кругу боевых друзей юных лет.

— Вы собираетесь когда-нибудь позабавиться этими игрушками? — спросил граф Годфруа, глядя на Армана-Луи.

Вместо ответа юный ла Герш бросился к рапире, помещенной в коллекции на стене, схватил её и выкрикнул, став в боевую готовность:

— Вот смотрите, вы можете убедиться, как я пользуюсь этими игрушками, — сказал он

Г-н Паппенхейм выхватил из оружейной коллекции рапиру того же размера и, согнув лезвие, пощупал затупленные острие и лезвие.

— Дуэль на куртузных шпагах? — спросил он. — Я согласен.

— Другие, острые, как иглы, и наточенные, как охотничьи ножи, там, дальше. Не стесняйтесь, если хотите, воспользуемся ими!

Г-н де Шарней все это время был неподалеку, и только когда он подошел, Арман-Луи вспомнил о нем.

— Ах, господин де ла Герш, — сказал он, — мне показа лось, что вы спровоцировали нашего гостя?

— Не пугайтесь, господин граф! — ответил немецкий дворянин. — Я вовсе не хочу, чтобы первая дуэль господина де ла Герш стала последней!

Уже через секунду они скрестили шпаги. Несмотря на бахвальство, г-н де Паппенхейм с первого выпада понял, что имеет дело вовсе не с посредственным противником. Дважды тот едва не поразил его. Немецкий граф насупил брови, и на бледном лбу его проступили два красных скрещенных меча. Он собрался с силами и, употребив максимум изворотливости, вел бой осторожно, как вдруг его рапира со всего маху ударила Арма на-Луи по руке.

Выскользнув из руки г-на де ла Герш, шпага покатилась по паркету.

— Извините меня, — сказал г-н де Паппенхейм, — боюсь, я вас утомил.

Побежденный, к тому же на глазах Адриен, Арман-Луи готов был провалиться сквозь землю. Он уже вновь протянул руку к стене, чтобы схватить другое оружие, но г-н де Шарней жестом остановил его:

— Довольно! — сказал он.

Взгляды графа Годфруа и Армана-Луи встретились: один надменный, другой — полный желания отомстить. Но граф Паппеншхейм уже наклонился и, подняв шпагу соперника, не сумевшего удержать её, протянул ему грациозным движением.

— Вы усвоили то, чему учат в школах, — сказал граф, но вам не хватает знаний, которые можно получить только на полях сражений.

— Господин граф де ла Герш, его отец, отлично владел шпагой, и Арман-Луи научится, уверяю вас, — гордо сказал г-н де Шарней.

— Желаю ему этого и надеюсь на то, — ответил немецкий граф, смерив взглядом кузена м-ль де Сувини.

Подавленный, Арман-Луи медленно удалился из галереи. Он задыхался от бешеного стука сердца. Когда он вышел из замка, из его глаз выкатились две слезы.

— Как он смотрел на нее, как улыбался! Наступит день, когда я рассчитаюсь с ним, — тихо проговорил он.

Легкие шаги, скрипнувшие по песку подъездной дороги, заставили его вздрогнуть.

Перед ним стояла Адриен.

— Не надо так расстраиваться! Я ненавижу его так же сильно, как ты! — сказала она.

Впервые м-ль де Сувини говорила с Арманом-Луи на ты. Побежденный оттаял наконец душой: он взял маленькие руки Адриен в свои и прижал к губам:

— Нет, я больше не буду плакать, — воскликнул он. Ты любишь меня — и я буду достоин тебя!

Сердце Армана-Луи было настолько истерзано, что оставаться спокойно на одном месте он не мог. Зная, что Рено ушел на охоту вместе с Каркефу, он решил присоединиться к ним в вересковых зарослях.

— Эй, гугенот! Ты пришел исповедаться? — язвительно крикнул Рено, ещё издали увидев Армана-Луи.

— Почти, — ответил Арман-Луи.

— Начинай, я слушаю! — сказал Каркефу, всегда позволяющий себе вольности, и бесцеремонно растянулся на траве.

Ничего из того, что произошло за эти несколько дней в замке Гранд-Фортель, г-н де ла Герш не утаил от своего друга. Рено цвел от удовольствия. — Говоришь, что иностранец, которому вы оказываете гостеприимство, слишком наглый? спросил Рено.

— Наглый, как наемник.

— И он положил глаз на мадемуазель де Сувини?

— Да. И если бы она была из головешек, то занялась бы пламенем от его взглядов.

— И что ж, у него большая свита?

— Двадцать негодяев, столько же всадников, сколько вооруженных людей или лакеев, — выпалил он витиевато, в манере, которую они выдумали ещё детьми.

— Отлично! — выкрикнул г-н де Шофонтен, потирая руки.

— Вот как?! С такими-то словами утешения ты обращаешься ко мне? Я рассказал тебе о своих печалях, а ты раду ешься?!

— Черт возьми! Так ты ничего не понял? То, чего нам не хватало для полного счастья, теперь у нас есть! Этот г-н де Паппенхейм, этот граф Годфруа, как ты его называешь, для нас он — приключение верхом на лошади, приключение, в котором мы будем участвовать, вооружившись с головы до ног! На конец-то я дождался его! Это случилось, как это хорошо! Я благодарю Бога, покровителя Фехтования, которому я молился последнее время.

Арман-Луи посмотрел на друга с изумлением.

— Не удивляйся! — продолжал свою мысль Рено. — Этого Бога придумал я сам для своих собственных нужд. И я взвывал к нему с утра до вечера, потому что другие боги, по-моему, слишком миролюбивы. И он услышал меня!

— И чем же твой Бог Фехтования поможет мне?

Рено взял г-на де ла Герш за руку.

— Я давно заметил, что в твоих рассуждениях мало логики. Ты не понимаешь, что все в этом мире связано, и ты не видишь этой связи. До сих пор обстоятельства складывались таким образом, что ты был счастлив. Счастье убаюкивало тебя: ты спал в Гранд-Фортель, и всё спало там. Но однажды вечером в непогоду туда пришел человек, мужчина, — и тотчас в Гранд-Фортель всё пробудилось и все пробудились — все ссорятся, ревнуют, ненавидят, даже дерутся, короче говоря, ожили. В жизни такое случается, Дъявол придумал это, чтобы она не была монотонной. А когда появляется путешественник с внешностью, которую ты мне описал, все осложняется. Но ты учти: богач, иностранец, мерзавец, каковым ты представил мне Паппенхейма, да ещё и в сопровождении банды негодяев — это означает, что он не уедет из Гранд-Фортель, не прихватив с собой сувенир на память.

— Какой сувенир?

— О черт! Ну конечно же, мадемуазель де Сувини!

— Что ты такое говоришь?

— Правду. Разве он не влюблен в нее?

— Увы!

— Вот видишь! Он пустит в ход все средства, чтобы похитить у тебя кузину.

— Похитить?! Адриен?!

— Ну-да! Поскольку её он любит, а тебя ненавидит. Для него важнее всего собственное удовольствие, а что ему до твоих печалей? Такие дела. И вот тогда-то начинаются приключения…

— Пошел ты ко всем чертям со своими приключениями!

— Я бы охотно пошел — это меня позабавит, но пусть дорогу к ним мне покажет твой немец. Я не какой-нибудь придурок вроде Каркефу. Для меня во всем есть логика.

Каркефу, который все это время лежал на животе, услышав свое имя, лениво приподнялся на локтях и, подперев голову кулаками, вздохнул.

— Я вижу, откуда проистекает ваша логика, господин маркиз, — сказал он. — Вы идете на запах приключений, как хорошая ищейка по следу оленя. Вы суете свой нос в дела, которые вас не касаются, ради какой-то забавы, вы запутаете все и втянете в это дело и меня. И ещё тридцать бандитов господина графа Годфруа, и погоня…

— Никто не заставляет следовать тебя за мной! Оставайся на месте!

— Как я одинок! Вы хотите, чтобы я в одиночку умер от страха! Нет, нет, господин маркиз, я потащусь за вами, по вашим следам, я стану вашей тенью, и куда направит вас Бог Фехтования, туда последую и я!

— Учти, на этом пути нам придется выдержать немало пинков, тумаков и ударов!

— Что ж, сударь, мы поделимся ими, я не жадный.

Каркефу снова вздохнул, сел на пенек и, вынув из котомки корку хлеба и кроличью ляжку, с грустным видом принялся уплетать.

Арман-Луи положил руку на плечо Рено.

— Ты убежден в серьезности того, что ты тут наговорил? — спросил он встревожено.

— Конечно, все это очень серьезно, — ответил Рено, переменив тон. — На следующий день под вечер я видел этого человека в степи верхом на лошади. Не знаю, куда он направлялся или откуда-то возвращался, но видел, как длинное ярко-красное перо покачивалось на его серой фетровой шляпе с вставкой из буйволовой кожи. Огромная шпага в железных ножнах постукивала по шпорам, он скакал, поблескивая металлом, укутанный лучами заходящего солнца. С высокомерным видом он держал руку на бедре. Двадцать человек безмолвно неслись вскачь следом за ним. Мимоходом он взглянул на меня. Остерегайся человека с такими глазами, как у него!

— Спасибо тебе! — сказал Арман-Луи, пожав руку Рено.

— Теперь, в этот трудный час, я здесь, рядом с тобой. Будет тебе угрожать опасность, я буду тотчас там, где будешь ты.

— Так я и думал.., — с ужасом прошептал Каркефу. А если что-то случится уже завтра, я не успею даже испугаться! Ну нет!.. Надо будет запастись терпением и умереть от страха двадцать раз кряду, перед тем как погибнуть от удара кинжала.

— И последнее, — снова заговорил Рено, совсем серьезным голосом, что вовсе не походило на него. — Не теряй из виду гостя, которого послал тебе дождь! Ты должен всегда знать наверняка, чем он занят. Гляди в оба, слушай за двоих, следи за всем, что происходит вокруг, и ни на секунду не теряй бдительности! Он из породы коршунов: стоит лишь отвлечься — и он исчезнет как хищная птица. Смотри, как бы не потерять совсем мадемуазель де Сувини.

Наступила ночь, но Арман-Луи, взволнованный словами Рено, обозревал башни Гранд-Фортель. Было уже поздно, а за окнами графа Паппенхейма ещё горел свет. В то время, как г-н де ла Герш глядел на светящееся окно, ему показалось, будто неподалеку кто-то невидимый передвигается за высокими деревьями, которые покрывали тенью водяные рвы замка. Он инстинктивно спрятался за ствол огромного дуба и увидел две тени, мелькнувшие перед ним. В луче лунного света, пробивавшегося сквозь ветви, в одном из немых призраков он узнал личного оруженосца графа, другой был плотно завернут в длинный плащ. И ещё он успел рассмотреть сверкнувшие у каблуков острие огромной рапиры. Вскоре два молчаливых силуэта скрылись вместе за купами деревьев.

Арман-Луи не был вооружен, однако не колеблясь бросился вслед за ними: но оруженосец и человек с рапирой шли очень быстро. Еще секунду он видел их в промежутке у края рва. Пронзительный звук, похожий на свист, раздался в воздухе, и низкая, едва заметная дверь, проделанная у подножия старой, почти полуразрушенной стены, открылась, из неё показался человек с факелом в руке, и две тени растворились в залитом светом проходе, который почти сразу же стал невидимым во мраке ночи.

«Вот это да! — подумал г-н де ла Герш. — Неужели у Рено — пророческий дар!?».

Спрятавшись за кустами, он продолжал наблюдать за замком.

6. Разговор при закрытых дверях

Вот что происходило в этот момент в комнате г-на де Паппенхейма.

Немецкий граф ходил по ней из конца в конец. Иногда он останавливался перед окном и вглядывался в спящую деревню. Иногда он устремлял глаза на стенные инкрустированные часы, висящие в углу, которые били каждый час. Немного позже он подошел к винтовой лестнице, которая вела в соседнюю комнату, и внимательно прислушался.

Такого лица у г-на де Паппенхейма Арману-Луи ещё не приходилось видеть: оно выражало холодную решимость и лихорадочное нетерпение. Поступь его была ни медленной, ни быстрой: время от времени он подтягивался к гарде своей шпаги или теребил длинные усы, которые обрамляли его верхнюю губу.

Неясный звук внезапно нарушил тишину в комнате графа, он остановился и посмотрел в сторону окна.

— Кажется, сова задела своим крылом стекло! — прошептал он. — Наверное, это плохое предзнаменование…

Он нахмурил брови и опять взглянул на часы.

— Уже десять! Пора бы им быть здесь. Не заметил ли их Арман-Луи? Он почему-то не явился к ужину. Должно быть удивится, что мой оруженосец прогуливается и ещё и встречает товарища!

В этот момент портьера, отделявшая спальню г-на Паппенхейма от комнаты, в которую выходила черная лестница, раздвинулась, и два человека предстали перед графом. Их и видел Арман-Луи проскользнувшими за высокими деревьями вдоль рвов замка.

— Ну наконец-то! — сказал г-н де Паппенхейм.

— Вот капитан Якобус, — представил графу другого человека оруженосец.

Человек, которого он привел, сбросил плащ, и граф Годфруа разглядел огромного детину с широкими крепкими плечами, дерзкое выражение лица которого было подчеркнуто прокуренными усами. Рука в перчатке лежала на тяжелой головке эфеса шпаги в кожаных ножнах. За поясным ремнем — кинжал.

Г-н де Паппенхейм остался доволен его внешним видом.

— Ты уже знаешь, что от тебя требуется? — спросил он.

— Почти, — ответил капитан.

— Это предстоит сделать в ближайшие дни: возможно, придется похитить девушку, возможно — взломать дверь, перелезть через стену, возможно, что один ветреник окажется в пределах твоей досягаемости и попытается тебе помешать… Ты готов?

— Я готов всегда.

— Впрочем, для военного человека это дело такое же простое, как ограбление фруктового сада для школьника… Четверти часа и двух железных пальцев для этого вполне достаточно.

Капитан Якобус подбоченился и, крутя ус, сказал:

— Если это такое простое дело, почему бы графу Паппенхейму не попробовать это сделать самому? — спросил он. Стоило ли беспокоить капитана ради того, что под силу школьнику?

— Ты хочешь знать, почему я сам не берусь за это дело? Знай же: наследному маршалу Германской империи не совсем к лицу поднимать шпагу против нескольких батраков во главе с ребенком. Если случайно возникнет какое-то опасное осложнение, что ж, я вмешаюсь!

— Ладно! — сказал капитан. — Все операцию выполняют мои люди, а вы берете девушку… я правильно все понимаю?

— Значит ли это, что ты отказываешься?

— Ах, господин граф, я воевал в Германии с графом Масфельдом, в Польше — с королем Сигизмундом, в Италии — с Пикколомини, повидал и многих других. Поэтому с некоторых пор, когда кричат — я глух, когда плачут — я слеп, когда сопротивляются — я наношу удары…

— Что ж, хорошо.

— Между прочим, я действую по поручению одного уважаемого сеньора. Он из Италии, я — из Богемии. Кто заказывает — тот платит, кто платит — тот вынужден подчиниться каким-то условиям.

Граф улыбнулся и, садясь, сказал:

— Думаю, мы договоримся.

— Все решит цифра, которую вы назовете, ваша светлость.

— Даю сто золотых экю.

Капитан поклонился:

— Рука и шпага — ваши, — сказал он.

— Сколько у тебя людей?

— Около тридцати человек. Если понадобится, будет и сотня; мне потребуется всего лишь двадцать четыре часа, что бы собрать их.

— Это ни к чему. Попридержи свою банду ещё дня три в лесах. Мой оруженосец известит тебя, когда придется действовать. Тогда и выступай.

— Договорились.

Г-н де Паппенхейм задумался ещё на минуту, глядя на капитана.

— Надо бы все предусмотреть, — сказал он. — Кстати, не исключено, что тебя уже два или три раза видели с моим верным оруженосцем. Несмотря на то, что вы приняли все меры предосторожности, возможно, чье-то недремлющее око заметило вас, когда вы пересекали старые рвы замка… Старайтесь действовать, не вызывая подозрений. С мэтром Гансом вы больше не увидитесь.

— Каким образом мне будет сообщено о времени выступления?

— Сигналом. Нет ли места, откуда бы замок и это окно были видны как на ладони?

— Пожалуй, лучше всего замок просматривается с Вороньего холма.

— Прекрасно. Необходимо, чтобы каждый день в девять часов ты появлялся там верхом на лошади.

— Ясно. В девять часов, верхом на лошади, — повторился капитан.

— Если ты увидишь в этом окне одну свечу, это означает, что по какой-то причине я вынужден отложить осуществление нашего плана на день или на два.

— Понятно. А если их будет две?

— Значит, все отменяется.

— Какого черта! А как же сто золотых экю?.. У моих людей отличный аппетит и жуткая жажда…

— Обещанная сумма все равно будет ваша. Вы получите свои сто экю.

— Вы говорите как царь Соломон, мудрейший из мудрых…

— Но если ты увидишь в окне три свечи, добавь по кружке вина своим людям и дай двойную порцию фуража лошадям: это означает, что выступление намечено назавтра. Идет?

— Как скажете, ваша милость.

— А! Вот что еще! Я не люблю, когда зря бренчат шпагами. Если похищение удастся — не затевайте никакой драки, и если не будет сопротивления — никакой стрельбы!

Недовольная гримаса появилась на лице капитана:

— Вы портите все удовольствие, господин граф… Мы что: мы в Моравии сжигаем монастыри, в Пфальце — деревни, в Венгрии — замки, и это греет и забавляет солдата…

— Таково мое условие — избегать лишних неприятностей… Один раз и ты мог бы отступить от своих правил? Не так ли?

— Ради вас, ваша светлость, я готов взять грех на душу. Ладно, мы не станем ничего жечь…

— А вообще-то, кто знает как будут разворачиваться события… Есть здесь один дворянин, задиристый, как молодой петушок… У него, разумеется, есть слуги, друзья… Если он возьмется за шпагу, возможно, что опасной стычки не миновать.

— Тем лучше! Будем драться!

— Тебе придется захватить замок и обезоружить дворню. Мои люди будут конвоировать девушку.

— После того, как мы похитим ее?

— Разумеется. Кстати, позаботьтесь о том, чтобы сохранить её невинность.

— А потом?

— Потом, капитан Якобус, тебе будет позволено пропивать и проедать твои сто золотых экю. Пусть твои люди от души повеселятся.

— Конечно. Приятно, граф, что вы это понимаете. А теперь давайте позаботимся о будущих покойниках.

— Что ты имеешь в виду?

— Я прошу по десять экю за каждого из них. Будут вдовы и сироты, господин граф. Особенно вдовы — они всегда рыдают — и не только от горя, но и от страха остаться в нищете… Надо им помочь!.. И кроме того, покойник — для меня означает ещё и то, что в моей команде стало одним солдатом меньше.

— Ты получишь по десять экю за каждого погибшего бойца.

— За такую цену, господин граф, вся команда целиком ваша. Исключая меня, конечно.

Г-н де Паппенхейм пожал руку собеседнику, и капитан Якобус удалился в сопровождении оруженосца, несущего факел.

И уже вдогонку капитану граф сказал:

— Вы оба вошли через куртинную лестницу. Выходите через караульную дверь — излишняя осторожность не повредит.

В следующее мгновение капитан Якобус и оруженосец исчезли в черном проеме винтовой лестницы.

Арман-Луи тем временем продолжал наблюдение за замком. Однако едва заметная дверь у подножия разрушенной стены больше не открывалась, и не было ни малейшего признака какого-либо движения рядом с ней. Но в светящемся все ещё окне графа, казалось беспрестанно метались две черные тени. Внезапно свет погас. Арман-Луи замер, мысленно подсчитывая количество ступеней, которые должны были пройти неизвестные визитеры графа де Паппенхейма от его комнаты до того места у полузасыпанного защитного рва, где с минуты на минуту он рассчитывал их увидеть. По времени он уже дважды мысленно сам прошел по лестнице. Но у выхода так никто и не появился.

С той стороны башни замка, где недавно светилось окно г-на де Паппенхейма, был мрак.

— Как странно! — прошептал Арман-Луи.

Он собирался было выйти из своего укрытия, как вдруг ему показалось, будто за купами высоких деревьев он различил звук треснувшей сухой ветки, на которую кто-то наступил; этот звук был знаком Арману-Луи, привыкшему бродить по лесам не только днем, но и под светом звезд, когда чувства улавливают все звуки. Он прислушался: такой же звук, только дальше, раздался снова.

«Ах, негодяи! — подумал он. — Они вышли через караульную дверь!»

Арман-Луи стремглав помчался туда, к концу тропинки, по которой должны были идти неизвестные. Он дошел уже до опушки с высокими деревьями, когда в ночи вдруг раздался конный топот, и почти тотчас рядом с ним пронесся всадник, темный и легкий, как дух тьмы. Юный дворянин всматривался во мрак ещё какое-то время, тщетно пытаясь найти глазами загадочного наездника в котором, сколь ни стремителен тот был, он все же успел узнать оруженосца графа де Паппенхейма.

Арман-Луи протянул руку в направлении, куда проследовал темный всадник.

— Иди, беги, мчись! — сказал он. — Но я все равно узнаю твою тайну!

И твердым шагом он отправился обратно в Гранд-Фортель. Утром Арман-Луи бросился спешно разыскивать г-на де Шофонтена.

— Ты прав, — сказал он ему. — Граф что-то затеял.

И он коротко рассказал ему то, чему был свидетелем накануне.

— Надо посоветоваться, — сразу отозвался Рено. — Видишь, как приключение, на которое я возлагал столько надежд, обнаруживает свои тайны. Этим нельзя пренебречь! Каркефу, приятель, выскажи и ты свое мнение по этому поводу.

Каркефу глубоко вздохнул.

— Я уже чувствую запах зеленого леса и слышу треск ломаемых веток, — сказал он. — Я прошу, чтобы меня упрятали куда подальше, где бы никакая сломленная ветка не смогла меня достать.

— Каркефу, дорогой мой, — снова обратился к нему Рено. — Ты мог бы оказать нам неоценимую услугу: ты ведь знаком с оруженосцем Паппенхейма! Если ты будешь упорствовать и откажешь нам, я вынужден буду просить тебя об этом, но толь ко уже при помощи ветки, специально для тебя отломленной от ствола этой молодой березы.

— Понял, — сказал Каркефу. — Мы должны бежать навстречу опасности? Бежим! Быстро!

— Каркефу, друг, ты ангел!

— Да, господин маркиз, только тощий ангел. Оруженосца, о котором вы говорите, я знаю. Он носит огромную рапиру, от которой у меня начинается нервная дрожь, когда я вижу её. Однажды я расположил его к себе тем, что показал кабачок, где подают слабое анжуйское вино, которое он очень уважает.

— Какой приятный оруженосец! А заглядывает ли он хоть иногда в этот кабачок после того случая, когда ты столь любезно указал ему туда дорогу?

— Хоть иногда? Зачем вы его обижаете?! Да он ходит теперь туда каждый день, к тому же дважды: утром, чтобы освежить мозги, а вечером — чтобы снять усталость.

— Надо, чтобы ты помог нам устроить засаду по соседству с этим самым слабым анжуйским, к которому твой друг оруженосец испытывает столь нежное чувство привязанности.

— Господа! Я далек от мысли, что нам это не удастся. Я попробовал тогда немного этого вина, которое подает матушка Фризотта, эдакая кумушка с пылающим взором. Когда-то я даже был к ней неравнодушен… Кстати сказать, кабачок стоит на опушке леса, у пустынной дороги, и как раз в такое время, как сейчас, оруженосец мэтр Ганс любит наведаться туда, что бы пообщаться с кувшинами матушки Фризотты… А потому, мне кажется, пора! Следуйте за мной! Я знаю, что поблизости от кабачка есть кое-какие темные закуточки, где можно будет поджидать оруженосца, отдыхая. Когда её величество Фризотта выйдет из своего заведения куда-нибудь в погребок, я потребую позволения первым допросить его — тогда я отомстил бы ему за страх, который он не раз внушал мне своей начищенной до блеска рапирой.

— Принимаю твой план, — согласился Рено.

Каркефу встал. Г-н де ла Герш последовал его примеру, и они втроем отправились в путь. Уже через час Арман-Луи, Рено и Каркефу добрались до кабачка матушки Фризотты, оттуда доносилось пение.

— Мерзавец! — сказал Каркефу. — Он уже там! Он не подождал меня!

Друзья обменялись недоуменными взглядами.

— А если, вместо того, чтобы томиться здесь в холоде и скуке, мы все же войдем внутрь? — предложил Арман-Луи.

— Да, пожалуй, — согласился Рено.

— Господа, как мы уже договорились, я вхожу первым, предупредил Каркефу. — Но если меня убьют — прошу: помолитесь за мою душу.

Прямо у двери кабачка Каркефу столкнулся с матушкой Фризоттой, смазливой пухленькой брюнеткой, которая приветливо улыбалась. Он игриво поцеловал её в обе щеки.

— Моя принцессочка! — сказал он. — Эти два молодых сеньора хотят обсудить очень важное дело с мэтром Гансом. Не пугайся, если они немного пошумят. За разбитые кувшины и прочее будет заплачено.

— Любезный маркиз де Шофонтен! Милейший граф де ла Герш! — Проходите, господа! Я — глуха и нема, — пригласила кабатчица.

Каркефу пристроился рядом с ними и, поглаживая подбородок, поглядел на двух друзей, глаза его, казалось, говори ли при этом: «Вот так все решается!».

Почти тотчас же он толкнулся в дверь небольшой комнаты, где мэтр Ганс, погруженный в созерцание керамической кружки, размышлял о превосходстве анжуйского вина над немецким пивом. Естественно, что в этот момент он с презрением относился к ячменю и хмелю — составляющим пива. Каркефу легонько стукнул его по плечу.

— Поговорим, приятель, — сказал он.

И, взяв кружку мэтра Ганса, залпом опустошил её.

Одновременно Арман-Луи и Рено сели по обе стороны стола: один, наставив на него пару пистолетов, другой — обнаженный сверкающий кинжал.

Мэтр Ганс стал бледным как смерть.

— Что все это значит? — крикнул он.

— Увы, это означает, что эти господа обеспокоены вашим здоровьем, мой господин! — ответил Каркефу. — Они полагают, что вы относитесь к своему здоровью с небрежностью, которая внушает опасения… К примеру, вы позволяете себе прогуливаться вечером по лесу с очень неприветливыми людьми.

— Кто — я? — пролепетал мэтр Ганс.

— Вы, почтенный оруженосец! Тогда как вечерний воздух весьма вреден для здоровья! Кроме того, вы зачем-то входите в замок этого дворянина, — Каркефу указал на Армана-Луи. — И к тому же входите почему-то по куртинной лестнице, а выходите через караульную дверь. Затем едете по скверной дороге, рискуя упасть и сломать ногу.

— Это недоразумение, друг мой: в эту пору я уже облачаюсь в ночное платье, чтобы, после молитвы, отойти ко сну.

— Вас узнали, мэтр Ганс, несмотря ни на что — будь вы хоть в шапке из лисьего меха, вроде этой, что у вас на столе.

Бедный оруженосец схватил злополучную шапку, пытаясь сбросить её под лавку.

— Слишком поздно! — остановил его жестом Каркефу. — Но, чтобы не подвергать вас этому жуткому падению на скверной жуткой дороге, эти господа желают знать: что за человек увлек вас с собой в это мрачное ночное путешествие, и с какой целью вы взбирались с ним наверх к господину де Паппен гейму?

Мэтр Ганс был в полной растерянности: с одной стороны, он видел перед собой два пистолета внушительного вида и зловеще сверкающий кинжал, с другой стороны, он понимал, что его благородный хозяин не простит ему его болтливость. Любому, кто лишь едва откроет рот, граф Годфруа обещал проломить голову, — этот способ он считал самым надежным, чтобы научить своих слуг молчанию. Мэтр Ганс задрожал от страха при мысли об этом. Но тут ему в голову пришла идея: не показать ли для начала свою смелость, а потом, если она ни на кого не произведет впечатления, — сдаться?!

— А если мне нравится молчать! — рявкнул мэтр Ганс, положив руку на гарду своей рапиры с видом Титана. — Найдется ли здесь кто-нибудь, способный заставить меня заговорить?

— Каркефу! — позвал Рено.

— Слушаю, господин маркиз!

— Нет ли у тебя куска веревки в кармане?

— Всегда найдется, — Каркефу положил на стол два локтя хорошей пеньковой веревки, тонкой, ровной и очень крепкой. — Совсем новая, — добавил он.

Мэтр Ганс попытался выдернуть из ножен свою рапиру, но она не поддалась — и это был последний отчаянный жест его доблести.

— Кончай дергаться! — сказал Рено, схватив его за руку. — Ты видишь эту веревку? Если через три минуты ты не признаешься во всем, она будет у тебя на шее! И если через пять минут мы не узнаем о ваших с графом делах, я стяну её у тебя на шее так туго, что ты уже больше не сможешь пить свое анжуйское.

— Если ты все расскажешь, этот кошелек — твой! — продолжал наступать на него в свою очередь г-н де ла Герш, бросив на стул туго набитый шелковый кошелек, который упав, глухо звякнул.

Мэтр Ганс грустно посмотрел на свой кувшин с вином: Каркефу маленькими глотками допивал его. Оруженосец вздохнул и перевел глаза на кошелек: сквозь шелк просвечивали золотые монеты.

— Одна минута! — начал считать Арман-Луи.

— О Господи Иисусе! — прошептал мэтр Ганс, с ужасом вспомнив угрозы г-на де Паппенхейма.

Он бросил робкий взгляд на окно, которое было закрыто, затем посмотрел на плотно закрытую дверь. Из соседней комнаты доносилось пение матушки Фризотты.

— Две минуты! — продолжал отсчитывать время Арман-Луи.

— Святая Дева! Да если мой хозяин узнает, что я проболтался, он же убьет меня! — запричитал оруженосец, хлопнув себя рукой по лбу и холодея от страха.

— Ты получишь двадцать пистолей и право дать себя сцапать в другом месте, — пообещал Арман-Луи.

Мэтр Ганс попытался снова приподняться, но опять был возвращен на свою скамейку.

— Три минуты! — выкрикнул Каркефу. Он схватил веревку и перебросил её через потолочную балку.

— Господа! Я все расскажу! — взмолился в отчаянии мэтр Ганс.

— Умница! Я знал, что наши доводы все же убедят тебя, — проговорил Каркефу, тем не менее прилаживая для него скользящую петлю.

Почувствовав дурноту при виде веревки с петлей, раскачивающейся на высоте его шеи, мэтр Ганс тотчас заговорил, быстро, без пауз, и умолк только тогда, когда рассказал все: о своем визите к капитану Якобусу, об их разговоре с графом де Паппенхеймом, о решениях, принятых на этой ночной встрече и, наконец, о тайном исчезновении из замка. Став на путь признания, подгоняемый страхом, он не упустил ни одной детали.

— Ах, так это был капитан Якобус? — удивился Арман-Луи. — Не тот ли это тип с рыжими усами, который живет в трактире «Три пинты», что стоит при дороге у Распаханного поля? Возле этого капитана вечно топчется дюжина бездельников, которых он называет солдатами. Не он ли говорил, что набирает их для армии, которую господин кардинал готовит для выступления против испанцев?

— Эти солдаты — порядочные люди — каждое воскресенье они ходят в церковь, — сказал оруженосец.

— И каждый день занимаются грабежами, — возразил ему Рено.

— Сударь, тому, о чем болтают, надо верить только на половину…

— Мы говорим о капитане Якобусе, — сказал Рено. — Значит, говоришь, он стал лагерем в трактире «Три пинты»?

— Да вот уж около недели, потому что его люди устали.

— Нет ли у него, как у тебя, каких-нибудь пристрастий, чтобы воспользовавшись ими, можно было бы застать его врасплох?

— О нет, капитан не пьет вовсе!

— Это порок! — съязвил Рено.

— Зато у него нежное сердце, и все вечера, когда он свободен от дел, он проводит в маленьком доме с красной дверью, который находится в полумиле от трактира. Там воркует одна голубка…

— Я её знаю! — сказал Каркефу. — Это ещё одна матушка Фризотта, только блондинка, и зовут её Евфразия.

— Капитан Якобус влюблен в нее, — объяснил мэтр Ганс. — Он не может спокойно спать, если не повидает её.

— Итак, он наш! — заключил Рено.

— Мэтр Ганс, теперь вы свободны. Больше мы вас не задерживаем, — заговорил, поднимаясь, Арман-Луи. — Но если графу де Паппенхейму станет известно хоть слово, одно только слово из нашей беседы, так же наверняка, как и то, что я ла Герш, пулей из пистолета я размозжу вам голову.

— Ах, сударь! Не стоит трудиться! Как только мой хозяин догадается о том, что вам все рассказал, он меня просто задушит, — сделав над собой усилие, оруженосец стал на ноги. — А теперь, господа хорошие, — добавил он, — позволено ли мне удалиться?

— Уходи! И мой тебе совет: не суйся больше в трактир «Три пинты».

Г-н де Шофонтен ещё не закончил говорить, а мэтр Ганс уже открыл дверь и улизнул прочь.

— А нам пора наведаться к капитану Якобусу. — сказал Арман-Луи.

Тяжкий вздох вырвался из груди Каркефу:

— Вам, кажется, доставляет удовольствие то, что мы подвергаем себя опасности, что идем на верную гибель? — спросил он, обращаясь к маркизу.

— Более того, я считаю, что мы потеряли понапрасну много времени, — ответил Рено.

— Хочу засвидетельствовать вам следующее: в моих венах нет больше ни капли крови, — сказал Каркефу. — Но следуйте за мной: я знаю проселочную дорогу, которая ведет прямо в красный дом мадам Евфразии.

Ночь уже совсем опустилась на землю, когда три приятеля очутились наконец перед домом, все окна которого были закрыты. Каркефу приложил ухо к щели в ставне, сквозь которую пробивался лучик света.

— Там шушукаются и смеются, — сказал он тихо и, прильнув глазом к маленькому отверстию, которое позволяло наблюдать за тем, что происходило внутри, добавил: — Стол накрыт, волк — в овчарне.

Дорога, по которой капитан Якобус пришел в трактир «Три пинты», была с обеих сторон обсажена развесистыми дубами. Каркефу вместе с двумя приятелями проследовал по ней и сел на траву, свесив ноги в канаву.

— Если капитан на лошади, он ускользнет от нас, — сказал Арман-Луи.

— Я давно знаком с мадам Евфразией, — похвастал Каркефу. — Это довольно скромная, всегда укутанная особа. Занавесочки на её окнах, как и сейчас, обычно целомудренно опущены. Она раздвинула бы их, если бы услышала топот копыт: значит, капитан пришел пешком.

— У этого придурка на все есть ответ, — заметил ему Рено.

— Увы! господин маркиз. Пусть я придурок, да все вижу! Позвольте, я вручу мою душу Богу… Рапира капитана, может быть, чуть короче рапиры мэтра Ганса, но зато рука капитана будет посильнее. Не пройдет и часа, как он продырявит мою кожу… бедная моя дорогая кожа!

Луна хотя и была в окружении нескольких белых ватных облаков, но в бледном её свете все же просматривался большой кусок дороги. Деревья стояли не шелохнувшись. Тихо, ни ветерка. Только филин ухал где-то во мраке ночи.

— А если нам уехать? — спросил Каркефу.

— Вино подано, значит, его надо пить! — ответил Рено на шутку шуткой.

— Ах, господа, всем известно, что я не пью!

— Лицемер! — перебросился словом и Арман-Луи.

В то время красная дверь одинокого домика открылась и внезапно вырвавшийся из неё свет залил дорогу. Силуэты двух теней вырисовывались в квадрате освещенного пространства: один из них тотчас огляделся вокруг и глубоко завернулся в плащ, заботливо высвободив правую руку. Затем дверь закрылась, погасив свет, и все погрузилось во мрак.

Почти сразу на дороге послышались шаги.

— Вот он! — прошептал Каркефу.

Капитан бодро вышагивал, напевая.

— Вы слышите? — снова проговорил Каркефу: — Громовой голос, Геркулесова поступь… Господа! Мне плохо, я теряю сознание!

Каркефу упал и, ползя по земле, крепко привязал к стволу дуба, по правую сторону дороги, один конец веревки; другой её конец он обмотал и туго затянул вокруг березовых пней, по левую сторону дороги.

Та же самая веревка, что недавно привела в ужас мэтра Ганса, теперь была натянута на высоте шести дюймов над землей и совсем не заметна в темноте.

Капитан Якобус только что углубился в лес. То ли из присущей ему осторожности, то ли потому, что ему послышался легкий шорох, но уже с первых шагов он остановился и пристально вгляделся в неясные очертания дороги.

— Помоги нам, Бог Фехтования! — прошептал Рено.

Или Бог Фехтования внял молитвам дворянина, или капитан не заметил ничего такого, что подтвердило бы его внезапную настороженность, — но он снова двинулся вперед. Минута или две отделяли его от столкновения с натянутой веревкой. Каркефу затаил дыхание. Капитан ускорил шаг — но вдруг он зацепился ногой за веревку, упал и растянулся на дороге.

Страшные проклятия сорвались с его губ, но, прежде чем подняться, он попытался выхватить из ножен ту самую рапиру, при одной лишь мысли о которой Каркефу холодел.

Вскочив на ноги, капитан огляделся: три человека, обнажив шпаги, преграждали ему путь.

— Не волнуйтесь! — сказал ему Каркефу. — Я взял на себя труд освободить вас от этой слишком острой железки ничего: нет более опасного для человека, который падает.

— Ах, так это засада! — сказал капитан, скрестив руки на груди.

— Сударь, мы можем объясниться, — холодно заверил его Рено.

— Трое против одного?.. Если вы дворяне — это не по правилам, но если вы бандиты — что вам нужно?

Г-н де ла Герш подошел к нему ближе:

— В замке, неподалеку отсюда, живут старик, молодая девушка, десять жалких слуг. Один человек, вопреки гостеприимству хозяев, задумал план похищения девушки, живущей под присмотром старика. А вы, капитан Якобус, не задумываясь, предлагаете гостю свои услуги и услуги своего отряда, чтобы осуществить его затею, к тому же за это преступление он обещал вам сто золотых экю — и это поступок дворянина?

В ответ капитан выхватил из-за пояса кинжал и в бешенстве выкрикнул:

— Ты забыл, что у меня есть ещё и это оружие? Умри же! — и, словно пантера, он набросился на Армана-Луи.

Но молодой человек увернулся от его выпада и, скользнув под руку капитана, схватил его за горло с такой силой и так резко, что с синим лицом и налитыми кровью глазами его враг тяжело рухнул на землю.

Не теряя ни минуты, Каркефу связал ему ноги и руки.

— Ничтожества! — крикнул капитан, приходя в себя, барахтаясь в дорожной пыли.

— Сударь, — сказал Рено. — Не надо сердиться на моего друга: он гугенот — и научен всякого рода премудростям в общении с простыми людьми. В сущности, его воззрения полны благодушия и таковы, что и истинный католик также был бы счастлив их принять. Просто он хочет уберечь вас от соблазна и предоставить вам такое убежище, где бы вы предавались размышлениям о суетности жизни. Не беспокойтесь о тех свечах, которые должны будут появиться в окне графа де Паппенхейма. Господин де ла Герш берет на себя труд задуть их; я ему в этом помогу.

Капитан напряг мускулы, чуть ли не разрывая их, но веревки, которыми он был связан, не поддавались.

— Я понимаю ваш гнев, — продолжал Рено. — Но, принимая во внимание то, что, с одной стороны, вы теряете сто золотых экю, то есть кругленькую сумму, а с другой, что вы рискуете лишиться жизни, я предлагаю вам за это компенсацию.

Капитан Якобус вдруг успокоился.

— Как вас зовут, сударь? — спросил он.

— Маркиз Рено де Шофонтен.

— Теперь я припоминаю вас.

— Я надеюсь.

Каркефу срезал, между тем, несколько крепких веток и сладил из них носилки. На эту импровизированную кровать и положили капитана.

— Куда мы теперь? — спросил Каркефу.

— Ко мне, — ответил Рено. — Я хочу, чтобы капитан Якобус запомнил мое лицо при свете дня и не забывал никогда.

Через два дня после того, как был схвачен капитан Якобус, г-н де Шарней известил своего гостя, графа Годфруа, о том, что завтра уезжает не целый день для решения важных дел за пределы Гранд-Фортель.

— Я покину замок рано утром, если не возражаете. Вместо меня остается господин де ла Герш, — сказал он.

Г-н де Паппенхейм и мэтр Ганс обменялись многозначительными взглядами.

— Не беспокойтесь, господин граф! Скоро и я распрощаюсь с вами, — ответил г-н де Паппенхейм.

Уже через несколько часов три свечи полыхнули в окне немецкого дворянина.

«Ну-ну! Значит, похищение намечено на завтра», — подумал Арман-Луи, стоя на посту на Вороньем холме.

После того, как капитан Якобус был схвачен на дороге у красного дома, Каркефу расположился на постой в Гранд-Фортель, чтобы в нужное время успеть предупредить Рено о том, что происходит с гугенотом. В случае необходимости у него на конюшне была приготовлена оседланная и взнузданная лошадь.

— Мчись во весь опор! И чтобы на рассвете был здесь! — сказал ему Арман-Луи.

Каркефу поставил ногу в стремя, стегнул лошадь хлыстом и дал шпоры.

— Все эти волнения сокращают мне жизнь! — сказал он.

7. Большому кораблю — большое плавание

С тех пор как г-н де Паппенхейм обговорил свой план с капитаном Якобусом, он окружил Адриен повышенным внимание и заботой. Челядь он осыпал золотом. Его щедрость сразу же покорила лакеев.

«Моя дворня сбита с толку!» — понял Арман-Луи.

Но, как и Рено, он не терял времени даром. Один из них произносил пространные речи перед католиком, другой собирал гугенотов, некогда группировавшихся вокруг него. Оба лидера не утратили влияния на свои бывшие когорты, их красноречие, вызванное на этот раз неминуемой и непредсказуемой опасностью, пробуждало смелость и мужество в юных сердцах. Самым отважным они выдали оружие из арсенала замка, в нескольких словах предупредив, что те будут иметь дело с неким немцем, который хочет обойтись с французами как с покорным народом.

При этих словах все сыны Галлии, привычные к дракам с детства, исторгали грозные крики.

— Возможно, прольется кровь, — предупредил Рено, — те, кто этого боится, могут уйти.

Никто не шелохнулся.

После того, как в сопровождении трех самых надежных и самых смелых охранников из дворни г-н де Шарней покинул пределы замка, когда в небе ещё блистали звезды, Арман-Луи тихонько постучал в дверь комнаты, где спала м-ль де Сувини.

Дверь открыла перепуганная камеристка.

Арман-Луи, преисполненный благоговейного трепета, подошел к алькову, скрытому за длинными портьерами из белой саржи.

— Ах, Боже мой! Это вы, Арман? — спросил застенчивый голос, серебряные нотки которого заставили биться сильнее сердце г-на де ла Герш.

— Да, это я, — ответил молодой человек, окидывая взглядом эту девичью комнату, где почивала та, которую он любил больше всего на свете. Он готов был целовать все, что находилось здесь: мебель, обивку, любые пустячки, принадлежащие Адриен, которых касались её руки.

— Что-то случилось? — снова мягко спросила м-ль де Сувини.

— Если вы доверяете мне, — сказал он, — Бога ради вставайте и следуйте за мной.

— Великий Боже! Замок горит?! — в испуге возопила камеристка.

— Нет, но, возможно, что через час загорится. Теперь — больше ни слова.

М-ль де Сувини знала, что г-н де ла Герш никогда не поступал необдуманно. Сообразив, что случилось что-то серьезное, быстро, без разговоров она оделась.

Арман-Луи проводил её в тесную комнату одной из башен замка, у массивной двери в которую поставил охрану из четырех человек, вооруженных аркебузами и шпагами.

— Если того потребуют обстоятельства, вы должны буде те убить друг друга, — сказал он им.

— Мы готовы! — ответил главный из них.

Занималась заря. Арман-Луи вышел из замка.

Глухой шум, напоминавший передвижение войска, нарушил прозрачную тишину. Вскоре на опушке леса показались отряды, впереди шел Рено. Арман-Луи насчитал больше сотни бойцов.

Глаза г-на де Шофонтена сияли счастьем.

— Оркестранты готовы? — спросил он г-на де ла Герш.

— Да, господин дирижер, готовятся, — ответил Арман-Луи, улавливая шум, доносящийся со стороны конюшен, где ночевали всадники г-на де Паппенхейма.

— Ora pro nobis! ° — прошептал Каркефу востря шпагу о рукав своего камзола.

—  — — — °Ora pro nobis! — молись за нас (лат.). Прим. пер.

Армия Армана-Луи заняла самые выгодные позиции. Ни одно человеческое существо не смогло бы выйти из замка, не будучи сметенным огнем из пятидесяти мушкетов. Опытный тактик вряд ли выдумал бы нечто лучшее.

С первыми лучами солнца г-н де Паппенхейм вышел в боевых доспехах: со шпагой на боку, кинжалом у пояса, в кирасе. Мэтр Ганс появился рядом с ним также в полном боевом снаряжении, но немного бледный.

В губах у графа был серебряный свисток, который издавал пронзительный звук.

Двери конюшен открылись, и пятьдесят всадников вышли из них. Они молча выстроились во дворе.

— Пятьдесят! — насчитал Арман-Луи, хотя полагал, что их должно было быть не более двадцати.

Значит, г-н де Паппенхейм пополнил свою банду тридцатью негодяями из добровольцев, и эти тридцать бандитов один за другим ночью проникли в пределы Гранд-Фортель. Соотношение сил изменилось. Теперь немецкий граф демаскировал свою армию. Но если бы, кроме того, появились бы ещё и люди капитана Якобуса, извещенные каким-то тайным способом, успех сражения стал бы сомнителен. Арман-Луи решил воспользоваться моментом.

Он покинул наблюдательный пункт, на котором все ещё находился, и поспешил к всадникам графа. У всех у них были пистолеты в седельных кобурах и сабли в ножнах.

Увидев его, г-н де Паппенхейм нахмурил брови.

— Вы уже на ногах?! — медленно проговорил Арман-Луи. — Господин граф сегодня отправляется на охоту?

— Да, — ответил немец со странной улыбкой. — Я собираюсь затравить лань, жду псарей.

Он сделала несколько шагов в сторону больших ворот замка и посмотрел на деревню, купающуюся в белом мареве утреннего солнца.

Арман-Луи последовал за ним.

— Если ваши псари — это те, как мне кажется, кто находится под командованием капитана Якобуса, не ждите их, — холодно сказал он.

Г-н де Паппенхейм побледнел и посмотрел на г-на де ла Герш. Мэтр Ганс дрожал всеми своими членами и норовил спрятаться за спину своего хозяина.

— Вы знакомы с капитаном Якобусом? — спросил граф Годфруа.

— Немного. Думаю, что его люди потеряли своего командира, — продолжал Арман-Луи.

— Вот как!

— Я встретил его вчера вечером, но с тех пор, насколько мне известно, он так и не увидел зажженных свеч, что Ваша Милость выставляла для него в окне.

Рено только что пробрался к воротам, но не устоял там.

— Это правда, — сказал он. — Со вчерашнего вечера отважный капитан — мой гость, он живет в чистой комнате и смотрит в небо через железную решетку.

Г-н де Паппенхейм закусил ус — волна ярости охватила его.

— Мэтр Ганс! — крикнул он. — Схватите этого молодого петушка и бросьте его на круп моей лошади!

— Мэтр Ганс… — вторя ему, сказал Рено. — Мэтр Ганс никогда не осмелится сделать это!.. Я его знаю! — засмеялся Рено. — Мэтр Ганс слишком хорошо запомнил кабачок матушки Фризотты.

— Ах вон оно что! — вскричал граф Годфруа, повернувшись к оруженосцу и все наконец поняв.

Сжав кулак, он нанес ему такой страшный удар по лбу, что несчастный мэтр Ганс, выронив поводья, тяжело рухнул на землю лицом вниз.

— Первая градина упала! — почесав затылок, прокомментировал Каркефу, стоя за спиной Рено.

— Теперь я объявляю войну! — вскинув голову, сказал г-н да Паппенхейм. И молниеносно выхватил шпагу.

Пятьдесят всадников последовали его примеру.

— Война так война! — кивнул Арман-Луи.

По сигналу, который он дал, вскинув шпаги, десять человек появились на стене замка, прямо напротив него, десять других — у потайного хода, ещё столько же за бойницами, у всех дверей, у каждого окна — и всюду протазаны, копья, аркебузы, бердыши: круг черных стволов и сверкающих лезвий.

Г-н де Паппенхейм прошелся взглядом по своему войску. Глухой ропот, смысл которого он сразу понял, прокатился по рядам его банды.

— Хорошо сработано, сударь! — сказал он, теребя рукой гарду своей шпаги.

— Господин граф, — заговорил г-н де ла Герш. — Я думаю, вам было бы уместнее отказаться сегодня от охоты, а завтра отправиться в Германию. На таких условиях я оставил бы вас в покое.

— Это приказ, сударь? Однако я ещё не побежден!

— Нет, это совет. Кровь не пролита только потому, что вы пока ещё мой гость, а также гость господина де Шарней и м-ль де Сувини.

Глаза г-на Паппенхейма все это время шарили вокруг, как у загнанного сворой собак кабана, который ищет выхода: всюду мушкеты, всюду железные копья, вокруг бесстрашные и решительные лица. Вдали, на равнине, — ни шлем не блеснет, ни клубков пыли, поднятой лошадиными копытами. А рядом с ним — пятьдесят человек, решимость которых, как подсказывала ему интуиция, была поколеблена.

Арман-Луи уловил тень смятения на лице графа. Он шагнул к нему и сказал, опустив острие шпаги:

— Между прочим, мы играем не на равных, — проговорил он бесстрастно. — Сейчас здесь я, конечно могу лишиться жизни, ну а вы в таком случае потеряете честь!

Г-н де Шофонтен также счел нужным обратиться к графу:

— Теперь вот, прошу вас, переходите к рукопашной! Бейте! И пусть вся Франция узнает о том, что натворил граф де Паппенхейм, наследный маршал Германской империи!

Сказав это, Рено взмахнул шпагой и подождал.

Г-н де Паппенхейм изменился в лице. Какое-то мгновение его рука была поднята, как если бы он собирался дать сигнал началу сражения, но всадники его, увы, оказались в железном кольце, — битва, он понял это, была заведомо проиграна. Сунув шпагу в ножны, он приподнял шляпу, под которой стали видны проступившие на его мертвенно-бледном лбу два красных скрещенных меча.

— Господин граф, — сказал он Арману-Луи. — Завтра я уезжаю в Германию.

— Что ж, сударь, идемте завтракать! — грустно ответил Рено.

8. Коршуны и соколы в пути

Через двадцать четыре часа после этой сцены, которая могла иметь страшные последствия, граф Годфруа покинул замок Гранд-Фортель.

У выхода из ворот н обернулся к Арману-Луи:

— Я чувствую, что мы скоро увидимся, господин граф, — сказал он, как всегда со странным акцентом.

— Господин маршал, и я надеюсь на то, — ответил г-н де ла Герш.

М-ль де Сувини, которая дышала свободно с тех пор, как г-н де Паппенхейм назначил день и время отъезда, проводила дворянина до ворот замка. Она корила себя даже за свои предубеждения против него, ничего не зная о событиях, произошедших накануне.

Перед расставанием граф Годфруа снял шляпу:

— Я не говорю вам прощайте, но хочу сказать: до свидания, сударыня, — сказал он, отвел взгляд и встретился глаза ми с г-ном де ла Герш.

Поцеловав руку Адриен с галантным поклоном, он вскочил в седло и, надев шляпу, пришпорил коня и исчез в облаке пыли.

— Наконец-то можно поспать, — сказал Каркефу.

«Упущена такая возможность сразиться», — подумал Рено, лаская эфес шпаги.

Он выждал ещё двадцать четыре часа, затем послал Каркефу на разведку, чтобы убедиться, что г-н де Паппенхейм покинул пределы провинции, и облегченно вздохнул, узнав, что с этой стороны как раз полный порядок. Затем он вошел к капитану Якобусу.

— Сударь, вы свободны, — предельно вежливо обратился Рено к нему.

Пленник вскочил на ноги:

— Свободен?! — повторил он. — Наконец-то свободен!

— Да, ваш злой демон немец уехал. Больше он не сможет склонить вас к преступлению.

Капитан туго затянул портупею.

— Господин маркиз, могу я идти домой? — спросил он. — Вы, надеюсь, догадываетесь, что это значит?

— Если вы просто-напросто хотите нанести визит в трактир «Три пинты», вы найдете его, безусловно, на том же месте, где вы его видели в последний раз, никто его не разрушил. Что же касается ночных птиц, которые его населяют, то если вы намерены им что-то сказать, оставьте эту затею: они улетели.

— Уехали мои наемники, мои ландскнехты, мои бойцы!

— Да, один за другим! Когда совы не находят больше в лесу ни крыс, ни мышей, они улетают. Так и люди. Самые преданные, надо отдать им должное, прихватили с собой даже ваши вещи и ваших лошадей, чтобы они не достались ворам.

Капитан в гневе топнул ногой.

— Бандиты! — проговорил он.

— Эти люди любят порядок и бережливость, а это качества, которые надо уважать. Впрочем в ваше долгое отсутствие они решили, что вы приняли монашество; я видел, как трое вас оплакивали. Простите их.

Капитан Якобус бросал жуткие взгляды в слуховое окно, как будто мог увидеть там, в деревне, тень этих коварных солдат.

Вдруг какая-то мысль овладела им, и лицо его озарилось внезапной радостью.

— Ладно, — сказал он. — Не пойду я в трактир «Три пинты». Я знаю другие гнездышки, в которые можно завалиться!

Рено тронул его за рукав кончиком пальца:

— Ах-да! Еще одно слово, — сказал он. — Красный дом пуст. Ваш лейтенант — красивый, надо сказать, парнишка — заглянул туда однажды утром, и м-м Евфразия, которая была безутешна по причине вашего отсутствия, последовала за ним, чтобы вечно оплакивать вашу кончину.

— Вот дьявол! Нечем, нечем мне отомстить за себя! — Выходя из себя, крикнул капитан.

— Прошу прощения, сударь, вот там вас ждет оседланная лошадь, которую я хочу преподнести вам в память о часах, проведенных у меня. Ваше оружие уложено в футляр. Но я должен вас предостеречь: капитан конной жандармерии де Герэ прослышал о разных мелких проступках, в которых злые языки обвиняют вас. Не верят, что вы затеяли соединиться с армией господина кардинала. Будьте осмотрительны! Любой легкомысленный шаг может погубить вас!..

Не ответив, капитан Якобус спустился во двор, широко шагая. Крепкий коротышка-конь поджидал его там: шпага, кинжал, пистолеты свисали вдоль седла.

Капитан вскочил на лошадь, и, не произнося ни слова, кулаком погрозил Рено.

Рено поклонился до земли.

Через несколько дней, однажды утром, Рено, скучающий от того, что некого было поколотить, отправился к г-ну де ла Герш. Он выглядел грустным, но глаза его смотрели весело.

— Ты видишь человека, который уже две недели умирает, — сказал он. — Однако, как мне кажется, я ещё слишком молод для того, чтобы отправляться в мир иной. Я предпринял героические усилия, чтобы выздороветь. Поэтому я уезжаю. Обними меня; если у твоего пророка Кальвина есть хороший Бог, попроси его забрать меня в свою Священную гвардию.

— И куда ты едешь? — спросил Арман-Луи, весьма удив ленный этим заявлением.

— Я не знаю.

Г-н де ла Герш пожал руку Рено.

— Ты прав. Тебе надо как можно скорее показаться врачу, — сказал Арман-Луи, смеясь. — У тебя жар.

— Шутишь, нечестивец?! Знай же, жажда приключений пожирает меня. Эта провинция, где мы убиваем кроликов, стала казаться мне ничтожной. Я хочу бродить по стране, подобно героям, которые прогремели некогда на весь мир своими подвигами. Увы, я хорошо знаю, что не существует гигантов величиной с колокольню, драконов, извергающих огонь из ноздрей, сирен в чешуе и с когтями, хотя это признак упадка старой бедной Вселенной. Однако я все же надеюсь встретить каких-нибудь разбойников, и мне представится случай сразиться с ними. Я соответственно вооружен и запасся провизией, у меня есть боевой конь, оруженосец и несколько пистолей, которые одна добрая душа принесла мне взамен на почти двенадцать арпанов земли, которые я ей отписал, и подобно тому, как это делали когда-то странствующие рыцари. Я покину наконец мой небольшой замок, чтобы повидать мир и обратить гугенотов в мою веру.

— Это я его оруженосец, — сказал Каркефу, тихо проскользнув между друзьями.

— Ты?! — вскликнул Арман-Луи.

— Сударь, умирают только один раз! — изрек Каркефу.

— Ты идешь со мной? — положив руку на плечо своего друга, спросил Рено.

Арман-Луи бросил взгляд в сторону комнаты, где жила Адриен.

— Я понимаю, — продолжал искатель приключений с сочувствующим взглядом и видом. — Купидон заковал цепями твое сердце. Так, помнится, Эней забылся подле Дидоны… Оставайся в голубятне, молодой голубь. Каркефу и я уедем пожинать лавры.

Рено де Шофонтен был, как это можно заменить, одним из тех людей, которые с серьезным видом совершают самые безрассудные поступки. Через два дня после этого разговора он уже прощался с Арманом-Луи, сидя в седле, обутый в сапоги, с рапирой на боку, плащом на плече, в сопровождении Каркефу, пообещав своему другу сделать его министром двора, если сам станет королем.

Перед отъездом благочестивый Каркефу сунул несколько монет в руку приходского священника с просьбой два раза в год отслужить мессу за упокой его души.

Отъезд Рено огорчил г-на де ла Герш, но провинция ему не казалась ещё безлюдной, потому что здесь оставалась Адриен. Он не хотел терять ни одного дня, который можно было прожить рядом с ней: хотя что-то говорило ему, что недолго суждено ему наслаждаться этим счастьем. На какое-то время, казалось, затихнувшие религиозные войны, вспыхнувшие огнем в Германии, достигнут и королевства Франции.

Мог ли дворянин с таким, как у него, именем, не думать о войне, держать шпагу в ножнах, когда все дворянство повсюду вооружалось?

Однажды, когда все ещё не поступало никаких новостей от г-на де Шофонтена, отсутствовавшего уже три месяца, в замок Гранд-Фортель прибыл всадник, проделавший большой путь.

Его ни разу прежде не видели в этом гостеприимном доме, но почему его приезд показался Арману-Луи неприятным предзнаменованием? Какая-то необъяснимая тревога обуяла его. Всю ночь он не сомкнул глаз. Почему этот всадник сразу же спросил г-на де Шарней? Почему тотчас по приезде он закрылся с ним?

Едва рассвело, г-н де ла Герш был уже на ногах. Час спустя хозяин замка велел позвать его к себе.

Когда он вошел в комнату г-на де Шарней, тот выглядел суровым и серьезным. На столе перед ним лежал распечатанный конверт, а рядом с ним письмо, скрепленное красной сургучной печатью с гербами.

— Господин де Парделан написал это письмо мне, — сказал граф де Шарней. — Этот человек прибыл нарочным из Швеции, чтобы сообщить, что сеньор ждет свою племянницу, м-ль де Сувини, что он хочет, чтобы она приехала.

Арман-Луи стал совсем бледным.

— Вот они, мои предчувствия! — прошептал он.

— Место Адриен и в самом деле в Швеции, рядом с этим дворянином, — добавил г-н де Шарней. — Перед тем, как взяться за оружие, чтобы участвовать в настоящем наступлении на Ла Рошель с моими единоверцами, я принимаю эту разлуку с Адриен как Божью Милость. Мадемуазель де Сувини не выдержать ужасов войны, исход которой не сможет предвидеть никто.

Г-н де ла Герш оцепенел он отчаяния. Но, как молодой побег, который в минуты непогоды сгибается под порывами ветра и дождя, а потом расправляется, — он поднялся.

— Мое место рядом с вами, отец мой, — сказал он.

— Прекрасно, дитя мое. Я не ожидал ничего другого от тебя, но твое настоящее место рядом с мадемуазель де Сувини.

— Боже мой! Рядом с ней?

— Да, детка! Ты любишь её, и я её тебе доверяю.

— Как… Вы знаете…

— Вы думаете, господин граф, то, что затрагивает честь этого дома, не касается меня? Мадемуазель де Сувини живет под моей крышей, но, зная, какие нравственные принципы вы исповедуете, без опасения я оставлял вас наедине с ней, которая также любит вас. Что ж, вы и будете её проводником и защитником в этом долгом путешествии в Швецию. Человек, который приехал сюда за ней, болен и не в состоянии следовать дальше. Вы молоды, и любовь поможет вам без препятствий достичь конечной цели. Г-н де ла Герш, я вручаю вам мадемуазель де Сувини под вашу охрану. Вы доставите её господину де Парделану и расскажете ему, как она жила у нас. Выполняя это задание, помните о том, что вы дворянин. Мадемуазель де Сувини богата, а вы бедны. Только господин де Парделан вправе распоряжаться её рукой.

— Я знаю, отец мой.

— А теперь приготовьтесь к отъезду. Завтра вы должны покинуть Гранд-Фортель.

— Вы приказываете это, сударь?

— Да, так надо.

Последний ужин в замке прошел в молчании. Все трое были опечалены. Г-н де Шарней был стар, и тревожило его более всего то, увидятся ли они когда-нибудь? Но, сидя бок о бок с этими двумя подростками, он чувствовал, что как никогда тверд и непоколебим в своих решениях, как человек, преодолевший на своем пути немало бурь и невзгод. Перед тем как разойтись по комнатам, чтобы провести последнюю ночь под од ной крышей, он заставил Армана-Луи и Адриен стать на колени и, вознеся руки к Небу, сказал громко:

— О, святые Авраам и Иаков, всемогущий Боже! Ты видишь этих детей — оба они дорогие для меня существа, часть моего сердца. Сохрани их, Господи, и благослови!

Наутро он сам следил за приготовлением к отъезду. Одному из лакеев, который вырос в этом доме и пользовался все общим доверием, было поручено взять на конюшнях трех лучших коней и хорошенько оседлать их. Самый спокойный конь предназначался м-ль де Сувини, самый выносливый — для Доминика, который должен был везти на крупе тяжелый чемодан и мушкет на ленчике седла.

Лакей выполнял свой долг с пониманием, как человек, которого не пугала перспектива дальних странствий. Удовлетворенный этой стороной приготовлений, г-н де Шарней вооружил своего сына шпагой и пистолетами, выбрав лучшие из своего арсенала, сунул ему в карман тяжелый кошелек, полный золота, и нежно расцеловал его. Впервые по щеке старика покатилась слеза.

— Я провожал сына, провожал мать, теперь провожаю их дитя! — сказал он.

Повиснув ему на шею, плакала Адриен.

— Если вы захотите, мы не уедем. Я счастлива здесь. Я привязалась к вам, как отцу. И я совсем не знаю г-на де Парделана. Швеция так далеко! В письме он написал вам о богатстве, которое меня там ожидает, но мне оно безразлично. Оставьте меня рядом с вами. Почему вы думаете, что война пугает меня? Ради доброго дела я готова все снести. Кто будет любить вас, если мы уедем? Кто будет любить меня там?..

И девушка заплакала навзрыд.

Г-н де Шарней прижал Адриен к своей груди.

— Нет, нет! — повторял он. — Это невозможно. Ах, если бы вы были бедны, возможно, я оберегал бы вас, невзирая на волю вашего родственника, который имеет на вас больше прав, чем я, но вы богаты, честь моего имени не позволяет мне лишить вас этого богатства.

— Да исполнится воля ваша! — сказала Адриен, уронив руки.

Когда они сели на лошадей, г-н де Шарней взял Армана-Луи за руку.

— Сегодня ты входишь в жизнь, — говорил он ему. — Пусть она будет у тебя более легкой и более счастливой, чем моя!

Потом он жестом указал ему на замок Гранд-Фортель, где столько мирных дней они прожили, и серые стены которого тоже, казалось, сейчас смотрели на него:

— Взгляни на крышу, которая видела твое рождение, сказал он. — Ты можешь вернуться сюда в один прекрасный день. Но если возвратишься, то не иначе как с высоко поднятой головой и гордым сердцем, как солдат, исполнивший свой долг.

В последний раз он сжал в объятьях Адриен, а затем, сильным взмахом руки толкнув створки ворот, сказал:

— Вперед!

Через несколько минут г-н де ла Герш, Адриен и Доминик, все трое, скрылись за поворотом дороги.

Г-н де Шарней упал на колени:

— Боже Милостивый, будь с ними! — сказал он.

И сам, в сопровождении своих самых отважных слуг, от был вечером в Ла Рошели.

Как опустевшее гнездо, примолкший стоял Гранд-Фортель.

Какое-то время Арман-Луи и Адриен молча скакали бок о бок. Стук копыт, под который они покидали этот уголок земли, где провели счастливые дни юности, эхом отдавался в их сердцах.

Позади оставались и исчезали за горизонтом знакомые с детства поля, леса, пруды, одинокие хижины, поселки, деревушки, не раз исхоженные тропы, проселочные дороги, по которым, беззаботные, они проносились вскачь, речки, которые переходили вброд, долины, холмы, казавшиеся им, совсем ещё малышам, высокими горами.

Вскоре пейзаж изменился, их взору предстали другие, незнакомые картины природы, потом — такие же незнакомые лица стали встречаться на пути, все меньше они говорили и получали в ответ слов приветствий. Затем дорога сделала крутой поворот, пересекла по каменному мосту реку, и теперь Арман-Луи и Адриен не видели больше вокруг ни знакомых деревьев, ни домов, ни прохожих.

Неизвестность, со всеми её загадками, открывалась перед ними. И в то время, как глубокая грусть прокралась в сердце м-ль де Сувини, чувством гордости переполнялась душа г-на де ла Герш. Он один должен был отныне оберегать свою подругу, она была под его охраной, он отвечал за её жизнь, за её честь. Мог ли он прежде рассчитывать на миссию более высокую, чем эта? Не награда ли это за преодоление будущих препятствий? И воспоминания о г-не де Паппенхейме пронеслись в его голове.

— Если бы он встретился мне теперь, — вслух проговорил он, — шпага не выскользнула бы из моей руки.

Адриен услышала это и поняла, какие мысли занимали его воображение.

Она с улыбкой протянула ему руку:

— Крепче держите вашу шпагу, и я буду крепко держать вас в своем сердце, — сказала она.

Незадолго перед заходом солнца, когда они выезжали из большого леса, издалека донесся какой-то хриплый голос. Г-ну де ла Герш показалось, что кто-то произнес его имя. Его слух уловил это дважды.

— Да простит меня Бог, если бы я не знал, что мой друг Рено находится сейчас где-то в далекой провинции, я бы подумал, что узнал его голос.

Однако он обернулся и заметил в конце дороги два взлетевших облака пыли, будто ветер подтолкнул их к нему.

Доминик натянул поводья своей лошади.

— Когда позади уже пятьсот лье, можно потерять пять минут, — сказал он.

Адриен козырьком приставила руку ко лбу, чтобы посмотреть вдаль.

Имя Армана-Луи, хриплым голосом брошенное в пространство, сотрясало воздух.

— Но это он! — крикнула м-ль де Сувини.

— Что?! Рено?! — изумился г-н де ла Герш.

Два всадника, мчавшиеся во весь опор, показались, укутанные облаком пыли.

— Ах, ну конечно же, это г-н де Шофонтен! — обрадовалась Адриен.

— И Каркефу! — воскликнул г-н де ла Герш.

И один за другим они направились к католику.

— Ну, наконец-то, чертов гугенот! — крикнул Рено, с трудом переводя дыхание. Вот уже два часа я мчусь за тобой! Я загнал трех лошадей, и эта, на которой я сижу, доведена до изнеможения.

Порывистым движением он бросился к Арману-Луи. Каркефу тенью последовал за ними.

— Ты выбрал хорошее время для отъезда, — продолжал Рено. — И ты остроумно выехал именно в тот день, когда я приехал к тебе в Гранд-Фортель с визитом… Всюду понемногу дерутся.

— Увы! — вклинился в разговор Каркефу.

— Да это же праздник! Слышно ружейную перестрелку и бряцанье шпаг! Бог Фехтования, мой владыка, ликует! Я принял участие в этих празднествах. Но самовлюбленность — не мой удел: я хотел рассказать тебе об этом, чтобы узнать, захочешь ли ты съесть кусок пирога на таком моем празднике. И вот я обмениваюсь полудюжиной ударов с испанской стороны и оказываюсь, как всегда отступая, в Гранд-Фортель. Мне объясняют там, что ты — в пути! Ла Герш, один, по горам, по долам — без Шофонтена! Ох, несчастный, что могло бы статься с тобой, не окажись я здесь, рядом, чтобы спасти твою душу в решаюший миг?! И я вскочил в седло, хотя Каркефу заохал и застонал…

— Я имел на это право, — вздохнул оруженосец Рено. — Сто пятьдесят лье без передышки!

— Тем не менее, — продолжал Рено. — Так следовало поступить, сказал я ему, потому что речь шла о том, что я должен быть рядом со своим другом гугенотом, который скачет по полям вместе с м-ль де Сувини, и, должно быть, они уже слишком далеко ушли. Двинем напрямую — и мы их все-таки настигнем. Эти маленькие переговоры с ним я искусно украсил ударом шпоры, и вот, наконец, мы догнали тебя.

— Не намерен ли ты, случайно, ехать с нами до самой Швеции? — спросил Арман-Луи.

— Не трудно ли мне было бы проскакать каких-то несчастных сто лье? Думаю, что шпагу понемногу обнажают повсюду. И ещё хочу увидеть страну. Шведы, к которым ты едешь, внесли в ересь свою лепту; я обращу их в свою веру. Каркефу мне в этом поможет. Вперед!

— Господин маркиз, — сказал Каркефу. — Если вы задумали обречь меня на муку в холодных странах, у меня должно быть хорошее содержимое: в общем, я голоден, а человек натощак для героизма не годится.

— Каркефу прав, — ответил Рено. — Я с трудом припоминаю, завтракали ли мы.

— После чего мы не обедали! — сказал Каркефу.

— Значит, надо плотно и долго ужинать, — заключил Арман-Луи.

Каркефу, внимательно озиравший горизонт, вдруг громко крикнул:

— Трактир! Вы видите вон там, на той острой крышей, такой дымок… и вывеску, которая подвешена на железном пруте… Я уже чувствую запах жаркого.

— Я был там, — сказал Доминик. — В те времена, когда господин де Шарней скитался по полям в погоне за оленями и кабанами, несколько раз мы заворачивали на огонек сюда, в «Золотую утку»… там очень хорошо кормят.

— Ах, негодник! Ты знал о нем, и ты ничего не сказал! — закричал на него Каркефу. — Галопом туда, господа!.. Сударыня, галопом!

Очень скоро они устроились за хорошо накрытым столом перед чистенькой печкой; на нем уже стоялоблюдо с индюшонком и двумя пулярками по бокам, выбранными самим Каркефу среди самых жирных обитателей птичьего двора.

— Ох, — приговаривал он. — Пусть лучше муки, за неимением рая, но на постой в трактире «Золотая утка» я уже готов добровольно согласиться.

9. Глава, из которой видно, что впереди ещё много трактиров, не похожих друг на друга

Присутствие Рено и Каркефу, их самобытность и веселый нрав радовали м-ль де Сувини. Кроме того, они становились ещё и дополнительной поддержкой Арману-Луи; ему не придется теперь в одиночку превозмогать опасности их долгого путешествия. К тому же все четверо были молоды, свободны, открыты всем ветрам. «Золотую утку» они покинули в хорошем расположении духа. Францию пересекли без боя, и г-н де Шофонтен загрустил от чрезмерного однообразия такой жизни, а Каркефу даже признался, что он совсем ничего не боялся и даже отчасти пожелал разбойничка, который внес бы хоть какое-то разнообразие: когда, по прибытии во Фландрию, они попали в трактир, где завязали знакомство, просидев там около часа, с неким испанским дворянином, который был там на постое, с виду приличным и вполне добропорядочным человеком.

Этот приятный кавалер говорил сладким голосом, держа шпагу в руке и растворяясь в блаженной улыбке. Время от времени он перебирал четки с золотыми и эбеновыми бусинками.

Арман-Луи и Рено встретили этого дворянина на почтительном расстоянии от крупного поселка, на Малинской дороге. Он был весь в пыли и выглядел усталым. Заметив Адриен и оглядев её исподлобья, он подошел в г-ну де ла Герш и очень вежливо сказал:

— Ваша милость, вы кажетесь чужестранцем в этих краях и, по-моему, ищете пристанище, где бы эта дама имела возможность отдохнуть.

— Признаться, жара сегодня была изнурительная, и наши лошади измучены, — сказал Арман-Луи. — Далеко ли ещё отсюда до Малина?

— Сделайте лучше! Соблаговолите следовать за мной до того поселка, колокольня которая видна вон там, за ивовой кущей. Там есть трактир под названием «Мальтийский крест», хозяин которого почтенный христианин, и он не дерет три шкуры с постояльцев, посланных ему Божьей милостью. Моя набожность внушает мне доверие к этому человеку, именитому жителю Бергейма.

«Этот человек хорошо говорит, он мне нравится», — подумал г-н де Шофонтен.

— Изволите следовать? — спросил человек с четками.

— Охотно, — ответил Арман-Луи.

Каркефу скользнул следом за доброжелательным незнакомцем.

— Сударь, а с точки зрения здоровья, придерживаются ли там, в этом трактире «Мальтийский крест», законов гостеприимства? — спросил он.

— Церковь запрещает нам уделять внимание таким пустякам, но те, кто находят удовольствие в плотских наслаждениях, по достоинству оценят тамошнюю сытую и вкусную пищу.

— Я бедный рыбак, простите мне мою нескромность, оправдывался удовлетворенный ответом Каркефу, уже почуяв запах пиршества. Рено подогнал свою лошадь к лошади Армана-Луи:

— Не вздумай сознаться этому святоше, что ты — мерзкий гугенот, — сказал он. — Иначе тебя окропят святой водой, и мы потеряем ночлег, который, кажется, будет приличным.

Они достигли наконец трактира. На широкой вывеске был изображен белый крест Мальтийского ордена. Всадник снял шляпу, перо которой коснулось земли и, спрыгнув с седла, протянул руку вперед, обращаясь к м-ль де Сувини.

— Вы почти у меня в гостях, — сказал он. И представился: — Меня зовут дон Гаспар д`Альбачет-и-Буитраго.

Стол был накрыт под деревьями в саду. Каркефу сразу же нанес визит к кухонным плитам, которые он нашел надлежащим образом оборудованными. Арман-Луи предложил их проводнику разделить с ними трапезу.

— Хотя мой принцип — это простая еда, я отступлю от него, потому что мне очень приятно быть в вашей компании, — сказал испанец.

Садясь, он перекрестился.

— Сударь, сегодня пятница! — вдруг громко сказал Рено. — Мы в пути, и потому имеем право не придерживаться умеренности в еде; надеюсь, вы простите нас, сеньор?

— У меня есть индульгенция Святого Петра. Он соблаговолил дать мне её для подобных случаев взамен на богоугодные дела, которые он позволил мне совершать.

«Да это священнослужитель в одежде дворянина!» — снова подумал Арман-Луи.

— Эй, Петерс, сюда! — крикнул священник.

Прибежал лакей — худой и жалкий, бледный и уродливый, горбун, который дрожал всеми своими членами.

— Ты видишь этих молодых сеньоров, гнусный бездельник?! — прикрикнул на него дон Гаспар. — Это мои друзья. Если ты не обслужишь их вежливо и старательно, я отрежу тебе уши и заставлю тебя их съесть жареными на рашпере! А теперь — проваливай, мерзавец!

Тарелка, брошенная в спину Петерса, который обратился в бегство, подкрепила это его обещание.

«Ну и ну! Священник, а дерется», — подумал де ла Герш.

— Если не внушать целительный страх эти мерзавцам, они не будут уважать добропорядочных людей! — сказал дон Гаспар, галантно сев рядом с м-ль де Сувини.

На протяжении трапезы, обильно орошаемой изысканными винами, испанский дворянин был галантен и предупредителен с Адриен, а также проявил себя как прекрасный собеседник и весьма светский человек. Он рассказал тысячу историй, в которых не отличался скромностью, и вместе с тем преподносил себя в них смиренным служителем Бога.

Проворно опустошив свой стакан, он положил на стол тонкую, утопавшую в волнах кружев руку, украшенную драгоценностями, сверкающими тысячей огней; такими побрякушками, по его словам, были полны его ларцы, и якобы носил он их только лишь для того, чтобы, при случае, предлагать их людям, охочим до подобных безделиц. А когда подали десерт, он несколько забылся и, сняв с пальца кольцо, попытался надеть его на палец м-ль де Сувини.

— Спасибо, — сказала Адриен, остановив его жестом.

— Поберегите ваши драгоценности, — сухо заметил ему г-н де ла Герш.

— Черт возьми! Но это же рубин, стоимостью в тысячу пистолей! Слово капитана, эта безделица выглядела бы лучше на этой белой ручке, чем на моей грубой руке дона Гаспара д"Альбачета-и-Буитраго!

— И это Божий избранник, который так ругается! — тихо буркнул под нос Рено.

— Избранник, который прибыл из Перу! — пробормотал Каркефу.

Слегка удивленный, г-н де ла Герш обменялся взглядом с Адриен.

Вскоре Арман-Луи прошел в свою комнату, более спокойную, разумеется, тогда как именно покоя и тишины ему недоставало в зале, где шло пиршество. У него уже появились кое-какие сомнения относительно набожности и святости кавалера, столь проворно предлагавшего очень дорогие рубины со своего пальца.

Ночь, однако, прошло без происшествий. Друзья договорились отправиться в путь днем, но около полудня дон Гаспар попросил их, причем весьма настойчиво, ещё и отужинать здесь же. Арман-Луи посмотрел на Рено, который в свою очередь уперся взглядом в Армана-Луи. Возможно ли было просто вежливо отказаться от приглашения человека столь обходительного?

Г-н де ла Герш снова вспомнил об эпизоде с рубинами. Но если и мудрецы грешат по семи раз на день, то стоит ли винить капитана за минутную оплошность? Взгляд Каркефу, конечно же, говорил в пользу дона Гаспара.

— Позвольте мне просить вас пожертвовать одним днем, — снова обратился к ним испанский дворянин. — Я хочу выпить за счастливый конец вашего путешествия, разделите же со мной счастье, которое подарил нам случай: встречу столь достойных сеньоров со столь блистательным и набожным кавалером.

Г-н де ла Герш, боясь обидеть капитана, принял его приглашение и решил остаться в трактире «Мальтийский крест» до завтра. Дон Гаспар рассыпался в благодарностях. И вскоре, когда закончился обмен великосветскими любезностями, засуетились слуги и поварята, таская блюда и напитки — руководил ими Петерс. Сердце Каркефу наполнилось радостью.

— Поверь мне, — сказал Каркефу Доминику. — Когда Провидение дарит такую удачу, как хороший ужин, было бы великим кощунством отказаться от такого счастья.

В назначенный час дон Гаспар пришел в сопровождении своего столь же набожного друга, которого, как он сказал, высоко ценил.

— Сеньор Матеус Орископп — доблестный смертник, — сказал он. — Но в то же время — один из тех бойцов, которых святые рады оберегать за их доблесть.

У сеньора, которого расхваливали, было большое худое желтое лицо, длинные руки. Он весь был в черном, шпага и кинжал с железной рукояткой на боку, взор почти всегда опущенный, а под крючковатым носом — маленький ротик с бледными губами. С какой стороны на него не поглядеть, казалось, что он все время повернут в профиль.

«Это, должно быть, анахорет, который зрит в корень», — подумал Рено.

И он налил ему полный до краев стакан рейнского вина, чтобы приободрить его.

Анахорет опустошил стакан одним махом. И вообще оказалось, что сеньор Матеус, хотя во время еды не вымолвил ни единого слова, ел как Колосс и пил как Титан. Рено, развеселившись, поздравил его с аппетитом, который не уступал его желанию выпить.

— Сударь, — пожаловался сеньор Матеус, — у меня испорченный желудок: еда для меня — тяжелое испытание.

— Клянусь честью, сударь, я восхищен мужеством, с каким вы переносите такого рода испытания, — изумленный, ответил Рено.

Дон Гаспар, напротив, едва касался губами золотых ликеров из Шампани и с рейнских склонов, он выглядел медовым и не повышал голоса, разве что отдавая распоряжения Петерсу и награждал его при этом крепкими тумаками. При каждом слове бедный лакей наклонял голову, как баран, сцепившийся с волком.

Адриен посмотрела на горемыку: у Петерса было открытое и грустное лицо. Но в то время как она глядела на него, он сделал ей знак глазами и, приблизившись украдкой, пытался заговорить с ней.

Дон Гаспар схватил табурет и бросил его в ноги Петерсу, который вскрикнул в испуге.

— Этот неловкий Петерс мог облить ваше платье, если бы я его не прогнал! — сказал испанец.

Между тем Каркефу был занят тем, что отставлял в сторону от всех блюда из птицы и пироги, не забыв при этом и про откупоренные бутылки с напитками.

— Народная мудрость учит нас, что в дни достатка надо делать запасы и про черный день, — сказал он Доминику. Доминик восхищался сеньором Матеусом и удивлялся, что столько съестных припасов может поместиться внутри одного человека.

Пока многочисленная прислуга уставляла стол изысканными блюдами, без конца обновляемыми, испанский капитан все время бросал томные взгляды в сторону м-ль де Сувини. Никогда ещё кружева более богатые не касались его запястий, никогда ещё драгоценности боле роскошные не переливались вспышками огней на его тонких длинных пальцах, любое движение которых при свете свеч заставляло сверкать грани камней.

— Ах, кстати! — громко и как бы между прочим обратился к сеньору Метеусу Орископпу кавалер дон Гаспар, — вы только что сказали, что лошади этих французских сеньоров действительно больны?

— Больны?! — не понял Арман-Луи.

— Увы, это так! — ответил Матеус сурово, — сегодня утром, после мессы, я пошел на конюшню, чтобы проверить, достаточно ли хорошо позаботился о них трактирщик, — да будет вам известно, господа, после своих близких больше всего на свете я люблю лошадей. Сожалею, но должен сказать, что ваши лошади показались мне вялыми и неспособными переставлять ноги… и это глубоко опечалило меня!

Рено стремглав помчался на конюшню: лошади лежали на соломе с потухшими взорами тяжело дыша.

— Дьявол! — сокрушенно сказал он.

— Провидение иногда посылает нам такие испытания, сказал сеньор Матеус, который вошел вслед за ним; — надо смириться с волей всевышнего; между прочим, трактирщик тут неплохой.

— Ах, сеньор, у меня нет ни вашего слабого здоровья, ни ваших добродетелей, — бросил в ответ Рено.

Это происшествие опечалило путешественников; о завтрашнем отъезде они уже не помышляли.

— А меня все это радует! — сказал дон Гаспар. — Я буду счастлив вновь встретиться с вами завтра утром.

Он бросил многозначительный взгляд на Адриен и вышел с сеньором Матеусом, который при этом не переставал расшаркиваться, делая поклоны.

— Мне нравится этот дон Гаспар, — сказала м-ль де Сувини. — А что касается его приятеля в черном камзоле, у которого желтое лицо, он производит впечатление гадюки.

— И это говорит гугенотка! — удивился Рено. — Если бы подобные люди встретились с тенью Кальвина, они и её обратили бы в свою веру: вот что вам не нравиться в нем.

Каркефу, отсутствовавший все то время, пока подавали испанские вина и пирожные, вошел на цыпочках, осторожно закрыл дверь, осмотрелся и приложил палец к губам в знак молчания. Вдруг из красного, как петушиный гребень, он стал бледным как крыло чайки.

Растерянный Доминик следовал за Каркефу. Один и другой озирались, как если бы за ними охотился легион чертей.

— Что случилось? — спросил г-н де ла Герш.

— По-моему, надо сматываться отсюда, — ответил Каркефу. Капитан дон Гаспар д`Альбачет-и-Буитраго, сдается мне, из компании капитана Якобуса.

— Что?! — выдохнул Рено.

— Господин маркиз, говорите тише, этот трактир — рассадник мошенников, он кишит ими. Возможно, неспроста здешний стол такой изысканный. У меня вызвали подозрение некоторые незначительные детали: к примеру, когда налили рейнского вина, дон Гаспар почти не пил, а вы посмеивались. Я слонялся у служебных построек, в глубине одного внутреннего дворика, где не ступала ещё нога ни кого из вас. Двенадцать разбойников пировали за одним столом; видели бы в их: какие рожи, какие профили! Доминик, которого я повел полюбоваться на них, подтвердит вам это. Доминик обратил взор вверх и вознес руки к небу.

— Доминик — осторожный малый, он умеет вовремя смыться, — продолжал Каркефу. — Похолодев от моего вечного спутника — ужаса, мертвенно-бледный и оцепеневший стоял я там, чувствуя, что кровь стынет в моих жилах.

«Иди сюда! — позвал меня главарь банды. — Выпей!». Он поставил передо мной кувшин. Меня всегда учили не связываться с людьми, которые превосходят тебя числом. «Ну же, выпей! Ты что ли с этими путешественниками, которых мой хозяин встретил на Малинской дороге?», — спросил меня этот человек.

Как честный человек, я ответил утвердительным кивком головы.

«А мы люди дона Гаспара д`Альбачета, капитана, кулак которого может сравниться разве что с тяжелой рукой лейтенанта, почтенного Матеуса Орископпа».

Эти слова произвели на меня точно такое же впечатление, как если бы меня ударили палкой по ногам, потому что я почувствовал, что они подкашиваются.

Члены банды тоже не заставили себя ждать и стали засыпать меня вопросами. Провидению угодно было наделить меня простоватым лицом, отчего иногда мне удается выглядеть ещё глупее, чем я есть. И мой удачный ответ настолько понравился негодяям, что один из них тут же предложил мне вступить в их банду. Я прикинулся безобидным дурачком, они настаивали — и, чтобы испытать меня, они предложили заменить ваши шпаги жестяными кирасирскими палашами. Я пообещал.

— Вот оно что!

— Но, господин маркиз, всем известно, что я не герой, что не отличаюсь храбростью! А у дюжины моих новых знакомых есть ещё восемь иди десять дружков, которые патрулируют окрестности, от них я услышал, что капитан предлагал свою руку одной молодой француженке, прибывшей совсем недавно в трактир «Мальтийский крест». Свадьба будет без священника, а сеньор Матеус будет на ней свидетелем, сказал их главарь, краснорожий громила, с которым я не хотел бы встретиться на тесной дорожке.

Адриен прижалась к Арману-Луи.

— Быстро на лошадей и в шпоры! Как бы там ни было, но нас четверо вместе с Домиником, а их двадцать, если не считать тех, кого мы не видели.

— Разрази меня гром! Наши лошади лежат полумертвые на подстилке! — вспомнил Рено.

— Вот бандиты! — сказал Каркефу. — Это же проделки Матеуса Орископпа! Сегодня утром я видел, как он юркнул на конюшню, а сегодня вечером он проскользнул туда и вовсе незаметно, как уж подбирается к птичьему гнезду.

— Понятно. Он дал какое-то снадобье нашим бедным животным!

Арман-Луи и Рено переглянулись.

— А я-то принял дона Гаспара за отшельника, переодетого в капитана! И чуть ли не чистосердечно хотел исповедаться отцу Матеусу Орископпу! — стукнув кулаком по столу, проговорил Рено.

— Ну ладно! — после минутного размышления продолжал Рено. — Займем круговую оборону, набросимся на этих мерзавцев, застанем их врасплох, захватим их лошадей и со шпагами в руках проложим себе путь.

— Господин маркиз, я, наверное, упаду в обморок, прежде чем мы спустимся по этой лестнице, — воскликнул Каркефу. — Ради всего святого, оставьте в покое вашего владыку, Бога Фехтования, забудьте о нем, если это возможно. Призовите Бога Благоразумия, который, думаю, даст вам хороший совет.

В этот момент часы на башне пробили восемь раз. Каркефу шлепнул себя ладонью по лбу и быстрым шагом пошел в залу.

— Ужас раздирает мой мозг! — сказал он. — Дайте мне полномочия! Позвольте мне в свою очередь назваться капитаном. Когда придется драться — я подам в отставку. У меня есть план. Сейчас дюжина этих мошенников занята легким ужином перед тем как разбежаться, чтобы хорошенько поспать… Я уже знаю некоторые их привычки. Сию минуту я бегу к оружейнику и покупаю у него две рапиры, отношу их теперь уже моим людям и говорю им, что это ваши шпаги, которые я подменил, чтобы оправдать их доверие и доставить им удовольствие. Естественно, в награду за это они приглашают меня выпить. По дороге сюда я уже прихватил у одноглазого аптекаря пакетик наркотического порошка, то есть адского снадобья. Я высыпаю снадобье в кувшины, из которых эти господа станут утолять свою жажду. Когда кувшины будут пусты, я незаметно проберусь на конюшню капитана дона Гаспара и набожного сеньора Матеуса.

— У тебя есть от неё ключи? — спросил Рено.

— Конечно, нет! Но сколь бы я ни был глуп, ворота открыть сумею. Вы заметили того беднягу, для которого дон Гаспар всегда держит про запас множество ругательств и тумаков?

— Это Петерс? — спросила Адриен.

— Да, мадам. Или я очень ошибаюсь, или Петерс должен всей душой ненавидеть дона Гаспара. А если это так, значит, он наш помощник. Горбун уже показал мне конюшню и ткнул пальцем в лучших лошадей, тем самым предлагал взять их. Ах, эти лошадки — прекрасная испанская порода! Человек, который присматривает за ними, всегда там, на конюшне. Если он податливый, он поможет мне оседлать их, но если же у него вспыльчивый характер, я введу ему в горло аргумент из стали длиной в шесть дюймов с соответствующим острием и лезвием.

— Отлично! — воскликнул Рено.

— Нет сомнения, хорошо придумано! А как же мы? Что делаем мы? — спросил Арман-Луи.

— Ждете! И тем временем приглашаете капитана и его приспешника пожевать каких-нибудь фруктов и запить их какими-нибудь вкусными ликерами. Мадемуазель де Сувини захочет сыграть для них на лютне и спеть, а они будут слушать. Когда я совсем покончу со своими делами, я свистну под окном. А вы должны будете употребить все свое красноречие и так занять ваших гостей, чтобы они не помешали нашему отъезду.

— Мое красноречие всегда при мне! — ответил на это Рено, сильно ударив по гарде своей шпаги.

— А теперь одолжите мне Доминика, — продолжал Каркефу. — Эй, Доминик! — крикнул Арман-Луи. — Вы в распоряжении Каркефу, только вооружитесь!

— Что ж, братец, хочу быть с тобой откровенным, — обратился к нему Каркефу, — не исключено, что тебя немного побьют.

Доминик был решительным парнем, которого знакомство с Каркефу научило философии.

— Все мы погибнем, — сказал он спокойно.

— Тогда иди первым! — ответил Каркефу.

И они стремительно вышли.

Уже через несколько минут трактирный слуга, за которым тотчас послал Рено, вводил капитана дона Гаспара и лейтенанта Матеуса в зал, где недавно они ужинали.

— Какому событию мы обязаны столь приятному сюрпризу? — спросил дон Гаспар, увидев корзины с фруктами и напитки на столе.

— Желанию провести ещё несколько мгновений с вами, такими приятными особами, — ответил Арман-Луи.

Дон Гаспар улыбнулся. Своей довольной миной он походил на кота, который собирается порезвиться при помощи своих коготков с мышкой.

— Я молился, — сказал мрачный Матеус. — Господь простит меня, что я прервал свою молитву ради вежливости.

Рено подал ему стул.

— Сеньор Матеус, вы внушаете мне такую симпатию, сказал он, — что мне хотелось бы оставить вам один сувенир в память о моем пребывании в «Мальтийском кресте», вот, держите этот кинжал, обратите внимание: его клинок с насечкой.

Матеус Орископп протянул руку.

— Давайте, — сказал он.

— О нет, пока не время, — продолжал Рено, вернув кинжал в ножны. — Я вручу его вам позже, когда мы будем прощаться.

Следуя плану, предложенному Каркефу, Арман-Луи попросил м-ль де Сувини спеть под лютню.

Бледная от волнения, считающая минуты до отъезда, Адриен взяла лютню и запела. Каждую секунду она ждала, когда услышит условленный свист, она надеялась на удачу и боялась.

Капитан Гаспар положил на не глаз. Пока она пела, глоток за глотком он опустошал стаканы, до краев наполненными самыми изысканными ликерами. Матеус, все время мрачный, подражал ему, старательно удваивая дозу спиртного.

— Ах, если бы вас слышал германский император, вы стали бы императрицей! — восхищался ею дон Гаспар, когда она закончила пение.

— У вас хороший вкус, — сказал Рено. — Если мы не уедем в ближайшие дни, у вас будет возможность довольно часто наслаждаться этой музыкой.

Башенные часы пробили девять ударов. Дон Гаспар посмотрел на Матеуса.

— Ну да, вы уезжаете! — сказал он. — А мадемуазель де Сувини едет с вами?

— Разумеется.

— Подвергать такую очаровательную особу тяготам путешествия!.. Фу! На кой черт!?

Теперь это был уже другой человек; он говорил другим языком, другим тоном, глаза его смотрели дерзко, высокомерно, жесты были вызывающими.

— Мой благородный друг прав, — продолжал Матеус, выбросив в окно выпитую бутылку, — это глупость, которую обычно не позволяют себе дворяне из хороших домов.

«Пора!» — подумал Рено.

Сеньор Матеус встал, расправил руки и встряхнул ногами, точно пантера, готовая к прыжку. Стаканы с ликерами соскользнули на него, как вода с клеенки.

— Ну что? За дело! — сказал он. — Покажем этим благородным чужестранцам, на что мы способны?!

Какие-то часы по соседству повторили девять ударов, который только что отзвонили башенные часы.

Дон Гаспар, бросив наглый взгляд на Адриен, сказал:

— Моя прекрасная детка, эти французы просто безумцы, если они принуждают колесить по дорогам такую прелестницу. Я беру вас под свою защиту. Завтра вы станете доньей Адриен д`Альбачет-и-Буитраго!

В этот момент раздался свист Каркефу.

Арман-Луи, поднявшись, встал и заслонил собой м-ль де Сувини.

— Ко мне, мой господин! Кем вы собираетесь завладеть? — спросил он.

Дон Гаспар не двинулся с места.

— Не надо шума, молодой человек, — сказал он. — Я осуждаю ваше легкомыслие. И пришло время открыто объясниться, потому что вы все ещё ни о чем не догадываетесь. Граф де Паппенхейм узнал день вашего отъезда из Гранд-Фортель и дорогу, по которой вы едете.

— Ах граф де Паппенхейм!

— Я подчиняюсь его приказам, потому и следую за вами. Это не случай свел нас с вами. Итак, по сути дела вы были у меня в гостях и вы все ещё здесь. Но граф де Паппенхейм, славный сеньор, господа, он немало рассказал нам о мадемуазель де Сувини. Мы знаем, что она красавица да к тому же благородной крови. Но тем не менее, подол её платья не сможет вместить целую кучу золотых дукатов, которые она получит в приданое, а граф де Паппенгейм не коснется и волоска на её голове. Она — моя, и я беру её для себя!

— Негодяй! — крикнул Арман-Луи и выхватил шпагу.

Рено направился к двери, задвинул засов и, заперев её, сунул ключ в карман.

Сеньор Матеус пожал плечами, подошел к столу и спокойно и размеренно выбрал новую бутыль с вином.

— Не надо сердиться, — сказал дон Гаспар, на этот раз вставая из-за стола: — я добрый и вовсе не желаю смерти ближнему. Прежде чем затевать драку, давайте посчитаемся: вас двое, нас двадцать; связываться с нами бесполезно и глупо. Оставляйте мне девчонку, вытряхивайте свои кошельки — они понадобятся мне для брачной церемонии, — бросайте шпаги и возвращайтесь домой… На таких условиях я вас пощажу, в противном случае вы выйдете отсюда более холодными, чем мрамор и слегка продырявленными.

Свист, обещанный Каркефу, больше не повторился.

«Что он медлит?» — подумал Рено.

Дон Гаспар покрутил свой ус.

— Вы всего лишь дети, — сказал он. — Учтите, один из моих людей войдет через окно, другой вскоре вышибет эту дверь… И как же вы сможете воспрепятствовать тому, чтобы мадемуазель де Сувини последовала за нами? Еще двадцать человек тут, неподалеку, готовы прийти на подмогу. Оказывать сопротивление просто смешно!

— Нелепо! — проговорил сеньор Матеус.

В этот момент за окном послышался легкий звук шагов по гравию. Кто-то шел вдоль стены трактира.

В коридоре скрипнули половицы.

— Вы слышите? — сказал дон Гаспар.

И он пальцем указал на стекло, за которым мелькнула чья-то тень, и на дверь, приведенную в движение невидимой рукой.

Почти в то же мгновение глухой звук, похожий на звук падающего тела, раздался в ночи, оконное стекло разбилось вдребезги, и Каркефу появился на подоконнике.

— Ну же, пора! — выкрикнул он, размахивая в воздухе кинжалом, красным от крови. — Вот этот негодяй, который уже не сможет напугать меня!

Он ещё не закончил говорить, как в углу, со стороны коридора, послышался предсмертный хрип, и дверь приоткрылась от падения тела, которое вывалилось в проем. Рено прыжком бросился к ней и отворил. В это время в комнату влетел Доминик с кинжалом в руке, переступив через труп солдата, лежащего на пороге.

— Отличный удар, друг Доминик! — крикнул Каркефу.

Дон Гаспар побледнел. Сеньор Матеус стал белым как стенка.

— Измена! — возопил капитан, пытаясь броситься прочь. Арман-Луи преградил ему дорогу.

— Поздно! — сказал он.

— Сударь, — обратился Рено к Матеусу, — ваш друг дон Гаспар д`Альбачет-и-Буитраго недавно говорил, что кто-то выйдет отсюда холоднее мрамора и слегка продырявленным. Мне кажется, что это будете вы.

Каркефу и Доминик охраняли дверь и окно со шпагой в руке. Никакого другого выхода отсюда не было, и дон Гаспар и сеньор Матеус обнажили шпаги.

— Эй, люди, сюда! — крикнули они. — Защищайтесь!

— Ваши люди спят! — ответил Каркефу.

10. Обнаженная шпага

Адриен упала на колени перед образом Святой Девы, который виднелся в углу зала. Насмерть перепуганная, забыв, что она протестантка, девушка молилась Святой Божьей матери. Однако в разных концах комнаты только что начались драки, свидетелями их были Доминик и Каркефу.

Арман-Луи противостоял капитану дону Гаспару, Рено — сеньору Матеусу Орископпу.

Убедившись в том, что бежать отсюда невозможно, и что никакая дьявольская хитрость не позволяет вызвать на подмогу сообщников, дон Гаспар полагался теперь только на свою шпагу.

Единственное, чего он не знал, так это придется ли ему сражаться с г-ном де ла Герш один на один, — силы ему казались как будто равными, — но остаток гордости, который трепыхался ещё в этой низкой душонке, запрещал ему попросить об этом.

Менее щепетильный, сеньор Матеус взял на себя эту заботу. Тотчас выхватив шпагу и согнув дугой лезвие, он спросил, обращаясь к Рено:

— Это дуэль или убийство?

— Каркефу! — выкрикнул честный молодой человек де ла Герш. — Чтоб ни единого слова, ни единого движения! Оставайся на месте! Если я погибну, не мсти за меня!

Жалкая улыбка мелькнула на губах Матеуса, он взял шпагу в правую руку, а левая его рука скользнула под камзол. В следующую секунду Рено принял все необходимые меры защиты, но в тот момент, когда они вступили в бой, Матеус, увернувшись от столкновения, успел выхватить пистолет, наставил его на своего противника и выстрелил.

— Умри же! — проорал он.

Рено, увидев порывистое движение Матеуса за камзол, отскочил в сторону и услышал, как, просвистев мимо его уха, пуля ударилась в стену.

— Мерзавец! — крикнул он ему.

С легкостью и быстротой кошки Рено проскочил к бандиту и, достав своим оружием Матеуса, целиком утопил кинжал в его горле. — Я обещал тебе это, получай! — сказал он.

Матеус раскинул руки, рапира упала, и он свалился на пол. Легкая судорога пробежала по его телу, затем он замер.

— Этот готов! Я совершил правосудие… Теперь твоя очередь, ла Герш! — крикнул Рено.

В другом конце залы шла молчаливая, упорная, жестокая схватка.

Дон Гаспар демонстрировал превосходный опыт обращения с оружием: он не упускал ни одного обманного движения, ни одного финта. На мгновение он уверовал в то, что легко справится с противником, совсем ещё юным Арманом-Луи, ясный, свежий цвет лица которого говорил о том, что ему не более двадцати лет, — но уже с первых выпадов он изменил свое мнение. Ловкой и твердой была его рука, уверен и быстр взгляд, рапира его целилась прямо в сердце и, чтобы попасть в цель, ему доставало и сил, и ловкости.

Капитан Гаспар д`Альбачет-и-Буитраго испробовал все свои хитрые приемы, смешивая свое испанское лукавство с внезапностями итальянского фехтования, но ничего не могло поколебать хладнокровия Армана-Луи, и шпага продолжала натыкаться на шпагу.

Слышалось лишь прерывистое, тяжелое дыхание противников, сопровождаемое глухими возгласами. Глаза соперников сверкали огнем. Арман-Луи — мертвенно-бледный, приоткрытые побелевшие губы сложены в злую, полную ненависти улыбку со сверкающими зубами. Никогда ещё Рено не видел его таким.

Пот выступил каплями на лбу Каркефу. Он приподнял кинжал и вопросительно посмотрел на г-на де Шофонтена. Рено отрицательно покачал головой.

— Тем хуже! — прошептал Каркефу, погружая кинжал в ножны.

Однако рука дона Гаспара начинала уставать, он сделал попытку последней атаки и вдруг открылся. Шпага Армана-Луи, посланная будто бы толчком стальной пружины, вонзилась и исчезла по рукоятку в груди капитана. Струя крови обагрила руки г-на де ла Герш.

Смертно бледный, с блуждающим взглядом, капитан пошатнулся, колени его подкосились, и он рухнул лицом вниз.

Дважды он взмахивал руками, и они бессильно падали на пол, дважды он пытался приподнять голову, а потом совсем затих.

— И этот мертв! — холодно сказал Рено.

Арман-Луи дрожал с головы до ног. Впервые от его руки была пролита кровь, впервые он убил человека. Потрясенный, он смотрел на распростертое, безжизненное тело капитана у своих ног. Его гнев сменился глубокой печалью.

Рено хлопнул Армана-Луи по плечу.

— Он жил как бандит, он умер как солдат! Большего он не заслуживает, — сказал он.

— Ах, это ради вас! — воскликнул г-н де ла Герш, поддерживая в своих объятиях пошатнувшуюся Адриен.

— Такое — всегда ради кого-то или ради чего-то! — ответил Рено. — Прочь сожаления!

— Теперь — в дорогу! — крикнул Каркефу.

Адриен, растерянная, повиснув на руке Армана-Луи, с закрытыми глазами пересекла залу, где лежали два мертвых человека.

Оседланные лошади стояли за окном. Петерс, держа их наготове все время, пока не было Каркефу, открыл ворота трактира. Сзади, из соседнего двора, доносился до них невнятный шум голосов и бранные выкрики. И вот уже затрещины послышались за створками ворот.

— Наемники взбунтовались, — сказал Петерс.

— Руку, любезный! — сказал Каркефу, протягивая трактирному слуге свою. Затем, вонзив шпоры в бока лошади, скомандовал:

— Теперь галопом!

— Сохрани вас Господи! — крикнул вслед бедняга Петерс. И группа из пяти всадников вихрем вылетела на дорогу.

Взволнованные крики и суматоха позади них усилилась. И только проскакав пять или шесть лье со скоростью ураганного ветра и убедившись, что ни погони, ни других спутников, кроме окружающей тишины, у них нет, по совету Каркефу они замедлили ход.

— Я хочу этого не потому, что бояться больше нечего, но потому, что надо дать нашим лошадям время отдышаться. Он снял шляпу и стал обмакиваться ею как веером. — Если мы выживем, — продолжал он, — я заболею.

— Слушай, — сказал ему Рено. — Расскажи-ка нам, как тебе удалось избавить нас от нападения бандитов и раздобыть этих удивительных испанских лошадок, которые все ещё бьют копытами под нами, несмотря на бешенную скачку.

— Господин маркиз, я тоже этого не понимаю, но я все же расскажу вам обо всем. Помните, я отправился с Домиником, чтобы купить у оружейника две шпаги и снадобье у аптекаря?

— Да.

— Шпаги мы купили сразу же, а что касается снотворного, я его раздобыл при помощи одного золотого экю, который бросил на аптекарскую конторку, и стального клинка, которым я ему пригрозил, держа в двух дюймах от его физиономии. Этот почтенный человек признал несомненными эти два довода и высыпал все свое снадобье в холщовый мешочек, которым я запасся на всякий случай. В два счета я вернулся в трактир. Бандиты, с которыми я имел дело, приканчивали очередной кувшин со спиртным. Помните этого беднягу, с которым грубо обращался дон Гаспар, а сеньор Матеус чаще расплачивался пинками, чем пистолями?

— Петерс?

— Верно! Это был тот самый парень, на чью помощь я рассчитывал. Именно он, говорил я себе, охотно станет моим союзником. Я разглядел его, а потом спросил: «По-моему, вы не любите одного капитана, который крутит хвостом как кот, но хватка у которого как у волка?» Вместо ответа он вознес глаза к небу. «В таком случае не окажете ли вы услугу путникам, которых он хочет слопать?» Петерс так неистово пожал мне руку, что я понял, что бедняга целиком наш. В первую очередь я попросил его избавить нас от трактирщика, гнусной серой лошадки, если вы успели его разглядеть, который во всем подчинялся дону Гаспару, как мальчик из хора дирижеру.

— Ты — герой, ты смельчак, друг Каркефу, и ты им останешься, хочешь ты этого или нет.

— Сударь, я не знаю, присуще ли это героям, но я дрожал как осиновый лист, занимаясь всеми этими делами. Добрый малый Петерс, приняв мое предложение, уже по дороге придумал попросить у своего хозяина, якобы по требованию дона Гаспара, две бутылки аликанта, вина, которое он держит в самом глубоком своем погребе, в подвале, единственный ключ от которого есть только у него самого. Исполняя волю дона Гаспара, хозяин побежал туда сам. Петерс последовал за ним и, как бы случайно, уронил крышку люка на голову этого мерзавца. Сделав дело, он вернулся ко мне. В это время я был с этими негодяями. Я предложил им две мои шпаги. Они меня расцеловали и, чтобы отметить мое появление со шпагами, я предложил им выпить по кружке вина, в которое уже было насыпано снотворное и которое принес Петерс, ни о чем не подозревая. Я не сомневался в том, что их жажда неутолима. Они пили так много, будто пересекли пустыню. Половина из них заснула, остальные ещё безмолвно возились на полу. Мы собрались уходить и, чтобы обеспечить бандитам покой и сон, забаррикадировали на всякий случай дверь… Сударь, надо умет вовремя принимать все необходимые меры предосторожности от таких назойливых людей.

— А Доминик?

— Пока я занимался делами во дворе, Доминик, под руководством того же Петерса, занимался конюшней, где он отобрал самых красивых, лучших лошадей, и поспешил оседлать их. Доминик любит во всем порядок. Чтобы никто не мешал ему, он позаботился о том, чтобы просто-напросто задушить одного караульного, который рыскал поблизости. Петерс предупредил Доминика о том, что этот человек много играл и часто проигрывал, и у него скверный характер.

— До сих пор все шло хорошо!

— Да, сударь, все шло хорошо, но нет ничего совершенного в этом мире. Мои наемники, которых я оставил такими, как ангелочки, к несчастью, не все в одинаковой мере прикладывались к винным кружкам. Самые большие лакомки спали как убитые. Другие, недостаточно утолившие жажду, пробуждались и начинали уже сердиться.

— Так этот шум и гам, который мы слышали, доносился оттуда?

— Совершенно верно. «Надо торопиться, — сказал я Доминику, — а то заговорит посуда». Петерс взял лошадей, и мы пошли. Уже через двадцать шагов мы видели двух призраков, которые молча стояли: один под окном, другой у двери залы, в которой вы беседовали с доном Гаспаром. «Вот болтуны!» — сказал я Доминику. Караульный уже был наготове. Кончиком пальца он касался своего кинжала. Я испугался и, чтобы не случилось этой жуткой расправы над всеми вами, я сказал Доминику: «Займись этим, у двери, а я поговорю с тем, что под окном». Через две минуты эти негодяи были далеки от того, чтобы пикнуть. Петерс сторожил в это время лошадей.

— Вот конюх, о котором я буду сожалеть всю свою жизнь.

— Что касается всего остального, вы знаете как разворачивались события, — добавил Каркефу. — Я должен сказать, однако, чтобы завершить свой рассказ: если бы вы не поторопились прикончить — вы сеньора Матеуса, а г-н де ла Герш достопочтенного дона Гаспара, — я упал бы в обморок.

— Бедненький ягненочек! — воскликнул Рено.

11. Скачки с препятствиями

С рассветом беглецы добрались до какой-то деревушки, затерявшейся в полях. Там они и остановились. Хоть и выносливые, лошади были измотаны. Дорога казалась пустынной. Было решено отдохнуть в этом местечке до вечера. Капитан дон Гаспар и сеньор Матеус мертвы, кто еще, казалось, мог их преследовать?

Когда уже опускалась ночь, Каркефу, слоняющийся у въезда в деревушку, заметил всадника, скачущего на почтовой лошадке. Он влез на межевой столб, чтобы лучше видеть его.

— О Аллах! — сказал он. — Это Петерс!

Лошадка, вся в пене, остановилась перед ним.

— Эй, быстро! В седло! — крикнул Петерс. — Наемники скачут за вами!

Каркефу и Доминик затянули подпруги у лошадей, подкрепившихся уже провиантом и отдохнувших.

Рено, Арман-Луи и Адриен были готовы к отъезду в одно мгновение.

— Бегите! — сказал Петерс. — Вон они!

— И ты с нами? Я нанимаю тебя, — сказал ему Рено. Глаза бедняги Петерса наполнились слезами.

— Эх, сударь, какой от меня толк? От слабого и кривого… — сказал он, глядя с невыразимой грустью.

Пять беглецов вскочили в седла.

Туча пыли быстро накатывала на них, вдруг в её клубах мелькнули вспышки: три или четыре пули царапнули землю вокруг них.

Петерс вскрикнул.

— Ах Господи! Это в меня попали! — сказал он.

Пуля угодила прямо в середину его груди. Он упал у подножия какой-то стены. Тень смерти легла на его лицо. Арман-Луи хотел спешиться. Петерс остановил его жестом.

— Можно что-нибудь сделать для тебя? — сказал г-н де ла Герш.

Петерс покачал головой.

— Они отлично прицелились, — прошептал он слабеющим голосом. — Если я не был бесполезен для вашего спасения, вспоминайте иногда о бедном горбуне.

— Умирай спокойно! Я отомщу за тебя! — сказал ему Рено; его глаза были влажны.

В несколько скачков беглецы покинули деревушку. Наемники проскакали мимо умирающего Петерса и продолжали погоню.

Рено немного отставал, но теперь его лошадь шла уже в нескольких шагах от лошади его друга. Он все время оборачивался, чтобы увидеть, какое расстояние отделяло его от всадников.

— Их всего шесть или восемь! Если бы не было мадемуазель де Сувини, какая была бы схватка! — прошептал он.

И он поскакал, все более замедляя шаг, все время увеличивая пространство между ним и г-ном де ла Герш.

Каркефу подстроился под него и шел на таком же расстоянии.

— Если я потеряю только одну или две ноги — это ничего, — сказал Каркефу.

Только что поднявшаяся луна осветила дорогу.

Вдруг г-н де Шофонтен схватил Каркефу за руку:

— Смотри! — сказал он.

И негнущимся пальцем указал на черный силуэт на дороге, который, кажется, увеличивался в размерах.

— Что это? — спросил Каркефу.

— Видишь, этот всадник мчится со скоростью ветра… Он достиг уже этого длинного тополя… Он прошел его!

— Да, я тоже заметил его… Господи! Какой он огромный!

— Если бы я не знал, что я убил сеньора Матеуса, я подумал бы, что мчащийся галопом черный человек — это он!

Каркефу насмерть перепугался:

— Если это не он, это его призрак!

Черный человек сделал ещё несколько скачков, затем его лошадь захрипела и рухнула. Она хотела несколько раз подняться снова, но падала. Черный всадник выхватил шпагу и проткнул несчастное животное. Страшные проклятия сорвались с его губ.

Два всадника проскакали мимо него.

— Прощай, призрак! — крикнул успокоенный Каркефу.

Имея лучших лошадей, Арман-Луи, Адриен и Доминик продвинулись далеко вперед. Бандиты рассыпались как стая куропаток: кто далеко, кто не очень, кто-то стоял вокруг всадника, у которого только что упала лошадь.

— Ты помнишь старую легенду о Горации…

Сказав это, Рено внезапно развернул лошадь, набросился на первого бандита и, преследуя его, проломил ему голову ударом пистолета. Второй хотел удрать, но его лошадь захрипела. Страшным ударом Рено сбросил его на землю, затем, прыгнув на всадника, приставил острие кинжала к его горлу.

— Я сохраню тебе жизнь, если ты ответишь на мой вопрос.

— Что вы хотите знать? — спросил бандит задыхаясь.

— Как зовут этого черного всадника, который возится там, на дороге?

Бандит слегка повернул голову:

— Тот, что злобно топочет ногами, держа обнаженную шпагу в руке?

— Да.

— Это наш лейтенант, сеньор Матеус Орископп.

— Матеус! Я его не убил?

— Ах, так это вы? — спросил всадник, которого Рено только что высвободил из своих рук. — Вы нанесли ему сокрушительный удар, но наш лейтенант всегда носит под камзолом жокейскую куртку их буйволовой кожи, поэтому ваше оружие только повредило ему ключицу и оглушило. придя в чувство, он не торопился подавать признаки жизни.

— Вот змея!

— Вы пощадили меня, и мой вам совет: не попадайте больше в руки сеньора Матеуса. Он обвинил вас во всех возможных преступлениях. Вас повесят без суда.

— Спасибо…

Итак, Петерс был отмщен. Рено уже узнал то, что он хотел узнать. Каркефу требовал только одного: бежать.

Они снова пустились в галоп и догнали Армана-Луи.

— Эта страна полна опасностей для нас, — сказал Рено.

— И воскресший Матеус Орископп преследует нас, — добавил Каркефу.

Адриен побледнела при упоминании этого имени.

— Не волнуйтесь, сударыня, — заметив это, сказал Рено. — Я обещал ему мой кинжал целиком, и он его получит.

Беглецы продолжали путь, до вечера никто их не потревожил. Но если их не преследовали, это не означало, что нечего было опасаться. Вполне вероятно, что сеньор Матеус раздобыл свежих лошадей и послал своих людей во всех направлениях, чтобы с наступлением нового дня попытаться задержать путников.

Рено и Арман-Луи ушли уже далеко за пределы Франции. Земли Фландрии были в подчинении Германского императора — имя и власть великого маршала империи были здесь почитаемы. Как чужестранцы, они должны избегать любого столкновения с законом.

Уже три или четыре часа пятеро всадников сбивали возможную погоню со следа, меняли дороги, и к утру они прибыли, наконец, к стенам какого-то большого города, над которым высился шпиль соборной колокольни.

Ворота только что открылись, и толпа крестьян и зеленщиков, ведущих впереди себя ослов, лошадей, повозки груженые овощами, запрудила дорогу и повалила в город по огромному земляному валу.

— Войдем с ними, — предложил Каркефу. — И мы узнаем, где мы. Да и вообще я всегда считал, что лучше прятаться в толпе, чем в пустыне. А в открытом поле нет деревца, которого я не принял бы за гонца.

— Пошли! — согласился Арман-Луи.

Г-н де ла Герш беспрестанно украдкой посматривал на м-ль де Сувини, которая выглядела вполне спокойной. Возможно ли, что её вырвали бы из его рук и, едва они покинули Францию, недруги насильно увезли бы её далеко от него? Разумеется, никто не сможет похитить её, пока он жив, но потом, что станется с ней потом, если его убьют?

Рено толкнул его локтем и молча указал пальцем на широкий каменный герб над городскими воротами, на котором были рельефно высечены две руки, стиснутые в дружеском рукопожатии. Это означало, что путники пришли в Антверпен.

— Быстро в порт! — не раздумывая предложил Арман-Луи, с чем все молча согласились.

Улочка вывела их к берегам Шельды — на реке было множество лодок и судов, столько же, сколько вверх, шло вниз по течению. У причалов всюду валялись бочки, ящики, тюки. Какой-то человек в тени писал на коленях.

Арман-Луи подошел к нему и вежливо спросил, не знает ли он судно, готовое к отплытию в Швецию.

— Вчера туда отправилось одно, в Стокгольм, — ответил человек.

— Вчера — это слишком рано, — сказал Каркефу.

— Еще одно через месяц, пойдет туда, в Торнео.

— Через месяц — это слишком поздно, — сказал Рено.

В конце концов они выяснили, что никакое судно не отправится в северном направлении раньше, чем через восемь дней.

Рено предложил покинуть город и продвигаться вперед до тех пор, пока лошади смогут нести их, затем заменить их по дороге, купить других и таким образом добраться до Роттердама.

Арман-Луи посмотрел на Адриен.

Она сделала усилие, чтобы подняться, побледнела и вновь опустилась на свое место. Жара, длительные скачки, подобные последней, жуткие сцены схваток, при которых она присутствовала, измучили её.

— Оставьте меня.., — сказала она. — Я — ваша опасность… Ваша погибель. Когда я останусь одна, я найду себе пристанище, которое какая-нибудь милосердная душа предоставила бы мне…

Она ещё не закончила говорить, как г-н де ла Герш бросился к её ногам с тревогой в глазах, мольбой на устах.

Что касается г-на де Шофонтена, он прохаживался взбешенный, сдвинув шляпу на брови.

— Вас покинуть, мадам?! — воскликнул он. — Что сказал бы покойный маркиз де Шофонтен, мой отец, который умер со шпагой в руке? Разве поступают подобным образом люди, у которых есть сердце?

Адриен протянула свои руки обоим друзьям.

— Что ж, ладно! — сказала она со слезами на глазах. — Останемся вместе. Я готова идти туда, куда пойдете вы, упасть там, где вы упадете.

— Лучше всего и самое простое, между прочим, скрыться там, где многолюдно, — снова предложил Каркефу. — Сейчас мы находимся в квартале, который подобен муравейнику; останемся здесь. Только, по-моему, было бы благоразумным всем нам переодеться в другое платье. Другое оперенье — другая птица!

— И одновременно подыскать ночлег, — вставил Рено. — Я не знаю ничего худшего, чем спать под открытым небом, особенно когда льет дождь.

Они остановили свой выбор на трактире с двумя выходами, расположенном на отдаленной улочке. Доминик и Каркефу, занимавшиеся поисками новой одежды, вернулись вечером с огромными узлами на плечах.

— У этой одежды, которую я примерял, — сказал Каркефу, — какой-то странный запах тюрьмы, который навевает мне кошмары. А от вашей, господа, пахнет карцером. Ну ладно, все равно придется нам влезть в другую шкуру.

Когда путешественники вновь появились у причалов переодетыми, их приняли за беглых валлонских офицеров, недавно покинувших армию Тилли.

Каркефу облачился в серый драповый плащ с ярко-красной оторочкой и вовсю важничал.

12. Добрый самаритянин

Четыре дня четверо кавалеров и их подруга жили благополучно, без приключений.

Никакие люди с подозрительными физиономиями поблизости от них как будто бы не появлялись. Каждый из них по очереди ежедневно наводил справки об отправлении судов; оставшиеся в трактире охраняли Адриен.

Каждое утро и каждый вечер несколько кораблей поднимали паруса, но одни отбывали в Португалию, другие в Италию, третьи в Америку. Никакое судно не собиралось отплывать в Швецию или Данию, или в Норвегию.

— Торговля замерла, — сказал Каркефу.

Арман-Луи буквально считал часы. Всякий раз, когда он слышал звон колоколов собора, ему казалось, что пробил час его заключения под стражу. Он вспоминал о Гранд-Фортеле. Зачем позволили они тогда уехать графу де Паппенхейму?

Рено говорил, что не сомневается в том, что наемники сеньора Матеуса Орископпа потеряли их след. Но веры в это в его словах было больше, чем в душе.

— Если они будут очень долго искать, им это надоест, — уверял он.

Трижды в день он предлагал поехать в Голландию.

— Господин маркиз, не забывайте, что нас могут схватить на границе, — ответил неутомимый Каркефу.

Среди обитателей трактира, в котором они остановились, был человек лет шестидесяти, ещё довольно крепкий, хотя весь седой. Он степенно поднимался и приветствовал Адриен всякий раз, когда она проходила мимо него. Потом он провожал её глазами. Однажды, когда она недоуменно посмотрела на него, устав от этих его знаков внимания, он сказал ей:

— У меня была дочь, похожая на вас лицом и голосом. Бог дал мне её и Бог отнял. Да святится имя ее!

— Дочь? — повторила взволновано Адриен.

— У меня их было две, два чистых ягненка, точно два цветка расцветшие в один и тот же день на одном и том же стебельке. Всемилостивейший Бог оставил мне одну. Хотя это утешение несоизмеримо с горем утраты. Я увидел вас и заплакал, вспомнив о кающейся Магдалине. Да продлит Бог ваши дни!

И, сказав так, старик удалился.

— Вот гугенот, которого я попытался бы обратить в свою веру, если бы у меня было время, — сказал Рено, погрустнев.

Хозяин трактира рассказал ему, что этот кальвинист — капитан, чье судно стоит на якоре в порту.

На четвертый день вечером Каркефу вернулся в трактир в глубоком унынии. Он отвел Рено в сторону:

— Господин маркиз, — сказал он. — Я только что наткнулся на человека, который страшно походит на одного из наемников, из тех, что я запер на ключ во дворе «Мальтийского креста».

— Черт побери! Значит, они напали на наш след? — разозлился Рено.

— Боюсь, что так, — ответил Каркефу.

Арман-Луи внезапно появился перед ними.

— Псс! — прошептал Рено.

— Если у тебя плохие новости, говори, — сказал г-н де ла Герш, — если нет, пошли со мной.

Он прибавил шагу и увлек Рено с собой на площадь Мэрии.

Человек, одетый в далматику, расшитую городскими гербами, впереди которого шагал трубач, остановился посреди площади. Большая толпа народа окружила его. Должно быть, это был городской глашатай.

Человек в далматике развернул свиток с объявлением, трубач затрубил, и толпа смолкла.

— Именем Его милости светлейшего правителя Фландрии, уведомляем жителей славного города Антверпена, что капитан дон Гаспар д`Альбачет-и-Буитраго, благородный офицер на службе Его величества императора Германии, был предательски убит в трактире города Бергейма двумя французами. Вследствие чего повелеваем и приказываем бургомистрам, эшевенам и всем верноподданным гражданам славного города Антверпена найти и задержать под любым предлогом, с тем чтобы вынести приговор и повесить как должно, означенных французов и их слуг, имена и особые приметы которых таковы…

— Ну-ка, ну-ка! Приметы меня как раз очень интересуют! — с деланным нетерпением проговорил Рено.

Человек в далматике закончил читать объявление, из которого Рено старался не пропустить ни слога.

— … И пятьдесят золотых экю обещано тому, кто схватит убийц живыми или мертвыми! — добавил глашатай!

— Приметы описаны неплохо, но сумма, мне кажется, невелика за таких людей, как мы, — насмешливо заметил г-н де Шофонтен: — Пятьдесят золотых экю! Фи! Я пожалуюсь Его высочеству правителю.

В тот момент, когда они завернули за угол площади, чтобы спуститься в порт, Арман-Луи схватил вдруг Рено за руку:

— На колени! — сказал он ему.

Звонил малый колокол, который предшествует святому причастию.

— На колени перед предсмертным причастием! — прошептал Рено, упав на колени.

Но Арман-Луи пальцем указывал Рено на черного человека, который спускался по улице с непокрытой головой, осеняя себя крестом.

Матеус Орископп, это был он!

И сразу же кинжал сверкнул в руке Рено, но Арман-Луи остановил его, пригвоздив к земле.

— Разве мы одни? Подумай о мадемуазель де Сувини! — сказал он.

Черный человек скрылся с их глаз, и братья по оружию снова молча пошли по дороге к трактиру.

На этот раз они столкнулись с опасностью лицом к лицу. Каркефу, которого они встретили в тот момент, задрожал при упоминании имени Матеуса.

— Давайте, как зайцы, бросим норку! — сказал он.

Было решено, что Доминик станет на охрану трактирной двери, тогда как Каркефу сбегает в последний раз в порт, чтобы убедиться, что никакой корабль не уходит в Балтийское море. Арман-Луи вызвался предупредить Адриен. Что касается Рено, который все ещё лелеял надежду встретить сеньора Матеуса в темном углу, ему необходимо было, как он сказал, подумать.

Держа одну руку на гарде своей шпаги, другую на рукоятке кинжала, он уже спрашивал себя, не лучше ли было бы вернуться на площадь Мэрии, когда вдруг человек, завернутый в просторный плащ, в шляпе, надвинутой на самые глаза, прошел рядом с г-ном де Шофонтеном, толкнув его локтем. В тот момент, когда он обернулся, человек в плаще приподнял шляпу, и Рено, пораженный, узнал наемника, которого он сбросил с седла на землю и держал под своим коленом на Антверпенской дороге.

— Я обязан вам жизнью, поэтому услуга за услугу, — сказал ему кавалер. — На ваш след напали, город полон шпиков, который выслеживают вас. Уезжайте как можно быстрее. Прощайте!

Движением руки наемник надвинул шляпу на лоб и исчез за поворотом улицы.

В этот момент Арман-Луи вышел из трактира, Рено сразу же передал ему слова наемника.

— Ты оставайся рядом с Адриен, — сказал г-н де ла Герш. — А я пойду в город и все подготовлю для нашего отъезда. Я ещё не знаю, каким образом мы уедем из Антверпена, но совершенно уверен, что мы не останемся здесь больше ни дня.

Прежде всего он навестил своих испанских лошадок, которых из предосторожности поставил на конюшне в другом трактире, продал их и купил пять других лошадей совсем разной масти.

Разделившись на две группы и оставив м-ль де Сувини на попечении дочери хозяйки трактира, проводившей все дни по утрам на ферме у городских ворот, друзья, возможно, могли бы покинуть Антверпен без драки, — размышлял Арман-Луи по пути, — однако такой план не учитывал сложностей, связанных с пересечением границы, о которых уже говорил Каркефу. Но другого выхода не было.

Возвращаясь к себе, Арман-Луи зорко следил за всем, что происходило вокруг него. В толпе праздношатающихся людей он заметил седого старика, того самого, который, всякий раз сталкиваясь с Адриен у трактира, расположенного по соседству с портом, приветствовал её. У ног старика плакала женщина. Рядом какие-то люди грузили в повозку домашнюю утварь и мебель.

— Женщина, — говорил старик, — не надо меня благодарить, ступайте домой! То, что я совершил, я делал от имени Того, Кто сказал: «Возлюби ближнего своего, как самого себя!».

Старик удалился. Арман-Луи уже знал теперь, что это был капитан корабля. И тут ему в голову вдруг пришла идея, и, не раздумывая, он догнал старика и заговорил с ним:

— Оба мы поклоняемся одному Богу Израильскому, который послал на землю Сына своего для того, чтобы напомнить нам о наших грехах, — сказал г-н де ла Герш. — Но вот большая опасность угрожает мне и той, кого вы назвали вашей дочерью. Могу ли я обратиться к вам с такими словами: «Брат мой, я нуждаюсь в вашей помощи!»?

— Говорите, — кивнул моряк.

Г-н де ла Герш назвал себя и открыл имя м-ль де Сувини.

— Ах вот как! — сказал моряк. — Не ваше ли имя я прочел на объявлениях, расклеенных на стенах городской ратуши? За вашу голову назначена цена?

— За мою голову назначена цена, потому что я защищал свою жизнь, защищал свою честь дворянина.

Арман-Луи рассказал капитану о том, что произошло в трактире «Мальтийский крест», не упуская ни единой детали, о том, как за ними, — за ним и его спутниками, — гнались, как за хищными зверями. На суше они не могли больше оставаться, не рискуя жизнью, но и море также не безопасно было для них.

— Мне доверена жизнь женщины, — в заключение сказал Арман-Луи. — Не поможете ли вы мне спасти ее?

— Вы не напрасно взывали к Богу праотцов наших, — ответил ему кальвинист. — Мой корабль отплывает завтра во время прилива в Гамбург. Ради вас я дойду до берегов Норвегии, откуда вам будет легко добраться до Швеции. Приготовьтесь к часу дня. Мой корабль стоит на якоре посередине реки, вы узнаете его по белой полосе, которая опоясывает его.

— Как он называется?

— «Добрый самаритянин». Меня зовут Авраам Каблио.

Арман-Луи пожал руку старому капитану.

— Авраам Каблио, — повторил он его имя. — Я запомню то, что вы сделали сегодня для меня. Вы и ваши близкие отныне священны для меня, — сказал он.

— Для меня на свете есть одна лишь дочь, — продолжал Авраам. — Богу было угодно, чтобы ребенок этот, плоть от плоти моей, ни в чем не нуждался, жил безбедно. И если вы позволяете мне быть должным вам в чем-то, примите эту мою помощь как дар тем, кто нуждается в ней.

Большими шагами добрался Арман-Луи до трактира и сообщил своим друзьям о результате встречи с капитаном Авраамом Каблио.

Сборы к отъезду были недолгими. Каркефу взял на себя продажу совсем новых лошадей, которых г-н де ла Герш недавно купил.

— Продать, даже не испытав их? — удивился Рено.

В глубине души г-н де Шофонтен сожалел, что не расквитался с сеньором Матеусом Орископпом.

— Выходит, что я не сдержал своего слова, — сказал он. — Это нехорошо.

Единственное, что немного утешало Рено, так это мысль о том, что во время путешествия он будет располагать досугом и добьется того, что заставит Авраама Кабалио отречься от кальвинистских заблуждений.

«Жаль, — подумал он, — если такая добрая душа станет добычей сатаны!»

Каркефу клялся всеми богами, что тотчас, как он попадет в Швецию, откажется от дальнейшего путешествия по той лишь причине, что не в силах больше встречаться ни с доном Гаспаром д`Альбачетом, ни с капитаном Якобусом, ни с Матеусом Орископпом.

Доминик выражал свое согласие с ним молчанием.

Они покинули трактир ещё до восхода солнца и воспользовались кратчайшим путем, чтобы дойти до берегов Шельды.

Каркефу, который беспрестанно был начеку, приглядывался ко всему, что справа, и прислушиваясь к тому, что слева, был очень недоволен звуком шагов у них за спиной.

— Успокойся! Это не шаги, это пьяный матрос дубасит в городскую стену кулаком, — сказал Рено.

— Пьяный или нет, но от этого матроса у меня прямо мороз по коже пошел.

Густой туман окутал реку, дома, корабли. На их пути встречались неясные очертания каких-то предметов, сооружений, с реки доносились всплески воды и трение лодок одна о другую. Прилив быстро поднимался.

Какой-то призрачный силуэт прошел совсем вплотную с Рено и, не открываясь сказал:

— Поторопитесь! Сеньор Матеус неподалеку…

И призрак этот растворился в серой мгле тумана, плывущей вокруг.

Услышав предупреждение, беглецы пристально огляделись: ничего, кроме густой пелены тумана, который окутывал реку, они не увидели. Каркефу все же разглядел неясный предмет, движущийся на воде, почти у самых ног.

Он наклонился ближе к нему:

— Лодка! — крикнул он и ухватился за веревку, чтобы вытащить лодку на берег.

М-ль де Сувини заняла место первой, затем уселись все остальные. От толчка Рено, только что вошедшего в тишину, лодка поплыла. Ударом кинжала он отсек швартов и взялся за руль.

Арман-Луи, Доминик и Каркефу налегли на весла, и лодка легко заскользила по реке.

— Наконец-то, — прошептал г-н де ла Герш.

Вдруг подул легкий ветерок, и туман приподнялся над водой, точно занавес.

Черный человек, который шел по берегу реки, поднял глаза на звук весел, которые были по воде, и заметил беглецов. Одним прыжком он вскочил в лодку, стоявшую рядом с той, которую нашел Каркефу.

— Все ко мне! — скомандовал черный человек громовым голосом.

Десять человек выскочили из тумана со всех сторон. Десять других сбежались, выскользнув с соседних улочек.

Сеньор Матеус жестом показал им удаляющуюся лодку.

— Плачу сто пистолей, если поймаете этих наглецов!

Десять пар весел ударили по воде и взлетевшая из-под них пена забрызгала его шляпу. Рассекая воду, лодка рванулась вперед, тогда как два солдата с мушкетами в руках стояли на корме, готовые открыть огонь по первому сигналу Матеу — са.

— Ложитесь! — крикнул Арман-Луи.

М-ль де Сувини, которая водила глазами, сосредоточенно сравнивая скорости обеих лодок, удивленно спросила:

— А зачем?

— Затем, что если пропадет хоть один волосок с вашей головы, два французских дворянина будут обесчещены! — сказал ей Рено.

Адриен легла на дно лодки. Теперь могли свистать пули.

Налегая на весла, Арман-Луи, Каркефу и Доминик быстро заставили лететь их челнок. Рено, державший все это время руль управления, высматривал, не покажется ли на серой поверхности Шельды, среди туманных призраков, корабль с белой полосой.

Раздались два выстрела, и две пули шлепнулись в двух туазах от лодки беглецов.

— Мерзавцы! — негодовал Рено, не поворачивая головы. — Они знают, что у нас только пистолеты!

Расстояние между лодками не уменьшилось после первого рывка. И если сеньор Матеус превосходил их количеством рук и не скупился ни на угрозы, ни на обещания, то друзья, напротив, держались лишь на любви, преданности, верности — и гребли не жалея сил.

— Ну, видишь ли ты «Доброго самаритянина»? — спросил Арман-Луи.

— Я вижу туман, я вижу реку, но корабля я не вижу, — ответил Рено.

— Греби дальше! — сказал г-н де ла Герш.

Два новых ружейных выстрела послышались почти тотчас вслед за первыми. На этот раз две пули чиркнули по воде в двух дюймах от борта.

«Гм! — подумал Рено. — Они набирают скорость!»

Солнечный луч скользнул по поверхности реки и, метнувшись подобно золотой стреле, озарил плотный слой плывущего тумана. М-ль де Сувини приподнялась и стала на колени.

— Если ты хочешь покинуть нас, Господи, — взмолилась она, — сделай, по крайней мере, так, чтобы я не попала живой в руки этого негодяя!

Рено всматривался в туман.

— Еще не вижу! — сказал он.

Внезапно от порыва ветра, налетевшего из открытого моря, туманная завеса разорвалась, и Шельда показалась вся сверкающая от солнца. В бриллиантовом сиянии утра стал виден корабль, который ещё накануне был сорван с якорей приливом и отливом.

— Вот он, с белой полосой! — крикнул Рено.

В этот миг пролетевшая пуля выбила щепку из борта лодки под его рукой.

— Э! Да они приближаются! — проговорил Рено.

Он заметил на дне лодки ещё пару весел, вставил их в уключины, и лодка пошла быстрей.

Безумную тревогу выражало лицо Армана-Луи. Он не спускал глаз с Адриен. Пот струился по лбу Каркефу и Доминика, у них перехватило дыхание.

Адриен села и пальцем указала на мокрый подол своего платья.

Вода поднималась к ногам гребцов.

— Вот подонки! — крикнул Рено, бросив свои весла.

Пуля пробила обшивку хрупкой лодки ниже ватерлинии.

— Продолжайте грести! — сказал Рено. — Я заткну пробоину.

Он заткнул течь, но дистанция, которая отделяла лодку сеньора Матеуса от лодки беглецов, уже сократилась. Пролетели ещё две пули: одна со свистом прошла поверх их голов, другая сломала весло Каркефу.

— Имею ли я право, сударь, испугаться и на сей раз? — спросил Каркефу.

Рено снова занял свое место в ряду гребцов.

«Добрый самаритянин» на глазах стал увеличиваться в размерах. Уже были различимы мельчайшие детали оснастки; корабль лежал в дрейфе. Несколько матросов, собравшихся вдоль бортовых лееров, жадно следили за состязанием в скорости двух лодок. Человек, стоящий на кормовой надстройке, поднес подзорную трубу к глазу.

— Эй там, на корабле! Это мы! — прокричал Рено.

Лодка вошла, наконец, в тень «Доброго самаритянина». Вдруг заговорил рупор капитана корабля. Над кормой взвился флаг, и почти тотчас облако белого дыма окутало «Доброго самаритянина». Эхо пушечного выстрела пронеслось над поверхностью реки, и огромный фонтан воды обозначил место, куда только что упало ядро. Лодка сеньора Матеуса, вся в пене, остановилась.

Каркефу подбросил свою шляпу в воздух.

— Железо против свинца! Всему свой черед, господа разбойники! — радостно выкрикивал он.

Арман-Луи затаил дыхание. Доминик зарычал, но тут их челнок коснулся бока «Доброго самаритянина»; веревочный трап был сброшен с палубы.

Первой поставила на неё ногу Адриен.

Капитан-кальвинист приветствовал е взмахом шляпы.

— Вы находитесь уже у короля Густава-Адольфа, сударыня, не дрожите больше!

На палубе Адриен опустилась на колени и сложила руки в молитве:

— Хвала Богу милосердному! — сказала она.

Арман-Луи ещё оставался в лодке. Подобно капитану корабля во время кораблекрушения, он хотел, чтобы его команда покинула лодку прежде него. Теперь на веревочной лестнице появились Доминик и Каркефу.

Матеус Орископп был уже совсем недалеко от шведского корабля. Он стоя смотрел, как ускользали от него те, кого он, казалось, уже настиг. Множество жутких чувств терзали его — и более всего гнев и унижение. Неожиданно он поднял мушкет и сделал знак, чтобы солдаты последовали его примеру.

— Огонь! — крикнул он.

Семь или восемь пуль просвистели одновременно.

Однако выстрелы метили по веревочной лестнице, на которой он, как ему показалось, узнал Армана-Луи и Рено. Пули сбили шляпу Каркефу и, когда он протянул руку, чтобы поймать её, другая пуля сразила Доминика: выпустив веревку из рук, он упал в лодку к ногам г-на де ла Герш.

Арман-Луи положил руку на грудь своего слуги: его сердце больше не билось.

Авраам Каблио снял шляпу:

— Он умер, исполняя свой долг! — сказал он. — Прими, Господи, его душу!

И тут же кальвинист занял свое капитанское место. Сильной рукой Авраам Каблио повернул жерло пушки, которую навел сам в сторону нападающих. Фитиль коснулся пороха, раздался выстрел.

Каркефу, плачущий над телом, приподнял голову. На сей раз выстрел оказался точным: ядро попало как раз в середину лодки сеньора Матеуса.

Один человек истошно заорал, и лодка быстро исчезла в пенном водовороте.

Пятнадцать голов, похожих на черные точки, и тридцать рук появились на волнующейся поверхности Шельды.

— Надо ли посылать заряд картечи эти гадам? — спросил матрос, лаская ствол пушки.

— У них больше нет оружия. Довольно, — ответил Авраам.

Схватившись за фальшборт, Рено искал знакомые глаза среди барахтающихся на воде людей: двое или трое из них, запутавшись в размокших одеждах и оружейных ремнях, исчезли с поверхности. Другие бились в волнах, охваченные страхом, и цеплялись за разбросанные взрывом обломки лодки. Наконец г-н де Шофонтен увидел знакомое бледное и худое лицо сеньора Матеуса, руки которого размеренно рассекали воду. Рено выхватил у матроса мушкет и прицелился. В этот момент Матеус уже выбрался на берег и распрямился.

— Нет! — сказал Рено. — Не могу! Он безоружен.

И его честная рука опустила мушкет.

Матеус Орископп обернулся и, подняв угрожающе руку, проговорил:

— До скорой встречи!

И сразу же скрылся за ивами и камышами.

— Какая возможность потеряна! — прошептал Каркефу.

Тело Доминика, завернутое в полотнище паруса, в которое также вложили ядро, предали воде.

«Добрый самаритянин», подняв паруса, раздутые ветром, пошел вниз по реке среди вспенившихся волн.

Три недели спустя он бросил якорь в Норвежском порту.

— Господь благословил наш путь, — сказал Авраам. — Идите же теперь туда, куда Бог посылает вас.

Но веру капитан Авраам Каблио так и не переменил, как рассчитывал на то Рено.

— Жаль, — вздыхал Рено. — И все же, надеюсь, Святой Петр сделает исключение для этого гугенота и откроет какую-нибудь тайную дверь рая…

13. Две кузины

Г-н маркиз де Парделан, к которому судьба привела Адриен, жил в просторном замке неподалеку от Готемборга. Это был совершенно седой, хотя ещё молодой человек с насмешливо-властным лицом. В высшей степени имеющий привычку командовать, он не любил, когда ему перечили.

Осев в Швеции много лет назад, он занимал в доблестной армии, которая только что напала на Польшу, значительный ранг, которому обязан был в большей мере своими заслугами, чем именем и блеском своего состояния.

Недуги, приобретенные им на королевской службе в долгом и трудном походе, вынудили его отказаться от военной профессии. Он утешался отдыхом, который был обеспечен его роскошью и богатством.

М-ль де Парделан, его дочь, помогала ему радушно принимать гостей в замке, открытом для всех, кто имел благородное происхождение или чины в войсках короля Густаво-Адольфа.

Маркиз де Парделан распахнул объятия, встречая м-ль де Сувини, и она бросилась в них. В тот же миг он представил ей молодую особу, которая, как оказалось, робко стояла за её спиной.

— Моя дочь Диана де Парделан, — сказал маркиз. — Любите её как сестру.

Диана обвила руку вокруг шеи Адриен.

— В этого хотите? — нежно спросила она.

Г-н де Шофонтен, тотчас восхищенный ею, почувствовал нечто, что ещё ни разу не волновало его сердце:

— Теперь я думаю о серафимах! — прошептал он, не спуская глаз с м-ль де Парделан.

А г-н де ла Герш, вместо сердечного приема, на который, как ему верилось, имел право, натолкнулся лишь на холодное высокомерие своего родственника, чем был весьма поражен: задолго до того, как протянуть руку Арману-Луи, граф неучтиво позволил ему одному взбираться по ступеням парадного крыльца.

— Очень уж долго я жду здесь мадемуазель де Сувини, свою племянницу, — сказал он, насупив бровь и слегка приподняв уголки губ.

Арман-Луи понял глубину этих слов; они метили в самое сердце.

Так заканчивалась эта одиссея, оставившая яркий след в душе молодого человека, несмотря на опасности, которым вместе с другом подвергался во время пути…

Однако, разве не был он каждый час подле Адриен? Разве не казалось ему, что она и сейчас связана с ним всей своей жизнью нерушимыми узами?

И все же сон закончился, пробил грустный час пробуждения. И если м-ль де Сувини спасена, не оказалась ли она в то же время потерянной для него?

Много горестных мыслей пронеслось сейчас в его голове. И подобно тому, как человек, внезапно покинувший оазис, углубляется в бесплодные пески пустыни, Арман-Луи видел вокруг себя лишь мрачную и беспредельную пустоту.

Г-н де Парделан не понял причину молчания и бледности, которая появилась вдруг на лице г-на де ла Герш.

— Вы не отвечаете, сударь? — спросил он высокомерно.

Но Арман-Луи уже пришел в себя.

— Господин маркиз, — сказал он. — Может быть, вы видели господина графа де Паппенхейма?

— Я его не видел, но он мне написал, — ответил г-н де Парделан, слегка удивленный.

— Тогда меня больше ничего не удивляет, я не буду уподобляться великому маршалу империи, я скажу только: «Мое имя граф Арман-Луи де ла Герш, и всякий, кто осмелится утверждать, что мой благородный и честный дед господин граф де Шарней и я не оказывали нашей родственнице мадемуазель де Сувини всех тех знаков внимания, коих она заслуживает, тот бессовестно лжет!».

Г-н де Парделан посмотрел на г-на де ла Герш, который говорил все это, не моргнув глазом.

— И я, Рено де Шофонтен, маркиз де Шофонтен, — добавил Рено, — я подтверждаю слова Арман-Луи, и брошу мою перчатку всякому, кто посмеет утверждать противоположное!

Маркиз де Парделан был хорошим физиономистом.

— Входите, милый родственник, входите, сударь! — тотчас любезно сказал он.

Арман-Луи не в меньшей степени, чем Рено, помышлял отвергнуть гостеприимство маркиза, но золотые монеты, которыми был полон кошелек Рено до отъезда, увы, были в большом количестве растрачены по дороге, и их не осталось вовсе на дне их карманов, тогда как жизнь в замке Сент-Вест шла на широкую ногу и совсем не так как в Гранд-Фортель, где даже самые разгромные партии старинной карточной игры стоили не дороже одного ничтожного экю.

Плюс ко всему г-н де Парделан, у которого была щедрая рука, не задумывался, впрочем, как и многие богачи, что другие люди, возможно, испытывают нужду, тогда как он купается в изобилии. Часто по вечерам, нащупывая пальцами карманы своих коротких штанов, Арман-Луи подумывал о том, что, может быть, стоило уже возвращаться во Францию, тем более, что море не кишит, к сожалению, «Добрыми самаритянами», всегда готовыми принять путников, оказавшихся в затруднительном положении. Хотя возвращение обещало стать трудным…

Однако не это было причиной самых больших забот г-на де ла Герш. Он ещё виделся с Адриен, и отношение Адриен к нему не изменилось. Но видел он её все реже и менее свободно. За столом г-на де Парделана, уставленным в изобилии самыми изысканными блюдами, он сидел уже не рядом с ней. Как сожалел он теперь о трактире «Золотая утка» и даже о «Мальтийском кресте», где впервые заглянул смерти в глаза! Он по-прежнему оберегал м-ль де Сувини, и улыбка милой его сердцу девушки освещала все.

Кроме того, не он один был возле нее. Замок Сент-Вест оказался самым посещаемым местом на двадцать лье в округе. Каждый день здесь появлялись военные и судейские, высшие должностные лица, губернаторы, генералы; поток гостей не иссякал никогда. Среди этих посетителей некоторые останавливались надолго, и всем недоставало г-на де Парделана с его сединами. Одни смотрели на м-ль де Сувини ежедневно и не считали себя обязанными здороваться с ней, поскольку не были знакомы; другие нисколько не стеснялись громко сообщить о том, как она очаровательна, и достойна быть предметом восхищения в Стокгольме.

Один из таких болтунов даже поздравил г-на де Парделана:

— У вас уже есть одна жемчужина, — сказал он, намекая на Диану, — теперь у вас их будет две.

На сей раз Арман-Луи соизволил посмотреть на м-ль де Парделан. Она показалась ему такой, какой она и была в действительности — самой любезной и самой совершенной из всех женщин, каких он успел увидеть (разумеется, исключая Адриен): маленький тонкий нос, синие глаза, ясные, выразительные, искрящиеся; ротик, который не надо было открывать, чтобы убедиться в его красноречии; шея богини, густые волосы, золоченые солнечным лучом, гибкий стан, гармония движений. Когда Диана смеялась, на её щеках появлялись розовые ямочки — это была одна из тех нимф, которых поэты заставляют вечно улыбаться в своих эклогах; серьезная — она была принцессой.

— Да она очаровательна, восхитительна!.. Просто фея!.. — восторгался Арман-Луи.

— И ты это заметил только сегодня? — спросил Рено, тяжело вздохнув.

— Но тогда почему всех занимает мадемуазель де Сувини? — воскликнул Арман-Луи, который от всего сердца желал, чтобы весь свет смотрел только на м-ль де Парделан.

А сколько тревожных и мучительных чувств испытал он, начиная с визита г-на де Паппенхейма в Гранд-Фортель! И вот опять теперь нахлынули они на него, с новой силой, но более неотступные, более раздражающие. Каждый день слабое, но настойчивое желание перерезать кому-нибудь горло приходило ему на ум. Однажды утром он хотел убить дворянина, приехавшего из Финляндии, которого слушала м-ль де Сувини. На следующий день он уже горел желанием вызвать на дуэль померанского сеньора, с которым она танцевала. И вообще ему постоянно хотелось, чтобы замок вспыхнул огнем, и ему представился бы случай схватить Адриен и скрыться с ней.

Однажды, случайно беседуя с одним заезжим сеньором у г-на де Парделана, Арман-Луи не преминул похвалить прелести, лицо, ум Дианы. Ничто не сравнится с этой очаровательной особой, говорил он. Эта неподражаемая грация, эти глаза, прекрасней которых не сыскать! Но сердце его пронзили слова сеньора, сказанные в ответ:

— Вы правы, но её кузина, мадемуазель де Сувини, не менее соблазнительна!

«Кому вы говорите это?!», — подумал бедный Арман-Луи.

Г-н де Шофонтен тоже не забыл отмечать достоинства, которыми природа наградила м-ль де Парделан. Он не мог оторвать от неё глаз, он просто страдал.

— Возможно ли, — говорил он иногда, — что такими волосами, такими прекрасными зубами, столь прелестными ручками, столь чистым лбом и ротиком, похожим на розу, наделена гугенотка, и кстати точно такая же гугенотка, как твоя кузина Адриен, милый мой еретик. Спрашивается, о чем думают святые в раю, когда они позволяют себе подобные вещи?

А потом он вздохнул:

— О, бедный мой Господь милосердный! — уже более заунывно продолжил Рено. — А ведь сколько уродливых католиков есть на свете, о которых ты не думаешь!

Однажды вечером он вошел в комнату г-на де ла Герш с мрачным видом.

— Девятидневные молитвенные обеты и восковые свечи не помогают мне, — сказал он. — Надо, чтобы я исповедался. Выслушай меня. Я попал в дьявольскую западню: я влюблен в презренную гугенотку, красивую как нимфа, прекрасную как мадонна.

— Ты? Неужели и ты, мой бедный католик? — сказал Арман-Луи, понимающий все.

— Да, я сам! Моя душа стала добычей дьявола. Пусть я погибну, но я изгоню его. Мой повелитель, Бог Фехтования, подал мне одну мысль, которой я хочу воспользоваться безотлагательно.

— Ну, выкладывай свою мысль, твою идею.

— Я понял, что безумно люблю мадемуазель де Парделан! Какой позор на мою голову!..

— Странно было бы, если бы ты этого не понял!

— Говори это себе, проклятый! Ну ладно! Так вот какая идея: я хочу немедля заставить себя поклоняться другой. Это будет моей карой.

— Ах, так вот что советует тебе Бог Фехтования?

— Не смейся, презренный еретик! Бог Фехтования сделал то, что ужасный Кальвин, твой друг, не смог бы сделать: лекарство здесь, в этом замке.

— В этом замке?

— Да, в Сент-Весте: это молодая дама, говорят, она вдова.

— Баронесса д`Игомер?

— Она самая. Баронессе двадцать пять лет, именно подле неё я и хочу покаяться, в этом мое наказание.

— Красивое наказание.

— Тем лучше: кара будет полной!

Арман-Луи совсем не понимал, каким образом красота баронессы могла наказать Рено более основательно. Пока он искал разрешение этой загадки, г-н де Шофонтен вылил флакон душистой воды на свои руки, волосы, платок, одежду и вышел, должно быть, принимать наказание от молодой вдовы.

В это самое время в замке Сент-Вест находился молодой сеньор из Брабанта, к которому Арман-Луи испытывал чувство особой ненависти. Говорили, что сеньор — доброволец в армии, отданной императором Фердинандом под командование знаменитого и непобедимого графа де Тилли.

Барон Жан де Верт напоминал графа де Паппенхейма отвагой, спесью и высокомерием. Но, кроме того, он отличался своим бахвальством, несдержанностью языка, что, впрочем, было странным для человека, прославившегося своей храбростью, чему были сотни свидетелей, и своими десятью боевыми ранами.

У Жана де Верта был надменный взгляд, язвительные слова, а в лице — выражение лукавства и жестокости, столь ненавистное г-ну де ла Герш. Его манеры были отмечены печатью наглости и хвастовства. Он мог бросить золотой дукат конюху, который прилаживал сбрую его лошади, и почти тотчас же нанести ему жуткий удар хлыстом при малейшем промедлении или небрежности. Если молодая девушка, служанка или садовница, к которой он только что обратился с игривым словом, вдруг норовила убежать, он хватал её за руку или за талию так грубо, что под его пальцами на теле оставались синяки.

Таким образом, в сеньоре Жане де Верте соединялись спесь тамплиеров, бахвальство офицера, выслужившегося из рядовых, необузданный нрав, пиратская свирепость и вместе с тем дерзость и ум.

Что заставило Армана-Луи остерегаться всех этих плохих и хороших качеств барона — так это то, что Жан де Верт заприметил м-ль де Сувини.

Г-н де Шофонтен, со своей стороны, уверял, что Жан де Верт будто бы неравнодушен и к м-ль де Парделан.

— Ах, что за удовольствие было бы рассечь его лицо на четыре части! — сказал Арман-Луи.

— С какой радостью я всадил бы свою шпагу в его живот! — согласился с ним Рено.

Самым грустным, однако, было то, что и тот и другой выглядели довольно жалко на фоне брабанского сеньора. Да и возможно ли сразиться, соперничать с человеком, умело расточающим серенады дамам и заваливающим замок роскошными подарками, которые заставляли ахать и восторгаться даже челядь!

Враждебность французских дворян, которую Жан де Верт, кажется, почувствовал, подстрекала его к ещё более чрезмерной щедрости.

Карманы барона напоминали бочку Данаид, с той лишь разницей, что если мифологическая бадья не могла наполняться, то карманы Жана де Верта не могли опустошаться.

Известно, что в замке Сент-Вест иногда играли по-крупному. Жан де Вест, который, казалось, открыл где-то золотую жилу, сокровища которой использовал с выгодой для себя, проигрывал или выигрывал в карты такие суммы и так небрежно, как если бы пистоли и дукаты были для него всего лишь песчинками или речной галькой.

Однажды вечером в замке была разыграна карточная партия между ним и норвежским дворянином. Г-н де Шофонтен, сидевший возле стола, внутренне, в душе, желал норвежцу удачи. Это было единственным, чем он мог рисковать безбоязненно.

— А вы не делаете ставки? — спросил Жан де Верт, повернувшись вполоборота к Рено.

Последний, помусолив руками застежки своего довольно тощего кошелька, вместо ответа, достал оттуда две золотых монеты и бросил их на сукно.

Вопреки благоразумию, в две секунды два золотых экю были проиграны.

— Садись сюда, возможно, тут вам больше повезет, — сказал барон, указав Рено место в другом конце стола.

Рено сел. Арман-Луи, в течение нескольких дней подвергающий свое воображение пытке с единственной целью придумать тысячу предлогов, чтобы не играть, посмотрел на него растерянно.

Однако Рено уверенно тасовал карты, как будто всю свою жизнь он занимался только этим.

Какое-то время ему везло. И всякий раз золото переходило из кармана Жана де Верта в карман Рено. Везение и азарт навели его на мысли о г-не де ла Герш, который в этот момент в его воображении рисовался отчаянным капитаном, ведущих всего лишь горстку людей, чтобы сразиться с целой армией.

«Прекрасная схватка, — подумал он. — Сражение будет жесто — ким!».

Арман-Луи увеличил, между тем, число посылаемых другу сигналов бедствия, призывал его умерить свой пыл. Но с не меньшей сноровкой Рено старался не замечать их.

Жан де Верт посмеивался и доставал все новые сверкающие дукаты из своего длинного шелкового кошелька, казавшегося бездонным.

Вдруг удача отвернулась от Рено. Нужен был туз червей, а он вытащил семерку пик. Куча золотых монет, которую Рено положил с вой карман, вернулась к его противнику.

— Может, вам следовало бы остановиться? — насмешливо предложил барон.

— Отступать? Полноте! — ответил Рено.

Он стоял на своем и ввел в бой свои резервы. В мгновение ока они также были потеряны.

— Мой дорогой де ла Герш! Передай мне твой кошелек! — крикнул он решительно.

Арман-Луи поднял на католика глаза, полные тревоги.

— Мой кошелек? — переспросил он.

— Да, черт побери! Тот, что ты бросил сегодня утром в свои короткие штаны!

В такого рода ситуациях память у Рено была отменной.

— Но там мало денег, — прошептал г-н де ла Герш, подумав о завтрашнем дне.

— Все равно давай!

Арман-Луи сунул руку в карман.

— Вот! — сказал он, вынимая кошелек из самых глубоких тайников своих коротких штанов.

Это был очень приличный кошелек из испанской кожи — крепкий и круглый и такого размера, что мог вместить целое состояние, но его обвислость свидетельствовала о том, что он слишком часто бывал пустым.

— Какая прелестная вещица! — сказал барон ухмыляясь. — Как она, должно быть настрадалась за свою жизнь!

Рено открыл кошелек и сунул туда руку. Несколько дукатов слабо звякнули под его пальцами.

Игра возобновилась. Но разве могли подобные новобранцы противостоять столь многочисленным и обстрелянным войскам! Их оборона была героической, однако через несколько минут кошелек из испанской кожи, совсем плоский, лежал на углу стола. Рено встал, не произнося не слова. Кошелек погиб в честном сражении. Жан де Верт все ещё сидел, упершись локтями в стол.

— Вы намерены продолжать? — спросил он. — Я предлагаю кошелек в сто пистолей.

Рено сел и решительно подтолкнул его на сукно. Но суровый взгляд г-на де ла Герш остановил его.

— Нет, не сегодня! — сказал г-н де Шофонтен, вставая.

Через час или два, когда они вернулись к себе, Арман-Луи вывернул свой чемодан до дна, но не найдя там ни одной монеты, вопросительно посмотрел на Рено.

— Черт возьми! — ответил на его взгляд Рено. — Но мой чемодан слишком честен для того, чтобы не походить на твой! Проклятый барон забрал все!

— Значит, у нас ничего нет?

— Ничего.

— И мы находимся в Швеции?

— Это более чем забавно! — воскликнул г-н де Шофонтен.

И оба друга разразились смехом.

Эта их веселость объяснялась тем, что, во-первых, сегодня никто не танцевал с Адриен, в во-вторых тем, что Рено, долго озираясь вокруг, подобрал и украдкой сунул сегодня за пазуху цветок, упавший из-за корсажа м-ль де Парделан.

Арман-Луи распахнул окно. На дереве пел соловей. До его слуха донеслась ещё боле нежная мелодия лютни.

— Я узнаю эти жалобные звуки, — сказал Рено. — Я слышал очень похожие в трактире «Мальтийский крест».

Арман-Луи покраснел.

— О, ты уже надел плащ? — удивился г-н де Шофонтен.

— Да, — проговорил Арман-Луи и украдкой скользнул к двери.

Рефрен песни, слившийся с пением соловья, звучал невыносимо грустно.

— Как жаль, что это поет не мадемуазель де Парделан! — тихо сказал Рено.

Он набросил на плечи плащ и, проворно застегнув его, оказался у двери почти одновременно со своим другом.

— Ты тоже уходишь? — спросил, остановившись, Арман-Луи.

— Негодник! Ты не хочешь, чтобы я исцелился? — крикнул Рено с отчаянием, близким к желанию расхохотаться.

— Ах — да! Баронесса д`Игомер?

— Увы, мой бедный гугенот, она сжалилась над моими мучениями и согласна меня выслушать.

— Сегодня вечером? Значит, ты идешь к ней?

— Немедленно… Диана была так красива сегодня!.. Я бросился к коленям баронессы. В негодовании она оттолкнула меня, поклявшись, что выйдет на свой балкон сегодня к полуночи.

— И это потому-то, не моргнув глазом, ты проигрываешь мои деньги?

— Пожалей меня! Надо, чтобы любой ценой я забыл о мадемуазель де Парделан.

— Пока я жив, я не забуду о мадемуазель де Сувини, и мертвый я не перестану её любить! — воскликнул г-н де ла Герш.

Они бесшумно вышли из замка и каждый направился в свою сторону

Лютня продолжала свой жалобный стон; балкон баронессы д`Игомер слабо светился.

В то время, когда два молодых человека предавались своим милым беседам, очаровательной музыке цветущей молодости, нежным, всегда новым разговорам, в которых так мало разнообразия, на другом конце замка лакей проводил Жана де Верта в комнаты г-на де Парделана.

Это был уже не тот человек, с язвительной улыбкой, грубыми движениями, резким голосом. Теперь это был человек с благородной выправкой военного посла. На столе, у которого он стоял, перед ним лежало раскрытое письмо с гербовой печатью на красном сургуче.

Г-н де Парделан, которому он указал на письмо пальцем, перечитывал его.

— Теперь вы понимаете, что привело меня в Швецию? — проговорил Жан де Верт. — Я думаю, нет необходимости подтверждать важность миссии, возложенной на меня Его величеством императором Германии?

— Разумеется, нет! — сказал маркиз.

— Так, а могу я надеяться, что эти бумаги, с которыми вы познакомились, будут представлены Его величеству королю Густаву-Адольфу, вашему властелину?

— Конечно же будут. По правде сказать, я не питаю надежд на плодотворность этих предложений.

— Вот как? Тайный союз между двумя государствами, возможность для Швеции расшириться за счет Польши и России и, в случае надобности, возможность объединить под одной короной провинции Дании — разве эти предложения не способны воспламенить воинственный дух вашего короля?

— Густав-Адольф, как вы знаете, протестант, а император Фердинанд — сторонник папы.

— Между нами — пока мы одни — это серьезно? Протестант — я согласен. Но Густав-Адольф — король и честолюбец прежде всего!

Г-н де Парделан тряхнул головой:

— Вы ошибаетесь, господин барон, — с гордым видом сказал он. — Густав-Адольф — прежде всего швед.

— Не будем придираться к словам: честолюбец или швед — все одно, — продолжал Жан де Верт. — Поскольку предложения, которые мне поручено ему передать, имеют ближайшим следствием расширение Швеции…

— Мы не слышим друг друга. Король-властелин — швед и протестант. Он не отделяет интересы религии от интересов своего королевства.

Жан де Верт улыбнулся.

— Вы считаете, что император Фердинанд, которому я служу, однажды не забудет, что он католик? Я тоже им являюсь, черт побери! Но если мне выгодно подружиться с протестантом, я сделаю это не колеблясь. Спасение его души — совсем не мое дело.

— При Стокгольмском дворе вера всегда стоит впереди политических интересов.

Барон едва сдерживал раздражение.

— Наконец, — продолжал Жан де Верт, — самое главное — знать, какой ответ я должен отвезти в Вену. Именно поэтому я хочу, чтобы король Густав-Адольф был извещен о моем присутствии в Швеции. Если сразу же я обратился к вам, то потому, что знал, какое место вы занимаете в Королевском совете. Кроме того, я опасался, как бы мое появление при Дворе не повлекло за собой массу неприятностей, спровоцированных моим визитом.

— Вы правы, ваше присутствие могло бы все испортить.

— Но поскольку мое пребывание в Сент-Весте ничего не решает, что ж, придется ехать, полагаясь на удачу.

— И не вздумайте! При том состоянии, в каком находятся сейчас дела Европы, ваш приезд ко двору короля произведет эффект бомбы, разорвавшейся в куче пыли. Почему бы не послать графа Тилли или Его превосходительство герцога Фердинанда с имперским глашатаем? Вас или его — что одно и тоже.

Сравнение польстило Жану де Верту.

— Хорошо, а почему бы вам не поговорить с королем самому? — смягчился он. — Я охотно вручаю заботу об этих переговорах вашим талантам.

— Вы забыли, что у меня здесь мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан?.. Могу ли я их оставить? Я не один в Сент-Весте!

— Верно. Есть ещё и господин де ла Герш и господин де Шофонтен.

— И вы.

— О, вы думаете, что фламандец, вроде меня, менее опасен, чем эти два француза… Я благодарю вас. Но не в этом дело. Я могу дать вам ещё восемь дней, однако, если ничего не решится, то, рискуя все поставить под угрозу, я пойду к королю сам.

— Надо бы, и это было бы во сто крат лучше, найти надежного человека, которому можно было бы поручить отвезти послание в Готембург. И заручиться его молчанием, ничего ему не сказав.

— Это средство, надежность которого я испытал не раз.

— Если этот надежный человек будет ещё и преданным, неподкупным, умным, деятельным, я не колеблясь доверил бы ему эти бумаги, и его присутствие рядом с Густавом-Адольфом не вызвало бы никаких подозрений, особенно, если он не будет никому известен.

— Но этот человек здесь, он уже в ваших руках.

— Кто?

— Господин де ла Герш.

— Арман-Луи? И вы думаете, что он согласится?

— Если вы поговорите с ним об этом вояже как об услуге для вас, он поедет без колебаний.

— Да, да, возможно, у вас хорошая идея.

— Отлично, господин маркиз. Значит, договорились — завтра вы поговорите с господином де ла Герш.

— Да, завтра.

— И в этот же день он поедет?

— О, черт, ну надо же дать ему время собраться!

— Не волнуйтесь! Хорошие идеи — как зрелые плоды: их надо только срывать и тотчас есть.

Жан де Верт сделал два шага к двери, и, подойдя к ней, обернулся:

— Что касается наших личных отношений, — сказал он, — ничего не изменилось, не так ли?

— Ничего.

— Даже — каково бы ни было решение короля?!

— Король может все в своем королевстве, в этом доме — я хозяин.

Г-н де Парделан не преминул поговорить на следующее же утро с г-ном де ла Герш, как он и обещал барону.

Покинуть замок, где Жан де Верт выставлял напоказ свою щедрость в глазах Адриен, не было радостным для Армана-Луи, но возможно ли, когда молод и полон сил, отказаться от небольшого путешествия, которым к тому же можно оказать услугу опекуну м-ль де Сувини?

— Рад служить! — по-солдатски выпалил Арман-Луи.

— В общем-то речь идет не более чем о прогулке, — объяснял ему маркиз. — Король — в своем замке в Готембурге. Пакет, который я поручаю вам отвезти, содержит бумаги огромной важности; к ним прилагается письмо. Я могу доверить все это лишь дворянину. Вы вручите письмо и бумаги в руки короля или капитану королевской службы, в случае если король будет занят делами.

— После чего — я жду! — с пониманием согласился Арман-Луи.

— Вот и все.

— Это надолго?

— Не думаю. Король Густав-Адольф — человек расторопный.

— Тем лучше! — обрадовался г-н де ла Герш.

— И еще: если вы отправитесь в путь сегодня вечером, вы доставите мне большое удовольствие.

Г-н де ла Гер печально вздохнул, но ему не хотелось доставлять неудовольствие человеку, от которого зависело счастье и жизнь м-ль де Сувини.

— Я поеду! — сказал он, пересилив себя.

Г-н де Парделан сердечно пожал ему руку. Увидев, что тот собирается уходить, он задержал его и добавил с улыбкой:

— Моя лучшая лошадь в вашем распоряжении. И кроме того: всякая дорога связана с расходами — в данном случае я беру все на себя.

Арман-Луи рассказал Рено о своем отъезде.

— Надеюсь, не придется драться там, куда ты едешь? сказал Рено.

— Говорят, что нет.

— Тогда я остаюсь.

— Ну да, понимаю… Ты видел мадемуазель Диану сегодня утром.

— Ах, как она прелестна! Если я не добьюсь того, чтобы забраться к баронессе д`Игомер на балкон, я погиб!

— Сегодня вечером снова?

— Сегодня вечером, завтра, всегда! О, ради собственного наказания я готов поступиться всем. Я знаю: только баронесса может рассеять чары.

— Удачного тебе наказания!

— Счастливого пути друг! Я буду молиться за тебя!

14. Белый домик

Через некоторое время после отъезда из Сент-Веста Арман-Луи остановился в трактире неподалеку от Готембурга между городом и резиденцией короля. Во дворце Густава-Адольфа он был в то же утро по приезде. Густав-Адольф не принял его по причине занятости, Арман-Луи, помня совет г-на де Пврделана, решил обратиться к капитану королевской службы.

Его встретил красивый и молодой человек. Достав из кармана конверт с посланием маркиза де Парделана, Арман-Луи передал его в руки капитана.

— Это от господина маркиза де Парделана, — сказал он. — Господин де Парделан ждет ответа.

— Если Его величество король прикажет мне принести этот ответ, куда и кому я должен обратиться?

— Я остановился в трактире «Коронованный лосось», спросите господина графа де ла Герш.

Молодые люди раскланялись и расстались.

В ожидании ответа короля Арман-Луи остался без дела, и потому прогуливался по окрестностям. Он находил их очаровательными, за исключение нескольких деталей, которых нет в пейзажах Гранд-Фортель: ему показалось, что в здешних пейзажах мало света. Этим светом была Адриен, мысли о ней не покидали Армана-Луи. Что она теперь делает? О чем она думает? Рядом ли с ней Жан де Верт, ненавистный Жан де Верт?! Сколько света, сколько благодати появилось бы здесь, на этой неведомой земле, окажись сейчас здесь м-ль де Сувини!

Такие мысли бродили в голове Армана-Луи, когда он удалялся от берега, о который бились неутомимые морские волны, в сторону соседнего леса, шумящего от ветра. Шум волн и шум сосен убаюкал его мечты. Неподалеку от берега он увидел скромного вида аккуратненький дом, утопающий в листве красивых деревьев. Фасад его был увит зеленью — и этот зеленый занавес оттенял его сверкающую белизну. Что-то было в этом домике такое, что привлекало внимание Армана-Луи. Каждый день подолгу он любовался им. И подумывал, как прекрасно жилось бы ему в нем вместе с Адриен.

Два или три раза отдыхая в тени сосен, он увидел, как за кустарником промелькнула по газону легкая тень. О, если бы это была Адриен! Звуки серебристого голоса также иногда доносились до его уха.

Какой-нибудь паж, вероятно, подумал бы, что в белом домике живет юная фея. Но Арман-Луи уже вышел из этого возраста, поэтому он мог лишь предположить, что там живет женщина, которая, по каким-то причинам желая оставаться неизвестной, прячет в своем гнездышке свое счастье.

Однажды утром он увидел на берегу всадника, взмыленная лошадь которого несла его по песку. Лошадь и седок в несколько скачков достигли изгороди, окружающей уединенный домик, и перемахнули её с разбегу.

— Ого! — изумился г-н де ла Герш.

Тот же кавалер на той же лошади появился в тот же час и на следующий день. Садовая изгородь не казалась ему труднопреодолимой.

— Всякая неизвестность порождает другую неизвестность! — резюмировал для себя происходящее Арман-Луи.

Однажды утром Арман-Луи, для которого воспоминания об Адриен всегда связывались теперь с именем Жана де Верта и не давали ему спокойно спать, услышал вдруг галоп лошади, несущейся по берегу.

Из праздного любопытства он выглянул в окно.

Он узнал лошадь черной масти и всадника в белом. Но, вместо того, чтобы скакать к уединенному домику, всадник удалялся от него.

— Он точно Юпитер, который по ночам наносит визиты смертным, а потом с восходом солнца исчезает, — проговорил Арман-Луи.

Когда всадник проносился мимо г-не де ла Герш, верх его белого плаща откинулся, и Арман-Луи увидел красивое одухотворенное бравое лицо. Он кивнул ему в знак приветствия. Молодой седок взглянул на него немного удивленно, однако учтиво ответил на его поклон и помчался вскачь.

— Какой взгляд! Сколько в нем огня! — отметил Арман-Луи.

Ответа короля все ещё не было, а когда г-н де ла Герш появился в замке Густава-Адольфа, капитан королевской службы неизменно отвечал ему, что Его величество занят делами.

— Бумаги, которые вы принесли лежат в его кабинете на столе. Ждите, — говорил он.

И Арман-Луи ждал.

Однажды вечером, во время его обычной прогулки, он заметил трех человек, завернутых в просторные плащи. Они быстро передвигались вдоль изгороди, за цветами и листьями которой прятался сад белого домика. Вскоре они укрылись в ближайшем лесу.

Всадник на черной лошади появился несколько мгновений спустя. Перескочив через ограду, он углубился в сад.

Три человека вышли из своего укрытия в лесу и большими шагами удалились прочь.

«Это грабители. Они испугались», — подумал Арман-Луи, неторопливо возвращаясь в трактир Коронованный лосось».

Если бы г-н де ла Герш проследил за этими тремя неизвестными, возможно, он переменил бы свое мнение, потому что увидел бы, что они остановились в захудалом кабачке в глубине бухточки и закрылись в небольшой комнатенке, единственное окно которой выходило к морю.

Самый высокий из них расстегнул портупею и, стукнув от досады кулаком, проглотил стакан водки.

— Дельце не из легких! — сказал он. — Но мне дали задаток, и, как честный человек, я сдержу слово.

— Ох уж мне эти совестливые! — сокрушался его сосед, худой простолюдин с закрученными усами.

— Дурак! Если дело выгорит, герцог обещал мне пятьсот золотых экю.

— Пятьсот!?..

— Кольцо с рубином!

— Тогда есть смысл! Теперь я понимаю, почему вы держите слово.

— Значит, ждем? — сказал третий, косоглазый с курносым носом.

— Ночлег неплохой, — снова заговорил самый высокий из них. — Поспим. Ночь проходит быстро, когда есть водка и сыр. Если герцог ничего не поменяет, завтра в такое же время вернемся на наш почтовый двор. Готлиб пойдет с лошадями около леса, Петрус поведет экипаж. И, если мы угодим моему патрону, мы заработаем пятьсот золотых экю!

Хозяин кабачка принес копченый сыр, три кувшина с водкой и закрыл окно.

Необъяснимая симпатия влекла г-на де ла Герш к молодому красавцу, который каждый день на черной лошади бывал в домике. Подталкиваемый каким-то таинственным чувством, Арман-Луи хотел увидеть, появятся ли снова на следующий день у леса эти люди в которых он заподозрил грабителей.

В тот же час, что и накануне, он увидел их мечущимися за деревьями у кромки леса, кончики их рапир выглядывали из-под плащей. Почти в то же мгновение человек, которого он успел заметить неподалеку от кромки леса, вел трех оседланных лошадей.

— Вон оно что вырисовывается! — понял Арман-Луи. — Жаль, что Рено нет рядом!

Арману-Луи пришло в голову объехать сад вокруг. Около потайной двери между двумя густыми кустами на дороге в овраге стоял экипаж, запряженный парой сильных лошадей с двумя лакеями без ливреи у каждой дверцы и кучером на сиденье.

— Ну и ну! — изумился он. — Они явно что-то затеяли недоброе против того неизвестного из белого домика. Нечто подобное едва не случилось с мадемуазель де Сувини!

Вспомнив это, он твердо решил не двигаться с места до тех пор, пока не увидит конец этой авантюры. Но прежде он убедился, легко ли шпага входит в ножны, на месте ли кинжал и пистолеты.

Опустилась ночь, светлая и ясная с множеством звезд. Идущая на убыль луна изогнулась в небе полумесяцем.

Арман-Луи долго всматривался через прозрачность ночи в лица людей, с которыми он недавно случайно столкнулся, и ему показалось, что как будто бы он уже встречался с ними раньше.

К несчастью, его память не сохранила ни одной запоминающейся детали той встречи: то ли это было в Гранд-Фортель с всадниками г-на де Паппенхейма, то ли во Фландрии с головорезами дона Гаспара и сеньора Матеуса? Он затруднялся ответить на эти вопросы, но возникшие подозрения утвердили его в необходимости остаться здесь до конца.

В тот момент, когда г-н де ла Герш искал место, откуда бы мог наблюдать происходящее, он услышал топот лошади, летящей галопом; всадник, мчащийся во весь опор, проскакал мимо него, углубился в лес и исчез как привидение. Он был того же роста и на той же черной лошади, какую г-н де ла Герш уже видел несколько раз. Однако какой-то внутренний голос кричал ему, что всадник был не тот, что-то настораживало его в нем, какое-то непостижимое чувство, должно быть, то же самое, которое позволяет распознать врага по походке даже в пустыне.

Через пять минут всадник появился вновь, бросил быстрый взгляд во тьму, перескочил через изгородь и вошел в сад. Арман-Луи вышел из своего укрытия и пополз в направлении, взятом всадником. Когда он подошел к месту, где прошла лошадь всадника, какой-то блестящий предмет, сверкнувший при лунном свете в траве, привлек его взгляд: это была золотая цепь великолепной работы, на которой, судя по всему, был подвешен кинжал. Одно из звеньев цепи сломалось.

Арман-Луи подобрал драгоценность и сунул её в карман. «Отличная находка! Теперь все ясно: это человек королевского двора!» — подумал он.

И Арман-Луи принялся размышлять. Если человек этот шел на встречу с тремя людьми, только что покинувшими свое укрытие у кромки леса, то драка, в которой он мог оказаться не самым сильным, неизбежна. Следовало прибегнуть к хитрости. Если действительно типы, околачивающиеся вокруг сада, покушались на свободу той, что была его хозяйкой, то экипаж, стоящий на дороге, предназначался для нее. Туда и надо было идти.

Когда он подошел к карете, она ещё оставалась на месте. Лакей, находящийся по другую сторону дороги, смотрел в направлении сада.

— Ну что? — спросил кучер.

— Пока ничего, — ответил лакей.

Арман-Луи понял, что он не ошибся в своих опасениях. Попробовав лезвие кинжала о палец и обернув плащ вокруг руки, чтобы воспользоваться им как щитом, г-н де ла Герш решительно вышел из леса.

— Это ты, Конрад? — крикнул ему кучер.

Арман-Луи ускорил шаг и подошел к экипажу.

— Я дворянин, я заблудился, — обратился Арман-Луи к кучеру. — Не могли бы вы указать мне дорогу в Готембург?

— Дворянин или нет, иди своей дорогой, приятель! — ответил ему кучер.

Г-н де ла Герш, опершись левой своей рукой на круп лошади, скрыл тем самым движение правой руки, занятой отсечением постромок.

— Я говорю вежливо, и ты изволь отвечать вежливо! — сказал Арман-Луи.

— Что?! Не проломить ли мне голову этого болтуна? — взбеленился кучер, вынув пистолет из-под длинной холщовой одежды.

— Тихо, — успокоил его лакей, стоящий у дверцы. — Вспомни, нас же просили не делать шуму… Эй, дружище! — обратился он к Арману-Луи. — Вы спрашиваете дорогу на Готембург?

Арман-Луи поспешил подойти с другой стороны экипажа и стал там, тоже будто бы опершись на круп другой лошади.

— Если вы укажете мне дорогу, я готов и заплатить за это, — сказал он.

Лакей наклонился, чтобы поднять риксдалер, монету, которую Арман-Луи только что ему бросил, — и несмотря на то, что движение лакея было довольно быстрым, де ла Герш успел перерезать постромки с левой стороны экипажа, что уже сделал с правой.

— Пойдете через лес, увидите тропу, идите по ней, она прямо ведет к Готембургской дороге, — объяснил лакей.

— Спасибо, что сказали, — поблагодарил г-н де ла Герш, сделав вид, что направляется в лес.

И уже через три или четыре минуты развернулся и спрятался за стволом сосны.

Оттуда, где он теперь стоял, можно было разглядеть калитку в изгороди, окруженной кустарником, у которой, неподвижно стояли с обеих сторон два человека.

Вдруг калитка распахнулась, и всадник в сопровождении двух слуг, которые под руки выводили женщину, появился вначале дороги у оврага. Это был не тот человек, которого Арман-Луи видел только что на черной лошади.

— Быстро в экипаж! — крикнул всадник.

Слуги ускорили шаг, один из них открыл дверцу, другой вскочил на подножку.

— Помогите! — крикнула женщина, сопротивляясь.

Арман-Луи выскочил на дорогу.

Однако лакеям удалось затолкать её в экипаж, при этом, чтобы заглушить её крики, одному из них пришлось замотать её лицо вуалью.

— Помогите! — успела ещё раз крикнуть женщина, задыхаясь.

Два человека на лошадях пошли впереди экипажа, третий всадник пристроился сопровождать карету слева, а тот, что руководил ими, четвертый — справа.

— Эй, кучер, трогай! Галопом! — прокричал главный. Подгоняемые кнутом, лошади тронулись было, но пристегнутые только хомутами, сделав лишь рывок, не сдвинули карету с места.

— Разрази меня гром! — крикнул кучер. — Нам перерезали постромки!

Арман-Луи приблизился к ним с обнаженной шпагой, другая его рука держала под плащом пистолет.

— Я слышал крик женщины, которую вы затолкали в экипаж! Что происходит? — громко спросил он.

— Назад! — вместо ответа угрожающе рявкнул на него всадник, пустив свою лошадь прямо на г-на де ла Герш.

— Играем в открытую! — приставив свою шпагу к носу лошади всадника, выкрикнул гугенот.

В ответ прозвучал выстрел, но пуля пролетела мимо.

— Ты этого хотел! — сказал Арман-Луи и, вскинув пистолет, выстрелил.

Всадник упал.

Другой всадник обрушился теперь на г-на де ла Герш, но, увернувшись от удара, Арман-Луи ударом шпаги, вонзившейся в того целиком, свалил негодяя с седла, и тот рухнул на землю.

— Кто третий? — холодно проговорил г-н де ла Герш.

Но третий был уже над ним, с занесенной шпагой. В лунном свете он разглядел его могучий рост и рыжую бороду.

— Капитан Якобус?! — крикнул г-н де ла Герш.

Капитан Якобус в свою очередь узнал его.

— Ах, это опять ты?! — прорычал он. — Проклятье! На этот раз ты заплатишь вдвойне.

— Берегись! Наши встречи не приносят тебе счастья, капитан!

— Эй, кто-нибудь, ко мне! — взревел капитан Якобус.

Двое лакеев, остававшихся у кареты, подбежали, и оба выстрелили из мушкетов. Одна пуля продырявила шляпу Армана-Луи, другая разорвала его камзол.

— Негодяй! — крикнул г-н де ла Герш.

Он сделал ответный выстрел из пистолета, который уложил ближайшего из нападающих.

У него были ещё два противника, а если считать кучера, поддерживающего их, то целых три. Он занял позицию на повороте дороги и, убедившись, что сзади на него не нападут, вскоре оказался перед капитаном Якобусом и его приспешниками, обнажив шпагу и придерживая в левой руке свернутый плащ.

Скоро раздалось лязганье железа, глухие проклятия, иногда сопровождавшие его, говорили о том, что шпага вонзалась в тело, после чего драка возобновлялась с ещё большим упорством и ожесточением.

Рапира г-на де ла Герш сверкала вокруг него, отражая тройные удары, но, сколько бы он ни был ловок, изворотлив, он не надеялся выйти победителем из этой схватки. Он чувствовал, как трудно выдерживать все учащающиеся выпады. Его камзол уже был густо забрызган кровью.

— Держитесь! Нападайте! — командовал капитан. — Ко мне, Петрус!

Капитан не думал больше о пяти сотнях золотых экю; ничего, кроме мести, не занимало сейчас его мысли.

Петрус, все это время связывающий постромки, перерезанные Арманом-Луи, бросил карету и побежал на помощь капитану, но в тот момент, когда он вытаскивал шпагу из ножен, на тропе, которая вела к изгороди, появился человек верхом на лошади.

— Черный всадник!.. Спасайся кто может! — крикнул он. И, карабкаясь вверх по склону, он со всех ног бросился в лес.

Минуту нападающие были в смятении, и Арман-Луи воспользовался этим: молниеносным движением он увернулся от выпада одного из лакеев, вследствие чего тот рухнул в траву с проткнутым горлом; перепуганный кучер удирал.

— Помогите! На помощь! — внезапно закричала пленница, выпрыгнув из кареты, и побежала по дороге.

Какой-то голос ответил ей во тьме.

— Силы небесные! Да это же граф Вазаборг! — приглушенно воскликнул капитан Якобус.

Какое-то мгновение он стоял в нерешительности: победа, которую он вот-вот рассчитывал одержать, — мог ли он надеяться на нее, оставшись теперь один?

Его лошадь была рядом с ним; яростно схватив её за гриву, он вскочил в седло.

— До скорого свидания! — крикнул он.

Во весь опор капитан помчался прочь, за ним на одной из лошадей экипажа тяжелым галопом поскакал кучер.

Арман-Луи почувствовал, что слишком устал для того, чтобы преследовать их.

— Ах, друг Рено, где ты? — сказал он, вытирая шпагу о вересковые ветви.

15. Птичка в гнездышке

Черный всадник, которого г-н де ла Герш видел каждый день скачущим галопом по дороге к белому домику, в этот момент уже приблизился к месту драки.

— Где ты, Маргарита? Где ты? — вопрошал он.

Женщина, завернутая в белое, полулежащая на дороге, протянула к нему руки.

Граф Вазаборг соскочил с седла и поднял её.

— Что с тобой? Ты не ранена? Скажи, умоляю, не мучь меня! — говорил он, целуя её руки, лоб.

— Нет-нет! Я цела и невредима! — ответила Маргарита, заливаясь слезами, и уткнулась, обрадовавшись, в грудь молодого человека.

Другой всадник, которого Арман-Луи вначале не остерегался, появился у спуска дороги в овраг. Он оглядел дорогу на всем протяжении долгим взглядом и содрогнулся при виде трупов, уложенных ударами г-на де ла Герш.

— Они здесь все? — спросил он потрясенный, подходя к победителю.

— По правде сказать, нет! Я сделал что мог, — ответил Арман-Луи. — Но главарь сбежал, он скачет вон там!

— Тот? Э, да я догоню его! — сказал вновь прибывший. И, не слушая графа Вазаборга, окликнувшего его, пришпорил коня.

— Герцог — безумец! — сказал о нем черный всадник. Подойдя с непринужденностью и достоинством, каких Арман-Луи не видел ещё ни у кого, граф протянул ему руку.

— Услуга, которую вы оказали, заставляет меня всецело проникнуться доверием к вам, — сказал он. — Вероятно вы устали, возможно, ранены; следуйте за нами в дом, куда до сих пор никто, кроме меня, не попадал.

Арман-Луи последовал за своим проводником, направившимся к белому домику.

Они пересекли тихий сад, густо усаженный деревьями. Поваленные здесь и там кусты, опрокинутые вазы, смятые цветы указывали на то, что тут прошли похитители. Та, которую граф де Вазаборг называл Маргаритой, задрожала, увидев эту картину, напомнившую ей, какой опасности она избежала, и спасена лишь благодаря вмешательству постороннего.

Насколько только позволял бледный свет луны разглядеть окружающее, испорченный кустарник и истоптанные цветы показались Арману-Луи несоответствующими шведскому климату.

Дверь, открывающаяся на крыльцо, была ещё распахнута, Арман-Луи и его проводник вошли в круглую комнату, обитую индийским муслином и китайским сатином, на редкость изысканно обставленную мебелью, великолепное качество материала которой превосходило ценность работы.

Две душистые восковые свечи освещали эту комнату, полную множества роскошных предметов, привезенных из дальних стран. Серебряные и эбеновые шкатулки, японские вазы, венецианские зеркала, во всем изящество, соединенное с великолепием.

Г-н де ла Герш смотрел вокруг себя восхищенным взглядом: король не нашел бы места более прелестного для своей фаворитки, — но когда он перенес свой взгляд на хозяйку этих чертогов, ему не показались они теперь чересчур роскошными: столь божественной оказалась она — бледная в своем длинном с летящими складками платье, точно белое видение внутри белого облака.

— Вы поняли, надеюсь, что я люблю её больше жизни, сказал граф Вазаборг, заметив восторг Армана-Луи. — А без вас я, возможно, потерял бы ее… Вашу руку, сударь!

Та, которую Арман-Луи вырвал из когтей капитана Якобуса, подняла на него глаза, нежные и голубые, точно васильки.

— Ваше имя, сударь, будет всегда благословенным в сердце Маргариты Каблио.

— Каблио?! Маргарита Каблио? — изумление отразилось на лице Армана-Луи.

— Как, вы не впервые слышите это имя? — спросила Маргарита.

Г-н де ла Герш не знал что ответить. Почему это скрывать, если Маргарита — женщина графа Вазаборга? Что-то подсказывало ему, что он оказался в одной из таких ситуаций, которая могла бы объяснить многое, тем более, что наверняка суровая мораль старого капитана-кальвиниста все равно обречена.

Сколько чистоты, сколько невинности, однако в лице Маргариты!

— В самом деле, я не впервые слышу имя Каблио, — сказал все же Арман-Луи. — Я ехал из Антверпена в Норвегию на корабле капитана, которого звали Авраам.

— Это был мой отец.

— Он говорил о своей дочери и спас мне жизнь.

Лицо Маргариты залилось краской.

— Ах! — опустив голову, вздохнула она. — Благородные поступки и мой отец идут по одной тропе!

Грудь её вздымалась, губы дрожали, видно было, как она взволнована. Но мертвенная бледность её лица быстро сменилась живейшими красками.

— Маргарита! — окликнул её граф Вазаборг.

— Дочь Авраама Каблио не удостоилась милости Божией, — грустно сказала Маргарита, — но человек, которого спас мой отец, будет чувствовать себя здесь как дома. Вы, думается мне, и есть граф Арман-Луи де ла Герш?

Арман-Луи поклонился.

— Господин де ла Герш?! — в свою очередь проявил живое удивление граф Вазаборг.

— Вы меня знаете?

— Нет, не я, — ответил г-н де Вазаборг несколько нерешительно. — Но капитан гвардейцев, с которым вы встречались в королевском дворце, несколько раз говорил мне о вас. Я полагаю, вы здесь с миссией?

— Да, как лошадь, которая несет министра, облечена властью, так и я. Мне сказали отвезти бумаги — я их отвез, мне сказали ждать — я жду.

— А теперь?

— Я все ещё жду.

— И вы не знаете ничего о том, что скрыто в конверте, который вы вручили в королевском замке в Готембурге?

— Ничего.

Этот ответ, казалось, снова заставил графа Вазаборга погрузиться в размышления, и на лице его появилось выражение задумчивости.

Маргарита, опершись локтем на подушки и подперев голову рукой, тоже была задумчива. В комнате повисло молчание.

Предоставленный самому себе, г-н де ла Герш разглядывал все вокруг себя; но, каковы бы ни были олимпийские герои — они такие же люди, как остальные. Теперь, когда Арману-Луи не надо было больше сражаться с капитаном Якобусом, его желудок, как у простого смертного, напоминал о себе. Его взгляд привлекал круглый столик на одной ножке, на который, едва он вошел сюда, сразу же посмотрел с нежностью лисы, глядящей на виноград. Этот столик был уставлен сладостями, корзинами с фруктами и пузатыми бутылками. Не в силах больше терпеливо созерцать съестное, г-н де ла Герш вопросительно взглянул на графа и, проведя двумя пальцами по усам, заговорил, обращаясь к нему:

— Я вижу, тот столик ломится от золотого испанского вина и корзин с фруктами; но если бы к этим вкусным вещам добавить бы какой-нибудь копченый язык за ещё два или три куска аппетитной ветчины, можно было бы минут на десять присесть к этому гостеприимному столику. Трактир «Коронованный лосось», где я поселился — место, где не любят поститься. В этих краях — свежий воздух, а я только что предавался упражнениям, которые возбудили у меня аппетит.

— О! Отчего же вы молчали, что голодны? — обрадовано спросил шведский дворянин.

Маргарита хлопнула в ладони.

Стройная негритянка молча появилась у двери.

— Аврора, — сказала Маргарита, — принеси ужин!

Изумление Армана-Луи не осталось незамеченным графом Вазаборгом.

— Вы один посвящены в нашу тайну, сказал он. — Все, что вы увидели в белом домике, забудьте. Помните лишь о том, что есть в этом домике два существа, на признательность которых вы можете рассчитывать.

Вновь появилась Аврора, принесшая на блюдах из китайского фарфора новые сладости и холодные мясные закуски. Поставив приборы, она исчезла.

— Клянусь честью, не могу понять, все, что я вижу, во сне это или наяву? — не переставал удивляться Арман-Луи.

И он жадно набросился на розовую ветчину, запивая её бархатным хересом, а затем заговорил, повернувшись к хозяйке домика:

— Черт возьми! Но если говорить о признательности, так это я обязан был жизнью Аврааму Каблио, спасшему мне жизнь. И вот теперь я счастлив, что, в свою очередь, спас жизнь его дочери! И хотя мне кажется, что я все ещё в долгу перед ним, я бы хотел, по личным причинам, просить вас оказать мне большую услугу.

— Говорите! — сказала Маргарита. — Все, что будет возможно для вас сделать, граф Вазаборг выполнит.

— Сударыня, — продолжал Амран-Луи. — В тридцати или сорока лье отсюда у меня есть своя Маргарита, которую зовут Адриен. Дни, проведенные вдали от нее, кажутся мне годами. Если граф де Вазаборг, который знает капитана гвардейцев Его величества, мог бы поручить ему напомнить королю Густаву-Адольфу, что один несчастный французский дворянин вот уже шесть недель ждет ответа в трактире, я не забуду о нем в своих молитвах.

— Все, что вы желаете, я сделаю, — заверил его граф де Вазаборг. — Я могу, как и капитан гвардейцев, подойти к королю. Завтра вы получите ответ.

Арман-Луи поднес к губам полный стакан вина, но в тот момент, когда он пил за здоровье шведского дворянина, на сцене появился четвертый персонаж белого домика.

Во вновь прибывшем Арман-Луи узнал всадника, который бросился вдогонку за капитаном Якобусом.

Граф Вазаборг встал:

— Мой дорогой Альберт, это французский дворянин, которому я обязан всем, — сказал он, оживившись.

— Что ж, сударь, настигли ли вы беглеца? — спросил г-н де ла Герш, с которым вошедший успел коротко поздороваться.

— Нет, черт побери! Я домчался до того места, где перекрещиваются несколько дорог… Но там не оказалось никого, кто мог бы мне сказать, по какой дороге он поскакал.

— И вы потеряли следы капитана Якобуса?

Выражение глубокого недовольства появилось на лице того, кого граф Вазаборг только что назвал Альбертом, но, не заостряя боле внимания на словах г-на де ла Герш, тот холодно ответил:

— Да, я их потерял.

На какое-то время взгляды собеседников встретились: насколько нравились г-ну де ла Герш открытое и мужественное лицо и улыбка графа Вазаборга, настолько черты лица человека по имени Альберт — то ли взгляд, то ли линия рта, — внушали ему неприязнь. Однако он тотчас же надел маску благовоспитанного человека.

Граф де Вазаборг, молчаливо глядевший в окно, будто спрашивавший у ночи объяснения какой-то тайны, живо обернулся:

— Капитан Якобус? Кто этот человек и почему вы его знаете? — спросил он, обращаясь к г-не де ла Герш.

Арман-Луи рассказал ему, при каких обстоятельствах они встретились.

— Вот как! И снова похищение?! Может, такова профессия этого капитана? — предположил швед. — Но, надо полагать, на этот раз он это делал не для него, не для того графа… Но ради какого графа на сей раз проник он, как бандит, в это наше убежище? Кто бы это мог быть? Вы не знаете, господин герцог?

— Нет, — сказал Альберт.

Взгляды Маргариты и герцога Альберта встретились. Чернее тучи стало лицо дворянина и, побежденный её молчаливым взглядом, он опустил глаза.

— А вы, Маргарита, вы ни о чем не догадываетесь, вы никого не подозреваете? — обратился к ней граф Вазаборг. Маргарита, все ещё глядя на герцога, медленно проговорила:

— Нет, однако мне надо подумать.

Герцог Альберт глубоко вздохнул и сел. Капли пота выступили на его лбу.

Выражение радостного спокойствия и счастливой уверенности, только что увиденное г-ном де ла Герш, исчезло с лица Маргариты. Она стала серьезной и убрала свою руку с руки графа Вазаборга, которую сжимала. Она встала и подошла к г-ну де ла Герш:

— Храни вас Господь! — сказала она нежным голосом, ласково глядя на него. — Я не знаю, придется ли мне когда-нибудь в жизни ещё раз встретиться с вами… Поцелуйте меня, как брат целует сестру… Чтобы мне осталось что-то на память о вас.

Она потянулась губами ко лбу Армана-Луи. Охваченный вдруг чувством какого-то бесконечного уважения и сердечности он ответил ей своим целомудренным поцелуем, и Маргарита скрылась за длинной колышущейся драпировкой портьеры.

Альберт стал бледнее смерти.

Час спустя, после этой сцены, Арман-Луи возвратился в свою комнату в трактире «Коронованный лосось».

«Не приснилось ли ему все происшедшее?», — с мыслями об этом он упал на кровать и заснул, стиснув кулаки.

К полудню трактирный слуга вошел к нему с поварским колпаком в руке, сгибаясь в поклоне при каждом шаге.

— Гонец в королевской ливрее — у ворот, — сказал он. — Вот что он вручил мне для вашей милости.

Слуга снова поклонился до земли и передал г-ну де ла Герш шкатулку, перевязанную тесьмой, на которой висел ключик.

Протерев глаза, Арман-Луи открыл шкатулку.

Внутри лежало золотое кольцо с рубином и привязанная к нему записка без подписи:

«Еще раз спасибо. Если вам понадобится когда-нибудь друг, смело приходите в королевский дворец и покажите это кольцо капитану гвардейцев: вас примет человек, который никогда не забудет вас».

— Черт возьми! — прошептал г-н де ла Герш. — Граф Вазаборг какой-то важный сеньор при дворе! … Надо же! Он и сам как капитан гвардейцев…

И Арман-Луи надел кольцо на палец.

«Оно сослужит мне службу, если сподоблюсь стать корнетом в шведском полку», — подумал он.

Под кольцом и запиской было письмо, адресованное г-ну де Парделану, скрепленное королевским гербом.

«Вот так так! — подумал г-н де ла Герш. — Граф де Вазаборг — человек слова!»

Все это время трактирный слуг с поварским колпаком в руках смотрел на него:

— Ваша милость не пожелаете ли чего передать гонцу? спросил он.

— Скажи ему, что я уезжаю. Предложи ему бутылку рейнского вина за мой счет, если оно есть ещё в твоем погребке, и выпейте её вдвоем за мое здоровье.

Солнце было ещё над горизонтом, когда с радостным сердцем Арман-Луи галопом помчался по дороге к Сент-Весту. Проезжая мимо белого домика, который виднелся сквозь деревья сада, он взглянул на него и улыбнулся.

— Прощай, Маргарита! И да здравствует Адриен! — сказал он.

И, отпустив поводья своей заржавшей лошади, он исчез в облаке пыли.

Через несколько минут уже не видны были колокольни Готембурга.

16. Раскаты грома

Каркефу наслаждался полном изобилием в замке Сент-Вест, который он называл благородным и великолепным. Своеобразная архитектура здания восхищала его, и он благодарил всех богов за то, что здесь была такая широкая, просторная и настолько хорошо оснащенная кухня, какой он не видывал ни в одном из известных ему замков.

— Сударь, — сказал он Рено. — Обидно видеть дом, полный прекрасных вещей, в руках таких нечестивцев.

Иногда, проголодавшись по утрам, он вздыхал; по вечерам, после вкусного ужина, он лил в свой стакан слезы умиления.

— Сударь, — снова заговорил он, обращаясь к Рено, понятно, что подобные милости Провидения не могут длиться вечно. Кто мы, чтобы быть достойными их? Бедные грешники, погрязшие в пороке!

— Говори за себя! — ответил Рено.

— Какой хозяин, таков и слуга — говорит мудрость, её логика не позволяет мне отделить себя от вас. Однажды утром мы проснемся в какой-нибудь мерзкой конуре, обставленные ловушками, с пустым желудком и пустыми карманами. Надо молиться, сударь, и подкрепляться в ожидании дней испытания.

Рено следовал советам дальновидного Каркефу. Благодаря присутствию в замке Дианы, а также баронессы д`Игомер, Рено не так сильно скучал по Арману-Луи. Он вздыхал при виде Дианы и улыбался, когда встречал баронессу — и этому наказанию не было конца.

А однажды утром Арман-Луи, точно молния, влетел во двор замка. Очевидно, какое-то предчувствие привело Адриен в это время к окну. Увидев белую ручку за занавеской, а потом и её красивое радостное личико, Арман-Луи тотчас забыл о днях, проведенных вдали от м-ль де Сувини.

Он поднялся в замок, перепрыгивая через несколько ступенек по большой лестнице, погромыхивая шпорами и, толкнув дверь кабинета, вошел к ну де Парделану.

— Ну вот и я, господин маркиз, — улыбаясь заговорил он. — Еще два таких поручения, вроде этого, и я, наверное, буду чувствовать себя столетним старцем.

При виде королевского герба на письме, привезенном Арманом-Луи, г-н де Парделан затрепетал:

— Сам король Густав-Адольф вручил вам это письмо? спросил он.

— Нет, господин маркиз.

— Значит, капитан гвардейцев?

— Не более того.

— А вам известно содержание этого послания?

— Нет, ни слова, ни буквы.

Г-н де Парделан зазвонил колокольчиком. Появился слуга.

— Попросите барона Жана де Верта подняться ко мне, — приказал маркиз.

— Это все? — спросил Арман-Луи.

— Все.

— Мне доставляет удовольствие оказывать вам услуги, господин маркиз. Вы не рассыпаетесь в комплиментах…

Г-н де Парделан пожал руку молодому дворянину.

— Не сердитесь на меня! — сказал он. — В этом письме — гибель или спасение половины мира… Богу угодно было вдохновить короля!

Послышались шаги Жана де Верта, и г-н де Парделан указал г-ну де ла Герш на незаметную дверь в углу кабинета:

— Надеюсь, вы меня извините? — проговорил он.

— Дела короля — не мои дела, — поспешно ответил путешественник.

И Арман-Луи, которого спасение мира занимало меньше, чем воспоминание об Адриен, вышел, оставив г-на де Парделана наедине с бароном.

— Вот то, что вы ждали, — сказал старик Жану де Верту, показывая ему послание, только что врученное г-ном де ла Герш. — Сургуч не тронут. Я хотел вскрыть это письмо в вашем присутствии. Сделайте это сами.

Жан де Верт взял письмо и сорвал сургуч. Г-н де Парделан развернул листок бумаги. Сердце его забилось сильнее. Вдруг выражение неизъяснимой радости преобразило его лицо.

— Вот видите, читайте! — не сумев совладать с собой, порывисто сказал он.

Послание содержало только два слова: «Нет, никогда!». И ниже тем же почерком: «Я король».

И ещё ниже подпись Густава-Адольфа и гербовая печать короля.

Жан де Верт скомкал письмо в руках.

— Но это же война! — воскликнул он.

Потом, топнув ногой, закончил свою мысль: — А ведь с ним мы были хозяевами Европы!

Г-н де Парделан не хотел отвечать, но подумал, что Швеция могла бы стать хозяйкой Германии и силой собственного оружия.

Во время этой сцены в кабинете г-на де Парделана г-н де ла Герш искал Адриен, Адриен также искала его.

Когда м-ль де Сувини наконец увидела Армана-Луи, она взяла его за руки и увлекла в дальний угол сада.

Арман-Луи не мог говорить — так он был взволнован. Глаза Адриен были влажны и блестели. Когда они оказались наедине, в густых зарослях деревьев, она остановилась и, вздохнув, сказала:

— Наконец-то!

И слезы мучительной радости и тревоги брызнули из её глаз, заливая лицо.

— Что случилось? — воскликнул г-н де ла Герш взволнованно при виде этих слез.

— Я не знаю, но я дрожу вся насквозь, я взволнована и встревожена… Ах, как вы мне нужны! Что-то происходит здесь, что пугает меня… Что? Я не знаю, но мне страшно. Вокруг нас какая-то беда.

— Беда? — переспросил Арман-Луи.

— Вы знаете, насколько не присуще для меня тревожиться… Мне кажется, тем не менее, что какая-то опасность, которой вы подвергались, она одна наполнила мою душу этой тревогой, которая так меня терзает. Но вот вы здесь, и я знаю, что никакая гибель вам не угрожает, однако страх по-прежнему донимает меня…

Арман-Луи обхватил рукой покачнувшийся стан м-ль де Сувини.

— Не причиной ли тому барон Жан де Верт? — вдруг спросил он.

— Ах, замолчите!.. Несколько дней назад мы просто болтали, и господин де Парделан был там. Я заканчивала расшивать шелковый темляк для шпаги. Барон Жан де Верт заговорил о войне, о сражениях, мои мысли были о вас. Он стал говорить мне об опасностях, которые окружают солдата, и сказал мне, что вскоре собирается уехать и, возможно, не вернется больше, но что он чувствовал бы себя смелее и был бы неподвластен смерти под защитой, данной ему рукой друга, и попросил у меня этот темляк, который я расшивала.

— И вы дали ему то, чего касались ваши руки, Адриен?

— Во всяком случае, он взял его, а я ему позволила…

Ах, я клянусь вам, когда я думала о вас, я видела, что над вашей головой нависла угроза: железо или летящий свинец. И моя обессилившая рука не сумела удержать этот кусочек шелка. Вы простите меня, Арман-Луи?

— Адриен, любили ли вы меня все это время?

— Люблю ли я вас!.. Силы небесные, и он меня об этом спрашивает! Вы видите, я же все вам рассказываю… Послушайте, я достаточно наревелась! Но с тех пор как этот расшитый темляк перешел из моих рук в его, барон смотрит на меня таким взглядом, какого я ещё у него не видела. Вы помните г-на де Паппенхейма? Он смотрел так же и так же улыбался.

Арман-Луи собирался ответить, но голос Рено позвал его.

— Мой бедный гугенот, тебе пришло письмо из Франции: если оно встревожит тебя, разорви его на тысячу кусочков! Я заметил, что письма — дело скверное: написанные друзьями, они, подобно мушкету с раструбом, направлены против нашего богатства, тогда как наши грустные кошельки и так не нуждаются в такого рода кровопусканиях, в чрезмерных расходах, чтобы остаться вовсе без гроша; а те, что подписаны нашими дедами, полны нудных проповедей и уроков, столь же длинных, сколь неприятных.

Тем временем Арман-Луи уже распечатал письмо, присланное из Франции.

— Читайте, — сказал он м-ль де Сувини. — И читайте вслух!

Адриен бросила взгляд на бумагу и побледнела, едва прочитав первые несколько слов.

«Г-ну графу де ла Герш.

Сын мой горячо любимый!

Знайте, что ла Рошель, последний оплот протестантства во Франции, окружен многочисленными войсками, стянутыми туда г-ном кардиналом де Ришелье из всех уголков королевства. Если Бог не даст в обиду своих служителей, мы падем под их натиском, и умрем как подобает мужественным людям, со шпагой в руке защищая нашу веру. Если м-ль де Сувини, моя приемная дочь, одна и покинута своим дядей, всецело сознавайте свои обязанности по отношению к ней. Прощайте! Получила ли она должный приют у г-на де Парделана, спросите об этом свое сердце, оно скажет вам, где истинное место чести. Что ж, до свидания. Храни Вас Господь, сын мой! Да снизойдет на вас Его благословение.

Маркиз Эркюль-Арман де Шарней»

Адриен подняла свое бледное личико. В её глазах была смерть. Взяв за руку того, кого любила, она решительным голосом сказала:

— Арман-Луи, вы должны ехать к нему!

— Я поеду, — ответил г-н де ла Герш.

— Черт возьми! Я пригожусь вам! — обрадовался Рено.

— Ты? — удивился Арман-Луи. — А я считал, что некая цепь удерживает тебя здесь?..

Тень грусти омрачила лицо г-на Шофонтена.

— Тебе, другу детства и юности, я скажу все. Да, я люблю, до глубины души люблю, так, что никогда не поверил бы, способен ли на это сын моего отца. Ах! Возможно, я полюбил на всю жизнь! Но мое имя — маркиз де Шофонтен, и если бы я разбросал по камешку мой родовой замок каждому придорожному кусту, то и тогда никто не обвинил бы меня в том, что я ищу наследницу, чтобы восстановить с её помощью утраченную славу моего герба! И я не посрамлю моего гордого имени — оно останется, как есть, незапятнанным! Я молод, у меня есть шпага. Какая бы ни выпала на мою долю судьба, никакая другая женщина, кроме Дианы, не будет названа маркизой де Шофонтен.

— Ах, но вы уже достойны ее! — проговорила м-ль де Сувини.

Они молча вышли на дорогу, ведущую к замку. Арман-Луи поднялся к г-ну де Парделану; Адриен, вернувшись в свою комнату, вся в слезах упала на колени; Рено пустился разыскивать Каркефу. Он больше думал о Боге Фехтования, своем покровителе, чем о баронессе д`Игомер.

Г-н де Парделан согласился с решением Армана-Луи ехать в Гранд-Фортель, — со странной поспешностью. Он отдал в его распоряжение свой кошелек, своих лошадей и живо похвалил за смелый поступок.

«Вот забавно, — думал обо всем этом Арман-Луи. — Понятно, что он одобряет мое решение, но почему он так радуется?»

Эти мысли не помешали ему, однако, выбрать прекрасную лошадь на конюшне маркиза. Он встретился там с Каркефу, который, узнав в чем дело, запричитал:

— Я так и думал, сударь. Все это не могло долго продолжаться! Только здесь молочные реки и кисельные берега, а мы возвращаемся в королевство выстрелов, тумаков и голодовок.

Обед прошел очень грустно. У Дианы были красные, будто она плакала, глаза. Баронесса д`Игомер выглядела очень задумчиво, и подвижные крылья её носа недовольно раздувались. Адриен походила на статую грусти и смирения. Рено не разговаривал вовсе — это было наивысшим доказательством печали, какое он только мог продемонстрировать. Лишь один барон Жан де Верт казался полным задора и огня.

Потом они перешли в соседнюю комнату. Г-н де Парделан подошел к г-ну де ла Герш.

— Когда вы будете у господина де Шарней, заверьте его, что мадемуазель де Сувини, в случае моей смерти, не останется жить здесь одна, — сказал он. — Вот, господин барон Жан де Верт, её жених.

Если бы молния ударила у ног Армана-Луи и Адриен, они испытали бы меньший ужас, чем теперь.

Адриен встала.

— Мне кажется, однако, — сказала она, гордо сверкая очами, — что я тоже имею к этому какое-то отношение?

— Безусловно, сударыня.

— Тогда, прежде чем говорить об этом с господином де Парделаном, которому мой отец завещал опекать меня, я знаю об этом, — быть может, вам следовало бы известить меня, нахожу ли я приятным ваш выбор? Вы оскорбляете меня, позволяя себе самолично распоряжаться моей рукой. Если таким способом вы надеетесь завоевать мое сердце, хочу сказать, что вы глубоко ошибаетесь. Кроме того, поскольку вы меня к тому принуждаете, хочу покончить с этим такими словами: знайте, сударь, что я люблю господина графа де ла Герш.

— Ах! К сожалению, я уже дал слово! — крикнул г-н де Парделан.

— А я с удовольствием принял это слово, — сказал Жан де Верт.

Арман-Луи собирался сказать что-то, но Адриен опередила его, обратившись к барону:

— А вы знайте — ничто на свете не заставит меня отказаться от того, кого я выбрала сама, к тому же я не служанка, чтобы выходить замуж без согласия человека, представляющего здесь моего отца, по крайней мере, в этом нет ни нужды, ни необходимости.

— Время, сударыня… вот непобедимая сила, способная сломить всякое сопротивление.

— И вы — дворянин?! — с негодованием выкрикнула она.

— Сударыня, я — Жан де Верт. Я люблю вас, и вы будете моей женой.

Барон низко поклонился и вышел.

Арман-Луи, держа руку на головке эфеса шпаги, трясся от гнева. Он устремился за бароном. Г-н де Парделан остановил его.

— Не здесь! Он — мой гость! — сказал он.

— Вот ещё один человек из породы волков и кабанов, с которым я хотел бы сразиться один на один, — прошептал Рено.

Г-н де Парделан топнул ногой от досады.

— Ах, зачем только он спас мне жизнь!

И маркиз рассказал им, как во время войны, развязанной датским королем Кристианом против Германии, упав со своей лошади, он чуть не погиб под ударами хорватского всадника, когда Жан де Верт, который овладел уже военной профессией, рискуя собой, спас его. Барон ничего не хотел тогда принять в качестве платы за это, и, в порыве признательности г-н де Парделан поклялся выполнить любую первую просьбу, с которой тот обратится к нему.

— Я назвал себя и мы пожали друг другу руки, — добавил г-н де Парделан. — «Быть по сему!», ответил тогда мне Жан де Верт, и в тот же день я почувствовал облегчение.

С того дня превратности военного времени разлучили их: Жан де Верт, католик, взял сторону императора, г-н де Парделан, протестант и француз по происхождению, остался верным знамени шведского короля. Позже, по стечению обстоятельств, Жан де Верт оказался в Швеции, и, помня о прошлом, именно у г-на де Парделана он попросил приюта и поддержки в ходе одного деликатного дела. Тогда-то барон и увидел м-ль де Сувини.

— Уже через неделю он напомнил мне о моем обещании, сделанном когда-то на поле битвы, орошенном моей кровью. Что я мог ответить ему? — сокрушался маркиз.

Он сделал несколько шагов по комнате, терзаемый волнением.

— Ах, почему вы не сказали раньше о вашей любви? Почему не сказали ещё в день приезда?! — спрашивал он молодого человека.

— Но разве я мог? — воскликнул г-н де ла Герш. — Вспомните, с каким видом вы встретили меня, какой вы оказали мне прием! Мадемуазаль де Сувини — богата, я — беден, и, ещё не познакомившись со мной, вы относились ко мне с подозрением. Чего ради я бы открывал рот?

— Ах, не вините меня! Я не знал вас совсем, я только знал из письма господина де Паппенхейма, что мадемуазель де Сувини на много лет, без видимой причины, задержалась в замке Гранд-Фортель у г-на де Шарней.

— Ну вот, теперь вы прекрасно понимаете, что я вынужден был молчать! Но я уже принял решение, и если однажды мне удастся завоевать себе место под солнцем, я приду, что бы сказать вам: «Я люблю Адриен, я достоин её. Не соизволите ли вы отдать мне её в жены?»

Рено крепко пожал руку Арману-Луи.

— Я надеюсь на то, дружище, — сказал он. — Жан де Верт — не Ахилл, он, я думаю, уязвим.

— Я тоже надеюсь, потому что он тебя любит, — шепнула Диана на ушко м-ль де Сувини, которую сжимала в своих объятиях.

Почему эти слова, произнесенные таким нежным и робким голоском, что только женское ушко могло расслышать их, заставили нахмурить брови баронессы д`Игомер? Почему в то время, как она украдкой смотрела на Рено, видно было, как множество тонких змеек выткали на её свежих щеках густой румянец? Не потому ли что Рено взглянул в этот момент в сторону Дианы?

17. Змея в траве

Если мы хотим завладеть ключом к её маленьким тайнам, нам понадобится, несколько мгновений спустя, войти в комнату, украшенную цветами и слабо освещенную лампой, стоящей среди благоухающих букетов. Окно в ней открыто, и легкий ветер играет в шелковых складках занавесок, которые раздуваются, подобно парусу. За окном тишина, и слышен только шелест листьев. Г-жа баронесса д`Игомер в ночной рубашке лежит в большом кресле, одна её рука небрежно повисла вдоль томного тела, забыв махать веером, который сжимают пальцы, другая рука закинута за голову.

Она размышляет, но складка губ выдает её чувства; брови сомкнуты у переносицы, мрачен взгляд, сверкающий металлическими искорками, точно молниями в штормящем море. Иногда её грудь высоко вздымается, и лицо вспыхивает неожиданным румянцем. Неподвижная и молчаливая, она преисполнена коварства. Баронесса — маленькая и изящная, легкая ткань её рубашки позволяет увидеть перламутровую округлость её плеч, молочную белизну рук, гармоничную гибкость талии. Сколь элегантен изгиб всего её тела, сколько грации в позе!

Но не улыбка освещает её лицо — напротив: на нем печать дерзости и мрачной решимости.

Крадущийся шорох послышался за балконом, скрипнули шаги на тропе. Баронесса не шелохнулась, но трепет пробежал по её щекам, вдруг побелевшим. Вздрогнули занавески, стремительно раздвинутые. Рено шагнул в комнату. Баронесса д`Игомер подняла взгляд.

— О, какая вы задумчивая! — воскликнул Рено. — Божественная моя, вы похожи на красавицу Алкмену, поджидающую Юпитера.

Г-жа д`Игомер пальцем указала Рено на табурет рядом с креслом, в котором сидела, и резким голосом сказала:

— Господин де Шофонтен, вы меня не любите!

— Какая глупость! — возмутился Рено.

— Говорю же вам: вы меня не любите. Ах, Боже мой, сегодня я убедилась в этом!

— Сегодня? вы сказали сегодня? Что же я такого сделал сегодня? Неблагодарная, да я битых два часа сочинял сонет, посвященный вам! Но Феб сердит на меня — я набросал только четыре стиха. Вот они.

— Ах, оставьте! — в яростном порыве проговорила баронесса. — Вы насмехаетесь и вы уезжаете!

Рено содрогнулся.

— Не сомневайтесь, сударь, я все поняла!

— Ну да, я уезжаю! — ответил вдруг Рено решительно. Озноб пробежал по телу баронессы.

— Значит, это правда, что вы покидаете меня?

— Зачем мне лгать?

Рено, поставив колено на табурет у ног баронессы, искал её руку для поцелуя.

— Но должен сказать, — сказал он ласковым голосом, поднося к губам её ледяную руку, которую держал в своих руках, — это не я вас покидаю, но мое тело. А сердце мое остается здесь!

— Здесь? Возможно, что это так! — ответила баронесса, бросив на Рено пылкий взгляд. — Но оставьте напрасные слова. Вы говорите, что любите меня. Зачем же, если вы любите меня, вы уезжаете? Зачем вы повергаете меня в отчаяние и печаль? Кто вас к тому вынуждает? Ответьте прямо, без уловок, как мужчина отвечает мужчине. И зачем?

Рено принял гордый, вызывающий вид.

— Во Франции вспыхнула война между моей верой и кальвинистами, — сказал он. — Я дворянин и католик, и должен присоединиться к королевской армии.

— А я?

— Вы?

— Послушайте, Рено, я буду говорить обо всем так, как я думаю. Сейчас может решиться вся моя жизнь. Вы знаете, как я вас люблю. Увы, мои глаза, мой румянец, мое волнение уже сказали об этом прежде, чем я открыла рот. Но вы не знаете, сколько огня зажгла эта любовь в моем сердце! И ваше сердце нужно мне безраздельно, иначе… Ах, я не отвечаю больше за огонь, который горит в моей крови! Он может толкнуть меня на страшные поступки! Я могу или любить или ненавидеть! Можете ли вы доказать, что вы действительно любите меня? Что ж, тогда останьтесь! Я, баронесса д`Игомер, одна из первых женщин Швеции и по положению и по состоянию. До вас я никого не любила. Я вдова. Оставайтесь и берите мою руку.

— Я? Стать Вашим мужем?

— А почему нет? По положению своему я имею право на корону маркизы.

— Я знаю. И мои предки были бы благодарны соединить наши гербы. Но долг чести принуждает меня ехать, и разве хочется мне заставлять вас надевать траур и одновременно свадебное платье? Если бы я остался подле вас, что сказали бы мои братья по оружию?

— Ладно, уезжайте! Но я могла бы последовать за вами и на поле битвы, куда вы так стремитесь. И будь я вашей женой, маркизой де Шофонтен, я всюду пошла бы за вами.

Рено трясло. Он предполагал слезы, гнев, но подобное открытое и чистосердечное предложение ему и в голову не приходило.

— Вы сомневаетесь? — продолжала баронесса.

— Это невозможно! — сказал наконец г-н де Шофонтен, думая о Диане.

— А, вот видите, вы не любите меня. Ту, что вы любите, зовут Диана де Парделан. Но берегитесь!

Рено, до сих пор сохраняя спокойное и веселое настроение, стал вдруг серьезным.

— По-моему, вы только что сказали два лишних слова, моя дорогая Текла, — сказал он.

— А почему я не могла сказать их? Разве я не имею права? Речь идет о вас и речь идет обо мне — почему же я должна молчать? О, нет! Я пойду до конца! Вы говорите мне, что не любите Диану? Ох, хотела бы я ошибаться и хотела бы закрыть глаза на эту страшную правду, но ведь это вы сами позаботились о том, чтобы открыть мне их! Какими взглядами вы сопровождаете каждый её шаг! Как сияет каждая черточка вашего лица, когда вы говорите с ней! О, я никогда не видела этих искр счастья, когда вы бываете рядом со мной! А сегодня вечером, во время этого грустного ужина, который собрал всех нас за одним столом — это было, возможно, в последний раз, когда я смотрела только на вас, чьи глаза, чью улыбку вы искали? И вы считаете, что это унижение, которому я подверглась, и это невнимание ко мне я вам прощу? И безропотно оставлю госпожой вашей жизни и вашего сердца эту соперницу, которую я презираю? О, не думайте, что я до такой степени слаба и глупа! Нет! Вы меня ещё не знаете, Рено!

Г-н де Шофонтен встал и вежливым и твердым голосом спросил:

— Вы угрожаете, госпожа баронесса?

— Сжальтесь! Не уезжайте! Останьтесь! Сделаем как ты хочешь! Ты хочешь, чтобы мы уехали из Швеции? Я поеду с тобой! Я поеду во Францию, в Испанию, в Италию, куда прикажешь, лишь бы быть с тобой. Ах, все мое существо принадлежит тебе настолько же, насколько я ненавижу эту Диану!

Рено высвободился из объятий г-жи д`Игомер и сказал, насколько мог владеть голосом, плохо скрывающим грусть:

— А почему вы так ненавидите её, если я уезжаю и, возможно, больше никогда не увижу ее?

Смертельная тоска подкатила к сердцу Теклы.

— Так вы думаете только о ней!? Уезжайте же! — крикнула она. — Уезжайте! И будь проклят тот день, когда я встретила вас, когда ваш лживый рот впервые целовал меня! Бегите во Францию и молите Бога, чтобы он больше не возвратил вас ко мне! Даже хорошо, что вы привели меня в чувство! Теперь, когда вы разбили это сердце, из него будут проистекать лишь желчь и злоба. Прощайте!

Никогда ещё Рено не видел у г-жи д`Игомер такого страшного лица, выражающего столько жутких и безумных чувств. Это было чужое лицо,, чужой голос. Он уже подумывал о том, что зря решил искать наказания рядом с Теклой. Но он был не из тех людей, которые получают удары, не отвечая на них. Раскланиваясь с г-жой д`Игомер, он проговорил вежливо и вместе с тем с долей иронии:

— Мое оружие против мужчин — шпага, против женщин — забвение!

Властным движением г-жа д`Игомер указала ему на окно, где так часто встречала его объятиями своих рук.

Рено поклонился, точно посол, уходящий в отставку от своего монарха, и с высоко поднятой головой вышел на балкон.

— О, Диана! — прошептал он.

Г-жа д`Игомер молча и неподвижно, положив руку на сердце и дрожа губами, слушала звук шагов Рено, удаляющихся в ночь. Когда они стихли и наступила мертвая тишина, она произнесла, наконец, тяжело вздохнув:

— О! Я отомщу за себя!

Совсем другого рода сцена происходила под окнами м-ль де Сувини в этот час глубокой ночи. Соединив руки и сердца, Адриен и Арман-Луи в последний раз обменивались словами прощания. Двадцать раз г-н де ла Герш уходил и двадцать раз возвращался.

— Теперь я ничего не боюсь, хотя знаю, какая опасность мне угрожает, — говорила Адриен. — Конечно, я никогда не буду женой Жана де Верта, никогда! И любовь, которая только и связывает меня с жизнью, никто другой, кроме вас, не услышит от меня, клянусь вам! Езжайте с миром. Та, что любит вас, — из тех, кто любит один раз и навсегда.

Арман-Луи коснулся губами губ Адриен.

— Если я не вернусь, молитесь за меня, — сказал он.

Адриен сняла кольцо со своего пальца и надела на палец г-на де ла Герш со словами:

— Пока я жива, я ваша, мертвая — я не буду ничьей.

Арман-Луи прижал её к своему сердцу, их губы соединились, и под звездным небом они молили Бога быть свидетелем и защитником их любви.

На следующий день к полудню Арман-Луи и Рено в сопровождении Каркефу были уже на лошадях во дворе замка. Это был час отъезда. Все вокруг было залито сиянием дня.

Г-н де Парделан, взволнованный, пожал на прощание руки обоим друзьям. Жан де Верт появился в великолепном наряде. Темляк, расшитый золотыми нитями, был привязан к гарде его шпаги. Сняв перчатку с руки, он намеренно ласкал его бахрому.

Г-н де ла Герш подошел к нему.

— Вам — темляк, мне — сердце, — сказал он.

— Вам — сердце, мне — рука, — ответил барон.

Г-н де ла Герш едва удержался от яростного жеста и, сделав над собой сверхусилие, проговорил:

— Послушайте, господин барон, вспомните, что вчера сказала мадемуазель де Сувини господину де Парделану. Я люблю её больше жизни. Откажитесь достойно от ваших притязаний на нее, и до моего последнего часа, до моего последнего вздоха вы приобретете признательного дворянина, в котором вы не обманетесь никогда.

Губы барона искривились в улыбке.

— Господин граф, — сказал он. — Я предпочитаю даму дворянину. Посмотрите на этот темляк, вышитый рукой мадемуазель де Сувини. Сколько времени он будет на головке эфеса этой шпаги, столько же я не откажусь от нее, я ведь взял слово с господина де Парделана.

Г-н де ла Герш вскочил в седло.

— Что ж, сударь, так же наверняка, как и то, что мое имя Арман-Луи де ла Герш, я вырву этот темляк у вас! — крикнул он.

Он пустил лошадь вскачь и в отчаянном рывке выскочил за ворота.

Когда вместе с Рено он сворачивал за угол замка, несколько роз, перевязанных лентой, упали к ногам г-на де Шофонтена. Он проворно подобрал их. Белая, точно снег, ручка показалась из окна и, сделав прощальный знак, исчезла.

— Но это окно не госпожи д`Игомер! — сказал Арман-Луи.

— Слава Богу! Этого мне только недоставало, — пьянея от радости, проговорил Рено.

— Может, все же останешься? — спросил г-н де ла Герш. — Здесь твое счастье.

— Зачем мне оставаться? И кем ты хочешь чтобы я здесь оставался? Пусть и любит она меня, меня, который не в состоянии предложить ей корону Франции!.. Нет, нет! Ты знаешь мои принципы: или золотая шпага, или ничего…

Он вздохнул и сунул цветы и ленту за камзол.

Затем, распрямившись и приняв гордый вид человека, уверенного в самом себе, непринужденно сказал:

— по правде говоря, тем хуже для меня. Ты идешь защищать Ла Рошель, а я собираюсь завладеть этим городом еретиков, тем самым делая подарок господину кардиналу де Ришелье. По возвращении он даст мне полк, который я положу к ногам мадемуазель де Парделан.

— Аминь! — грустно сказал Каркефу.

А через полчаса башни замка Сент-Вест скрылись за сплошной полосой соснового леса.

18. Ла Рошель

Прошло несколько месяцев. Подвергшийся нападению с суши, блокированный со стороны моря дамбой и флотом, отрезанный от мира внушительными силами, которые кардинал Ришелье стянул вокруг его ветхих стен, Ла Рошель пришел к тому роковому часу, когда поредевший и изголодавшийся гарнизон больше защищал свою честь, чем осажденный город.

Арман-Луи и Рено расстались в Дюнкерке. Прежде чем пуститься в новые приключения, которые, возможно, сведут их на поле битвы шпага к шпаге, они обнялись.

— Не щади больше католиков, как и я не буду щадить гугенотов, — сказал Рено своему брату по оружию.

И в то время как один, переодетый в торговца с тюком на крупе лошади, искал дальнюю окольную дорогу, которая позволила бы ему проникнуть в осажденную крепость, — другой с рассветом, с высоко поднятой головой, со шпагой на боку, шел напрямик в компании с Каркефу, чтобы явиться в лагерь кардинала.

Оба достигли своей цели. Промчавшись стрелой под пулями, лошадь Армана-Луи донесла его до ворот Ла Рошеля, которые открылись и закрылись за всадником. В результате случайного дорожного поединка Рено вернулся в свою палатку с окровавленной шпагой — так он отметил свое благополучное прибытие.

Увидев своего горячо любимого сына, г-н де Шарней, раненый, измученный жаждой и бессонницей, нашел в себе силы обнять его и заплакал.

— Я умру счастливым, — сказал он. — Теперь я знаю, что ты достоин крови, породившей тебя.

Ничего более страшного и душераздирающего, чем зрелище разгромленной Ла Рошели, Арман-Луи ещё не видел. Ядра и бомбы кардинала разрыли землю — и по всюду зияли огромные воронки. Стены крепости разрушены, горящие дома разворочены от основания до крыши, везде торчат остовы обгоревших от пожаров зданий, распахнуты двери церквей, постоянно переполненных толпами женщин и детей, на коленях стоящих в молитве среди развалин.

Мужчины — на крепостных стенах. Каждую минуту пушечные ядра разносят крыши или пробивают стены домов, продырявливают башни и поднимают, падая, облака пыли. Крепостные стены шатаются, проломы увеличиваются, и едва хватает целой ночи, чтобы заделать бреши и восстановить разрушенные участки.

Все больше растет число погибших. Нет надежды на спасение, — все ищут случая пасть в бою. Город погружен в скорбь.

Во вражеском лагере, в изобилии снабжаемом всем необходимым, кардинал ждет желанного часа, когда падение Ла Рошели позволит ему перенести все усилия на Европу и сразить Австрийский дом. Он в нетерпении подсчитывает, сколько дней отделяют от этого решающего момента, и торопит работу инженеров, подогревает рвение солдат. Он смотрит на город, последние пушки которого ещё грохочут, — и взгляд его омрачается.

— Что за смельчаки погибают там?! — говорит он. — И все же я покорю этот мятежный город и, если потребуется, не оставлю в нем камня на камне. Франция должна быть единой и сильной в руках короля!

И после его визита батареи вновь и вновь извергают железо и огонь.

Однажды утром г-н де ла Герш навестил г-на де Шарней, которому иногда с трудом удавалось добираться до бастиона, чтобы собственноручно выстрелить из пищали. Только его душа поддерживала ещё в нем силы и продлевала в нем жизнь, а тело было вконец истерзано. Увидев своего внука похудевшим, почерневшим от пороха, с горящим взглядом, старый дворянин приподнялся на постели.

— Ну что? — спросил он.

— Все потеряно, — ответил Арман-Луи.

Г-н де Шарней взмолился, глядя в небо:

— Господи! Боже всемилостивый! Да свершится воля твоя!

Потом, уверенно взглянув на внука, сказал твердым голосом:

— И что же, собираются сдаваться?

— Нет. Есть ещё две пушки, способные стрелять, и руки, способные драться.

— Тогда зачем же отчаиваться? Бог, спасший свой народ в пустыне, позволит ли Он до конца уничтожить Ла Рошель?

— Этой ночью прибыл курьер. Теперь ясно, что рассчитывать на помощь бесполезно. Английский флот, отчаявшись пробиться к нам, возвращается в свои порты. Мы останемся одни.

— Кто-нибудь говорит о капитуляции?

— Никто. Каждый на своем посту. Но если всем довольно того, чтобы только достойно погибнуть, то, что касается меня, я хочу добиться большего.

— Говори что ты имеешь в виду?

— Я пришел просить вашего благословения. Через час я буду во вражеском лагере. Возможно, я не вернусь.

Г-н де Шарней поцеловал Армана-Луи.

— Ты подумал о мадемуазель де Сувини? — спросил он.

— Нет минуты, когда бы я не слышал её имени в своем сердце, — ответил Арман-Луи, — но она знает, что долг чести превыше всего. Если мне не суждено снова свидеться с ней, хочу, чтоб она знала, что я был достоин её.

— Очень хорошо, сын мой. А теперь объяснись.

— Нас здесь пятьдесят дворян, которые поклялись уничтожить батарею, которая обстреливает выход из бухты Конь. Мы хотим на прощание сделать славный подарок кардиналу — наши солдаты, у которых скоро не будет другого отечества, кроме могилы и шпаги, нанесут ему последний визит. Вчера его грозная батарея в последний раз зарядила пушки. Именно эта батарея должна пробить главную брешь, предназначенную для того, чтобы штурмовые отряды армии короля ворвались в город… Но уже сегодня вечером мы превратим батарею в груду хлама. Так мы исполним наш долг, — и наша честь будет спасена.

— Но это гибель, а где же удача?

— Нас пятьдесят, я уже сказал вам. К этому отряду присоединятся ещё две сотни ополченцев и солдат, которые пойдут за нами до конца. Перебежчик, проникший в наш лагерь этой ночью, сказал нам, что кардинал хочет посетить прямо сегодня подрывников, которые собираются взорвать крепостную стену форта Сен-Луи. Нас считают неспособными попытаться сделать что-либо за пределами наших крепостных стен и не берут в расчет нашу отчаянность. Форт Болье, который выходит на бухту Конь, плохо вооружен; вражеский гарнизон, зная о нашем бессилии, спит среди бела дня или занимается мародерством. В полдень мы обрушимся на батарею, которую этот гарнизон вызвал на подмогу, — она почти не охраняется; мы пройдем по телам тех, кто защищает её, и если мы сможем проникнуть в лагерь, вокруг которого так часто прогуливается красное платье г-на де Ришелье, наши непримиримые враги узнают, на что способна горстка людей, решившихся пренебречь любой опасностью.

Г-н де Шарней, приложив пальцы ко лбу Армана-Луи, сказал:

— Помоги тебе Бог! Я благословляю тебя, сын мой!

Все случилось так, как намечал Арман-Луи. Незадолго до полудня пятьдесят дворян и двести человек пехоты сосредоточились за контрэскарпом, который защищал подступы к бухте Конь. Каждый всадник взял ещё по человеку на круп лошади. Ровно в полдень потайной ход, спрятанный в углу бастиона, открылся и отряд лавиной покатился на врага. Прежде чем часовые успели дать залп из мушкетов, пространство, отделявшее потайной ход от батареи католиков, было наполовину пройдено.

Несколько канониров, внезапно проснувшихся, открыли беспорядочный огонь, но пушки, наведенный на стену, послали свои ядра поверх первых рядов атакующих. Однако несколько человек полегли, но Арман-Луи и двадцать всадников домчались до батареи, прежде чем орудия были вновь заряжены, и расправились с канонирами.

— Вперед! — крикнул де ла Герш пехоте, которая поднялась из укрытий.

— А я дальше не пойду, — сказал один старый солдат. И, взяв кирку, он принялся окапываться у бруствера батареи.

Это был ополченец, который ещё за несколько дней до того, струсив, покинул свой пост. С тех пор не видели лица мрачнее, чем у него.

Арман-Луи посмотрел на старика-ополченца с презрением.

— Как хочешь, — бросил он ему. — Ты сосчитаешь тех, которые вернутся сюда…

Лицо старика стало мертвенно-бледным.

— Пусть те, что вернутся, меня забудут! — сказал он. И ополченец принялся копать с удвоенной силой.

Как могучий поток, прорвавший плотину, волна атакующих устремилась на королевскую пехоту.

Навстречу уже спешили наскоро собранные отряды солдат, впопыхах вооружающиеся шпагами и мушкетами.

Первые разрозненные цепи были смяты неистовым ударом атакующих, но стычка со следующими переросла в страшный рукопашный бой.

Однако ружейная и артиллерийская стрельба привлекла пристальное внимание кардинала. Он бросил подрывников, за работой которых наблюдал, и направился к батарее, которой предназначалось пробить брешь в стенах Ла-Рошели у бухты Конь, — к батарее, которая так внезапно оказалась во власти гугенотов.

Первой мыслью кардинала было, что осаждающие получили подкрепление и перешли в наступление. Но никакой отряд не выходил из города; перед ним была всего лишь горстка смельчаков.

— Э! Да это сюрприз! У волков ещё есть зубы! — проговорил он.

Он сделал знак двум офицерам, и они поскакали галопом к месту сражения. В это время, зажатые со всех сторон, атакованные свежими полками католиков, оправившихся от неожиданности, гугеноты, которые всего одно недолгое мгновение были хозяевами форта Болье, начали отступать.

Только горстка их оставалась на батарее. Старик-ополченец, с которым недавно разговаривал г-н де ла Герш, бросил свою кирку и поспешно сталкивал в вырытую у бруствера яму одну за другой три пороховые бочки, потом навалил туда брусья, обломки лафетов, кучу камней, а затем насыпал на земле дорожку из черного пороха. Присев сбоку от этой импровизированной мины, старик держал в руке тлеющий орудийный фитиль.

После каждой вражеской атаки отряд храбрецов, ведомый Арманом-Луи, откатывался все дальше, больше и больше приближался к месту, где сидел старик-ополченец. Почти все бойцы были ранены, а некоторым уже никогда не суждено было дойти до него.

— К орудиям! — громко крикнул Арман-Луи.

Пятьдесят солдат подбежали к пушкам, отставленным г-ном де Ришелье, и развернули их на королевскую армию; забив в зияющие жерла орудий зарядные картузы и пакеты с картечью, гугеноты ждали.

В момент, когда королевские отряды, на мгновение отброшенные неистовой атакой Армана-Луи и его всадников, возобновили наступление, г-н де ла Герш и его верные соратники отступили.

— Огонь! — скомандовал, наконец, он.

Потоки огня хлестнули через бруствер, и батарея исчезла в облаке дыма.

— Теперь отходим! — крикнул г-н де ла Герш.

И все, кто был в состоянии двигаться, перебрались через бруствер.

— Ты идешь? Жан Готье! — обратился Арман-Луи к старику-ополченцу, застывшему у черной ямой перед бруствером.

Старик отрицательно покачал головой.

— Нет! — сказал он. — Если отступление не будет прикрыто, вы все погибните! Вы слышите эти крики и приказы командиров, которые созывают католиков?.. Тем, кто видел меня убегающим, расскажите, как я умер…

Арман-Луи все понял.

— Ах! Бедняга Жан Готье! Не передумаешь? — крикнул он. Но Жан Готье показал ему пальцем на Ла Рошель.

— Бегите! Я должен искупить мой грех!

— Прыгай на круп, едем! — ещё раз крикнул г-н де ла Герш, — а затем, взволнованный, дружески обнял старого вояку.

Тем временем сквозь дымовую завесу уже стали видны цепи атакующих.

Энергичным движением Жан Готье оттолкнул Армана-Луи, который только что обнимал его, и спрятался с дымящимся фитилем за лафет.

— Прощай! — крикнул он.

Арман-Луи одним прыжком перескочил траншею батареи и присоединился к гугенотам.

— Шапки долой, господа! — сказал он дворянам, тесно окружившим его. — Один мученик пожертвовал собой.

В этот момент королевские отряды пошли на штурм. Вскоре вражеские офицеры уже были на батарее и стояли на бруствере, победно размахивая шпагами.

— О! Как они уже далеко! — сказал один из них, ища гугенотов взглядом.

— Разве они не показали нам пример того, как надо действовать? К орудиям, канониры! — крикнул сердито капитан. — Цельтесь ниже!

Пушки, подчиняясь сотне сильных рук, снова повернулись на своих лафетах.

Арман-Луи все ещё стоял с непокрытой головой позади своего отряда. Он смотрел в сторону батареи. Вдали перед боевыми порядками своих полков быстро скакал кардинал Ришелье. Вдруг какой-то человек поднялся на гребень бруствера. Он вращал над головой зажженный фитиль.

— Да здравствует вера и смерть католиков! — выкрикнул он.

И мощный взрыв захлестнул все клубами дыма и огненными молниями. Земля задрожала под ногами лошадей, и несколько осколков упали у ног г-на де ла Герш.

— Прими, Господи, его душу! Он умер, — проговорил Арман-Луи.

Позади него, совсем рядом с бухтой Конь, остальная часть его отряда с ужасом взирала на это зрелище…

… — Вот это да! — сказал молодой офицер, лошадь которого, белая от пены, остановилась подле кардинала. — Я прибыл вовремя, — по крайней мере, чтобы увидеть самое интересное!

— Ах, вот и вы, господин де Шофонтен, — увидел его г-н де Ришелье. — В составе этого «самого интересного», как вы сказали, десять прекрасных бронзовых пушек, не считая пищалей, и пятьсот лучших бойцов… Но, знайте, пусть бы я потерял там моих последних мушкетеров и мои последние пищали, зато все равно взял бы город!

Тяжелое черное облако пыли и дыма, поднявшееся над батареей, постепенно рассеялось от дуновение ветра, и глазам кардинала и г-на де Шофонтена открылась ужасная картина: всюду на земле валялись бесформенные обломки, поврежденные, разбитые и перевернутые пушки, разбитые укрепления, а посреди этих дымящихся руин — разорванные трупы, черные, обожженные. С батареи, точно из адской бездны, неслись стоны и вопли.

Г-н де ла Герш, в сотне ярдов от разрушенной батареи, стоял не шелохнувшись.

Кардинал показал на него Рено взмахом руки.

— У вас, сударь, как мне сказали, есть знакомые в Ла-Рошели, — сказал он, — не могли бы вы сказать мне имя вон того всадника? Мне кажется, это он командовал этой атакой гугенотов только что.

Г-н де Шофонтен приставил рукой ко лбу козырьком, чтобы лучше видеть.

— Да простит меня Бог! Вот было бы здорово! — воскликнул он вдруг.

— В чем дело?

— Эй, Каркефу, сюда! — крикнул г-н де Шофонтен, больше ничего не слыша. — Посмотри туда! Там в дыму, откуда несет паленым, видишь вон того всадника в серой шляпе, верхом на черной лошади? Не наш ли это гугенот? Я узнаю его лошадь, шведскую лошадь, сударь! Ну смотри же, дурак, и отвечай, вместо того, чтобы таращить глаза! Ах, дьявол! Его преосвященство узнает, что у меня есть враг, от которого я получил больше ударов, чем у меня волос на голове, и я воздал ему сторицей за это, но он упорно не умирает от них, если это он… Но, черт возьми! Я бы хотел посмотреть на него — не ошибся ли я?!

И, пришпорив коня, Рено вскоре оставил позади эскорт кардинала и батарею. Каркефу скакал за ним по пятам.

— Господин маркиз, — обратился к нему на скаку Каркефу. — Бог фехтования собирается сыграть с нами злую шутку! У меня уже бегут мурашки по коже!

По дороге Рено, не думающий больше ни о Ла-Рошель, ни о бухте Конь, как если бы крепостная стена её была изображена на прянике, а пушки на леденце, встретил какого-то дворянина — гугенота, который уже готовился приятно провести с ним время в поединке.

— Прочь с дороги! — крикнул ему Рено. — У меня нет времени!

И, атакуя своего противника с фланга, он сбил всадника вместе с лошадью.

Впереди на очереди оказался другой.

— Эй ты, презренный гугенот! Разве это школьная игра? — спросил его г-н де Шофонтен.

И этого, ударом наотмашь, он низверг под лошадь. Арман-Луи, который издали смотрел на этот спектакль, как на турнир, легонько пришпорил лошадь.

Рено, охваченный яростью, ринулся к нему с поднятой шпагой.

— Иди сюда! Я разрежу тебя на четыре части! — крикнул он. — Иди, ты, который превратил в мармелад верующих, подданных Его Весьма — Христианского Величества, и утопил в компоте наши пушки!

Но, как только он увидел г-на де ла Герш лицом к лицу, он бросил свою шпагу и заключил того в свои объятия.

— Черт возьми! Как приятно обняться после столь долгой разлуки! — сказал он.

И два или три раза кряду он душил его в своих объятиях, прижимая к груди.

— Дорогой гугенот, прости меня Господи! Я доволен тобой! — говорил он, не давая времени г-ну де ла Герш для ответа. — Я уже убил двадцать семь гугенотов, открыв этот счет ещё в Дюнкерке, но, сдается мне, сегодня ты, дружище, вознаградишь себя за эту утрату целой кучей моих друзей-католиков. Каркефу издали поклонился г-ну де ла Герш.

— Давай сюда, негодник! — позвал Рено своего слугу. — Давай посмотрим, как выглядит город, который собираются брать штурмом!

— Иду, сударь, иду, — отозвался Каркефу, ехавший рысью, — но при условии, что пушки, которые стоят вон там, не вмешаются в нашу беседу. Если они, однако, захотят стрелять, то пусть метят в наших друзей-католиков, стоящих вон там, похоже, специально для этого в качестве мишеней.

Рено оперся на луку седла как человек, который хочет продолжить беседу.

— Брось, хватит об этом! — одернул он Каркефу. И, хлопнув рукой по плечу Армана-Луи, сказал: — Я бы много отдал за то, чтобы мадемуазель де Парделан и мадемуазель де Сувини оказались здесь вместо кардинала и его тени отца Жозефа! Они бы увидели как ведут себя два настоящих дворянина. Обними меня ещё раз, дружище!

— Охотно! — ответил г-н де ла Герш, которому удалось, наконец, вставить слово. — И когда мы теперь увидимся вновь?

Рено, кончиком шпаги указывая в сторону города, спросил изменившимся голосом:

— Там все потеряно?

— Все.

Рено подавил вздох.

— Возможно, завтра будет штурм. Если ты не вернешься оттуда, что бы ты хотел передать Адриен?

— Что я исполнил свой долг до конца, и последней моей мыслью была мысль о ней.

Рено молча пожал руку Арману-Луи.

— Ну что ж! Если завтра будет штурм, я не выну свою шпагу из ножен…

Они обменялись последним поцелуем, и один из всадников отправился в сторону города, тогда как другой галопом поскакал в лагерь. У обоих были влажны глаза и тяжело на душе.

Четверть часа спустя г-н де Шофонтен уже говорил с кардиналом.

— Да, это был он, мой друг господин граф де ла Герш, самый отважный солдат, которому трудно найти равного ни в уме, ни в умении держать шпагу и ездить верхом на лошади.

— Именно поэтому вы так горячо целовали его? — спросил один мушкетер.

Г-н де Шофонтен гордо посмотрел на этого дворянина.

— Если вам угодно, сударь, господин де ла Герш ещё у крепостного вала и в считанные секунды вы сможете догнать его и побеседовать с ним, чтобы убедиться в том, что я сказал, — предложил он.

Несколько офицеров отряда уже готовы были броситься в погоню за Арманом-Луи.

Раздался пушечный выстрел.

— Еще не время, господа! — подняв руку, жестом остановил их кардинал.

Все успокоились. Его превосходительство внимательно посмотрел по сторонам и, нахмурившись, спросил:

— Капитан, который командовал этой батареей, там? — спросил министр.

— Господин д`Альбре умер, — ответил корнет.

— Он хорошо сделал. И вы, господа, если вам придет в голову совершить легкомысленный поступок, последуете его примеру. Вы избавите меня от необходимости обезглавить виновника за подобные лихости.

Каркефу задрожал всем телом.

— Господи! Как хорошо, что я не капитан! — прошептал он.

Через мгновение со стороны батареи доносился только стук лопат. Министр приказал восстановить повреждения до наступления ночи.

Спустя два дня королевские отряды вошли в Ла-Рошель. Продовольствие и боеприпасы в городе были на исходе. Среди гробовой тишины улиц, наступавшей вслед за тем, как по ней проходили полки, отыскивающие нужные позиции, по городу ехал офицер, в сопровождении всадника, — это был г-н де Шофонтен, который осматривал все вокруг любопытным взглядом. Ни солдаты, сгибающиеся под тяжестью добычи, ни отчаянное положение побежденных, ни передвижение пушек среди развалин не могли отвлечь внимание г-на де Шофонтена и Каркефу, занятых поиском Армана-Луи.

— Думаешь, он убит? — спрашивал Рено, темнея лицом.

— Сударь, это вполне возможно, — робко отвечал ему Каркефу.

Они останавливались и расспрашивали прохожих, при этом одни указывали им на руины, другие на свежевырытые могилы, и все говорили:

— Ищите!

— Черт побери! Но мы занимаемся этом уже три часа! — раздраженно отозвался Рено.

Один паренек с живым и в то же время грустным лицом крадучись следовал за всадниками вдоль городских стен. Он незаметно подошел к Рено и, дернув его за подол плаща, спросил:

— Вы же не станете обижать того смельчака, который разгромил батарею?

— Я? Обижать?.. Кого? — удивился Рено.

— Господина де ла Герш.

— Ты знаешь его?

Паренек кивнул головой.

— Ах, черт возьми! Я его лучший друг и настолько же добрый католик, насколько он отъявленный гугенот! Ели ты знаешь, где он, немедленно отведи меня к нему: я дам тебе за это золотой экю.

— Поберегите экю и следуйте за мной.

Мальчишка быстрым шагом устремился в глубину какой-то улочки и через несколько минут привел их в темный коридор, по которому они пошли. В конце этого коридора оказалась дверь; толкнув её, парень провел их в комнату, посреди которой на двух табуретках стоял гроб. Крышка его не была закрыта, и синеватое лицо и седая голова г-на де Шарней виднелись из-под края простыни.

С обеих сторон гроба стояли два человека: один из них был Арман-Луи, другой — пастор протестант. Пастор читал отрывок из Евангелия.

Арман-Луи поднял на вошедших глаза, блестящие от слез; он пальцем указал г-ну де Шофонтену на кровавое пятно на саване, в том месте, где простыня касалась сердца г-на де Шарней.

— …И они не умрут никогда! — говорил пастор. — По тому что они умерли в Боге!

— Господь Всемилостивый примет его душу. Это был добрый и очень мужественный человек! — сказал Рено, сняв шляпу и перекрестившись.

Вошли два солдата без оружия, одетые в военные плащи с широкими рукавами. Арман-Луи поцеловал покойника в лоб, забил крышку гроба и решительным шагом последовал за двумя солдатами, уносившими гроб.

У г-на де Шофонтена защемило сердце, Каркефу больше, казалось, не дышал — оба они отправились следом за Арманом-Луи.

Смиренная процессия прошла в садик, посреди которого была вырыта могила, куда и опустили гроб. Пастор, взяв полную лопату земли, бросил её на гроб, и она глухо ударила по крышке.

Рено преклонил колено, и Каркефу, плача, сложил руки в молитве.

— Мир праху его! — сказал пастор.

Затем, подняв глаза к небу, он произнес:

— Он был праведником, прими его Господи в Твои светлые покои! И пусть он будет по правую руку от тебя вечно!

Оба солдата взяли по лопате, и могила была быстро засыпана.

Арман-Луи закрыл лицо руками и зарыдал.

— Вы не причините ему зла? — снова спросил паренек, стоя рядом с Рено. — Без него у моей матери не будет и куска хлеба.

Когда пастор ушел, Арман-Луи присел на ствол огромной груши, сломанной снарядом.

— И что ты скажешь теперь? — обратился он к г-ну де Шофонтену.

— Это был храбрый воин, — тихо проговорил Реноё6 все ещё глядя на могилу. — Открытое сердце, верная и благородная рука! Если Святой Петр не распахнет для него во всю ширь врата рая, то, от имени моего покровителя Бога Фехтования, скажу, что он не прав и это не по-христиански.

— Бог примиряет меня с такой вот его смертью! — сказал Арман-Луи.

— Гм! — хмыкнул, все ещё дрожа, Каркефу.

Наступило непродолжительное молчание. Затем Рено, встряхнувшись, — как солдат после мгновений, отведенных ему для печали, возвращается к существующей реальности, — взял своего друга за руку.

— Послушай! Мертвые мертвы — я обращаюсь к живым! Его преосвященство господин кардинал де Ришелье, главнокомандующий королевской армии, хочет тебя видеть.

— Меня?! — удивился Арман-Луи, подняв голову.

— Тебя лично и никого другого. Я рассказал ему твою историю, и он поспешно отправил меня к Твоей Милости послом. Ну же, пойдем скорее!

— И ты хочешь, чтобы я пошел к кардиналу черным от пороха и вымазанным в солдатской крови?

— Пойдем, говорю тебе! У Его преосвященства нет предрассудков.

Арман-Луи посмотрел на могилу, где покоился г-н де Шарней.

— Прощай! Я постараюсь быть таким, каким был ты! — сказал он. И, отряхнув пыль со своих ног, спросил Рено:

— Не знаешь ли ты о чем хочет поговорить со мной кардинал?

— Нет.

— Иди. Я пойду за тобой.

Кардинал жил в гостинице, стены которой уже пошли трещинами от взрывов пушечных ядер, но она была ещё вполне обитаемой. По двору прохаживались туда-сюда офицеры, пажи, мушкетеры, слуги. Г-н де Шофонтен назвал свое имя и имя г-на де ла Герш мушкетеру, дежурившему у двери Его преосвященства.

Уже в следующее мгновение в комнате, где сидели в ожидании оба друга, появился секретарь и пригласил г-на де ла Герш.

Рено стукнул Армана-Луи по плечу.

— Ели министр назначит тебя королем Франции и Наварры — сказал он, — назначь меня капитаном разведки.

Дверь открылась, и г-н де ла Герш вошел к министру. Он застал его подписывающим депеши, на которые секретарь ставил королевскую печать.

— Сударь, я к вашим услугам, — сказал кардинал г-ну де ла Герш.

И пальцем указал ему на стул.

Арман-Луи сел.

Кардинал передал с секретарем четыре или пять депеш, затем жестом удалил его. Наконец он подошел к гугеноту, занятому тем, что рассматривал этого человека, перед которым трепетала вся Франция.

— Сударь, я знаю, кто вы, откуда и что вы сделали.

— Тогда я спокоен, монсеньор.

— Это доказывает то, что вы были неспокойны, идя сюда.

— Это правда: я был вашим врагом, а вы победитель. И кроме того, я погубил около пятисот солдат Вашего преосвященства. Быть может, подумал я, вам захочется наказать меня в назидание другим, и предать смерти не тех из нас, кто лучше защищал Ла-Рошель, исполняя свой долг, но того, кто случайно оказался у всех на виду. Поэтому, когда я последовал сюда, к вам, за господином де Шофонтеном, я уже принес свою жизнь в жертву.

— Ошибаетесь, сударь. Вы действовали как храбрый солдат, и государя, перед которым пали ваши крепостные стены, зовут Людовик Справедливый. К тому же Ла-Рошель взят. И нет больше во Франции ни католиков, ни гугенотов. Все, кто жив и на ногах, лишь слуги короля. Хотите служить в рядах моих мушкетеров? Одно из ваших пушечных ядер лишило меня капитана, почти такого же отважного как вы. Хотели бы вы поднять его шпагу?

— Спасибо, монсеньор. Так вы будете отмщены как военный?

— Как священнослужитель, сударь.

— Прекрасно. Я хочу заверить вас в своей вечной признательности вам… Я не забуду вашей благосклонности… Я клянусь вам…

— Я знаю это.

— Но, с сожалением, хочу сказать вам также, что, к несчастью, я не смогу принять ваше предложение.

— Как?!

— Я покидаю Францию.

— И вы уезжаете Швецию, не так ли?

— Да.

— Почему?

Г-н де ла Герш покраснел.

— Я понял вас без слов. Ах, молодость, дела сердечные! — с улыбкой сказал кардинал. — Какая крепость прочнее, чем эта? Я не намерен покорять её, сударь. Капитан, чья рука была бы во Франции, а сердце в Швеции, был бы плохим солдатом. Езжайте! Но прежде я хочу представить вам доказательство моего уважения к вам. Как вы посмотрите на то, если я передам с вами одно письмо, чем вы окажете услугу королю.

— Приказывайте.

Кардинал сел за стол, написал несколько строк, скрепил их своей подписью и печатью и сказал, вручая письмо г-ну де ла Герш:

— Я полагаюсь на вашу дворянскую честь: доберетесь с этим письмом живым — отдадите его королю Густаву-Адольфу, и никому другому, будь это хоть канцлер Оксенштерн; если же вы погибнете — оно должно погибнуть вместе с вами.

— Клянусь вам, все так и будет.

— Теперь — в путь, сударь. И если когда-либо в этих дальних странах вам изменит удача, вспомните, что во Франции для вас всегда есть место в армии и должность при Королевском дворе.

Арман-Луи встал — перед ним был великий министр, кардинал, государственный муж, известный как великий гений и искусный политик. Он почтительно поклонился, спрятал письмо на груди под камзолом и вышел. — Ну что? — спросил его Рено. — Ты уже король?

— Пока нет, — смеясь ответил Арман-Луи.

— Пока, но кем ты будешь в ожидании этой должности?

— Никем. Я остаюсь тем, что я есть, путешественником.

— Ты уезжаешь? В Вену, в Мадрид, в Гаагу? Говори же, я сгораю от любопытства!

— Мой бедный католик, я возвращаюсь в Швецию!

— Ты неисправим! — тихо проговорил Рено, и у него сразу же пропал восторженный настрой.

Потом он улыбнулся:

— Ты, конечно же, увидишь Диану, то есть мадемуазель де Парделан, — продолжал он. — Я узнаешь, помнит ли она о дворянине по имени Рено.

— А не хочешь ли ты сам это узнать? Мне кажется, мадемуазель де Парделан с удовольствием сама бы ответила на этот вопрос.

— Ты думаешь?

— Я уверен.

Рено тяжело вздохнул.

— О нет, это невозможно! А если она забыла обо мне? Я не перенесу такого унижения! Все-таки у неё в руках всегда водятся дукаты, есть леса, чтобы отапливать город, замки, чтобы расквартировать там армию, луга, чтобы соблазнять конклав, а у меня — ничего, кроме плаща и шпаги, да ещё Каркефу, вот и все.

— Спасибо, — пробормотал Каркефу.

— А земли Шофонтенов с прудами, лесами, лугами, мельницами — об этом ты забыл? — напомнил ему г-н де ла Герш.

— Ах, гугенот, ты смеешься? Ростовщики не могут более ничего давать в долг и брать в залог; пруды высохли, леса вырублены и связаны в поленницы, луга выкошены и голы, точно голова монаха, на мельницах нет ни зерна, ни жерновов. Нет, говорю тебе, мне остается только нести свой крест — сегодня как вчера, завтра как сегодня. Богу угодно, чтобы в этом смирении я нашел исцеление!

— Значит, у тебя уже есть другая госпожа д`Игомер?

— Увы, это так! Теклу зовут теперь Клотильда, Клотильда де Мирвало — она брюнетка с черными глазами, ей двадцать лет… Ах, я так несчастен!

Рено провел платком по глазам.

— Положи мое сердце к ногам Дианы и скажи ей, что один бедный рыцарь умирает от любви к ней в изгнании.

— В замке Мирваль?

— Предатель! Разве такой несчастный человек, как я, не имеет права хоть как-нибудь пристроиться в этой жизни? Поцелуй меня — и Бог с тобой! Если меня не исцелит Клотильда, через две недели я прискачу следом за тобой..

Ночью Арман-Луи покинул Ла-Рошель.

19. Неожиданные приключения на суше и на море

Он снова выбрал окольную дорогу, по которой добирался в Ла-Рошель, но на этот раз он был совсем один. И хотя остались в прошлом дни, проведенные с любимой и с верным другом, восход солнца Арман-Луи встретил улыбкой. Он не слышал больше жизнерадостного голоса Рено и не увидел искрящихся глаз м-ль де Сувини. И не было рядом Каркефу, следующего за Домиником, все вглядывающегося вдаль, не появится ли на горизонте за ивовыми зарослями гостеприимный дымок какого-нибудь трактира. Теперь г-н де ла Герш, уже не раз испытавший опасности, знал о превратностях судьбы, и хотя мужество его было не поколеблено, у него не осталось, по крайней мере прежнего обманчивого представления о жизни и тех надежд, которые согревали его душу в юности.

Позади могила г-на де Шарней и копоть и траур разрушенного Ла-Рошель, впереди г-н де Паппенхейм и Жан де Верт, два его непримиримых врага.

Грудь Армана-Луи высоко вздымалась и, хотя ещё свежи были в его памяти картины разбитого Ла-Рошеля, с той же силой, что и раньше, он сжимал в руках свою шпагу и так же лихо пришпоривал коня.

— Но Слава Богу! — сказал он вслух громко, в то время, как его лошадь покоряла пространство. — У меня есть Адриен и есть шпага — ещё ничего не потеряно!

Арман-Луи не хотел пересекать Фландрию и Бельгию и, чтобы не наткнуться на случайности, решил добираться через Бретань и Нормандию к Дьеппу. Там он погрузился на голландский корабль, который плыл в Швецию.

До сих пор на его пути не было никаких препятствий, никаких неприятных встреч, ни опасностей. Спокойно прошла и большая часть пути на корабле. Голландский корабль шел медленно, подставляя свои могучие бока мощным ударам морских волн.

Капитаном судна был спокойный, тихий, седеющий человек, который, казалось, постиг уже все тайны своей профессии. Некоторыми чертами характера сдержанностью и холодностью — Давид Жоан напоминал Авраама Каблио и тоже был кальвинистом.

Уже все считали лье, которые отделяли нос корабля от берегов Швеции, как вдруг на гори зонте появился парус корабля, на глазах увеличивающегося в размерах. Капитан подошел в лоцману, что-то сказал ему тихо, и голландский корабль прибавил скорость; но вместо того, чтобы удаляться, белый парус неизвестного корабля, яркий на заходе солнца, стал приближаться.

Естественно, такой ход событий вызвал на корабле беспокойство.

Надвигалась ночь. Следовало воспользоваться этим, чтобы избежать преследования неизвестного корабля. По приказу капитана, голландец поднял дополнительные паруса и стал с ещё большей скоростью рассекать волны, чем все это время. Арман-Луи подошел и стал рядом с капитаном.

— Здесь неспокойные воды? — спросил он.

— Море везде неспокойно, — ответил капитан, не сводя глаз с упрямо раздутых парусов в кильватере.

— Какого врага вы опасаетесь в этих краях? — вновь спросил г-н де ла Герш.

— Я многого опасаюсь и ещё боюсь кое-чего другого.

— Вот как!

— Здесь ходят англичане, испанцы, ганзейские суда и португальские тоже, а особенно датчане.

— Голландия не в мире с этими странами?

Горькая усмешка появилась на губах капитана.

— Сударь, у вас светлая борода; когда она у вас будет седая, как у меня, вы узнаете, что мира нет ни в одной точки земного шара. Идут войны религиозные, войны амбиций, которые ополчают весь мир против всего остального мира, и когда нет никакого предлога для войны — дерутся, чтобы драться; на море же дерутся ради того, чтобы грабить.

И после того, как Давид Жоа снова бросил взгляд на линию горизонта, добавил:

— Мы живем в опасное время, когда, кажется, всеми душами завладела злая сила.

— Так что, этот парус, будь он английский или датский, вам внушает опасение?

— Он не внушает мне никакого доверия. К тому же, сударь, перечислив вам только что врагов, которые могут нам угрожать, я не сказал о врагах неизвестных.

— Неизвестные? Такие тоже могут быть?

— Эти — самые опасные.

— Ах, дьявол!

— И самые многочисленные!

Арман-Луи взглянул на подозрительный корабль. Только что похожий на снежинку, он напоминал теперь лебедя, скользящего по волнам.

— Это хитрый парусник, — хладнокровно констатировал голландский капитан. — Если мрак быстро не сгустится, он настигнет нас меньше чем через час.

— Что же делать?

— То же, что делают его собратья, морские пираты: они поднимают какой-нибудь флаг, любого цвета, и посылают пушечный выстрел — первый, что на профессиональном языке означает, что надо ложиться в дрейф.

— А если выстрел не услышать?

— Повторят.

— А если ответить?

— Рассердятся.

— А если остановиться?

— Они пошлют шлюпку с кучей негодяев, вооруженных до зубов: у них острое зрение и цепкие кошачьи когти, и все, что они найдут, захватят.

— Ну ладно, допустим, корабль ограблен с палубы до трюмов. Что дальше?

— Они посылают пару пушечных ядер в корпус судна ниже ватерлинии — и прощайте, корабль будет спать на дне моря.

— Вместе с пассажирами?

— Разве если часть экипажа не погибнет в сражении, а другая, испорченная дурным примером, не завербуется под кровавый пиратский флаг.

— Так, выходит, что ни делай, все напрасно?

— Как правило. Если только не нарвутся на более сильного.

— А это иногда случается?

— Никогда.

— Спасибо.

Капитан закурил трубку. Опустилась ночь. Уже почти не различим был вражеский парус — он белел ещё какое-то время над волнами, как чаечье крыло, потом исчез. И не стало видно вообще ничего.

Продолжая курить, капитан отдал приказ закрепить попрочнее грузы на палубе и зарядить все четыре каронады — короткоствольные пушки, имеющиеся на борту, после чего снова изменил скорость судна.

— Вы умеете плавать? — спросил он у г-на де ла Герш.

— Да. А что?

— А то, что, возможно, уже завтра вам придется удирать вплавь. Вот что может произойти. Если на рассвете окажется, что пиратское судно, упрямо преследующее нас, исчезнет в открытом море, и у меня не останется сомнений, что я допустил грех, увлекая его за собой, я на всех парусах помчусь в ближайший порт и буду заниматься лишь тем, что стану благодарить Господа, который вытащил нас из рук разбойников.

— А если напротив — он нападет на нас?

— Тогда пушки начнут диалог, порох заговорит с порохом. Когда-то я носил шпагу, поэтому мысль о том, чтобы сдаваться, мне не приятна.

— Я очень одобряю эту антипатию.

— Следовательно, я отвечаю им своими короткоствольными каронадами, убегая. И вот мы оказываемся между огнем и водой.

— Если огонь не убьет нас — то поглотит вода.

— Верно. Поэтому я и спрашиваю вас, умеете ли вы плавать… Спокойной ночи и молитесь Богу!

Через десять минут Давид Жоан спал сном праведника.

С рассветом он вышел на палубу, куда тотчас же поднялся и г-н де ла Герш. Их окутывал густой туман. Даже пены, которая вздымалась на гребнях волн вокруг корабля, невозможно было увидеть.

— Хорошо это или плохо, мы узнаем, когда выглянет солнце! — сказал капитан. — Хорошо в том случае, если пират пройдет хотя бы в десяти саженях от нас, не видя нас; плохо — потому что мы можем, не подозревая о том, налететь на риф.

— Хорошо то путешествие, которое хорошо заканчивается! — сказал Арман-Луи.

— Жизнь — это путешествие, — сурово проговорил Давид Жоан. — Если человек честно исполнил свой долг, его путь всегда заканчивается хорошо.

Голландец шел теперь только под нижними парусами. Каждую минуту за борт опускали лот.

Наконец, налетевший ветер разогнал туман, и солнце осветило все вокруг. Все взгляды обрати лись в море, где кипела пенная вода.

Большие белые паруса показались над горизонтом. Пират был в пределах досягаемости голландских пушек. Давид Жоан взглянул на Армана-Луи и указал ему на темную линию вдали над волнами.

— Это берег, — сказал он. — Если мы приблизимся к нему, плывите уверенно, если мы не подойдем — вручите свою душу Богу.

Преследование возобновилось. Пиратское судно уверенно набирало скорость, но берег увеличивался в размерах на глазах, и уже можно было различить его холмы.

На вершину мачты пирата вдруг взлетел флаг, белое облако окутало его целиком, и почти тотчас пушечное ядро прорвало паруса голландца.

— Он хочет побеседовать, — хладнокровно сказал Давид Жоан. — Это сигнал к тому.

Он сам навел пушку, долго прицеливался и выстрелил.

— Попал! — крикнул довольный капитан.

Сломанная рея и лоскут паруса упали на борт корсара, и один человек, сраженный снарядом, свалился в море.

— Ах, если бы у меня было с десяток хороших пищалей! — вздохнул Давид Жоан с сожалением.

Пират только что повернулся другим бортом и дождь из железа обрушился на голландца, ломая и круша все: мачты, реи, ванты, бортовые решетки. Три или четыре человека барахтались на палубе в лужах крови.

— Беглый огонь! И курс на берег! — крикнул свой приказ кальвинист.

Четыре каронады выстрелили четырьмя ядрами в пирата, и голландец, уносимый ветром, устремился к берегу.

Морской прилив бушевал на белой от пены линии подводных скал. Уже слышен был шум прибоя, накатывающегося на рифы.

Энергичным жестом капитан указал г-ну де ла Герш на корсара и на берег.

— Вот огонь, вот вода! — сказал он. — Помолитесь! Не протянет ли нам Бог руку помощи!

Ядра все время преследовали голландца, разрывая его паруса, громя такелаж и разнося в клочья обшивку. Несколько зарядов картечи угодили в борт. Каронады отвечали выстрел за выстрелом. Голландец спасался бегством.

В этот момент черная линия рифов была лишь в нескольких кабельтовых от корабля. Каждый накат волны то скрывал их под водой, то обнажал их страшные зубчатые края.

Все члены экипажа понимали намерения капитана, и никто не роптал.

— На колени! — вскрикнул Давид Жоан громовым голосом. На палубе все стали на колени. — Смерть близка! Призовем же Бога! — сказал он.

Все головы склонились в молитве. Железный вихрь смел вместе с обрывками пеньки и деревянными обломками несколько изуродованных тел. Давид Жоан обхватил руками свою седую голову.

— Думает ли кто-нибудь из вас о том, чтобы сдаться? — спросил он.

Никто не ответил.

Огромная волна захлестнула сбоку раковину потерявшего управление судна и быстро понесла его к берегу в пенный водоворот рифов. Море вдруг стало белым под форштевнем корабля.

— Всемилостивый Бог! Прими детей своих! — сказал капитан.

Пират, пораженный увиденным, приостановил свою бешеную гонку.

Нарастающий прилив приподнял голландское судно, больше не управляемое, и с неистовой силой швырнул его на рифы. От первого удара киля о морское дно содрогнулся весь корпус корабля.

Экипаж голландца вскочил на ноги. Но ещё более страшная волна, подхватив корабль, толкнула его на подводные скалы.

— Свободные или мертвые! — крикнул Давид Жоан. И корабль погрузился в пенный водоворот волн.

В тот момент, когда первые ядра пирата громили борта голландца, Арман-Луи сунул кошелек с золотом за пояс и спрятал письмо кардинала де Ришелье и кольцо графа Вазаборга в кожаный кисет, подвешенный к его шее. Как только палуба голландца раскололась под ногами, он бросился в море.

Образ Адриен пронесся перед его глазами, и стремительно налетевшая волна накрыла его.

Когда Арман-Луи снова всплыл на поверхность, он увидел вокруг лишь разбросанные обломки корабля и нескольких матросов, сражающихся с морем.

Кусок реи качался на поверхности воды в пределах досягаемости; он схватился за него. Подталкиваемый волнами, плещущими одна за другой и накрывавшими его своими пенными гребнями, и всякий раз выныривая из них с силой и ловкостью, которые ничто не могло побороть, он вскоре попал на более спокойный поток и был прибит к берегу. Из последних сил он выбрался из волн и в полуобморочном состоянии упал на песок.

Вот таким образом он оказался на шведской земле, — как потерпевший кораблекрушение, спасаясь от погони.

Открыв глаза, Арман-Луи в первую очередь коснулся руками своей шеи и убедился, что кожаный кисет с депешей на месте, затем он поспешно ощупал пояс — кошелек также никуда не пропал. И на пальце по-прежнему сверкало кольцо, подаренное Адриен.

— Ну вот, теперь я снова могу сражаться! — проговорил он.

Теперь он посмотрел в сторону горизонта; вдали на всех парусах уносилось пиратское судно — как хищная птица, взмахнув крылами, устремляется в свое гнездо. Неподалеку лежал выброшенный на рифы остров голландского корабля, который продолжали крушить неутомимые атаки морских волн, превращая его в груду обломков. Вокруг стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь шумом накатывающихся на песок волн, и, кажется, единственным уцелевшим живым существом здесь был он сам, переживший это трагическое кораблекрушение.

Арман-Луи встал, осмотрел побережье и увидел двух матросов, выброшенных волной на берег. Он окликнул их, но только хриплые крики чаек ответили ему.

Он сделал ещё несколько шагов вдоль берега. Между двух скал он нашел тело капитана; лицо старого моряка было обращено к небу, сердце не билось.

— Бедный Давид! — прошептал г-н де ла Герш.

Он вырыл в песке глубокую яму и опустил туда три тела.

Водрузив на их могилу крест, сделанный из обломков обшивки, он удалился, качаясь от усталости.

Дорога, на которую он вышел, привела его по расщелине крутого обрывистого берега в приличного вида кабачок, где он снял комнату и поужинал.

Голодному и усталому, ужин показался ему превосходным, а постель мягкой. Потрескивание дров в печке, у которой сушилась его промокшая в соленой воде одежда, нежно ласкало слух. Он закрыл глаза и поплыл в страну сновидений…

Когда г-н де ла Герш встал, солнце уже заглядывало в окно и золотой лентой пересекало комнату. Бриз играл листьями деревьев, и многочисленные стаи диких птиц описывали стремительные круги в голубой лазури неба.

Арман-Луи открыл окно, свежий воздух ударил ему в грудь. Отдых вернул гибкость его членам и тепло телу. Взгляд его устремился вдоль по равнине и унес его по длинной зеленой череде лугов, рощ и свежих долин к замку Сент-Вест, где его ждала Адриен…

Вернувшись мыслями к действительности, с которой нельзя было не считаться, г-н де ла Герш поспешно закончил одеваться и спустился вниз.

В большой зале кабачка готовилась еда, на чистой плите жарился гусь, по бокам его лежали две утки, а вокруг столов сидели завсегдатаи, опустошающие пивные кружки.

Красотка — трактирщица с оголенными выше локтей руками, нарядная и расторопная, прислуживала посетителям в зале.

Сев за свободный столик, Арман-Луи заказал себе завтрак.

Почти прямо напротив него, в углу залы, он увидел крепкого человека, сухого и обветренного, как корень самшита. Он был одет в плащ из буйволовой кожи с широкими рукавами и был занят тем, что разрывал на куски копченый говяжий язык. Шрам пересекал его лоб, щеку и терялся в седеющих усах. Рапира его была отстегнута, старая черная фетровая шляпа, украшенная ярко-красным пером, лежала перед ним на столе. Всякий раз, когда трактирщица оказывалась в пределах досягаемости его огромных ручищ, этот человек обхватывал её за талию и пытался поцеловать. Она его отталкивала, и он начинал все сначала.

Эта игра продолжалась вот уже несколько минут. Почему, глядя на эту трактирщицу, Арман-Луи думал о м-ль де Сувини, на которую та совсем не походила, он не знал, но что-то все время заставляло его мысленно возвращаться к этому дорогому существу, которое любил все больше… А в этот момент человек с ярко-красным пером на шляпе схватил трактирщицу за руку; та решительно высвободилась, — и человек со шрамом встал и притянул её к себе так грубо, что она вскрикнула.

— Эй, приятель! Довольно! — возмутился г-н де ла Герш.

Удивленный этим неожиданным требованием, человек выпустил молодую женщину из рук, и трактирщица, рассерженная и смущенная, отскочила от него.

Покинув свое место, г-н де ла Герш сделал два шага в сторону этого человека и проговорил:

— Если бы я очень хотел поцеловать красотку, вот как я бы взял её, дружище.

И со шляпой в руке, улыбкой на губах, точно король, приветствующий королеву, он подошел к трактирщице.

— Сударыня, — сказал он ей, — чужестранец, которого судьба изгнала из своей страны, просит вашего благоволения слегка прикоснуться своими губами к вашим щечкам цвета розы. Вы — первая женщина, которую он встречает в Швеции, и ваш поцелуй принесет ему счастье.

Каковы бы ни были обстоятельства, в которые случай ставит женщин, они любят обхождение. Раскрасневшаяся, с блестящими глазами, кокетливая и растроганная, она позволила рукам Армана-Луи обвиться вокруг её талии и подставила ему свои алые губы.

— Добро пожаловать в Швецию! — сказала она. — И пусть та, которую вы любите, сделает вас счастливым!

Ударом кулака человек в черной фетровой шляпе сплющил на столе оловянную кружку, из которой пил.

— Это урок? — в бешенстве вскрикнул он.

— Возможно, — ответил Арман-Луи.

— Впервые в жизни мне преподают нечто подобное, — продолжил тот, поднимаясь из-за стола. — Но прежде чем давать уроки тому, кто не хочет их брать, вы хорошо поступили бы, мой молодой петушок, если бы вооружились шпагой.

И рапира солдата уже сверкнула в воздухе.

— Об этом не беспокойтесь! — сказал Арман-Луи. — Кому нужна рапира, тот всегда найдет её.

Сорвав саблю, висевшую на стене, он стал в позу защиты.

Любопытные завсегдатаи, побросав стаканы и трубки, окружили их.

— Ну что, прелестный скворушка! Сейчас ты узнаешь, каково петь перед Магнусом! — прорычал солдат.

И в диком гневе он набросился на Армана-Луи, взмахнув шпагой.

Трактирщица, не по своей вине невольно ставшая причиной этой ссоры, забилась в угол и принялась молиться.

У Магнуса была крепкая рука и быстрая шпага, но сильное раздражение не позволяло рассчитывать удары. Арман-Луи сохранял хладнокровие, вспоминая сейчас свои прежние сражения с Рено, — и вдруг засмеялся, увидев, как уже после первого удара полетела по комнате черная фетровая шляпа, которая была на голове его противника.

— Хвала вежливости, шляпы долой! — весело сказал он.

Завсегдатаи разразились громким смехом.

Бешенство Магнуса не знало границ. Набычившись, он бросился на противника. Можно было бы сравнить этот момент с боем быка и лисы, которой он норовил вспороть живот с первого броска, но ловкая лиса прыгала, и изворачивалась, а бык, искусанный, изодранный, раненый зубами и когтями, в бессильной ярости брызгал слюной.

Камзол Магнуса превратился в лохмотья, манжеты разорвались, он дважды оказывался обезоруженным и дважды возобновлял попытку. На третий его шпага улетела так стремительно, что вонзилась в потолок.

— Мой бедный друг, — сказал Арман-Луи, — я знаю школу, где детишек учат держать шпагу. Проводить вас туда?

Магнус с вытянутыми, как лапы тигра, руками прыгнул на Армана-Луи и завопил:

— Ах ты ещё и свистишь, дьявольское отродье! Укороти свой язык!

Г-н де ла Герш уже готов был к этому движению солдата, намеревавшегося на этот раз покончить с ним. Не сходя с места, он подождал его, неожиданно ловко поднырнул под руки Магнуса и, сжав его с исполинской силой, поднял и грохнул об пол.

— Господи, да он умер! — испугалась трактирщица.

— Успокойтесь, прелестное дитя, негодяи такого внушительного роста не умирают вот так, — успокоил её Арман=Луи.

От глубокого вздоха грудь Магнуса поднялась, и его волосатые руки сразу же потянулись к потерянной шпаге. Г-н де ла Герш приставил острие своего клинка к горлу побежденного.

— Может, довольно? — спросил он.

Магнус открыл налитые кровью глаза и какое-то время молча взирал на своего победителя.

— Думаю, да, — ответил он с усилием.

Он медленно встал, дотянулся до своей шпаги и, поглядев на нее, сунул в ножны со словами:

— Ну что, Болтунья,, вот ты и снова со своим хозяином, а теперь умолкни!

Арман-Луи протянул руку старому рейтару:

— Забудем прошлое? — предложил он.

Магнус взял руку дворянина и пожал её так крепко, что стало ясно: жизнь и сила родились в этом человеке одновременно.

— Мой капитан, — сказал он. — Вы не знаете Магнуса. Я показался вам черным, но я могу быть и светлым или в равной степени и тем и другим.

И, водрузив шляпу на свою ушибленную голову, вышел с гордым видом из кабачка.

20. Тигровая шкура и львиное сердце

Арман-Луи подсчитал свои деньги. Вероятно, их не хватало бы на то, чтобы нанять армию, но было достаточно для того, чтобы экипироваться и кратчайшей дорогой отправиться к королю Густаву-Адольфу.

Первейшей его заботой было обзавестись хорошей лошадью, которую он и нашел, сильную и легкую; затем он купил шпагу и, чтобы испытать её закалку, разрубил железный гвоздь; потом выбрал себе камзол из буйволовой кожи, крепкой и мягкой одновременно, а также плащ из добротного зеленого сукна; приобрел пару пистолетов и воткнул их за пояс вместе и кинжалом с коротким, тонким и острым лезвием. «Это все, что мне нужно сейчас, а на будущее у меня есть кольцо графа Вазаборга».

Назавтра с первыми лучами солнца, расцеловав трактирщицу, он покинул кабачок. Было прекрасное теплое утро. Петушок, забравшись на изгородь, постучал крыльями и запел. «Это хорошая примета!», — подумал г-н де ла Герш.

Он не проскакал ещё и мили, как вдруг услышал позади себя топот копыт несущейся галопом лошади, и почти тотчас же увидел огромного Магнуса, возникшего из облака пыли.

— Господин граф, — сказал Магнус, сняв шляпу. — Мне кажется, невозможно забыть того, кого чуть не убил — это я Магнус. Еще в детстве я поклялся принадлежать тому, кто приставит мне кинжал к горлу. Вы победили меня, тем хуже для вас. Я, Болтунья и моя лошадь, мы последуем за вами на край света. Не говорите нет — я предупреждаю вас: я упрям.

Магнус не казался теперь таким задиристым, как накануне. У него было решительное, открытое лицо и что-то беспощадно дерзкое и дикое во взгляде, что не делало его, однако, похожим на солдата удачи. Кроме всего прочего, г-ну де ла Герш понравились его выправка и своеобразные манеры.

— Мой храбрый Магнус! Откровение за откровение, — сказал он. — Я — дворянин, граф, но не богатый вельможа. Возможно, мне придется идти не по гладким дорогам, и, может быть, на службе у меня случится заработать больше тумаков, чем дукатов. Вот и подумай!

— Я никогда не думаю. Для меня не существует препятствий и трудностей, которые бы я уже не прошел, ни неожиданностей, с которыми бы не справился.

— Кроме того, я не знаю толком, куда я иду!

— Отлично! Но мне-то знакомы такого рода странствия. Из них я вышел, к ним и иду.

— Итак, вы настаиваете?

— Неизменно.

— Что ж, по рукам! Мне кажется, что и Болтунье представится случай подышать воздухом.

Магнус, который говорил все это время, держа шляпу в руках, надел ее:

— Господин граф, — уже более спокойно заговорил он, пристраивая свою лошадь сбоку от Армана-Луи. — О Болтунье нельзя судить поверхностно: вчера она была не в настроении, раздражена, кроме того, она работала ради дела, в котором правда была не на её стороне. Потом, когда у неё будет более достойный повод, вы увидите её в действии и отдадите ей должное. Магнус покатался с ней немало, и Болтунья всюду оставила много хороших воспоминаний; кроме того, её хозяин повидал такое, что его мало чем можно удивить. По счастливой случайности, он выпутывался из разных переделок, в которые довольно часто попадал. И, странная вещь, тот же Магнус за метил, что те, кто причинял ему неприятности, плохо кончали: в основном они умирали в лихорадке или после удара шпаги.

— Мне кажется, вы не чрезмерно скромны, не так ли?

— Да, господин граф. Я хвастаюсь. Скромность — это удел лицемеров. Магнус — своего рода философ, только вооруженный как воин; он отбросил в сторону все стесняющие человека качества — скромность или, к примеру, умеренность, эту уродливую добродетель скупердяев, которых почему-то называют экономными. Болтунья заменила ему все это: и Магнус должен признаться, что никогда она не заставляла его испытывать в чем-либо недостатка.

Эта манера его новобранца говорить о себе в третьем лице заставила улыбнуться Армана-Луи.

— По-моему у Магнуса, моего философа, ярко выраженное уважение к самому себе? Это уже кое-что! — удовлетворенно заметил Арман-Луи.

— Да, Магнус по-своему ценит себя, и потом, господин граф, это дело привычки. Когда бродят по свету почти всегда в одиночку, привыкают воспринимать самого себя как друга и наперсника: так я узнал, кто я есть, и я очень люблю себя.

— Вы человек со вкусом, мэтр Магнус.

— Это и мое мнение, господин граф.

Таким образом беседуя, г-н де ла Герш довольно быстро узнал, что его спутник воевал почти во всех странах старой Европы: в Трансильвании с Бетлем Габором, в Польше с королем Сигизмундом, в Италии с Торквато Конти, в Стране Басков с принцем Оранжем, в Пфальце с графом Мансфельдом, который без государства, без армии, без средств вел кампанию против принцев-суверенов; в Брандербурге и Померании — с королем Кристианом, в Вестфалии и Швабии — с герцогом Брунсвиком, который, влюбившись в придворную даму, носил одну из её перчаток в своей шляпе и писал на своих знаменах гордый девиз «Все для Бога и для нее»; в Баварии и Силезии — с графом де Тилли, в Богемии — с принцем д`Анхальтом.

Для Магнуса, наемника или ландскнехта, не было такого поселка или города в империи, который бы он не прошел, ни одного капитана, с которым бы он не позабавился саблей или мушкетом.

У десять раз умиравшего на поле битвы, не раз начиненного свинцом и железом Магнуса сложилось свое представление о жизни, — как о лотерее, в которую можно выиграть, не отдавая ничего, или можно проиграть, отдав все.

— Я видел множество маркграфов и множество курфюрстов, не имеющих ни гроша за душой и без короны, — добавил он. — Именно поэтому у Магнуса кошелек всегда тощий и карман пустой; для него большое везение, когда удается что-то заработать.

Закончив исповедь, Магнус обратился к Арману-Луи:

— Мне кажется, — сказал он, — что вы из тех, у кого голова набита мечтами больше, чем пояс дукатами. И если добавить к этому скудному капиталу ещё чуточку любви в сердце, то портрет вашей милости и будет таковым, каким он мне представляется.

— Ты ясновидец, Магнус?

— Вовсе нет, у меня жизненный опыт. То, что с вами происходит, для двадцати пяти, двадцати шести лет — явление обычное. Отчего молодой дворянин в этом возрасте бродит по белу свету? Да оттого что беден и влюблен, не так ли?

Арман-Луи вздохнул.

— Ведь я о чем толкую, — продолжал Магнус. — Понятно, что именно к своей красавице вы и едете. Вы надеетесь встретиться с ней — потому вы в хорошем настроении, но и другие заботы донимают вас, коли взгляд ваш задумчив и вы щадите свою лошадь.

— Я еду к шведскому королю, — ответил г-н де ла Герш, удивленный проницательностью своего спутника.

— К Густаву-Адольфу? Что же вы раньше не сказали? В таком случае, не в Стокгольм нам надо ехать, а в Готембург, где проходит смотр, к которому и сам я хотел присоединиться, чтобы завербоваться. Следуйте за мной и оставим большую дорогу ленивым.

Магнус знал, кажется, все дороги Швеции, как знал и все города Германии. Он ни разу не заблудился в самом дремучем лесу и всегда запросто находил речной брод.

Не раз г-н де ла Герш замечал, однако, что самоуверенность его спутника не мешала ему действовать разумно и решительно. Ну а когда, подняв палец, Магнус указал ему на появившиеся над горизонтом Готембургские колокольни, их отношения стали ещё более близкими, что редко случается с людьми во время долгих путешествий, — со стороны Армана-Луи это проявилось в выражении полного доверия Магнусу, а со стороны Магнуса в более глубоком уважении к дворянину.

Принципы Магнуса не позволяли ему, однако, выдерживать баланс между приходом и расходом: оказалось, что, выходя из трактира «Коронованный лосось», где г-н де ла Герш расплатился за обед, его кошелек стал тонким, как лист, и пустым, как барабан.

— Пусть вас это не тревожит, — сказал Магнус. — На Провидение можно рассчитывать как раз в таких трудных обстоятельствах.

— Если бывают ещё на свете чудеса, будем надеяться на них, — ответил Арман-Луи.

— О! Господин граф, Магнус по своему опыту знает, что они существуют. Он, каким вы его видите, уже четырежды был приговорен к расстрелу и дважды к повешению, однако, и вы можете в этом убедиться, у меня все тридцать два зуба на месте.

Г-н де ла Герш долгим взглядом посмотрел на купы зеленых деревьев, за которыми прятался тот самый белый домик, где несколько часов пробыл он у Маргариты Каблио, — а затем они отправились в сторону Готембурга.

Магнус, казалось, погруженный в глубокие раздумья, скакал рядом с ним.

— Когда-то я был близок в Готембурге с одним уважаемым торговцем суконными товарами, но он наверняка запомнил меня как Магнуса, который так часто пользовался его кредитом, что, должно быть, ларцы этого славного человека будут закрыты для меня как вражеская крепость. А вы, господин граф, знаете ли кого-нибудь в Готембурге?

— Я знаю Авраама Каблио.

— О! Хвала небу! Вы знаете его парусное судно! Вот где начинаются чудеса! Авраам Каблио! Но ведь этот человек весь в золоте, сударь!

Магнус выехал на окраинную улочку, пересек площадь и оказался на широкой, красиво обсаженной деревьями подъездной дороге, и в конце её остановился с видом человека, для которого Готембург был, по меньшей мере, родным городом.

— Стучите и входите. Здесь вы уже у Авраама. А я подожду, — сказал он.

Армана-Луи провели в низкую, удивительно чистую залу без каких-либо украшений. Дверь открылась, и Авраам Каблио предстал перед ним, бледный в черных одеждах.

— Брат, — сказал он, взяв г-на де ла Герш за руку. — Вы прибыли в печальный день. Господь отвратил свой лик от моей дочери, и позор и бесчестие вошли в этот дом.

Арман-Луи, который помнил ещё о графе де Вазаборге, затрепетал.

«Бедная Маргарита!», — подумал он.

Авраам вытащил из-за пазухи письмо.

— Неизвестная рука открыла мне этот позор! — продол жал он. — Однако боль, которая сжимает мое сердце, не может заставить меня забыть, что вы — у меня, вы, которого я вытащил из рук злодеев… Говорите без опаски, я к вашим услугам.

Г-н де ла Герш рассказал ему в нескольких словах, что произошло с ним с тех пор как живым и невидимым доставил его на берег «Добрый самаритянин», а потом и том, что ему предстоит сделать.

— Но вот я остался вдруг без единого су, — добавил он к сказанному.

— Вы сражались в Ла-Рошель ради защиты истинной веры!.. Спасибо, что вы вспомнили об Аврааме Каблио… Что я могу сделать для вас?

— Сто золотых экю не покажутся ли вам слишком крупной суммой для дворянина, у которого нет ничего, кроме шпаги?

— Вот они, — сказал кальвинист, открыв эбеновую шкатулку и доставая оттуда сто золотых монет.

— Вы знаете, что я солдат, — продолжал между тем Арман-Луи, — и пушечное ядро может оторвать мне голову прежде, чем я смогу вернуть вам свой долг?

— Я буду оплакивать солдата… Но если вы останетесь живы, раздайте эту сумму тем, кто беднее вас…

Когда Арман-Луи вышел из дома Авраама Каблио, он застал Магнуса на лошади на том же месте, где оставил его. В мгновение ока он вскочил в седло.

— Мы должны без промедления вернуться в трактир «Коронованный лосось», — сказал Арман-Луи.

— Едем! — согласился Магнус и озабоченно огляделся по сторонам.

— У меня полная пазуха…сто золотых экю! Если бы я попросил тысячу, они бы у меня были тоже.

— Я знаю.

— И тебя это не удивляет?

— Нет.

— Однако я мог бы вернуться с пустыми руками.

— Это невозможно!

— Но ведь Авраам вовсе не управляющий моего имения.

— Провидение обещало нам чудо. И оно его совершило.

В этот момент оба всадника выехали из города и быстро поскакали в деревню.

— У вас есть враги в Швеции? — вдруг коротко спросил его Магнус.

— Враги? По правде говоря нет.

— Подумайте хорошенько.

— Я не вижу никого, кроме… Есть ли еще? Вряд ли.

— Вы назовете его?

— Жан де Верт.

— Жан де Верт? И вы ничего об этом не говорили?

— А зачем?

— Когда имеют дело с таким человеком, как барон Жан де Верт, об этом всегда надо говорить.

— Довольно того, что я об этом думаю! Он должен был покинуть Швецию через некоторое время после моего отъезда.

Магнус покачал головой.

— Он ещё здесь, господин граф. Можете в этом не сомневаться… Теперь я все понимаю!

— Что — все?

— Вы ничего не заметили?

— Ничего.

— Представьте тогда себе, что в тот момент, когда вы въезжаете в город, один бездельник с мрачным лицом стал очень внимательно на нас смотреть; вскоре после того я заметил, что он следует за нами. Конечно, не должно плохо думать о ближнем, а Магнус убежден, что большинство людей — и есть наши ближние, как грифы — двоюродные братья голубям. И я ждал. Но не бывает такого, чтобы Магнус ошибся. Я вновь увидел этого негодяя у ворот почтенного христианина, которого зовут Авраам Каблио. Он поджидал, когда вы выйдете. И, наверное, я отрезал бы ему уши, чтобы узнать, течет ли в его жилах кровь, как вдруг наш преследователь неожиданно скрылся в темной улочке. А сейчас, господин граф, этот барон, душой которого завладел дьявол, может ли он проявлять какой-либо интерес к тому, чтобы быть в курсе вашего пребывания в Швеции?

— О да, конечно!

— Значит, нет никаких сомнений, что это именно он послал того типа, сулящего недоброе, гнаться за вами по пятам… Вот почему я собираюсь обновить фитили у моих пистолетов…

Арман-Луи не придал никакого значения словам Магнуса. Он оставил его у вывески «Коронованный лосось» и, не теряя ни минуты, помчался к белому домику, перемахнуть изгородь которого не стоило никакого труда.

Все та же негритянка встретила его и проводила к Маргарите.

При его появлении молодая женщина встала и, протянув ему руку, сказала:

— Какому счастливому случаю я обязана увидеть вас вновь? Не будет ли он на сей раз более приятным, чем я пред полагаю? Нуждаетесь ли вы во мне?

— Пусть Бог меня осудит, если я плохо поступаю, — ответил Арман-Луи. — В первый раз я спас вас… Долг обязывает… Я видел Авраама Каблио.

— Моего отца?!

— У него в руках было письмо… Увы! Письмо недруга… Он все знает. Если у вас есть основания бояться его гнева, берегитесь! Возможно, я опережаю его не более чем на час.

Маргарита побледнела как смерть.

— Мой отец здесь! — вскричала она. — Ах, я погибла!

— Что я могу для вас сделать?.. Я всем обязан Аврааму, но вы его дочь… Приказывайте!

Маргарита подняла на г-на де ла Герш глаза, полные слез.

— Нет! — ответила она. — Рано или поздно, но однажды эта тайна должна была открыться… Я буду ждать моего отца… Если он убьет меня, прощайте!.. Если он простит меня, я буду обязана вам больше чем жизнью.

— Спаси вас Бог! — воскликнул г-н де ла Герш взволнованно.

В тот момент, когда он только что покинул сад, топот лошади, скачущей во весь опор, заставил его обернуться. С первого взгляда он узнал графа де Вазаборга. Арман-Луи устремился к нему, замахал руками, окликнул его. Но он пришел пешком, а лошадь графа летела как ураганный ветер… Звук его голоса потерялся в этой бешеной скачке. И скоро Ар ман-Луи увидел, что лошадь и всадник исчезли за густыми деревьями.

— Ах! Это судьба! — прошептал он.

Он собрался перейти кромку леса, где ещё не так давно повстречал капитана Якобуса, как вдруг раздался выстрел — и пуля разорвала его камзол и влетела в ствол березы.

Почти в тот же миг, прежде чем он успел углубиться в лес, послышался новый выстрел, и вслед за ним раздался глухой крик, а выскочив на дорогу, Арман-Луи увидел Магнуса и человека, который во всю прыть убегал, бросив свою лошадь. Магнус держал ещё в руках пистолет.

— Что это было? — спросил г-н де ла Герш.

— Негодяй, который не попал в вас и в которого промахнулся я!.. Ах, Магнус, удивляешь ты меня! Не стареешь ли ты, мальчик мой? — приговаривал Магнус. — Заряд ведь был совсем свежий. Моя пуля продырявила его шляпу на полдюйма от черепа, может быть, она задела его?! Если бы я целился не в голову этого злодея, который крался по дубовой роще, я бы непременно попал; но я, к сожалению, не метил в тело, чтобы убить его наповал и чтобы захватить его лошадь. Вот так все и получилось, господин граф.

Он снова неторопливо зарядил свой пистолет.

— А ведь я говорил вам, что надо быть всегда начеку! — продолжал он. — Жан де Верт — человек расторопный. А теперь, я прошу вас, давайте вернемся в город, надо найти короля. Когда имеешь дело с таким человеком, как барон, не стоит слишком долго заниматься другими делами.

И когда они вновь поспешили к кабачок, где оставили своих лошадей, Арман-Луи спросил у Магнуса, каким образом он попал к белому домику после того, как они расстались на пороге «Коронованного лосося».

— Вы совсем не знаете Магнуса, если вы думаете, что он позволит вам бегать в сумерках по лесам! — ответил старый солдат. — Вы ещё не дошли до конца тропинки, как я уже шел по вашим следам! Вот как это вышло!.. Теперь я прекрасно знаю, что барон в деревне.

— Ну да? Ты думаешь?

— Я не думаю, я утверждаю!

21. Маска сброшена

Для понимания того, что последует дальше, мы должны оставить теперь Армана-Луи на Готембургской дороге и свести графа Вазаборга с Маргаритой.

Они встретились в той же комнате, где в прошлый раз побывали герцог Альберт и г-н де ла Герш. Граф де Вазаборг держал в своих объятиях бледную и дрожащую Маргариту. Его глаза были полны тревоги; он спросил ее:

— Ах! Вы не любите меня больше? — Тогда как растерянная Маргарита бросила испуганные взгляды то на дверь, то на окно.

— Умоляю, не надо об этом! Все осложнилось, и если бы я сказала вам о том, что происходит, вы бы не поверили! — проговорила она, обхватив его за шею. — Но, умоляю вас, бегите!

— Мне, бежать? Но почему? Я так долго не видел вас, Маргарита. Если вам угрожает опасность, как в тот страшный день, когда господин де ла Герш вернул вас моей любви, я остаюсь.

— Господин де ла Герш?!.. Увы, он уже ушел отсюда.

— Он?!

— Он сказал мне… О, это ужасно!.. Ах, ну зачем вы повторяете теперь эти слова любви? Слишком поздно!

Вдруг Маргарита замерла и прислушалась.

— Вы слышите?.. Ах, бегите же! — вскрикнула она снова, ломая руки.

В самом деле со стороны двери донеслись какие-то звуки. Маргарита попыталась увлечь графа де Вазаборга за собой в соседнюю комнату, но дверь неожиданно открылась, и на пороге появился Авраам Каблио.

— Мой Бог! Так это правда! — крикнул он.

Граф де Вазаборг обернулся, сверкая очами, рука на гарде шпаги.

Авраам Каблио, сделав шаг к дочери, остановился, точно пораженный ударом молнии, и, воздев руки к небу, сказал:

— Король?!

Маргарита посмотрела на графа, и мертвенная бледность покрыла её лицо, но почти тотчас овладев собой, она проговорила слабеющим голосом:

— Король! Я это знала!

— Ты слышишь это, Господи! — вскрикнул Авраам.

Густав-Адольф, — а это был он, — собрался объясниться, но Маргарита, бросившись к ногам отца, взмолилась:

— Прокляните меня! Ударьте меня! — сказала она. — Священный христианский долг, девичью честь, честь вашего имени, я все забыла, отец. Да, это он, король!

Авраам Каблио, все это время стоявший закрыв лицо руками, поднял голову: величие беды и покорности судьбе легли печатью на его изборожденное морщинами благородное чело.

— Моя старость опозорена! — сказал он. — Но позор моих седин не мешает мне помнить о том, что вы помазанник Божий. Дом этот открыт, вы можете выйти из него так же, как вы сюда вошли. Только не забывайте, Густав-Адольф: у короля должны быть и другие заботы, кроме той, чтобы приносить бесчестье в дом одного из его слуг.

— Вы считаете, что я настолько труслив, что могу уйти, не узнав, что станется с Маргаритой? — вскричал Густав-Адольф.

Услышав эти слова, Каблио вскинул голову и, скрестив руки на груди, с достоинством ответил:

— И вы осмеливаетесь задавать мне вопросы? С каких это пор отец не вправе судить свою дочь? Может, Маргарита ответит? Спросите же её об этом!

Слова ещё слетали с губ Авраама, когда боковая дверь вдруг открылась, и прелестный, как день, ребенок, робкий и улыбчивый, тихо выскользнул из соседней комнаты.

Увидев его, Авраам задрожал всеми своими членами. Маргарита все ещё стоявшая на коленях, привлекла ребенка к себе и затем, подтолкнув его к ногам Авраама, представила его ему:

— Пусть я умру, воля ваша, — сказала она. — Но простите это невинное создание!

Каблио наклонился, и руки ребенка обхватили его за шею.

— Ах, я побежден! — воскликнул Авраам, не в силах оттолкнуть его.

Он обнял ребенка и Маргариту и прижал обоих к груди. Их слезы и их поцелуи смешались, затем, высвободившись из объятий, Маргарита взглянула на отца умоляющими глазами:

— Отец, — сказала она. — Позвольте мне последний раз поговорить с королем Густавом-Адольфом?

Авраам Каблио посмотрел сначала на дочь, затем на короля.

— Сир, я удаляюсь, — обратился он к королю. — Пусть, однако, ваше величество помнит о том, что вы в моем доме!

Как только они остались одни, Маргарита повернулась к Густаву-Адольфу.

— А я этого и не знала!.. Вы — король?! — Король! сказала она, вспыхнув.

— Ах, но разве полюбили бы вы меня, знай вы, что я король? — воскликнул он.

— Король! Король! — повторяла она, изучая его глазами. — Но когда вы, сидя у моих ног, клялись вот этим самым ртом, вот этими самыми губами, которые я считала искренними, что существуете для меня, и если бы тогда кто-нибудь пришел бы и сказал, что вы король Швеции… Я бы никогда этому не поверила! И надо же было такому случиться, чтобы именно мой отец открыл мне глаза!..

Но голос Густава-Адольфа прервал её.

— Помните ли вы день, когда случай привел меня к вам! — громко заговорил он. — С первой вашей улыбки я понял, что принадлежу вам. Моя душа без остатка была отдана вам… Кем я был? Солдатом, у которого тысячи врагов оспаривали его отечество, королем без короны, почти изгнанником, ссыльным? Лихорадка пожирала мои дни: ни часа без тревог, всегда и во всех козни, борьба. Но мою бесконечную тоску прервали, наконец, вы, в вас я нашел утешение своему безрадостному существованию! Возле вас я начал дышать полной грудью, вы отогрели мое сердце, только с вами я стал обладателем тех благ, которые есть даже у самых ничтожных из моих подданных: благ, которые заставляют их любить жизнь. В вашем лице я имел руку друга, преданное сердце и, наконец, женщину! Нет, не смотрите на меня такими сердитыми глазами! Ну а если государственные дела отнимали у меня свободу, то душа моя не изменила вам, она никогда не прекращала принадлежать вам!.. Ваш образ следовал со мной повсюду, он утешал меня в сражениях и был моей надеждой на возвращение. Единственные часы, когда я почувствовал опьянение жизнью, я испытал именно здесь, нигде больше мое сердце так не билось… Верьте голосу, который говорит вам это! Если бы не было необходимости защищать народ, вверенный мне: защищать от поляков, датчан, русских, австрийцев, разве покинул бы я хоть на один день этот белый домик, где я встретил вас! Ах, сколько раз я мечтал спуститься с королевского трона, где отдых мне не позволен! Я бы сделал это несомненно, если бы долг чести не связывал меня!.. и потому что я король — вот вы уже больше и не любите меня!

— Ах, я вас все ещё люблю, потому и прощаю! — зарыдала Маргарита.

Король вскрикнул и хотел заключить её в свои объятия. Но она поднялась и сказала:

— Густав-Адольф! Маргарита умерла. Здесь перед вами только дочь Авраама Каблио, человека, который сражался за Ваше величество. Остальное забудьте!

— Могу ли я забыть? — растерянно произнес Густав-Адольф.

— Вы сможете, если будете думать о Швеции! Швеция под угрозой, вы сами это говорили. Отдайтесь ей всецело. Отчизна — вот кто теперь ваша невеста, ваша жена, ваша любовь! Выше шпагу, Сир — и защищайте свою страну. Я возвращаю вам Швецию! Вот соперница, мой горячо любимый король, к которой я не могу вас ревновать!.. Европа в огне, сказали вы мне однажды: разбушевались страсти, провинции и королевства втянулись и запутали в опасных играх. Пусть Швеция, воодушевленная вами, вступит в борьбу, пусть её участь будет счастливой. За дело! А мое сердце, в котором вас никто не заменит, будет всегда биться во имя Густава-Адольфа.

Король стоял в нерешительности; никогда Маргарита не казалась ему более красивой и трогательной. Но он слишком хорошо знал её, для того, чтобы понять, что потерял её.

— Вы этого хотите, Маргарита?! — спросил он, вздыхая. — Нет больше Маргариты! К оружию, Сир!

— Тогда, прошу вас, вашу руку, ваши губы в последний раз! И да спаси вас Бог! Шпага вынута, и больше я не вложу её в ножны!

Из глаз Маргариты, излучающих любовь, текли слезы, она обхватила голову короля руками… ей казалось, что сердце её вот-вот выскочит — так сильно оно билось. А затем указав ему на морские дали, за которыми был германский берег, она сказала:

— Вот ваш путь!

Раздираемая безумным волнением, совсем обессилевшая, Маргарита упала в кресло. Рыдания вздымали её грудь, её руки повисли вдоль тела. Густав-Адольф бросился к её ногам. Сколько часов провел он когда-то подле неё в счастливые времена, тогда она верила в него! Он не смел говорить теперь, и держал её в своих объятиях.

Маргарита была в полном изнеможении. Какое-то время она оставалась неподвижной, уронив голову на плечо короля и плача. Потом она порывисто встала, её глаза горели. Не сдерживая слез, ручьями бегущих по щекам, Маргарита сказала:

— Сир, для вашего величества отныне я лишь подданная, мать одного из ваших подданных. И пусть завтрашнее солнце больше не застанет вас здесь!.. А чтобы эта наша встреча была последней, я хочу, чтобы мой отец узнал о вашем решении.

Она позвонила в колокольчик. Вскоре после того вошел Авраам.

— Отец, — сказала она, — вот король, который собирается уничтожить врагов нашей религии.

— И он принесет в жертву этому делу свою жизнь?

— Ах, я клянусь вам в этом! — воскликнул Густав-Адольф.

На что Авраам ответил:

— Я снарядил корабль для своей страны в то время, когда она воевала с Данией, — сказал он, — и ещё большее число я снаряжу для защиты нашей веры. Моя кровь и мое золото — ваши, Сир.

— Тогда я назначу вам свидание в Карлскроне: я хочу, чтобы все корабли, имеющиеся в Швеции, собрались там.

— Мои фрегаты будут отовсюду, и пусть все узнают, на что способен человек истинной веры.

Маргарита подняла на отца умоляющие глаза.

— Позвольте мне последовать за вами, — сказала она. — Вы станете воодушевлять своим примером экипажи кораблей, набранные вами; я буду молиться за тех, кто пойдет сражаться, а ребенок увидит там издали того, с кем он больше не встретится.

Она едва стояла на ногах. Авраам поддерживал её за талию:

— Идите же, дочь моя, Бог услышит ваши молитвы, и благословит наши усилия.

Уже через несколько мгновений раздался топот лошади, скачущей галопом, что говорило о том, что Густав-Адольф был теперь далеко от белого домика. Она почувствовала как сердце сильно застучало в её груди. Авраам Каблио появился вновь, держа ребенка за руку.

— На колени, сынок, на колени, и Бог спасет короля! сказала она. — Впереди — война!

В последний раз Маргарита спала под крышей этого дома, который долгое время служил ей убежищем. На рассвете слуги, посланные её отцом, сообщили, что все уже готово к отъезду.

Кровь забурлила в жилах старого моряка при мысли о новых войнах. Он разослал гонцов по всей стране, чтобы ускорить снаряжение кораблей. Он опустошал свои ларцы, покупая вооружение, провизию. Он хотел, чтобы его корабли, корабли Авраама Каблио, были самыми боеспособными и оснащенными лучше других на флоте.

Тем временем Маргарита послала записку г-ну де ла Герш.

Из нескольких слов, сказанным Арманом-Луи накануне, она поняла, что ему надо было срочно увидеть короля. Она назначила ему свидание недалеко от Готембурга, на Карлскронской дороге.

Вскоре она расставалась с белым домиком — глаза её были полны слез, щемило сердце, давило грудь. Она понимала, что не будет уже тех счастливых дней, какие она прожила здесь. Она прощалась с любимой мебелью, с каждым деревцем, с каждым кустиком. Все наводило её здесь на приятные и веселые воспоминания. Теперь их связь была разрушена. Она уходила медленно, держа сына за руку, и все время оглядываясь.

— Все кончено! Все кончено! — горестно повторяла она.

На повороте тропинки её окликнул мужской голос. Она задрожала. Авраам Каблио был перед ней верхом на лошади в походном костюме рядом с каретой. Она отвернулась: больше не суждено ей видеть свой белый домик! Она всхлипнула и надвинула на голову длинную густую вуаль.

— Прощай! — прошептала она надломленным голосом.

Когда вскоре она выглянула из кареты, не видны были уже дома Готембурга — их скрывала холмистая местность, и белая пыльная дорога вела в глубь черного соснового леса.

22. Ловкий человек

Через час король Густав-Адольф и офицеры, созванные им в Готембург под предлогом смотра корпуса новобранцев, вышли на Карлскронскую дорогу, где к тому времени сосредоточились флот и армия в предвидении событий, которые могла ускорить война.

Арман-Луи и Магнус узнали об отъезде в то же самое время, что и о прибытии, то есть догнать его было теперь, казалось, невозможно.

— Какое это имеет значение?! — сказал Магнус. — У нас отличные свежие лошади, есть золото, хорошие шпаги, которых ничто не остановит… Поедем по следам короля, и если не настигнем его в Карлскроне, то обязательно застанем в Стокгольме.

Прискакал гонец, посланный Маргаритой к г-ну де ла Герш. Приготовления к отъезду были окончены, и, встретившись с Авраамом и его дочерью, они вместе сразу отправились вслед за королем по той же дороге, что и он.

— О, это истинный, настоящий король, — говорил Магнус. — Он терпеливо и долго хранил молчание. Сероглазый он, зеленые у него глаза или голубые, я не знаю, небеса или океаны вызывают его гнев или радость, но благородный и звучный голос его заставляет беспрекословно подчинять себе всех, а железная рука, солдатская хватка, генеральская голова и к тому же огненный взор и привычка пускать свою лошадь галопом — вот что побуждает и самых робких новобранцев очертя голову бросаться вперед в предчувствии победы. Я некоторое время служил в Польше, у короля Сигизмунда, его дяди: Густав-Адольф нас так здорово отделал, что я поклялся идти только под его знаменами. Именно в этот день шесть его эскадронов разгромили наш корпус. Я не чувствую себя от этого хуже, но вы понимаете, что это все же немного смущает.

— Черт возьми! — сказал г-н де ла Герш. — Я никогда не видел твоего героя-короля, но мне кажется почему-то, что я его знаю.

Так вот беседуя, они пересекали леса и равнины, города и поселки. Подозрительная личность, однажды замеченная Магнусом, больше не появлялась. Солнце благоприятствовало их путешествию и, бодрые телом и веселые духом, они добрались, наконец, до крепостных стен Карлскроны и увидели вокруг каменного города палаточный город, оглашаемый громыханием оружия.

— Расстанемся здесь, — сказал Авраам. — Если вы будете нуждаться в моей помощи, каждый укажет вам мой дом, где я живу. Ступайте своей дорогой!

Один прохожий указал им местопребывания короля, его резиденцию. И, пока их лошади отдыхали у трактира, где Магнус снял жилье, они воспользовались остатком дня, чтобы попасть к королю. Ворота замка осаждали толпы офицеров, дворян и слуг, повсюду стояли на постах солдаты.

Вдруг Арман-Луи вскрикнул, и, прежде чем Магнус успел понять, что тот намеревается делать, г-н де ла Герш устремился в королевские сады, окружающие его замок-резиденцию.

Невдалеке, в конце подъездной дороги, Арман-Луи только что заметил м-ль де Сувини и возле неё Жана де Верта; г-н де Парделан шел рядом с ними.

К несчастью, мудрый Магнус не ошибся в своих прогнозах: Жан де Верт прежде всех был извещен депешей императора Фердинанда о победе кардинала де Ришелье. Беженцы, которым удалось пробраться в Швецию быстрее и надежнее, чем кораблю бедного капитана Давида Жоана, сообщили ему, кроме прочего, что в момент, когда Ла-Рошель пал, г-н де ла Герш был ещё жив.

Из этого Жан де Верт заключил, что его соперник не замедлит появиться на тех же берегах, где они встретились, то есть ясно было, что Арман-Луи будет там, где окажется Адриен. Так же легко можно было предвидеть и последствия встречи двух молодых людей, влюбленных друг в друга. Довольно было обычного здравого смысла.

Сопротивление Адриен выражалось в том, что она не давала хода слову, данному г-ном де Парделаном, да и могло ли быть иначе, если у неё была такая надежная опора в лице молодого гугенота, наделенного очарованием самоотверженности, мужества и преданности.

Открытая борьба была немыслимой, что было непривычно для Жана де Верта, с чем он, однако, не мог смириться. И, недолго думая, барон пришел к мысли, что граф де ла Герш должен просто исчезнуть.

— Итак, он исчезнет, — задумчиво произнес он.

Момент казался ему вполне удачным для рискованных попыток. С тех пор как г-н де ла Герш покинул Швецию, произошли перемены. Война была неизбежной. Вызванный сначала в Германию приказом императора Фердинанда и вновь отправленный в Швецию для более спешной надобности, Жан де Верт нашел уже шведов под ружьем. Одинаковые мысли воодушевляли нацию и её короля. Никогда ещё Густав-Адольф не проводил так часто военных смотров, из-за которых он то и дело ездил из Стокгольма в Кальмар и из Готембурга в Карлскрону. До начала войны оставались считанные часы.

Встревоженный лихорадкой военных приготовлений, потрясающих Швецию, г-н де Парделан покинул замок Сент-Вест и подался с Дианой и м-ль де Сувини в Карлскрону, куда без конца возвращался король после коротких отсутствий.

Старый дворянин хотел посвятить остаток сил службе своей второй родине и, перед тем, как умереть, услышать ещё раз звук боевой трубы, зовущей к атаке.

Жан де Верт последовал за ним под предлогом сблизиться с королем, а на самом деле ради того, чтобы оставаться рядом с м-ль де Сувини. Мысли о её похищении не раз приходили ему в голову. Большое число искателей приключений, говорящих на всех языках, бороздили по Швеции, привлекаемые предстоящей войной и репутацией короля. В этом множестве, каждый день растущем, Жан де Верт и собирался найти пособников своим планам. Но надо было спешить.

Барон не был щепетилен в делах такого рода. Воспитанный жестокой школой графа де Тилли и беспощадного герцога Фридленда, он растерял даже то немногое доброе, что досталось ему от детства. Согласно его принципам, ему хотелось бы для достижения своих целей обходится без посредников. Но как бы то ни было, он вынужден был прибегнуть к их помощи.

Приняв решение, Жан де Верт пообещал себе, разумеется, что когда его соперник окажется там, где г-н де Парделан появится с дочерью и м-ль де Сувини, — то постарается выследить Армана-Луи в окрестностях Карлскроны; но, не желая скомпрометировать себя лично последствиями сомнительной авантюры, он отправился в сторону кварталов с грязными домишками и притонами, где обитали бандиты и мародеры, который подобно воронью, следуют обычно за армией.

Как в тот момент барон сожалел, что рядом с ним нет его осторожных слуг! — то-то головорезы этих мест потешились бы над ними!

О себе же он подумал в утешение, что добрый город Карлскрона пощадит его.

Благодаря необычному наряду, изменившему его до неузнаваемости, Жан де Верт пробрался незамеченным в одно такое заведение, где большая часть людей в лохмотьях стучала кружками и играла в карты. Много рапир, много искромсанных плюмажей, много крученых усов, много кинжалов с медными или железными рукоятками, много плащей, изношенных в темных делишках, множество лиц, изуродованных шрамами, украшали этот притон, где прохаживались краснолицые служанки, разнося кувшины, наполненные пивом и тарелки с сыром.

Жан де Верт сел в угол и огляделся.

Два человека играли в карты за соседним столом, на котором стояли два оловянных стаканчика, две кружки, наполовину опустошенные, и лежали несколько монет. Вокруг стола сидело ещё с полдюжины оборванцев. Один из игроков с желтым лицом был одет в расшитый галунами бархатный камзол, расползающийся по швам и порядком обтрепанный; у этого человека был хитрый взгляд, притворно нежная улыбка, восковой цвет лица, впалые щеки, длинные худые руки. Ловкость его маленьких острых пальцев привлекало внимание баварского капитана.

Приглядевшись повнимательнее к этому игроку с бледным лицом, он скоро пришел к убеждению, что тот принадлежит к типу людей, являющихся своего рода педантами, которые умеют обуздать случай и заставить его служить себе на пользу.

Каждая их партия в карты заканчивалась тем, что значительная часть разбросанных перед ним по столу монет перекочевывала в его карманы, глубину которых не могла проверить никакая другая рука, кроме его собственной.

Второй игрок, жертва этого осторожного, расчетливого и ловкого мошенника, чертыхался и богохульствовал, пил и продолжал играть.

Игрок в бархатном камзоле, движимый чувством братского сострадания, перелил содержимое своей кружки в кружку противника:

— Брат Торвик, у меня не такая жажда, как у тебя; поделимся! — сказал он при этом.

Торвик согласился, наполнив до краев свой стакан, проглотил его содержимое одним глотком, поставил на карту и проиграл.

— Э! Ну вот тебе раз! Ловко! — пробормотал Жан де Верт. — Кажется, этот негодяй — великий мастер мелкого злодейства! Как раз такой человек мне и нужен.

В этот момент сержант, одетый в мундир шведской конной полицейской стражи вошел в притон и сел.

— Играем честно, без ругани, — взглянув на вошедшего, сказал игрок в обтрепанных галунах.

— Тебе проще, метр Франц, ты всегда выигрываешь. Не то, что я! — махнул Тервик рукой.

— Да, я иногда выигрываю, потому что я человек набожный, — ответил Франц, тасуя карты.

Игра возобновилась, и в результате в карман «набожного» человека перешли почти все деньги, которые лежали на столе.

Торвик положил руку на бедра, отстегнул ремень, к которому был подвешен кинжал с серебряной рукояткой, и, бросив на стол деньги сказал:

— Моя ставка — двадцать дукатов, пояс и кинжал!

— Торвик! Азарт помутил тебе разум! Богобоязненный христианин не должен поступать таким образом!

— Двадцать дукатов, говорю тебе!.. Или тысячу чертей тебе в печенку!

Франц нарочно подавил жест ужаса.

— Идет! — согласился он.

Партия началась.

Уже на втором прикупе все шансы были в пользу Франца. На третьем он опять открыл карты и сказал:

— Я выиграл!

Вдруг Торвик схватил его за грудки.

— Ах, чертов потрох! Так ты жульничаешь! — закричал он.

В мгновение ока стол был перевернут, кувшины разбиты на куски, скамейки опрокинуты на пол. Торвик, который выпил уже шесть пинт, вдруг осоловело огляделся вокруг и рухнул. Жан де Верт, все это время наблюдая за происходящим, заметил, как Франц быстро склонился и ловко сунул руку в прореху его кармана.

Потом Франц распрямился, отряхнулся и, обойдя Торвика, валявшегося среди битых кувшинов и стаканчиков, подошел прямо к сержанту.

— Правосудие свершилось, сеньор сержант, — сказал он сочувственно. — Нечестивец, который хулил святое имя Бога, повержен. Он хотел меня задушить, обокрав. Обыщите его карманы, и вы обязательно найдете там зеленый шелковый кошелек с двадцатью четырьмя пистолями, которые у меня только что были и которых у меня больше нет!

Сержант подозвал двух солдат и велел им схватить Торвика. Его обшарили и нашли шелковый зеленый кошелек с двадцатью четырьмя пистолями.

На весь зал сержант крикнул:

— Уведите этого негодяя!

— Вы простите его, поскольку я его прощаю, — попросил тут же Франц.

Вокруг стали собираться любопытные, и Франц неторопливо вышел.

Жан де Верт последовал за ним. На повороте улицы он догнал Франца и слегка хлопнул его по плечу.

— Друг, меня зовут Жан де Верт. Не будет ли вам угодно пойти ко мне в гостиницу?

— Ведите, сударь.

Они вошли в дальнюю комнату гостиницы. Жан де Верт сел.

— Я только что видел вас в деле, мэтр Франц, — сказал он. — Вас зовут именно так? Я не ошибся?

— Франц Крес к вашим услугам.

— По правде говоря, я восхищался, с каким искусством вы, обобрав противника, бросили его в тюрьму.

Франц скромно потупился.

— Когда судьба вас забрасывает в страну гугенотов, это доставляет несказанную радость душе католика — помыкать таким вот нечестивцем, наказывать его и обрекать на вечные страдания, которые уготованы ему, как в аду.

— Вот речь, по которой я могу судить о вашей добропорядочности, досточтимый Франц, и я полагаю, мы с вами завяжем кое-какие отношения, полезные нам обоим.

— И я очень хочу этого.

— Не отказались бы вы взять в руку праведный меч против одного их этих нечестивцев, объявивших войну святой церкви?

— Конечно нет, сударь. Но у каждого есть какие-то свои дела, которые невозможно сразу забросить…

Жан де Верт открыл ларец и зачерпнул из него горсть золотых.

— Я сразу даю задаток, а расчет потом, — предложил он. — Я хочу, чтобы один человек, который не верит в достоинства святых, быстро исчез. Умрет он или исчезнет — значения для меня не имеет, но рука, которая сделает это, получит тысячу пистолей.

На что Франц с поклоном ответил:

— Приказывайте мне, сеньор, я готов услужить вам.

Жан де Верт в тотчас ввел его в курс дела, которое задумал. Он рассказал ему о гугеноте, чудом вырвавшемся из осажденного Ла-Рошеля, враге святой церкви, который приезжает в Швецию и несомненно появится в Готембурге; хорошо бы, чтобы видели его там недолго.

— Есть ли у вас какие-либо указания о выборе средств? — спросил Франц, не упустив ни слова из долгих объяснений Жана де Верта.

— Никаких. Я не хочу ни в чем стеснять начинания человека обязательного и набожного, который окажет мне помощь своим опытом и усердием.

Франц блаженно улыбнулся:

— Кстати сказать, этот господин де ла Герш, который приедет сюда, чтобы добавить французской отравы к шведскому яду, всего лишь повеса, мало искушенный в науке фехтования, и к тому же ветреник без средств и безродный, — небрежно добавил Жан де Верт.

— Жаль, жаль, сеньор! Мне бы хотелось доказать прославленному Жану де Верту, что сколь бы ни был робок его покорный слуга, он не станет отступать перед опасностью, чтобы защитить святое дело.

Жан де Верт встал и, фамильярно хлопнув Франца Креса по плечу, сказал:

— Не впутывайтесь в скверные дела. Ловкий человек вроде вас должен понимать, что вовсе нет необходимости убивать людей, чтобы заставить их исчезнуть. Достаточно бросить их в какую-нибудь авантюру, где бы они могли навлечь на себя гнев: среди католиков — любовницы или духовника короля, а среди протестантов — законов или общественного мнения. Если теперь суровая необходимость требует, чтобы этих людей вынудили покинуть ту юдоль страданий, где мы томимся, надо делать это осторожно, без шума и огласки.

— Пусть наша святая мать Церковь покровительствует мне — и вы будете довольны мной, сеньор! — сказал почтенный Франц Крес.

Сунув в длинный пояс из зеленого шелка пистоли, которые отсчитал ему Жан де Верт, он вышел неторопливым и размеренным шагом.

23. Королевские сады

Разговор этот между Жаном де Вертом и Францем Кресом происходил ещё в то время, когда г-н де ла Герш, прыгнув в волну, прибился к западному побережью Швеции.

Франц Крес, желая заслужить уважения Жана де Верта, немедленно отправился на поиски гугенота, разослав своих агентов к главным портам королевства. Один из них увидел г-на де ла Герш в момент, когда тот появился в Готембурге неподалеку от белого домика и узнал его по описанию примет, данных Жаном де Вертом. Результатом этой встречи был пистолетный выстрел, который чуть не уложил Армана-Луи, направлявшегося к Маргарите.

Неудачная первая попытка совсем не обескуражила Франца Креса. Предупрежденный своим гонцом об отъезде г-на де ла Герш вместе с Авраамом Каблио, он решается с помощью шпаги добиться результата, который не позволила получить неловкость наемного агента. Франц был добросовестным человеком, желавшим заработать свои деньги.

Опытный глаз барона Жана де Верта узнал Армана-Луи ещё издали, когда тот появился у королевского замка в сопровождении Магнуса. Неожиданная идея пришла ему в голову, и он сразу же повернулся к Францу Кресу, который ни на шаг не отходил теперь от него, и, не упускал из виду г-на де ла Герш, ищущего, как пройти к м-ль де Сувини, сказал ему:

— Не забывайте о том, что вы здесь в королевском саду и что всякого, кто обнажает шпагу вблизи резиденции короля, предают смерти. Этот указ продиктован мудростью короля Густава-Адольфа, для того чтобы обуздать неистовство дуэлянтов. Если, однако, случай спровоцирует вас к тому, представьтесь дворянином, а я, Жан де Верт, прикрою вас своим правом полномочного представителя министра Его величества императора Фердинанда.

И потом обронил — просто, как бы между прочим:

— Или это вовсе не господин де ла Герш, которого я там вижу? И неужели Богу угодно, чтобы он не натворил глупостей в королевских садах?

Франц Крес понимающе улыбнулся, поглаживая усы:

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Я понял, что надо делать… Волк попадет в западню!

И Франц быстро скрылся во мраке грабовой аллеи.

Наступила ночь. Жан де Верт выбрался на темную аллею и углубился в лабиринт сада; за ним следовала мечтательная и грустная м-ль де Сувини, не подозревая о том, что г-н де ла Герш совсем недалеко от нее.

Арман-Луи, опасаясь потерять её из виду, устремился в том же направлении. Какой-то человек неожиданно появился перед ним на повороте аллеи. Г-н де ла Герш наткнулся на него и нечаянно сбил с него шляпу.

— К черту! Что за неловкость! — закричал человек.

— Ко всем чертям! Кто-то там наткнулся на кого-то? — попытался отшутиться г-н де ла Герш, ища свою шляпу, тем же ударом сбитую на землю.

— Что это ещё за песенка? Кто делает глупости, должен платить за них.., — с вызовом сказал Франц Крес.

И он пальцем указал на шляпу, лежащую недалеко от шляпы г-на де ла Герш.

Какой бы короткой ни была их стычка, Жан де Верт успел за это время увлечь г-на де Парделана и его компанию в другом направлении.

Арман-Луи совсем потерял м-ль де Сувини из виду и в отчаянии топнул ногой:

— Но стоила ли того эта ссора? — с досадой проговорил он.

И он положил руку на гарду шпаги, как человек, который хочет выместить на ком-нибудь свой гнев.

Франц Крес, полагавшийся на обещания Жана де Верта, обнажил с уверенностью свою:

«Вот он уже почти и мертвый, бедный мальчик!» — подумал он.

В это время Магнус, весь запыхавшийся, прибежал с другого конца подъездной дороги.

— Не прикасайтесь к оружию! — крикнул он им, едва переводя дух.

Но шпаги были уже обнажены.

— Ты увидишь, как я накажу сейчас глупца, который дерзит! — вскричал Арман-Луи, стремительно атакуя противника.

Франц, разумеется, предпочел бы повиноваться предостережению Магнуса, тем более, что он понял, но слишком поздно, что человек, якобы мало искушенный в науке фехтования, владел шпагой как мэтр. К тому же Арман-Луи, черт бы его побрал, не давал Францу передохнуть.

Разорванный плащ, искромсанный камзол, — Франц хотел бежать: укус стали рассек ему руку.

— На помощь! — крикнул несчастный Франц.

Он запнулся о пень и упал на землю.

Г-н де ла Герш схватил его за ворот:

— Признайся, что ты негодяй и мерзавец! — тряс он Франца.

Его привела в ярость мысль о том, что потерян след Адриен.

В это время за густыми деревьями послышался топот многочисленных бегущих ног.

— Ах, господин граф! Вы погибли! — прошептал Магнус, добежав до поляны, где схватились противники.

Прибежав в сопровождении отряда солдат, офицер королевской стражи застал Франца Креса полузадушенным, хрипящим в тисках рук г-на де ла Герш.

— Прошу вашу шпагу, сударь! — потребовал офицер. — Именем короля, вы арестованы!

Шпага выпала из рук Армана-Луи, в растерянности и в оцепенении стоявшего перед офицером.

Франц Крес вскочил на ноги с проворностью кошки, и с множеством поклонов и ужимок подобрал свою шляпу.

— Я проходил.., — поспешно заговорил он. — Господин набросился на меня как сумасшедший… Посмотрите, моя одежда вся искромсана его шпагой, кровь течет… У меня три раны. Это была засада!

— Ничтожество! — крикнул г-н де ла Герш.

Магнус посмотрел на Франца Креса. Ужас этого пошлого прощелыги был отлично виден старому солдату, который невольно оттолкнул его. Теперь, ни чуть не сомневаясь, он знал, что тот был зачинщиком этой дуэли.

— Вот лицо, которое я пытался вспомнить, — процедил он сквозь зубы.

Но солдаты уже окружили Армана-Луи и повели его за собой.

Франц Крес воспользовался замешательством, последовавшим за арестом его противника, чтобы ускользнуть, — скрылся за купы деревьев и исчез.

Когда офицер заметил его отсутствие, было слишком поздно искать его следы. Ночь окутывала сад своими тенями.

Магнус жалел, что не схватил беглеца за горло, хотел вмешаться и попытался объяснить, что не было никакой засады, в которой обвинили его хозяина.

Но офицер прервал его:

— Возможно, вы и правы, дружище, — сказал он. — Но этот дворянин схватился за шпагу, и только что пролилась кровь… А у меня приказ…

«Если я буду настаивать, мне, возможно, придется разделить участь господина де ла Герш, — подумал Магнус. — Кто же займется тем, чтобы освободить его из тюрьмы? Как узнают, что он туда попал?»

И он молча последовал за конвоем.

Но когда солдаты вместе с пленником безмолвно пересекали темную подъездную дорогу замка, где не было уже ни души, Франц, чья рана на самом деле оказалась пустяковой, через несколько минут догнал Жана де Верта и отчитался перед ним.

— Да, это был бой! — сказал он. — Я убедился в том, что ваш враг добился самого большого прогресса в фехтовании с тех пор как вы его не видели!.. Это дьявол!.. Моя шляпа сдохла, камзол исполосован и проткнута рука! Эти три вещи не были учтены в нашей сделке!

Жна де Верт сунул руку в карман.

— Так ты говоришь, что он в руках королевских солдат? — спросил он.

— Ну да! Он у них в руках и по дороге в тюрьму, перед которой я всегда прохожу с содроганием, — ответил Франц, осенив себя крестом.

— Вы честный человек, — сказал ему Жан де Верт, бросив несколько золотых монет в руку Франца. — А эта преданность, которую вы проявили по отношению к святому делу, принесет вам счастье.

Авантюрист сосчитал дукаты Жана де Верта и подбросил их на ладони, прежде чем опустить в темные глубины своих коротких штанов.

— За пленника вы рассчитались, — сказал он. — А где же плата за шляпу, камзол и рану?

— О, у тебя прекрасный аппетит, мэтр Франц.

— Превосходный! Кстати, заметьте: я едва не потерял его на службе вашей милости.

— Ладно, получай! — и Жан де Верт высыпал остатки денег из кошелька в широкую ладонь Франца. — Только не забудь заказать несколько месс за упокой души господина де ла Герш.

В то время, когда барон расстался со своим сообщником, Арман-Луи, за которым следовал Магнус, подходил к воротам приземистой тюрьмы, мрачной и крепкой, составлявшей часть пристроек замка.

Ров, заполненный водой и опускавшийся на него подъемный мост ограждали её от внешнего мира. На каждом углу тюрьмы дежурил часовой с мушкетом в руках.

Пораженный крутыми мерами, предпринятыми против него, Арман-Луи, который до сих пор хорошенько не понимал, за что арестован он, дворянин, защищавший свою честь, повернулся к офицеру и спросил его, что это за тюрьма, куда его ведут.

— Здесь сидят государственные преступники, — ответил офицер.

— Увы, это так! — пробормотал Магнус.

Офицер понял, наконец, удивление г-на де ла Герш, который все ещё не отдавал себе отчет в том, какое преступление он совершил, и взволнованным голосом объяснил ему, что королевский приказ запрещает обнажать шпагу в пределах королевской резиденции. Он же как раз и был схвачен с обнаженной шпагой в руке перед поверженным, окровавленным противником на месте преступления.

— Это преступление называется «оскорблением величества» — добавил офицер.

— Так вот почему ты до хрипоты кричал «Не прикасайтесь к оружию!» — сказал Арман-Луи, повернувшись к Магнусу.

Магнус молча кивнул головой, а потом проговорил тихо:

— Вот-вот! Всегда так: молодые никогда не прислушиваются к советам бывалых…

— Значит, те, кто входят в эту тюрьму, выходят оттуда только на казнь? — спросил г-н де ла Герш.

Молчание офицера было ему ответом.

Мурашки пробежали по спине молодого дворянина. Только что он полюбил Адриен, она полюбила его — и всего-то ему было двадцать пять лет…

Магнус положил свою тяжелую руку на плечо Армана-Луи.

— Господин граф, — сказал он. — Смерть всегда приходит неожиданно, когда думают что она далеко, и наоборот: она мгновенно удаляется, когда думают, что она рядом.

Арман-Луи устало провел рукой по лбу.

— Сударь, — сказал он офицеру. — Прежде чем я войду в эти ворота, вы позволите мне обратиться к вам с просьбой?

— Да, я помогу вам, если то, о чем вы просите, не заставит меня отступить от правил дисциплины — это верно так же как и то, что меня зовут Арнольд де Брае. Говорите без опаски!

— Оставьте меня на две минуты с солдатом, который следует за мной, — попросил Арман-Луи. — Клянусь вам, то, что я передам с ним, так же заинтересует королевскую службу, как и меня мое спасение.

— И вы не попытаетесь бежать?

— Даю вам слово.

По знаку офицера, конвоиры отошли от Армана-Луи. Магнус подошел к арестованному.

— Я не боюсь смерти, но я люблю и хочу жить, — сказал ему Арман-Луи.

— Вот он я! Что Магнус пообещает, он это сделает.

Г-н де ла Герш вынул кольцо из маленького кожаного кисета, который носил на шее, и отдал солдату.

— Возможно, мое спасение связано с этим кольцом, проговорил он. — Надо, чтобы ты отнес его в королевский дворец и вручил его капитану гвардейцев.

— Будь он хоть на дне ада или у своей любовницы, я добуду хоть из-под земли капитана гвардейцев короля Густава-Адольфа.

— Хорошо. Ты скажешь ему тогда, что одному французскому дворянину угрожает смерть, этот дворянин настойчиво просит аудиенции у короля. Если он будет колебаться, скажи ему, что тем как покинуть Ла-Рошель, я встречался с кардиналом де Ришелье и что всемогущий министр короля Людовика послал меня с миссией к шведскому королю.

— Это все?

— Это все… Ах-да! Если случится так, что капитана гвардейцев не будет на месте, обратись тогда к самому королю и покажи ему это кольцо, но поклянись, что ты не выпустишь его из своих рук, но если потеряешь — я погибну!

— Магнус уже не ребенок, — ответил старый солдат взволнованным голосом. — Простите его за настойчивость, но, может быть, вы посвятили бы его в то, при каких обстоятельствах было вручено вам это кольцо столь необычной формы. Как и почему? Вы говорили мне о некоем графе Вазаборге, который, я думаю, имеет отношение к истории с кольцом, я понял также, что эта особа, к которой вы попали после того, как покинули «Доброго саморитянина» и которую мы сопровождали в Карлскрону. Маргарита Каблио тоже причастна к кольцу. Расскажите все без утайки, если не ради себя, то ради мадемуазель де Сувини, которую вы любите, и ради меня, господин граф, который предан вам до самой смерти.

Арман-Луи ни разу не слышал, чтобы Магнус говорил с ним в такой манере. И без колебаний, — хотя ему было противно говорить об обстоятельствах, при которых он мог показаться чересчур благородным, — он рассказал об эпизоде, связанном с белым домиком.

То, что Магнус вынес для себя из беседы Армана-Луи с графом Вазаборгом, удивило его, но было не время обсуждать рассказанное г-ном де ла Герш.

— На этот раз вы все мне сказали? — спросил он.

— Все, уверяю тебя. Рено, который мне как брат, не знает большего, чем ты.

— Тогда Магнус начинает действовать. И если он не увидится с графом де Вазаборгом, то доберется до самого короля.

Арман-Луи пожал руку Магнусу.

— Сударь, я в вашем распоряжении, — вернувшись к Арнольду де Брае, доложился Арман-Луи.

Арнольд де Брае подошел к часовому; подъемный мост опустился; ворота открылись. И Магнус увидел, как г-на де ла Герш растворили в зловещем сумраке тюрьмы.

Магнус, как уже можно было понять, был человеком решительным, ловким, привычным к любым приключениям. Большой жизненный опыт заставлял его твердо верить в то, что между топором палача и шеей жертвы всегда есть время чуда. Теперь ему предстояло утрясти дело между ним и королем. И сколько бы ни было охраны у Густава-Адольфа, Магнус ни на минуту не сомневался, что прорвется к королю.

Он надел на шею золотую цепочку, на которой было подвешено кольцо, и решительным шагом пошел прочь от тюрьмы.

— Пока у господина де ла Герш есть Магнус, — вслух проговорил он на ходу, — граф де ла Герш не умрет!

Он уже принял решение. Арман-Луи находился теперь в таком отчаянном положении, когда минуты стоят дней…

Магнус намеревался, не теряя драгоценного времени, обратиться прямо к королю, не тратя его на поиски капитана гвардейцев или графа Вазаборга. Он считал, что в таких случаях надо говорить прямо с Богом, а не с его архангелами.

К несчастью для арестованного, ещё один человек тоже думал о нем. Франц Крес был из породы тех самолюбивых людей, которые ничего не забывают и которые употребляют всю свою злобу на то, чтобы расплатиться с долгами. Всякий раз, когда он совершал мелкий грешок, а такого рода вещи были обычными в его жизни, он относил свой промах на чужой счет и не забывал отомстить за него позже.

Г-н де ла Герш был ему особенно ненавистен, прежде всего потому, что заставил Франца пострадать в собственной ловушке, а также ещё и потому, что тот же г-н де ла Герш не побоялся сомкнуть свои пальцы на шее мэтра Франца, а к этой шее мэтр Франц Крес относился с особым уважением.

Расставаясь с бароном Жаном де Вертом, Франц уже предвкушал то время, когда он будет присутствовать на казни г-на де ла Герш. Это было наименьшее из того, чего он желал графу де ла Герш, так грубо обошедшемуся с ним. Помня об этом, он направился к тюрьме, чтобы лично убедиться в том, все ли идет как задумано.

Пройдя к тюрьме кратчайшим путем, он оказался там в то время, когда конвоиры остановились перед подъемным мостом а затем проводили арестанта к начальнику тюрьмы, который его коротко допросил.

Франц Крес не хотел пропустить приятное зрелище — заключение в тюрьму и ползком пробрался в ближайшие заросли и незамеченным проскользнул прямо рядом с конвоирами, точно змея.

Достаточно было увидеть его ползущим, чтобы убедиться в том, насколько привычными были для него такого рода дела. Только один раз сухая ветка треснула под тяжестью его тела. Магнус повернул голову на этот звук и взглядом обшарил заросли. Крес тотчас застыл на месте, затаившись за стеной зелени.

«Ах, негодяй! У него уши, как у кролика!», — подумал Франц, уже даже почти не дыша.

Но Магнус больше думал об опасности, которая непосредственно угрожала Арману-Луи, чем о намерениях его невидимых врагов. Он отвернулся, и Франц снова стал дышать.

Из укрытия он мог в свое удовольствие наблюдать все перемещения г-на де ла Герш и Магнуса и вскоре после того успел уловить несколько слов из их разговора. Он отчетливо услышал слова «спасение» и» король». Кроме того, он увидел, как Арман-Луи передал в руки своего спутника какой-то сверкающий предмет, форму которого он не разглядел. С этого момента он больше не сомневался, что арестованный поручил Магнусу какое-то задание.

«Мерзавец! На волоске от смерти он думает мне навредить!», — решил про себя Франц.

И он тот час бросился помешать Магнусу выполнить это задание до конца.

Франц выбрался из густых зарослей деревьев, вышел на соседнюю улицу и постучал в дверь того же притона, где всегда было предостаточно авантюристов, обиженных превратностями судьбы и невезением в картежных играх.

Не было нужды пускаться в красноречие, для того чтобы склонить троих или четверых их самых ничтожных горемык присоединиться к нему: для этого достаточно было четырех или пяти дукатов.

Франц, разумеется, стал главарем своего вооруженного отряда и расположил его на углу глухого темного перекрестка, который Магнус обязательно должен был пересечь, чтобы вернуться к себе в трактир. Уже через несколько минут он услышал тяжелые шаги Магнуса.

— Внимание! — подал Франц свистом команду своим людям. — Пропустим его, потом все вместе налетим на него единым махом. Один хватает его за шею, другой за руку, третий за ноги. И чтоб ни крика и ни ругани! Не будем тревожить сон горожан!

Вскоре Магнус достиг перекрестка, замедлил шаг, чтобы оглядеться в темноте, верно ли он идет и повернул на свою улицу. Он собрался углубиться в выбранном направлении, как вдруг увидел перед собой четырех призраков, которые схватили его одновременно за все его члены, прежде чем он смог оказать какое-либо сопротивление.

Подобно лани, схваченной за горло и с боков четырьмя волками, он забился в чьих-то цепких руках и упал.

— Держите крепче! — командовал Франц.

И он принялся ощупывать, шаря руками по телу Магнуса, который тщетно пытался вырваться невероятными усилиями.

Скоро Франц почувствовал под своими пальцами нечто твердое, похожее на кольцо. Он оттянул камзол Магнуса и сорвал цепочку, на которой оно держалось.

Магус, рыча, сделал такой яростный рывок, что двое нападающих выпустили его из рук: старый солдат оказался наконец на ногах, поискал свой кинжал и диким голосом позвал на помощь.

— Болван! — злобно ругнулся Франц, одновременно услышав доносящийся с соседней улицы цокот копыт приближающегося кавалерийского отряда.

Тогда он стукнул Магнуса по голове тяжелой рукояткой кинжала, а затем сунул кольцо графа де Вазаборга себе в карман.

Рука Магнуса выпустила кинжал, его мускулы обмякли, и голова упала на землю.

Кавалерийский отряд приближался. Франц проворно обшарил все карманы Магнуса и отстегнул пояс. Больше оставаться рядом с бездыханным, возможно, умирающим телом было опасно.

— Спасайся кто может! — сказал он.

И вся банда растворилась во мраке ночи.

Франц тотчас же на всякий случай отправился к Жану де Верту. Влиятельное положение и имя этого богатого сеньора обеспечивали ему защиту и, кроме того, он надеялся сорвать с него большой куш за кольцо, похищенное у Магнуса. Золотых и серебряных дел мастер, пожалуй, не дал бы за него и двадцати пистолей, а Францу хотелось получить по меньшей мере сто, в уплату за его труды и хлопоты.

Людям барона было приказано в любое время допускать Франца к нему. Беспорядок в одежде и озабоченный вид Франца озадачили барона, он подумал, что случилось что-то чрезвычайное.

— Что произошло? — спросил он.

Франц улыбнулся и провел рукой по усам:

— Усердие, с которым я служу вашей милости, погубит мое здоровье! — сказал он. — Я больше не сплю. Чем, вы думаете, я занимаюсь весь вечер, вместо того, чтобы лечь спать, на что, как честный человек, имею полное право после таких треволнений?!

— Почем мне знать? — развел руками Жан де Верт. — Ты человек, полный фантазий!

— И в самом деле вы ни за что не угадаете.

С видом человека, в котором скромность спорила с тщеславием, Франц рассказал барону, с каким триумфом провел он последние часы.

— О да, неплохо! — сказал Жан де Верт. — Как ты думаешь, что заставило этого неумеху помогать особе, заключенной в тюрьму, которого так кстати и так быстро ты усмирил?

— Магнуса? Я знаю, в какие игрушки он играет! К тому же, он сейчас должен быть, мертв…

— Да отпустятся ему его грехи! — сказал барон.

Франц перекрестился.

— Между прочим, я тут нашел у него одну из его игрушек, — сказал Франц.

Увидев кольцо, которое протянул ему Франц, Жан де Верт с трудом сдержал радостную улыбку. Он вспомнил, что уже видел точно такое на пальце Густава-Адольфа.

Он живо схватил его, повертел в руках изящную оправу драгоценного камня и увидел внутри его инициалы «Г» и «А» с короной, выгравированные на сапфире. Очевидно, что оно было вручено тому, кого король разрешал допускать к своей особе в любых случаях беспрепятственно, — это был знак его признательности. Лишившись этого кольца, г-н де ла Герш стал безоружен.

— Ценная вещица, — хвастался добычей Франц, стараясь при этом прочесть что-либо на лице барона.

— Гм! Оно стоит самое большое тридцать пистолей, — ответил Жан де Верт притворно безразличным тоном. — Несомненно, это любовный подарок, некий знак, который арестованный хотел послать своей любовнице!

Лицо Франца, не подумавшего о таком повороте дела, основательно помрачнело.

— Однако принимая во внимание работу, проделанную тобой, я хочу предложить тебе сто пистолей, — сказал барон.

Это была сумма, которую надеялся получить Франц. Его лицо засияло.

— Сделка состоялась! — согласился он.

Только после того, как Франц Крес ушел, Жан де Верт облегченно вздохнул.

— Теперь я могу спать спокойно! — проговорил он. Господин де ла Герш — покойник!

24. Харибда и Сцилла

Франц Крес, конечно же, чересчур хвастался, когда говорил с такой необычайной любовью о рукоятке своего кинжала, да и рука его, ослабленная полученной раной, была недостаточно крепкой для удара.

Когда утренний холодок привел Магнуса в чувство, он ещё лежал на улице. Он медленно поднялся, оглянулся вокруг и дотронулся пальцами до своей головы, где ощущал сильную боль, потом увидел, что рука его в крови. Мало-помалу он вспоминал произошедшее накануне.

— Глупая скотина! — проговорил он. — Он думает, что убить Магнуса просто, как любого другого. Ну если бы он проткнул мне горло, тогда, понятно, был бы конец… Потому что когда шпага доходит до артерии, то…

Вдруг он смолк, а потом дико вскрикнул: только теперь он вспомнил все.

— Он забрал кольцо! — понял он.

Магнус сразу же вскочил и несколько мгновений смотрел под ноги, взглядом надеясь найти кольцо.

— Ах, бандиты, грабители! — закричал он. — Они меня обокрали, а я жив!

Магнус взвыл, точно дикий зверь, у которого только что отняли детенышей.

— Ну вот что: я убью тебя! — решительно произнес он. И потом, поскольку кольца, конечно же, нигде не было, широким шагом направился к тюрьме г-на де ла Герш. Арнольд де Брае сначала колебался, впускать ли его к арестованному. Начальник тюрьмы уже составил рапорт, все формальности были соблюдены — и г-н де ла Герш долен был теперь предстать перед трибуналом, — всякая связь с внешним миром была для него под запретом: это был вопрос военной дисциплины.

— Если вы не хотите, чтобы старый солдат умер обесчещенным, пропустите меня к нему! — просил его Магнус.

Офицер внимательно посмотрел на Магнуса: печать отчаяния лежала на его мужественном, изрубцованном лице.

— Ну ладно, войдите! Я все беру на себя! — разрешил наконец он.

Стражник проводил Магнуса по длинному лабиринту коридоров и, подойдя к железной двери, бесшумно открыл её, сняв с незаметных крюков, вмурованных в гранит.

Арман-Луи сидел перед столиком из светлого дерева, стоящим у слухового окна, откуда из-за густых решеток падал тусклый свет. Комната со сводчатыми потолками была чистая. Кроме стола, на котором лежала раскрытая Библия, здесь были ещё стул и кровать.

— Как, ты уже вернулся?! — крикнул г-н де ла Герш, увидев Магнуса.

Магнус показал ему свой окровавленный лоб.

— Господин граф, — заговорил он. — Бейте меня, презирайте меня, убейте меня! Называйте меня негодяем и разбойником! Я не буду обижаться… Ваше кольцо…

— Что же?

— У меня его больше нет, а я не умер!

Арман-Луи побледнел.

— Ах! Это последний удар! — прошептал он.

Но, потрясенный лишь в первое мгновение, Арман-Луи поднял затем свое мертвенно-бледное лицо и, ткнув пальцем в одну из страниц Библии, прочел:

— «На то Божья воля».

— И вы не проклинаете меня! Вы не плюете мне в лицо! Вы не называете меня предателем и изменником! Вы не лишаете меня жизни! — вскричал Магнус.

— Если ты исполнил свой долг, я прощаю тебя. Если тебе не повезло, я тебе сочувствую! — ответил ему г-н де ла Герш.

— Послушайте меня! Они схватили меня ночью, как волка, вышедшего на охоту: четверо против одного. Они повалили меня на землю, придушили, а потом пристукнули! По моим венам до сих пор струится холод смерти… Ах! Лучше бы я умер на самом деле! Негодяи! Я уверен теперь, что в зарослях деревьев, когда вы со мной говорили, кто-то был… Но я не придал вовремя этому значения…и я ошибся, я, старая лиса! О, я ещё подержу их на кончике моей шпаги однажды! Но вы, вы!..

Две слезы скатились по обветренным щекам старого солдата.

— Успокойся, Магнус, и иди с миром! Разве жизнь — не сражение, и разве оба мы не солдаты?

— Чтобы я пошел теперь с миром?!.. Я пойду по миру как дикий зверь, пока не буду отомщен!

Магнус задумчиво прошелся по камере, потирая свои грубые руки одна о другую.

— Так вы простили меня? — снова спросил он.

— Да, и лучше тому доказательство то, что я хочу дать тебе новое задание.

— Это задание поможет вытащить вас из этой тюрьмы? Арман-Луи покачал головой.

— Тогда давайте другое! Я сказал, что увижу короля, и я его увижу! Ах, я уже потерял столько времени!

Магнус платком остановил кровь, которая сочилась из раны и затекала на глаз, мешая смотреть, затянул свой пояс решительным движением человека, готового идти на любой риск, и сделала два шага к двери. Арман-Луи жестом остановил его.

— Ну а кому же ты хочешь, чтобы я поручил свое задание?.. Если ты отказываешься, я не знаю, кто бы другой взялся его выполнить! — воскликнул г-н де ла Герш, задумчиво глядя на него.

— Никто. Если речь идет о том, чтобы передать послание мадемуазель де Сувини, Арнольд де Брае, который охраняет вас, пусть займется этим: он молод, сердечные дела ему ближе, у него честное и открытое лицо, он и увидится с Адриен, которую вы любите. Но я хочу быть свободным: я хочу чтобы вы остались живы, и я не хочу, чтобы ваша кровь пала на мою голову, а для этого у меня не слишком много времени!

— Что ты намерен делать?

— Пока не знаю. Но если моя смелость, моя самоотверженность и моя воля способны что-то изменить, я спасу вас.

Выйдя из тюрьмы с сердцем, облегченным прощением г-на де ла Герш, но ещё более укрепившимся в мысли сделать все возможное, чтобы вырвать его из рук смерти, Магнус пошел по дороге к королевскому дворцу. Он не знал, как он проникнет к королю, знал только, что должен его увидеть, и, чего бы это ему не стоило, он добьется своего.

Оказавшись на площади перед входом в замок, он увидел большую толпу людей. Королевский конный эскорт стоял там в оцеплении часовых. Почти в тот же миг король Густав-Адольф показался на крыльце, обутый в сапоги со шпорами.

Магнус принялся расталкивать толпу, расступавшуюся под натиском его мощных локтей.

«Я подожду, когда он поравняется со мной, и брошусь к его ногам», — подумал Магнус.

Король вскочил на лошадь и понесся галопом. Эскорт всколыхнулся и последовал за ним. Множество возгласов приветствовало монарха.

— Господи, спаси-сохрани короля! — кричала толпа с воодушевлением.

— Куда направляется король? — спросил Магнус, приготовившись к рывку.

— Наш горячо любимый Густав-Адольф? — отозвался один из обывателей. — О! Он не теряет и минуты с тех самых пор, когда провидение вдохнуло в него святую идею освободить наших братьев в Германии. Он поехал на смотр кавалерийских полков новобранцев, что в десяти лье отсюда.

— Значит он покидает Карлскрону? Но он ведь должен вернуться к вечеру?

— Да нет же! — возразил кто-то другой. — Король собирает отряды в Эльфснабе, он намерен инспектировать их, а потом он…

Но Магнус уже никого не слышал, ведь Густав-Адольф уносил сейчас жизнь г-на де ла Герш, брошенную на круп своей лошади. Если уедет он, то где же искать капитана гвардейцев или таинственного графа де Вазаборга? Потоптавшись на месте, Магнус оттолкнул часового, который удерживал его в толпе, и устремился прямо через площадь вдогонку за королем.

Густав-Адольф только что повернул на улицу, в конце которой открывался длинный сводчатый проход. Часто случалось так, что в проходе его поджидала толпа, и Магнус надеялся догнать его там, прежде чем тот выйдет на просторы полей. Артиллерийский экипаж как раз проходил в это время под сводами. Магнус побежал с удвоенной скоростью. Он хотел крикнуть, но голос его затерялся в дорожной сумятице и грохоте копыт трех сотен лошадей, крушащих мостовую.

На мгновение королевский эскорт приостановился, и Магнус почувствовал, как возродились его силы: и он снова уже преодолевал препятствия, которые не мог обойти, и, кажется, он различал уже черты лица короля.

— Господи! Дай мне ещё три минуты! — взмолился он.

Но офицер, командовавший артиллерийским обозом, уже отдал распоряжения, и канониры выстроились со своими орудиями по обе стороны улицы, пропуская короля, который тотчас устремился со своим эскортом под своды прохода, где сплошным потоком шли всадники.

Магнус задрожал от напряжения и побежал ещё быстрее. Он тяжело дышал, пересохшее горло горело, он задыхался.

— Король! Король! — прокричал он из последних сил.

Но звук его голоса растворился в гуле передвигающейся толпы.

Сделав ещё одно усилие, он перескочил через тяжелую пушку, которая закрыла проход, вбежал под своды, пролетел под ними, подобно ядру, среди громовых проклятий, и, не разбирая, на кого натыкался и кого опрокидывал, выскочил на дорогу.

Королевский кортеж, точно вихрь, уносился теперь в глубь полей.

В глазах у Магнуса потемнело, будто надвинулось облако, застучали виски, в ушах засвистело — крик замер в его горле. Качаясь, он сделал ещё несколько шагов и, упав у межевого столба, зарыдал.

Женщины, возвращавшиеся с полей, остановились, удивленные при виде седобородого солдата со шпагой на боку, плачущего как дитя. Когда он поднял голову, он увидел их, стоящих над ним. Одна из женщин подала ему стакан воды.

— Да, я плачу, — сказал он им. — Потому что мой хозяин погиб!

От звука собственного голоса он, казалось, пробудился как ото сна.

— Погиб?! Нет, ещё не погиб!

Он выпил глоток воды и, поблагодарив женщину, принесшую ему стакан, попросил ее:

— Если у вас есть брат, муж, жених, помолитесь Богу за молодого человека, которого зовут Арман-Луи де ла Герш.

И решительным шагом Магнус вернулся в город.

Неожиданно только что он вспомнил об Аврааме Каблио и о его дочери Маргарите.

«Возможно, что в них — его спасение», — подумал он. Отец спас г-на де ла Герш, а г-н де ла Герш спас его дочь: к кому же из них стоило обратиться прежде всего?

Авраам был одним из богатейших купцов Швеции. Страстный кальвинист, имеющий в своем распоряжении десять вооруженных кораблей на службе у короля, он стало быть, пользовался большим влиянием среди министров. Маргарита же была связана с этим неведомым графом де Вазаборгом, имеющим свободный доступ к королю в любое время и в любом месте. Но, кроме того, Маргарита была женщиной и женщиной любимой.

— Так, выходит, что Авраам будет отдавать распоряжения, а Маргарита — действовать, — размышлял Магнус, продолжая путь. — У Авраама — голова, а у Маргариты — сердце. Что ж, тогда лучше к Маргарите!

Он побежал в трактир, оседлал лошадь и помчался а ней во весь опор.

При имени г-на де ла Герш двери дома, где уединилась дочь Авраама, открылись настежь.

Маргарита была одета во все черное, как вдова. Увидев человека, испачканного кровью, покрытого пылью и грязью, она отступила.

— Вы не узнаете меня? Я слуга господина де ла Герш, представился Магнус. — Господин де ле Герш — в смертельной опасности. Я пришел просить вас: «Спасите его!».

Он рассказал ей, что произошло в королевском саду.

— Великий Боже! Но речь идет о его жизни! — удивилась Маргарита.

— В том-то и дело! И потому я пришел к вам. Существует ли человек, которого зовут граф де Вазаборг?

— Да, — прошептала Маргарита, затрепетав.

— Этот человек живет при королевском дворе? Вы его знаете? И он действительно может пройти к королю когда захочет?

Маргарита оперлась дрожащей рукой о кресло.

— Верно, все так: когда он захочет, может пройти в любое время, — подтвердила она.

— Ну-ка, напишите же нужное словечко для графа де Вазаборга, чтобы он увиделся с королем безотлагательно и чтобы рассказал о господине де ла Герш. Ваше письмо я берусь передать ему, где бы он ни был.

Маргарита достала из комода шкатулку из слоновой кости, вынула из неё лист бумаги, написала на нем несколько строк, подписала и, сложив листок вчетверо, снова вложила в шкатулку.

— Вот, возьмите и езжайте с этим талисманом, — сказала она, вручая ему шкатулку. — Я могла воспользоваться им только ради себя или ради существа, которым я дорожу больше жизни… Но речь идет о господине де ла Герш. И вот я отдала его. Теперь скачите, не теряя ни минуты. Где бы ни был король, вы встретитесь с ним, клянусь вам. Скажите ему, что сын графа де Вазаборга и Маргарита Каблио просят за него.

Уже через минуту Магнус мчался по дороге, которой проследовал король.

— Ах, я знал, что следует бить по сердечным делам! — радовался он.

Но пока Магнус разыскивал два кавалерийских полка, которые Густав-Адольф собирался инспектировать, дело об «оскорблении величества» было передано в суд, и началось слушание. Суд длился не слишком долго. Было установлено место преступления, и хотя г-н де ла Герш был иностранцем, он все же ранил противника, против которого, по его словам, он первым обнажил шпагу — из чего следовало, что приговор был предопределен.

По окончании суда Арман-Луи был возвращен в тюрьму. В момент, когда дверь за ним должна была захлопнуться, г-н де ла Герш обратился к Арнольду де Брае:

— Сколько времени понадобится суду, перед которым я только что предстал, для исполнения приговора? — спросил он.

— Хотите знать правду?

— Я дворянин и солдат.

— Он будет оглашен сегодня же вечером.

— А когда будет приведен в исполнение?

— Завтра в полдень.

— То есть мне отрубят голову прежде чем пробьет двенадцатый удар?

— Да.

— По милости Божией, я умру как честный человек. Но есть одна особа, которой я хотел бы послать свои последние слова. Если я попрошу вас передать ей это прощальное послание, вы согласитесь?

— Я знаю вас, сударь, всего лишь несколько часов, однако вы завоевали мое уважение и мою дружбу. Приказывайте.

— Спасибо.

Арман-Луи снял со своего пальца кольцо, которое дала ему в прежние времена м-ль де Сувини, и, написал несколько строк на бумаге, вручил письмо и кольцо г-ну де Брае.

— Та, с которой вы будете говорить, однажды должна была стать графиней де ла Герш. Скажите ей, что имя её будет на моих губах перед моим последним вздохом.

Уже через несколько минут Арнольд де Брае предстал перед г-ном де Парделаном.

Офицер был принят в большой зале, в которой присутствовали м-ль де Сувини, Диана де Парделан и Жан де Верт. Несмотря на неудачи, для достижения своей цели Жан де Верт продолжал плести интриги при королевском Дворе.

— Мадемуазель де Сувини? — спросил Арнольд входя.

— Это я, сударь, — ответила Адриен и побледнела от дурного предчувствия.

Арнольд вынул из кармана письмо г-на де ла Герш.

— Прошу простить, сударыня, поскольку я имею честь впервые предстать перед вами, — сказал он. — Мой долг обязывает нанести вам самый страшный удар.

— Ах, дьявол! — прошептал барон, не ожидавший этого визита.

— Великий Боже! Господин де ла Герш! Что с ним? вскрикнула м-ль де Сувини. — Он…

Она не решилась продолжить, её потрясенное лицо говорило за нее.

— Господин де ла Герш, которого я только что покинул, — снова заговорил г-н де Брае, — поручил мне передать вам это письмо.

— Вы покинули господина де ла Герш и…

Вновь Адриен не могла говорить, самые страшные мысли приходили ей в голову: все, кажется, подтверждало их.

Взяв письмо, она ощутила уже под пальцами кольцо, которое когда-то снял я её руки на память Арман-Луи.

— Ах, он умер! — вскричала она.

Если бы м-ль де Парделан не поддержала её, она бы упала.

— Пока ещё нет! — вздохнул Арнольд.

Но, взяв себя в руки отчаянным усилием воли м-ль де Сувини сломала сургучную печать и увидела кольцо.

— Ах, сударь, что же это? — спросила она.

И, мертвенно-бледная, обезумевшая от страха, с блуждающим взглядом она протянула письмо г-ну де Парделану.

Г-н де Парделан взял его.

— Арман-Луи в тюрьме! Господин де ла Герш приговорен к смерти за преступление «оскорбление величества»!.. Как же так? Почему? — изумился он.

— Господин де ла Герш? Так он в Швеции? — спросил Жан де Верт с притворным удивлением.

Адриен схватила Арнольда за руку:

— Но, сударь, это невозможно! Он не мог этого сделать, он не виновен! Господин де ла Герш — сама честность. Убить его — это убийство!.. Его не казнят!.. Он ошибается! О, скажите же мне, что он ошибается!

Арнольд отвернулся, чтобы не видели, что он плачет. Адриен подбежала к г-ну де Парделану:

— Вы спасете его? Спасете? — умоляла она. — Вы же знаете его теперь, вы полюбили его, вам говорили, как он сражался в Ла-Рошеле?.. Вы не позволите умереть такому отважному дворянину!

— Да, да! Все, что в человеческих силах, я сделаю, ответил г-н де Парделан.

— И я вам помогу! — заверил его Жан де Верт.

— Тогда поторопитесь! — сказал Арнольд. — Счет идет на часы.

Адриен порывисто взяла за руки г-на де Парделана:

— Скорее идите к канцлеру Оксенштерну! Это самый влиятельный из министров: в отсутствие короля он его замещает.

И она выбежала из комнаты в сопровождении г-на де Парделана.

Диана не сводила глаз с Жана де Верта.

— А я, — сказал барон. — Попрошу содействия моих друзей.

— Ах, ничтожество! Он все это знал! — прошептала Диана.

И она вздохнула, подумав о том, что если бы Рено был в Швеции, этой бы страшной беды не случилось бы с Арманом-Луи.

Через некоторое время Адриен и г-н де Парделан вошли в кабинет канцлера.

Адриен сразу же упала в ноги влиятельному министру.

— Господин де ла Герш!.. — выпалила она.

И больше говорить она не могла, у неё пропал голос. Канцлеру уже было известно все, что произошло накануне. Он знал подробности дела и предвидел страшный приговор, который должен был покарать арестованного. В преддверии будущей войны, когда дуэли, как эпидемия, поразили шведскую армию, возможно ли было, — если требовалось поддерживать дисциплину, — нарушать закон и отменить приговоры? Такого мнения придерживался канцлер, а политическая обстановка придавала ему ещё больше твердости и суровости.

Однако отчаяние м-ль де Сувини взволновало его. Он поднял её с полу.

— Еще не все потеряно. Король может смилостивиться, — сказал он.

— Ах, если бы король был в Карлскроне, разве я была бы здесь? — воскликнула Адриен.

Старый министр улыбнулся.

— А вы, — снова заговорила она, — не можете ли вы послать депешу и приказать отложить казнь, или сделать что-то еще, чтобы его спасти?.. О, сжальтесь, прошу вас!

Адриен покачнулась и повисла на руках министра. Он позвонил в колокольчик.

— Мне нужны все документы, касающиеся дела господина де ла Герш и его ареста, — вставая из-за стола, обратился он к вошедшему чиновнику.

Г-н дн Парделан понял, что надо уходить.

— Господин канцлер, — сказал он. — Господин де ла Герш мой родственник. Я проливал кровь, служа Швеции и её королю. Добавьте эту кровь на весы правосудия, которые будут решать судьбу арестованного.

Канцлер Оксенштерн в ответ только поклонился.

«Да, возможно, я прислушивался бы к жалобам, ни будь я министром королевства, которое собирается всецело броситься в страшную войну, — подумал канцлер после того как г-н де Парделан вышел, увлекая за собой м-ль де Сувини, которая едва держалась на ногах. — Но если бы я все же услышал их, что стало бы с армией, кампании которой стоят жизни стольким хорошим солдатам, и так дорого обходится королю и Швеции гибель многих отважных офицеров?!»

Адриен не осмелилась спросить что-либо г-на де Парделан, и он также в свою очередь боялся заговорить с нею. Он был слишком искушен в языке придворных чинов, чтобы составить для себя неверное представление о решении министра.

— Девочка моя! — заговорил он наконец. — Доверьтесь Богу. Если канцлер не отзовется на ваши просьбы, ещё у меня есть друзья, и, кроме того, я разыщу короля, а если он будет слишком далеко для того, чтобы я мог надеяться попасть к нему до наступления рокового часа, мне придется спросить совета у своего отчаяния: я соберу моих солдат; моя рука, послужившая Швеции, ещё может держать шпагу, и пусть мне придется подвергнуться множеству смертельных опасностей, я сниму господина де ла Герш с плахи.

— Ах, но по какому же праву я сделаю сиротой вашу настоящую дочь? Я должна сказать вам: «Не делайте этого!» — вздохнула м-ль де Сувини.

Она возвращалась в замок г-на де Парделана, леденея от ужаса, который почти лишил её способности думать. Каждый звук, доносившийся до нее, будь то барабанная дробь, шум толпы или поступь эскадрона на марше, — все казалось ей сигналом к казни. Иногда она загоралась надеждой. Ей казалось невозможным, что молодость, рыцарское великодушие, храбрость, честность Армана-Луи могут быть брошены на плаху палачу. Вероятно ли, что г-на де ла Герш, исповедовавшего религию чести, обнажавшего шпагу лишь ради того, чтобы постоять за правое дело, казят как преступника! Все её чувства восставали при мысли об этом. И если такое случится, пусть всякое правосудие провалится сквозь землю!

Часть дня прошла в этих раздумьях, где смутные надежды чередовались с грозными страхами. Адриен покидали силы. Диана плакала подле нее. Г-н де Парделан ещё не вернулся, не было и Жана де Верта.

— Ах, но могу же я хотя бы увидеться с ним! — вскрикнула Адриен.

И она помчалась в тюрьму к г-ну де ла Герш.

В мрачном молчании стояла тюрьма. Навесной мост был поднят, охрана удвоена. Арнольд медленно прохаживался вдоль рва. Похолодев при виде этих черных стен, откуда не доносилось ни звука, Адриен молитвенно сложила руки и устремилась к офицеру:

— На один час, на одно мгновение увидеться бы с ним! — взмолилась она.

Но с утра уже поступили новые распоряжения: было категорически запрещено пропускать кого-либо к заключенному. Все мольбы, все уговоры вконец измученной м-ль де Сувини были напрасны. Несмотря на лихорадочную дрожь, от которой голос его срывался и дрожал, Арнольд был непреклонен. Он был солдат и подчинялся приказам.

— Если бы речь шла о моей собственной жизни, я отдал бы её вам, — сказал он. — Но в данном случае речь идет о моей чести офицера.

— Но ведь он погибнет! — вскричала Адриен.

— Кроме короля, есть ещё Бог! — ответил Арнольд.

Ни с чем возвращались они домой. Диана уводила с собой м-ль де Сувини, похожую на живой труп.

Подавленная, сотрясаемая нервной дрожью, м-ль де Сувини упала в кресло: она не могла больше ни плакать, ни рыдать, ей казалось, что жизнь уходила из нее, как кровь вытекает из раны, капля за каплей. Ее даже смутно радовало это. Единственной надеждой теперь оставалась для неё надежда умереть одновременно с г-ном де ла Герш.

«Он увидит, как я любила его», — думала она.

В таком крайне подавленном состоянии донесшийся до неё голос барона Жана де Верта привел м-ль де Сувини в дрожь: барон хотел говорить с ней, причем говорить наедине.

— Оставь меня! — крикнула Адриен Диане.

Диана стояла в нерешительности.

— Я не люблю этого человека! — сказала она.

— А я, неужели ты думаешь, что я люблю его? Но, быть может, речь пойдет об Армане-Луи! Уйди!

Диана вышла и промчалась мимо Жана де Верта, не ответив на его приветствие.

— Еще немного терпения, и я буду отмщен, — прошептал барон.

Адриен, которая только что была не в состоянии сделать и шага, подбежала к нему.

— Вы пойдете к г-ну де ла Герш, не правда ли? — спросила она.

— Да.

— Ах, сударь, — молитвенно сложив руки, проговорила Адриен, — могу ли я надеяться? Скажите же!

— Думаю, не на что…но также возможно и все уладить.

— Приказывайте же! Что нужно делать?

— А вы действительно искренне готовы пойти на все?.. На все?! Подумайте хорошенько!

— Меня оскорбляют ваши сомнения.

— А если речь пойдет именно о вас?

— Обо мне?! — заколебалась Адриен.

— Выслушайте меня внимательно, сударыня. Ставка сделана на жизнь человека, и потому я буду говорить с вами открыто. А после вы скажете мне свое решение.

Он предложил ей сесть и устроился рядом с ней.

— Господин де ла Герш обречен, — сказал он.

— Но канцлер…я виделась с ним…он обещал мне…

— Канцлер подписал приговор.

— А король?

— Его величество король в двадцати лье отсюда, а может, ещё дальше. А с первым ударом часов, бьющих полуденное время, господин де ла Герш выйдет из тюрьмы, чтобы проследовать к месту казни.

Адриен пыталась сказать что-то, но побелевшие её губы не могли произнести больше ни слова.

— Однако, если вы захотите, я смогу увидеться с королем. Благодаря талисману, которым я обладаю, я смогу добиться у него помилования.

М-ль де Сувини подняла на Жана де Верта умоляющие глаза: гнев, обида, испуг, удивление — все смешалось в них.

— Вы можете его спасти… Вы уже пробовали сделать это?! — спросила она.

— Нам надо объясниться, сударыня, — ответил ей Жан де Верт. — Я не из тех рыцарей, которые бросаются во всякого рода авантюры, чтобы донкихотствовать и защищать обиженных. Когда я даю в долг, я требую, чтобы мне вернули причитающееся. Ничего даром не давать — таков мой принцип.

Адриен почувствовала как колотиться её сердце. Она начинала понимать.

— Вы знаете, сударыня, — продолжал Жан де Верт, — что ваша рука обещана мне господином де Парделаном, но вы мне решительно отказали и продолжаете отказывать; я же хочу её получить. Согласитесь — и я, клянусь вам, употреблю все свои силы, чтобы спасти господина де ла Герш.

— Вот чего вы хотите!.. Но вы просите оплатить это кровью!

— Я ненавижу господина де ла Герш так сильно, как люблю вас, и все же готов спасти. Зачем мне делать это, если вы не будете моей?

— Но я не люблю вас!

Жан де Верт встал.

— Вы знаете мои условия, — сказал он. — Я их не обсуждаю. Вы хотите стать женой Жана де Верта — да или нет? Вот и все. Если вы говорите «да», я еду, я встречаюсь с королем, я добьюсь, чтобы канцлер отложил время казни и, возможно, спасу господина де ла Герш от смерти. Если вы скажете «нет», значит, именно вы тем самым убьете его!

— Ради всего святого, сжальтесь!

Жан де Верт перевел взгляд на большие башенные часы, движение стрелок которых можно было видеть из окна комнаты.

— Каждая уходящая минута сокращает жизнь господина де ла Герш. Смотрите, чтобы не было слишком поздно.

Он сделал несколько шагов к двери.

Адриен упала на колени.

— Ах, это ужасно! — вскрикнула она.

Жан де Верт обернулся.

— Вы так меня ненавидите? И вы хотите, чтобы я спас его? О, не надейтесь на это! Я полон любви, которую вы зажгли в моем сердце. Я — боготворю вас, неужели же я безрассудно отдам вас этому непримиримому врагу?.. Если вы могли так подумать, вы не знаете Жана де Верта! Я не прощаю никогда! Можете говорить, что я жестокий, кровожадный, твердокаменный, хищный как тигр. Ради Бога — называйте как хотите! Я люблю вас! Дуэль между мной и господином де ла Герш — без перемирия и без пощады. Он побежден — и я этим пользуюсь! Не надо меня обвинять: однако слова будет довольно, чтобы спасти его, и это слово ваши губки отказываются произнести. Если его голова упадет — значит, вы этого хотели. Вы будете ответственны за кровь, которая прольется. Смотрите! Время идет!.. Прощайте!

— Постойте! — крикнула м-ль де Сувини, схватив Жана де Верта за руку.

— Вы согласны?

— Он будет спасен?

— Чего вы боитесь? Если мне это не удастся, вы будете свободны.

— Ладно, я согласна! Если он будет жить, моя рука будет принадлежать вам.

— Рассчитывайте теперь на меня! — сказал Жан де Верт. И, коснувшись губами ледяной руки Адриен, он вышел.

Возможно, в большей степени, он полагался на свой титул посла, чем на кольцо Армана-Луи. Да и мог ли шведский король в чем-либо отказать чрезвычайному послу Его величества императора Фердинанда в тот самый момент, когда этот посол сбирался отбыть?

Он знал, что король Густав-Адольф, покинув место стоянки двух кавалерийских полков, где шел смотр, вновь приближался к Карлскроне, чтобы отправиться в Эльфснаб. Он был почти уверен, что встретится с ним.

Увидев, что Жан де Верт шел по галерее с высоко поднятой головой, Диана, напуганная его победным видом, стремительно вышла к Адриен.

Она застала её бледной, с лихорадочным блеском в глазах.

— Я видела Жана де Верта, — сказала м-ль де Парделан. — Он улыбался — это напугало меня.

— Ты не знаешь еще… Он спасет господина де ла Герш. — Он!?

Адриен утвердительно кивнула головой.

Но, видя её бледность, лихорадочный блеск глаз и нечто необъяснимое в лице, м-ль де Парделан догадалась: что-то ужасное угрожало Адриен.

— Боже милостивый! — сказала она. — И какую же цену он запросил?

Грудь м-ль де Сувини сотрясли рыдания.

— Ах, ты же знаешь! Ты все знаешь! Я выхожу за него замуж! — вскричала она.

— Вот ничтожный!.. И ты согласилась?.. Ах, бедная Адриен!

— Я хочу, чтоб он жил! И потому я сдержу обещание…но взяв мою руку, Жан де Верт получит лишь труп!

— Адриен! — вскричала Диана.

Но Адриен высвободилась из объятий м-ль де Парделан. — И ты могла подумать, что живая, я буду принадлежать тому кого ненавижу? Пусть только он спасет Армана-Луи, а я умру!

25. Да здравствует король!

Дорога уносилась под копытами лошади Магнуса. Все время пути он держал одну руку на шкатулке, которую доверила ему Маргарита. В ней была жизнь г-на де ла Герш, в ней было его спасение. За долго до рассвета он добрался до лагеря кавалерийских полков. Уже на первых аванпостах его хотели задержать.

— Приказ короля пропустить! — говорил Магнус.

И его рука лихорадочно доставала лист бумаги, который Маргарита вложила в шкатулку из слоновой кости.

Без передышки несясь во весь опор, он прибыл наконец к дому короля. Там его встретил офицер.

— Мне надо поговорить с королем, немедленно, сию минуту! — сказал Магнус.

— Это невозможно. Его величество работает; никто не может войти к нему в комнату, пока он не позовет сам.

— Вот, посмотрите сюда! — И Магнус предъявил ему письмо-талисман.

— Если вы знаете почерк короля, читайте!

На листе бумаги были слова:

«Пропустить в любом месте, в любое время,

Я, король Густав-Адольф».

— Проходите! — сказал офицер с поклоном, пропуская Магнуса вперед.

Магнус устремился вверх по лестнице в сопровождении офицера, едва поспевавшего за ним.

Большую часть ночи король провел в работе. Постель его не была расстелена. Понятно было, что Густав-Адольф едва ли спал несколько часов, завернувшись в свой плащ. Две свечи горели на его столе, заваленном депешами.

Увидев письмо, представленное ему Магнусом, король встал.

— Что-то с ребенком?.. Или с Маргаритой?!.. — тревожно спросил он, побледнев.

— Читайте, сир! — не дав договорить ему, сказал Магнус, протягивая листок бумаги, исписанный рукой Маргариты.

— Ах, так это о господине де ла Герш! — понял наконец король.

— Сир! Одному честному человеку угрожает смертельная опасность. Его преступление состоит в том, что он защищался от бандита. Неужели же он найдет смерть в этом королевстве, куда он прибыл просить убежища? Надо ли говорить о том, что перед тем, как покинуть Францию, он виделся с кардиналом де Ришелье, и что жизнь его и та весть, которую он привез от кардинала, важны для Вашего величества! Спасите его, Сир, и ваша армия пополнится ещё одним отважным офицером!

Голос Магнуса дрожал, две крупные слезы выступившие на ресницы, медленно покатились по его щекам.

Уже забрезжил рассвет, в окно заглянули первые лучики солнца.

— Ах! Если он умрет, это будет моим позором! — сказал король.

Магнус молча приклонил колено, чтобы поцеловать ему руку.

Густав-Адольф взял перо, намереваясь написать приказ, но, вдруг бросив его, сказал:

— Нет! Господин де ла Герш сам рисковал без оглядки, чтобы спасти Маргариту, потому и я тоже сам лично должен спасти его!

— Ах, какой король! — восхитился Магнус. — Ради такого и сто тысяч человек готовы будут умереть!

И Магнус взглянул на часы.

— Да, — согласился Густав-Адольф, перехватив этот взгляд Магнуса, полный тревоги. — Скоро семь. Мы будем вовремя!

— Сир! Предоставьте мне скакать впереди! Я буду всюду кричать: «Служба Его величества короля!». Мы загоним трех или четырех лошадей, и мы прибудем в срок!

— На то Божья воля! — сказал король.

Он позвал капитана гвардейцев.

— Чтобы через час отдали сигнал «седлать!», — распорядился король. — И два полка отправить в Эльфснат. Потом ждать новых приказов. Я уезжаю.

— Один?

— Один.

Шведская армия была приучена к строгой дисциплине и так привыкла к быстрым сбором и передвижением короля, который то и дело отдавал приказания лично и действовал как солдат, что офицер поклонился в ответ без вопросов.

Через три минуты два всадника во весь опор мчались по Карлскронской дороге.

Магнус, пригнувшись к шее лошади, скакал впереди. На местах смены лошадей он кричал громовым голосом, превращая в королевского слугу каждого форейтора и батрака, и, точно молния, Густав-Адольф и его спутник уносились дальше по дороге в Карлскрону.

Магнус молчал, но его тревожный взгляд все время отмерял высоту солнца над горизонтом. Случись что-либо непредвиденное: затор на дороге, любая другая задержка — и голова Армана-Луи упадет.

Еще совсем рано утром славные жители Карлскроны увидели, как рабочие занимались сооружением эшафота перед государственной тюрьмой. Вскоре патрульные подразделения солдат, принадлежавшие различным армейским корпусам, выстроились вокруг небольшой площади, расположенной между тюрьмой и садами королевской резиденции. Разнеслась молва о предстоящей казни, и многочисленная праздношатающаяся публика, как набежавшая морская волна, заполнила все места на площади, где не стояли солдаты. Слух донесся до городских окраин, и толпа запрудила все подступы к месту казни.

Небезызвестный Франц Крес сновал в толпе, уверяя незнакомых людей, что душа особы, которую предадут карающей руке палача, — чернее, чем душа сатаны. Холодок ужаса распространялся по тесным рядам собравшихся обывателей. Франц Крес задумчиво покачивал головой, поднимая глаза к небу и переходил к другой группе людей.

На одном из концов площади г-н де Парделан, бледный и мрачный, собрал вокруг себя небольшое число преданных ему друзей, слуг и солдат служивших под его командованием. Завернутые в длинные плащи, они прятали под своими одеждами оружие. Среди них была дворянская гугенотская элита, пережившая осаду Ла-Рошели.

Они незаметно в молчании пробирались к эшафоту, зловещая платформа которого возвышалась в тридцати шагах от тюрьмы, и откуда доносился ещё стук молотков рабочих.

При виде многочисленных пехотных и артиллерийских рот, перекрывших все выходы, даже самые смелые из людей г-на де Парделана не питали никаких надежд, но все готовы были в отчаянной попытке поставить на карту свою жизнь: им казалось позорным не сделать ничего ради спасения героя Ла-Рошели. Г-н де Парделан вдохновлял их своим примером и всем своим видом.

Утром он поцеловал свою дочь с мыслью о том, что больше не увидит её.

Как раз в этот момент Арнольд де Брае вошел к г-ну де ла Герш. В военном мундире с обнаженной шпагой, остановившись на пороге тюремной камеры, он поздоровался с Арманом-Луи, который читал, сидя у стола.

— Значит, это сегодня в полдень? — спросил г-н де ла Герш вставая.

— Да, через час, в полдень.

— Я готов.

Арман-Луи в последний раз взглянул на страницу Библии и закрыл её.

— Я был у мадемуазель де Сувини, — сказал Арнольд. — Если вас утешит известие о том, что она несомненно умрет от удара, который убьет вас, примите это её утешение. Я слышал её голос, я видел её глаза: когда такая женщина полюбит однажды, она уже не отступит от этого никогда.

— Я ещё увижу ее? — спросил г-н де ла Герш.

Арнольд отрицательно покачал головой.

— Бог милосердный! Бог великодушный! — вскричал Арман-Луи. — Если бы я прижал её к своему сердцу, быть может, мне не показались бы такими долгими эти предсмертные часы! Да будет воля Твоя, и да святится имя Твое!

— Я добился для вас разрешения идти на казнь с развязанными руками и при шпаге, — сказал Арнольд.

— Спасибо! — воскликнул г-н де ла Герш, слезы радости блеснули в его глазах.

— Я дал слово, что вы не воспользуетесь ею.

— И я даю его вам.

Арнольд вышел и стал у двери.

Арман-Луи понял значение этого безмолвного маневра: он пристегнул шпагу к ремню и в свою очередь вышел.

Палач только что появился на эшафоте, топор был у его ног. Тихий ропот пробежал по толпе.

— Вот великий поборник справедливости, тот, которого можно было бы назвать мстителем, — сказал Франц Крес.

Раздалась барабанная дробь, грянули трубы. По команде офицеров солдаты взяли оружие в руки, всадники обнажили сабли, ворота тюрьмы распахнулись — и рота пехоты с мушкетами на плече пересекла ров на подъемному мосту. Позади роты, в головном уборе, с развязанными руками, со шпагой на боку шел Арман-Луи.

— Такими милостями даже честных людей не балуют, а преступник их получает! Нет больше правды на земле! — пробормотал Франц Крес.

Эта шпага, силу которой он испытал, могла бы, пожалуй, представлять для него опасность, если бы не множество солдат, которые оцепили площадь со всех сторон.

Единственно, что смущало его, так это отсутствие Магнуса.

Он только сейчас узнал, что там, где накануне он оставил его бездыханное тело, которое, как он думал, лишил жизни, никого не было. Тело исчезло.

Франц упрекал теперь себя за оплошность, что не спрятал труп.

Г-н де Парделан смотрел на своих друзей и преданных ему слуг и солдат. Они вклинились в толпу и, работая локтями, достигли уже первых рядов. Они готовы были действовать и ждали, когда Арман-Луи станет ногой на ступень эшафота. Вокруг царила жуткая тишина.

В этот момент послышался неожиданный шум в одном из концов площади, и человек, во весь опор скачущий на взмыленной лошади, врезался в плотную толпу, расступившуюся перед ним.

Покрытый пылью, бледный, растрепанный, с окровавленным лбом, человек этот, точно пушечное ядро, долетел до эшафота, где его лошадь рухнула.

— Королевская служба! — выкрикивал он громовым голосом. — Площадь — королю!

Франц Крес наконец узнал в этом человеке Магнуса.

— Ах, предатель! — прошептал он с ненавистью.

Все взгляды устремились в ту сторону площади, откуда появился всадник. Роты, охранявшие вход, расступились, и показался кортеж, во главе которого ехал король. Толпа застывшая в тревожном ожидании, вздохнула и вдруг разразилась криками.

Тотчас узнанный ещё у городских ворот, Густав-Адольф взял с собой кавалерийский эскадрон и со всей помпезностью, присущей монарху, последовал за Магнусом на площадь.

Арман-Луи только что поставил ногу на первую ступень эшафота. Его удивило страшное возбуждение толпы. Он увидел Магнуса и понял, что случилось нечто чрезвычайное.

Но Магнус почти в следующее же мгновение оказался рядом и сжал Армана-Луи в своих объятиях, хмельной, ошалевший, плачущий и смеющийся.

— Ну вот, я вовремя! — крикнул он.

Завидев короля, г-н де Парделан больше не сдерживался. Он бросился вперед и в сопровождении своих друзей устремился навстречу кортежу.

— Помиловать! Помиловать! — кричал он.

Толпа, которая сочувствовала молодости и благородной внешности г-на де ла Герш, присоединилась к возгласам г-на де Парделана.

— Помиловать! Помиловать! — скандировала толпа.

Франц Крес прикусил кулак.

— Негодяй! Ничтожество! — бормотал он, глядя на Магнуса.

И осторожно, надвинув на глаза шляпу, попытался ускользнуть с площади. Но это было не так просто, как он думал. Толпа тисками сжимала его со всех сторон.

Король сделал знак рукой, и площадь, как по волшебству, притихла. Он продвигался вперед, тогда как по-прежнему звучали трубы и раздавалась барабанная дробь. При его приближении каждый отряд разворачивался и присоединялся к кортежу, отчего тот разрастался с каждой минутой.

Когда Густав-Адольф вплотную подъехал к эшафоту, у подножия которого стоял Арман-Луи, он остановился и, сняв шляпу, сказал:

— Господин граф! Перед вами король, вы свободны!

Невообразимый шум поднялся со всех сторон одновременно, и взволнованная, восторженная толпа устремилась вслед за кортежем, увлекая за собой Франца Креса.

Г-ну де ла Герш на миг показалось, что он теряет сознание.

— Сир?! — произнес он.

В лице Густава-Адольфа он узнал графа де Вазаборга, и все другие слова замерли у него на устах.

Король улыбнулся.

— Вашу руку, сударь, — проговорил он. — Я ваш друг: я знаю, что вы сделали в Ла-Рошеле, я знаю, что вы сделали повсюду.

При последних словах, которыми король дал понять, г-ну де ла Герш, что он не забыл ничего в их прежних отношениях, глаза его засверкали так, точно молния отразилась в них. Это был тот молодой король, героический портрет которого рисовал ему Магнус.

Спокойным поклоном Арман-Луи отвечал ему:

— Сир! Его превосходительство господин кардинал де Ришелье, премьер-министр короля Людовика Тринадцатого, поручил мне передать депешу Его величеству шведскому королю, и эта депеша при мне.

26. Партия и реванш

Что же делал барон Жан де Верт, когда в Карлскроне происходили события, полностью разрушившие затейливую стратегию его планов? Он поджидал короля на дороге, по которой ночью должен был проехать Густав-Адольф, покидая войсковой лагерь, и которая вела в Эльфснат.

Он приехал туда на рассвете.

Ни единого облачка пыли не появилось, насколько мог видеть глаз, только несколько крестьян медленно брели по дороге. Жан де Верт сидел под деревом и ждал.

И когда солнце уже поднялось над горизонтом, на дороге ещё никого не было.

«Это странно», — подумал барон.

От нетерпения он принялся ходить туда-сюда. Прошел ещё час, но по-прежнему никаких признаков того, что приближается кавалерийский отряд, и в помине не было.

Наконец показался всадник в королевской ливрее. Жан де Верт побежал ему навстречу и принялся расспрашивать его.

— Сегодня на рассвете король поехал по Карлскронской дороге, — ответил мимоходом гонец.

Известие о том, что Густав-Адольф окажется в Карлскроне в тот же день, когда должны будут казнить г-на де ла Герш, стала для него неожиданностью, которая могла иметь опасные последствия для планов Жана де Верта.

Не теряя ни минуты, он помчался к королевской резиденции.

Жан де Верт был из тех людей, которые не отчаиваются до последнего, даже когда, кажется, уже все потеряно.

Он въехал в Карлскрону в момент, когда королевский кортеж был там. Жан де Верт, увидев Густава-Адольфа, галопом помчался к нему. В любом случае он хотел увидеть то, что должно было произойти: судьба, быть может, давала ему шанс обратить происходящее в свою пользу.

Дважды он пытался приблизиться к королю, учтиво приветствуя его; взгляд Густава-Адольфа показался ему таким холодным, что, несмотря на свою наглость, Жан де Верт не осмелился подойти к нему.

Когда он оказался перед эшафотом и сразу увидел спасенного Армана-Луи, а руку соперника — в руке короля, на мгновение Жан де Верт, — который был не в первом ряду, — потерял всякую надежду. Арман-Луи освобожден — и Адриен теперь не будет принадлежать ему, а Жан де Верт любил её искренне, может, не так, как сам г-н де ла Герш любит её, но с пылом тигра, остервеневшего от запаха близкой добычи, и вовсе обезумевшего, когда её у него отнимали.

Как часто происходит в подобных случаях, любовь его была порождением обостренной гордыни.

И надо же такому случиться, чтобы в один день погибли плоды стольких усилий! Жан де Верт не мог с этим смириться.

В течение нескольких минут, которые недавно казались ему вечностью, г-н де ла Герш, неожиданно вырванный из лап смерти, говорил Густаву-Адольфу о поручении кардинала де Ришелье — о письме для воинственного шведского властителя.

— Ну что ж, господин посол, — сказал король Арману-Луи, — извольте следовать за мной. Я направляюсь в Эльфснаб на смотр пехотного корпуса, набранного там. Вы будете меня туда сопровождать и подарите мне три приятных дня.

От этих нескольких слов короля Жана де Верта прямо-таки затрясло, но он не пропустил ничего. План, на который он решился, а вернее партия, которую он решил сыграть, зависела от ответа г-на де ла Герш.

Арману-Луи хотелось бы теперь помчаться к Адриен, броситься к её ногам, сказать ей, что любит её, что будет любить всегда. Но разве мог он отказаться поехать в Эльфснаб по просьбе короля, только что спасшего его?

— Сир! Я в распоряжении Вашего величества, — сказал он, подавив тяжелый вздох.

Удовлетворением и радостью наполнилась грудь Жана де Верта. Заметив г-на де Парделана, затерявшегося в толпе, он инстинктивно поддался неожиданной идее, только что пришедшей ему в голову.

«Смелей за дело, и мадемуазель де Сувини будет моей!» — подумал он.

И поспешая за г-ном де Парделаном, — в то время как королевский кортеж вместе с г-ном де ла Герш удалялся, — Жан де Верт взял маркиза за руку.

— Ах, господин де Парделан, как я счастлив! — воскликнул он. — Я встречался с королем, я говорил с ним.

— Вы?! — удивился г-н де Парделан.

— Я поклялся мадемуазель де Сувини сделать все, чтобы спасти господина де ла Герш, и я добился этого! Обнимите же меня!

Густав-Адольф ещё не доехал до городских ворот Карлскроны, как Жан де Верт предстал перед Адриен. При его появлении она поднялась, точно призрак, боясь расспрашивать его и не осмеливаясь даже заговорить.

— Успокойтесь, сударыня! — сказал он. — Господин де ла Герш жив и будет жить.

Как сразу же засияло лицо Адриен! Только что она казалась умирающей, и вдруг жизнь снова вернула ей силы и радость. Она обо всем забыла. Теперь перед её глазами был только Арман-Луи — тот самый Арман-Луи, который любил её, вырван из рук палача!

Но слова Жана де Верта вернули её к реальности:

— Я сдержал свое обещание, — сказал он. — Я встретился с королем и просил спасти жизнь тому, кого собиралось сразить правосудие. Теперь вы должны сдержать данное мне слово…

Смертельная бледность снова пошла по лицу м-ль де Сувини. Неумолимая реальность обнажилась перед ней. Адриен поняла, что не испытывает никаких чувств к Жану де Верту и что она вовсе не ждала его. И если ей не удалось охладить его пыл свои безразличием, значит, это слепая страсть.

— Сударь, я дала слово, я сдержу его! — сказала она. Прилив гордости наполнил грудь Жана де Верта. Но и этого ему было мало.

— Сударыня, послу Его величества императора Фердинанда нечего больше делать в Швеции. Через двадцать четыре часа я уезжаю. Мне бы не хотелось ехать одному…

Адриен стояла в нерешительности.

— Дайте мне два дня, сударь, и я буду готова. Один день — чтобы попрощаться с этой семьей, где меня приняли как родную, и ещё один день — на то чтобы выполнить клятву.

Настойчивость могла все испортить, тем более, что все равно г-н де ла Герш должен был отсутствовать три дня, а двадцати четырех часов из них ему будет вполне достаточно, чтобы покинуть Швецию.

— Два дня ваши, сударыня, — сказал он.

Наконец он мог сосчитать часы, отделявшие его от триумфа! Какая месть, какой реванш! Как он накажет Армана-Луи этим предпочтением, которое женщина отдала ему и, следовательно, презрением Адриен к графу!

Жан де Верт был из породы отчаянных авантюристов, требующих от женщин такой же любви, какую эти женщины им внушили. Военный, мечтавший командовать армиями, заседать в государственных советах, надеющийся подняться до того наивысшего ранга, в каком фельдмаршал Валленштейн блистал, не зная себе равных, — и вдруг так влюбился! Не изменил ли он своей мечте?.. До сих пор он свободно шел по жизни, он теперь он чувствовал вокруг себя как будто некую цепь, невидимые кольца которой были прикованы к глубинам его сердца.

— О! Я разорву ее! — говорил он себе иногда.

Но никакими силами он не мог разорвать эту цепь, более крепкую, чем его воля.

Взвалив на себя это бремя и рыча как полу-укрощенный медведь, Жан де Верт все более удалялся от своей цели, по крайней мере утешаясь тем, что в этой дуэли с г-ном де ла Герш, где его гордость была задета, победа, кажется, досталась ему.

Мрачной безысходной печалью наполнился дом маркиза де Парделана.

Диана не осмеливалась заговорить с Адриен, которая в свою очередь избегала её.

Адриен, вынужденная всякий час вновь видеть своего ужасного жениха, дрожала, едва заслышав его голос. Понятно, что лихорадка изводила жертву. Эти богатства, эти бриллианты, эти драгоценности, эти великолепные украшения, которые Жан де Верт клал к её ногам, — она не смотрела на них. Когда их руки встречались, она дрожала всем телом. Разве могла она хоть на минуту согласиться с мыслью, чтобы навечно соединиться с человеком, которого презирала все больше? В тысячу раз лучше было бы покоиться в могиле. Каждый час, каждую минуту она все больше укреплялась в этом желании.

— Ах, если бы Рено был здесь! — шептала, глядя на Адриен Диана.

— Могла ли я не связать себя этим словом? — глухо отвечала м-ль де Сувини.

— Нет! Но Рено убил бы Жана де Верта! — говорила Диана.

Очаровательная блондинка м-ль де Парделан, щечки которой казались розовыми лепестками, опущенными в молоко, походила на фею, но красивая внешность не мешала ей быть смелой и решительной девушкой. Это была овечка, наделенная от природы львиным сердцем.

Человек, которого м-ль де Сувини никогда прежде не видела, появился на следующий день в доме г-на де Парделана. Он сказал, что приехал от г-на де ла Герш.

— Ах, Боже мой! Вот чего я опасалась! — затрепетала Адриен.

Она стояла в нерешительности, потом, повернувшись к Диане, смотревшей на её, сказала:

— Послушай, я совсем не знаю этого человека. Поговори с ним. Скажи ему всю правду. Скажи, что я люблю Армана-Луи больше жизни и что отчаяние убивает меня.

И она скрылась в своей комнате.

Диана приняла Магнуса. У него было письмо от его хозяина для Адриен. М-ль де Парделан вскрыла его на глазах пораженного Магнуса, который уже понял, что перед ним была не м-ль де Сувини. Закончив читать, м-ль де Парделан скомкала письмо г-на де ла Герш в своих маленьких ручках.

— Вечно он с королем! — возмущенно произнесла она. Что он там делает? Почему он не здесь? Почему он кого-то присылает, когда мог бы приехать сюда сам?

— А как же король, сударыня?

— Причем тут король, когда любят? Возвращайтесь тотчас и скажите господину де ла Герш, чтобы он немедленно ехал сюда! Чтобы был здесь завтра же! Вы слышите, завтра же! Иначе мадемуазель де Сувини будет потеряна для него. Роковое стечение обстоятельств неумолимо вынуждает её отдаться в руки Жана де Верта. И если он спросит, кто вам это сказал, ответьте: Диана де Парделан. Вперед!

— Вот тебе раз! — сказал Магнус. — Молодая девушка, а приказывает как генерал.

Но властный голос Дианы был в то же время таким нежным, что Магнус, не задумываясь, повиновался ему. Впрочем, речь шла о г-не де ла Герш, а имя этого человека обладало силой талисмана для Магнуса.

Вот только что смущало старого солдата, который не признавал ничего, кроме Бога и сабли, так это то, что ему, Магнусу, пришлось служить курьером у любви!

«Кто бы посмел говорить со мной так год назад?», — подумал он.

И Магнус с силой всадил шпоры в бока своей лошади.

В это время м-ль де Парделан, довольная тем, что сделала, вернулась к м-ль де Сувини.

— Ах, вот и ты! Что же ты сказал ему? Чего он хотел? спросила Адриен.

— Он сказал мне, что господин де ла Герш будет здесь через два дня.

— Ах, бедный Арман!

М-ль де Сувини взяла письмо, которое увидела в руках Дианы, и пробежала его. Сквозь слезы она не могла различить слов.

— Боже мой! Больше я его не увижу! — сказала она, падая в объятия Дианы.

— Кто знает! — прошептала м-ль де Парделан.

На следующий день, день исполнения клятвы Адриен, была назначена её свадьба с Жаном де Вертом. Приготовления к церемонии шли полным ходом. Адриен, вся в белом, походила скорее на привидение, вставшее из могилы.

Жан де Верт был одет в роскошный наряд, сверкающий драгоценными камнями.

Приближался час, когда они должны были быть соединены.

Г-н де Парделан смотрел на Адриен глазами, полными грусти и сострадания. Он жалел, что не смог умереть в сражении у эшафота, освобождая г-на де ла Герш, — тогда он не присутствовал бы на этом жертвоприношении женщины, которая доверилась ему и которую он любил. Время от времени какие-то сомнения, какие-то подозрения приходили ему в голову: действительно ли Жан де Верт был спасителем Армана-Луи? Но разве не видел он сам, как барон стоял радом с королем в тот момент, когда Густав-Адольф подъехал к эшафоту?! И к тому же, как честный человек, г-н де Парделан не мог вообразить себе, что можно опуститься до такого гнусного надувательства.

Диану лихорадило так же, как Адриен, только её щечки, вместо того, чтобы быть совсем белыми, как у Адриен, горели огнем. Всякую минуту она прислушивалась или выглядывала в окно.

Магнус же, скача без передышки, примчался к Арману-Луи. В нескольких словах старый солдат рассказал ему о беседе с м-ль де Парделан. Арман-Луи похолодел до мозга костей. И тотчас помчался к Густаву-Адольфу.

— Сир! — обратился он к королю. — Я должен ехать. Речь идет о моем счастье. Решается вся моя жизнь!

Густав-Адольф пожелал узнать, что случилось. Слушая г-на де ла Герш, он вспомнил Маргариту и день, когда он нашел её распростертой на дорожном склоне.

— Пропади все пропадом! Лошадей! Я еду с вами! — сказал король.

Уже следующее мгновение по дороге стрелой неслись трое. Это были: король, г-н де ла Герш и Магнус.

Жан де Верт не сомневался в своем успехе. Роковой час, решительный час наступал. От него его отделяли лишь несколько минут, быстро бегущих, и он отсчитывал их в уме. День своего триумфа Жан де Верт приветствовал радостным сиянием глаз, в которых вспыхивали огоньки гордости.

«Смелее вперед! Смелость всегда права!», — думал он. Когда настало время предстать перед невестой, барон пошел за г-ном де Парделаном, который лично проводил его к м-ль де Сувини.

Какая сила помогала Адриен держаться в тот момент прямо? Скорее всего это было мужество отчаяния, которое заставляет героически сносить все смертельные удары судьбы.

Часы пробили первый удар полудня. Жан де Верт поклонился и подал руку Адриен.

— Еще рано! — воскликнула Диана, уже почти больше не дыша.

Подавшись вперед, она знаком приказала всем замолчать.

С улицы донеслись как будто раскаты грома. Большие ворота дома вдруг слетели с петель, во дворе поднялась страшная суматоха, потом на крыльце, потом на лестнице. Раздался громкий чей-то голос, который возвестил: «Король!»

Дверь галереи распахнулась настежь, и перед всеми появился Густав-Адольф, а рядом с ним г-н де ла Герш. Жан де Верт побледнел.

— Ах! Рено не сделал бы лучше! — воодушевленно произнесла Диана.

Увидев Армана-Луи, Адриен громко вскрикнула:

— О! Не вините меня!.. Он спас вас! — и подбежала к г-ну де ла Герш.

Взгляд Армана-Луи только теперь встретился с взглядом Жана де Верта.

— Кто? — недоуменно спросил Арман-Луи.

— Не вынуждайте меня произносить его имя! — снова заговорила Адриен, в страхе отворачиваясь от Жана де Верта.

— Он?! — вскричал Арман-Луи. — В этом есть какой-то злой умысел, тайна, которую я не улавливаю… Но, слава Богу, я приехал вовремя.

Жан де Верт стал белым как мел: он уже понимал, что все потеряно, но его гордость не смирилась. Адриен видела только Армана-Луи. Он был перед ней, она держала его за руки. Что-то подсказывало ей, что она была спасена.

— Ах, когда мне сообщили, что вас казнят, я едва не обезумела! — сказала она. — Но вот один человек пообещал мне, что спасет вас, но только такой ценой: он просил взамен мою руку… Я противилась этому… но страх увидеть вас поднимающимся на эшафот вынудил меня пойти на это. Я согласилась, потому что все испробовала, но ничего не добилась! Как все случилось потом, я не знаю, но этот человек пришел и сказал мне, что он спас вас, что он вырвал вас из лап смерти, и вот тогда моя рука попала ему в руки. Однако, оказавшись на жертвеннике, я, клянусь вам, я бы умерла!

— Каков подлец! — возмущенно вскричал г-н де ла Герш, заключая Адриен в свои объятия.

— Этот человек лгал! — сказал Густав-Адольф.

Жан де Верт отшатнулся. Густав-Адольф бросил на него испепеляющий взгляд.

— Я удивлен, господин барон, — снова заговорил король, — что нахожу здесь посла Его величества императора Германии, когда я собственноручно ответил ему, что нечего ждать от шведского короля! Объявлена война, сударь. Так возвращайтесь же домой — и самой короткой дорогой! … Я полагаю, что в моем присутствии вы не осмелитесь утверждать, будто вы спасли господина де ла Герш?

Лицо Жана де Верта было бледным, но высокомерным, и он не склонил головы.

— Город погиб! — ответил он пренебрежительно.

— Таким образом, сударыня, — снова заговорил король, — вы не обязаны ничем Жану де Верту. Эта рука, которую он украл, свободна.

— Свободна!.. Я Свободна! — радостно закричала Адриен.

Жан де Верт повернулся вдруг к г-ну де Парделану:

— Самое время узнать, — сказал он резким голосом, сумеет ли человек, которому я спас жизнь на поле битвы, сдержать слово, данное им добровольно. Вы его дали, сударь, а я его вам не возвращаю!

От звука этого раздраженного голоса г-н де Парделан почувствовал, будто острое лезвие кинжала вонзилось в его сердце.

— Разве я что-нибудь сказал, разве я что-нибудь сделал такое, что заставило вас думать, что я об этом не помню? — воскликнул он, взволнованное лицо его выражало неизмеримое горе.

Избавившись от этого кошмара, который убивал её, Адриен приобрела прежнюю храбрость.

— Не мучайте себя! Ведь вы и только вы принимали столько участия во мне и проявляли отцовскую заботу и ласку! — сказала она. — Я сумею остаться верной моему сердцу и моему долгу. Теперь, когда я взрослая, не правда ли, я могу свободно распоряжаться моей рукой сама? И оставаясь до сих пор подданной французского короля, разве я не вольна в Швеции отказать в ней тому, кто её требует?

— Все верно, — ответили одновременно Густав-Адольф и г-н де Парделан.

— Ну так вот! Я подожду. И если у господина де ла Герш будет на сердце то же, что и у меня, через два года я буду его женой… И это единственное, в чем я готова до конца противиться вашей воле, отец мой!

— Прекрасно! — воскликнула Диана.

— Два года?! — задумчиво проговорил Жан де Верт. — Этого времени более чем достаточно, чтобы завоевать Швецию… Я тоже подожду!

Арман-Луи и король шагнули к нему.

Жан де Верт, который никогда не знал страха, посмотрел поочередно им в лицо, а потом стукнул по гарде своей шпаги, где был подвешен темляк, вышитый Адриен, и сказал:

— Господин граф, если вы хотите назвать мадемуазель де Сувини графиней де ла Герш, попробуйте развязать бант темляка, который я ношу на своей шпаге. Только в таком случае я скажу вам: «Она ваша!». А до сей поры, позвольте мне напомнить вам это, мадемуазель де Сувини была названа моей невестой тем, кто заменяет ей отца!

Эти слова говорил уже не авантюрист, но капитан, доказавший свое звание в сотне сражений.

— Ах, такой ход дела для меня предпочтительней! — ответил Арман-Луи. — Итак, сударь, вы обещаете вернуть господину де Парделану слово, которое он вам дал, если моя протянутая рука сорвет бант темляка у вашей шпаги?

— Клянусь вам! И в подтверждение этому я бросаю перчатку к вашим ногам!

— Значит, война! И война непримиримая! — вскрикнул г-н де ла Герш, лихорадочно подобрав перчатку.

— А что касается вас, Сир, — продолжал Жан де Верт, теперь уже обращаясь к королю, — в Германии найдется поле для битвы… До скорого свидания!

И он неторопливо удалился, держа руку на гарде шпаги.

27. Возвращение блудного сына

Во времена, о которых идет речь, весной 1630 года, Европа представляла собой сцену из спектакля, где все было в брожении. Религиозная реформа, начатая Лютером и продолженная Кальвином, внесла в старое католическое общество средних веков элемент, который ускорил его разложение. Для некоторых европейских суверенов это являлось предлогом к тому, чтобы разорвать отношения, которые связывали их с Римским двором, и присвоить все те огромные богатства, что принадлежали аббатствам, монастырям, епископствам. Народ принимал все это как призыв к мятежам и восстаниям. Так же угроза, которая нависла над всемогуществом церкви, нависла и над королями в их пурпурных мантиях. Подвергнув сомнению непогрешимость римских пап, последствия чего были пока ещё не заметны, народ а деле уже начал выступления. против неограниченной власти монархов.

Все связи были прерваны или ослаблены: великие кровавые войны уже прокатились по Франции, по Стране Басков, по Германии, Польше, по Венгрии. Некоторые города по двадцать раз переходили из рук в руки, опустошались провинции, падали короны, свергнутые короли едва ли не превращались в бродяг, авантюристы вдруг становились хозяевами огромных территорий, архиепископств. Там и сям вспыхивали бунты, и казалось, что никто от Вестфалии до Пиренеев, от Балтийского моря до берегов По не может поднять настоящую армию.

Война в Германии не прекращалась несколько лет. Тому было несколько причин: властолюбие одних, религиозные верования других, безысходная нужда и нищета, — но живучесть стремления к свободе, многочисленные территориальные претензии, спесь и упрямство Габсбургского Двора (который намеревался соединить в единую монархию раздробленные части пространной империи и таким образом хотел осуществить при Фердинанде II заветную мечту Карла Пятого), распри, порожденные религиозными реформами, зависть принцев, нетерпение и гнев народа уже увлекли Германию в бурный водоворот Европы. Порой казалось, что эта война, принесшая столько бедствий, вот-вот выдохнется, но вдруг обнаруживались новые очаги её активности.

Всюду царила разруха: погромы, грабежи, пожары, резня. Фердинанд поднимался против Фредерика, курфюрст Саксонии против курфюрста Бранденбурга, Австрия против Богемии, Испания против Голландии, шведы против поляков, Дания против Империи, а по разгромленным провинциям рыскали взад и вперед командующие армиями, такие как Мансфельд, Кристиан, Брунсвик, Торквато Конти, Валленштейн, сопровождая эти свои прогулки грабежами равно страшными как для их сторонников, так и для их врагов.

Сражения шли повсюду, но никто ещё не знал, что эта война станет называться Тридцатилетней, войной, которая смела все самые великие державы континента поочередно, точно вихрем.

Настал час, когда протестантская Швеция собиралась вступить в борьбу и помериться силами с австрийским Фердинандом и баварским Максимилианом. К тому её толкал двойной интерес: сначала страх видеть Имперскую Германию расширившей свои владения до берегов Северного моря — это был политический интерес, а потом обеспечить независимость протестантских монархов, которым угрожали Австрия и Испания — то был религиозный интерес. Свергнув курфюршество и оказавшись под властью избранника сейма, Германия становилась опасным соседом на границах Швеции.

Таким образом, Европа внимательно следила за Густавом-Адольфом. Редкие качества, которые он продемонстрировал, начиная со времен, когда Соединенное королевство Швеция призвала его идти по стопам его отца, герцога Карла де Судермани, третьего сына Густава Ваза и короля по имени Карл IX: успешные войны, ведомые им против своего дяди Сигизмунда, польского короля, его рыцарская смелость, его верность клятвам, проявившаяся в управлении своим королевством, — все способствовало тому, чтобы считать его самым замечательным монархом старого континента.

Он был в возрасте, когда задумывают великие планы и когда располагают силой и временем, чтобы их осуществить; он был любим свои народом и заслужил уважение вельмож и генералов; его окружали опытные министры, среди которых канцлер Оксенштерн был в первом ряду; его финансы были в порядке, он располагал значительными прибылями, многочисленным флотом. Армия Густава-Адольфа была выносливой, приученной ко всем тяготам войны, а также привыкшей побеждать, дисциплинированной. Она целиком и полностью верила в своего молодого короля. Хорошо вооруженная, снабженная всякого рода боеприпасами, управляемая командирами, желавшими только одного — во всем походить на короля, следовать его примеру, готовыми разделить его судьбу, — она должна была приносить победу на всех полях битв, где только появлялись её знамена.

Ришелье знал это; император Фердинанд этого опасался. И однако Густав-Адольф был монархом, которого венские придворные насмешливо называли «снежным величеством», как если бы его слава могла растаять по мере приближения к более теплым южным краям!

Когда он почувствовал армию всецело в своих руках, жаждущей новых побед и рвущейся к новым сражениям, свой народ — объединенным одной общей религиозной идеей, когда проникся преданностью своего дворянства, готового к любым жертвам, Густав-Адольф доверил свою дочь Кристину и управление королевством сенату и, обнажив шпагу, объявил, что отправляется в Германию, куда позвала его необходимость защитить свою корону и спасти честь свергнутых курфюрстов.

Армия его, таким образом, была сконцентрирована в Эльфснабе. Множеством приветственных возгласов, сотни раз повторяемых, она встречала появившегося там для смотра Густава-Адольфа, окруженного своими самыми верными и наилучшими генералами, такими как Ортенбург, Фалькенберг, рейнграф Отон-Луи, Тейфель, Густав Горн, Баннер, Тотт, граф де Турн, Муценфал, Бодиссен, Книпхаузен, и многими другими военачальниками, которые уже пролили свою кровь на десяти полях сражений и готовились к новым кровопролитиям. Народ в свою очередь приветствовал армию — это был тот же порыв и тот же огонь.

Не следует думать, что в то время, полное тревог и бесконечно терзаемое войнами, которые восстанавливали города против городов, провинции против провинций, армии были такими, каковыми мы знаем их теперь, — объединенным армейским корпусом, компактным, сформированным из однородных элементов и верных одному знамени в дни поражений и побед. Для большого числа людей война была профессией — искали больше выгоды, чем кокард. Если какому-либо генералу удавалось одержать победу, каким бы ни было дело, которому он служил, он был уверен, что к нему примкнет отовсюду большое число офицеров и солдат, готовых служить под его началом. Зато одно лишь поражение отнимало у него все то, что принесли десять побед. Не считалось бесчестием, когда солдаты прогуливали свою шпагу из одного лагеря в другой. Разрозненные отряды побежденного генерала собирались под знамена генерала-победителя, по крайней мере, если какие-то особые причины или религиозные пристрастия не обязывали к верности. Кто взял в руки мушкет однажды, хранил его почти всегда, кто однажды обнажил шпагу, больше не вкладывал её в ножны.

Военная профессия была скорее призванием, чем службой.

Но если оказывались в полках короля Густава-Адольфа финны, ливонцы, англичане, шотландцы, голландцы, немцы, французы, — то для того, чтобы армия являла собой единый корпус, воодушевленный единым духом, единой преданностью, правила требовали формировать из них смешанные отряды.

Возможно, что все это, вместе взятое, и составляло секрет силы шведской армии.

Мы уже упомянули, что французы, служившие в армии шведского короля, в большинстве своем были кальвинистами, которые не хотели повиноваться приказаниям кардинала де Ришелье. Они сформировали отдельную часть, грозную своим неустрашимым мужеством и всегда рвущуюся в бой, ибо у дворян, составлявших её, было лишь одно отечество — победа.

Среди них, естественно, находился и Арман-Луи де ла Герш.

Французы, собиравшиеся в Эльфснабе, решили из рейтаров и драгун создать эскадрон, который пошел бы в авангарде армии. Из чувства национальной гордости и в память об утраченной Франции они почитали за честь нанести удар первыми и держать высоко и не запятнать славу своей отчизны. Одновременно они решили, что командование кавалерийским корпусом следует отдать самому храброму, тому, чье число подвигов получало наибольшее количество голосов товарищей по оружию.

Из уважения к имени и страданиям этих доблестных солдат, король предоставил им свободу избрать своего командира, хотя французский эскадрон в ряду других регулярных отрядов подчинялся общей дисциплине шведской армии.

Французы собрались на совещание в простом зале.

Когда началось заседание, один человек, которого ещё не видели прежде среди изгнанников, но который говорил по-французски, так хорошо, что не было никаких сомнений в его происхождении, вошел в зал и сел на скамью. Его запыленная и потрепанная одежда говорила о том, что он проделал долгий путь. И лишь его оружие было в полном порядке. Кроме того, у него были безупречные манеры дворянина.

Собрание выдвинуло несколько кандидатур — все одинаково достойные. Из чувства самоуважения этот молодой и смелый отряд французов, очевидно, хотел видеть своим командиром только человека зрелого, испытанного превратностями войны. Два седоусых дворянина вскоре оказались соперниками, и, хотя каждый из них рекомендовал своего товарища по оружию, решение по ним принято не было.

Поднялся человек в запыленной одежде.

— Есть простое средство к соглашению, — сказал он. — Не будем назначать командиром ни первого, ни второго из двух отважных дворян, которые оспаривают честь вести нас в бой.

— Бог мой! Да это Рено де Шофонтен! — узнал в запыленном человеке своего друга Арман-Луи, пригвожденный к скамейке от удивления, что до сих пор не замечал вновь прибывшего.

— Но кто же это такой? — раздавались отовсюду возгласы удивления.

— Человек, которого я там вижу и который жестикулирует, чтобы заставить меня замолчать, это господин граф Арман-Луи де ла Герш, — радостно проговорил в свою очередь Рено.

Эти слова были как луч сета. Все собрание хлопало в ладоши. Воспоминание о том, что г-н де ла Герш совершил в Ла-Рошели, было ещё свежо у всех присутствующих. Только его молодость, кажется, была помехой тому, чтобы назначить Армана-Луи их командиром: кое-кто из более именитых сограждан считал это его качество недостатком, и эти седые бороды не были уверены в том, что его мужество могло соответствовать его благоразумию.

— Где он научился командовать солдатами? — спросил гугенот с изуродованным шрамами лицом.

— Он научился побеждать! И это главное! — в ответ возбужденно воскликнул Рено, не признающий никаких насмешек, когда речь шла о его друге.

Этот аргумент нашел живой отклик среди гугенотов. Рено воспользовался волнением, которое он только что вызвал в зале, чтобы вскочить на скамью.

— Я сказал, что он умеет побеждать, — повторил он громче. — Я знаю кое-что о нем, я, который видел его в огне, я, который сломал тридцать шпаг о его бока, я, который никогда не мог повалить его на землю. И сколь бы ни было вызывающим то, что я делаю, я это делаю!

Эта смелость вызвала восхищение одних и гнев других, что, конечно, зависело от темперамента.

— Эй! Послушайте! Как зовут вашу милость? — спросил один из этих последних.

«О, небо! Он собирается навлечь на себя погибель!», подумал Арман-Луи и направился к Рено, перешагивая через скамейки, — на тот случай, если тому понадобится помощь.

— Мою милость зовут Рено де Шофонтен. Маркиз де Шофонтен к вашим услугам.

В зале возникло какое-то движение, потом шушуканье, потом послышались крики.

«Вот кто неисправим! Он все испортил!», — снова подумал о Рено г-н де ла Герш, всеми силами стараясь пробиться к нему.

— Он католик! — громко сказал о нем всем Арман-Луи.

— Один из наших врагов! — крикнул кто-то из зала.

— Одержимый бесом католик! — снова послышался чей-то возглас.

— Он был перед Ла-Рошелью среди приспешников кардинала! — проорал другой голос.

— Черт побери! Ваша милость продырявила мне плечо выстрелом из пистолета! — подходя к нему ближе, выкрикнул кто-то из толпы.

— Он рассек мне голову ударом шпаги! — закричал вслед за тем другой человек.

— Я припоминаю это… Шпага и пистолет ещё при мне, медленно процедил сквозь зубы Рено.

Сверкнули двадцать лезвий, наполовину выдернутых из ножен.

Зная характер Рено, г-н де ла Герш примерил ситуацию на себя. Разве мог бы он сам когда-либо отказать себе в удовольствии ответить на двадцать вызовов?

Но, предельно спокойный, Рено, не прикоснувшись даже к своей шпаге, — чем Арман-Луи был поражен, — жестом дал понять, что хочет говорить.

Все смолкли, и даже самые настойчивые были удивлены его хладнокровием и остановились в нескольких шагах от католика.

— Я католик, это так, я не отрицаю этого, — вскричал Рено. — Да, я был при осаде Ла-Рошели среди дворян его превосходительства монсеньора кардинала де Ришелье, и вы не поверите, если я скажу больше: я ранил г-на д`Эгрефеля в плечо и г-на де Бераля в голову… они здесь и могут это подтвердить. Мне достаточно их слова.

Два дворянина сделали шаг вперед из круга обступивших его.

— К перемене погоды это плечо у меня болит, — сказал г-н д`Эгрефель.

— У меня на лбу шрам, который никакой дьявол не разгладит и в сто лет! — так же подтвердил г-н де Бераль.

Рено приветствовал их взмахом руки.

— Ну вот, — снова заговорил Рено. — Я среди вас как паршивая овца в стаде невинных ягнят. Но хорошо ли, что речь тут идет обо мне? Разве вы собрались не для того, чтобы выбрать командира?

— И то правда! — согласился молодой кальвинист, которому понравились слова и смелость Рено.

— Сначала выберем командира, а потом можете изрубить меня на куски, если пожелаете… Ну, а прежде, позвольте мне сказать несколько слов.

Все засмеялись и обнаженные лезвия снова вернулись в ножны.

— Так вот, я ещё не закончил! — продолжал Рено. — Я предложил кандидатуру господина де ла Герш, и я её поддерживаю. Вы все видели, каким отчаянным броском он опрокинул батарею, которая обстреливала бухту Конь. Этот день стоил жизни пятистам лучших солдат и двадцати офицерам. Кому из вас удалось сделать большее? Честные дворяне вроде вас ответят: никому! Кроме того, вот вы что ещё не знаете: господин де ла Герш был избран Его превосходительством кардиналом, который разбирается в людях, чтобы отправить с ним депешу Его величеству королю Густаву-Адольфу, и эта депеша сделает Францию союзницей Швеции. Пусть мой друг уличит меня во лжи, если отважится!

Все взоры устремились к Арману-Луи.

— Он молчит! Чего вы ещё хотите? — спросил Рено.

Громкий гул одобрения прокатился по залу.

— Господа!.. — заговорил наконец сам г-н де ла Герш.

— Замолчи! Тебе не давали слова! — прервал его Рено, почувствовав свою победу. — Если все считают, что я прав, то какое ты имеешь право возражать свободному и открытому проявлению наших мнений? И если я настаиваю, господа, то только потому, что хорошо знаю того, в чьих руках будет моя жизнь в течение похода, который предстоит.

На этот раз слова г-на де Шофонтена вызвали волну удивления.

— Я объяснюсь, — продолжал он. — Я рьяный католик с головы до пят и не менее француз с ног до головы, как и вы. Но Франция будет союзницей Швеции в этой войне, которая начнется, и именно поэтому я хочу попросить маленькое местечко в ваших рядах. Враги, против которых я обнажу шпагу, также католики не меньше и не больше меня, я это знаю. Если я буду иметь счастье убивать их по пути в большом количестве, я утешусь мыслью, что жизнь — это юдоль печали и что блаженны те, кто из неё уходит. Что касается моих прав быть среди вас — то пусть господин д`Эгрефель, с которым я встретился там, где схватка была самой кровавой, и господин Бераль, у которого я спрошу тотчас секрет одного выпада, каким он едва не проткнул меня насквозь, подтвердят это.

Несколько дворян, и среди них г-н де Бераль и г-н д`Эргефель, зааплодировали.

— Теперь, когда одержал свою победу, я прошу вашей дружбы. Если некоторых из вас все ещё терзают сомнения, мы можем побеседовать об этом на лугу. Бог Фехтования, мой покровитель, придет мне на помощь. Вот все. Итак, я — ваш?

— Да! Да! — заорали со всех сторон.

— Тогда я голосую за господина де ла Герш. Друзья, присоединяйтесь!

Арман-Луи был избран единогласно командиром эскадрона французских гугенотов.

— А теперь пусть все боятся драгун господина де ла Герш! — крикнул Рено.

И, подойдя к твоему другу, он протянул к нему руки. Глаза у него увлажнились.

— Обними меня, капитан! — сказал он.

28. Откровения и прожекты

Несколько минут спустя Арман-Луи и Рено уже находились в одной палатке, сидя перед куском ветчины, о которой позаботился Магнус, услужливо добыв к нему две бутылки французского вина.

— Мы снова соотечественники и снова друзья! — сказал Рено, наполнив стаканы.

Глухой стон послышался у входа в палатку.

— А вот и Каркефу, которого я потерял! — крикнул Рено.

Вошел Каркефу, ещё более бледный, более тощий, более лысый, более длинный и более тусклый, чем во времена, когда он воевал с волками.

— Сударь! — проговорил он, обратившись к г-ну де ла Герш. — К сожалению… кости держатся в моем теле лишь на нитках. Увы, я ещё не умираю. Мой хозяин уже который день отставляет меня в трактире, где негодяев, толпящихся вокруг кувшинов, насчитывается больше, чем кур на насесте!

Вид ветчины и дикой утки, хорошо проваренной, которую Магнус принес на дымящемся блюде, прервал скучную проповедь Каркефу. Он улыбнулся.

— Я вижу, что хорошие традиции возвращаются, — обрадовался он.

Арман-Луи повернулся к Магнусу.

— Вот честный парень, которого я тебе рекомендую, представил он Каркефу Магнусу: — У него желудок такой же пустой, как и руки.

— И робкое сердце, — добавил Каркефу.

— Однако я принимаю его таким, каков он есть. Слежу, чтобы он далеко не уходил.

— Хорошо, — ответил Магнус. — Я возьму его под свою защиту.

Оставшись одни, Арман-Луи и Рено удобно уселись на берегу бухты, запруженной всевозможными кораблями, радовались звукам барабанов и труб и поглядывали друг на друга.

— Послушай, объясни мне, как случилось, что я вновь нахожу тебя в Швеции после того, как оставил на дороге замка Мирваль, к которому тебя влекли красивые женские глазки? сказал г-н де ла Герш.

— Ах, мой друг, ты знаешь, насколько искренне я трудился над тем, чтобы наказать себя! Я должен отдать справедливость Клотильде — это она помогла мне в этом, насколько было в её власти. Но вот один славный знакомый моего дядюшки, озабоченный своим застарелым ревматизмом в Мирвале, посоветовал мне нанести визит в часовню замка.

— Это был, должно быть, добропорядочный человек.

— Добропорядочный и неприятный, ибо после посещения часовни вечное наказание Господне показалось мне чрезмерным. Я поклонился башенкам замка Мирваль и в сопровождении Каркефу, уже почти хорошо откормленного, направился в Париж. Меня прекрасно приняли при Королевском Дворе, но, на мое несчастье, воспоминание о мадемуазель де Парделан преследовало меня вплоть до королевского менуэта.

— Ты, я уверен, поборол это воспоминание воздержанием от пищи и умерщвлением плоти? — улыбнулся Арман-Луи.

— Да, мой гугенот! Воздержанием от пищи и зелеными глазами госпожи Сериоль.

— Ах, уж эти зеленые глаза!

— А ещё я имел дело с черными и голубыми глазами. Надо умерщвлять плоть переменами. Госпожа де Сериоль была состоятельно особой и слыла в Лувре признанной красавицей. И я должен сказать, заслуженно.

— Так значит это ей ты незамедлительно доверил заботу о твоем исцелении?

— Смелые сердца никогда не останавливаются в нерешительности. Аврора — её звали Аврора — сжалилась над моими страданиями. Это новое испытание длилось добрых две недели. Но ничто не может устоять перед коварством злого духа. Во время одного самого неистового лечения черт дернул меня как-то произнести имя Дианы, когда я целовал руки Авроры… С той поры госпожа де Сериоль перестала заботиться о моем выздоровлении…

— Вечно у придворных дам предрассудки, — засмеялся Арман-Луи.

— Да! Только это извиняет её в моих глазах! Покинув Париж, я отправился в Брюссель. Я не знаю, какое таинственное течение уносило меня к северу. Я не стану рассказывать тебе, сколько попыток я сделал во Фландрии и в стране Басков, чтобы оздоровить мою душу, по-прежнему влюбленную в еретичку. Я пробовал даже побороть ересь ересью: шведку голландкой, воспитанной в заблуждениях. Увы, лекарство было слишком сильнодействующим.

— Отчаянный поступок!

— Вот, кажется, все, что я хотел рассказать. Ах да, вот ещё что: Гретхен ничего не могла сделать против Дианы! Дьявол не отпускал свою жертву. Однажды утром, весь в слезах, я оказался в Германии; моя лошадь уносила меня в сторону Швеции, взяв путь на Данию; я был так обескуражен, что не запомнил, как это случилось. Впрочем, из этих краев дул ветер войны, который приободрил меня. Ах, мой бедный друг, из каких только стран не встречал я людей, облаченных в броню! Какие полки! Какие эскадроны: гессенские, саксонские, хорватские, австрийские, польские, венгерские, испанские, богемские, — десять армий, которые прямо-таки неистовствовали! Засыпали под звуки ружейной пальбы, просыпались от грохота пушек. По ночам пожары ярко освещали пейзажи. По правде сказать, я узнал, что король Густав-Адольф собирал отряды, чтобы воевать против Империи, и пришпорил лошадь. А однажды утром гамбургский корабль, который плыл в Стокгольм, забросил меня в Швецию.

— Берегись! Мадемуазель де Парделан тебя не забыла!

— Ах, это последний выстрел! — ответил Рено радостно.

Между Дианой и Рено было что-то вроде молчаливого соглашения, и хитрец, прикинувшийся удивленным, это хорошо знал. Нет молодой девушки, которая не считала бы себя немного женщиной, зная, что она происходит от нашей общей матери Евы. Именно поэтому м-ль де Парделан догадывалась, какое чувство она внушила г-ну де Шофонтену, прежде чем тот осознал это. Растерянность и замешательство такого отважного человека не были ей неприятны. Кроме того, в выражении его лица и в складе ума было нечто, что соответствовало её смелой и честной натуре. Она ценила его как человека сердечного, видя, что он, дворянин без состояния, не искал, как провести отца одной из самых богатых наследниц Швеции. Он не делал ничего также для того, чтобы обманом заполучить её сердце; и тайным доказательством его неожиданно вспыхнувшей горячей любви было кипение молодых сил, вызванное этой любовью. Он никогда не льстил м-ль де Парделан, никогда не проявлял чрезмерной услужливости, но всегда и во всем выказывал свою дворянскую гордость. Тем самым он в достаточной мере выдавал свою возвышенную душу — и таким образом все больше нравился м-ль де Парделан.

Уверенная в себе, Диана своими утонченными манерами и изяществом речи, которые влюбленные понимают с полуслова, щадила его дворянское самолюбие. Так, без лишних слов, м-ль де Парделан давала ему понять, каков наилучший путь для того, чтобы заполучить её.

Прежде всего, нельзя было также допустить, чтобы г-н де Парделан усомнился в любви г-на де Шофонтена к его дочери, к которой он испытывал крайнюю привязанность, и, поступая таким образом, как г-н де Шофонтен делал до сих пор, своей деликатностью и обходительностью он добивался большего, чем если бы ловчил.

Надо было все отдать на усмотрение старому дворянину, к чему Диана, казалось, не прилагала никаких усилий, а между тем направляла и воодушевляла Рено; но надо было, кроме того, сделать так, чтобы Рено отличился каким-нибудь подвигом, если бы представился случай, и в частности убедить его в том, что торопить события — значит, отодвигать их…

Главное же было — дать ему понять, что ухаживания г-на де Шофонтена не раздражали м-ль де Парделан.

Неожиданный отъезд г-на де Шофонтена для участия в осаде Ла-Рошели в тот момент, когда Арман-Луи покидал Швецию, очень удивил Диану; но Рено ничего не смутило.

— Я читал в истории, — смело заговорил он тогда с г-ном де Парделаном, что мой тезка Рено де Ментобан на какое-то время забывал в садах Армиды, что он носил шпагу; этот знаменитый пример всегда у меня перед глазами. Однако мне кажется, что и замок Сент-Вест — это место, где все наполнено магией, где все околдовывает меня — вкусная еда, охота и музыка. Поскольку никакой волшебник не придет мне на помощь, я вынужден бежать отсюда. Когда вы снова увидите меня, господин маркиз, я уже буду неподвластен чарам, закалюсь в боях, где успею и нанести и получить множество ударов.

Глядя на него, Диана испытывала частый озноб.

— Что ж, сражайтесь! Но не давайте убить себя! — напутствовала она его тогда.

Этот обмен откровениями ввел г-на де ла Герш в курс дел, о которых он знал лишь отчасти.

— Вперед! — сказал Арман-Луи, опрокидывая последнюю бутылку в стакан Рено. — Я пью за твою любовь и намерен, начиная с сегодняшнего дня, сделать все, чтобы вернуть тебя в отчий дом!

Через час г-н де Шофонтен был у г-на де Парделана, который встретил его с распростертыми объятиями.

— Ну и сколько же убитых исполинов, спасенных принцесс, сколько распоротых разбойников, сколько приключений со счастливым концом? — спросил, улыбаясь и разглядывая блудного сына, маркиза де Шофонтена, г-н де Парделан.

— А я не считал! — весело ответил Рено.

В тот же миг и произошла встреча католика с Дианой. Рено едва не провалился сквозь землю, услышав голос м-ль де Парделан. Он вдруг лишился всяких сил, чтобы заговорить с ней. Возможно, как раз этим он и сделал наилучший комплимент, который только мог адресовать ей. Она была так счастлива, что попыталась приободрить его взглядом, чем окончательно заставила его потерять рассудок.

И все же пережить эту встречу было не так трудно, как собрать горстку дворян и создать из них эскадрон, тем более что предстояло ещё и вооружить его, а это было ещё сложнее.

У Армана-Луи, несмотря на его высокий титул посла Его преосвященства, первого министра короля Людовика XIII, был тощий кошелек; у Рено, искателя приключений, он был не толще. Гугеноты, объединившиеся вокруг них, отличались скорее богатством благородства и смелости, чем наличных денег. И, к тому же они испытывали теперь большую нужду в лошадях, оружии, экипировке, боеприпасах, — все, чем они располагали, несло уже на себе отпечаток долгих переходов, скитаний по проселочным дорогам, а также нищеты изгнанников.

Забота об устранении общих бед возлагалась, разумеется, на г-на де ла Герш. Командир эскадрона, он также был и его опекуном.

Самым простым, казалось, было обратиться за помощью к королю, тем более, что король во многом обязан спасителю Маргариты. Но Арману-Луи претило просить его об услуге, в которой тот не смог бы ему отказать. К тому же Густав-Адольф уже и без того оплатил многие услуги гугенотам, представив им, изгнанникам, приют, родину, знамя.

Время торопило. А между тем, пока г-н де ла Герш говорил с Рено о своих трудностях, последний легкомысленно крутил усы.

— Что ж, ищи! — сказал ему он. — Все это не мое дело. Я — солдат.

И он незаметно ускользнул туда, где надеялся встретить Диану.

Магнуса тоже не заботили проблемы Армана-Луи. Он верил в Провидение: оно не могло их увести в Швецию для того, чтобы там погубить.

Не придумав ничего путного и оказавшись в полном тупике, Арман-Луи опять вспомнил об Аврааме Каблио.

— Я уже обязан ему своей жизнью и жизнью Адриен, я обязан ему всем, — сказал он.

— Вот что, я предлагаю все-таки одну идею, — проговорил Магнус. — Видите, я ведь тоже переживаю за вас!

— Идею! Как всегда, идею! И конечно же не о деньгах! — недовольно произнес Арман-Луи.

— Ничего подобного, сударь! На этот раз и о деньгах! Вскоре, не теряя ни минуты, Арман-Луи постучал в дверь кальвиниста и рассказал ему о своих трудностях.

— Речь идет о том, чтобы вооружить и обмундировать для войны сто пятьдесят или двести человек благородного происхождения, — сказал Арман-Луи. — Они избрали меня своим командиром, и мы поклялись всюду следовать за королем, куда бы он не направил знамя Швеции. Не захотите ли вы стать нашим казначеем? Если мы будем победителями, все спасено, если мы будем побежденными, все потеряем.

— Бог защитит Швецию! — ответил Авраам.

Он взял лист бумаги, подписал его своим именем, поставил на нем печать и отдал г-ну де ла Герш.

— За дело! — сказал он. — Нет ни одного купца в Швеции, Дании и Голландии, который не знал бы этого имени и этой подписи. С этим документом у вас будет все, что вы пожелаете. Речь идет о расходах на доброе дело, не экономьте!

По возвращении из лагеря Эльфснаб Арман-Луи встретил Рено.

— Я искал, и я нашел! — улыбнулся Арман-Луи.

— Тогда подумай ещё и о Каркефу: ему нужен плащ из буйволовой кожи и свежая лошадь.

29. Черная вуаль и белый парус

Вскоре превосходно экипированная и вооруженная армия получила приказ быть готовой к погрузке на корабли. Флот, укомплектованный лучшими моряками Швеции, ждал только попутного ветра, чтобы приготовиться к отплытию. В лагере и на рейде совсем не слышно было никаких драк и беспорядков. Дух короля, казалось, завладел полками. Каждый солдат понимал, что он собирается сражаться за свою веру и за Швецию. Молились и готовились достойно исполнить свой долг, и потому были слышны лишь религиозные песни и бряцание оружия — вот и все.

Рено восхищала эта армия, только, как он считал, в ней маловато веселья. Однако одна новость все же способствовала подъему его настроения.

Рено узнал от г-на де ла Герш, а тот из уст г-на де Парделана, будто Диана и м-ль де Сувини будут сопровождать армию в Германию.

Король уже назначил их, и ту и другую, сопровождать, в качестве фрейлин, королеву Элеонору, которая отправлялась ко Двору курфюрста Бранденбургского, её отца.

— Если вы будете в Берлине, вы сможете рассказать нам о своих подвигах, — сказала Диана, которая не скрывала от Рено, что именно ей пришла мысль об этой поездке. — Мы будем разделены всего лишь двумя армиями и десятью крепостями.

— Да, как если бы мы не расставались! — радовался Рено.

Нетрудно представить себе, в каких хлопотах и в каких развлечениях проходили последние дни, которые предшествовали моменту отправки кораблей.

Г-н де Шофонтен почти забыл взывать к Богу Фехтования: что-то постоянно занимало его мысли.

Арман-Луи, наблюдавший за ним, часто заставал его за разговорами с молодыми офицерами, самыми известными в блистательном стокгольмском обществе. Как только оттуда прибывал кто-нибудь в лагерь Эльфснаб, г-н де Шофонтен спешил познакомиться с ними, и вскоре после того их видели прогуливающимися рука об руку и беседующими.

— Что за страсть заставляет тебя бегать за каждым корнетом, которого посылает нам столица? — спросил его однажды г-н де ла Герш.

— Друг мой, — ответил Рено с серьезным видом. — Помнишь ли ты особу, которую звали баронесса д`Игомер?

— У меня, конечно, меньше причин помнить о ней, чем у тебя, но я не забыл её.

— Ну так вот, я спрашиваю у всех офицеров, только что прибывших, не знают ли они, что с ней сталось. Я все время надеюсь, что один из них, брюнет или блондин, её встречал.

— И что отвечают тебе эти господа красавцы?

— Ни один из них не видел её уже давно. Никто не знает, куда она уехала, и это беспокоит меня.

— Ты боишься, не убило ли её отчаяние?

— Ну нет, дудки! Этого я не боюсь.

— Тогда чего же?

— Ты молод, мой бедный Арман-Луи, ты ничего не понимаешь. У Теклы — я помню, она позволяла мне называть её по имени — в глазах постоянно сверкают какие-то молнии, и это заставляет меня тревожиться.

— Ах, эти женщины!

— Стал бы я думать о мужчинах!

— Неужели побоялся бы?

— Пожалуй. Каркефу мне много говорил об этом чувстве, с которым он жил в полном согласии и к чему он стремился. Теперь я знаю: это нечто, что вызывает легкий озноб под кожей.

— Однако не улетучилась же, как призрак, твоя баронесса д`Игомер!

— Поговаривают, что она постриглась в монахини в одном из монастырей в Померании. Но я не верю в монастырь. У Теклы слегка курносый носик и розовые губки. Такие носики и тем более такие губки не помещают за монастырские решетки. Другие утверждают, что она вернулась в Германию к принцу из их рода.

— Поскольку мы отправляемся в Германию, ты можешь быть спокоен — ты её там встретишь.

— Гм! Это не то, чего я больше всего желал бы.

— Есть наказания, то бишь покаяния, которые не приносят счастья или облегчения; не доверяй случаю, — предостерег его Арман-Луи.

Рено вздохнул с видом полусерьезным, полушутливым:

— Напротив — я начну все сначала, и, быть может, это будет самым верным способом, чтобы исцелиться и не думать об этом больше.

24 июня 1630 года наконец был дан сигнал грузиться на корабли. Дул северный ветер. Бесчисленные толпы людей, съехавшихся со всех концов Швеции, собрались на берегу у рейда. Горожане, крестьяне, дворяне оглашали воздух криками.

Когда король появился на лошади в окружении своих офицеров и дворянской элиты, публика приветствовала его громовыми раскатами. Пушечный выстрел утонул в людском гаме. Многочисленные флаги развевались на мачтах кораблей, золоченые гербы сверкали на солнце: это было великолепное зрелище, наполнявшее сердца собравшихся возвышенными чувствами. Много надежд возлагалось на эту армию, выступающую в поход под командованием таких военачальников! И Швеция приветствовала её своими восторженными напутствиями — всем казалось, что победа ожидала её на другом краю горизонта.

Густав-Адольф был теперь не всадником, которого г-н де ла Герш встретил в окрестностях белого домика, преодолевающим одним махом зеленую изгородь, когда тот предавался ещё порывам молодости и любви. Теперь это был уже коронованный вождь воинственного народа, военачальник, на котором держались судьбы королевства. Он был значителен и спокоен, в нем чувствовалась смелость героя и власть стратега. Достаточно было посмотреть на него, чтобы проникнуться к нему сердечным доверием. Больше всего Арман-Луи жалел теперь о том, что не мог быть с мушкетом на плече и с саблей в руке среди этих доблестных офицеров, с которых горожане и купцы не сводили сейчас глаз.

Арман-Луи не мог удержаться, чтобы не вспомнить, приветствуя Густава-Адольфа шпагой, что этот молодой король с лучистым взглядом, пожалуй, не расстался бы с Маргаритой, не случись этой молниеносной развязки. Да и могла ли тайная любовь белокурой кальвинистки противостоять упоительным обещаниям славы и восторгам всего народа?

«Он оставил ей дальний уголок своего сердца», — подумал он.

Артиллерийский залп только что известил, что батальоны полка Стенбока, которым король любил командовать лично, покинул берег, чтобы подняться на борт судна, когда глаза г-на де ла Герш остановились на женщине, одетой в черное, которая молилась на пригорке в отдалении. Много других женщин молились на коленях в толпе: почему именно она более всех других привлекала его взгляд? Что-то необъяснимое подталкивало Армана-Луи в её сторону. Всем своим видом, в котором ощущалась душевная сосредоточенность и одиночество, она тронула его сердце, и молодой капитан почувствовал необъяснимое волнение, возраставшее по мере того, как он приближался к этой женщине.

Когда он был уже в нескольких шагах от пригорка, на котором она молилась, смущенный тем, имеет ли он право отвлечь её от святого занятия, он остановился. Женщина подняла свою вуаль.

— Маргарита?! — удивился Арман-Луи.

— Да, Маргарита! — отвечала она, протягивая тонкую руку, которую он поцеловал с уважением. — Но не та Маргарита, которую вы знали когда-то опьяненной преступной любовью, красивой и, может быть, счастливой, считавшей, что весь мир полон счастья. Теперь это другая Маргарита, проснувшаяся на краю бездны, разбуженная Богом! Сколько слез пролито с того страшного дня! Пусть же горе утраты очистит мою душу! Могу ли я заслужить прощения на Небесах, о котором молюсь?! Но если это преступление — молиться за того, кого я так любила, — ах, если это преступление, я никогда не откажусь от него! Я молилась сейчас за Густава-Адольфа, за его армию, которая уходит навстречу войне, за этот флот, идущий навстречу буре!

— Король здесь, — сказал Арман-Луи. — Несколько скачков моей лошади — и я буду рядом с ним, и я могу, если вы хотите…

— Нет! — поспешно ответила Маргарита. — Я поклялась никогда больше с ним не говорить. Отец простил меня такой ценой. Ах, не желайте мне снова увидеться с ним… Если однажды это случится, это значит, что он умрет.

Пушки беспрерывно грохотали, приветствуя каждый проходящий полк.

Глазами, полными слез, Маргарита наблюдала это зрелище.

— И все-таки именно мой призыв толкнул его на этот путь! — прошептала она.

Поглядев на проходящие стройными рядами голубой и желтый полки, состоящие из лучших частей, какие только Швеция могла послать королю, Маргарита повернулась к Арману-Луи, смотревшему на нее, и, опустив черную вуаль, сказала:

— Ну что ж, пора прощаться! Я встретила вас при таких обстоятельствах, которые позволили почувствовать ваше доброе сердце. Я знаю, мадемуазель де Сувини будет счастлива с вами.

Арман-Луи покраснел.

— Любите её всегда!.. Настоящая любовь — вечная любовь!

Потом она заговорила вдруг изменившимся голосом, положив холодную руку на плечо Арману-Луи.

— Есть вещи, о которых я никогда не говорила графу де Вазаборгу, потому что граф де Вазаборг слишком доверчив, и он вряд ли поверил бы, что такое возможно. Вам, его другу, я скажу: рядом с ним есть человек, которому он открывает свою душу, но который его ненавидит. Всюду, где вы увидите этого человека, будьте начеку! Речь идет, быть может, о жизни Густава-Адольфа.

— Назовите мне имя этого человека! — проговорил г-н де ла Герш.

— Вы видели его в течение целого часа в белом домике: его зовут герцог Альберт-Франсуа Левенбург из Саксонии, ответила Маргарита.

— Не тот ли это высокий всадник, помчавшийся вдогонку за капитаном Якобусом?

— Он самый.

Потом сделав над собой усилие, и покраснев под вуалью, она тихо проговорила:

— Он любил меня… Вы понимаете?

— Что ж! — сказал г-н де ла Герш. — Рассчитывайте на меня!

В этот момент его эскадрон пришел в движение. Маргарита указала ему на знамена, которые развивались на берегу. Он склонил свою шпагу перед ней и поскакал туда.

Вскоре раздался последний артиллерийский залп, известивший о том, что последний батальон только что покинул сушу. Ветер раздувал множество белых парусов, рассеянных по морю. Флот удалялся, выстроившись в порядок у горизонта.

Король, стоя на корме флагманского корабля, смотрел на уходящие вдаль берега Швеции. Его глаза пробежали по беспорядочной толпе. На отдаленном пригорке виднелась черная точка.

— Все говорят об этой женщине, молящейся там, на пригорке, — сказал король г-ну де ла Герш, которого он не отпускал от себя.

— Да, — ответил Арман-Луи взволнованным голосом.

— Несомненно, это мать, ну, а может, невеста? — проговорил король.

Он глядел все время на черную точку, и когда она скрылась за горизонтом, король глубоко вздохнул.

— Мое сердце осталось там! — произнес он печально, указав рукой в сторону берега. — Теперь я Густав-Адольф.

— Граф де Вазаборг умер! Да здравствует король! — ответил г-н де ла Герш.

Утром уже на рассвете показалось побережье Германии. Чувство невообразимого воодушевления овладело армией при виде земли, на которой ей предстояло защищать своего Бога и свою страну. С победными криками она высадилась на берег.

— С нами Бог! — с жаром повторяли тридцать тысяч голосов.

На берегу, где он надеялся выиграть ещё более блистательные битвы, чем в Польше, Густав-Адольф преклонил колено и поблагодарил Провидение, давшее ему возможность заставить врагов своей веры почувствовать силу и мощь Шведской армии. Его речь, произнесенная во славу войны, вызвала новый прилив энтузиазма и, передаваемая из уст в уста, воспламенила всякого, кто держал шпагу. Наконец армия разбила свой лагерь с уверенностью, что она — на пути к победе.

Рено был вне себя от радости.

— Порох, дым, огонь, — говорил он, — вот настоящая стихия, где вольно дышится солдату.

Каркефу далеко не разделял его мнения. С тех пор, как он побеседовал со старым солдатом Магнусом о его походах в Трансильванию, в Богемию, в Венгрию и к туркам, он понял и оценил, что маркиз де Шофонтен привез его не в самую скверную страну.

— К туркам! Надо же, он ходил к туркам! — повторял он без конца.

И присутствие человека, который видел турок и воевал против турок, наполняло его восхищением. Он вертелся вокруг Магнуса и разговаривал с ним, как с особой, заслуживающей всяческого уважения.

— Сеньор Магнус! — так обращался он к нему время от времени. — Если бы добрый Бог пожелал, чтобы я родился в вашей шкуре, я бы уже давно умер!

30. Граф Эберар

В то время, как король разослал своих эмиссаров, чтобы узнать о состоянии дорог и боеспособности гарнизонов, а также чтобы распространить повсюду прокламации, в которых он объявлял, что пришел воевать с императором, а не с Германией, — несколько лучших гвардейских корпусов решили, по предложению Рено, устроить праздник с пирушкой по случаю их благополучного прибытия в Померанию.

Рено придерживался правила, что надо держать сердце человека в радости, и когда он заговорил об этом, его мнение совпало с мнением Каркефу.

Старые командиры и мрачные кальвинисты, которые ходили в бой с пением псалмов, держались в стороне. За столом вместе с Арманом-Луи и Рено сидели только самые молодые и самые блестящие армейские офицеры. Их лошади ещё не проносились галопом по земле Германии.

Все обратили внимание на красивого офицера с бравой дворянской выправкой, у которого была черная шелковистая борода, короткие вьющиеся волосы, стройная фигура, непринужденные манеры, немного надменный и тонкогубый рот и взгляд хищной птицы. Все восхищались великолепием его гербов. Он говорил по-английски с англичанами, по-французски с французами, по-шведски со шведами.

Никто не знал, откуда он взялся, но каждый офицер считал, что он принадлежал одному из армейских корпусов. Его встречали повсюду то с одним, то с другим — казалось, он знал всех. Солдаты считали, что нет более блестящего офицера в армии, чем он. Его щедрая рука, похоже, черпала из бездонного сундука.

Драгуны утверждали, что это был кирасир из саксонского полка.

Кирасиры, в свою очередь, настаивали, что это был рейтар из шотландских отрядов.

Рейтары не сомневались в том, что то был рейтар из германских рот.

Что касается рекрутов, навербованных в Бельгии, Бранденбурге и Пфальце, они все полагали, что он был командиром шведских гвардейцев.

Его звали граф Эберар.

Впервые, когда г-н де ла Герш встретился с ним, граф Эберар и он смотрели друг на друга со странным чувством настороженности: у Армана-Луи преобладало любопытство, у графа Эберара — раздражение и тревога. Нечто заставило Армана-Луи думать, что он уже видел где-то это лицо, но где?

Рено, с которым г-н де ла Герш поделился своим недоумением, сказал ему, что испытывал то же чувство, когда он оказался лицом к лицу с этим человеком.

— Но это было так мимолетно, — задумчиво проговорил Рено.

Затем он сказал на философский манер:

— Я видел, как этот человек владеет шпагой и играет в карты — это вполне светский человек. Он даже задел мое самолюбие, выиграв у меня двадцать дукатов в первый день, зато на следующий день я спустил с него три шкуры, взяв с него сто пистолей.

Впервые услышав о намечаемой пирушке, граф Эберар заговорил о великолепном вине, бочонок которого он хотел послать своим братьям по оружию.

Бочонок прибыл, и все согласились, что в нем прекрасное испанское вино.

Вокруг стола собрались тридцать офицеров.

Ничто так не развязывает языки, как вино, молодость и война.

Говорили много, говорили без конца. Арман-Луи заметил, что граф Эберар слушал больше, чем говорил, и не жалел вина.

«Вот что странно!» — подумал г-н де ла Герш.

После двадцати пикантных любовных историй дошли до разговоров о шансах войны, в которую Швеция ввязалась.

Граф Эберар первым подвел их к разговору на эту тему, и его охотно поддержали. Щедрой рукой граф разливал всем испанское вино стакан за стаканом. Он хорошо пил, но слушал ещё лучше.

«Этого дворянина никто не уличит в болтливости,» подумал Арман-Луи.

— Остров де Волен сдался без боя, как и остров Рюйген, на который мы высадились! — сказал один драгун.

— И остров Узедом последовал тому же славному примеру, — подтвердил рейтар.

— Имперская армия не желает себе вреда, поэтому и отступает, — добавил кирасир.

Граф Эберар слегка побледнел и, сказал:

— О! Вы закончите тем, что сразитесь с ней!

— Да услышит вас Бог! — воскликнул Рено. — Я приехал сюда, чтобы схватиться в рукопашной… Если она будет все время отступать, эта невидимая армия, нам придется бросить наши шпаги и взять хлысты!

Г-ну де ла Герш показалось, что граф Эберар едва сдерживал ухмылку.

— Э! Полноте! Возможно, это будет неосмотрительно! — заметил ему он.

— Докуда же, как вы думаете, любезный наш генерал, доведет нас король? — задумчиво спросил Рено.

— До Праги! — ответил один.

— Может, и до Мюнхена или до Аугсбурга! — предположил другой.

— Да нет же! Я надеюсь, что он остановится только в Вене! — возразил третий.

Глаза графа Эберара метнули молнии.

— Вена далековато, господа! — сказал он.

— Ну так что ж! Граф де Турн туда прекрасно добрался с богемцами! Почему королю Густаву-Адольфу не пойти туда со своими шведами?

— Вот и герцог Померании Божислав Четырнадцатый уже ведет переговоры.

— Он ведет переговоры? — вскричал граф Эберар, привстав.

— Он делает больше: он капитулирует.

— Вы в этом уверенны? — спросил граф, и, увидев, что все взгляды повернулись к нему, снова медленно сел.

— Новость пришла оттуда в штаб-квартиру сегодня утром. Завтра город Штеттин должен открыть нам свои ворота.

— Это место снабжения продовольствием нашей армии, господа! Выпьем за наш первый успех! — сказал один из собутыльников.

— Я собирался вам это предложить! — улыбнулся Рено. Снова наполнили стаканы; когда они были опустошены, тот, что принадлежал графу Эберару, был ещё полон.

— Вот так так! — удивился Арман-Луи, все время наблюдавший за ним.

— Признаться, господа, эта война заявляет о себе грустно! — продолжал г-н де Шофонтен. — Все это выглядит довольно жалко. Уже захвачены три острова, оккупирована одна провинция, один город сдался — и при этом ни единого удара шпаги!.. Это плачевно. Кой черт?! Есть же все-таки у императора Фердинанда какие-то генералы?!

— Ну да, разумеется! — сказал граф Эберар. — У него есть герцог де Фридленд.

— Граф де Тилли!

— И Торквато Конти!

— Еще у него есть великий маршал империи граф де Паппенхейм!

Граф Эберар посмотрел на собеседника.

— Тот, кого в Германии называют Солдат? — проговорил Рено.

— Точно, — ответил граф Эберар. — И немцы, которые воевали под его командованием, уверяют, что он заслужил это славное имя.

— Ну, я тоже видел его однажды, уже давно… Я встретился бы с ним снова лицом к лицу, — улыбнулся Рено.

— Это удовольствие будет вам обеспечено!.. За ваше здоровье господин маркиз! — и на этот раз граф Эберар весело опустошил свой стакан.

— Если все эти знаменитые полководцы намерены воспрепятствовать нашему походу, пусть поспешат. Солдаты, которые воевали под командованием графа Мансфельда, уже торопятся перебежать на нашу сторону. Их уже прибыло сегодня четыре сотни.

— Четыре сотни? — удивленно переспросил граф Эберар.

— И лучших! И ещё множество других, сражающихся вместе с графом Брунсвиком, которых сегодня утром я видел удирающими под шведские знамена.

— Еще говорят, что пятнадцать сотен всадников регулярной армии датского короля Кристиана присоединятся к нам завтра утром.

— А император Фердинанд называл Густаво-Адольфа «снежным величеством»!.. По-моему, сам он, в таком случае, «пыльное величество»! — сказал с улыбкой Рено.

Один гвардейский офицер повернулся в сторону графа Эберара:

— Неужели, сударь, вы сомневаетесь в победе? — спросил он.

Граф Эберар посерьезнел:

— На все Божья воля! Но я не так молод, как вы, сударь, и пусть мой опыт устарел, но вот уже двадцать лет я воюю!

— Двадцать лет! — восхитился Рено.

— А всего у меня их тридцать пять, сударь.

— Возраст короля Густава-Адольфа.

— Да, тот же. Я видел ещё армию старого графа де Тилли… Армия графа де Тилли называется непобедимой, господа!

Рено наполнил свой стакан.

— Достаточно будет одного дня, чтобы заставить её потерять это громкое имя!

Арман-Луи встал. Одна неожиданная идея только что пришла ему в голову.

— За короля Густава-Адольфа! — сказал он. — За его победу! За покорение империи! Пусть придут армии Тилли и Валленштейна, и пусть они будут рассеяны, как разлетятся крупинки соли, которые я бросаю на ветер!

Сказав это, Арман-Луи взял щепотку соли и швырнул через плечо.

Граф Эберар нахмурил брови, и вдруг все увидели у него на лбу две скрестившиеся красные сабли.

— Да это граф де Паппенхейм! — прошептал г-н де ла Герш.

Почти тотчас чужеземец положил на лоб руку и держал её там несколько секунд. Когда он убрал её, кровавый крест исчез, но сколь быстрым не было его движение, Арману-Луи было достаточно, чтобы увидеть этот знак.

Теперь г-н де ла Герш вспомнил, где он видел этого блистательного чужеземца, наполнившего лагерь разговорами о его щедрости, а также — при каких страшных обстоятельствах некогда смерили она друг друга взглядами.

Все встали. Стаканы опустошали с криками: «Смерть империи!» Возбужденные, офицеры не обращали больше внимания на графа Эберара. Он только что уронил свой стакан, который разбился вдребезги.

— Вы не пьете! — сказал вдруг ему Рено.

— Мой стакан только что разбился! — холодно ответил граф.

Его взгляд и взгляд г-на де ла Герш встретились. Снова г-н де Паппенхейм нахмурил брови, и на его бледном лбу таинственно проступили два красных скрещенных меча.

Пирушка тем временем заканчивалась. Принесли карты и игральные кости. Граф Эберар бросил несколько золотых монет на стол, проиграл их, встал. И уже в следующую минуту он не торопливо вышел из зала.

Арман-Луи, ни на мгновение не терявший его из виду, последовал за ним. Когда они остались одни, за густой садовой изгородью, он окликнул его:

— Господин граф де Паппенхейм! На одно слово! — сказал он.

Граф вскинул голову и ответил пренебрежительно:

— Вы меня узнали, я это понял. Оставьте же меня!

Гримаса негодования отразилась на лице г-на де ла Герш.

— Вот мое слово: я предъявил бы вам счет, не окажись вы в критической ситуации, — усмехнулся он. — А потому я готов забыть обо всем, чтобы избавить вас от опасности, которой вы здесь подвергаетесь. Господин великий маршал, вы ели хлеб моего отца и спали под его крышей. У моей палатки стоит лошадь, верный человек доставит вас до наших аванпостов. Уже наступила ночь и достаточно темно. Езжайте!

— Вы знаете, кто я, вы, Арман-Луи де ла Герш, и вы предлагаете мне лошадь?

— И чтобы до рассвета вас в лагере уже не было! снова заговорил Арман-Луи, не давая графу де Паппенхейму вставить слово. — Еще одно волнение — и вы можете выдать себя знаком на лбу! Среди нас есть немецкие солдаты, которые, глядишь, и проболтаются. А если вас выдадут, вы знаете, что ждет тех, кто так рискует.

На лице г-на де Паппенхейма появилось выражение высокомерия.

— Король, который защищал свою страну, — сказал он, — вошел однажды в датский лагерь переодетым в менестреля. Этого короля — вы не можете не знать его имени — англичане называют сегодня Альфредом Великим.

— Не соблаговолит ли господин граф де Паппенхейм последовать за мной? — в ответ спросил его Арман-Луи.

— Ах, вы все ещё думаете об этом вашем верном проводнике и о лошади, которые должны вывести меня из лагеря?

— Да, все ещё думаю.

Граф де Паппенхейм посмотрел на Армана-Луи. Война безжалостная, война непримиримая и беспощадная, развязанная в эту эпоху из-за религиозных страстей, ужасные картины войны, свидетелем которых он был с младых лет, могли ожесточить душу грозного полководца императорской армии, приучить его к коварству, к пренебрежению всем самым святыми самым почитаемым, но в нем сохранились все же остатки достоинств. Время и война ещё не полностью опустошили его.

Движением, полным благородства, он неожиданно протянул руку г-ну де ла Герш.

— Вот о чем я никогда не забуду! — сказал он.

И на этот раз лицо его озарилось добрым чувством.

Уже через час два всадника в длинных плащах под покровом темноты удалялись от палатки г-на де ла Герш.

У ворот лагеря г-н де Паппенхейм огляделся и спросил:

— А где же ваш верный проводник?

— Проводник — это я! — ответил Арман-Луи.

И, приказав постовому пропустить всадника, он галопом поскакал в поле вместе с графом.

— Ах! Вы победили меня дважды! — сказал великий маршал с некоторым удивлением. — Берегитесь третьего раза!

И, пришпорив лошадь, он исчез в ночи.

31. Старая знакомая

Сцена совсем другого рода происходила на следующий день в расположении шведского лагеря.

Как бы хорошо ни была сформирована королевская армия, слава Густава-Адольфа была такова, что большое число офицеров, сбегавшихся со всех концов, спешили стать под его знамена, как только он вступил на территорию Германии. Но отнюдь не патриотизм и не религиозные убеждения, а пристрастия иного рода воодушевляли вновь прибывших. Они любили сражения ради сражений и ещё — добычу, а потому они вовсе не отличались щепетильностью. Король страдал от их присутствия.

Однажды утром ему сообщили, что группа авантюристов под командованием капитана из вольных рот захватила врасплох большой поселок, где стоял лагерем батальон имперских войск. Дело было горячее: группа вернулась с богатой добычей. Но об этом походе рассказывали страшные вещи.

Густав-Адольф приказа Арнольду де Брае привести к нему капитана этой роты.

— Ваше имя? — спросил король.

— У меня их несколько, в зависимости от того, в какой стране я нахожусь. В Стране Басков я капитан Голиаф. Здесь я капитан — Молох. Во Франции меня зовут капитан…

— Довольно! — прервал его король. — Когда у человека столько имен, нет смысла знать ни одно из них.

Пройдоха-капитан улыбнулся.

— Этой ночью в поселке вы захватили вражеский отряд? — снова спросил король.

— Да, Сир.

— Где пленные?

— Я их всех перерезал.

— Всех! И раненных — тоже?

— Я ни для кого не делаю исключений.

Выражение страшного гнева появилось на лице короля.

— А поселок? — спросил король.

— Он был предан огню.

— Как?! И женщины и дети!

— Я крикнул: «Поселок — наш!». И мои солдаты взяли добычу.

— Мерзкий бандит! — вскричал король. — Разве такие обещания я давал этому бедному народу, двадцать раз ограбленному?!

Капитан Молох хотел ответить, но король прервал его на полуслове:

— Чтобы награбленное этой же ночью было возвращено тем, кого вы так хищнически разорили! — приказал он. — И пусть ваших людей, осквернивших свои руки резней и поджогом, немедленно лишат оружия и выгонят из лагеря! А их лошадей, их вещи и походное имущество необходимо пустить с молотка, и вырученные деньги раздать их жертвам! Твою шпагу, капитан Молох!

Капитан колебался, но двадцать офицеров окружали его. И он медленно вынул шпагу.

— Арнольд де Брае! Возьмите эту шпагу и сломайте её как шпагу подлеца и нечестивца! — распорадился король.

Губы капитана побледнели. Арнольд де Брае взял шпагу капитана Молоха и сломал, наступив на нее.

— Теперь возблагодари Бога и уходи! — приказал Густав-Адольф. — Если бы ты сражался не под благородными шведскими знаменами, которые покровительствовали тебе также надежно, как я берегу королевское достоинство моего предка Густава Ваза и любовь моего народа, я бы повесил тебя как собаку на самой высокой ветке дуба.

В глазах капитана Молоха помутилось, и он пошатнулся. Два младших офицера подошли к нему и, по знаку короля, лишили его кинжала и знаков его капитанских отличий.

Капитан взвыл как гиена.

— И вы не прикажете меня убить? Ах, Сир, вы не правы! — сказал он.

Но шпага Арнольда де Брае уже указывала ему путь, которым он должен был следовать к выходу из лагеря.

Слыша проклятия своих сообщников, которых уже изгоняли из лагеря, он понял, что распоряжения короля выполнены.

— Дорогу королевскому правосудию! — крикнул Арнольд, и ряды окружавших солдат и офицеров расступились.

Капитан сделал несколько шагов: выходя из круга, он очутился лицом к лицу с Арманом-Луи и Рено, которые удивленно вскрикнули.

— Дорогу королевскому правосудию! — снова послышался голос Арнольда. — Пропустите капитана Молоха!

— Молоха или Якобуса! — уточнил г-н де ла Герш, узнав теперь в подавленном лице капитана человека, участвовавшего в похищении Маргариты из белого домика, и человека из трактира «Три пинты».

Капитан Якобус взглянул на него.

— Да, Якобус, — сказал он. — Который ничего не забывает!

Если в тот же день вечером кто-нибудь проследил бы, куда бежал капитан Якобус, мог бы увидеть, как он остановился у дрянной таверны, вывеска которой раскачивалась на сосновой ветке у поворота дороги, и, войдя в нее, спросил кружку пива. У капитана была пена на губах и глаза налиты кровью. Он упал на скамейку, рыча как пес.

— И он не убил меня!.. Как неосторожно! — прошептал он и впился ногтями в деревянный стол.

Ему принесли кружку пива, и он отпил несколько глотков.

— Ах! Грудь моя в огне! Сердце мое горит! — проговорил он.

Капитан вдруг невольно покраснел в тот момент, когда его руки судорожно дернулись, не найдя ни кинжала, ни шпаги, там где обычно они у него были.

— Ничего! Ничего больше нет! — неистовствовал он. — Ни оружия, ни солдат! Вчера — капитан, сегодня — ничтожество, беглец! Тварь, которой угрожают, которую бьют!

Вдруг его пальцы, шарившие по одежде, натолкнулись на кошелек, спрятанный в складке его пояса.

Он судорожно вытащил его из своего тайника и открыл. Золотые монеты упали на стол.

— Золото! Они оставили мне мое золото! Болваны! пробормотал он.

Капитан наполовину опустошил свою кружку и подсчитал деньги. Недавно искаженное злобой, лицо его осветилось улыбкой.

— Ого! Отлично! Я могу купить шпагу, кинжал и лошадь! — обрадовался он.

Минуту он размышлял,

— Оставить мне жизнь! Когда одним словом можно было!.. И дуб был… — проговорил он.

Он стукнул кулаком по столу, задыхаясь от ярости. А потом залюбовался монетами, переливающимися при свете свечи.

— Их блеск приводит меня в неистовство! — произнес он, проводя рукой по горячему лбу. — Считать себя погибшим, без средств, провалившимся в пропасть — и вдруг найти под рукой талисман, который делает доступным все! Теперь король Густав-Адольф узнает, что такое капитан Якобус! Но сначала самое неотложное…

Он взял в руку пустую кружку и ударил её о стену.

— Эй! Кто-нибудь! — проорал он.

Вошел человек.

— Нет ли поблизости оружейного мастера и барышника? спросил капитан.

Трактирщик подмигнул.

— Если вашей милости нужны лошадь и оружие, можно найти это, не уходя далеко отсюда, — ответил тот.

— Это может быть здесь, поблизости?

— Да, поблизости, сеньор. Здесь многие умирают.

— А ты — наследник?

— Нет, сеньор, я собираю…

Трактирщик зажег фонарь и повел капитана Якобуса в полуподвальный загон, куда они попали по отлогой тропе, укрытой от постороннего взгляда густым кустарником. Там он увидел прекрасных рослых лошадей, а за перегородкой — груду оружия на любой вкус.

— Ха-ха! Обильный урожай ты собрал! — засмеялся капитан Якобус.

— Я всего лишь собирал.

Бережливый трактирщик и капитан довольно быстро сторговались. Капитан выбрал огромную лошадь караковой масти, способную нести его в течение десяти лье без передышки, и длинную шпагу с ровным лезвием, подходящую для его мощной руки. Сосчитав золотые монеты капитана, трактирщик снял шапку в прощальном поклоне.

— Если вы будете косить здесь, — улыбнулся он, — извольте присылать ваших косарей ко мне!

Капитан Якобус вставил ногу в стремя.

— В самом деле, — сказал он. — Можно будет при случае использовать тебя, тебе же помогая. Как тебя зовут?

— Мэтр Инносент, или Простодушный, к вашим услугам. Капитан вздохнул более спокойно, когда почувствовал под собой хорошую лошадь, шпагу на боку и кинжал за поясом. Но те же мысли не давали ему покоя:

— Авантюрист — против короля! Один человек — против целой армии!.. Трудная борьба… — проговорил он.

Вдали на равнине он увидел дымы шведского лагеря. Неожиданно вспомнив что-то, он загорелся идеей.

— Но я же не одинок! Некто может прийти мне на помощь! И у него есть имя, есть чин! — обрадовано произнес он.

И, пришпорив лошадь, он поскакал в направлении имперского лагеря.

После часа бешенной скачки остановил окрик австрийского часового.

— Иисус и Мария! — крикнул он.

Услышав пароль императорской армии, часовой поставил на место свой мушкет, и капитан Якобус пересек линию, где развевалось знамя Габсбургского Дома.

В этот момент как раз проходил мимо адъютант генерала Торквато Конти. Капитан Якобус просил его, не видел ли он в императорском лагере герцога Левенбурга.

— Не видел, — улыбнулся адъютант.

Несколько минут капитан раздумывал, держа руку на взмыленном загривке своей лошади.

— Как вы думаете, приедет он сегодня? — спросил он.

— Может, сегодня, а может быть, завтра. Никогда толком не знаешь, где и чем занят господин герцог Левенбург. Только генерал Торквато Конти смог бы вам ответить наверняка; но генерал так просто не скажет, и если вам нечего передать от герцога, он, конечно же промолчит.

Якобус повернул поводья. Возвращаться в Шведский лагерь ему было опасно, а он хотел любой ценой увидеть герцога Франсуа-Альберта Левенбурга, но если он потеряет такой шанс, где он ещё найдет его? Впрочем, вряд ли все знали капитана Якобуса в Шведской армии. Когда он доберется до аванпостов, наступит ночь, и он сможет легко спрятать свое лицо; он не раз уже в своей жизни рисковал ещё больше и по мене серьезным причинам.

Лошадь капитана снова преодолела расстояние, которое разделяло две армии. На окрик часового он ответил паролем Густава-Адольфа: «С нами Бог!» и смело вошел в оцепление, где утром этого же дня он едва не лишился жизни.

Как он и рассчитал, уже наступила ночь. Капитан подъехал на своей взмыленной лошади к артиллерийскому офицеру, лицо которого ему было незнакомо.

— У меня важная депеша для господина герцога де Левенбурга, — обратился он к офицеру. — Где я могу найти его?

Концом своего хлыста офицер указал ему на большой шатер, двухвостный флаг над которым развевался в одной из оконечностей лагеря.

— Торопитесь! — сказал он. — Возможно утром герцог уедет.

— Ах, спасибо! Я прибыл вовремя! — ответил капитан.

32. Объявление войны

Несколько мгновений спустя капитан Якобус был уже у шатра, на который указал ему хлыстом офицер, и, выкрикнув свое имя оруженосцу, дежурившему перед входом, вошел к герцогу.

— Пусть все выйдут, сударь. Нам надо поговорить наедине, — сказал капитан, сбросив с головы шляпу.

Выражение его лица было при этом такое, что герцог Франсуа-Альберт без возражений распорядился, чтобы оруженосец вышел и никого не впускал к нему.

Герцог Левенбург был красивым молодым человеком, высоким и хорошо сложенным, с выразительным надменным лицом, в чертах которого, в улыбке, взгляде улавливались некие беспокойство и настороженность, присущее породе кошачьих зверей всегда с недремлющим оком и навостренным ухом.

Он был привлекателен и отталкивающ одновременно: его либо любили с первого взгляда, либо сразу испытывали к нему необъяснимую неприязнь.

В нем было нечто магнетическое и притягательное.

Капитан снял перчатки и положил свою тяжелую шпагу на стол, как человек, удобно устраивающийся для долгого разговора. Герцог не спешил задавать ему вопросы, молча следил за всеми его движениями, не пропуская ни единого.

— А теперь объяснимся! — вдруг заговорил капитан.

Герцог Франсуа-Альберт не ответил: он ждал.

— Сударь, вы ненавидите короля Густава-Адольфа, вашего друга, — продолжал капитан.

— Я?! — вскричал герцог, бледнея от ужаса.

— Вы. И все дело в том, что больше всего на свете вы желаете видеть его мертвым.

Герцог огляделся вокруг, как если бы боялся увидеть неожиданно появившегося в шатре самого короля.

— Ах, замолчите! — прошептал он. — Разве я не жил и не вырос рядом с королем? Такие слова здесь, когда множество шведских ушей могут нас услышать!

— Нас никто не слышит, здесь все спит! Итак, мы можем заговорить.

Капитан отодвинул ногой табурет, на котором сидел, и порывисто прошелся, глядя на бледного герцога:

— Надо ли, чтобы я доказывал, что знаю, с кем говорю, сударь? — спросил он. — Слушайте, что я кажу.

И четко с расстановкой, он продолжал:

— Я знаю, что с королем Густавом-Адольфом вы были товарищами детских игр. Вместе с ним вы участвовали в забавах, и вас видели в доме его матери так же часто, как наследника трона. Мне говорили, что у вас было одно и то же оружие и те же лошади. Все, кто видел вас мимоходом, могли подумать, что вы братья, но однажды вы достигли самых нежных и самых близких отношений с ним, чему многие завидовали, и вдруг рука короля неожиданно ударила вас по щеке… Это правда?

Герцог только что достал платок и теребил его в пальцах, не отвечая.

— Рассказывают еще, — продолжал капитан Якобус, что позже, по настоянию матери, молодой король в знак примирения щедро осыпал вас льстивыми ласками. Но это оскорбление — вы сохранили его на щеке, глухой звук этой пощечины ещё звучит у вас глубоко в сердце, след её не стерся. Да и сейчас, когда я говорю вам об этом, краска стыда и гнева вспыхнула на вашем лице!

— Ах, эта пощечина! — тихо проговорил герцог.

Но, сделав вдруг над собой невероятное усилие, он сказал переменившимся голосом:

— Я был тогда почти ребенком, и король тоже.

— Да, ребенком, который носил шпагу! Но тот был наследником короля — и потому вы её не обнажили!

— Ах, замолчи! Чего ты хочешь? Чего ты добиваешься, говоря мне все это?

— А позже (вы увидите, сударь, что я прекрасно знаю все), когда вы достигли возраста взрослого человека, разве вы не решили придать более ослепительный блеск вашему роду, из которого произошли, женившись на принцессе Бранденбургского Дома?

— Кто сказал тебе это?

— А как вы думаете, что остается делать капитану, странствующему по миру в поисках приключений, если не разгадывать тайны вельмож, которые его используют? Я расспрашиваю, слушаю и узнаю. Ну так вот, искренне или нет, но вы были влюблены в принцессу Элеонору, дочь курфюрста Гийома; но вот появились послы шведского короля, и от его имени попросили руку этой принцессы, а вы, герцог Левенбург, вернулись в свои замки с разбитым сердцем и с пустыми руками! И ваше высочество увидело рядом с ней того же человека, который вам дал пощечину, монсеньор. Верно?

— Ах, дьявол, ты знаешь все! — проговорил герцог.

— О нет, это ещё не все! Однажды страсть к путешествиям свела вас с молодой красивой женщиной. Нет, вы не помышляли надевать на неё корону герцогини. Она вовсе незнатного происхождения, но вы любили её, и ваше сердце билось сильней, когда вы слышали её легкие шаги. Сколько усилий было потрачено вами, сколько пролито слез, чтобы смягчить это немилосердное сердце! С каким упорством вы искали пути к нему! Но появился один человек, и то, чего ваши вздохи, ваши восторги не смогли удостоиться, он получил в один день. С тех пор Маргарита Каблио принадлежала графу де Вазаборгу.

Герцог больше не теребил пальцами платок, скомканный в его руках, — он прикусил его.

— Граф де Вазаборг? Ах Боже мой, и я поверил однажды, что это было настоящее имя обольстителя, — продолжал капитан. — И я тоже не знал, что король, как студент университета, искал приключений, заворачиваясь в темный плащ, и пробирался под покровом ночи в сад, где объяснялся в любви у ног юной девушки, когда вы считали, что он у себя во дворце занят государственными делами! Но вы-то, ведь вы уже знали об этом?

— О, да! — прошептал герцог.

— И вы знаете также, что однажды, вконец измученный этой страстью, вы лично пришли к человеку, который говорит вам сейчас об этом, с кошельком золотых, чтобы похитить Маргариту. Это была, возможно, любовь, которая вдохновляла вас, но, может быть, также это была и ненависть. Ах, печать её я видел на вашем лице, когда вы пришли ко мне, тогда, в ночь этой неудачной попытки похищения из белого домика; и, пока я заворачивал ваши золотые в свой пояс, вы крикнули мне: «Уходи! Исчезни! Этот человек сильнее всех!». Так вот: вы меньше думали о Маргарите, чем о том, что проиграли Густаву-Адольфу, который вас победил. Какая жестокая улыбка на ваших губах! Как исказились черты вашего лица! Послушайте, я уверен, что никогда король не видел вас таким. Без сомнения, он узнал бы вас лучше!

Лоб герцога Франсуа-Альберта покрылся потом, он тяжело дышал. Бросив вдруг на пол разорванный в клочья платок, герцог крикнул:

— Скажи, наконец, зачем ты говоришь мне все это? Какое тебе до этого дело?

— Затем, что и я, я тоже ненавижу Густава-Адольфа. Моя ненависть сродни вашей, и затем, что его смерть, которой вы желаете, нужна и мне!

Минуту собеседники лицом к лицу смотрели друг на друга.

Герцог взял капитана за руку.

— Так ты его ненавидишь! Ну, говори же, говори! И если ты предлагаешь месть, каково бы ни было вознаграждение, на которое ты претендуешь, оно — твое!

— Месть прихрамывает, сударь, дайте ей время дойти. И вы выберите время, и я буду, когда надо, рядом с вами, в вашей тени, а когда вы скомандуете мне: «Удар!» — я ударю. Вам нужен сообщник, человек, которому можно сказать все и который готов на все, который всегда начеку и который всегда молчит, который ничего не забывает и никогда не прощает? Таким человеком, готовым отдать свое тело и душу на службу темному делу и неистовствующим возле жертвы, подобно тому, как стервенеет волк, идя по следу, являюсь я. Посмотрите на меня!

В тот момент капитан Якобус стоял с непокрытой головой, сверкающими глазам, мертвенно-бледный, губы его дрожали от ненависти, он был страшен.

— Да-да! — сказал герцог. — Ты как раз тот, кого я ждал!

— Так за дело же! — воскликнул капитан. — Вы — человек королевской свиты, двери всех дворцов открыты для вас, и вы не хотите запятнать кровью ваш семейный герб… Вы будете мыслью, я буду инструментом. А я что? Разве есть у меня будущее? Мне все равно, будет ли мое имя проклято в будущих поколениях, если Густав-Адольф падет от моей руки… Он меня оскорбил как человека, он надругался надо мной, как над солдатом, он лишил меня всего — обесчестил, опозорил, изгнал!.. Моя месть — вот мой закон. И если потребуется выполнить опасное и грязное дело, связанное с преступлением, только позовите — и я здесь, вот он я!

— Ладно! Я согласен, — ответил герцог. — А теперь бери свое оружие и следуй за мной.

Капитан вложил шпагу в ножны, надел шляпу и, завернувшись в просторный плащ, который скрывал его лицо, вышел из шведского лагеря и вскоре добрался до берегов Одера.

— Ах-да, понимаю, — говорил между тем по дороге капитан. — Ваша милость собирается побывать в лагере Торквато Конти.

— Неужели ты думаешь, что я хочу там остаться? Я там наездом, — ответил герцог.

Во время ночной скачки, герцог дал волю своей ненависти:

— Смерть королю! Конечно, я желаю ему смерти, как и ты… Однажды я увижу его умирающим у моих ног! Но то, чего я хочу прежде всего, то, что мне нужно, то, что у меня будет, если Бог даст мне дожить до этого часа, — так это его падение и унижение! Так и будет! Он оказывает мне свое доверие, этот король, который меня оскорбил, и я не пожалею ничего ради того, чтобы эта армия, которую он собрал, была разгромлена, чтобы он сам, как побитый пес, драпал через всю Германию, куда явился как завоеватель! Я узнаю его планы, я выслежу все его действия и выдам врагу их тайну… Ты подсобишь мне в этом темном деле. И если, несмотря на мои усилия его погубить, судьба будет благоприятствовать ему в сражениях, будь спокоен, я не замедлю скомандовать тебе: «Удар!» и, может быть, ударю первым!

— Может быть, — сказал Якобус.

Оба они уже увидели ближайшие огни бивака императорской армии, когда всадник, проносившийся мимо них по дороге, остановился и заговорил с ними.

Герцог де Левенберг узнал графа де Паппенхейма, которому не составило труда узнать в свою очередь капитана Якобуса.

Все трое замедлили ход своих лошадей.

— Какие новости везете, господа? — спросил г-н де Паппенхейм голосом, в котором за вежливостью чувствовалась плохо скрываемая ирония.

— Король завтра снимает свой лагерь, — ответил герцог. — Он хочет предложить сражение Торквато Конти.

— Опираясь на Штеттин, король становится слишком сильным, Торквато Конти не согласится на сражение, — ответил великий маршал.

— Гарнизоны по течению Одера сданы, король пойдет на Барнденбург: он уже сговорился с курфюрстом, своим тестем.

— Мы будем ждать, когда он станет хозяином курфюршества, как в Померании; уже через неделю я увижусь с графом де Тилли.

— Поторопитесь! Король несется как ветер!

— Что ж! Мы обернемся молнией! — ответил граф де Паппенхейм.

Они расстались возле императорского лагеря: один пошел к Торквато Конти, другой продолжал путь.

33. Неожиданная встреча

Вернемся к тому, что м-ль де Парделан и м-ль де Суви-ни, приставленные к особе Ее величества королевы Элеоноры королем Густавом-Адольфом, направлялись к Берлинскому Двору, в то время как шведская армия высаживалась на берега Померании.

Г-н де Парделан, несмотря на свою усталость, не смог удержаться от желания участвовать в походе и доверил обеих девушек своему старому оруженосцу, поседевшему на службе в его доме.

Дюжина вооруженных слуг сопровождала двух кузин.

По распоряжению Густава-Адольфа, вдохновившему всех его придворных, две молодые девушки должны были думать больше о праздниках, которые ждали их в Берлине, чем о сражениях, в которые предстояло вступить армии. Им почти не приходило в олову, что победителю польского короля может быть оказано сопротивление. Пока ведь в Германии его встретили не как завоевателя, а как освободителя. Курфюрст Саксонии Ян-Георг, курфюрст Гессена, курфюрст палатинский герцог де Мекленбург и многие другие принцы-протестанты, растоптанные Австрийским Домом, пошли за ним. И вместе с этими принцами — сотня крупных городов и народов, которые ждали лишь случая, чтобы освободиться от императорского ига. Это был не поход, а скорее триумфальное шествие, которым командовал шведский король.

Случалось, однако, что при воспоминании о Жане де Верте омрачалось личико Адриен: она знала, что он был доблестным военным — и это воспоминание наводило её на мысли о графе де Паппенхейме, точно эхо отдавалось другим эхом. Граф и барон — оба находились в Германии, и у этих двух грозных командиров императорских армий были главнокомандующими прославленные Тилли и Валенштейн, которых ещё никто не побеждал. Было отчего волноваться! Но молодой задор м-ль де Парделан рассеял вскоре тревоги Адриен, и две кузины весело продолжали свой путь.

Однажды, когда веселая компания искала жилье для ночлега, в небольшом городке к Диане подошел какой-то оруженосец и спросил её, не она ли является м-ль де Парделан.

Ее утвердительный ответ вызвал у него бурную радость. — Вот уже пять или шесть дней я ищу вас, сударыня, — сказал он. — Моя госпожа, которая имела честь знать вас при Стокгольмском Дворе, приказала мне проводить вас, так же как и м-ль де Сувини, в свой замок.

За стеной деревьев на склоне холма виднелся замок, довольно привлекательный с виду: кружево башен и кружево галерей с навесными бойницами опоясывали его.

— Но каково имя этой особы, которая так любезно вспомнила обо мне? — спросила м-ль де Парделан.

— Моя госпожа не хочет вовсе называть себя, прежде чем распахнет вам свои объятия, — ответил оруженосец.

— Ну что ж! Мы мчимся в объятия! — обрадовалась Диана.

Адриен хотела её удержать. Кто знает, что это за таинственная особа, не пожелавшая назвать себя? Благоразумно ли было наносить ей визит? Ведь они находились в Германии, а это страна Жана де Верта.

— Ах, тебе всюду видится Жан де Верт! — сказала Диана.

— Конечно! Я едва не стала его женой!

— Ну, а коли теперь ты невеста господина графа де ла Герш, будь же посмелее!

И Диана пустила свою лошадь, последовав за оруженосцем. Когда она спешилась, как и Адриен, у ворот какого-то замка, появилась женщина и бросилась ей на шею.

— Неблагодарная! Так вы меня совсем не узнаете? спросила баронесса д`Игомер.

Адриен слегка смутилась, но тотчас белокурая Текла протянула ей руку.

— А вы не обнимите меня? — спросила она.

У неё были голубые глаза; её розовые губки расплылись в улыбке.

— Господи! Как я счастлива снова видеть вас! — сказала она, и слезы появились в её глазах. — Это единственный счастливый миг, которым я наслаждаюсь, за долгое время. Ах, Швеция доставляла мне счастье!.. Счастье!.. Увы, я больше не верю в него, но я знала его в Сант-Весте!

Диана и Адриен последовали за баронессой в великолепную залу, где сияли огни сотни свеч.

— Я хочу, чтобы вы увезли хорошие воспоминания о моем домишке, — сказала она, обхватив за талии своих подруг и увлекая их к изысканно накрытому столу.

— Конечно, это не то же, что гостеприимство господина де Парделана, но — бедной затворницы, сделавшей все возможное…

Затворницу обслуживали десять лакеев, а еду подавали в плоских тарелках. Слезы, влажные следы которых остались на её щеках, делали её ещё более прелестной. Диана, уже покоренная её вниманием, и Адриен, смягчившаяся сердцем, спрашивали у неё причину этого уединения, на которое она себя обрекла. Почему она сразу исчезла? Почему, уехав из Сент-Веста, она покинула Швецию? Почему ничего не знали о её печалях? Какое несчастье сразило ее?

М-ль д`Игомер ласково взяла обеих за руки.

— Я была поражена в самое сердце, — сказала она. — Я считала себя любимой, так же как любила сама… Но достаточно было часа, чтобы я познала самое страшное отчаяние… Однажды я расскажу вам все. Но моя рана ещё кровоточит… пощадите меня. Я хотела даже уйти из жизни, живой закопать себя в могилу…

Старый и немощный дядя позвал меня к себе; он страдал, я плакала, и это он заставил меня воспрянуть духом, вернул меня к жизни. Мое присутствие, казалось, утешало его… Но оставим эти печальные воспоминания: расскажите о себе о своих планах. Я случайно узнала о вашем приезде, о том, что вы будете по соседству со мной. Куда вы направляетесь? Но, как бы далеко вы не поехали, знайте, вы принадлежите мне; вы отдадите мне несколько дней, не так ли?

Все это было сказано с простодушным видом, ласковым голосом и с улыбкой, со слезами на глазах и затуманенным взором, который придавал Текле трогательную пленительность. Если у Адриен ещё и было какое-то подозрение, то искренность признания баронессы, её меланхолия, полностью его развеяла.

— Мы едем в Берлин, — ответила Диана.

— А что вам делать в Берлине?

— Присоединиться к королеве, которая теперь у курфюрста, своего отца.

Г-жа д`Игомер сложила руки.

— Вас посылают в Берлин, чтобы присоединиться к принцессе Элеоноре? — спросила она. — Но вот уже две недели как её там нет!

— Две недели?! — воскликнули одновременно Адриен и м-ль де Парделан.

— А может, и три! Как случилось, что вас не предупредили? Курфюрст опасался, как бы театр военных действий не перекинулся на провинцию ла Марш. И, чтобы избавить свою горячо любимую дочь от ужасов этого зрелища, он удалил её от Двора.

Адриен и Диана переглянулись.

— Вот неприятная новость! — сказала м-ль де Сувини. А не знаете ли вы, по крайней мере, сударыня, в какой город направилась принцесса?

— Мне говорили о Франкфурте-на-Одере, о Магдебурге, о Кенигсберге даже… Впрочем, я этим поинтересуюсь. В вашем путешествии будет маленькая задержка, которой я воспользуюсь.

Г-жа д`Игомер снова обняла Диану и Адриен и позвала оруженосца, которого она посылала навстречу м-ль де Парделан. Он вышел из-за портьеры.

— Проследите за тем, чтобы люди мадемуазель де Парделан и мадемуазель де Сувини ни в чем не нуждались, — распорядилась она. — Возможно, что я вынуждена была расстаться с ними в конце недели: чтобы их багаж был готов к отъезду по первому сигналу.

Потом, когда оруженосец собирался уйти, баронесса снова спросила его безразличным голосом:

— Вы знаете, какой дорогой последовала принцесса Элеонора, покинув Берлин?

— Шведская королева остановилась сначала на несколько дней в Потсдаме, а из резиденции она должна была отправиться в Штральзунд, но ничего нет менее надежного: она могла дорогой изменить свой маршрут.

— Но это больше похоже на путешествие! — воскликнула Диана.

— Я попытаюсь развеять ваше уныние, — пообещала Текла.

И, повернувшись к оруженосцу, продолжала:

— Наведите точные сведения, при необходимости, пошлите кого-нибудь в соседний город. Завтра вы сообщите нам о том, что узнаете.

Баронесса сама проводила Адриен и Диану в их апартаменты и рассталась с ними только после того, как осыпала их ласками.

Когда дверь закрылась, она улыбнулась:

— Теперь они в моих руках! — прошептала она.

Вскоре после отъезда м-ль де Сувини и м-ль де Парделан Рено получил письмо, подпись под которым и мелкий убористый почерк привели его почему-то в легкий трепет. Его принес неизвестный курьер.

Письмо это было следующего содержания:

«М-ль де Парделан, котрую вы любите, и м-ль де Суви ни, которую обожает ваш друг г-н де ла Герш, находятся у меня. До свидания, господин маркиз де Шофонтен!

Баронесса д`Игомер.»

— Ах, злодейка!

Когда он поднял глаза, курьер исчез.

34. Совет четырех

Первое, что хотел узнать г-н де Шофонтен, когда он прочитал письмо г-жи д`Игомер, это бежать за лошадью, оседлать её и броситься вдогонку за таинственным курьером. И если он не догонит его, изъездить вдоль и поперек Бранденбург, Померанию и Саксонию, пока не выйдет на след м-ль де Парделан.

Но в тот момент, когда он вставил ногу в стремя, невольно он вспомнил, что страшная новость касается и г-на де ла Герш в той же мере, как и его.

В раздумье пожевав усы, он отправился в сторону палатки г-на де ла Герш.

Арман-Луи был у короля.

— Вечно он у короля! — недовольно пробормотал Рено. Скакать к штаб-квартире для него не составляло труда, но Густав-Адольф мог отправить г-на де ла Герш с заданием в другой конец лагеря. Самым простым было подождать, однако не стоило пренебрегать и предусмотрительностью.

Рено отправил Каркефу скакать во весь опор к ставке короля, а Магнуса — мчаться галопом к двум выходам из лагеря с приказанием срочно доставить к нему г-на де ла Герш.

— И если через час его здесь не будет, я вас изрублю! — сказал он стиснув зубы.

— Сударь, — тихо проговорил старый рейтар, — шпага, которой должны изрубить Магнуса, ещё не выкована.

В то время, как два всадника пронеслись в направлении, указанном г-ном де Шофонтеном, последний прохаживался взад и вперед перед палаткой г-на де ла Герш. Он то ускорял, то замедлял шаг, по чему можно было определить, что он размышлял. Каждый новый поворот был отмечен новым проклятием. В тот момент Рено готов был отдать шведского короля, его армию, курфюрста Бранденбургского, германского императора, уж не говоря о Лютере и Кальвине, за то, чтобы только узнать, где находится Диана.

Чей-то веселый, что-то напевающий голос вывел его из состояния задумчивости. Он узнал припев военной песенки, которую любил мурлыкать г-н де ла Герш в минуты хорошего настроения.

— Несчастный! Он ещё и поет! — возмутился Рено.

— Черт побери! Я рад встретить тебя! — сказал Арман-Луи, увидев своего друга. — У нас будет время, чтобы развлечься. Генерал Баннер собирается подняться со своим корпусом вверх по Одеру и укрепить позиции, прилегающие к берегам, генерал Тотт собирается дать отпор деморализованным бандитам Торквато Конти, а король нанесет визит своему тестю, который по утрам заверяет в своей преданности императора, а по вечерам — Густава-Адольфа.

— Речь не идет о каком-то там императоре или о герцоге бранденбургском! — сказал Рено, протянув г-ну де ла Герш письмо баронессы д`Игомер.

Арман-Луи побледнел.

— И ты ничего не говоришь! — вскричал Арман-Луи. — Ты меня бросаешь Бог знает где! И ты ещё не на лошади! И твоя шпага в ножнах! А речь идет о Диане и об Адриен! Едем! Немедленно едем!

— Сказать «едем!» можно легко и быстро!

— Еще быстрее надо делать дело!

— Но прежде всего нужно знать, куда нам надо ехать! Вот уже два часа, как я размышляю, нагромождая один на другой горы планов. И не один меня не удовлетворяет. Из нескольких дорог, которые я выбрал, ни одна не кажется мне верной. Если бы мы только знали, где прячется госпожа д`Игомер.

— Будь она хоть на дне ада, мы найдем ее!

Рено взял Армана-Луи за руку.

— Разве я был не прав, когда говорил, что баронесса будет мне угрожать? Проще сразиться с полком — это пустяк! Но вот справиться с женщиной!..

Тем временем вернулись Магнус и Каркефу. Как только Каркефу увидел своего хозяина, топающего ногой и вскидывающего кулак к небу, он проговорил со вздохом:

— Ну вот и Бог Фехтования пробудился!

У Рено было сто поводов испытать преданность Каркефу. Смелость, решительность, ловкость Магнус, его умение сходу придумать план действий и отважно осуществить его были известны г-ну де ла Герш. В нескольких словах их ввели в курс того, что происходило.

— Теперь надо посоветоваться, — сказал г-н де ла Герш.

Первым делом Магнус и Каркефу выкрикнули, что необходимо ехать.

— Этот пункт подлежит обсуждению, — ответил Рено. Так как вопрос в том: как и куда нам ехать.

Каркефу заявил, что следует взять в помощь хороший эскорт из драгун, запастись оружием и деньгами и нанести визит во все баронские поместья Германии.

Рено предлагал пуститься галопом по всем окрестным дорогам, чтобы настичь курьера баронессы, нещадно избить его и подвесить на огромном дубовом суку, если он не скажет где и когда он видел баронессу д`Игомер в последний раз.

— Вот только узнаешь ли ты его? — спросил г-н де ла Герш.

— Я его никогда не видел, но он должен походить на негодяя, — ответил Рено.

— Черт побери! — вскричал г-н де ла Герш. — Эта страна сплошь населена негодяями! Надо вешать всех!

— Нет-нет, об этом не надо! — испугался Каркефу.

В любом случае Каркефу, охваченный ужасом, сразу же ощупал бы рукой свою шею, но в этот момент он думал только о м-ль де Сувини и о м-ль де Парделан; к несчастью, его воображение не было на высоте его преданности — и все же, сколько он ни ломал голову, ничего путного придумать не мог.

Время шло. Рено думал только о том, чтобы поджечь все замки и заточить в монастыри всех баронесс. Арман-Луи, нахмурив брови, теребил гарду своей шпаги и искал какое-нибудь отчаянное решение, которое позволило бы ему спасти Адриен или умереть.

Магнус незаметно удалился.

— Вот к чему привело ваше раскаяние! — вздохнул Каркефу, исподтишка глядя на Рено. — Если бы вы не устраивали себе наказания, мы не угодили бы в это скверное дело.

— Ах, клянусь, что впредь я буду терпелив к боли и загрубею душой, но все равно я буду до конца любить эту восхитительную и проклятую гугенотку! — вскричал Рено.

Человек, с которым они не были знакомы, ни г-н де ла Герш, ни Рено, ни Каркефу, вдруг появился перед ними. Это был рейтар высокого роста, с рыжими усами, лицом, изуродованным шрамом, смуглый, с волосами, остриженными бобриком, экипированный кирасой и стальным шлемом, в длинных кожаных сапогах и в зеленом поношенном бархатном камзоле.

— Господа! — обратился он к ним громким голосом с сильным итальянским акцентом. — По-моему вы готовитесь к какой-то рискованной операции, где опыт и рука военного человека вовсе не бесполезны! Не пригожусь ли я вам? Я знаю Германию, как если бы я сам её создал, и командиров, которые её оспаривают, так же, как если бы дьявол попросил меня присутствовать при их крещении! Если надо остаться — я остаюсь, а если надо ехать — я еду. Надо похитить даму — у меня есть лошадь, надо пленника — у меня есть шпага! Приказывайте!

— Этот парень мне нравится! — сказал Рено.

— Возьмите меня в дело, потом посмотрим, — снова предложил неизвестный.

— Но сначала назовите свое имя! — сказал г-н де ла Герш, тогда как Каркефу обошел вокруг рейтара, разглядывая его.

Рейтар приподнял шлем:

— Магнус к вашим услугам! — пробасил он.

Рено и г-н де ла Герш вскрикнули от изумления, Каркефу отскочил в испуге.

— Ах, господа! — сказал Магнус. — Вы меня ещё не знаете! Когда надо, я волк, а при случае — лиса.

— Но к чему этот маскарад? — спросил г-н де ла Герш, когда оправился от удивления.

— К чему? Чтобы доказать вам, что самый проницательный и самый натренированный глаз не сможет узнать Магнуса, когда он меняет шкуру! Однако близится час, когда мы отправимся в путь… Вот мой костюм путешественника. Вы решили освободить мадемуазель де Парделан и мадемуазель де Сувини чего бы это не стоило?

— Несомненно, — ответили одновременно Арман-Луи и Рено.

— Тогда мы уезжаем сегодня вечером; нельзя терять времени даром! Но каждый из нас будет занят своим делом.

— Зачем же разъезжаться? — робко спросил Каркефу.

— Потому что госпожа баронесса д`Игомер мне кажется одной из тех женщин, с которыми надо быть всегда начеку. Передвижение четырех всадников будет быстро обнаружено, тогда как поодиночке мы будем незаметны. Разъехавшись, мы усыпим бдительность врага и, кроме того, проконтролируем четыре дороги. Когда хотят загнать дикого зверя, всегда разъезжаются — таким образом удается быстрее отыскать его следы. Если мы хотим добиться успеха, не надо, чтобы баронесса догадалась, что мы ищем её, и, если она это случайно обнаружит, она не должна знать, откуда исходит опасность и откуда можно ждать удара.

— Магнус прав, — сказал г-н де ла Герш.

— Я всегда прав, — продолжал Магнус. — Теперь нам нужно назначить пункт, куда тот, кому первому повезет, сообщит о свей находке. Там оставим верного человека…

Каркефу посмотрел на Магнуса с нежностью.

— Нет, не тебя, приятель, — сказал ему Магнус. — Ты трус слишком смелый для того, чтобы я позволил лишить себя твоих услуг. Первого попавшегося честного и порядочного солдата будет достаточно для этой роли, которая требует из всех доблестей только одну — неподвижность. Раз в неделю его будут извещать наши гонцы, по воскресеньям, к примеру. Ему будут известны наши маршруты, и он сумеет предупредить нас, когда нам необходимо будет собраться всем вместе. Но если последнее почему-либо не удастся, каждый из нас вправе будет поступать так, как сочтет нужным, принимая во внимание обстоятельства.

— Как сочтет нужным! — воскликнул Рено. — Скажите лучше, что он должен будет просто обнажить шпагу без предупреждения!

— Это мнение разделяет и моя Болтунья! — сказал Магнус.

— Увы, таково мнение и моей Дрожалки, — пробормотал Каркефу.

Восторг, который Каркефу испытывал теперь перед Магнусом во всем, побудил его к тому, чтобы тоже дать имя своей шпаге, которую он носил на боку, и, в соответствии со своим характером, он остановил свой выбор на том, чтобы назвать её Дрожалки.

— Имя, конечно, не воинственное, но верное, — говорил он всем.

Обсудив все свои действия, Арман-Луи и Рено встали почти одновременно.

— Теперь в путь! — сказали они.

Через час каждый из них, хорошо экипировавшись и запасшись кругленькой суммой в золоте в складке пояса, отправился в путь своей дорогой. Арман-Луи и Рено помчались галопом, лошадь Магнуса шла мерным шагом, а конь Каркефу бежал рысью.

35. Увеселительная прогулка

Гонец, которого баронесса д`Игомер поспешила отправить к г-ну де Шофонтену, был не единственным, кто мчался верхом по её заданию. Второй, тоже с письмом, обязан был обнаружить Жана де Верта.

Баронесса, по счастью, не знала, где он находился, и поэтому довольно много должно было пройти времени, прежде чем ему удалось бы узнать, что происходило в замке неизвестной союзницы, которую ему послала судьба. Это был ещё один шанс для Армана-Луи и Рено перехватить курьера, но они не знали все равно об этом шансе, об этой новой опасности, которой должны были подвергнуться пленницы из-за неожиданного прибытия командира баварских отрядов.

Баронессе д`Игомер удавалось под разными предлогами удерживать Диану и Адриен у себя в течение четырех или пяти дней. В первый раз не было получено достаточно сведений; назавтра те, что были получены, показались неточными; на следующий день шел дождь. В ласках и лести недостатка не было только предупредительность и услужливость во всем. Когда баронесса поняла, что больше нельзя продолжать эту игру, не вызывая подозрений, то однажды утром сообщила, что получена положительная новость о возвращении королевы в Штральзунд, и они выехали без дальнейшего промедления.

На самом деле в дорогу тронулись к исходу дня. Г-жа д`Игомер ехала верхом рядом с м-ль де Сувини и м-ль де Парделан, потому что, как она сказала, не хотела покидать своих юных подруг до тех пор, пока они не попадут в надежные руки. Какая красивая у неё была улыбка, когда она говорила это!

Ее сопровождали многочисленные слуги, так что при виде этой кавалькады, ведомой оруженосцем и охраняемой вооруженными людьми, горожане кланялись и сбегались зеваки, чтобы наблюдать это шествие, похожее на проезд королевской свиты.

При первой ночевке один из шведов, бывших в личном эскорте м-ль де Парделан, заболел, и его пришлось оставить в трактире. Так же было и в последующий раз, когда они остановились на ночлег, а затем и третий швед последовал вскоре за своими товарищами.

«Вот что странно! — подумал оруженосец м-ль де Парделан. — Невиданное дело, чтобы крепкие мужики вдруг так ослабели!».

М-ль де Сувини не могла отделаться от некоторой тревоги, дивясь этой эпидемии, которая напала на шведов в их эскорте; она заметила, кроме того, что отряд м-ль д`Игомер каждый день пополнялся новыми слугами, тогда как свита м-ль де Парделан уменьшалась.

Все эти неизвестные всадники, появлявшиеся один за другим, были вооружены до зубов. Их можно было принять за флибустьеров, вознамерившихся высадиться на сушу для захвата какого-нибудь королевства.

— Это не кажется тебе странным? — спросила она однажды вечером у Дианы. — То, что среди наших людей лихорадка, но её нет ни у кого из людей госпожи д`Игомер.

— Вероятно, это потому, что её люди лучше одеты, или потому что привыкли к климату Германии.

— Но почему как только один из наших людей сваливается больным в постель, в свите, которая следует за баронессой, появляется новое лицо?

— Это для того, чтобы восстановить равновесие.

— А зачем тогда ещё и эти сабли, эти пистолеты, эти протазаны?

— Госпожа д`Игомер — особа, у которой культ осторожности; она не хочет, чтобы хоть одна лошадь пала из-за твоей очаровательной головки или хоть одно кружево сорвалось с моей оборки.

— Гм! Наши лошади и наше кружево ей очень признательны! Но, скажи мне, если мое знание географии не изменяет мне, Штральзунд — это небольшой городок, расположенный к северу от Берлина?

— Разумеется.

— Отчего же тогда мы едем к югу? Когда мы приближались к городку, где мы должны были ночевать вчера вечером, я нашла глаза Большой Медведицы — они сверкали слишком яркими звездами.

— Тем лучше. Ну а потом?

— Мы повернулись к ним спиной.

— Это потому что дорога повернула, — ответила Диана.

— Есть повороты, которым я не доверяю, — возразила Адриен.

На следующий день она спросила об этом оруженосца, которому г-н де Парделан доверил свою дочь: тот тоже был встревожен, он был уверен, что ночью они находились дальше от Штральзунда, чем в день отъезда. Адриен решительно сказала об этом г-же д`Игомер, которая слегка покраснела.

— Я не хотела извещать вас об этом, — ответила та, потому что дороги кишат разбойниками, и я вынуждена была свернуть на проселочную дорогу. Она нас немного увела в сторону, но зато она более безопасна.

Каждый вечер, уединяясь, баронесса принимала у себя гонца, белого от пыли и черного от грязи, вскоре после чего тот вновь уезжал. Для женщины, которая так сильно боялась разбойников, думалось м-ль де Сувини, баронесса принимала у себя гонцов со слишком уж свирепыми лицами. Менее подозрительным выглядело бы, пожалуй, разве что лицо преступника, которого накануне сняли бы с виселицы.

— Что это за люди? — спросила м-ль де Сувини. — Среди них нет ни одного, лицо которого не приводило бы меня в трепет.

— Я согласна, у них не ангельские лица, — ответила м-ль де Парделан. — Но если госпоже д`Игомер нужны верные люди, которые обеспечивали бы ей безопасность на дороге, неужели же, ты думаешь, что этим стали бы заниматься ангелы?

И вот наступил момент, когда у оруженосца, который отвечал за жизнь двух кузин, остались в распоряжении только четыре или пять здоровых людей. И он сообщил об этом своей госпоже.

— Мой долг сообщить вам, что сейчас вы полностью находитесь в распоряжении госпожи баронессы д`Игомер. Если неожиданно возникнет какая-нибудь опасность, я могу погибнуть, но вас не спасти.

М-ль де Парделан знала оруженосца с давних пор и знала как человека решительного, которого не просто было взволновать, но, увидев, с какой тревогой он говорил, она пришла в трепет.

— Вы всерьез опасаетесь чего-то? — спросила она.

— Пока положительно ничего ещё не позволяет мне думать, что баронесса, которая оказывает вам такое великолепное гостеприимство, вынашивает против вас и мадемуазель де Сувини какие-то враждебные замыслы, но мы находимся далеко от шведского гарнизона и к тому же едем по стране, где подозрительные лица возникают точно из-под лошадиных копыт.

— Но мы все время поворачиваемся спиной к Большой Медведице, — сказала Адриен.

В этот момент г-жа д`Игомер удивила кузин. У неё было сияющее лицо.

— У меня хорошие новости, — заговорила она, обнимая Диану. — Дорога свободна, мы можем сойти с проселочной дороги и идти прямо к Штральзунду. Я не покину вас, пока вы не достигнете конечной цели своего путешествия. Но как же это грустно!

Диана поцеловала её.

— Ну, что ты скажешь теперь о своих безумных страхах?

Ты снова будешь говорить о Большой Медведице? — обратилась Диана к Адриен.

Между тем, один гонец, примчавшийся на взмыленной и дрожащей в коленях лошади, проделавшей длинный путь, вошел в трактир. Госпожа д`Игомер поспешно покинула двух кузин и устремилась ему навстречу.

36. Хитрость против хитрости

Магнус, как мы знаем, выехал из лагеря Густава-Адольфа медленным шагом, тогда как г-н де ла Герш и Рено исчезли в облаке пыли. Магнус, конечно же, просто придерживался древней мудрости: тише едешь — дальше будешь. Его лошадь упруго и ровно била копытами по земле, а Магнус размышлял.

Затеянная им операция была не из легких, но он участвовал и в более трудных, и с помощью Бога и Болтуньи наделся выпутаться из нее. На первой развилке дороги он решительно взял направление к югу и вновь и вновь занялся тем самым ремеслом разведчика, которое было привычно для него когда-то и для которого он, казалось, был создан. Он не пропустил ни одного человека, ни одного странника, ни одного солдата, ни одного торговца, которого бы он не расспросил, ни одной кареты, ни одной повозки, ни носилок, которых бы он не изучил взглядом, ни одного кавалерийского отряда, с которым бы не смешался, ни коробейника или цыгана, с которым бы он не поговорил, ни нищего или монаха, с которым бы не посидел под деревом или за кружкой пива. Если он останавливался в трактире, он обходил все комнаты, если он удостаивался гостеприимства в замке, через час он уже знал, какие гости побывали в нем в течение полугода; если он проходил через город или какой-нибудь поселок, то за одну ночь узнавал все о каждом его доме. Мимо него не прошла ни одна кавалькада, которую бы он не сопровождал в течение одного или двух часов. Он следовал правилу: «Вино дано человеку, чтобы развязать ему язык», и потому предлагал выпить разным людям, испытывающим жажду. Мало кто отказывался опрокинуть стаканчик, и таким образом он вскоре узнал, что за люди, будь то мужчины или женщины, следовали по окрестным дорогам.

— Как только я нападу на след мадемуазель де Сувини, — говорил он, — я пойду на край света.

У Магнуса уже были кое-какие сведения, позволявшие ему сделать несколько предположений о двух пропавших пленницах, когда однажды утром, пристегивая свою переметную суму к седлу своей лошади, он увидел гонца с залитым кровью лицом, входящего в двор трактира, который Магнус собирался уже было покинуть. Человек ругался как безбожник; лошадь его прихрамывала. Изучив его взглядом, Магнус разглядел гербы Жана де Верта, вышитые на рукаве гонца, и тотчас он вынул ногу из стремени и подошел ко вновь прибывшему.

— Чтоб тебе провалиться в преисподнюю! — ругался гонец на лошадь, ударив животное кулаком по голове. — Еще пятнадцать лье надо проехать, а у меня едва ли хватает сил добраться до кровати!

В самом деле, видно было, что всадник, только что спешившийся, едва держался на ногах.

— А ваш хозяин позволяет вам спать в пути?! — спросил Магнус.

Гонец посмотрел на солдата.

— Ах, если бы речь не шла о срочном задании, — живо откликнулся он. — А тут каждая минута дорога! Дьявол! А из-за этой проклятой лошади, у которой недостает четырех подков сразу и которая бросает меня головой на груду камней, мне не успеть! И при этом я теряю двадцать золотых экю!

Новый удар кулаком обрушился на голову лошади, которая зашаталась и заржала от боли.

И сам, валясь от усталости и от ушибов, гонец упал на скамейку.

Неожиданно Магнуса озарила догадка и, поглядев внимательно в лицо раненому, вытиравшему окровавленный лоб, он сказал:

— Двадцать золотых экю, которые дал бы вам барон Жан де Верт и ещё двадцать других, которые не преминула бы вам предложить госпожа баронесса д`Игомер, — да, вы теряете большие деньги!

Раненый вздрогнул.

— Откуда вы это знаете?

— Я состоял на службе госпожи баронессы каких-то восемь дней назад, — смело и дерзко ответил Магнус, — и, Бог знает, ждет ли она с нетерпением послание вашего хозяина! Мне кажется, что вы ещё располагаете временем, чтобы получить ваши жалкие двадцать экю, но наверняка есть способ выудить из кошелька баронессы за доставленное послание и пятьдесят и даже сто экю!

— Сто? — вскричал раненый, сделав усилие, чтобы подняться, и снова без сил упал на скамейку.

— Послушайте! Тут есть две веревочки: дернишь за одну, которая называется мадемуазель де Сувини, дернешь за другую, которая называется мадемуазель де Парделан, — и на тебя посыплется целая пригоршня золота.

— Я был почти у цели, и все потерял! — произнес с досадой раненый, стиснув кулаки.

— А все от того, что у лошади плохие ноги!

Гонец в ответ тяжело вздохнул, поглаживая пальцами складку в поясе, в которой он хранил деньги. Между тем, он искоса разглядывал Магнуса.

— Ну что ж, — сказал Магнус. — Как водится между товарищами, надо помогать друг другу. Сколько бы вы дали честному человеку, который возьмется скакать за вас?

— Десять золотых экю.

— Двадцать! — возразил Магнус, который не хотел, уступая некстати, вызвать подозрения у гонца.

— Сколько бы ни заплатила вам госпожа баронесса, остальное будет мое?

Магнус, казалось, колебался.

— Ладно, — сказал он наконец.

Гонец медленно вытащил депешу из своего камзола.

— Проклятая лошадь! — снова произнес он, держа послание большим и указательным пальцем.

Магнус, пожирая письмо глазами, все же не торопился брать его.

Пальцы гонца в свою очередь не спешили расставаться с посланием.

— Кто поручится мне за вашу честность? — спросил он вдруг, остановив на Магнусе встревоженный взгляд.

— Никто! — медленно ответил Магнус. — Если вы считаете, что сделаете все сами, в добрый путь! Попытайтесь! Я вовсе не собирался откладывать свои дела и менять дорогу; мысль прийти на помощь товарищу и заработать честные деньги — вот единственное, что заставило меня говорить. Но если вы в моих услугах не нуждаетесь, доброго сна!

Говоря это, Магнус сделал вид, что уходит. Раненый остановил его.

— Вот депеша, держите! — сказал он. — Помните, что если вы не доставите её, и спешно, вы ответите за это перед монсеньором Жаном де Вертом. Вы его знаете?

— Немного.

— Этого достаточно. У Его милости длинные руки и ещё более длинная шпага, и когда она развлекается, это всегда приводит меня в дрожь, но когда Его милость разжимает кулак, из него сыплется золотой дождь.

— Все будет сделано наилучшим образом — этот знатный сеньор останется доволен. А теперь скажи, где я найду госпожу баронессу д`Игомер.

— В деревне возле Бургсталя, у вывески «Три мага», она там задержится до завтрашнего вечера.

— Я буду иметь честь приветствовать её завтра утром.

— Гм! У вашей лошади ноги как у оленя? — с завистью проговорил гонец.

— Она как птица!

Депеша перешла из рук раненого в руки Магнуса, который подавил глубокий вздох удовлетворения, распиравший его грудь. Не слишком поспешно сунув руку с письмом в карман, он сказал гонцу:

— Я — славный малый. Когда в меня верят, я плачу авансом: вот десять золотых экю, которые будут задатком нашего договора.

— Поезжайте быстрее! — крикнул раненый. — Не каждый день везет встретить человека, у которого под курткой солдата скрывается кошелек еврея.

— Еще один вопрос, приятель! Возможно, случится, что Жан де Верт спросит меня о ваших новостях, и возможно также, что мне понадобится взять ваше имя: как вас зовут?

— Карл Мейер.

— Ладно. Если я должен стать Карлом Мейером, я сделаю все, чтобы он был мной доволен.

Магнус ехал всю ночь, требуя от своей лошади, которую до того щадил, всю её силу и прыть. На мгновение ему пришло в голову сломать сургучную печать на депеше, ощупывая которую, его пальцы беспрестанно пытались выяснить, что же внутри; он проник бы таким образом в тайные намерения Жана де Верта, и ему удалось бы расстроить их, но как бы он предстал без депеши перед г-жой д`Игомер? Каким способом смог он бы связаться с пленницами? Самым главным было прежде всего найти их и остаться рядом с ними, а план их освобождения он придумал бы потом. Войдя в доверие баронессы, Магнус изучил бы затем обстоятельства и действовал бы, сообразуясь с ними.

Оставив эти мысли, Магнус пустил свою лошадь и с высоко поднятой головой въехал в деревню, посреди которой красовалась подвешенная на столбе вывеска, на желтом фоне которой были изображены три турка в блестящих одеждах зеленого и красного цвета.

Он стоял перед трактиром «Три мага».

Поклонившись г-же д`Игомер, Магнус с готовностью положил руку на голову Болтуньи. М-ль де Сувини и м-ль де Парделан были отныне под защитой шпаги, которая предала его только один раз, когда Магнус дрался с г-ном де ла Герш.

«И это было предостережение с Небес!» — подумал Магнус.

Радостью озарилось лицо баронессы, после того как она пробежала глазами депешу, врученную ей подставным гонцом.

— Его светлость барон Жан де Верт извещает меня, что он едет следом за вами, — сказала баронесса. — Только Богу известно, с каким нетерпением я ждала этого!

— Он разделяет это нетерпение, — холодно ответил Магнус.

— Его светлость определяет вас ко мне на службу.

— Я знаю это.

— И я уверена, что могу полностью положиться на вас.

— Я этого заслуживаю.

— Я приставляю вас к охране двух молодых особ, которые упрямятся, не желая следовать советам тех, кто их любит, — и у которых преступные желания сбежать.

— Ручаюсь вам, они не сбегут. Только через мой труп! Госпожа д`Игомер понизила голос и, глядя на Магнуса, невозмутимо стоящего перед ней, проговорила:

— У мадемуазель де Парделан и мадемуазель де Сувини есть оруженосец, который упорно не желает покидать их, несмотря на свой преклонный возраст. Дайте ему понять, чтобы он удалился.

— Аргументов будет предостаточно. Он исчезнет.

— Вы меня великолепно понимаете.

— Господин Жан де Верт всегда отмечал, что я весьма умен. Смею надеяться, что госпожа баронесса, разделит однажды это утверждение.

— Я в этом не сомневаюсь; но поскольку вы так рассчитываете на силу вашего красноречия, те же аргументы, которые помогут вам отстранить оруженосца, употребите так же и в отношении четырех или пяти слуг, которые его сопровождают и которые не менее упрямы.

Г-жа д`Игомер улыбнулась.

— Если вы когда-либо оставите службу у Его светлости Жана де Верта, — сказала она. — Я охотно возьму вас к себе.

— Госпожа баронесса не ошиблась бы.

— Пойдемте теперь со мной. Я представлю вас двум моим подругам. Вашим правилом поведения с ними должны стать вежливость и предупредительность.

— Если госпожа баронесса мне позволит, я продемонстрирую одну за другой эти добродетели. Не знаю, с какой начну.

И он последовал за г-жой д`Игомер, которая направилась в апартаменты двух кузин.

Магнус невозмутимо выдержал взгляд, брошенный на него м-ль де Сувини. Узнав, что это новое действующее лицо, полосатое от грязи и пятнистое от пыли, баронесса собиралась приставить к ним, Диана нахмурила брови.

— У нас есть свой оруженосец, — сказала она.

— Он старый и дряхлый! — возразила баронесса и удалилась.

Магнус, следовавший за ней, прошел перед Адриен, посмотрев на неё очень пристально, и уронил ей под ноги клочок бумаги. Адриен подобрала его, тогда как Магнус приложил палец к губам в знак молчания. Когда он прошел к двери, Адриен развернула листок и прочла имя Магнуса.

Крик едва не сорвался с её губ. Магнус снова посмотрел на нее, и тогда она узнала его по выражению его глаз. Почти тотчас Магнус исчез.

Оставшись наедине с м-ль де Парделан, м-ль де Сувини взяла её за руку:

— Здесь Магнус!.. Ты понимаешь?! — прошептала она. Значит, Арман-Луи недалеко!

— И, значит, господин де Шофонтен — тоже! — обрадовалась Диана.

И обе кузины упали в объятия друг друга, благодаря Бога и судьбу.

37. Завтрак двух друзей

Внезапное появление Магнуса, те предосторожности, которые он предпринял, чтобы не быть узнанным, его притворство только подтверждали опасения Адриен, которое все увеличивалось. Эти страхи были навеяны Дианой.

Магнус был буквально поставлен в тупик. Предыдущее появление Жана де Верта обеспокоило его, а присутствие капитана около м-ль де Сувини являло собой опасность, которой необходимо было противостоять. Магнуса окружали одни самоуверенные лодыри и он не мог положиться на их преданность; в его распоряжении был только старик и ещё четыре или пять человек. В этих обстоятельствах он мог только мечтать о помощи своего верной Болтуньи, да и то, в крайнем случае. Тут необходимо было применить хитрость.

Размышляя таким образом, Магнус услышал голос, заставивший его задрожать. Повернувшись, он оказался лицом к лицу с отцом Францем, которого он не имел чести видеть с времен Карлскроны. Старый солдат изобразил на своем лице что-то вроде радости. Провидение давало ему в руки человека, которого он ненавидел больше всего на свете.

— Вы, кажется, очень глубоко задумались, друг мой, обратился к нему Франц, — вот уже два раза я назвал вас именем Карл Майер, но вы даже не повернулись в мою сторону.

— Меня можно простить, — отвечал Магнус, — та ответственность, с которой я столкнулся в настоящее время, и к которой я, как старый воин, признаться, не привык, наводит меня на размышления. А вы, скорее всего человек, преданный баронессе?

— Да, вы правы, и можете в этом удостовериться. Я могу вам помочь советом.

— Вы рассуждаете, как хороший христианин; охранять двух молодых женщин — нелегкое дело. Это как двух птичек на ветке, не правда ли?

— Да, но в случае чего, клетка ждет птичек.

Магнус непроизвольно вздрогнул. С каким бы удовольствием он сомкнул бы пальцы на шее у Франца! Но на данный момент Франц имел преимущество в численности и в позиции, как генерал, наблюдающий за безвольным врагом.

— Почему вы на меня так смотрите? — вдруг спросил Франц, — вы что, меня знаете?

— У меня когда-то был друг, похожий на вас, — попробовал выкрутиться Магнус, — увидев вас, я подумал, что это он и меня охватило необыкновенное чувство нежности к вам.

— Вы мне льстите!

— И потом я решил предложить вам половину индюшки, которая жариться на кухне, а также хороший кусок пирога с мясом, который трактирщик по моей просьбе уже поставил в печь!

— Замечательная идея!

— А знаете ли вы место, где два честных человека могли бы спокойно побеседовать за столом с четырьмя бутылочками вина?

— Конечно, о чем речь? Идите за мной, я знаю место, где мы найдем скромный и достойный приют и сможем спокойно откушать, поговорив о том, о сем.

Они прошли в глубину сада, где, благодаря стараниям Магнуса был накрыт стол. На нем стояли чистые тарелки, а в воздухе плавали вкусные запахи. Эту картину дополняли бутылки с длинными горлышками и массивные кувшины с различными напитками. Все это привело Франца в неописуемый восторг.

— Итак, — продолжил разговор Магнус, после того, как они распили первую бутылку, — вы считаете, что клетка скоро освободит меня от обязанности следить за моими узницами?

Франц подмигнул ему.

— Э! Разве вы не слышали, как священник Франсуа говорил с Жаном де Вертом, моим почтенным хозяином?

— Никоим образом!

— Итак, Жан де Верт и мадемуазель де Сувини, богатый сеньор и молодая женщина. Что им мешает превратиться в мужа и жену? То есть, образовать союз! Да ничего. Монах этому поможет.

— Женитьба?

— Да, и с благословения святой церкви! Только между нами, — ведь мадемуазель де Сувини исповедует другую религию; мы особенно будем приветствовать этот союз.

— Но я слышал, что мадемуазель де Сувини не хочет выходить замуж за Жана де Верта? Кажется, она любит французского дворянина?

— Допустим! Но вы понимаете, что монах, который будет совершать обряд и будет заботиться о спасении её души, и тот, кто заплатит выкуп за её освобождение из заточения, не станут слушать возражения молодой девушки. Она согласится выйти замуж и, если поплачет немного, то у неё будет повод утешиться в Бавьере.

— Куда Жан де Верт предполагает её увезти?

— Конечно! Заточенная в монастыре, мадемуазель де Сувини не сможет сбежать, а, будучи замужем, она будет потеряна для господина де ла Герш; а я уж присмотрю за ней. Печально будет видеть, как такая молодая и красивая девушка, и к тому же такая богатая, попадет в руки еретика.

— В целом — это замечательно! Я восхищен вашим планом, но не забывайте, что вместе с мадемуазель де Сувини есть мадемуазель де Парделан!

— Что хорошо для одной, будет хорошо для другой: мы выдадим замуж и мадемуазель де Парделан!

— И опять в этом деле вам поможет монах?

— Вы угадали. И заодно, мы окажем честь офицеру имперской армии.

— Вы рассуждаете убедительно, отец Франц!

— В моих рассуждениях — моя сила! Многие, с которыми я имел честь находиться в весьма деликатных обстоятельствах, и которым я давал разнообразные советы, много раз говорили мне, что из меня получился бы хороший министр. Но справедливость не восторжествовала, враги, завидовавшие моим способностям, использовали меня для более низменных должностей, тогда, как мой гений предназначен для выполнения более высших функций. Я потерял шесть лет на галерах в Венеции, вот мое преступление!

— Пустяки! — произнес Магнус, не забывая подливать вина в большой стакан Франца.

Прошло уже много времени, последняя бутылка с длинным горлышком была опустошена; маленькие отряды превратились в большие батальоны.

Отец Франц почувствовал себя разомлевшим и погрузился в разглагольствования. Ему лестно было слышать похвалу и восхищение от собеседника, так хорошо понимавшего его.

— Баронесса очень ловко спрятала двух молодых девушек, но идея их выдать замуж принадлежит мне, и я этим горжусь! — продолжил он. — Я разработал план нашей маленькой экспедиции и первым произнес имя Жана да Верта, моего любимого хозяина.

— Неслыханный негодяй! — пробурчал Магнус про себя, делая на столе зарубки лезвием своего ножа.

— Я ему очень обязан за то, что он оплачивал мою службу золотыми монетами, но есть ещё долг, который я должен заплатить!..

— Долг, какой же?

— О, это длинная история. Вам будет интересно узнать, что человек, обстоятельствами смерти которого я интересуюсь, вышел из игры в тот момент, когда палач уже собрался отрубить ему голову. Я не придал сначала этому значение, но вследствие этого я оказался в затруднительном положении. Все это происходило в Швеции. Мне нужно было тогда как можно скорее покинуть ту страну и оставить на произвол судьбы все то немногое, что я заработал честным путем… Мой славный хозяин был вдалеке от меня… Оставшись один на германской земле, я жил ни хорошо, ни плохо, пока судьба не свела меня с баронессой. Я оказал ей несколько маленьких услуг и, узнав, что я служил у Жана де Верта, она была со мной откровенна. Я поклялся отомстить человеку, которому был обязан всеми несчастьями, происшедшими со мной.

— И вы сдержали свое слово?

— А вы сомневаетесь во мне?

— Нисколько!

— Вот почему, ничего не сделав мосье де ла Гершу, я возьму женщину, которую он любит и отдам другому.

Магнус старался ни чем не выдать своего движения, лезвие ножа уже было готово разрезать стол.

— Вы не находите, что эта месть весьма утонченна? Даже шпага, ранящая тело, не могла бы так жестоко пронзить сердце. Я разбираюсь в людях, а этот человек их тех, кто имеет нежное сердце, не так ли?

— Да, именно так! Знаете, ничего из сказанного не ускользнуло от меня, при случае я об этом вспомню.

— Но тише… Я не желал бы ничего более, чем заменить вам друга, которого вы потеряли: ваше лицо почему-то мне кажется знакомым.

Магнус сжал руку Франца, лежавшую на скатерти с такой силой, что тот испустил сильный крик.

— О, черт! Не хотите ли вы, чтобы хороший человек пал жертвой ваших когтей?

— О нет, не нужно! — злорадно произнес Магнус, бросая через плечо пустую бутылку и открывая новую.

— Так как Жан де Верт находится недалеко отсюда и я об этом кое-что знаю, наверняка вы уже выбрали часовню, где будет проходить церемония венчания?

— Часовня уже выбрана и время тоже.

— Черт!

— Знаете ли вы монастырь Сан-Рупер, что в четырех милях отсюда? Там вы познакомитесь со священником, которого зовут Илларион и которому нет равных в отправлении месс в Браденбурге, Ганновере и Саксонии.

— Монастырь Сан-Рупер и священник Илларион, — говорите вы?

— Я был там и беседовал со священником. Монастырь спрятан в лесу, а священник — ярый католик.

— А к чему такая спешка?.. В Магдебурге есть хорошая церковь.

— Магдебург? Город-символ непослушания и независимости, город, где заносчивые буржуа захотят знать, почему девушка, которую выдают замуж, кричит и сопротивляется? С другой стороны непредвиденные обстоятельства, друг мой Карл, которые могут возникнуть; а господин де ла Герш, который не умер, а его друг Густав-Адольф? Достаточно удара ветра, чтобы перевернуть дуб; случай может испортить мои планы… За здоровье молодоженов!

— За здоровье мадемуазель де Сувини! — подхватил Магнус, поднимая стакан.

Франц разразился смехом.

— Ну и притворщик! Вы говорите так серьезно о таких забавных вещах!

— Я в мыслях уже готовлюсь к поездке в Сан-Рупер, — отвечал Магнус, — скоро ли мы выезжаем?

— Пожалуй, мы отправимся завтра!

— Нужно, чтобы я хорошо следил за своими ласточками, что скажет Жан де Верт, если мадемуазель де Сувини сбежит?

— О! Он не скажет ничего!

— Как?

— Он только размозжит вам голову пулей от пистолета! Магнус знал, чего он хочет; он прекратил наливать в стакан отца Франца. Тот же, в свою очередь, удивившись, что ничего не наливают, протянул руку, чтобы дотянуться до очередной бутылки, но потерял равновесие, упал на скамью, затем со скамьи на землю и крепко заснул.

— А если я убью его? — прошептал Магнус, уже вынув пистолет.

Но решил спрятать его и подождать до лучших времен. Перешагнув через безжизненное тело Франца, Магнус возвратился в таверну.

38. Предлагаемое меню

На следующий день, ближе к полудню, весь отряд был в сборе. Тронулись в путь. Баронесса д`Игомер, чувствуя себя утомленной, следовала за кортежем в носилках. Франц выступал во главе эскорта и следил за порядком.

Магнус проехал мимо м-ль де Сувини, обменявшись с ней легким кивком головы.

— Бросьте поводья лошади, заставьте её встать на дыбы и громко закричите, — приказал он ей.

Прошло десять минут. Вдруг лошадь м-ль де Сувини встала на дыбы, а молодая женщина, испугавшись, громко закричала. Магнус быстро приблизился к ней и спешился будто для того, чтобы схватить поводья лошади и успокоить её.

— Необходимо, чтобы мадемуазель де Парделан дала приказ своим людям подчиняться мне по первому требованию, прошептал он тихо, наклонившись к девушке. — Увидев, что я снял шляпу и кричу «Магдебург», быстро скачите вперед, держитесь правой стороны и не оборачивайтесь. Обещаю вам, что скоро вы будете свободны.

Сказав это, Магнус поднялся в седло; ни один мускул не дрогнул на его лице.

Адриен, побледнев, поскакала вперед. Она и Магнус не обменялись больше ни одним словом, пока не достигли маленького охотничьего домика, где предполагалось разместиться на ночь. Франц показал на рощу, виднеющуюся вдалеке.

— Леса Сан-Рупера.

Ветер доносил из глубины леса колокольный звон. Услышав его, Франц улыбнулся:

— Завтра, возможно, колокола будут звонить громче, чем сейчас!

— Будем надеяться, что ни я, ни ты не услышат их звона, — пробормотал Магнус, в то время, как Франц помогал баронессе спуститься с носилок.

Мадам д`Игомер посмотрела вдаль. Там показалось облачко пыли, похожее на отряд скачущих всадников.

— Я думаю, что наше путешествие подошло к концу, сказала баронесса Диане. — Если все будет так, как я надеюсь, завтра все решится и я останусь снова в одиночестве. Вы и мадемуазель де Сувини увидите, что я предусмотрела буквально все.

Франц тоже посмотрел на облачко пыли, подхваченное ветром и, довольный, потер руки. Наклонившись к Магнусу, он прошептал:

— Необходимо сегодня вечером поговорить с братом Илларионом.

Магнус вздрогнул. Несколько ярких вспышек сверкнули в глубине облака, плывущего по дороге. Его глаза, привыкшие к любым неожиданностям войны, узнали оружейные выстрелы.

— Это, скорее всего Жан де Верт, — подумал он и направился к оруженосцу м-ль де Парделан.

Внимательно глядя на него, он тихо спросил:

— Вы сделали то, о чем я вас просил?

— Мне дан приказ подчиняться вам во всем, — ответил оруженосец также тихо.

— Хорошо! Сегодня ночью не спите и приготовьте двойную порцию еды лошадям, пусть они будут готовы к переезду в любую минуту.

В павильоне, предназначенном для приема гостей, мадам д`Игомер заняла комнату в изолированном крыле. Через неё можно было беспрепятственно проникнуть в сад, где росли огромные деревья.

Убедившись, что комната баронессы не имеет другого выхода, Магнус устроился в тени одного из деревьев, не сводя глаз с двери.

Наступил вечер. Франц расставил часовых вокруг павильона. Вдруг какой-то человек, в широком плаще и со шпагой в руке, появился у двери сада. Шляпа с широкими полями, надвинутая на глаза, не позволяла разглядеть его черты, но что-то неуловимое в его походке натолкнуло Магнуса на мысль, что он знает этого человека.

— Это Жан де Верт, — подумал Магнус и не ошибся. — Если завтра я не смогу вытянуть отсюда мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан, все будет кончено.

Текла встретила человека в плаще на пороге дома, взяла его за руку, затем оба тихо скрылись в павильоне.

Баронесса приняла у себя Жана де Верта (а это действительно был он); двери и окна её комнаты были закрыты тяжелыми шторами, снаружи сюда не проникал ни свет, ни шум. Мадам д`Игомер сидела в глубоком кресле, руки и плечи её были обнажены, цвет и богатство её платья подчеркивали красоту молодой женщины.

Текла не могла забыть, что она была женщиной, даже в присутствии мужчины, которого она не собиралась соблазнить. Поприветствовав Жана де Верта, баронесса милым жестом указала на соседнее кресло; восхищенный её красотой, граф взял эту милую ручку и поцеловал со словами:

— Вы прелестны, мадам, и даже, если я вас никогда бы не видел, то узнал бы из тысячи женщин.

Мадам д`Игомер улыбнулась:

— Мне конечно приятно слышать ваши комплименты, но сегодня и в Сан-Рупере мы будем говорить о серьезных вещах. Вы знаете, почему я вас вызвала?

— Ваше письмо со мной, — отвечал капитан, усаживаясь в кресло.

— Вы все ещё намерены жениться на мадемуазель де Сувини? — продолжила баронесса.

— Конечно, я её люблю также, как ненавижу господина де ла Герш и не собираюсь ему уступать. Согласие на женитьбу я получил у нашего папы.

— Отлично! Значит завтра мы сопроводим мадемуазель де Сувини в монастырь Сан-Рупер.

Жан де Верт внимательно посмотрел на баронессу:

— Я вам очень обязан, мадам, и прежде всего тем, что я победил соперника. Могу я в свою очередь что-нибудь сделать для вас?

— Послушайте! Мадемуазель де Сувини — не единственная моя узница, рядом с ней мадемуазель де Парделан.

— Я прекрасно осведомлен об этом.

— К тому же я питаю отвращение к маркизу де Шофонтену так же, как вы ненавидите графа де ла Герш.

— Я начинаю понимать.

— Я отдаю вам Адриен, которую вы любите, а вы, в свою очередь предоставляете мне одного из ваших лакеев для Дианы, которую я ненавижу.

При этих словах Жан де Верт вздрогнул. Несмотря на стойкую привычку к жестокости, такое проявление ненависти его удивило. Что случилось с такой милой и приятной женщиной прямо на глазах? Суровый и угрожающий вид ей совсем не шел.

— Одного из моих лакеев? — прошептал Жан де Верт.

— Да, первого попавшегося! Мы назовем его граф или маркиз, как пожелаете; отец Илларион, который благословит брак с мадемуазель де Сувини, не будет иметь никаких сомнений насчет мадемуазель де Парделан. И еще, я не хотела бы, чтобы были завистники.

— Я восхищаюсь тем, с какой изощренностью вы разрабатываете орудие мщения, но, если вам так нужен лакей, разве они все не в вашем распоряжении? Почему обязательно кто-то из моих слуг, а не один из тех, кого я видел у входа в павильон? Вы опасаетесь, что ваши люди вам не будут подчиняться. Ведь речь идет о замужестве с такой богатой и знатной дамой? Я думаю, что они не воспримут это, как оскорбление?

Облокотившись на колени и подперев подбородок рукой, мадам д`Игомер бросила на Жана де Верта металлический взгляд:

— Вот почему мне нужен сообщник! — произнесла она медленно.

— О! Сообщник!

— Да, капитан, вы не ослышались, именно сообщник, и не такой слабохарактерный, которого может испугать малейшая опасность, а человек влиятельный и знатный. Вот почему я выбрала вас. Я вас знаю, знаю и то, как вы ненавидите господина де ла Герш, и я решила, что могу довериться вам. Мы живем во времена, когда все возможно. Скоро, быть может, вода и огонь, то есть король Густав-Адольф и император Фердинанд объединяться и, если вдруг мосье де Парделан пожалуется на меня, я хотела бы, чтобы имя более знатное меня защитило.

Под покровительством Жана де Верта имя мадам д`Игомер будет неприкосновенно. Рука мадемуазель д`Игомер этому будет ценой. Итак, вы согласны на это?

Жан де Верт колебался.

— Подумайте о том, что Адриен здесь в моей власти, что меня окружает тридцать преданных мне людей и, что если капитан будет обращать внимание на какие-то условности, найдутся другие, а уж они, поверьте мне, будут менее щепетильны. Скажем, например, граф де Паппенхейм, который ещё не забыл Адриен.

Произнеся великое имя маршала империи, д`Игомер знала, что делала.

Тайная вражда давно существовала между Жаном де Вертом и Паппенхеймом, военная слава которого затмевала баварца. Услышав это имя, Жан де Верт, наконец, решился.

— Я согласен! — произнес он.

— Итак, в добрый час! Наконец-то я узнаю в вас рыцаря шпаги, который в недавнем прошлом вооружил ею Франца!

Жан де Верт подкрутил усы:

— О! Вы знаете об этом?

— Женщина, которая живет с надеждой о мщении и эта её единственная мысль, единственная цель, должна знать все. Но это не последнее, о чем я хотела бы поговорить сегодня.

— Неужели лакея вам не достаточно? — проговорил Жан де Верт с оттенком презрения.

— Я занялась мадемуазель де Парделан после того, как решила судьбу мадемуазель де Сувини. Это дает мне право подумать о себе, — отвечала д`Игомер.

— Если я буду вам полезен в этом новом деле, прошу вас, не стесняйтесь, говорите!

— Благодарю, и я очень на вас рассчитываю. — Мадам д`Игомер уронила голову на руки и заговорила: — Я очень просила бы вас, чтобы вы сопроводили меня ко двору герцога Фринланда, фельдмаршала Валленштейна. Там я хочу показаться вместе с вами. Мне очень интересно, помнит ли фельдмаршал юную, белокурую девочку, жизнерадостную и веселую, за которой он наблюдал под сенью пражских садов. Вы видите, что я говорю с вами откровенно и без прикрас.

— В каких дворцах не будут рады мадам д`Игомер, и нуждается ли она в чьей-то помощи, чтобы открыть все двери?

— Под галантностью вашего ответа, не скрывается ли желание уклониться от моей просьбы?

Жан де Верт понял значение взгляда, который бросила на него баронесса.

— Выберите день, назовите час! — произнес он.

— Мы отправимся в монастырь Сан-Рупер завтра утром и завтра же вечером — в Прагу.

Мадам д`Игомер встала, давая понять, что совещание окончено.

39. Спасайся, кто может

Магнус со своей стороны не терял времени. Он выжидал момент, когда его никто не увидит, чтобы предупредить Адриен и Диану быть готовым отправиться в путь к утру. Их лошади, накормленные и оседланные, находились у входа в павильон. Магнус занялся последними приготовлениями.

— Если у вас ничего не выйдет, — предупредил он девушек, — все пропало!

Холодок пробежал по спинам двух кузин. Они обменялись долгим взглядом и провели ночь в молитвах.

Магнус не спал вовсе; он кружил вокруг павильона. Звук колокола, доносившийся издалека, напоминал ему о монастыре Сан-Рупер, куда мадам д`Игомер хотела увезти мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан. Часовые прохаживались в тишине под стенами дома. В комнате Адриен горел свет. Какой-то человек вышел от мадам д`Игомер, выглядевший мрачнее тучи. Замерев за деревом, Магнус увидел Жана де Верта; тот скрылся в ночи быстрее молнии.

Франц, сопровождавший его, оказался возле Магнуса.

— Завтра я приглашу вас на завтрак в Сан-Рупере. Мы посидим как тогда, в таверне «Три толстяка». Я думаю, что мы сможем хорошо поживиться.

И он удалился бесшумно, как лиса, крадущаяся в зарослях.

Этими словами он дал понять Магнусу, что сделал кой-какие выводы и удвоил внимание.

Сегодня Магнус имел перед собой противника, который не остановится ни перед чем. Прошел час. Магнус продолжал наблюдение. Внезапно до него донесся глухой крик и шум, похожий на стук падающего тела. Старый солдат в одно мгновение очутился около конюшни, откуда донесся крик. Там он нашел Франца, с кинжалом в руке, а перед ним, лежащего на земле с обнаженной грудью, оруженосца м-ль де Парделан. Его тело сотрясали предсмертные конвульсии.

— Вот и улыбка, — произнес Франц, смеясь, — старая улыбка, которой годы не помеха и которую не нужно скрывать; время комендантского часа прошло.

Кровь закипела в жилах Магнуса.

— Почему вы убили этого человека? — спросил он, силясь оставаться спокойным. — Завтра мадемуазель де Парделан будет выспрашивать, что это были за крики и стоны.

— Смотрите! — произнес Франц и пальцем указал на двух оседланных лошадей молодых женщин, которые мирно жевали овес.

— Этот старый негодяй как раз затягивал подпруги у лошадей; я давно не доверял этому притворщику и в нужный момент я избавился от него.

Хрип вырвался из груди оруженосца, его голова откинулась на землю и он отдал Богу душу.

— Я думаю, что мадам д`Игомер не будет затевать ссору, — продолжал Франц, — я не сделал ничего дурного. Я лишь слежу за порядком.

Рассуждая таким образом, он освобождал лошадей от упряжи.

— На вашем месте я поступил так же, — произнес Магнус, положа руку на плечо Франца, — но раз дело сделано, я вам советую оставить упряжь на спинах лошадей. Разве они не должны быть готовы к рассвету?

— Да, вы совершенно правы, друг мой. Не будем терять времени. И, взяв в руки фонарь, он прошел в конюшню.

— Прежде, чем поспать часок-другой, хотелось бы знать, не замышлял ли старый негодяй чего-нибудь?

Магнус, следовавший за Францем по пятам, заметил дюжину лошадей, готовых отправиться в путь. Положив руку на спину лошади, Магнус подумал:

— Что я не смог предусмотреть — это смерть оруженосца.

Время шло. День постепенно просочился узкой полоской в дверь комнаты. Магнус огляделся. Вокруг никого не было. Приближался час решительных действий. Франц широко зевнул.

— Надо сказать, что ночь прошла не зря, — произнес он, — я имею право немного поспать.

— Так спи же! — вскричал Магнус, и, прежде, чем мог вырваться и закричать, он схватил Франца за горло и швырнул его на кучу соломы.

Хватка его была железной, Франц начал задыхаться.

— Посмотри на меня внимательно, — заговорил старый солдат, срывая фальшивую бороду и парик, — меня зовут Магнус и я оплачиваю долг Карлскроны!

Выражение ужаса появилось на лице Франца, его руки хватали воздух, он попытался подняться, но железный кулак Магнуса пригвоздил его к месту. Когда пальцы разжались, перед Магнусом уже лежало холодное и неподвижное тело.

— Око за око, зуб за зуб! — приговаривал Магнус, забрасывая труп Франца охапками сена. — Я покончил с человеком, а теперь — по коням!

И, вооружившись острым кинжалом, он перерезал подпруги у всех лошадей, находящихся в конюшне, оставив лишь веревку, удерживающую их на привязи.

— Теперь я могу быть спокоен! — подумал он про себя и вышел твердым шагом из конюшни. Часовой прогуливался возле двери в павильон.

— Все идет хорошо, — сказал ему Магнус и не теряя ни минуты, поднялся к м-ль де Сувини. Одетая, она полулежала в постели.

— Торопитесь, — обратился к ней Магнус, — и предупредите мадемуазель де Парделан, что через час мы должны быть в седле.

Пройдя во двор, он разбудил четырех верных слуг, на которых можно было рассчитывать. В несколько минут все были на ногах. Двое занялись тем, что вывели бесшумно из конюшен оседланных лошадей, третий же открыл ворота.

Но д`Игомер уже не спала. Наступил день, когда должна была свершиться месть, ожидаемая ею так долго. Оживленная, она раздвинула шторы и посмотрела в окно. Солнце вставало над горизонтом.

— Итак, это случится сегодня! — прошептала она.

Движение во дворе привлекло её внимание. Зачем эти лошади? Зачем эти люди? Увидев Жана де Верта, поднимающегося по ступенькам, она подумала, что сейчас он ей все объяснит. Почти в этот же момент во дворе появился Магнус. Франца нигде не было видно, хотя время утреннего обхода давно прошло. Несколько солдат сновали туда-сюда и, казалось, искали его. Внезапное подозрение пронзило мозг мадам д`Игомер, она сделала Жану де Верту знак рукой. В эту минуту он уже открыл дверь и подошел к окну, где стояла баронесса.

— Знаете ли вы этого человека? — живо спросила она капитана, указывая на Магнуса.

— Того, кто ведет за поводья черную лошадь? Конечно, это Бенко, один из слуг мосье де Парделан, глупец, преданный хозяину до гроба.

— Да нет, не этот, другой, в серой шляпе с зеленым пером!

— А, этот, рыжеволосый, с длинной бородой?

— Да.

— Я его вижу в первый раз.

— Но постойте, разве не он предупреждал меня о вашем последнем приезде?

— Нет! Карл Майер — человек маленького роста, худой и неказистый и у него черная, как смоль, борода.

— Ах, предатель!

В этот момент Адриен с Дианой, спустившись по ступенькам, спешили сесть в седло. Им помогал Магнус и Бенко. В одну минуту все были в седлах. Мадам д`Игомер наклонилась с балкона и повелительным голосом прокричала:

— Остановите их немедленно!

Но кузины уже направлялись к воротам, распахнутым настежь.

— Остановите этого человека! Остановите этих женщин! — снова закричала мадам д`Игомер, видя, что группа всадников уже миновала двор и добыча буквально ускользает у неё из-под носа.

— О, дьявол! Подчиняйтесь же наконец! — закричал в свою очередь Жан де Верт, который уже понял все.

Несколько солдат прибежали, наконец, на зов хозяйки и сделали вид, что пытаются остановить беглецов. Магнус, ехавший последним, прокричал:

— Горе тому, кто посмеет тронуть меня!

Тем не менее, один из солдат приблизился к нему и схватил его лошадь за поводья; шпага сверкнула в руке старого воина и обрушилась на смельчака, который тут же упал с разрубленной головой.

Жан де Верт испустил дикий крик и захлопнул окно. Магнус подбросил свой головной убор в воздух, и, перескочив труп солдата, звенящим голосом закричал:

— Магдебург!

С криком он проследовал по следам двух молодых женщин и исчез вдали вместе с четырьмя преданными ему людьми; отряд исчез, оставив после себя лишь облако пыли.

Мрачные леса Сан-Рупера остались позади.

В этот момент Жан де Верт выбежал на крыльцо со шпагой в руке.

— По коням! В погоню! — вскричал он.

Несколько солдат, свидетели этого внезапного исчезновения, поспешили со всех сторон, выводя лошадей из конюшен. Четверо или пятеро из них уже ставили ногу в стремя.

— Тысячу дукатов тому, кто настигнет их первым! — вскричал вне себя Жан де Верт.

Всадники уже готовы были броситься в погоню, но подпруги лопались у них под ногами, все тут же оказались на земле, запутавшись в веревках. Тогда капитан схватил мушкет, стоящий неподалеку, быстро направился к воротам и выстрелил вдогонку беглецам. Пуля вонзилась в землю, не долетев до них, оставив после себя лишь облачко пыли.

В смятении Жан де Верт разбил приклад мушкета о стену.

Мадам д`Игомер появилась на пороге, несколько лошадей свободно прогуливались по двору; побелев от ярости, Текла указала на них опешившим от происшедшего, солдатам.

— У вас ведь есть шпаги и пистолеты! Бегите! Хватайте их! Скорее! — кричала она.

Семь или восемь человек прыгнули на спины лошадей и направились к воротам; Жан де Верт присоединился к ним и все вместе они пустились преследовать беглецов.

На дороге было видно только белое облачко. Всадники с трудом преодолели эту дистанцию в несколько сотен шагов, когда перед ними внезапно появились четыре человека и стали напротив.

Тот, кто ехал впереди, и кого можно было узнать по его высокому росту, внезапно вскинул мушкет и выстрелил прежде, чем Жан де Верт успел сориентироваться. Один из всадников упал, широко раскинув руки. Отряд остановился.

— Скоты! — закричал Жан де Верт. — Вперед!

В руке Магнуса уже был другой мушкет. Жан де Верт был военным человеком, ему не трудно было догадаться, что этот удар предназначен ему; он мгновенно натянул поводья и пустился вскачь.

Прозвучал выстрел, и раньше, чем звук его дошел до всадников Жана де Верта, пуля пронзила грудь его лошади, и она рухнула на землю.

Прозвучало ещё два выстрела. Жан де Верт тщетно пытался освободить свою ногу от тяжести придавившей его лошади. Два всадника упали замертво, сраженные меткой рукой Магнуса. Когда Жан де Верт, наконец, поднялся, отряд уже поворачивал назад.

Капитан в ярости затопал ногами, разразился отчаянной бранью, но ничего больше поделать не мог. Магнус и его люди уже спешили вдогонку м-ль де Парделан и м-ль де Сувини. После часа езды все увидели вдали башни Магдебурга.

— Бог спас нас! Бог будет вознагражден! — прокричал Магнус.

Скоро уже можно было видеть вершину самой высокой башни, там развевался флаг Швеции.

Наконец молодые женщины смогут быть под покровительством Густава-Адольфа!

Перво-наперво Магнусу необходимо было послать одного из людей договориться о приезде г-на де ла Герш и г-на де Шофонтена, затем нужно было подумать, где их спрятать. Магнус решил поручить это дело Бенко.

Нужно сказать, что Магдебург в это время был окружен имперцами со всех сторон. Число их отрядов росло с каждым днем. Тысячи знамен постепенно заполняли пространство, пики и мушкеты можно было встретить на всех тропинках, повсюду виднелись дула пушек. Армия графа Тилли расположилась на подступах к Магдебургу. Тилли настаивал на добровольной сдаче города. Город же в ответ отказался открыть ворота.

Курьер, которому было поручено доставить в стан врага этот ответ, не достиг лагеря имперцев. Город был окружен со всех сторон. Все пути, соединяющие его с соседними деревнями, были отрезаны.

— Да, я не ошибся, — подумал про себя Магнус, — что поспешил отправить своего гонца.

С этого дня бесчисленное множество ядер упало на пригороды Нистад и Сюдембург; дым, поднимающийся в тех местах, где произошли взрывы, говорили жителям Магдебурга, что неприятности войны скоро потревожат их мирное существование. Разрушенные стены, побитые крыши напоминали о том, что пришел конец их торговли и безопасности. Одни дрожали при мыслях об осаде, сулившей им большие неприятности, другие, надеясь на свою смелость и решительность, готовились достойно пережить трудности вражеского штурма.

При первых же звуках канонады, сотрясающей старинные здания Магдебурга, Адриен и Диана выбежали на балкон, с которого были видны главные улицы города.

Везде царила суматоха. В большой спешке по улицам под звуки барабанов маршировали буржуа; группы волонтеров, с мушкетами в руках, сновали туда и сюда, призывая всех в армию. Проходили взводы солдат Шведской армии. Это были бравые солдаты, на их лицах были написаны уверенность и спокойствие. Их не страшили предстоящие трудности.

Многочисленные торговцы, покинувшие свои лавочки, стаскивали со всех сторон пушки и устанавливали их в тех местах, где защита была слабой. Воинственные женщины появились с ведрами воды там, где могли возникнуть пожары. Они вдохновляли своих мужей и братьев на защиту города, в то время, как самые молодые, бледные и взволнованные, но с твердым намерением защитить свой кров, заготавливали белье и бинты, покрывала для раненых, съестные припасы для сражающихся.

Городские советники и представители различных организаций сновали по городу, собирая своих единомышленников; они раздавали похвалы тем, кто был готов к защите в случае опасности. Везде слышались громкие разговоры. Толпа следовала за ними, плотная, серьезная, иногда, казалось, безумная. Иногда она расступалась, давая дорогу офицерам, скачущим на лошадях и раздающим приказы.

Адриен и Диана, взволнованные происходящим, вглядывались в каждого всадника. Никто из них не был похож на Армана-Луи и Рено. Наконец появился Магнус.

— Что означает этот шум? — спросила у него м-ль де Сувини.

— Я думаю, что мы приставили ловушку к клетке, — отвечал старый солдат. — Лучше, если бы клетка была честной. Единственное, туда нельзя никого пускать.

Узнав о том, что Магнус послал Бенко к г-ну де ла Герш и г-ну де Шофонтену, Диана захлопала в ладоши.

— Осталось немного времени и мы их увидим! — радостно воскликнула она.

— Ты уверена? — возразила Адриен, — а каким образом они пересекут вражеские заслоны, не избежав сражения?

— Ах, — продолжила Диана, глаза которой налились слезами, — я уверена, они прорвутся, ведь они знают, что мы находимся здесь!

…А сейчас мы вынуждены покинуть Магдебург и возвратиться к двум дворянам, которые спешили по горам и равнинам в разных направлениях в погоне за мадам д`Игомер.

Ни Арман-Луи, ни Рено не встретили никаких следов тех, кого так хотели догнать. Три или четыре раза сбившись с пути из-за неверных указателей, они оказались в тех местах, где никто не слышал о мадам д`Игомер.

Для г-на де ла Герш мадам д`Игомер была неуловимой феей, для г-на де Шофонтена — самой ужасной из химер. Сколько они посетили городов и монастырей, сколько повстречали людей! Идея поскорее догнать баронессу вытесняла на время воспоминания о прекрасных глазах двух кузин.

Проехав вдоль и поперек множество деревень, Арман-Луи и Рено медленно направились по дороге в трактир, где они оставили по совету Магнуса верного человека. Там они нашли Каркефу, который тоже никого не обнаружил и продолжал дрожать от воспоминаний об опасностях, которые он пережил.

Часовой, в свою очередь доложил, что он никого не видел. То и дело со всех сторон приезжали разные курьеры и рассказывали о своих наблюдениях. Но они тоже не заметили ничего подозрительного, ни с южной, ни с северной стороны.

Взглянув на г-на де ла Герш, Рено понял, что его поиски были безуспешными; грустная улыбка г-на де Шофонтена говорила Арману-Луи, что его поездка тоже не была счастливой.

Встреча двух старых друзей была полна эмоций. Лица их были бледны, в глазах стояли слезы. Их руки соединились в крепком рукопожатии.

Каркефу так устал, что еле двигался.

— Если Адриен потеряна для меня, и это благодаря Жану де Верту, — воскликнул де ла Герш, — и если она скрывается во дворе Фердинанда Австрийского, около императорского трона, я убью его!

— А если в Германии существуют несколько людей с именем мадам д`Игомер, — произнес в свою очередь де Шофонтен, — я предоставлю их останки мадемуазель де Парделан!

И все-таки надежда теплилась в их душе. Быть может кто-нибудь из женщин подадут весточку о себе мосье де Парделану. Одна и та же мысль пришла им в голову одновременно и они решили направиться ко двору шведского короля, где старый дворянин оставался все это время.

Часть вторая

1. Серьезные обстоятельства

Тридцатилетняя война вошла в тот период, когда сражения и пожары прокатились по всей Германии. Это были страшные часы, когда лучшие военачальники Европы должны были сразиться и привести к концу правление, дотоле существовавшее от Эльбы до Дуная, от Померании до Палантины.

Две фигуры были главенствующими в эту эпоху: Густав-Адольф — герой Швеции, и Валленштейн — король шпаги старой германской империи. Сколько событий должно было произойти?

В самый разгар этих волнующих и кровавых событий мы встречаемся с героями первой части до нашего повествования, и мы будем продолжать следить за их приключениями, интригами и сражениями, наполненными их ненавистью и любовью. Это с мадмуазель де Сувини и мадмуазель де Парделан, графом Паппенхеймом и графом Тилли, Жаном де Вертом и Матеусом Ольскоппом, мадам баронессой д`Игомер и Маргаритой, Магнусом и Каркефу, Арманом-Луи и Рено мы будем встречаться на берегах Балтики, в полях Лютцена, следуя за ними повсюду, через города и замки.

Вы, конечно, помните, что де ла Герш и Рено, бросившись в погоню за своими возлюбленными, Адриен де Сувини и Дианой де Парделан, направились на лошадях к лагерю шведского короля, надеясь найти в его лице протекцию и поддержку. Густав-Адольф в это время вместе с несколькими тысячами человек находились в пригороде Потсдама. Тут же располагалась его артиллерия и самые сильные из его полков. Он всеми силами пытался отговорить своего тестя, выборщика Бранденбурга, от союза с Фердинандом. В этом Густав-Адольф видел свою главную задачу.

Как предостережения, так и защита принцев-протестантов со стороны короля Густава-Адольфа, ущемленных со стороны могущественного дома Габсбургов, не возымело воздействия на лукавое сердце Жоржа-Гийома; артиллерийские орудия производили, напротив, слишком сильное впечатление на его ум. По мере того, как количество их увеличивалось, выборщик Бранденбурга все больше склонялся к переговорам. Тогда король Швеции, устав от долгих колебаний и потеряв драгоценное время, решился повернуть дула своих пушек на дворец своего тестя, хозяина Бранденбурга, — и тот, сраженный, наконец предоставленными ему аргументами, решился на переговоры.

К несчастью, в деле, которое предстояло защитить в Германии королю Швеции, в переговорах, которые велись то под стенами Потсдама, то под стенами Берлина, он был не один.

Герцог Франсуа-Альберт знал все, что происходило на королевских советах и информировал об этом генерала имперской армии.

Граф Тилли, будучи уверенный в том, что король Швеции будет продолжать бездействовать ещё долго и не преодолеет пассивное сопротивление Жоржа-Гийома, задумал нанести решающий удар и овладеть Магдебургом, где принц-архиепископ объявил союз со Швецией, поставив во главе своей маленькой армии Тьерри де Фалькенберга, одного их лейтенантов молодого короля.

В спешке собрав разрозненные отряды из соседних стран, и, подстегиваемый горячностью графа де Паппенхейма, жаждущего видеть себя героем севера, он появился в свободном городе в тот момент, когда де ла Герш и Рено очутились у мосье де Парделан.

Прибыв в шведский лагерь, они тут же узнали, что городу угрожает опасность. Через двадцать четыре часа прибывший курьер возвестил о том, что город окружен. С ним был ещё один посланец. Первый курьер, посланный принцем Кристианом-Гийомом, протестантским архиепископом Магдебурга, требовал короля. Другой же, сопровождаемый Каркефу, просил провести его к мосье де Парделану, который лежал в кровати, больной и расстроенный.

Неожиданное известие о том, что Магдебург обстрелян, вызвало гнев короля; послание Бенко в свою очередь повергло в ужас мосье де Парделана.

Густав-Адольф почувствовал опасность поражения, и по поводу этого он обнажил шпагу; старый гугенот же думал только о своей дочери и о своем ребенке, о тех лишениях, которые они испытывали при осаде.

На лице мосье де Парделана была написана ярость, когда он вызвал к себе де ла Герш и Рено. Им он показал послание Магнуса.

— Мы избежали страшной опасности, для того, чтобы попасть в ещё более ужасные условия, — сказал он им.

— Бог посылает нам испытания для того, чтобы мы их преодолели! — воскликнул Арман-Луи.

— Вот Магнус, настоящий плут, — продолжил Рено, — но ничего, я обниму его от всего сердца, когда мы войдем в Магдебург.

— Войти в Магдебург! — прервал его Парделан, — с кем же вы собираетесь войти туда?

— Я предполагаю, что с Густавом-Адольфом, и я уверен, что драгуны де ла Герш будут первыми там.

— Почему вы говорите о короле? Разве он собирается поднять свои войска и пойти на врага? О, не надейтесь на это! Граф Тилли один у Магдебурга, один он и войдет туда.

— Так вы полагаете, что Густав-Адольф, этот король, которому вы посвятили свою жизнь, не придет на помощь городу, который так предан ему?

— Ах! Так вы полагаете, что Магдебург не будет спасен? — спросил де ла Герш, который побледнел.

— Магдебург не будет ничей, не будь я там, кто я есть.

Мосье де Парделан сделал усилие, чтобы подняться и взять оружие, но страшная боль заставила его рухнуть в кресло и застонать.

— Вот несчастье! — произнес он, — один лишь отец мог им пожать руки, но этот отец сейчас ничего не может.

— Вы ошибаетесь, маркиз, — сказал Арман-Луи, — мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан, которым я предан душой и телом, не будут покинуты, не смотря ни то, что годы и болезнь не дают вам действовать: разве нас здесь нет, Шофонтена и меня?

— Да, мы здесь! — воскликнул Рено, — и мы докажем вам это.

Взволнованный мосье де Парделан пожал им руки.

— Как! Вы отправляетесь в путь? — спросил он отважных воинов.

— Вы можете в нас не сомневаться, — ответил де ла Герш. — Через час мы покинем лагерь. Я прошу у вас разрешения увидеть короля; быть может, он передаст какие-либо указания коменданту Магдебурга.

— Я не уверен, спасем ли мы город, — произнес Рено, — помощь двух человек это не так уж много; но пока мы живы, не думайте о том, что вы потеряете мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан.

— Вот слова, которые я никогда не забуду! — воскликнул маркиз.

Он заключил в объятия молодых людей и долго прижимал их к своему сердцу.

Выйдя из шатра мосье де Парделан, они увидели Каркефу. Тот чистил шпагу рукавом своего кожаного плаща.

— Мосье, — обратился он к Шофонтену, — у меня длинные уши. Я слышу даже тогда, когда не слушаю… Почему вы только что говорили с мосье де Парделаном о помощи двух человек? А меня вы не считаете? Или на ваш взгляд я не подходящий воин? Можно быть трусом от рождения, трусом по характеру и по убеждению, но это не мешает быть храбрым в чрезвычайных обстоятельствах. Я докажу вам это, когда мы будем под стенами Магдебурга. Разрешите мне пойти с вами, вы не пожалеете!

Арман-Луи, оставив Рено заботу о последних приготовлениях к отъезду отправился к королю. Его славное имя открывало передним все двери. Он нашел рядом с королем герцога Франсуа-Альберта, рассматривающего планы и карты, разложенные на столе.

Увидев саксонца, он вспомнил наставления Маргариты. На приветливую улыбку герцога он ответил холодным приветствием; при этом громко заявив:

— Я пришел сюда не по делам службы, меня привел к вам личный интерес. Могу я надеяться, что Ваше Величество уделит мне немного внимания?

Герцог нахмурил брови.

— Я не хочу никого смущать, — недовольно произнес он, — поэтому я ухожу!

Арман-Луи молча поклонился и Франсуа-Альберт вышел.

— Ах! Вы не любите бедного герцога! — воскликнул король.

— А вы, сир, вы слишком его любите! — отвечал Арман-Луи.

Король повысил голос:

— Если бы эти слова я слышал не из дружеских уст, я бы ответил вам, что я волен в своих привязанностях!

— Есть один человек, которого нельзя обвинить в предательстве; женщина, которая молиться за Густава-Адольфа с того дня, как его судно покинуло берега Швеции, она не любит больше Левенбурга; могу ли я назвать ее? Это Маргарита!

Король вздрогнул.

— О! Маргарита вам все рассказала! — воскликнул он. — Я знал об этом. Он ей внушал ужас. Никто вокруг его не любит, этого бедного герцога, но это мой друг детства; однажды я его жестоко обидел…

— Думаете, сир, что я забыл об этом?

— Достаточно, что я помню об этом и не могу себе этого простить! О! Мой долг состоит в том, чтобы как можно скорее стереть следы этого проступка!

Густав-Адольф прошелся по комнате, которую только что покинул Франсуа-Альберт.

— Что привело вас сюда, что-нибудь случилось? — продолжил он тут же.

Арман-Луи понял, что нужно перевести тему разговора. — Мадемуазель де Сувини в Магдебурге, — продолжил он, — дипломат в это время поддерживает идею войны; имперские отряды под командованием Торкато Конти не сидят в деревне, а движутся во всех направлениях; мое присутствие здесь бессмысленно, я направляюсь в Магдебург!

— В Магдебург! — воскликнул Густав-Адольф, — а могу я отправиться туда вместе с вами?

— А не имеете ли вы что-либо передать Тьерри Фалькенбергу, Ваше Величество?

— Передайте ему, пусть держится в любых обстоятельствах и сражаться до последней пули, пусть защищает каждый клочок земли, пусть умрет, если потребуется; слово Густава-Адольфа, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему.

— Это все?

— Все! Да, скажите ему, что если выборщик Бранденбурга не задержит меня здесь, вы придете на помощь вместе со мной! Решительным жестом король смял планы и карты, разложенные на столе.

— Если бы Жорж-Гийом не был бы отцом Элеоноры, — продолжал Густав-Адольф глухим голосом, — не прошло бы и шести недель, как от Шпандау не осталось бы камня на камне, и мои всадники уже бы организовали пикеты на улицах Бранденбурга. Арман-Луи уже направлялся к двери со словами: «Извините меня, сир, у меня совсем нет времени, я ухожу.

— Итак, счастливого пути, — отвечал король, пожимая ему руку. — Вы — самый счастливый из всех нас.

— Я попросил бы вас об одном одолжении, — добавил Арман-Луи. — Ваше Величество, вы один в курсе того, куда я отправляюсь. Постарайтесь никому об этом не говорить!

— Особенно герцогу Левенбургу, не так ли? — отвечал король с улыбкой.

— Ему особенно.

— Ваши дела — это ваши дела, я, в свою очередь буду молчать, — ответил Густав-Адольф с оттенком досады.

Выйдя из покоев короля, Арман-Луи не нашел уже в галерее Франсуа-Альберта, но зато там он встретил Арнольда де Браэ.

— О! — воскликнул он, направляясь к нему, — как приятно увидеть лицо друга там, где ожидаешь увидеть врага… Это двойная удача!

И увлекая Арнольда к окну, тихо спросил у него:

— Любите ли вы короля так же, как любите Швецию?

— Это мой хозяин с рождения, и мой хозяин по выбору: моя жизнь и моя кровь принадлежат ему.

— Итак, вы должны оберегать Густава-Адольфа!

— Что случилось, скажите!

— Есть человек, который любит короля и одновременно ненавидит его лютой ненавистью!

— Вы имеете в виду герцога Сакс-Левенбургского?

— Тише, прошу вас! Когда этот человек будет в покоях короля, спрячьтесь за дверью и держите свою шпагу на изготовке. Если король отправится с ним на охоту, будьте рядом с ним. Если же какая-нибудь экспедиция забросит Густава-Адольфа далеко от лагеря, не теряйте его из вида. Пусть он знает, что преданное сердце рядом, что верные глаза следят за его безопасностью. Герцог по природе трус, поэтому он может и ничего не сделать. Слово дворянина, что если я говорю с вами об этом, то только потому, что имею на это право.

— Не волнуйтесь, — отвечал отважный воин, — я стану его тенью и буду дышать вместе с ним.

Обменявшись рукопожатием с Арнольдом, Арман-Луи покинул королевский дворец.

С наступлением ночи трое всадников были далеко от лагеря. Они ехали по дороге, ведущей из Шпандау в Магдебург.

— О! — говорил в это время герцог Левенбург, который желал никогда не видеть г-на де ла Герш, — если бы капитан Якобус был бы здесь, я отправил бы его по следам этого проклятого француза!

2. Магдебург

Между тем, надо сказать, что троих всадников, проехавших огромное расстояние между шведским лагерем и городом, осажденным графом Тилли без особых приключений, ожидали большие опасности при подъезде к имперскому лагерю. Вокруг города были расставлены многочисленные патрули, которые осуществляли круглосуточное наблюдение. Кроме этого, они никого не впускали и никого не выпускали из города. Любой, желавший пройти сквозь заслоны и задержанный ими, получал пулю в лоб прежде, чем пытался что-либо сделать. Кордон часовых, количество которых все увеличивалось, делал невозможным сообщение города с близлежащими деревнями. Следовательно, проникнуть в город было очень сложно, и Арман-Луи, также как и Рено не строили насчет этого никаких иллюзий.

Скоро далекий гул канонады дал понять, что их отделяет от города только лес и поле. Этот шум придал им задора и они пришпорили своих лошадей.

Выезжая из густого леса, всадники заметили впереди многочисленные колонны артиллерии, продвигавшиеся по направлению к городу, окутанному клубами дыма и языками пламени. Везде им встречались посты имперцев; трупы, лежавшие повсюду на равнине, говорили о том, что ядра и пули сделали здесь свое дело.

Окраины города были охвачены пламенем. На вершине башен крепости развивались вражеские флаги.

— Они готовятся к приступу, — подумал Арман-Луи.

— Да, этим вечером будет много жертв, — философски заметил Каркефу, проверяя, хорошо ли заряжены их пистолеты.

Все хорошо понимали, что им предстоит и двигались очень осторожно, стараясь не попасть на глаза часовых. Взгляд г-на де ла Герш внимательно следил за тем, что происходило вокруг.

В свою очередь кавалерийские патрули и часовые внимательно следили за тем, что происходило на подступах к городу.

За несколько минут Арман-Луи, Рено и Каркефу достигли передовых позиций имперской армии. Проезжая мимо убитых имперских солдат, г-н де ла Герш спешился и снял с офицера зеленый пояс.

— О! Это мне кажется выходом из положения! — произнес г-н де Шофонтен, в то время, как г-н де ла Герш одевал пояс на себя.

Остальные скоро нашли то, что искали и сделали тоже самое.

— Итак, удачи! — произнес Арман-Луи.

— И по коням! — продолжил Рено.

— Я с вами! — подхватил Каркефу.

Лошади помчались во весь опор. Два или три часовых повернули головы, но увидев зеленые пояса, приняли всадников за своих.

Кавалерийский патруль, мимо которого проследовали смельчаки, не сомневался, что мимо него проследовали солдаты передовых частей имперской армии.

По пути им встретились пехотинцы, расположившиеся прямо на дороге, ведущей к предместью Магдебурга.

— Приказ от генерала графа Тилли! — прокричал г-н де ла Герш, который ехал первым.

Солдаты беспрепятственно пропустили их и всадники проследовали дальше.

— О! Впереди я вижу стаю из десяти тысяч волков, — сказал Каркефу.

Вскоре они пересекли границу лагеря; новый заслон ждал впереди; видно было, что здесь произошло сражение. Раненые расположились тут и там вдоль стен, некоторые из них, поддерживаемые своими товарищами, продвигались к госпиталю. Несколько случайных пуль вдруг ударились о штукатурку близлежащего дома.

— Эй! Друг! — обратился г-н де ла Герш к ландскнехту, — как продвигается осада ворот?

— Ворота довольно крепкие и ещё никак не удается их открыть. Эти проклятые буржуа поливают нас сверху огнем.

— Вперед! — скомандовал Рено.

— Как это странно! — произнес Каркефу, — пули наших друзей впереди, а пули наших врагов за нашими спинами!

Они уже были в первых рядах войск. Сражение было ужасным; бились уже у стен Магдебурга. Становилось очевидным, что атакуемый сейчас графом Тилли пригород очень скоро будет в руках имперцев.

Чтобы спасти часть гарнизона, офицер, командующий здесь, открыл потайную дверь, через которую можно было проникнуть в город. Вокруг неё столпились солдаты. Огонь был непрерывным: одни падали, другие вставали. Это было похоже на морские волны. Победители хотели войти вместе с побежденными.

Тут был и Жан де Верт; стоя во весь рост, он внимательно следил за происходящим, командир уступил в нем место солдату; не был ли перед ним город, где в данный момент находилась мадемуазель де Сувини?

— Слава создателю! Мы пришли вовремя! — произнес Каркефу, узнав Жана де Верта.

Рено уже хотел броситься к Жану де Верту, но Каркефу остановил его решительным жестом.

— Господин маркиз, — обратился он к нему, — вы, наверное, забыли, что мы сейчас, как Давид в клетке со львами? Не следует предвосхищать события!

К потайной двери было не пробраться, вокруг трупы, сражающиеся солдаты.

В середине этого водоворота Магнус размахивал своим мушкетом, как палицей. От его ударов враги рассыпались в разные стороны.

— Наш друг здесь! — прокричал Каркефу, указывая Рено на Магнуса.

Но лихорадка сражения уже передалась г-н де Шофонтену.

— Долой эти тряпки! — воскликнул он, и, сбросив зеленый пояс, со шпагой в руке, он обрушился на капитана ландскнехтов.

Г-н де ла Герш уже вступил в бой с двумя имперцами, которые преграждали ему путь к потайной двери.

Магнус, заметив друга, с новой яростью накинулся на австрийцев, его шпага, красная от крови, находила все новые жертвы. Горстка солдат следовала за ним по пятам. Огонь пушек возобновился; наступающие отхлынули; перед потайной дверью образовалось пустое пространство.

— Ко мне! — закричал Магнус.

В одно мгновение неведомая сила вовлекла Армана-Луи, Рено и Каркефу в потайную дверь, за ней их ждал отряд шведов. В этот момент Жан де Верт узнал всех троих.

— А! Бандиты! — вскричал он.

Быстрым взглядом он измерил расстояние, отделявшее его от беглецов; они были слишком далеко, чтобы их догнать. Повернувшись к отряду солдат, находившихся поблизости, капитан скомандовал:

— Огонь!

Но Арман-Луи, Рено, Каркефу и Магнус уже пересекли расстояние, отделявшее их от имперцев, проникли через потайную дверь; несколько пуль были выпушены им вслед, но напрасно — они не достигли цели.

— Я думаю, что пришло наше время! — произнес Каркефу. Магнус, не теряя ни минуты, провел Армана-Луи и Рено в дом, где с момента приезда в Магдебург укрывались кузины. Обеспокоенные взрывами, они часто подходили к окну, чтобы поглядеть на происходящее вокруг. Сколько они уже насчитали ударов пушек, сколько патрулей прошло мимо их дома, решительных и смелых! Через некоторое время они возвращались, израненные и пыльные…

Удары артиллерии сотрясали стены их убежища, но это уже не пугало девушек. Они знали, что смелый и решительный Магнус вызволит их отсюда; они благодарили Бога за то, что оказались именно здесь, — это было намного лучше, чем быть рядом с мадам д`Игомер или в монастыре Сан-Рупер.

Шли часы, а де ла Герш и Рено все не было. Что сталось с ними? Где они сейчас? Добрался ли до них посланец Магнуса? Конечно, они переживают за них так же, как и молодые женщины. Иногда желание увидеть своих возлюбленных казалось нестерпимым, но девушки хорошо понимали, что оно преждевременно. Сколько испытаний предстояло им перенести, прежде, чем они снова увидятся? Не настигнет ли их злая пуля? Ведь врагами командуют Жан де Верт и Паппенхейм. Воспоминания об этих старшных людях заставляло дрожать Адриен и Диану.

— Пусть Бог не позволит им появиться здесь! — молилась Адриен.

Но горячие молитвы девушек могли оказаться напрасными. Если вдруг Магнус погибнет, что станется с ними? Они окажутся брошенными здесь, в одиночестве, в чужом городе, наполненным ужасами войны, не имея ни близких, ни друзей.

Комнаты в доме, предназначенные для раненых, постепенно заполнялись; вместе с городскими женщинами, Адриен и Диана выполняли обязанности медсестер.

Привыкшие к военным условиям, они жили среди стонов и криков, их окружали стены, которые видели смерть воинов. Своими легкими прикосновениями девушки, как могли, облегчали состояние раненых. Воспоминание о Сан-Весте осталось далеко позади…

Исполнив свой долг, девушки уходили спать. У изголовья раненых их сменяли другие женщины. Под свист пуль и грохот канонады сон был недолог…

В тот момент, когда Адриен и Диана отдыхали у себя после очередного дежурства, де ла Герш и де Шофонтен появились у стен Магдебурга. Несмотря на страшную канонаду, Адриен и Диана заперлись в маленькой комнате, окна которой выходили в сад, и предались свои мыслям. Они принялись наполнять фруктами корзину, стоявшую у их ног. Иногда они замирали, вздох проносился по комнате, взгляд их был устремлен в небо.

Удары артиллерии, доносящиеся с улицы, вернули их к действительности. Молодые женщины вернулись к работе, прерванной воспоминаниями. Внезапно наступила тишина; изредка слышались лишь далекие выстрелы пушек, отвечавшие последним отчаянным попыткам взять город. В этот момент на улице послышался шум шагов, и почти тут же раздался стук дверного молотка.

— Ты слышишь? — воскликнула Диана, поднявшись со стула.

— Это, наверное, Магнус, — предположила Диана, побледнев.

— Да, это он, но не один… Кто может быть вместе с ним? Кто идет сюда?

Быстрые шаги были уже на лестнице.

— Слава Богу! Он услышал наши молитвы! — воскликнула Диана.

— О! Ты узнала их так же как и я! Это Арман-Луи и Рено!

Дверь открылась и четверо мужчин, в пыльных плащах, вошли в комнату. Прежде, чем девушки могли что-либо сказать, Рено и Арман-Луи были у ног Адриен и Дианы. Вне себя от радости м-ль де Сувини положила руки на плечи де ла Герш.

— О! Как вы жестоки! — произнесла она. — Вы хотели, чтобы я все это время жила в страхе за вас?

— Мог ли я так долго жить вдали от вас? — отвечал на это Арман-Луи.

Но Адриен, казалось, не слышала его.

— Вы ведь знаете, как я вас люблю! — продолжила она с горячностью и с любовью во взоре. — У меня одно желание быть я вами всегда, и при жизни и в смерти!

— Иди сюда! — позвал Магнус в это время Каркефу, — Болтунья хорошо сегодня поработала, ей необходимо отдохнуть. — То же я могу сказать и о своей Дрожалке! — поддержал его Каркефу.

Придя в себя, Диана дотронулась своим хорошеньким пальчиком до Рено. Он, неподвижный и молчаливый, остался стоять перед нею на коленях.

— Я понимаю, почему де ла Герш спешил в Магдебург, заговорила девушка тихо, — он спешил предстать перед мадемуазель де Сувини по мотивам, нам всем известным. Но вы, почему вы поехали с ним в Магдебург?

— Я не знаю, — отвечал Рено, смущаясь.

— Вот это ответ! Итак, если вы этого не знаете, вам нужно уходить отсюда как можно скорее. Это страшная страна, повсюду свистят пули и полыхают пожары. Господин де ла Герш имеет право остаться здесь, любовь держит его здесь и он готов на все, чтобы не потерять её. Но Шофонтен? Если вдруг он окажется ранен, как вы на это посмотрите?

— Вы меня гоните? — только и мог произнести влюбленный, который едва дышал.

— Если вы не можете объяснить свое присутствие здесь, вам необходимо уйти!

— Но мадемуазель, послушайте, ведь я люблю вас, я обожаю вас! — вскричал де Шофонтен вне себя.

— Вы в этом уверены? — спросила Диана с серьезным видом.

— Уверен ли я в этом? Но я отдал бы десять тысяч жизней, чтобы никогда не видеть ваших слез… Я не принадлежу себе с тех пор, как увидел вас!.. Воспоминания о замке Сан-Вест, где мы проводили вместе время, запали мне в душу. Я как будто обезумел. Я говорю правду.

— Неужели? — прервала его страстную речь Диана, улыбаясь.

— Да, да, безумен… И ещё со мной стало происходить нечто, доколе мне неведомое. Я стал ужасно ревнив. Если кто-то посмеет заговорить с вами, я убью его! О! Боже! Что за историю я вам здесь рассказываю? Я люблю вас и это чувство переполняет меня. Вам стоил только поманить меня пальцем и я буду у ваших ног, как ребенок. Арман-Луи об этом хорошо знает. Спросите, что он об этом думает. Вначале я думал, что это пройдет. Я пытался забыть вас, он тщетно, ни сражения, ни время, ни ваше отсутствие, ничто не помогло! Я нуждаюсь в вашей любви, она живет во мне и ничто не может лишить меня этого чувства, которое с каждым днем все увеличивается… Я с удовольствием подчиняюсь ему. Я постоянно хочу быть рядом с вами, и, если однажды, в наказание за мои грехи, а их, увы, много, вы лишите меня своего присутствия, я пойду, не зная куда, хоть в страну индейцев; я объявлю войну инкам в Америке, и я буду убит на варварских островах с вашим именем на устах!

— Итак! — прервала его Диана. — Выслушав ваши горячие признания, я думаю, что однажды назовусь мадам де Шофонтен.

Рено издал крик радости. Он был такой силы, что стены дома затряслись. Он попытался подняться с колен, но не смог и, взволнованный, залился слезами.

— О! Это добрый слезы! — говорила Диана, сжимая его руку, — не нужно слов, но я хочу вам сказать, что тоже люблю вас и никогда не любила никого, кроме вас.

3. Предсказания Магнуса

Вечером де ла Герш прибыл к господину Фалькенбергу, обосновавшемуся в главном отеле города, и доложил ему содержание разговора с Густавом-Адольфом во время их последней встречи.

— О! Я буду держаться столько, сколько смогу, — отвечал шведский офицер, — но я не знаю, сколько это сможет ещё продолжаться.

Он поведал г-ну де ла Герш о том, что среди населения Магдебурга зреет недовольство. Одни сожалели о своей загубленной торговле, другие страшились последствий осады. Город страдал от постоянных артиллерийских налетов.

— Если бы у меня не было двух тысяч солдат шведской армии и большого количества волонтеров, жаждущих сопротивляться до конца, — рассказывал Фалькенберг, — Магдебург давно открыл бы свои ворота.

— Вы теперь знаете, что король хочет. Слово «капитуляция» не должно прозвучать.

— Пока я жив, капитуляции не будет! Я клянусь вам в этом! — заключил Фалькенберг.

Покинув отель, Арман-Луи и Рено решили проехать по городу и его окрестностям. Повсюду они находили следы кровавых сражений. Разрушенный стены, дома со следами ядер, разломанный башни, дымящиеся руины, молчаливое население, ни песен, ни разговоров, плачущие в церквях женщины и дети. Пригороды, разрушенный имперцами, тоже представляли собой руины. Повсюду пылали пожары.

Тем не менее, пыл нападавших несколько поубавился, чего нельзя было сказать о защитниках. Армия графа Тилли, осаждавшая город, несла жестокие потери. Лучшие полки, победители многих сражений, были разбиты; большинство лучших имперских командиров погибли в смертельных схватках.

Крепостные стены Магдебурга оставались непреступными. Шведская артиллерия не ослабляла огонь. Генералы начинали смутно понимать, что самые стойкие отряды уже начинают сомневаться в возможности взять город приступом.

Однажды утром, после длительных перестрелок, стоивших большому количеству наступавших жизни, часовые, находящиеся на вершине самых высоких башен, с удивлением заметили, что батареи, ещё недавно поливавшие город огнем своих пушек, умолкли. Они казались безжизненными, вокруг них не было видно никого.

Каркефу, стоявший на страже у потайной двери, решил на веревке спуститься в ров. Страх уступил место любопытству. Несколько смельчаков решило отправиться вслед за ним в разрушенные предместья. Пробираясь между развалинами и вдоль рвов, они достигли передовых позиций имперцев и увидели, что враги отступили.

Новость об этом неожиданном отступлении разнеслась по Магдебургу с быстротой молнии. Все вышли на улицы и расспрашивали тех, кто был в разведке.

— Я быстро достиг расположения самой крупной батареи, брустверы которой видны вон там, на пригорке, — рассказывал Каркефу. — Бог свидетель, я готов был бежать, как трусливый заяц при первой тревоге!.. Земля везде изрыта, брустверы разрушены, орудия исчезли; я увидел на равнине лишь несколько всадников.

Услышав этот рассказ, сотни буржуа подбросили свои кепи вверх.

— Они ушли! Они отступили! — слышалось со всех сторон.

Самые радостные обнимались.

— Если имперцы действительно ушли, — произнес Магнус многозначительно, — самое время усилить охрану.

Все посмотрели на него с удивлением.

— Поймите же наконец! Враг отступил! — слышалось со всех сторон.

— Я это хорошо понял: но, если вы не будете начеку день и ночь, в одно прекрасное утро хорваты войдут в Магдебург.

Буржуа принялись хохотать.

— Троянцы тоже смеялись, когда Кассандра предостерегала их, — многозначительно продолжал старый воин, — и, несмотря на это, Троя была взята и предана огню.

Нужно было тем не менее отдать должное сведениям, которые принес Каркефу. Арман-Луи думал только о том, чтобы переправить двух молодых женщин к мосье де Парделан. Он и Рено решили разведать, есть ли поблизости какая-нибудь свободная дорога.

Они медленно следовали по местности, ещё недавно занятой имперскими отрядами. Вокруг стояла тишина.

— Разведчик наверняка доложил врагам о том, что у нас нет достаточно сил, чтобы продолжать сопротивление, — предположил Магнус с задумчивым видом.

— Магнус не верит ничему, даже исчезновению врагов, — отвечал Рено, уже мечтающий о прелестях поездки вместе с мадемуазель де Парделан.

— Граф Тилли никогда не отступает, — продолжал старый воин, — если он и отходит, то это волк, подстерегающий овцу.

— И на этот раз овца — это Магдебург, не так ли? — спросил Арман-Луи.

Магнус утвердительно кивнул.

Три или четыре выстрела послышалось вдалеке и несколько пуль просвистели буквально рядом с ними.

— Вот вам и ответ! — прошептал Магнус. — Нужно возвращаться, здесь небезопасно.

Они вернулись в Магдебург и нашли его веселящимся от души. По улицам сновали улыбающиеся люди; повсюду открывались бочки с вином и пивом; прямо на улицах расставляли столы; дети пели и плясали, повсюду были открыты двери. Нигде не чувствовалось былого страха. Уже поговаривали о том, чтобы организовать банкет в главном отеле города. Все жаждали отметить освобождение славного Магдебурга.

— Если вы не убедите Фалькенберга вернуться на кре постные стены, Магдебург пропал, — проговорил Магнус.

Г-н де ла Герш поспешил во дворец губернатора. Он был наполнен огромной толпой. Воздух сотрясали крики. Буржуа, безоружные, поздравляли друг друга; самые молодые танцевали.

Арман-Луи с трудом протиснулся в комнату, где находился шведский командующий. Он нашел его, отвечающим на последние депеши графа Тилли. Бургомистр, стоя за столом, зачитывал их вслух жителям города. Тон его был сдержанным, хотя австрийский генерал настаивал на сдаче Магдебурга.

— Петух уже не поет слишком громко, — заметил один из слушателей.

— Старый плут получил насморк в наших траншеях, — заметил другой.

— Врачи посоветовали ему сменить климат! — прибавил третий. Присутствующие разразились шутками и смехом.

— Граф Тилли ещё узнает, что значит Магдебург! — произнес бургомистр с вызовом.

— А вы, жители Магдебурга, помните ли вы об участи Мострича? — спросил Магнус.

Все повернулись к старому солдату. По ассамблее прокатились возмущенные возгласы.

— Однажды вечером, а это было совсем недавно, Мострич решил, что он спасен, — продолжал Магнус, — враг отступил, устав от бесплодных атак. Но утром город был взят. Если вы не хотите снова оказаться в крови и пожарах, будьте начеку, буржуа!

Тут вошел курьер, принес последние новости. По дороге он встретил валлонские полки Паппенхейма, направляющиеся в Шоенбек.

— За ними следовало большое количество артиллерии, добавил он.

Услышав это сообщение, буржуа зашумели. Некоторые откровенно смеялись над Магнусом.

— Если вы больны, друг мой, не пейте больше, но разрешите нам хоть немного порадоваться жизни! — вскричал бургомистр.

— Плевать на нелюдима, который не хочет, чтобы мы веселились! — подхватил ещё один.

— Если вы боитесь за Магдебург, мосье, отправляйтесь в Мострич! — продолжил третий.

В то время, как одни продолжали разговор, другие, посетив подвалы дворца, ставили на столы бутылки и кувшины с вином.

— Ну что ж, приятного аппетита, сеньоры, — холодно произнес Магнус, — я не хочу присутствовать на банкете по случаю похорон.

Тем временем Арман-Луи беседовал с г-ном Фалькенбергом о том, что он увидел и чего он опасался. Шведский военачальник нахмурил брови и обвел взглядом комнату.

— Я разделяю ваше мнение, но никто не желает меня слушать. Сам принц Кристиан-Гийом, который готов отдать голову на отсечение за наш город, прибыл на праздник. Я чувствовал бы себя счастливым, если бы имел около себя несколько подобных людей. В воздухе витает лихорадка свободы, она коснулась уже наших солдат.

И он указал в окно, где солдаты чокались кружками с вином с почтенными буржуа.

Арман-Луи и Рено вышли из дворца мрачнее тучи. Магнус шел молча.

Улицы, по которым они следовали, казалось, жили в празднике. Музыканты, стоя на возвышении, играли на инструментах и заставляли пускаться в пляс молодежь. Сотни столов, установленных прямо не улице, приглашали всех желающих. Их приглашали выпить и закусить. Играли трубы. Стаканы были полны вина.

Ноздри Каркефу раздувались, он с удовлетворением похлопывал себя по животу, следуя мимо кухонь. В одном месте он потребовал стакан доброго рейнского вина, в другом — ломоть хорошо зажаренного куриного мяса. Магнус смотрел на него с укоризной.

— Они объедаются и ты за ними, несчастный, а завтра враги будут в Магдебурге.

— Вот почему я не хочу, чтобы австрийцы и хорваты нашли хотя бы одну косточку, — приговаривал Каркефу за трапезой, набивая карманы тем, чего не мог унести.

Наступила ночь. Магнус накормил лошадей г-на де ла Герш и м-ль де Сувини и оседлал их, думая о том, что они всегда должны быть наготове.

Скоро лошади г-на де Шофонтена и м-ль де Парделан ничем не отличались от остальных. Провиант был заготовлен на несколько дней вперед. Арман-Луи и Рено не хотели посвящать своих возлюбленных в свои опасения. Магнус мог ошибаться в предсказаниях, и не нужно было, чтобы девушки провели ночь в страхе. Они только предупредили кузин, что отправляются в путь с первыми лучами солнца.

Городские гуляния продолжались всю ночь. Посты, заблаговременно расставленные Фалькенбергом вдоль крепостных стен, постепенно пустели. Солдаты, уставшие от долгого бдения, засыпали один за другим. Постепенно установилась тишина. Ни один звук не нарушал ночную тишь, только иногда можно было услышать неверные шаги какого-нибудь запоздалого путника, бредущего домой.

Такая же тишина опустилась на деревню. Огни бивуаков мерцали тут и там, ветер шумел и раскачивал деревья.

Тем не менее в этот ночной час, когда очертания домов и деревьев были едва видны, вдалеке можно было услышать глухой шум, похожий на тот, который издает отряд марширующих воинов. Беспокойство не давало уснуть Магнусу. Он бродил вдоль двери. Подойдя к часовому, старый воин тронул его за плечо:

— Не слышите ли вы ничего?

Часовой прислушался и разразился хохотом.

— Это уходит хорватская кавалерия, счастливого пути! — и, положив голову на спину своего дремлющего товарища, он закрыл глаза.

Шум продолжал доноситься с равнины, на мгновение Магнусу показалось, что он удаляется.

— Какая-то дьявольщина, — подумал он.

Белеющая линия на том берегу Эльбы навела его на мысль, что кавалерийский полк действительно покидал расположение имперских войск.

— Неужели граф Тилли отступает! — пробормотал Магнус, но решил взобраться на крепостную стену и внимательно все высмотреть.

Казалось, ничто не может потревожить глубокого спокойствия уснувших деревень. Однако, присмотревшись, Магнус смог различить впереди, среди густых кустов, какое-то движение. Вглядевшись внимательней, он увидел тонкую черную линию, медленно ползущую по дороге. Вдоль линии мерцали огни. Наконец поднялось солнце и освятило равнину своими лучами. Какой-то человек появился вдруг в конце тропинки. Быстро двигаясь, он спустился в ров, схватил в руку веревку и поднялся по ней на крепостную стену с быстротой кошки. Магнус узнал в этом человеке Каркефу и бросился к нему. Тот объяснил ему свои действия:

— Голод поднял меня с постели и мне пришла идея совершить небольшую прогулку в лагерь имперцев. Тем более, что я уже знал туда дорогу. Я проник на берег Эльбы и ещё дальше вглубь. О! Негодяи, они все на ногах!

— Кто? Имперцы?

— Конечно, не шведы же! Артиллерия, кавалерия, пехота, все одновременно продвигаются вперед! Я узнал Паппенхейма, он на лошади, в кирасе, позади него — полков десять. Все всадники готовы к бою. Они вооружены мушкетами, пиками, ружьями. Через час они могут быть в Магдебурге.

— И куда ты теперь?

— Пойду к Фалькенбергу!

— Ты настоящий человек, Каркефу!

Разговаривая таким образом, они миновали одну за другой несколько улиц. Везде по пути им встречались столы и скамейки, на которых расположились мирно спящие буржуа. Магнус и Каркефу пытались их разбудить, но их попытки оказались тщетными. — К оружию! — кричали они. — Враг на подходе!

Встревоженные криками, два или три человека проснулись. Один из них узнал Магнуса.

— О! Это человек из Мострича! — и тут же снова заснул.

— О! Несчастные, у вас есть уши и вы ими не слышите, у вас есть глаза и вы ими не видите! — пытался урезонить их Магнус.

Солдаты поспешили прочь от этого праздника, от всеобщего похмелья. Они уже почти были у дверей главного дворца, когда вдали послышался шум канонады.

— О! Слишком поздно! — произнес Каркефу.

Достав свою шпагу, Магнус вбежал по ступенькам дворца.

— К оружию! — кричал он.

4.

Плащ и пшага

На крик Магнуса выбежал Фалькенберг, окруженный несколькими офицерами. Новые удары пушек слышались вдалеке. К ним примешивался шум оружейных выстрелов.

— К оружиею! — подхватил швед.

Спешно собрав отряд из солдат и волонтеров, имеющихся у него под рукой, Тьерри Фалькенберг поспешил на встречу врагу. Достигнув площади, он столкнулся с г-ном де ла Герш и Рено, которых теснили буржуа, напуганные внезапным появлением имперцев. Вид шведской униформы отрезвил нападавших. Они остановились.

— Вперед! — скомандовал Арман-Луи.

Перепуганный бургомистр последовал за Фалькенбергом. Вдруг он увидел Магнуса с Болтуньей в руке.

— О, почему я вас не послушал! — воскликнул он с горечью в голосе.

— У нас нет времени на слезы, будьте решительней и примите бой! — отвечал старый воин.

Перед ними раскинулись валлонские деревни, бывшие уже в руках Паппенхейма. Над ними развевались имперские флаги. Жан де Верт, возглавлявший баварские полки, наступал с другой стороны Магдебурга.

Атака была сильной и быстрой. Отступив, имперская армия вновь перешла в решительное наступление. Это была тактика старого графа Тилли, хорошо знакомая Магнусу. Штурм был доверен самым смелым лейтенантам, возглавляющим лучшие отряды.

Практически не испытав сопротивления, имперцы проникли прямо в самое сердце Магдебурга. Тут они встретили Фалькенберга и шведов. Следуя примеру г-на де ла Герш и Рено, отряд солдат и волонтеров сразились с передовым флангом имперцев и оттеснили их к окраинам города.

На другом конце города тоже шел ожесточенный бой. Везде слышались крики сражающихся, гул канонады был беспрерывным. Он близился с каждой минутой.

Человек, раненый в самую грудь, упал прямо к ногам Фалькенберга:

— Жан де Верт! — воскликнул он и умер.

Арман-Луи и Рено переглянулись. Впереди — Паппенхейм, сзади — Жан де Верт. Два их самых заклятых врага объединились, чтобы победить. Оба сразу подумали о своих любимых. Обратившись к Фалькенбергу, Арман-Луи произнес:

— Вам, мосье, графа де Паппенхейма, нам — Жана де Верта и баварцев!

И они ринулись на встречу неприятелю, как два льва, окруженные врагами.

В этот момент страшно было смотреть на Магдебург. Женщины и дети, напуганные ожесточенной канонадой, бежали в разных направлениях по улицам и площадям; буржуа пытались собраться вместе; многие из них укрылись в церквях и наполнили их стонами. Повсюду раздавался звон колоколов, призывавший к защите города.

Со всех сторон гремели выстрелы из мушкетов. На защитников обрушилась лавина пуль — и поразила добрую сотню несчастных, которые своими стонами лишь увеличивали панику.

Многие кварталы Магдебурга уже охватил пожар; к небу поднимались столбы дыма, огонь приближался. Пушки в окрестностях города били не переставая.

Рушились дома, гибли люди. Жители города пребывали в панике.

Трупы мешали продвигаться хорватской кавалерии, которая ринулась в бой как ураган, подминая все на своем пути. Через час лошади хорватов уже скользили в крови…

Арман-Луи, Рено, Магнус и Каркефу были в первых рядах сражающихся. Им уже был виден Жан де Верт.

Время от времени Магнус оглядывался назад. Это удивило Каркефу. Группа солдат уже выбивалась из сил, но продолжала сражаться. В конце улицы Магнус увидел шведскую форму. Фалькенберга среди них не было. Магнус отбросил баварца, нападавшего на него, и направился к шведам.

— А где Фалькенберг? — спросил он у молодого офицера, истекающего кровью.

— Его сразила австрийская пуля, — прошептал он еле слышно.

Послышались страшные крики и валлонцы бросились вперед. Магнус присоединился к г-ну де ла Герш.

— Город потерян, — сказал он ему.

— Увы, — отвечал верный товарищ, — ещё немного, и мы должны будем спасать тех, кто нам предан!

Собрав последние силы, четверка храбрецов обрушилась на баварцев, круша их, как богатырь крушит стену. Дорога была очищена.

— Вперед! Путь открыт! — закричал Арман-Луи.

Все четверо исчезли в переулке. Некоторое время спустя, они уже вместе с м-ль де Сувини и м-ль де Парделан искали выход их горящего города.

Те, кто был ещё в силах защищать Магдебург, думали только о том, чтобы подороже продать свою жизнь.

Хорваты прямо на лошадях въезжали в церкви и безжалостно расправлялись с молящимися женщинами. Они не жалели никого.

Возбужденная толпа, покинув дома, двигалась по городу, преследуемая врагами, опьяненными чувством триумфа и запахом крови. Убивали, чтобы убивать, разрушали, чтобы разрушать. Пожар охватывал все новые и новые улицы.

Посреди этого пепелища, в которое был превращен Магдебург, Арман-Луи и его товарищи постепенно продвигались к воротам. Но сколько препятствий преграждало им путь! Сначала улица, заваленная обломками часовни, потом отряд имперцев. Пришлось принять бой.

Тем не менее, четверо храбрецов потихоньку продвигались вперед средь этого ужаса и разрушения. Если вдруг хорватские или венгерские всадники начинали им слишком досаждать, шпага Рено и Магнуса быстро пригвождали их к земле.

Лошади Адриен и Дианы переступали через трупы. Девушки от страха закрывали глаза.

Если врагов оказывалось слишком много, приходилось прятаться за ближайшим домом или укрываться под сводом церкви. Когда враги удалялись, они продолжали свой путь.

В тот момент, когда путешественники в очередной раз свернули за горящий дом, невдалеке вдруг появился отряд имперцев, следовавший за человеком в плаще из зеленого шелка. Перо украшало его серую шляпу; бледный профиль, рыжая борода, горящий взгляд.

— Граф Тилли! — прошептал Магнус.

Каркефу тоже узнал его. Приготовив на всякий случай мушкет, он произнес:

— Если он вдруг обернется — это будет последний день в его жизни.

Эскадрон проследовал мимо. Какой-то человек в широком плаще зеленого цвета скакал рядом с графом Тилли.

— Если это не граф Сакс-Левенбургский, то это его приведение! — произнес в свою очередь Арман-Луи.

Каркефу положил мушкет на место.

— Вот так, — с горечью произнес он, — пуля теряет возможность вонзиться в тело отъявленного негодяя!

Они уже были недалеко от выходя их города, когда мимо них проследовал отряд буржуа, преследуемый имперцами. В отряде было много раненых.

— О! Лучше умереть здесь, чем продолжать убегать! — услышали они слова одного из них.

Арман-Луи посмотрел вокруг — везде он видел только пики и мушкеты, хмурые лица и раненых.

Вихрь движения привел путешественников в сад, окруженный с трех сторон высокими стенами. В то время, как де ла Герш искал выход, имперцы бросились в сад по стопам буржуа.

— Смерть еретикам! — вскричал валлонский офицер.

Лавина пуль обрушилась на буржуа и смешала их ряды. Вдруг лошадь Адриен споткнулась и упала на колени. Пришлось Арману-Луи посадить девушку к себе.

— Бегите! — обратился де ла Герш к Рено. — Я догоню вас, если смогу!

В этот момент м-ль де Парделан подошла к м-ль де Сувини и сжала её руку в своей.

— Твоя участь будет моей, — прошептала она с чувством.

Конечно, можно было преодолеть стену сада и достичь ворот, но лошадь, уставшая нести двойную ношу и к тому же дважды раненая, была не способна к подобным усилиям.

Вдруг Магнус спешился и, указывая концом шпаги вдаль, произнес:

— Смотрите, Жан де Верт!

— И с ним капитан Якобус! — добавил Каркефу.

И оба посмотрели на де ла Герш.

— Нет! Нет! Только не это! — вскричал он.

Но было поздно. Жан де Верт уже узнал их и, указывая на отряд капитану Якобусу, прорычал:

— На этот раз они будут моими!

Окруженный баварцами, он бросился в сад, а в этот же момент новый отряд всадников показался в конце улицы. Их кирасы блестели на солнце, они шли в полном порядке, со шпагами наизготовку. Возглавлял отряд какой-то человек.

— О! Да это граф Паппенхейм! — вскричал Арман-Луи, узнавший его.

— Тигр и лев! — заметил Каркефу, смотря по очереди то на баварского капитана, то на великого маршала империи.

— Следуйте за мной! — громко скомандовал де ла Герш. И, не разбирая хорватов, валлонцев, круша и разбрасывая всех, кто попадался им на пути, четверка смельчаков проложила кровавую тропу к кирасирам Паппенхейма. Тот, удивленный происходящим, взирал на бой с лошади.

— Граф! — обратился Арман-Луи к своему заклятому врагу. — Вот две женщины, они ни в чем не виноваты. Я вверяю их судьбу в ваши руки. Если вы действительно тот, кто называется солдатом, вы спасете их. Что касается нас, мосье Шофонтена и меня, то мы ваши пленники — вот моя шпага!

— И моя тоже! — прибавил Рено.

Жан де Верт наконец пробился через ряды буржуа и очутился рядом с лошадью мадам де Сувини.

— Наконец-то! — прошептал он и дрожащей рукой сжал руку девушки.

Увидев это, Паппенхейм встал между нею и баварцем:

— Господин барон! — произнес он надменным голосом. — Вы, наверное, забыли, что мадемуазель де Сувини находится под моим покровительством? Я отомщу каждому, кто посягнет на её безопасность!

Взгляды двух капитанов скрестились, подобно двум шпагам. Паппенхейм стоял в окружении своих кирасир.

Жан де Верт понял, что положение не в его пользу и опустил шпагу.

— Мадемуазель де Сувини — узница генерала императора Фердинанда, — произнес он. — Я ничего не имею против этого. Выкуп за неё войдет в казну Его Величества Апостольского и Римского, также как и выкуп за мадемуазель де Парделан.

Поклонившись Диане, он продолжил:

— Я думаю, что эту добычу командующий имперской армии, граф Тилли, кстати знакомый с маркизом де Парделаном, оценит по достоинству!

И Жан де Верт с достоинством отступил.

5. Цена западни

Имя графа Тилли было упомянуто в этом разговоре со смыслом, который не мог ускользнуть от Паппенхейма. Сейчас он становился в каком-то роде ответственным за судьбу молодых женщин. Жан де Верт наверняка расскажет графу Тилли о том, что произошло, а граф любил, чтобы ему подчинялись беспрекословно. Поэтому Паппенхейм предвидел, что он уже не сможет действовать так свободно, как он хотел. Первой его мыслью была мысль отплатить долг г-ну де ла Герш, отдав ему м-ль де Сувини. Это был бы самый благородный способ доказать на деле, что он ещё способен на героические поступки. Но принадлежат ли ему м-ль де Сувини и м-ль де Парделан сейчас, когда имя Его Величества, императора Фердинанда было произнесено?

В то время, когда Паппенхейм обдумывал все это, Жан де Верт не терял ни часа, направляясь к графу Тилли, чтобы рассказать ему о факте, свидетелем которого он стал.

Прибыв в расположение его войск, баварец поспешил к графу. Обрисовав во всех деталях картину произошедшего и назвав имена обеих женщин, которых судьба привела во вражеский лагерь, Жан де Верт не посмел напомнить графу Тилли о том, что они связаны кровными узами с одним из самых известных шведских сеньоров. Он не преминул остановиться на том, что по законам войны имеет на часть выкупа. Также этим правом должен воспользоваться главный генерал армии.

— К тому же, — продолжал капитан свою мысль, — не забывайте о том, что мадемуазель де Парделан, по своему происхождению является графиней Маммельсберг по матери, и она более цыганка, чем шведка. Это может бросить тень на репутацию на Его Светлость императора. К тому же, у неё в Австрии обширные земли. Можно будет забрать часть их в виде выкупа. Свет зажегся в глазах графа Тилли.

— Теперь, — подумал граф, — Адриен будет всегда у меня под рукой.

Некоторое время спустя после этого разговора, офицер, посланный графом Тилли уведомил Паппенхейма, что генерал ожидает его в том же дворце, где некогда размещался Фалькенберг, и где некогда происходило всеобщее гулянье.

К визиту граф Паппенхейм одел свой самый красивый военный наряд.

— Не оставляйте этот дом, — сказал он г-ну де ла Герш, уходя, — ни вы и никто из ваших товарищей… Этот дом принадлежит мне… Город в руках графа Тилли.

Он отдал приказ своим кирасирам никого не впускать ни под каким предлогом и отправился к победителю Магдебурга.

Имена м-ль де Сувини и м-ль де Парделан скоро зазвучали в разговоре.

— Я ждал этого, — подумал Паппенхейм, глядя на Жана де Верта. Тот подкрутил усы и начал:

— Это драгоценная добыча, у одной из молодых женщин в Австрии обширные земли, который позволят опекуну не заботиться ни о чем; другая происходит из одной из самых знатных семей Германии. Нельзя терять возможность присоединить к короне земли, принадлежащие её матери. К тому же, мосье де Парделан не только богатый человек, но и советник нашего заклятого врага. Пленницы смогут послужить нашему общему делу.

— Когда они будут в ваших руках, мосье де Парделан сам примчит к нам, чтобы заплатить выкуп! — подхватили остальные.

— Кто знает, — продолжил граф Тилли, — быть может желание как можно скорее освободить девушек заставит его поведать нам секреты своего хозяина! Лишенный самого дорогого, старый служака посвятит нас в планы Густава-Адольфа.

— Мосье де Парделан — военный человек, — поспешил заметить Паппенхейм, — и он скорее всего не сделает этого никогда.

— Тогда ему не останется ничего сделать, как наполнить свои сундуки и заплатить за возвращение свое дочери и её сестры в Швецию. В случае раскрытия этого плана, император Фердинанд, наш хозяин, найдет золото, чтобы заплатить свои солдатам.

— Золото?.. — воскликнул Паппенхейм, — его достаточно в Магдебурге, чтобы содержать многочисленную армию в течении трех месяцев… Золото, что с ним стало?

В хитрых глазах графа засверкали искры, но не отвечая прямо на вопрос капитана, смелость и авторитет которого в армии он хорошо знал:

— Курьер, отправившийся сегодня в Мюнхен и Вену с новостью о взятии Магдебурга, назовет имена мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан, как главных пленников.

— Я не сомневаюсь, что император не замедлит призвать их ко своему двору. Они будут блистать своей красотой, как некогда блистали при дворе Александра Македонского дочери поверженных царей.

Удар был нанесен ловкой рукой.

— Если император мне позволит, я хотел быть лично гидом и покровителем мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан, — отвечал великий маршал.

— Лучшего покровителя им не найти! — воскликнул Жан де Верт; — я сомневаюсь только, что Его Светлость император Фердинанд откажется от услуг воина, который умеет побеждать.

— О! Жизнь предоставит ему новых, они смогут меня заменить!

Жан де Верт улыбнулся и больше на настаивал. Он уже не надеялся увести маршала империи от мысли о пленницах. Самое главное для него было то, что кузин не отправили сейчас в лагерь Густава-Адольфа.

— Мне также доложили, что у вас в руках находятся два французских дворянина! — продолжил разговор Тилли.

— Да, это мосье граф де ла Герш и маркиз де Шофонтен!

— О! Так это правда!

— Да! Удачная находка для нас! — добавил Жан де Верт с презрением. — Два врага, преданных во власть императора… Они не появятся при дворе, государственная тюрьма — вот что для них нужно.

— Вы забываете, капитан, что эти два дворянина отдали мне свои шпаги! — возразил Жану де Верту Паппенхейм, гордо понимаясь со своего места.

— О! Я вас понимаю! Вы, наверное, хотите предоставить им свободу? Это благородный поступок.

— А ведь вы сделали так однажды, даровав, как мне помнится, свободу мосье де Парделан в битве при Люттере, — язвительно заметил Паппенхейм.

Жан де Верт поджал губы. Аргумент был веским и ответить на него он не мог.

— А я? — вскричал граф Тилли. — Неужели я здесь никто? Я полагаю, что дымящиеся руины ясно говорят о том, кто хозяин Магдебурга!

— Если вы — генерал армии, то я, полагаю, маршал империи!.. То, что принадлежит мне, я не отдам никому.

— Граф, знаете ли вы, с кем говорите?

— Господин граф Тилли, вы говорите с графом де Паппенхеймом, вот в чем я уверен!

Два командира посмотрели друг на друга, как два волка, пришедшие пить к одному источнику; один — с высоты поста, который занимал, другой — с надменностью, которое давало его происхождение; оба были бледны, как никогда.

Доведенный до крайности, граф де Папенгейм уже готов был удалиться, и никто не смог бы его остановить; возможно, часть армии последовала бы за ним, она предпочла бы все потерять, чем подчиниться кому-либо другому.

— О! Сеньоры! — воскликнул Жан де Верт. — Мы решаем участь двух пленников, выкуп за которых не будет превышать десяти золотых экю! Хорошо было бы, чтобы наши враги знали, с каким презрением мы к ним относимся. Они поведают шведам о том, какая участь ожидает армию, не подчинившуюся приказам графа Тилли. Она одержала десяток побед и слывет непобедимой и я уверен, что немало побед ожидает её впереди.

Речь, наполненная комплиментами в адрес имперской армии, уменьшила гнев генерала. Легкая улыбка появилась на его лице.

— Жан де Верт прав, — заключил он. — Пусть маршал делает с этими авантюристами все, что ему заблагорассудится, коль случай отдал их в его распоряжение.

Паппенхейм в раздумье направился к дому, где группа кирасир несла службу. Он прекрасно осознавал, что только что вел себя вызывающе с человеком, который не сможет ему этого простить. Также, он хорошо знал Жана де Верта, чтобы быть уверенным в том, что тот не откажется от своих планов. Необходимо было теперь защитить графа де ла Герш и маркиза де Шофонтена от возможных вражеских поползновений.

По выражению его лица пленники сразу поняли, что что-то произошло. Адриен и Диана поспешили к нему, чтобы узнать последние новости.

— Вы, надеюсь догадываетесь, откуда я пришел, — начал Паппенхейм. — Не пугайтесь, ещё не все потеряно, но вам необходимо разъединиться.

— Разлука? Сейчас? — удивленно воскликнула Адриен.

— Имя человека, против которого я не могу ничего сделать, высочайшее имя было упомянуто в разговоре. Мадемуазель де Сувини — узница Его Величества великого императора Германии, её сестра — мадемуазель де Парделан, — тоже!

Удивление не позволило м-ль де Сувини возразить.

Паппенхейм воспользовался наступившей тишиной, чтобы передать содержание состоявшегося разговора. Узнав, что их возлюбленых собираются увезти в Мюнхен или в Вену, Арман-Луи и Рено набросились на генерала, как две пантеры, в которых были пущены стрелы.

— Обе узницы! А мы? — наперебой спрашивали они.

— А вы, сеньоры, свободны.

— Это предательство! — воскликнул Рено.

— А вот эти слова, сеньор, я бы вам не простил, не были бы вы моим гостем! — ответил Паппенхейм, побледнев. — Я сделал все возможное, чтобы спасти вас; но не все в моей власти, я не хозяин и тем более не Фердинанд Габсбург! Более высокие головы склоняются пред этим высоким именем. Тем не менее, будьте спокойны, девушки будут находится под моей опекой.

— И вы отвечаете за них своей жизнью и честью! — воскликнул де ла Герш.

— Нет никакой надобности мне об этом напоминать, граф. А сейчас, сеньориты, вы можете ехать!

— Как, уже? — воскликнул Арман-Луи, подходя к Адриен.

— Чем раньше, тем лучше!

— Чего вы боитесь? — спросила м-ль де Сувини.

— Я ничего не боюсь, и я сомневаюсь во всем. Откуда я могу предвидеть, что придет в голову человеку, командующему Магдебургом? Около него находится человек, ненавидящий вас, — быть может, он поддастся его советам.

— О! Поехали скорей! — закричала Адриен.

Граф де ла Герш поднялся.

— Объясните нам, наконец, — попросил он, — мы обязаны своей свободой графу де Паппенхейму?.. Это правда?

— Да! — тихо ответил граф.

— Мы находимся под вашим покровительством, но я вижу здесь кирасир, который по знаку своего генерала убьют каждого, кто посмеет посягнуть на его безопасность.

— Да, вы совершенно правы! — Но против вас граф Тилли, Жан де Верт и армия!

— Это значит сила, хитрость и гнев!

— Значит, если последовать вашему совету, нам нужно уезжать этой ночью?

— Лучше прямо сейчас.

— И мы должны следовать прямо к шведским позициям?

— Не оглядываясь назад!

Адриен и Диана глубоко вздохнули. Этот вздох отозвался в сердцах Армана-Луи и Рено.

— О! Я понимаю вас! — воскликнул маршал. — У вас есть тысяча вещей, чтобы сказать друг другу, тысяча мыслей, чтобы обменяться ими…быть может, это мечты о том, как и что предпринять, чтобы соединиться вновь и обрести свободу.

— И мы верим, что у нас будет свобода, и нам помогут наши шпаги и Бог! — воскликнул Рено.

— Останьтесь пока… Я вам даю ночь, это предосторожность, но, быть может, она будет содействовать вашей безопасности. Я не буду бороться с любовными советами, я знаю, каких глупостей можно натворить, если следовать им. Хорошо, что это будут только глупости!

Этот намек на события, произошедшие в Гранд-Фортеле, заставили покраснеть м-ль де Сувини. Г-н де ла Герш получил доказательство, что Паппенхейм уже не тот, каким был прежде; он взволнованно пожал ему руку. При виде этого, Рено подошел к великому маршалу.

— Две женщины в ваших руках, — произнес он взволнованно, — благородное желание сделать их свободными. Есть ли у вас силы, чтобы победить императора? Одно ваше слово, и эти женщины будут молиться за вас всю жизнь!

Не отвечая, Паппенхейм быстро подошел к окну и открыл его.

— Посмотрите! — указал он вдаль.

И молодые люди увидели вдали черный занавес дыма, озаряемого вспышками. Это были солдаты, стрелявшие из мушкетов.

— Там, вдалеке, валлонские отряды, а ещё дальше, баварские полки. О! Жан де Верт предпринял все меры предосторожности… Я думаю, вы не хотите сражения, где столь велики шансы потерять жизнь!

— Да, но мы думаем не о себе, а о них! — показал Арман-Луи на девушек.

Великий маршал закрыл окно.

— Я не могу сегодня исполнить вашей просьбы, — со вздохом ответил он. — Там, где командует граф Тилли, где находится Жан де Верт, нужно вверять свою судьбу Богу! Сегодня они на коне, а завтра, быть может — мы победим!

6. Шутки вокруг теста

В то время, как описанные выше события происходили в одном их уголков Магдебурга, вокруг дома, где расположился Жан де Верт, кружил монах, по виду принадлежавший к ордену капуцинов. Это был человек, длинный, как жердь, худой, как лапка зайца, сухой, как кусок веревки и, к тому же, бледный, как саван. Его живые глаза никогда не упускали того, что творилось вокруг; всегда в движении, с хмурым взглядом из-под нависших бровей, он производил впечатление человека беспокойного, нелюдимого и лукавого. Иногда монах забывал отвечать на просьбы солдат, ожидающих его благословения. Иногда он небрежно крестил их правой рукой, и в этот момент на его лице блуждала лукавая улыбка. Он старался не удаляться от окна, перед которым прохаживался баварский часовой.

Наступила ночь. Умолк шум. Несколько ещё горевших домов отбрасывали свет на потемневшее небо. Вдруг на соседней улице послышались тяжелые шаги. Люди шли быстро и звук их шагов отдавался в тишине. Тень капуцина уже четко вырисовывалась на стене дома, освещенного отблесками пожара.

Монах наклонился вперед, чтобы лучше разглядеть происходящее.

— Это он, — прошептал монах, — ещё немного через час я обрету то, что судьба некогда отобрала у меня.

Тем временем перед домом появился Жан де Верт.

Капуцин поспешил к нему и, скрестив руки на груди, поклонился ему с серьезным видом.

— Вы соизволите уделить несколько минут своего драгоценного времени, чтобы выслушать скромного служителя церкви? — обратился он к Жану де Верту.

— Прямо сейчас? — спросил баварец.

— Сейчас, если вас не затруднит, — попросил монах и с серьезным видом добавил. — Речь идет о человеке, которого вы особенно ненавидите, я говорю о г-не де ла Герш.

Жан де Верт окинул монаха острым взглядом.

— Пирог с мясом, дополненный четырьмя бутылками доброго вина, отвоеванными у ренегатов Магдебурга, вам пойдет, отец мой?

— Не смотря на то, что мы с вами делаем одно и тоже дело, вы — своей шпагой, а я — словом, склоняюсь в пользу пирога.

— А как насчет бутылки вина?

— Согласен, сеньор.

— Итак, пойдем, поговорим за трапезой.

Монах низко поклонился и последовал за Жаном де Вертом в низкий зал дома, где располагались хорваты.

Большой дубовый стол украшал огромный пирог, его дополняли блюда из дичи и рыбы; в комнате стоял дивный запах. Четыре бутылки с тонкими горлышками украшали стол.

Жан де Верт улыбнулся:

— Да, хорошо захватить Магдебург! — и, делая знак капуцину, предложил ему сесть. — Пейте и ешьте, отец мой!

Монах поднял глаза к небу.

— О! — произнес он потеплевшим голосом, — когда целый день работал на Господа Бога, хорошо немного расслабиться и почувствовать себя немного свободным.

После этих слов монах подобрал широкие полы своего платья и набросился на пирог, не упуская также остальные блюда и запивая их рейнским вином.

— Сеньор, — произнес он наконец, вздыхая, — молитвы служителей церкви дают нам прощение. Мы помогаем всем, кто блуждает в потемках, кто ошибается и сам не может найти правильный путь к спасению.

— Святая церковь не ошибается никогда, — согласился Жан де Верт, откусывая огромные куски мясного пирога.

— Мне вдруг пришло в голову, что мы не должны проявлять жалость и снисхождение к тому, кто среди братьев-еретиков известен под именем де ла Герш.

— Ни жалости, ни снисхождения, вы правы, отец мой. Но вы не забывайте, что им заинтересовался главный генерал империи и маршал граф де Паппенхейм.

— Я это знаю и хорошо знаю, и вижу в этом дело рук самого дьявола. Но надеюсь, что колдовство победит оружие. Я должен заняться этим и тогда несомненно, мы победим этого гугенота.

— Ваш стакан!

Монах наполнил свой стакан до краев и выпил его залпом.

— Мосье граф де ла Герш, — произнес он с глупым видом, — отправится в путь через несколько дней. Он поедет по дороге, ведущей от Магдебурга к тому, кого шведы называют Густавом-Адольфом. Он постарается найти у него поддержку.

— Это невероятно, отец мой, но вы рассуждаете с такой ясностью ума, что я просто очарован.

— Таким образом, объединив оружие духовное и оружие времени, можно легко объявить г-нов де ла Герш и де Шофонтена вне государства!

— Вне государства? Я правильно понял?

— Дороги полны опасности! Мудрец никогда не может отвечать за завтрашний день!

Монах поспешил опустошить бутылку и выбросил её через окно.

— «Передо мной капуцин с рукой убийцы», — подумал Жан де Верт.

— Следите внимательно за моими рассуждениями, — продолжал монах, — эти нечестивцы, имена которых я не могу произнести, не испытав ненависти, однажды отправятся из Магдебурга, полные самых злобных планов. Дорогой они будут замышлять преступление. Но провидение не позволит им его совершить! Они все равно придут в таверну, хозяином которой будет святой человек, преданный интересам церкви. Он сжалится над ними и предоставит им ночлег.

— Но это нужно будет сделать так, чтобы ничья репутация не была запятнана.

— Сеньор принимает меня не за того человека. У меня есть девиз: быстрота и соблюдение тайны.

— Вы очень осторожны.

Монах склонил свою голову над тарелкой, которая была почти пуста.

— Я не ошибусь, если скажу, что мы не желаем никому смерти.

— Без сомнения, — произнес Жан де Верт и в его голосе слышалось восхищение. Он подумал, что этот человек, с которым он едва знаком, пожалуй превосходит в ловкости и хитрости Франца Креса в сотни раз.

— Знаете ли вы трактир, где можно все это сделать?

— Да, знаю.

— И вы беретесь проводить мосье де ла Герш туда, где он предастся долгим размышлениям?

— Мосье де ла Герш и, если вы согласны, и мосье де Шофонтена!

— Я соглашусь на это с превеликим удовольствием!

— Вы прекрасный человек! — радостно воскликнул монах. Оживленный, он позвал слугу и приказал принести ещё бутылок с вином, и немного мяса.

— Я восхищаюсь вашим аппетитом! — произнес, улыбаясь, Жан де Верт.

— Это привилегия чистого разума, — отвечал капуцин.

— А теперь, скажите, отец мой, вы взялись за это дело исключительно из любви к ближнему?

— Увы, нет.

— Тогда почему?

— Сейчас такое тяжелое время, что иногда я должен заниматься делами земными.

— Я слушаю вас, отец мой, и думаю, что мы сможем объединить усилия ради общего дела.

— В этом заключается мое самое сокровенное желание… Я ведь не всегда был ярым служителем церкви. Когда-то, в иные времена, я носил шпагу… Я признаюсь, что владел шпагой довольно хорошо.

— Я засомневался в этом, когда увидел вашу руку.

— К несчастью, дьявол сыграл со со мной злую шутку: однажды ночью, когда мы шутя сражались с оруженосцем Его Светлости герцогом Фринландом…я потерял…я убил его ударом кинжала.

— В порыве вспыльчивости, отец мой?

— Да, я долго раскаивался в этом перед людьми и перед Богом… Сейчас я должен получить прощение у его Светлости герцога Фринланда.

— Я беру на себя заботу об этом!

— Позже, путешествуя по Палантине, я повстречался с казначеем Его Преосвященства, архиепископом города Майнца; мы провели ночь в беседке. Наутро там не обнаружили ни казначея, ни казны. Злые люди пустили слух, что я имел к этому какое-то отношение. Было прекрасно, что Его Преосвященство предаст случившееся забвению и прекратит поиск казначея.

— Я напишу сеньору, архиепископу Майнца.

— Еще позже, находясь в Баварии, в одном из замков, где играли свадьбу, группа студентов и цыган одели невесту в свой свадебный наряд, расшитый драгоценными камнями. Непредвиденный случай привел меня накануне в эту компанию бродяг, окрестившую меня своим капитаном… Невеста вернулась в замок через восемь дней и подстриглась в монахини. Но, увы, никто не знал, что случилось с драгоценностями.

— Такие вещи так легко теряются?

— Меня обвинили в похищении и ограблении! Было трудно убедить хозяина замка, графа святой империи, монсеньора, не вспоминать больше об этой истории…

— Я замолвлю слово выборщику Максимилиану, моему другу, и я надеюсь, что он не откажет мне в просьбе.

— А теперь мне остается, сеньор, рассказать о моей последней просьбе. Я был бы полностью счастлив, если бы такой человек, как вы, богатый и знатный, приютил бы меня. Простое одеяние подходит мне больше, чем монашеская ряса; я ничего не имею против этой одежды, но у каждого есть тайные желания, а я хотел бы носить военную форму. Но это вовсе не помешает при случае спрятать голову под капюшоном.

— Дьявол, отец мой, вот уже час, как мне пришла мысль, что вы могли бы заменить моего старого слугу, которого я потерял. Моему Францу не было равных. В труднейших обстоятельствах он не раз выручал меня. Он был, правда, очень жадным, но не смотря на это, я любил его. Вы мне подходите.

— Вы мне льстите!

— Нисколько. Я говорю так, как есть: вы умны, энергичны, находчивы.

— Итак, вы согласны?

— Без сомнения.

— И я теперь при вас?

— С этого вечера.

— Сеньор, — вскричал монах, швырнув четыре пустых бутылки в окно, — если верно то, что упавший стакан непременно разбивается, то также верно, что я упаду к вашим ногам, если увижу этих проклятых де ла Герш и Шофонтена с веревками на шее и со связанными руками! Один — вам, другой — мне!

— О! Так ты их тоже ненавидишь?

— Посмотрите, на моей груди огромный шрам. Его нанес кинжалом один из них. Надо ли говорить о том, что я не забуду человека, который меня ранил!

— Скажи мне свое имя!

— Матеус Орископп!

— За дело, Матеус, и, если ты будешь служить мне верой и правдой, скоро не будет в Германии капитана, более богатого и преуспевающего, чем ты!

7. Хор монахов

Закончив трапезу, Жан де Верт забеспокоился; он думал, что его новый слуга не сможет встать после такого сытного обеда. Какого же его было удивление, когда капуцин вскочил из-за стола с быстротой кошки, а в это время последний кусок мяса и последний стакан вина исчезли в его животе. Но по его виду можно было сказать, что Матеус питался одним хлебом и водой. Он остался таким же бледным, как и был.

— Теперь я хочу денег! — произнес он звонким голосом. Жан де Верт положил свой кошелек на стол.

— Вот, возьмите столько, сколько нужно.

— Я беру все! — ответил Матеус, пряча золотые монеты в карман. — Вот что закроет глаза и откроет уши отца Инносента.

— А, его зовут Инносент, того хозяина таверны, о котором ты мне говорил?

— Он всегда окажет услугу ближнему.

Матеус уже открывал дверь, когда Жан де Верт схватил его за руку:

— Что мне будет залогом твоей верности?

— Вот это, — ответил капуцин, положив руку на шрам, оставшийся от кинжала Рено, — и исповедь, которую я вам доверил. Самой её малой части хватило бы, чтобы очернить любого честного человека.

— Иди! — вскричал баварец.

Через час хорошо одетый всадник с двумя слугами, державшимися почтительно в отдалении, выехал из Магдебурга. Это был Матеус Орископп, путешествовавший, как дворянин.

Проезжая мимо дома графа де Паппенхейма, он увидел на верхнем этаже свет, а потом услышал в тишине наступившей ночи высокий мелодичный голос, певший Давидовы Псалмы. Не в первый раз Матеус слышал этот мелодичный голос, он ему напомнил таверну «Мальтийский крест» в пригороде Бергейма. Элегантные фигуры двух мужчин вырисовывались на фоне освещенного окна.

— Пойте, пойте, — прошептал Матеус. — Посмотрим, как вы скоро запоете!

И он исчез в темноте.

Арман-Луи и Рено е могли больше задерживаться около м-ль де Сувини и м-ль де Парделан. К мысли о скоро разлуке примешивалось чувство страха, что они оставляют девушек в руках ужасного человека, который к тому же был их врагом. Как бы лояльно он к ним не относился, они были его пленницы. На что они смели надеяться? Рено кусал свои усы, с его губ готовы были слететь слова возмущения. Арман-Луи в это время ходил по комнате взад-вперед большими шагами. Безмолвный и бледный от отчаяния, он смотрел в небо.

— Побеждены! — повторял, не переставая, Рено.

— И обе, — узницы! — повторял Арман-Луи.

Шли часы, и самые невероятные идеи рождались в их умах. Адриен и Диана казались более выдержанными и спокойными, чем мужчины.

— О! Чего вы боитесь? — говорила мадемуазель де Сувини уверенным голосом. Вы не можете сомневаться в том, что мое сердце может измениться. Моя жизнь до этого — это цепь испытаний. Считаете ли вы меня неспособной перенести новые? Мое сердце готово ко всему и я останусь верна имени, которое ношу. Через несколько месяцев, быть может, мы снова увидимся. Нам останется впереди ещё много лет, чтобы быть вместе. Выше голову, друг мой, и надейтесь на лучшее! Бог, вырвавший меня из лап мадам д`Игомер, снова поможет мне. Я надеюсь на Его милость. Придет день, когда воспоминание о Магдебурге станет для вас историей. Это останется в прошлом. Дайте мне вашу руку, Арман-Луи, и вручите свою судьбу провидению. Оно не ошибается!

Диана в это время говорила о том же с Рено, но с иронией, отличавшей её характер от характера сестры.

— Разве вы теперь не тот человек, которого я знала когда-то, воин, любящий опасности и готовый бежать навстречу приключениям? Не исчезла ли, случайно, ваша преданность Швеции? Ваша шпага и ваш кинжал ещё в состоянии сражаться? Вы полагаете, что не готовы перенести несколько недель нашей разлуки? Говорите, мосье, говорите, и если вы хотите, чтобы я впала в отчаяние, то дайте мне время поплакать. Я думала о вас, как о суровом человеке. Я прошу вас, оставьте это мнение при мне, а то сейчас вы похожи на опавший лист, дорожащий при малейшем ветерке. А быть может, вы боитесь потерять память подобно ребенку, теряющему игрушку? Вы принимаете меня за огонь, который может исчезнуть, и у вас не будет сил закричать: «де Шофонтен, в погоню!»

Рено поклялся, что тысячи лет, проведенные вдали от м-ль де Парделан, не поколеблют его чувств. Арман-Луи, со своей стороны, благодарил Адриен за то, что она вселила в них надежду и решимость. Момент прощания неумолимо приближался.

…Армия-победительница графа Тилли покидала останки Магдебурга. Завтра она должна была начать компанию против армии Густава-Адольфа. Паппенхейм лично сообщил им об этом. Час разлуки приближался. Шофонтен и де ла Герш об этом знали и были к этому готовы. Узнав обо всем, сердца их чуть не остановились.

— Сказать вам «прощай»!.. Покинуть вас? Это невозможно! — воскликнул Арман-Луи.

— О! Диана!.. — только и мог сказать Рено.

Адриен и Диана поспешили в молельню. Там, спрятавшись за тяжелую штору, Адриен смотрела на улицу; она сдерживалась изо всех сил. Сердце её разрывалось. Ее единственным желанием было никогда не расставаться с Арманом-Луи, хотелось не показывать слез, но, когда она увидела, как они исчезают вдали, силы покинули её. Она разразилась слезами. Рядом рыдала когда-то веселая Диана де Парделан.

— Боже, сжалься над ними! — молились они.

Граф де Паппенхейм желал сам во главе кирасир сопровождать де ла Герш и Шофонтена.

Несмотря на то, что граф Тилли дал ему слово чести, Паппенхейм больше доверял шпаге и своим солдатам. Сначала они ехали по дороге, ведущей на север; маршал следовал впереди, сзади — его кирасиры. В двух часах езды от Магдебурга они остановились.

— Итак, прощайте, сеньоры! Вы свободны! — обратился он к де ла Герш и де Шофонтену.

Дворяне продолжили путь. Некоторое время они ехали молча, как будто считали шаги, отделяющие их от пленниц.

Вдалеке было видно расположение имперской армии и хорошо замечались плоды её присутствия. Огромный столб пламени стоял над Магдебургом. Везде — сгоревшие деревья, разрушенный хижины. Траур, царивший в окружающей природе, соответствовал трауру, поселившемуся в их сердцах.

Рено первым пришпорил свою лошадь.

— Вперед! — прокричал он. — Чем быстрее поедем, тем быстрее вернемся!

Арман-Луи, Рено, а вслед за ними Магнус и Каркефу пришпорили лошадей и помчались к горизонту, туда, где они должны были встретиться с королем и его армией.

— О! — повторял де ла Герш сквозь зубы, — если им нужен гид, чтобы проводить их в Вену — то я к им услугам!

Продвигаясь все дальше вглубь страны, однажды вечером, падая от усталости, путешественники заметили на опушке леса таверну. Повсюду разносился запах свежего сена; это привлекло внимание лошадей.

— Вредные животные, — произнес Каркефу, — они хотят есть. А ведь я тоже голоден!

Лошади остановились у входа в таверну. Это было большое здание, его черные стены хранили следы пожара. Когда-то это был замок, теперь от него остались только одни обломки. Недалеко от этого сооружения, в маленькой беседке, сидел монах и читал свои молитвы. Тут же рядом молились ещё два монаха.

Хозяин подбежал к путешественникам и взял поводья лошади де ла Герш. Это был маленький человек, с кошачьими повадкам, с длинными руками. Волосы его были растрепаны. Он окинул взглядом знающего человека путников и их лошадей.

— Видно, что вы и ваши лошади сильно утомлены. Если вы хотите передохнуть — прошу к нам, здесь вы найдете сытный обед и мягкую постель.

— О! Да, вы правы, мы устали и хотели бы немного передохнуть! — ответил Рено, спрыгивая на землю.

— Знаете, иногда случается, что бедное животное остается без хозяина, мое сердце разрывается при виде таких лошадей. Обычно в таких случаях я привожу их к себе, кормлю, ухаживаю за ними, а затем предлагаю их добрым людям, которые останавливаются у меня.

Каркефу, за это время посетивший кухню, появился на пороге дома.

— Я никогда не встречал постоялого двора, чтобы в нем было так много монахов. В доме я насчитал их более десяти: двое возятся у плиты, двое — в саду, двое молятся в конюшне и ещё пятеро читают молитвы в беседке.

— Это святые отцы из ордена капуцинов, они паломники, идут из Колонны в Померанию — пояснил хозяин. — Их присутствие, несомненно принесет счастье моему дому,

— Отец Инносент! — обратился к хозяину тот, кто казался главным, — приготовьте, пожалуйста, мой суп: горсть чечевицы на воде и немного орехов.

— Да, вот это режим! — удивился Каркефу, привыкший всегда получать от еды наслаждение.

— Я не хочу ни вина, ни пива, — добавил монах, — воды из фонтана, находящегося в глубине сада, достаточно, чтобы утолить мою жажду.

И, надвинув капюшон на глаза, монах в сопровождении двух братьев удалился в сад.

Отец Инносент поспешил на кухню и скоро вернулся оттуда с дымящимся блюдом чечевицы и с тарелками, наполненными орехами. На приготовление обеда ушло не менее пятнадцати минут. Каркефу этот обед конечно же не устраивал. Он предпочитал более мирскую пищу, о чем и сказал хозяину.

— О! Сеньор, — отвечал Инносент, — святому отцу достаточно молитв!

Вскоре Инносент дал понять, что в его доме нет ничего, кроме орехов и чечевицы. Это привело Каркефу в грусть. Арман-Луи и Рено наспех проглотили несколько кусочков, не обменявшись и десятью словами. Они ещё находились во власти своих возлюбленных. Только о них они могли думать сейчас.

— Лошади должны быть готовы завтра к утру! — попросил де ла Герш хозяина.

Инносент взял факел и проводил молодых дворян в их комнаты. Окна одной выходили в сад, окна другой — на дорогу.

— Я хотел поселить вас в одной комнате, — пояснил хозяин, — но святые отцы занимают все комнаты на двоих, придется вас разъединить. Но я позаботился о том, чтобы вас никто не беспокоил. Здесь тихо и безопасно.

— Хорошо, причем ночь уже на исходе, — говорил де ла Герш, прощаясь со своим другом.

Хозяин вздрогнул при виде того, как Рено ставит свою обнаженную шпагу возле кровати и поспешил уйти.

8. Таверна отца Инносента

Отец Инносент прошел вглубь коридора, где тут же появился монах в капюшоне. Он что-то высматривал. Проходя по коридору хозяин тихо произнес:

— Птички в клетке.

Эти слова были услышаны монахом и он тут же исчез.

Около лестницы отец Инносент встретил Магнуса и Каркефу.

— Комнаты ваших хозяев наверху — сообщил он им, — я несколько сомневаюсь, когда поместил их туда, но…

— Не беспокойтесь. Наши хозяева обычно спят возле лошадей.

Это действительно было так и вошло как бы в привычку со времени отъезда из Магдебурга. Необходимо было продвигаться как можно быстрее и не было времени на обустройство лагеря. Магнус же знал по опыту, что если не относится к лошади с заботой, то можно её потерять. Каркефу и он не покидали седла. Спали и дежурили по очереди.

— Дайте своим лошадям сена, а сами отправляйтесь спать в теплые постели, — пытался уговорить их отец Инносент.

Он также пытался уверить их, что в конюшне много сквозняков и они могут схватить ревматизм, если будут ночевать в таких условиях.

— Там ещё и окна разбиты и двери плохо закрываются, — поспешил добавить он.

— Вот поэтому я не хочу, чтобы мои лошади заболели, — закончил разговор Магнус.

Отец Инносент больше не настаивал. На лице Магнуса было написано, что он никогда не отступит от своих слов.

— Дьявол, — шептал Инносент, — хорошо, что хозяева не захотели спать на лошадях.

К середине ночи последний фонарь погас в комнате хозяина, установилась тишина. Иногда было слышно, как лошади жевали сено и переступали с ноги на ногу.

Тут дверь коридора тихо отворилась и из своей комнаты тихо вышел монах. Под широким плащом можно было увидеть очертания шпаги. Вскоре появился отец Инносент, держа в руке фонарь, свет которого был едва заметен. Монах направился к комнате Армана-Луи, трактирщик — к комнате Рено. Оба приникли к замочным скважинам. Из комнат доносилось ровное дыхание спящих. Монах сорвал с головы капюшон и сбросил рясу. Это оказался Матеус Орископп.

— А теперь — за дело! — приказал он.

В сопровождении отца Инносента он исчез в темном проеме коридора, где присмотревшись, можно было заметить небольшую дверь.

Арман-Луи и Рено продолжали спать, одетые, в своих постелях.

Через несколько минут одна из деревянных панелей, окружавших комнату г-на де ла Герш, вдруг исчезла в неизвестном направлении. Сначала это была только щель, в которую мог проникнуть только кончик ножа, потом щель расширилась, наконец открылась, и в её глубине появились два силуэта. Тень от них упала на стену комнаты. Это были Матеус и отец Инносент. Они едва дышали. В руке каждого было по ремешку, тонкому и прочному. Они продвигались по каменному полу бесшумно, как кошки на своих мягких лапах. Позади них были ещё два монаха. Все четверо вошли в комнату Армана-Луи.

Мысли славного гугенота путешествовали по стране сновидений. Ему снилось, что открылась дверь дворца и вдалеке он увидел сад, наполненный светом. Адриен протягивала к нему руки. На них были цепи. Он было направился к ней, но на пути внезапно возникла хрустальная стена. Страшные чудовища подбежали к м-ль де Сувини и увлекли её куда-то. Арман-Луи хотел спасти её, но повсюду встречал сопротивление стены. Она была тверже алмаза и не поддавалась его усилиям. Полный отчаяния, он пытался разбить стену, но безуспешно. Тогда он пытался закричать, но его сдавленное горло не могло издать ни звука. Мускулы его напряглись, но встать он тоже не мог. Внезапно, он открыл глаза.

Четыре страшных лица склонились над его головой. Веревки связывали его ноги и руки. Прежде, чем он смог закричать, тяжелая рука схватила его за горло и начала душить.

Все это заняло не более двух минут с того момента, как была выставлена доска и до того момента, когда г-н де ла Герш, похожий на мертвеца, прибитого к своему гробу, лежал распростертый перед Матеусом.

— Узнаете ли вы меня? — произнес фальшивый монах, а в это время его сообщники держали Армана-Луи за руки. — Вы, помнится, выиграли первый тур, теперь очередь за мной.

Вместе с ношей монахи быстро исчезли в проеме стены. Матеус, повернувшись к отцу Инносенту, дрожащему от страха, произнес:

— Ну, что, теперь очередь за другим!

Вскоре то же, что произошло с г-ном де ла Герш, произошло и с г-ном де Шофонтеном. Таким же образом была вынута доска из стены, те же люди с ремешками в руках окружили кровать Рено, та же тяжелая рука схватила его за горло, крепкие веревки обхватили его руки и ноги. Его вынесли из комнаты точно таким же образом как и г-на де ла Герш.

— Обойдемся без шума, — шептал отец Инносент, все ещё дрожа. — Внизу спят два негодяя, они могут что-то заподозрить. Правда, нас больше, но у них огромные пистолеты.

— Я знал одного из них, — заметил Матеус, — его шкура не стоит ни гульдена!

Один из монахов проскользнул в конюшню, чтобы разведать обстановку. Вернувшись, он рассказал:

— Один из них устроился на стоге сена, другой дремлет с пистолетом в руке и со шпагой на коленях. Кажется, он меня не заметил.

— Вы правильно сделали, что себя не выдали, поспешим, время не терпит, — торопил отец Инносент.

Торопливыми шагами два сообщника поспешили на задний двор, где их ждали приготовленные носилки. Они уложили туда пленников. Матеус проверил, хорошо ли они связаны.

— Не шевелитесь, — предупредил Матеус Армана-Луи и Рено, прежде, чем накрыть их покрывалом, — при первом движении я прострелю вам головы.

В это время, в углу, отец Инносент считал золотые монеты, выданные ему Матеусом.

— Они какие-то легкие, — заметил он, — но мы ведь друзья, я думаю, что между нами не могут быть недоразумений.

Внезапно прозвучавший звук трубы заставил вскочить их на ноги.

— Неужели, это шведы, — со страхом прошептал отец Инносент.

Матеус нахмурил брови и проверил пистолеты:

— Тем хуже для вас, сеньоры, — произнес он, указывая на носилки.

Он быстро переоделся в платье монаха и надвинул капюшон. Решительным движением он отворил ворота заднего двора и, спрятав руки в широкие карманы своего платья, вышел. За ним последовали несколько монахов, несших носилки.

На горизонте занималась заря, но несколько звезд ещё мерцали в небе. В трактире в это время расположился отряд саксонских всадников. Отец Инносент подходил то к одному, то к другому, подливая вино в большие кружки. Он продолжал дрожать и не смел взглянуть в сторону конюшни.

Магнус был уже на выходе, когда Каркефу, проснувшись, произнес:

— Проклятая труба, а ведь я так хорошо спал!

Магнус подошел к носилкам.

— Там один из наших молодых монахов, он заболел лихорадкой этой ночью, — пояснил Маттеус, — помолись за него, брат мой.

Что-то вроде вздоха послышалось из носилок, Магнус отошел. Скоро монахи и носилки скрылись из вида.

Магнус посмотрел им в след и подумал, что скоро и они уедут отсюда. Вернувшись в конюшню, он увидел Каркефу, растянувшегося на сене.

— Проклятая труба, — повторил он и сладко зевнув, закрыл глаза.

В это время отец Инносент сбился с ног, обслуживая саксонских солдат. Наконец те расположились на отдых. Улучив момент, отец Инносент сначала шагом, потом бегом направился к еловому лесу, видневшемуся в полумиле от трактира. Там он нашел весь отряд Матеуса. Большинство монахов уже одели плащи из буйволовой кожи и оседлали лошадей, поджидавших их в чаще.

Другая же часть, к которой и присоединился Инносент, переоделись в костюмы торговцев, путешествующих от ярмарки к ярмарке. Уже не было видно ни монашеских платьев, ни капюшонов. Носилки, сброшенные в овраг, исчезли там.

Узников усадили на лошадей. Теперь они были похожи на пленных, сопровождаемых группой солдат. На них одели лохмотья, на головы водрузили остатки фетровых шляп.

— Удачи! — крикнул Матеус отцу Инносенту, давая сигнал к отправлению.

— Счастливого путешествия! — отвечал тот.

И два отряда, разойдясь в разные стороны, двинулись в путь.

9. Клятва Магнуса

Тем временем везде слышались отголоски утра; крестьяне выгоняли скотину, осторожно оглядываясь, нет ли врагов на горизонте. По дороге ехали телеги, звенели колокола соседнего монастыря, везде кипела жизнь. Уже саксонские всадники покинули постоялый двор, уже два раза Магнус проверял лошадей, а г-н де ла Герш и Рено все не просыпались.

— В первый раз мой хозяин опаздывает, — с тревогой в голосе произнес Магнус.

— Пусть поспит! Бог благословляет сон, — отвечал на это Каркефу.

Наконец, терзаемый чувством голода, Каркефу покинул свой стог сена и направился к кухне. Через минуту он появился с грустным лицом.

— Удивительно, на кухне никого нет. Я заглянул во все углы и никого не нашел. Мне кажется, что в трактире вообще никого нет.

— Как никого? — удивился Магнус.

— Отправиться в путь без завтрака — это несправедливо! — проворчал недовольно Каркефу. Но Магнус уже не слушал его. Он быстро поднялся по лестнице трактира, пересек коридор и постучал в дверь комнаты г-на де ла Герш.

Ему никто не ответил.

— Это Магнус, откройте! — громко позвал он.

Магнус прислушался, но не услышал ответа. Каркефу, последовавший за ним, побледнел. Тогда Магнус ударом ноги выбил дверь и поспешил в комнату. Она была пуста. Сбоку от кровати он заметил дыру.

— Сюда! — крикнул он и бросился туда.

Каркефу же вышиб дверь в другую комнату и обнаружил там точно такую же картину. За кроватью сияла точно такая же дыра, как и в предыдущей комнате.

— Несчастные! Их похитили! — закричал Каркефу и нырнул в проем.

За ним находились несколько ступенек, спустившись по ним наощупь, он наткнулся на дверь в потайной ход. Он привел его на задний двор постоялого двора, поросшего густыми кустами и деревьями. На влажной земле отчетливо были видны многочисленные следы. Тут же был и Магнус, рыскавший повсюду, как волк. Он что-то бормотал себе под нос, лицо его было бледным. Под ногами он вдруг увидел монашеский капюшон.

— О! Это они! И мы ничего не слышали!.. Я не буду Магнусом, если не догоню их.

Но внезапно отчаяние победило его неукротимую энергию; старый воин присел на камень и спрятал лицо между ладоней.

— Мой бедный хозяин! Что они с ним сделали! — повторял он, рыдая.

Превозмогая отчаяние, он поднялся и, протягивая руку к Каркефу, проговорил:

— Друг мой, мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан в руках де Паппенхейма, господин де ла Герш и господин де Шофонтен выкраны Жаном де Вертом. Только мы можем спасти их. Если ты согласен идти со мной до конца, то пусть они поберегутся! Они ещё не знают, на что мы способны!

— Положись на меня, Магнус. Командуй, я подчиняюсь тебе! — просто ответил верный своему долгу Каркефу.

— Поклянись вместе со мной, что мы преодолеем трудности войны, что мы дойдем до края света, но спасем господина де ла Герш и господина де Парделана! А если один из нас погибнет, другой не пожалеет своей крови на это священное дело и будет сражаться до последней минуты.

— Я клянусь в этом!

— Тогда в погоню! Мы должны их догнать и убить!

Каркефу был в седле ещё быстрее, чем Магнус. Он уже не был голоден, ему уже не хотелось пить. Он бросился навстречу опасностям.

Перво-наперво, выехав из постоялого двора, им нужно было узнать направление, в котором скрылся отряд монахов. Достигнув елового леса, они обнаружили носилки, брошенные на дно оврага. Магнус указал на них:

— Наши хозяева были там, понимаешь?

Вокруг они не обнаружили следов крови, значит об убийстве не могло быть и речи. Если бы г-н де ла Герш и г-н де Шофонтен были убиты, то они не смогли бы их оттуда вытащить, слишком глубокий был овраг.

— Будем искать! — решили они.

На опушке леса Магнус и Каркефу увидели многочисленные следы похитителей и их лошадей. Видимо здесь они делали остановку. Длинные вереницы следов расходились в разные стороны.

— Ты поедешь вправо, а я — влево, — распорядился Каркефу. — Тот, кто первым объедет поляну, подождет другого. Гляди внимательно, не пропусти ничего. Если вдруг обнаружишь какие-то следы, сломай ветку и запомни направление, по которому ты шел, я присоединюсь к тебе. То же сделаю и я, если замечу что-нибудь.

Магнус и Каркефу пустились на поиски. Два часа спустя они встретились, один приехал с запада, другой с востока.

— Ничего, — с горечью произнес Каркефу, — на дороге сотни следов.

— Ты пошел по ложному следу, — отвечал Магнус, — у меня новости получше.

— Ты видел монаха?

— Монаха? Ты думал, что он будет в монашеском одеянии? Нет, нет, я встретил нищенку, собирающую в лесу хворост. Вот она и рассказала мне, что видела, как везли двух пленных на лошадях. Их окружал отряд солдат. Они ехали очень быстро.

— Мы поедем ещё быстрее и догоним их! — воскликнул Каркефу.

Они продолжили путь. Дорога привела их в маленький город. Здесь проходило за день не менее двадцати отрядов солдат. Что касается пленных, то их было около двенадцати, среди них были и молодые и старые. Некоторые из отрядов делали в городе остановку, другие проследовали без остановки. Магнус и Каркефу следовали из трактира в трактир, расспрашивая всех встречных. Никто не видел ни монахов, ни похитителей. Лишь один конюх рассказал, что какой-то солдат, садясь в седло, оступился, упал и поломал ногу; его поместили в одну из комнат.

— Мне показалось странным, — продолжил конюх, — что у этого человека, ругавшегося, как язычник, были при себе четки, как у монаха.

У Магнуса мелькнула догадка.

— Проводите меня к этому человеку, — попросил он, обменявшись взглядом с Каркефу, — как раз его-то мы и ищем… Но будет ли он рад нашей встрече? — добавил он совсем тихо.

Каркефу и Магнус молча прошли в комнату, где находился раненый.

— Эй, друг! Это к тебе! — произнес конюх, открывая дверь.

Раненый узнал вошедших с первого взгляда и ужас отразился на его лице. Это укрепило Магнуса в его подозрении. Он достал кинжал и, приблизившись к лежащему на кровати человеку, прошептал:

— Ни слова, а то я убью тебя!

Каркефу тихо прикрыл дверь и скомандовал:

— А теперь — говори!

Раненый следил за каждым движением вошедших ненавидящим взглядом.

— Ты был вместе с этими негодяями прошлой ночью на постоялом дворе? — начал разговор Каркефу.

Раненый только вздохнул в ответ.

— Значит, это вы похитили господина де ла Герш и де Шофонтена? — прибавил Магнус.

— Наш командир возглавлял эту операцию, мы лишь подчинялись ему.

— А как зовут вашего командира?

— Матеус Орископп!

— Матеус! — вскричал Каркефу. — Ты сказал — Матеус Орископп?.. Бог мой! Ведь граф и маркиз могут быть уже мертвы!

10. Укол булавки и удары когтей

Тем временем Матеус Орископп следовал по дороге в сопровождении отряда солдат. Они были хорошо вооружены, но у них не было денег, чтобы менять уставших лошадей на свежих. Солдаты останавливались, чтобы в спешке перекусить и снова трогались в путь. Заметая следы, они несколько раз меняли направление движения и одежду.

Арман-Луи и Рено обычно ехали в седле. Их выдавали за государственных преступников, переправляемых солдатами армии Тилли в Мюнхен. Несколько раз Матеус помещал их в карету с зашторенными окнами. В этом случае их выдавала за больных, которым вреден воздух. Матеус ни на минуту не выпускал пленников из виду, но разговаривал он охотней с Рено.

— Удача и несчастье идут рядом в жизни, — говорил он ему. — Браденбург и Саксония не похожи на Нидерланды. Там это Малин, здесь — это Магдебург! Однажды вы победили Матеуса Орископпа, в другой раз он оказался сильнее. Но, видите, я поступаю благородней, чем вы: вместо того, чтобы убить вас, я дал вам лошадей, предоставил еду и охрану. Позже вы получите жилье, на которое имеете право.

Двенадцать миль отделало отряд от постоялого двора отца Инносента. Они продолжали путь по стране, наводненной остатками разгромленной имперской армии. Матеус, внезапно подобрев, освободил пленников от кляпов.

— Теперь можно поговорить! — обратился он к Рено.

Рено, нисколько не желавший говорить с негодяем Матеусом, окинул его взглядом и скорчил гримасу.

— Мой дорогой, — обратился он с презрением, — вы так безобразны! Подрумяньте и подпудрите лицо, хотя бы, тогда — возможно, — и поговорим!

Несколько солдат разразились смехом. Матеус покраснел.

— О! Вы надсмехаетесь! — воскликнул он. — Я посмотрю, как вы будете вести себя там, куда я вас везу!

— Посмотрим, но не знаю, понравится ли Богу, что вы делаете! — холодно ответил Рено.

С этого момента безобразная внешность Матеуса стала предметом бесконечных обсуждений. Когда Матеус отвратительнее — вечером или утром, на ногах или на лошади, во время завтрака или во время обеда, при свете лампы или в лучах солнца. К тому же, Рено заметил, что Матеус несуразно сложен, — и по этому поводу так же было отпущено немало острот.

— Посмотрите, господа, у него нос как у дятла, глаза как у совы и рожа, как у козла; тело как у обезьяны; ноги как у цапли; шея как у жирафа. А уж такого жадину ещё нужно поискать!

Матеус изо всех сил старался делать вид, что насмешки его не трогают.

Но француз видел, что это совсем не так, и продолжал острить.

— Не кажется ли вам странным, — обратился он однажды к Матеусу, — что человек с таким длинным носом имеет также и широкий рот? Это слишком для одного лица. Прибавим сюда маленькие глаза и большие уши…

В другой раз он произнес:

— Как ты думаешь, какое лицо должен иметь человек, у которого душа ничтожна, как у червя? Это будет не лицо, а вывеска. И мы разобьем эту вывеску об дерево!

Эти разговоры, конечно, слышали негодяи Матеуса и они не прошли бесследно. Несмотря на то, что это были люди с каменными сердцами и привыкшие к суровым военным будням, многие из них сочувствовали господину де ла Герш и господину де Шофонтену. В какой-то момент Матеус понял, что пленных могут вдруг освободить. Он больше не мог рассчитывать на помощь людей, окружавших его. Подозвав к себе Рудигера, в котором он больше всего сомневался, Матеус предложил ему:

— Я даю тебе тридцать золотых дукатов, это все твое жалование. Пересчитай их и отправляйся к дьяволу!

— О! Вот это благодарность!

— Я думаю, что нам уже не по пути!

— Помнится, вы обещали мне покровительство!

— Благодари Бога, что я с тобой рассчитался! Уходи быстрее!

Рудигер посмотрел в окно и увидел во дворе двадцать всадников, готовящихся к отъезду. Это были остатки отряда, разгромленного в бою со шведами.

— Я их собрал сегодня ночью, — объяснил Матеус. — Среди них есть хорваты и болгары. Они убьют человека также легко, как выпьют стакан воды.

Рудигер почел за благо уйти.

После ухода Рудигера Матеус поменял дорогу и приказал не останавливаться ни днем, ни ночью. К концу недели они очутились перед замком, двери которого открылись, как только Матеус шепнул несколько слов на ухо коменданту. Проверив все углы, Матеус объявил, что это место им подходит и приказал всем располагаться на отдых.

Замок Рабеннест располагался на вершине горы, у подножия которой протекала река. От посторонних взглядов он был укрыт густыми лесами; толстые стены, четыре башни, подъемный мост делали его неприступным для нападавших.

Рено поместили в башню Ворона, Армана-Луи — в башню Змеи. Башни отличались друг от друга своей формой: одна была круглой, другая — квадратной. Обе были довольно прочными, с толстыми стенами; мебель в них была одинаковой: убогие ложа, две табуретки, железная печка, ветхий деревянный стол; два маленьких окошка едва пропускали солнечный свет, но ветер и дождь проникали туда одновременно.

— Видите комнаты? В них есть мебель, — показал Матеус узникам.

— Это почти так же очаровательно, как вы! — произнес в ответ Рено.

— Положитесь на меня, будет и пища! — продолжил Матеус.

— Надеюсь, она не будет соответствовать вашей внешности, дражайший!

Матеус изобразил на своем лице что-то наподобие улыбки, бросил на Рено циничный взгляд и закрыл за собой дверь.

Ночью ничто не нарушало тишины уснувшего замка. Только ветер шумел между прутьями решетки. У подножия башни можно было различить шаги часовых.

Рено решил петь для того, чтобы его друг знал, в какой части башни его поместили. Арман-Луи, услышав голос друга, одним прыжком достиг стены и приник к прутьям решетки.

Прямо перед ним возвышалась башня, откуда доносился голос друга; океан темной зелени простирался до горизонта. Глубокий вздох вырвался из груди г-на де ла Герш и он бросился на свое ложе. В душе он горячо молился Богу.

Наутро дверь камеры открылась и на пороге появился Жан де Верт.

— Я не желаю с вами разговаривать! — резко произнес Арман-Луи.

— Господин граф, — холодно отвечал баварец, — не забывайте, что рядом с вами нет Густава-Адольфа и мы не в Карлскроне!

— Что вы хотите от меня?

— Все очень просто! Вы — мой пленник, законы войны дают мне право требовать за вас выкуп… Заплатите мне золотом — и можете быть свободны!

— Но где я смогу взять ту сумму, которая устроила бы вас?

— Я хочу вам сказать, что у нас есть другой способ прийти к соглашению и этот способ намного проще.

— Объясните!

— Вам только нужно отказаться письменно от руки мадемуазель де Сувини, отказаться от обещания, данного ей, и с этой минуты двери замка откроются перед вами.

— Вот что вы, оказывается, подразумеваете под более подходящим способом! Так знайте же: я прежде умру, чем подпишу подобное заявление!

— Я просил бы вас сначала подумать, прежде, чем дать окончательный ответ! Дело в том, что король Густав-Адольф не знает о вашем местонахождении, его армия далеко отсюда и никто не придет вам на помощь.

— Если это все, что вы хотели мне сказать, считайте ваш визит законченым! Поберегите ваши силы для других дел!

Жан де Верт поднялся и позвал слугу; его лицо оставалось невозмутимым. Когда слуга принес требуемые предметы, Жан де Верт продолжал:

— Вот перо, чернила и бумага; несколько написанных слов сделают вас свободным. Подумайте, и не стоит упорствовать! Стены этого замка сложены из надежного камня и простоят очень долго. А пока — прощайте, граф!

Арман-Луи не пошевелился. Скоро шаги Жана де Верта стихли вдалеке.

Из башни Змеи Жан де Верт проследовал в башню Ворона. Там он нашел де Шофонтена, рисующего на стене профиль Матеуса железной вилкой.

— Господин маркиз, я не хотел вас беспокоить, — обратился к нему Жан де Верт, входя, — продолжайте рисовать, если вас это забавляет!

Рено повернулся к нему, нисколько не удивившись.

— О, я нисколько не спешу, так как моя модель всегда перед глазами; каков парадокс: такой урод и на службе у вас!

— Я полностью доверяю Матеусу Орископпу!

— Он этого достоин!

— Превратности войны привели вас к нему!

— Точнее, в его когти, барон!

— Он сейчас вправе распоряжаться вами!

— Да, но мне кажется, что вы злоупотребляете этим!

— Тем не менее, если вы отречетесь от руки мадемуазель де Парделан, то я смогу предложить вам свою помощь и вытащить вас отсюда!

Рено изобразил удивление на лице.

— Но, позвольте, я считал, что вы предпочитаете мадемуазель де Сувини! — воскликнул он.

— О! Я думаю о ней все время, но если я попрошу отречься от её кузины письменно, то, как я считаю, это осчастливит мадемуазель!

— Господин барон, вы слишком хорошенький, а у меня характер вспыльчивый и дурной, я могу в гневе разбить что-нибудь: стол, скамейку, все, что попадется мне под руку о спину того, кто посмеет заговорить о мадемуазель де Парделан. Мой гнев не будет иметь границ! А теперь, я надеюсь, вы меня поняли и беседа наша закончена?

Жан де Верт встал и, указывая на чернила, перо и бумагу, которые поставил на стол слуга, произнес:

— Здесь все, что вам нужно — две строчки на бумаге, и в знак нашей дружбы Матеус предоставляет нам лошадь, на которой вы покинете этот замок!

Несколько минут спустя можно было услышать звон цепей опускающегося моста: Жан де Верт покинул замок.

Снова наступила ночь, она была такой же темной и молчаливой, как и предыдущая. Арман-Луи приник к решетке окна и увидел свет в башне напротив. Свет двигался в разных направлениях. Это Рено с помощью дыма факела рисовал на стене камеры гротескное изображение Матеуса. Затем Рено принялся петь.

Г-н де ла Герш не умел распыляться; его ум был занят только одним: мадемуазель де Сувини, только она. Где она сейчас, в этот момент? Не забыл ли Паппенхейм обещания, данного на руинах Магдебурга? Увидит ли он когда-нибудь Адриен? Найдет ли он её такой же верной и любящей? И что стало с верным Магнусом? Не убит ли он? Если жив, сможет ли он выручить своего хозяина, как сделал это в прошлый раз?

— О! Когда имеешь таких верных и преданных друзей, надежда всегда должна быть в сердце! — думал он.

Дни бежали за днями, все та же тишина, прерываемая лишь порывами ветра, все те же песни Рено. Когда де ла Герш пытался увидеть что-либо через окно камеры, он мог различить только темные деревья вокруг замка.

Часы тянулись медленно; каждый день, точно в полдень, Матеус входил в карцер, бросал взгляд на стол, и, не видя там ничего, выходил, не говоря ни слова.

Арман-Луи начал замечать, что скудный паек, который ему давали во время завтрака и обеда, начал постепенно уменьшаться: кусочек хлеба становился все меньше, все меньше давали мяса. Это был рацион больного, предназначенный здоровому, пища ребенка, которую давали солдату.

Когда он сказал об этом Матеусу, тот улыбнулся:

— В гарнизоне есть случаи заболевания от обильной еды.

Арман-Луи решил больше не жаловаться. На следующий день это уже был обед отшельника.

Открыв наутро глаза, Арман-Луи заметил двух птичек, прилетевших к окну его камеры поклевать крошек. Вдруг в его голову пришла неожиданная идея. С помощью одеяла он поймал маленьких воришек. Теперь каждое утро он ловил несколько птичек. Затем он привязывал к их шейкам или крылышкам с помощью ниток кусочки бумаги, где писал: «Замок Рабеннест», и ниже «Арман-Луи де ла Герш». Проделав это, он даровал свободу маленьким пленникам, и божьи птахи улетали в окошко.

«Кто знает, — думал Арман-Луи, — быть может одно из этих посланий попадет в руки друзей».

Такие же наблюдения об обеде, которые сделал де ла Герш, сделал и Рено. Утром — легкое подобие завтрака, днем — легкая тень обеда.

Однажды утром, сильно проголодавшись, Рено запустил в слугу, принесшим очередной обед, кость. На следующий день паек был снова уменьшен. Тогда Рено решил поиздеваться над Матеусом, изобразив его в виде скелета.

Время шло. Рено первое время сопротивлялся этой медленной пытке голодом. Затем он заметил, что слабеет. В желудке начались боли, в ушах появился какой-то звон. Он ждал время завтрака с нетерпением и набрасывался на еду, как зверь на добычу. Это было противно, но приходилось подчиняться чувству голода.

Рено уже больше не мог издеваться над Матеусом. Слова сарказма уже не могли сорваться с его побледневших губ. Упражняясь в жестокости, Матеус решил иногда приводить Рено в комнату, где обедали солдаты. Звон посуды долетал до ушей пленника, как припев веселой песни; запах блюд, подававшихся в изобилии, разрывал его внутренности.

— Маркиз! Одно ваше слово — и я вам брошу кость! — издевался Матеус.

— Это удивительно, но гурманство вам не идет, дорогой сеньор! — пытался шутить в ответ Рено. — Вы ещё более некрасивы, когда едите.

В этой жестокой борьбе первенство не всегда было за Матеусом. Часто вокруг все смеялись и то, что было по дороге в Рабеннест, началось снова. Солдаты перестали подчиняться ему, некоторые из них открыто сочувствовали пленнику, так мужественно переносившему страдания. Матеус быстро заметил это и был страшно возмущен.

Теперь каждый день в комнату Рено заходил врач, щупал пульс и качал головой, приговаривая:

— Да! Пульс быстрый и тяжелый, видно, режим слишком суров… Немного диеты — и вам станет лучше.

Рено пришло в голову серьезно спросить доктора, является ли он отцом или братом Матеуса, а может его племянником или сыном. Ему почему-то показалось, что их носы схожи.

Однажды утром Матеус появился в комнате Рено. Весь пол был усеян кусочками бумаги. Присмотревшись, можно было разглядеть фигуру Матеуса — хозяина Рабеннеста.

— Будьте осторожны, мой добрый сеньор! — воскликнул Рено. — Не наступите на эти картинки, а то вы рискуете попасть ногой в пасть волка. Какой траур для вас!

Матеус поклонился:

— Господин маркиз! Жан де Верт готов даровать вам дворец и титул принца; это, конечно, слишком… Но, если вы все-таки не подпишите эту бумагу, он будет вынужден применить к вам более жестокие меры.

— Берегитесь! Сочувствие, если вы ещё способны на него — исказит ваше лицо ещё ужаснее, чем обычно.

Матеус сделал знак, два слуги схватили Рено под руки, посадили на скамейку и обвязали его руки веревкой. На конце веревки была привязана палка.

— Будете подписывать? — спросил Матеус с угрозой в голосе.

— Постойте, постойте! — воскликнул Рено. — Я думаю, и Бог меня простит, поскольку я обязательно должен отметить, что правая сторона вашего лица ещё безобразнее, чем левая. Это восхитительно!

— Поворачивайте! — скомандовал Матеус.

Два слуги начали поворачивать палку, вокруг которой была обвязана веревка. Рено побледнел. Его руки сдавила веревка, натянувшаяся до предела.

— Вы будете подписывать?

— Да! Вы удивительно безобразны! Посмотрите! — проговорил Рено, обращаясь к слугам.

Те заулыбались.

— Крути еще! — вскричал Матеус, вне себя от ярости.

Веревка впилась в кожу Рено. Он закричал и закрыл глаза. Врач, проскользнувший в комнату, смочил полотенце и приложил его ко лбу мертвенно бледного пленника.

Рено приоткрыл глаза: «О, небо! Две образины!» — прошептал он.

— Еще! — взревел Матеус

Слуги подчинились. Захрустели кости. Голова Рено упала на грудь. Доктор положил пальцы на артерию и покачал головой:

— Еще немного — и наш пленник уже не будет страдать. Это, наверное, не то, что вы хотели?

— Конечно, нет! — отвечал Матеус.

При этом безмолвные слуги ослабили веревку.

Рено постепенно отходил от пытки. Врач продолжал смачивать виски Рено уксусом; наконец, маркиз открыл глаза.

— Все более страшен! — прошептал он и потерял сознание.

Матеус вытащил из-за пояса кинжал и шагнул к пленнику. Врач сжал его руку:

— Не убивайте его! Вы пожалеете об этом!

— Вы правы, продолжайте следить за ним, — прошептал негодяй. — Перенесите пленника в зеленую комнату! Завтра посмотрим, захочет ли он меня видеть!

Зеленой комнатой в замке называли карцер в подземелье. Стены его были выложены из камня, по которым постоянно сочилась вода. Поэтому они были покрыты густым мхом, отсюда и название комнаты. Дневной свет не проникал сюда, дверь была массивна.

Рено положили в углу, на охапку сена. Он не подавал признаков жизни. Можно было подумать, что он уже мертв. Только биение пульса указывало на то, что Рено ещё жив. Доктор прикрепил зажженный факел к стене и поставил рядом с узником миску с водой и положил кусочек хлеба.

— Будем гуманны, — прошептал он при этом.

В тот день, когда Рено пытали, Арман-Луи нашел на столе только краюшку хлеба, твердую, как камень, и кувшин с водой.

Матеус решил восстановить равенство между узниками. Арман-Луи был препровожден в Красную комнату. Так назывался в Рабеннесте погреб, находившийся под башней. Стены его были сложены из гранита красного цвета. В углу тоже было несколько охапок сена. На стене в ряд были вбиты крюки. На один из них прикрепили факел, на пол положили хлеб и поставили кувшин с водой. Один из слуг, вошедших вместе с Матеусом, принес пакет с веревками и несколько железных ядер.

— Граф! Я намерен поговорить с вами! — произнес Матеус.

Нужно сказать, что в этот момент во всей Германии не было человека, счастливее, чем Матеус. У него была прекрасная должность, хорошее питание и полные подвалы. На столе у него всегда было свежее пиво, многочисленные слуги прислуживали ему, в карманах было полно золота, часовые на башнях надежно охраняли замок. К тому же у него было покровительство одного из самых важных сеньоров. И, чтобы окончательно быть довольным всем, ему оставалось убедить двух дворян, которых он ненавидел от всей души, подписать бумагу. Конечно, он не променял бы прелести этой жизни на что-либо другое, сколь угодно блестящее. В мыслях н сравнивал свое настоящее положение с тем, которое у него было, когда он жил в предместьях Малина, в компании дона Гаспара д`Альбасета. Там они пробовали изысканные блюда и вина, предложенные великодушной и щедрой рукой. Теперь он сам был хозяином и единственным советчиком был его собственный каприз…

11. Помощь судьбы

Вы, конечно, помните, что мы оставили Магнуса и Каркефу в тот момент, когда на своем пути они повстречали человека с поломанной ногой.

У ворот следующего города, где они остановились после долгого перехода, не было заметно ни всадников, ни солдат, ни пленных.

— Вот уже четыре дня, — поведал им буржуа, повстречавшийся на пути, — как никто не проходил здесь. В двух милях к северу отсюда находится шведский полк, на юге — хорватский полк. Думаю, что не каждый осмелится путешествовать по этим дорогам.

— Негодяй ввел нас в заблуждение! — воскликнул Каркефу, имея ввиду раненого.

— Помнится, он был здорово перепуган! — возразил Магнус. — Наверное, те, которых мы преследуем, изменили направление.

Грустные, солдаты вернулись на прежнее место. Все следы стерлись. Они шли наугад по чужой стране, по вражеским дорогам, где тысячи опасностей подстерегали их на каждом шагу. Сколько мародеров было в этих местах! Сколько партизан в поисках оружия и хорошей пищи бродили в округе? Но никакие трудности не могли остановить Магнуса и Каркефу в их решимости.

Никакая случайность не могла помешать им направить все свои цели для достижения цели. Они прочесывали каждый хутор, каждую деревню, каждый город. Но отряд Матеуса, казалось, не оставил никаких следов. Он проследовал незаметно, как птица в небе. Это неведение поколебало уверенность Магнуса. Теперь он не мог произносить имя Матеуса, не побледнев. Никогда ещё подобная ненависть не переполняла его сердце.

Однажды вечером, перекусывая в спешке холодным мясом и хлебом, Магнус заметил у входа в таверну какого-то солдата, внимательно наблюдавшего за ним.

Старый воин, использующий любую возможность побеседовать с человеком, направился к нему. Солдат встал. Магнус обратился к нему:

— Случайно, друг мой, не были ли вы на постоялом дворе отца Инносента в прошлом месяце и не встречались ли вы с двумя дворянами?

— Да, конечно, я их знал, как хороших солдат и мне поручили связать их. Я сочувствовал им, но не мог этого показать.

— О! Вы были вместе с Матеусом Орископпом! — вскричал Магнус и его рука потянулась к Болтунье.

— О! Прошу вас, не сердитесь! Я должен вам сказать, что эти отважные воины покорили меня своей смелостью. Что касается Матеуса, то это настоящий бандит, и я к нему всегда питал отвращение… Среди шестнадцати талеров, которые он мне дал, десять оказались фальшивыми!

— Бог мой! Если вы наведете меня на его след — тысяча дукатов будут вашими!

— Тогда, друзья, поворачивайте на запад! Сеньор Матеус намеревался идти в Мюнхен. Я могу предположить, что вы найдете его в Стокгольме, а если возьмете меня с собой проводником — то мы быстро настигнем его. У Рудигера быстрые ноги и зоркий глаз.

— Итак, ты с нами, а мы с тобой! — заключил Магнус.

— Вместе мы быстро поймаем его! — добавил Каркефу, пожимая Рудигеру руку.

Как вы помните, Рудигер был одним из всадников, изгнанных Матеусом, заметившим его симпатию к г-ну де ла Герш и Рено.

Они повернули на запад, через несколько миль миновали густой лес и речку и скоро обнаружили следы Матеуса.

Магнус обнял Рудигера со словами: «О! Если бы у меня прямо сейчас была тысяча дукатов!»

Тот засмеялся: «Ба! Это уже больше, чем ничего! Это мне подходит!»

Они продолжили путь. Путники прониклись доверием друг к другу. Лошади, словно понимая, что происходит с их хозяевами, ступали спокойно и неслышно. Еще шесть миль проехали в хорошем настроении, затем внезапно следы исчезли. Матеус и его отряд скрылся, подобно привидениям.

Магнус, Каркефу и Рудигер прочесали все окрестности, спугнув кабанчиков и другую живность. Спрашивали всех, кто попадался на их пути. Рудигер старался, как мог. Однажды вечером он вернулся с потерянным видом. Проклятый Матеус не оставил никаких следов!

Загрустил и Магнус. В первый раз он почувствовал, что решимость покидает его. Каркефу понимал, что если и Магнус не находит выхода из создавшегося положения, то дело совсем плохо.

Они находились в этот момент в большом зале постоялого двора, где пили ломовики, охотники, разного рода путешественники. Группа цыган остановились у двери. Рудигер и Каркефу вышли, чтобы поговорить с ними. Расстроенный Магнус сидел за столом, уронив голову на руки. Перед глазами у него стояла черная стена. Тут в комнату вошел мальчик лет четырнадцати, неся в руке птичку.

— Вот удивительно, — обратился он к хозяйке, — ещё одна птичка, на шее которой какой-то обрывок бумаги. Это уже третья, которую я ловлю за три недели. Смотрите, здесь какие-то слова!

Ребенок поднес бумагу поближе к лампе, пытаясь прочесть то, что ещё осталось на бумаге.

— Это невозможно, дождь размыл все следы слов, я могу разобрать только одно слово, оно всегда одно и то же во всех записках.

Мальчик положил записку на подоконник, чтобы она подсохла, кто-то открыл дверь, и бумажка упала прямо к ногам Магнуса. Тот машинально поднял её и начал вертеть между пальцами.

— Посмотрите, — подсел к нему ребенок, — не сможете ли вы прочесть то, что там написано? Там три слова, мне кажется, что это имя человека. Первое слово, кажется, Арман. Второе не разобрать.

Магнус вскочил на ноги. Его глаза пробежали по бумаге и он сразу узнал почерк своего хозяина.

— Арман! Арман-Луи де ла Герш! Это он! — повторял он, плача.

Потом Магнус поцеловал удивленного мальчика и бросился искать Каркефу. Когда он их, наконец, обнаружил, то бросился навстречу с сияющим лицом:

— О! Бог мой! Как ты добр! Я нашел его!

— Что случилось? — ничего не понимая, спрашивали Рудигер и Каркефу.

Магнус бросился в объятия друга с криком:

— О! На этот раз я поймал его!

— Кого?

— О, дьявол! Матеуса!

— Ты его видел?

— Нет, но увижу! Я же тебе говорил, что поймаю его!

Каркефу подумал, что бедный Магнус потерял рассудок, но тот, потрясая перед ним кусочком бумаги, продолжил:

— О! Малыш не мог читать! Но у меня есть глаза. Буква за буквой, я все разобрал. Я хорошо знал, что найду его.

Каркефу взял листок в руки и с трудом прочел имя Арман-Луи, и наконец-то понял, о чем дет речь.

Магнус спросил Рудигера, знает ли он, где находится замок Рабеннест?

— Конечно, — отвечал тот. — Этот дьявольский замок вон в той стороне, в глубине лесов.

— Он расположен на горе?

— Да, у него большие башни.

— Их называют: башня Ворона, башня Змеи и Большая башня?

— Правда!

Магнус радостно обнял Рудигера.

— Сегодня у нас радостный день! Дело в том, что я знаю этот замок. В каких только замках и цитаделях Германии не ступала моя нога. В молодости я их повидал столько! Стены их были толстыми, рвы глубокими! Теперь, когда мы знаем, где находятся де ла Герш и де Шофонтен, мы обязательно их спасем! Ведь теперь нас трое!

На радостях Каркефу побежал к хозяйке постоялого двора, обнял её, расцеловал в обе щеки и принялся танцевать по залу, припевая:

Мы повесим скотину

На высокой осине,

Будет дьявол издыхать,

А мы будем танцевать!

Этот куплет он сочинил в радостном порыве и посвятил злейшему врагу — Матеусу.

В этот вечер Магнус, Каркефу и Рудигер ночевали в хижине, расположенной у подножия горы, на вершине которой высился замок Рабеннест. Сердце Магнуса уже было там, за высокими стенами, где томились в заточении Арман-Луи и Рено.

У Каркефу разыгрался аппетит и он лопал не меньше, чем накануне известного вечера на постоялом дворе отца Инносента.

— Лучше иметь полный желудок, тогда в голову приходят хорошие мысли! — приговаривал он, уплетая за обе щеки.

Магнус поведал товарищам о своем плане.

— Рудигера, служившего у Матеуса, мы пошлем завязать знакомство с обитателями замка, но главное для нас — это узнать пароль.

— Хорошо! — согласился Рудигер.

— Я же знаю подземный ход, благодаря которому можно проникнуть в замок, — продолжал Магнус. — Мы пройдем незаметно от бандитов, охраняющих замок. Подземный ход ведет в долину. Сколько раз я пользовался им в свое время, чтобы принести владельцу замка прекрасного вина!

Вход я найду быстро, главное — узнать, где Матеус спрятал г-на де ла Герш и де Шофонтена, в верхних башнях или в подвале. И ещё — мы должны опасаться солдат Матеуса.

— Я помогу тебе в этом, — коротко заключил Рудигер.

— А что буду делать я? — спросил в свою очередь Каркефу.

— Ты будешь рыскать повсюду, как лиса, охотящаяся за курицами. Войти в доверие к одному из жителей замка и не теряй из вида лошадей. Приготовь две смены. И лучше, если мы будем иметь двойной запас продовольствия.

Каркефу направился к конюшне, а Рудигер — решительно в замок. Магнус тем временем углубился в заросли, покрывавшие лощину. После часа поисков он приблизился к подножью огромной скалы, основание которой было покрыто густым можжевельником.

— Это должно быть здесь! — подумал старый воин.

Он раздвинул кусты, покрывавшие землю. В углублении совершенно незаметном для постороннего глаза, он обнаружил дверь, скрытую густой травой. Открыв её, Магнус исчез в проеме.

Пришлось зажечь факел, так как было очень темно. Магнус осторожно продвигался по подземному ходу. Пройдя шагов триста, он уткнулся в стену, казавшуюся непроходимой. Осветив стену факелом, Магнус обнаружил у её подножия большой гвоздь, шляпка которого отходила от стены. Медленно нажав на шляпку, Магнус обнаружил, что стена начала поворачиваться вокруг своей оси. Влажный воздух ударил в лицо, свет факела осветил огромный подвал, расположенный под основанием башни. В подвале хранились огромные бочки с пивом и вином. Вдоль одной из стен расположились бочки с порохом.

— Это скорее всего здесь! — подумал Магнус.

Он вышел из погреба, откатил огромный камень, спустился по темному коридору и достиг секретной двери, через которую проникал едва уловимый свет.

— Как хорошо, что когда-то я был мародером, а то никогда бы мне не найти отсюда выхода, — подумал Магнус.

Появившись в хижине, он нашел там Рудигера, потиравшего руки от удовольствия. Он поведал Магнусу о том, что узнал в замке.

— Сеньор Матеус уже порядком всем надоел. Он издевается над людьми, все его ненавидят. Один из обитателей замка мне доверил пароль: «Ангел и Валленштейн».

— Негодяй! Он смешивает религию и политику! Он неуемен в своих фантазиях!

— Я также встретил двух своих армейских товарищей, они помогли мне свободно входить и выходить из замка.

— Иногда полезно очутиться в плохой компании! — философски заметил Каркефу.

— Но где же спрятаны пленники? — спросил Магнус.

— Один из них находится в башне Змеи, в так называемой Красной комнате.

— А другой?

— Он, по-моему, спрятан в другой комнате, к несчастью, мне не сказали, где именно.

— О, дьявол! Я думаю, что Матеус будет нем, как рыба и постарается, чтобы мы этого не узнали.

Магнус положил свою руку на плечо Каркефу:

— Итак, мы не можем больше ждать!

— Ни минуты! Наши хозяева живы! Поэтому каждая минута промедления смерти подобна! За дело, друзья!

— За дело! — проговорил Магнус.

12. Каждому свой стакан

Это был день, когда Матеус решил поговорить с г-ном де Шофонтеном. Как вы помните, он заточил узников в разные камеры: одного — в Красную комнату, другого — в Зеленую. Лестница спрятанная в скале, соединяла Зеленую комнату с комнатой Матеуса.

Матеус обедал в компании врача, постоянно находившегося в замке. Оживленные чаркой доброго вина и беседой с ученым мужем, хозяин замка решил нанести очередной визит своей жертве.

— Я отвечаю за него, — говорил он с озабоченным видом, — и я не хочу, чтобы с ним что-либо случилось.

Доктор решил последовать за Матеусом. Два сообщника нашли Рено на полу, грызущим свой кусочек хлеба. При виде Матеуса Рено прищурил глаза.

— О! Я вижу свет, смешно удлиняющий ваш нос!

Тем временем доктор, по обыкновению, щупал пульс Рено.

— Не думаете ли вы, — обратился к врачу Матеус, — что влажная почва может оказать влияние на нервы сеньора маркиза?

— Конечно, конечно, — отвечал доктор.

Матеус сделал знак. Два солдата обвязали Рено веревкой, связали за спиной руки и подвесили его на некотором расстоянии от земли.

— Следите, чтобы кольцо было прочным, — приказал солдатам Матеус. — Не нужно подвергать маркиза опасности быть раненым.

Это была новая пытка, придуманная Матеусом. Проверив прочность веревки, Матеус цинично произнес:

— Спокойной ночи, сеньор маркиз, и до завтра!

— До завтра, красивый сеньор! И не кусайте свои уши во сне, ваш рот и без того так огромен! — крикнул ему вдогонку де Шофонтен.

В тот момент, когда Матеус достиг своей комнаты, Магнус провожал Каркефу и Рудигера к подножию огромной горы, где начинался подземный ход. Они обрядились в капюшоны, запаслись веревками и повязками. Все трое были одеты в плащи из буйволиной кожи, у каждого за поясом был нож. Магнус и Каркефу нацепили фальшивые бороды, став совсем неузнаваемыми. У каждого были с собой кинжал и пилы, одна с широким полотном, другая — тонкая и острая ножовка; кроме этого, у них было по паре пистолетов. Ничто не могло их остановить.

В конце коридора Магнус нажал на штырь, торчащий из стены. Стена повернулась и все вошли в подземный ход, посредине которого находилось огромное основание башни.

— Это здесь! — прошептал Рудигер.

Магнус, не отвечая, обошел подножие стены, ощупав каждый камень глазами и руками. Обнаружив среди них один, необычной формы, он просунул туда свой кинжал.

Работая кинжалом, Магнус проделал между камнями довольно большое отверстие. Каркефу и Рудигер, затаив дыхание, следили за каждым его движением. Перед ними вдруг открылась низкая дверь; сделана она была из камня и поворачивалась на железных штырях.

Магнус проник туда первым и осветил факелом огромный карцер. Огонь позволил разглядеть фигуру человека в углу.

— Боже! Мой хозяин! — пробормотал Магнус и бросился к узнику, сразу узнав в нем де ла Герш.

Дрожащей рукой он перерезал веревки, связывающие руки Армана-Луи.

— О! Это Матеус сделал с вами!

Освобожденный, Арман-Луи медленно поднялся.

— О! Это вы! Я, признаюсь, больше не надеялся на встречу, — произнес он с трудом.

Магнус принялся целовать руки своего хозяина, бледного и похудевшего.

— Бандит, скорее всего, сделал тоже самое с де Шофонтеном! — произнес Каркефу.

— Он тоже на свободе? — спросил Арман-Луи.

— Еще нет.

— Нужно искать, я не выйду отсюда без него.

Г-н де ла Герш в спешке сделал несколько глотков сердечного лекарства, предусмотрительно захваченного Каркефу, и направился к выходу.

— Постойте, вы же не можете идти! — воскликнул Магнус.

— Мысль о спасении моего товарища придаст мне силы! — ответил Арман-Луи.

На него набросили капюшон, вооружили кинжалом и парой пистолетов и четверо друзей поспешили к винтовой лестнице, ведущей из подвалов на первый этаж замка.

Теперь они находились в галерее, едва освещаемой фонарем, укрепленным под потолком. Какой-то человек сидел в углу. При виде вошедших он встал.

Рудигер быстро направился к нему и, приложив палец к губам, прошептал:

— Святой Ангел!

— Валленштейн! — был ему ответ.

Магнус подошел ближе и, наклонившись к часовому, прошептал:

— Это офицеры имперской армии, посланные графом Тилли. Я их встретил и должен проводить к сеньору Матеусу! Произошли некоторые события!

Часовой кивнул с понимающим видом и отряд проследовал дальше. Около комнаты Матеуса их встретил ещё один часовой.

— Святой Ангел! — произнес он, держа руку на эфесе шпаги.

— Валленштейн! — ответил Рудигер, и, понижая голос, продолжил:

— Тише! Жан де Верт здесь, он прибыл из лагеря. Спит Матеус или нет, он хочет его видеть!

Часовой открыл им дверь. Мгновение спустя друзья очутились в просторной комнате, большую часть которой занимала огромная кровать с балдахином. На столе горела лампа.

Магнус откинул штору, Матеус открыл глаза и увидел перед собой дула четырех пистолетов, направленных на него. У всех четырех ночных гостей на лицах были повязки.

— Ни слова! — произнес один из них. — Одно движение, один крик — и ты мертвец!

Матеус от неожиданности не мог даже пошевелиться, мысли вихрем проносились у него в голове.

— Вы хотите золота? Говорите, сколько? — прошептал он с трудом.

Арман-Луи поднял капюшон и открыл свое лицо.

— Говори, что ты сделал с Рено, негодяй!

Холодный пот выступил на лице Матеуса, но в уме он хорошо осознавал, что пока ещё является хозяином замка и, что если сумеет потянуть время, то быть может, выиграет.

— Вы спрашиваете о господине де Шофонтене? Вы его ищете? — спросил Матеус и попытался встать с кровати, но кончик шпаги уткнулся ему в грудь.

— Будь осторожен! — произнес при этом Магнус. — У нас мало времени и мы нетерпеливы, не забывай — ты в нашей власти!

Матеус с вызовом сложил руки на груди, ненависть пересилила страх в его душе.

— Ну, что же, убивайте! Если я умру — де Шофонтен умрет тоже!

Друзья переглянулись; каждая минута казалась им вечностью, тут они услышали шум в галерее. На лице Матеуса появилась улыбка.

— О, друзья мои! Вы думали, что можно войти в клетку со львом и не выйти оттуда живым?

— Все пропало! — вскричал Магнус.

— Итак, ты не хочешь нам сказать, где наш друг? — ещё раз повторил Арман-Луи.

— Нет! Умирают один раз!

Каркефу не выдержал и схватил шпагу, стоящую рядом с кроватью Матеуса. В другую руку он взял пилу, вытащив её из-за пояса:

— Умереть — это ещё н все! Возмездие есть повсюду! Я с удовольствием пустил бы тебе пулю в лоб! Но я поступлю по-другому! Я просто распилю тебя!

Матеус застыл в ожидании возмездия.

— Магнус! Заткни рот этому человеку! — приказал Каркефу.

Де ла Герш подошел к кровати, где лежал Матеус.

— Послушай, — обратился он к нему. — Если ты проводишь нас к де Шофонтену, то получишь свободен. Я клянусь, что сдержу свое слово!

— А если ты будешь продолжать упрямиться, то я клянусь, что зубы этой пилы не оставят ни одной капли крови в твоих венах! — прибавил Каркефу. — У тебя одна минута на раздумья, выбирай!

В это время Рудигер, с пистолетом в руке, стоял на страже у входа в комнату.

Матеус обвел взглядом всех актеров этой сцены; все оставались неподвижными. Каркефу приставил обнаженную шпагу к груди Матеуса. Тот дрожал всем телом. Каркефу сделал движение и острые зубы пилы вонзились в плоть. Казалось, что глаза Матеуса сейчас вылезут из орбит.

— О! Я сдаюсь! — прохрипел он. — Я проведу вас к де Шофонтену.

Зубы его продолжали стучать. Каркефу опустил пилу.

Матеуса проводили в кабинет, затем спустились по лестнице, за которой виднелась закрытая дверь.

— Он там! — произнес негодяй.

— А! Наконец-то! Давай ключ, и побыстрей!

Дверь открылась и все сразу увидели привязанного к стене Рено. Голова его свешивалась на грудь, он не подавал никаких признаков жизни.

— О, господа! Что он с ним сделал! — воскликнул Каркефу, вне себя от ярости.

Одним движением солдат снял своего хозяина, положил его на землю и стал растирать его затекшие руки.

Рено вздохнул. Каркефу попытался влить ему в рот несколько капель вина. Это ему удалось и Рено открыл глаза. Увидев Армана-Луи, он попытался подняться. Указывая на Матеуса, ещё не пытаясь понять, что происходит, Рено произнес:

— Посмотрите! Вот человек, самый страшный из тех, кого я когда-либо знал. Это становится невыносимым!

Но Каркефу уже схватил Матеуса.

— Петля ещё здесь! — произнес он. — Теперь твоя очередь.

И, прежде, чем кто-либо смог опомниться, он привязал хозяина замка на то место, где только что был де Шофонтен

— Благодари Бога! — обратился он к негодяю. — Арман-Луи дал тебе слово, а то я бы убил тебя здесь же с превеликим удовольствием!

— А теперь послушай, — продолжил Рено. — Я знаю традиции этого дома. Завтра тебе принесут на обед горстку чечевицы и немного воды. Доктор, твой друг, уверит тебя, что ты неплохо спал, и вы сможете прекрасно позавтракать вместе. Не забудь того, что я надеюсь встретится с тобой, и ты будешь подвешен не за руки, а за шею, и твоя гримаса потрясет мир!

Матеус остался висеть связанным.

Магнус закрыл дверь и все вернулись в комнату, откуда недавно вышли. По дороге Каркефу успел положить в карман изрядный кулек, лежавший до этого на столе. Перехватив удивленный взгляд Рено, он пояснил:

— Господин маркиз! Не нужно оставлять съестные припасы врачу! Правила игру это требуют.

Говоря это, он не забыл обернуть своего хозяина плащом, позаимствованным у Матеуса.

В этот момент Рено побледнел и пошатнулся. По галерее пронесся какой-то шум.

— Кто там? — спросил Магнус суровым голосом.

— Доктор спрашивает позволение у хозяина нанести визит узникам, — отвечал часовой. — Может статься, что пленник умрет этой ночью, а это было бы нехорошо.

— У узников тяжелая жизнь, — отвечал Каркефу, придерживая Рено, — я знаю его, завтра он будет свеж и весел, как птичка!

Тем временем, друзья приготовились к бою. Шаги удалились и наступила тишина.

Магнус вздохнул с облегчением.

— Я думаю, что настал час победить или умереть! произнес он.

— Выше голову, сеньор маркиз! — подбодрил Каркефу своего хозяина, — если мы не хотим попасть, как рыбы в сети — нужно уносить отсюда ноги, и поскорей!

Рено сделал над собой усилие, пытаясь идти, но оно было безуспешным.

— Я столько вынес! — произнес он через силу. — Но, будьте спокойны, тело должно подчиниться мне.

И медленными, но твердыми шагами, он направился к двери. Решительным жестом Магнус открыл дверь. Часовой внимательно посмотрел на друзей.

— Ни слова! — шепнул старый воин.

Рудигер подошел тоже.

— Жан де Верт беседует с господином Матеусом. Государственная тайна! Ты должен молчать о том, что здесь видел.

Часовой отдал честь и пропустил их.

Отряд достиг середины галереи, спустился по лестнице и вскоре оказался в подземелье. Струя воздуха ударила им в лицо.

Секретная дверь была перед ними. Они прошли в неё один за другим. Каркефу шел во главе. Магнус — последним.

Каменная глыба стала на свое место — и через несколько минут беглецы достигли выхода из длинного коридора, куда они вошли два часа назад.

Когда они выбрались, наконец, из проклятого замка, звезды блестели высоко в небе. Арман-Луи и Рено упали на колени.

— Свободны! Наконец-то! — воскликнули они разом.

Позади них Магнус, Рудигер и Каркефу крепко обнялись.

13. Сражение

Солдаты, охранявшие замок, могли каждую минуту проснуться. Поэтому нельзя было терять ни минуты. Беглецы горели желанием как можно скорее уйти подальше от этого проклятого замка. Лошади, спрятанные в дальнем конце ущелья, ожидали их.

Магнус и Каркефу сели на лошадей вместе с Арманом-Луи и Рено. Все тронулись в путь, надеясь как можно быстрее покинуть окрестности Рабеннеста.

Во время первой остановки, Каркефу поехал в соседнюю деревню и вернулся со свежими лошадьми. С ним были также пистолеты и шпаги.

— Надо думать, что где-то поблизости идет сражение, предположил Каркефу. — Мне дали животных и оружие всего за двадцать пистолей.

Несколько часов сна и несколько кусков холодного мяса вернули Арману-Луи и Рено силы, утерянные ими во время плена. Рено вынул шпагу и попробовал согнуть её лезвие.

— Тонкая, гибкая и удобная!.. — сделал он вывод. — Я думаю, что скоро у меня будет случай проверить её в действии.

Однако, что-то беспокоило Каркефу. Он поделился своими опасениями с Магнусом.

— Там, в замке, такие темные проходы. Похоже, сам дьявол не бывал там никогда. Секретные двери, вертящиеся камни, которые не смог бы открыть случайный человек… Какие обстоятельства позволили узнать вам все это?

— Друг мой Каркефу, когда-то Магнус был молод; это было давно. В это время я был оруженосцем у барона, большого любителя охоты. Иногда он посещал замок. А у хозяина Рабеннеста была служанка, красивая и веселая девушка… Бедная Катинка! Что с нею стало? Так вот, где проходил барон, проходил и оруженосец. Теперь ты понимаешь, откуда я так хорошо знаю замок и его окрестности?

— Да, понимаю!

До вечера скакали без отдыха. Движение и свежий воздух постепенно возвращали силы Рено и Арману-Луи.

К наступлению ночи с замком Рабеннест их разделяли пятнадцать миль. Шаг за шагом они приближались к тем местам, где слышались отголоски сражений и где уже больше можно было не бояться хозяина Рабеннеста.

— Нужно узнать, что же случилось с Густавом-Адольфом! — произнес, наконец, Арман-Луи.

По дороге им встречались разрушенные хижины и сожженные деревеньки; повсюду урожай, уничтоженный кавалерией, перевернутые деревья, растоптанные сады, перепаханная земля, вся в траншеях. Вокруг — наполовину обглоданные трупы лошадей. Было ясно, что здесь шли жестокие бои. Сохранялась опасность попасть в руки имперцев. Эскадроны хорватов, патрулирующие окрестности, в любую минуту могли взять их в плен.

Встречные крестьяне и хозяева постоялых дворов поведали Магнусу и Каркефу о многочисленный сражениях, о победах шведской армии. Затянувшаяся война подходила к концу. После падения Магдебурга армии готовились к новым битвам.

Граф Тилли не спешил сразиться со шведским королем, так же как и Густав-Адольф не изъявлял желание биться. Обе стороны выжидали, соблюдая осторожность. Один имел старую репутацию консерватора и не хотел подвергать опасности армию, так часто выходившую победительницей из многочисленных сражений; другой, также имея блестящую репутацию, не хотел экспериментов с одним из самых известных полководцев Европы. Оба чувствовали, что от предстоящего сражения зависит судьба Германии и исход войны. Тем не менее, с каждым днем их флаги сближались, пространство между армиями суживалось. Все предвещало близкий бой.

— Мы не должны пропустить бал! — произнес Рено с энтузиазмом.

Благодаря беседам с солдатами и дезертирами, встречающимися по дороге, путешественники всегда были в курсе расположения имперских войск. Это было не легким делом — продвигаться незаметно среди венгерских и хорватских войск, которыми была наводнена эта местность. Они чуяли добычу, как кот чует мышь, поэтому нужно было быть особенно осторожным.

О Матеусе больше не говорили. Каркефу повеселел и запел свою песенку:

Мы повесим скотину

На высокой осине…

В это время легкий ветер наступившего утра принес какой-то неясный шум.

— Это пушки! — предположил Рено.

Все остановились. Это действительно были пушки: вдали гремела канонада. Уже можно было различить белые облака дыма, поднимавшегося над горизонтом. Разгорался бой. Магнус приложил ухо к земле — она дрожала. Это, скорее всего была не перестрелка, не сражение, а настоящая битва. Радость заблестела в глазах де ла Герш и Рено; они уже жаждали сразиться. Магнус повернулся к Рудигеру.

— Дорога свободна! — произнес он. — Ты был храбр и решителен! Я предлагаю тебе свою руку, пойдем с нами! Но, если ты захочешь уйти — всего хорошего! Мы не осудим тебя — ведь ты служил имперцам, а мы — королю Густаву-Адольфу!

— Я поляк, прежде всего! Я иду с вами! Если я сражаюсь, то сражаюсь! — отвечал старый воин.

Под рев пушек Рено прокричал: «Вперед!» — и пятеро всадников тронулись в путь. Когда они очутились на вершине холма, чарующая картина открылась перед ними. Все остановились, как вкопанные.

— Вот это красота! — не удержался Магнус.

У подножия холма сражались две армии. Полки бились, артиллерия грохотала. По цветам знамен можно было понять, что шведская армия наступала.

Человек, одетый в камзол из зеленого сатина, в шляпе с пером, развевающемся на ветру, сидела на лошади и наблюдал за сражением. Его окружала группа офицеров. Это был, без сомнения, граф Тилли. Время от времени он делал знак рукой, и один из адъютантов отправлялся исполнять его приказ.

Имперцы явно имели преимущество в позиции, но их противники — шведы и саксонцы, — лучше маневрировали. Огонь артиллерии, расположившейся по флангам, не был для них препятствием. Атаки шведов были настолько сильны, что имперцам приходилось подтягивать все новые и новые силы, чтобы удерживать позиции.

Один из имперских флангов поддался натиску, ряды сражающихся были смяты, земля была усеяна трупами, везде бродили дезертиры и грабители. Вдруг какой-то небольшой отряд шведских всадников прорвался вперед и, сметая все на своем пути, вырвался на вершину холма; имперская армия отступила, неся потери.

— Я вижу Голубой полк, Желтый полк! Это король! — вскричал Магнус.

Граф Тилли сделал знак рукой, офицер помчался вперед, исполняя его приказ, а за ним и сам граф.

В это время навстречу шведам выступил конный корпус. Солнце играло на кирасах, слышался звон железа. Это были кирасиры Паппенхейма.

Совсем рядом с путешественниками, немыми свидетелями кровавой драмы, австрийская артиллерия продолжала поливать огнем королевские полки. Ни кирасир, ни драгун, ни мушкетеров, ни ландскнехтов не было рядом. Де ла Герш решил перейти в наступление.

— Вперед! — скомандовал он.

Этот призыв придал силы всем остальным — и Арман-Луи, Магнус, Рудигер и Каркефу помчались вперед и скоро пересекли линию огня.

В самой гуще сражения, там, где столкнулись кирасиры Паппенхейма и полки Густава-Адольфа, они увидели шведского короля. Страшный вихрь завертел их и скоро они оказались рядом с ним.

Пули и снаряды сыпались со всех сторон: это было страшное месиво людей и животных.

Кирасиры Паппенхейма, не пострадав от артиллерийского огня до выхода на поле боя, стояли насмерть. А резервные полки Густава-Адольфа подвергались артиллерийскому обстрелу имперских батарей и несли большие потери. Король Швеции почувствовал, что фортуна изменила ему. Везде — сотни трупов, толпы сражающихся. Имперцы не намерены были отступать.

— О! Проклятые пушки! — воскликнул король. — Если их не заткнуть — это может стоить мне жизни и чести.

И он решительно направился к батареям. Внезапно около короля появился Арман-Луи, весь в крови.

— Сир! — обратился он к королю. — Предоставьте мне пятьсот всадников — и эти пушки будут нашими!

Герцог Левенбург возмутился:

— Какое безумие! Пока мы можем это сделать — нужно отступать! Победить сейчас — это невозможно!

— Сир! Пятьсот человек — и я отвечаю за все! — настаивал Арман-Луи. — Времени на раздумье нет! Спешите!

Густаво-Адольф подозвал Арнольда Браэ и приказал ему:

— Подчиняйтесь господину де ла Герш, как мне самому! Поезжайте!

— Спасибо, сир! Потерпите всего четверть часа — и я сообщу вам новость! — поблагодарил г-н де ла Герш, направляясь прямо в гущу сражения.

Собрав около пятисот всадников, г-н де ла Герш решил умереть, но не сдаваться. Солдаты последовали за ним. Если кто-либо из них сомневался — Арнольд де Браэ командовал: «Это приказ короля!» — и уже никто не осмеливался не подчиниться.

Недалеко от г-на де ла Герш сражался отряд гугенотов.

— О! Дьявол! Ведь это наши друзья! Сейчас я приведу их к нам!

И он мощным рывком догнал их. Увидев его, гугеноты разразились приветственными криками. По приветственным возгласам он понял, что солдаты Ла Рошели его узнали.

— Итак, господа, — обратился к ним г-н де ла Герш, — отныне мы сражаемся вместе!

Таким образом у них было столько людей, сколько нужно. Все вместе они пересекли линию сражения и направились к имперской батарее, извергавшей огонь.

— На батареи! — скомандовал г-н де ла Герш.

— На батареи! — подхватили Рено и Магнус, понявшие его план.

— Если мы выберемся отсюда — это будет чудо! — прошептал Каркефу.

Собрав все свое мужество, он бросился вперед.

Гугеноты и шведы, мчась во весь опор, обрушились на батареи. Несколько взводов охраны пытались им противостоять, но атака была настолько стремительной и мощной, что охрана оказалась смятой и за несколько минут выкошенной наголову.

Часть всадников, последовав примеру г-на де ла Герш, спешились и направили пушки на имперскую армию. В одно мгновение Магнус, Каркефу и Рудигер заняли свои места у орудий и приготовились открыть огонь.

— Огонь! — скомандовал Арман-Луи.

Залп — и четыре ядра полетели в австрийцев. Нескольких человек разорвало надвое, они попадали прямо рядом с графом Тилли. Тот, удивленный поворотом дела, осмотрелся.

При виде шведских мундиров на батарее он побледнел:

— О! Побежден! — прошептал он.

Король тоже узнал знамена драгун на батареях; отряды в едином порыве объединились вокруг его шпаги.

Кавалерия Паппенхейма отступила…

Но перенесем внимание на двух воинов, не поддавшихся натиску. Они, наоборот, удвоили усилия, собрав вокруг себя остатки разрозненных полков и продолжали сражаться с той же энергией и тем же пылом. Близкая победа придавала силы шведской армии, но несколько эскадронов, сплоченных вокруг Паппенхейма, подчиняясь военной дисциплине, продолжали сражаться. Граф Тилли ещё отдавал приказы.

— Посмотри на него! — говорил Рено г-ну де ла Герш, указывая на великого маршала, который, стоя в стременах, пытался отбиваться от нападавших на него солдат.

Арман-Луи и г-н де Шофонтен не могли не любоваться этим славным воином; он демонстрировал свои способности в трудных обстоятельствах, успевая одновременно командовать и отбиваться.

— О, если судьба не даст ему погибнуть, то я был бы счастлив сразиться с ним когда-нибудь! Вот это солдат! Вот это лев! Ничто не может победить его! — не уставал восхищаться Рено.

— Ну, что ж! — решил г-н де ла Герш. — Если де Паппенхейм не может подняться к нам, то мы можем спуститься к нему!

— Спустимся! — подхватили гугеноты.

Но толпа сражающихся оттеснила их от графа Тилли. Маршал успел достигнуть близлежащего леса, где скрылись остатки его славной кавалерии, прежде, чем Рено мог догнать его.

Армия графа де Тилли — армия, слывшая непобедимой, была разгромлена и повергнута. Он держался из последних сил и ещё надеялся на победу, так нужную ему сегодня. Но граф был вынужден подчинится голосу разума и отступить. С ним остались несколько офицеров, преданных и смелых.

Наступила ночь и старый воин смог незаметно покинуть поле сражения, где ему только что изменила фортуна.

Измотанный вконец постоянным преследованием, четыре раза раненый, граф де Тилли, казалось, не мог не попасть в руки шведов, а они только и ждали этого. Его эскорт, тающий на глазах, составлял уже несколько человек. На протяжении двух миль от поля битвы продолжалось преследование.

Офицер финского полка хотел уже прикончить графа, но капитан Якобус, израненный и измотанный преследованием, резким встречным ударом прикончил финна со словами:

— Кто же будет противостоять Густаву-Адольфу, если граф де Тилли погибнет?

— Благодарю за службу! — произнес хозяин Магдебурга.

Пришпорив коня, он благополучно достиг леса, где укрылись остатки славной армии графа де Паппенхейма.

На мгновение капитан Якобус остановился, чтобы передохнуть. Обратившись туда, где осталась шведская армия, он произнес:

— Сейчас ты ликуешь, Густав-Адольф, но наберись терпения! Война ещё не кончилась! Мы ещё встретимся!

Его страстную речь прервал возглас г-на де ла Герш. Узнав капитана, он вместе с Магнусом бросился в погоню.

Мы помним, что Арман-Луи и Рено бросились навстречу де Паппенхейму, но разделившись: один пытался догнать великого маршала, другой — графа де Тилли.

Г-н де ла Герш прочесал равнину, но безуспешно, как тут заметил капитана Якобуса. Обнажить шпагу и настичь его, казалось — дело одной минуты. Но капитан исчез прежде, чем Арман-Луи успел его догнать.

Капитан не хотел погибнуть, пока король Швеции жив. Он быстро достиг леса и скрылся в чаще.

Магнус удержал поводья лошади г-на де ла Герш, намеревавшегося преследовать капитана:

— Успокойтесь! У этого негодяя не всегда будет возможность скрыться в лесу.

По дороге назад его слуха достиг крик отчаяния. Осмотревшись вокруг, он увидел среди всадников, собравшихся около горящей хижины, лежащую женщину и молодую девушку, отбивающуюся от мужчин.

— О! Дьявол! — воскликнул г-н де ла Герш. — Вот несчастные, которые заплатят за капитана Якобуса!

И он направил свою лошадь к нападавшим на девушку.

— Это бессмысленно! — крикнул Магнус, еле поспевая за ним. — Их двенадцать, а нас двое!

Вокруг никого не было — только несколько лошадей, брошенных без присмотра да трупы.

— Да, мы ввязались в скверную авантюру! — думал Магнус, продолжая скакать.

Вот уже один из солдат схватил за руку бедную девушку, та, в свою очередь не выпускала руку женщины, лежавшей на земле. Г-н де ла Герш на скаку обрушил на него свою шпагу.

— Пошел прочь! Негодяй! — прокричал он.

Молодая девушка бросилась к нему.

— Спасите меня! Они убили мою мать!

Распущенные волосы девушки закрывали её лицо, кровь текла по щекам. Арман-Луи закрыл девушку своим телом:

— Горе тому, кто тронет ее! — воскликнул он.

Но всадники уже окружили его.

«Смерть французам!» послышались крики.

Но в этот момент подоспел Магнус и его верная Болтунья начала действовать. Арман-Луи не отставал. Хотя врагов явно было больше, смелость и решительность двух воинов ошеломила нападавших. Они решили посоветоваться. Один из них предложил: «Отдайте нам эту женщину — и можете быть свободны.»

Но де ла Герш решил не сдаваться: «Попробуйте взять её у нас!» — прокричал он и набросился на врагов с новой силой. Один за другим солдаты падали, раненые.

— И все это за одну цыганку! — подумал Магнус.

В этот момент Рено и Каркефу появились на равнине в сопровождении отряда драгун. Потеряв следы графа де Паппенхейма, они решили возвратиться и тут увидели сражающегося де ла Герша и бросились его выручать. Насильники мгновенно отреагировали на перемену ситуации простейшей тактикой — обратились в бегство.

Цыганка бросилась к матери, рыдая и обнимая её.

— О, господин, она ещё дышит! — проговорила девушка, подняв голову и обращаясь к де ла Гершу.

Арман-Луи положил раненую на лошадь. Женщина ещё дышала, но ранение было очень серьезным.

Де ла Герш пообещал цыганке сделать для её матери все возможное. В ответ на это молодая девушка бросилась целовать руки Армана-Луи. Подняв на него свои черные глаза, она благодарно произнесла:

— Скажи мне свое имя, я не забуду его никогда! А меня зовут Вирта.

По дороге цыганка рассказала, что она выросла в цыганском таборе. Ее родители занимались торговлей лошадьми. Табор следовал за армией графа Тилли. К моменту окончания битвы она и ещё два человека из табора находились на опушке леса. Внезапно их окружил отряд всадников. Двум цыганам удалось убежать, а мать девушки, увидев, что её дочери угрожает опасность бросилась на её защиту. Удар прошелся прямо по голове бедной женщины.

— Вы подоспели вовремя и спасли нас. Я никогда не забуду этого, — произнесла она мягко.

В лагере умирающую цыганку поместили в соседний с Арманом-Луи шатер, Магнус приказал охранять её.

Г-н де ла Герш в это время отправился на поиски короля.

Армия шведов ликовала. Тысячи солдат, только что вернувшихся с поля боя, приветствовали короля.

Г-н де ла Герш вместе со своими драгунами тоже был в их числе. Король обнял Армана-Луи.

— Это вам я обязан своей победой! — произнес он растроганно.

Радостные возгласы пронеслись по рядам солдат.

— О! — прошептал де ла Герш. — Почему Адриен нет рядом?

В лагере Арман-Луи обнаружил Вирту. Она рыдала над телом своей матери. Девушка принялась целовать руки своего спасителя.

— Мама умерла! Теперь я осталась совсем одна!

Всю ночь Вирта оставалась рядом с телом матери; она пела цыганские песни и плакала. В её голосе сквозило такое отчаяние, что Магнусу стало не по себе.

К середине следующего дня два цыгана из табора Вирты пришли в лагерь драгун и унесли тело мертвой цыганки, обернув его в плащ.

После этого можно было увидеть Вирту, бродившую вокруг шатра де ла Герш. Когда он проходил мимо, девушка следила за ним взглядом; если он случайно останавливался перед ней, Вирта начинала дрожать и её лицо покрывалось слезами. Когда же он проходил, не замечая её, Вирта приникала губами к краю его плаща. Однажды, проникнув незаметно в шатер Армана-Луи и заметив его перчатку, она быстро схватила её, но тут взгляд девушки упал на медальон, помещенный между двумя шпагами. Взяв медальон в руки и нажав на крышечку, Вирта увидела внутри портрет молодой женщины. Побледнев, девушка присела на диван, долго и безмолвно изучала содержимое медальона, потом положила его на место и, схватив перчатку, убежала. С тех пор её никто не видел.

Когда де ла Герш поинтересовался у Магнуса, куда же исчезла девушка, тот указал на птичку, порхавшую с ветки на ветку:

— Куда летит эта птичка? — спросил он, и Арман-Луи все стало ясно.

14. Мошенничество Евы

Оставим на время де ла Герш и де Шофонтена при дворе Густава-Адольфа, где их задержала война и обратим свой взор на мадам д`Игомер, которую мы потеряли из вид с той поры, когда смелость Магнуса спасла м-ль де Сувини и м-ль де Парделан от её рук.

Мы помним, что Жан де Верт, подчинившись желанию баронессы, намеревался проводить её в Прагу, в резиденцию фельдмаршала Валленштейна.

Поражение, которое она потерпела в павильоне, не изменило её решимости и наутро она отправилась в Богемию, сопровождаемая людьми барона. Самого же баварца д`Игомер оставила в Магдебурге. Она была уверена в нем и желала, чтобы сообщник, не менее убежденный и не менее страстный, наблюдал за городом, где нашли приют две ненавистные ей кузины.

Воплощение всех её желаний было возможно лишь при содействии сильного лица. Она хотела добиться своего во что бы то ни стало, войти во дворец или побежденной, или победительницей.

Она преследовала двойную цель: сначала — избавиться от соперницы, затем — предстать перед Рено и показать, на что она способна и что она может ему дать.

«Он меня узнает и может быть пожалеет, — размышляла она. — Не знаю только, буду ли я счастлива и будет ли счастлив он…»

Дорогой она снова и снова обдумывала эту идею и готовила себя к роли жертвы.

Человек, которого император Фердинанд назвал герцогом Фринландским, в награду за услуги, оказанным им Дому Габсбургов, занимал высокий пост в Праге. Он заслуживал репутацию военного, такую же, как и граф Тилли. Он был богат и знатен. Среди своих владений герцог выбрал уединенное место, где король дал ему возможность организовать свой Двор.

Вокруг него постоянно находилось большое количество офицеров, преданных военному делу. При дворе также находилось шестьдесят слуг и пятьдесят солдат.

Самые известные и важные сеньоры считали за честь быть вхожими во дворец герцога; здесь постоянно устраивались балы, дворяне из самых знатных дворов приезжали сюда.

Слава и богатство герцога росли день ото дня. Во всей империи, от берегов Эльбы до Рейна, от Балтийского моря до Тирольских гор, не было солдата, который не знал бы герцога, не уважал бы его и не боялся.

Его имя было, как флаг; не было человека, владеющего шпагой и мушкетом, который не пошел за ним в бой и не сражался бы до последней капли крови.

У герцога, как у императора, было огромное количество слуг и мажордомов, офицеров и адъютантов. С ним разговаривали, как с коронованной особой. Находясь под покровительством короля, он был неуязвим; в любую минуту имперская армия готова прийти ему на помощь.

Надо сказать, что баронесса была свидетельницей такого количества событий за короткий промежуток времени, что не могла не знать, что война имеет свои капризы.

Она могла игнорировать то, каким образом Валленштейн поднялся на такую высоту, но хорошо понимала, что сейчас ей придется быть с ним особенно осторожным. Баронесса не забыла, как когда-то, в Вене на одном из праздников, первый лейтенант империи смотрел на неё такими глазами, что окружающие это заметили. Он говорил с ней и его голос, всегда такой жесткий, вдруг смягчился, лицо его оживилось. Что-то дрогнуло в груди этого сурового человека, казалось уже не способного на большие чувства.

В те времена мадам д`Игомер, будучи недавно замужем, была в расцвете своей красоты. Но, будучи женщиной умной, она уже ничему не удивлялась. Какой это был триумф для её гордости! Хозяин Германии готов был упасть к её ногам; но тогда она влюбилась в авантюриста, бедного дворянина… Сегодня же она хотела узнать, имела ли её красота ещё какое-то влияние на Валленштейна.

Прибыв в Прагу, она решила первым делом нанести ему визит.

Вряд ли кто-либо мог уступить ей в искусстве очаровывать. Как она присела в поклоне перед рукой, протянутой ей герцогом! С какими интонациями в голосе она поведала ему о том, какая она сейчас покинутая и беззащитная! Одна, брошенная всеми, д`Игомер вдруг вспомнила о Валленштейне, гордости великой Германии! Она хранила в памяти то, что некогда он был добр к ней и решилась приехать к нему. Несчастья преследовали её повсюду, ей столько пришлось перенести при шведском дворе! Если её присутствие каким-то образом стеснит человека, любимого и обожаемого всей империей, она готова исчезнуть и провести последние минуты в монастыре…

Две слезы упали из её глаз и потекли по розовым щекам. Валленштейн поддержал молодую женщину со словами:

— Добро пожаловать, мадам! Этот дворец ваш!

Это была первая победа. Мадам д`Игомер надеялась и на другие. Вскоре она заинтересовала герцога несуществующими несчастьями, по поводу которых она могла лить слезы в любое время дня и ночи. Скоро она обрела большую власть.

Прошло немного времени, как вся прислуга: пажи, мажордомы, оруженосцы, дворяне и капитаны не могли не считаться с новой звездой, взошедшей над Прагой.

Среди людей Валленштейна был лишь один человек, которого опасалась д`Игомер — это был астролог Сени; но Текла с первого взгляда распознала, с кем имеет дело. Однажды она потребовала астролога к себе и, показывая ему ларец со сверкающим золотым колье, сказала:

— Вот дань, которую я вам плачу за вашу науку; я смею надеяться, что прогнозы будут благоприятны для меня, и что планеты, подчиняющиеся законам природы, будут способствовать нашей дружбе!

От астролога не ускользнуло выражение лица, с которым говорила мадам д`Игомер.

— Что вы ожидаете от планет, доверяющих мне свои секреты? Вы блистаете не меньше, чем Венера! Звезды — ваши сестры! — отвечал Сени.

— Вот именно! Я надеюсь, что вы поняли, что должны время от времени повторять это герцогу, а я не буду забывать говорить ему, что вы никогда не ошибаетесь!

В этот же вечер соединение Марса и Юпитера демонстрировали Валленштейну, что приезд мадам д`Игомер в Прагу — хорошее предзнаменование; звезды явно свидетельствовали об этом.

Мадам д`Игомер всегда была в курсе всех событий, поэтому она одна из первых узнала о взятии Магдебурга. Для неё это ничего не значило, но теперь она могла быть уверена, что мадмуазель де Парделан не сможет покинуть город.

Курьер, посланный в день катастрофы, подтвердил её мысли. Теперь нужно было доставить пленницу в руки Паппенхейма, в Прагу. Но, чтобы достигнуть этого, нужно было убедить его в целесообразности её решения. Мадам д`Игомер быстро обдумала свой план.

Однажды утром она появилась перед герцогом Фринландом с глазами, полными слез.

— Какую ужасную новость я узнала! — воскликнула она, падая на колени перед герцогом. — Я не поднимусь с этого места, пока вы не поклянетесь исполнить мою просьбу!

— Что случилось? Разве вы не хозяйка здесь? — спрашивал Валленштейн, присаживаясь возле нее.

— Магдебург взят!

— Разве это не город мятежников? Теперь там войска императора!

— О! Вы ничего не знаете! Две молодые женщины, с которыми я связана кровными узами, находятся во власти Паппенхейма. Их имена известны графу Тилли, это знатные особы и он просит за них. В какую крепость их направят? Каким испытаниям они могут подвергнуться? Несмотря на страдания, перенесенные мной в Швеции, я не могу забыть, что спала с ними под одной крышей.

— Дорогая Текла! Вы также добры, как всегда!

— Напишите графу Тилли, чтобы мадемуазель де Парделан и мадемуазель де Сувини были переданы вам! Пусть они живут у нас во дворце. Если он захочет за них золота — для вас оно всегда было ничто! Здесь они будут под моим присмотром! Более того, если Бог даст, я вытяну их души из сумерек еретизма. Таким образом я отплачу им свой долг!

— Что вы хотите, чтобы я сделал, Текла? Хотите, я пошлю своего офицера к графу Тилли? Он хорошо знает меня и, надеюсь, не откажет!

— Кто может противостоять желаниям графа Валленштейна? Но сделайте лучше, позвольте поехать мне самой! Я появлюсь перед Паппенхеймом, и, когда пленницы меня увидят, они сочтут себя спасенными! О! Могу ли я привлечь их потерянные души в лоно нашей святой церкви?

— Но, — продолжал Валленштейн. — Это путешествие, в которое вы хотите отправиться, не продлиться ли оно слишком долго? Я не хотел отпускать вас! Ведь я, как солдат, обязан сам исполнить вашу просьбу.

— Вы — герцог Фринланд, вы всегда побеждаете, вы тот, кому всегда сопутствует успех. Валленштейн снизошел до того, что обратил на меня внимание, и Валленштейн думает, что я променяю его на кого-нибудь другого! Не вы ли приютили меня, покинутую и несчастную, разве я могу вас предать?

Герцог прижал Теклу к своему сердцу.

— О! — подумала она, — Если бы так же меня прижимал к своему сердцу Рено!

Д`Игомер пустилась в путь. При себе она имела письмо, подписанное Валленштейном, и эскорт.

Письмо, адресованное графу Тилли, повествовало о желании герцога Магдебурга призвать к себе м-ль де Сувини и м-ль де Парделан, родственников мадам д`Игомер — хозяйки замка. В письме не было ни одного слова о выкупе. Было понятно, что последнее слово остается за хозяином положения. Графу Тилли ничего не оставалось поделать, как подчиниться.

Мадам д`Игомер советовалась по этому поводу с Жаном де Вертом. Тот опасался, что Паппенхейм не отпустит от себя Адриен.

— Вы думаете, что он до сих пор её любит? — спросила д`Игомер.

— Нет, её долгое отсутствие рассеяло его мечты об этом; но он знает, что я люблю её и пообещал де ла Герш следить за ней.

— Значит, это вопрос чести, а не любовная проблема. Я хочу немедленно встретиться с Паппенхеймом.

Час спустя Текла предстала перед генералом.

— О! Предписание! — произнес он, знакомясь с депешами, врученными ему мадам д`Игомер.

— Император надеется на вашу преданность.

— Он имеет право на неё рассчитывать, так как король Швеции находится сейчас в Германии. Но разве вы игнорируете то, что я делаю здесь?

— Я не игнорирую ничего. Почитайте!

И Текла протянула графу письма Валленштейна и графа Тилли.

— Отдать вам мадемуазель де Парделан и мадемуазель де Сувини? — произнес он, бросая беглый взгляд на письма. — А как же мое обещание?

— А как же ваш интерес?

Паппенхейм и д`Игомер посмотрели друг другу в глаза.

— Не нужно громких слов, скажем о вещах так, как оно есть на самом деле, — продолжила Текла. — Есть две молодые женщины. Одну из них вы любили когда-то…

— О! Вы знаете об этом!

— Я решила быть дипломатом, а дипломат не должен ничего упускать. Адриен любит де ла Герш, а также её любит Жан де Верт. Но это их дело, пусть они улаживают это сами. Вы не будете сражаться ни с одним, ни с другим. Но рядом с мадемуазель де Сувини находится мадемуазель де Парделан, и это вы не учли.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что мадемуазель де Парделан, графиня Маммельсберг по матери, почти что немка и её графство происходит от австрийской короны, а вы являетесь одним из её слуг. Единственная дочь и единственная наследница маркиза де Парделан, она достойна любви самых великих властителей. Я знаю, кто её любит, и это несмотря на то, что две кузины постоянно вместе.

— Она действительно очаровательна! — прошептал де Паппенхейм.

Текла подошла к нему:

— Как вы считаете, хозяин империи будет колебаться отдать пленницу императора Фердинанда тому, кто ему так преданно служит? Какие ещё владения можно присоединить к богатствам де Паппенхейма? Правда, что маркиз де Шофонтен обожает её, и, как мне рассказывали встречался с Паппенхеймом в Гранд-Фортели?

Г-н де Паппенхейм поджал губы.

— Все это порождает связи, которые нельзя разрушить, — продолжала вдова д`Игомер. — Не бравировали ли вы этим? Не хотите ли вы первым испытать поражение? Это может принести вам славу! Не слухи ли это, что возле Малина господин де Шофонтен убил в вашем присутствии человека, искусного фехтовальщика! Да! Господин де Шофонтен имеет право на уважение со стороны графа де Паппенхейма. Он победил вас — поклонитесь ему!

— Мадам! — воскликнул граф, бледный от гнева.

Но молодая вдова не опустила глаза.

Красный крест появился на лбу у великого маршала; он отступил на шаг, словно опасаясь мадам д`Игомер.

— Мадам! — снова начал он. — Есть слова, которые человек не может сказать мне безнаказанно. Вы — женщина… Я забуду их!

— Нет, не забывайте их! — настойчиво продолжала мадам д`Игомер.

— Но что вы хотите от меня?

— То, чтобы я сделала, если бы звалась графом де Паппенхейм!

— О! Говорите, говорите!

— Вас оскорбил человек, иностранец, враг вашей страны и вашей империи! Этот человек влюблен в женщину, которую превратности судьбы привели к вам, и вы меня спрашиваете, чего я от вас хочу! Не надо лишних слов! Мадемуазель де Парделан здесь, чего вы боитесь? Вы говорите об обещании, данному господину де ла Герш. Но у вас есть приказ графа де Тилли, и вообще, что вы должны господину де ла Герш? Благодарность за тот рассказ, который я слышала двадцать раз, о том необычном облике, что вы принимали в Гранд-Фортели, когда пятьдесят мушкетов вам угрожали со всех сторон?

— О! Господин де Шофонтен вам об этом рассказывал?

Г-н де Паппенхейм не мог продолжать; кровь, прилившая к горлу, не давала ему говорить.

— О! Вы дрожите! Вам доверена такая акция! Не упустите ее! Удача улыбнулась вам и Бог вам поможет!

— О! Я согласен подчиниться! — вскричал граф де Паппенхейм.

— Итак, мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан поедут со мной в Прагу?

— В Прагу! В Вену! Куда вы хотите!

— Вы знаете, что за человек герцог Фринланд, и как он предан друзьям. Я скажу ему, что его желание было приказом для вас и, возможно, когда-нибудь, вы увидите его во главе империи! А я, надеюсь, буду адъютантшей фельдмаршала Валленштейна!

— Сегодня вечером я отправлюсь в Саксонию, а вы последуете в Богемию. Нужно ли говорить двум кузинам, что вы здесь?

— Это не обязательно. Скажите им, что вы больше не уполномочены сопровождать их, остальное я беру на себя.

— Значит, я могу рассчитывать, что вы будете хорошо следить за той, которая, быть может скоро будет называться графиней Маммельсберг?

— Если она не будет принадлежать вам, она не будет принадлежать никому! Правда, ещё существует господин де Шофонтен…

— Бог поможет нам встретиться и тогда будет видно.

— Прощайте, граф!

— Прощайте, баронесса!

Минуту спустя, вдова д`Игомер уже была рядом с Жаном де Вертом и рассказывала ему о результатах беседы с графом де Паппенхеймом.

— Как я вам и говорила, он согласился! — довольно заключила она.

15. Глава, где мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан узнают о прелестях города и деревни

Согласившись на отъезд м-ль де Сувини и м-ль де Парделан, граф де Паппенхейм скоро и сам был готов к отъезду. Он объяснил его срочным приказом императора. Прощание с девушками было недолгим. Паппенхейм сказал им, что он оставляет их в руках надежного человека. После его отъезда, баронесса д`Игомер быстро направилась в Прагу. Она сделала все, чтобы девушки ничего не заподозрили. Лишь во дворе у герцога де Валленштейна кузины поняли, что фортуна изменила им.

Встретив девушек, баронесса изобразила радость на своем лице. Она даже попыталась обнять пленниц. Все похолодело в душе у молодых девушек.

— Эти объятия ни к чему. Мы ведь теперь ваши пленницы… Зачем же играть комедию? — прямо спросила Адриен.

— Мы опять в монастыре Сан-Рупьер? — спросила ничего не понимавшая Диана.

— О! Почему меня не любят те, кого люблю я? — отвечала баронесса и её глаза наполнились слезами.

Текла, как мы знаем, умела лить слезы по любому поводу. Она прибегала к этому испытанному способу при каждом удобном случае. Слезы были ей к лицу. Они придавали вдове д`Игомер какой-то неотразимый шрам. В таких случаях она казалась особенно беззащитной и пользовалась этим. Текла умышленно и с удовольствием лицемерила, говоря с кузинами заискивающим голосом. При этом она преследовала цель показать герцогу Фринланду свое нежное отношение к кузинам и одновременно сыграть с ними злую шутку.

Баронесса мечтала достигнуть двойного результата: с одной стороны вызвать у своего покровителя отвращение к созданиям, отвергающим проявление внимания и доброты, а с другой — одеть вуаль добродетели и несчастья.

В то время, как м-ль де Парделан и м-ль де Сувини были помещены под присмотром в павильон, мадам д`Игомер несколько раз появлялась в слезах перед герцогом Валленштейном. Она не отвечала на настойчивые вопросы фельдмаршала, наконец, после долгих уговоров, Текла рассказала о своих несчастьях.

— Вы знаете, как я люблю мадемуазель де Парделан и мадемуазель де Сувини, особенно мадемуазель де Парделан. Вы знаете также, как я хочу, чтобы они были счастливы. Это мое желание побудило меня не пустить их ко двору шведского короля, откуда они вряд ли вернулись. В этом деле я представляю ваши интересы, но ни моя любовь, ни моя нежность не смогут до сих пор растопить лед наших отношений. Они отвергают все попытки подружиться с ними.

Говоря это, мадам д`Игомер поднесла свои маленькие и белые руки к глазам; герцог нежно отвел их.

— Вот в чем причина ваших слез… И вы до сих пор не оставили своих намерений?

— О! Я люблю их! И потом меня тревожит другое. Вы понимаете, что я пекусь о чистоте их душ. Я знаю, что кузины преданы двум молодым дворянам, я познакомилась с ними, когда была в Швеции. Чем они приворожили молодых женщин? Этого я никак не пойму. Тут замешано какое-то колдовство.

— Не пугайтесь! — отвечал Валленштейн. — Не лучше ли обратиться к астрологу Сени?

— Я не хотела вам говорить, — продолжала Текла. — В их манере чувствовать и воспринимать окружающее есть нечто такое, что каждый раз пугает меня. В этом я вижу влияние мистических сил. Ведь я помню девушек совсем маленьких и не узнаю их. Хочу направить их на верный путь — и не могу. Они постоянно сопротивляются мне. И ещё скажу вам, что руки мадемуазель де Сувини добивается один знатный человек.

— Вы говорите о знатном человеке. Кто он?

— Ваша светлость, когда на небе нет солнца, свет звезд проникает сквозь тучи!

— Имя звезды, которой предназначена племянница господина де Парделана?

— Барон Жан де Верт!

— И она отвергает его?

— Это ещё не все! Другой известный сеньор вздыхает о мадемуазель де Парделан и желает заполучить её руку.

— И как же зовут этого человека?

— Граф де Паппенхейм.

— Один из моих лучших командиров!

— Вот похвала, которую, я уверена, Паппенхейм не променяет даже на королевскую корону.

— Итак, он любит мадемуазель де Парделан? — спросил Валленштейн, целуя руку Теклы.

— Он обожает ее; но, как и её кузина, мадемуазель де Сувини в случае с Жаном де Вертом, мадемуазель де Парделан противится этому союзу.

— Вы правы, это упрямство ничем не объяснить, кроме как колдовством!

— О! Ваша светлость, эти две несчастные были воспитаны, как еретички…

— Можно было не обращать внимание на это, но мы не можем забывать о другом интересе — интересе империи. Мы не должны графине Маммельсберг позволить попасть в руки авантюриста. Я никогда не прощу себе этого. Я хочу счастья и для одной и для другой.

— О! Ваша государственная преданность не имеет границ! Эти мысли преследуют и меня! Я не сплю из-за них по ночам! Но силы мои на исходе…

Говоря это, Текла задержала свою руку в руке Валленштейна и погрузилась в глубокие раздумья. Герцог залюбовался молодой женщиной.

— О! — вдруг произнесла она, поднимая свою очаровательную головку. — я неоднократно приходила к мысли, что свет нашей религии очистит их души и девушки станут меньше противиться моим усилиям.

— О! У вас святые мысли. Тишина монастыря сможет усмирить их.

— Я вас правильно понимаю, что вы предлагаете, мой дорогой герцог, поместить одну и другую в монастырь. Там они скорее станут на праведный путь. Можно также пока поместить их под наблюдение набожного человека.

— Я дам вам по этому поводу совет. Когда благодушие уже ничего не может, когда возможности нежности уже исчерпаны, нужно прибегнуть к наказанию, как прибегают к железу и огню, чтобы выжечь траву и кусты на поле, где должен пройти плуг.

— Вы разделяете мои опасения. Я не хотела бы их лишить моей нежности. Доверите ли вы мне их? Сделаете ли вы меня их хозяйкой? Поручите ли вы мне их судьбу? Я сделаю все, чтобы добиться цели, которую вы ждете.

— Делайте все, как считаете нужным! Мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан в ваших руках.

Мадам д`Игомер вздохнула и произнесла вкрадчивым голосом:

— Пусть их счастье будет мне платой за мои труды!

Эта беседа решила судьбу двух пленниц. Но прежде, чем прибегнуть к строгостям монастыря, мадам д`Игомер решила прибегнуть к хитрости, окружив девушек удобствами и удовольствиями. Это была самая лучшая месть. Нужно было сначала развратить, прежде чем нанести удар.

С этого момента она вменила себе в обязанность сопровождать кузин на все праздники, устраиваемые при дворе Валленштейна. Прежние платья девушек были заменены на богатые и роскошные наряды. Все, что могло радовать глаз, было предложено пленницам. Диана и Адриен постоянно находились в атмосфере удовольствий: музыка, танцы, фейеверки, охота постоянно сменяли друг друга; им оказывали внимание несколько знатных особ.

Каждый вечер Адриен и Диана возвращались к себе, измученные и утомленные. Правда, нужно отметить, что их ничто не могло сломить. Их простота и прямота преодолевала все ловушки. После шумных праздненств во дворе Валленштейна они становились на колени и молились. Хитрость мадам д`Игомер не удалась.

Тем временем великий маршал вернулся с поля боя. Он был очень расстроен поражением своих войск. Он видел сам, как его кирасиры падали под ударами драгун. В гуще сражения Паппенхейм столкнулся с Шофонтеном. Под натиском шведов его войска отступали. И как он может теперь отдать своему счастливому противнику ту, которая находится в его руках!

— Нет! Нет! — повторил Паппенхейм, — он победил меня, теперь моя очередь отомстить ему.

Воодушевленный своим решением, он прилагал все усилия, чтобы заполучить сердце мадемуазель де Парделан, хотя он отлично помнил об обещании, данном Шофонтену.

Природная верность мадемуазель исключала мысль об измене, и, порученная графу Арману-Луи, она свято верила в его порядочность.

— О! Я не знаю, чего я боюсь больше, — говорила Диана Адриен, — суровости и жестокости Жана де Вирта, или галантности и хитрости Паппенхейма!

— Объясни! — просила Адриен.

— Недавно он пришел ко мне: я протянула ему руку, он взял её и вдруг бросился на колени. Я так удивилась, что не могла произнести ни слова. Граф заявил, что любит меня, что ничто не помешает ему любить меня всегда, и, чтобы быть со мной, он готов на все. Я поняла по его глазам, что он ни в чем не виноват. Это происки мадам д`Игомер. Это она отдала нас Жану де Верту и Паппенхейму. Теперь мы, как в тюрьме. Пусть Бог нас спасет!

Чутье подсказывало Адриен то, что Диана не ошибалась. Она поняла наконец, что в этих условиях, где все, казалось было подчинено удовольствиям, им, в конечном итоге, было приготовлено тяжелое испытание. Окружающий мир был закрыт для них; ни одни звук, ни одно слово не должно было ускользнуть от часовых Валленштейна. Одетые в шелка, покрытые бриллиантами, осыпанные золотом, на самом деле девушки вели жизнь рабынь. Они не знали, помнят ли о них за стенами дворца.

Однажды вечером, на балу, мадам д`Игомер подошла к Диане, которую вот уже несколько дней называла графиней Маммельсберг. В это время девушка, сидя на диване, грустным взглядом наблюдала за толпой куртизанов, фланирующей по залу, залитому огнями.

— Что произошло? — удивленно спросила д`Игомер, беря руку Дианы в свою. — Где же драгоценности на этой красивой ручке? Дорогая графиня, вы поступаете неподобающе. И, снимая с руки браслет с бриллиантами, продолжала: — Взгляните, вот браслет, доверенный мне графом де Паппенхеймом. Вручая его мне, он заверил, что эта красота предназначена вам. Он так красиво будет на вас смотреться.

Диана быстрым движением схватила драгоценность и бросила его прочь.

— Я не нуждаюсь в подарках графа! — гневно произнесла она.

— Молодец! — прошептала м-ль де Сувини, пожимая ей руку.

Несмотря на выдержку, мадам д`Игомер побледнела, но снова попыталась заговорить с Дианой:

— Я понимаю, вы отвергаете мое внимание, я могу это объяснить, это ваше право, но отвергать внимание другого, влюбленного в вас знатного человека — вот этого мне не понять! Через несколько дней вернется граф де Паппенхейм — и тогда мы посмотрим, посмеет ли графиня Маммельсберг отказаться от свадьбы!

Для Дианы эти слова были настоящим ударом.

— Вы говорите о замужестве с графом де Паппенхеймом?

— Мы ждем только курьера, который должен привезти согласие императора на эту свадьбу, и сразу начнем готовиться к церемонии.

В это время в галерее появился папский легат, посланный в Германию сражаться с еретиками и нести католическую веру в сердца верующих. Это был настоящий Князь Церкви, прославившийся твердостью характера и преданностью католической вере. Движимая неожиданным порывом, расталкивая толпу, м-ль де Парделан бросилась к нему и, падая на колени взмолилась:

— Монсиньор, вы защищаете слабых и помогаете отвергнутым. Взываю к вашей милости, пожалейте меня!

— Дочь моя, поднимитесь с колен и поведайте мне, что случилось! — ничего не понимая, сказал легат.

— Нет, только после того, как вы выслушаете меня! Вы — олицетворение Христоса на земле, могли ли вы дать разрешение на брак, к которому меня принуждают и который я отвергаю? Ведь я ещё совсем молода, я не хочу приносить себя в жертву. Ведь я была воспитана в другой вере! Поверьте, это не шутка! Графиня Маммельсберг по матери, я имею десять деревень и двадцать замков. Мое сердце отдано дворянину, католику, французу, сражающемуся за Швецию, мою родную страну. Я вольна свободно выбирать свою судьбу и отдам свою руку тому, кого люблю. Я взываю к вашей жалости, помогите мне, сделайте так, чтобы в один прекрасный момент я не стала графиней де Паппенхейм! Я не хочу соединять свою судьбу с тем, кого не люблю!

Папский легат сжал руку м-ль де Парделан:

— Во имя того, кто дал мне право соединять и разлучать и кто наделил меня властью, я накажу того священника, кто навредит этой женщине! Поднимитесь, дитя мое, и не бойтесь ничего. Мой брат, архиепископ Пражский, сделает все для вас! Пусть все, кто меня слышит, знает — графиня Маммельсберг находится под покровительством церкви!

Легат медленно обошел толпу, осеняя её крестным знамением. Присутствующие преклонили головы пред ним.

Сумев усилием воли изменить выражение своего лица, мадам д`Игомер не произнесла ни слова. Но в тот момент, когда глаза молодых женщин встретились, Текла тихо произнесла:

— Сейчас вы победили, но все проходит, легаты и время.

И, так как все смотрели на нее, баронесса д`Игомер предложила руку м-ль де Парделан.

— Вы так отчаянны, дитя мое! Возвращайтесь к себе и успокойтесь!

Диана и Адриен возвратились к себе, чтобы уже никогда не выходить из своих покоев; дни бежали за днями, недели за неделями, никто не навещал их, никто не разговаривал с ними, ничто не нарушало тишину их существования. Вокруг не было никого — ни лицемерных улыбок, ни насмешливых взглядов.

— Ох! Хоть бы Рено и Арман-Луи узнали о наших несчастьях! Хоть бы они нашли нас и спасли!

Приникнув к окнам, девушки наблюдали за облаками и птицами, парящими в небе. О, если бы у них была быстрота птиц и облаков!

В то время, как молодые женщины страдали вдали от мира в Пражском дворце, важные военные события, предвиденные мадам д`Игомер, призвали фельдмаршала Валленштейна на театр войны. После поражения под Лейпцигом 7 сентября 1631 года, графа Тилли постигла другая неудача. Он потерпел поражение под Лешем. Звезда Густава-Адольфа взошла на небосклоне.

Мадам д`Игомер была первая проинформирована о переговорах между герцогом Фринландом и Фердинандом, хотя сведения об этом держались в строжайшей тайне.

Фринланд желал наложить руку на Германию. Д`Игомер быстро догадалась, какой совет он ждет от нее.

— О! — говорила она с горечью в голосе. — Сейчас я хочу думать только о вас и забыть о своих желаниях. Империя идет к своему концу, враг готов нанести последний удар. Вы должны направить все усилия на победу! Никто не сможет противостоять Густаву-Адольфу, кроме вас. Вы — единственный защитник империи. Не думайте обо мне и отправляйтесь сражаться. Смотрите: солдаты, капитаны, генералы ждут вас и надеются на вас! Все готовы сражаться до конца! Принцы, выборщики, короли вам доверяют свои народы и свои короны. О! В тот день, когда вы покинете свой дворец, я одна буду плакать, а Германия будет приветствовать вас! Он будет надеяться на победу, отправляя вас на войну. Огромный кортеж дворян и сеньоров будет сопровождать вас к границам, осажденным шведами. Не сомневайтесь ни в чем и присоединяйтесь к отрядам де Паппенхейма! Завтра это уже будет настоящая армия, и пусть Европа изумится вашим победам, ведь вы — настоящий солдат!

— О! Вы одна меня любите, Текла! — вскричал Валленштейн.

Вскоре после этого разговора он отдал распоряжение приготовиться к отъезду. Накануне этого события мадам д`Игомер попросила разрешения дать некоторую свободу пленницам.

Валленштейн нахмурил брови. Д`Игомер настаивала:

— Вы ведь знаете, что мои старания оказались напрасны, я надеялась, что кузины поймут меня, но ошибалась. Но я думаю, что все-таки добьюсь своего.

Валленштейн не стал противиться мадам д`Игомер и в один прекрасный день к девушкам вошел паж и объявил им, что во дворе их ожидает карета. Диана и Адриен последовали за ним беспрекословно и через несколько минут их карета покинула Прагу.

Карету с пленницами сопровождали двенадцать вооруженных всадников. Мадам д`Игомер, которую девушки не видели уже давно, ехала неподалеку от них.

Прошло два дня, как молодые женщины покинули резиденцию Валленштейна и нисколько не жалели об этом. Карета быстро следовала мимо многочисленных лесов и полей и, наконец прибыли во двор огромного замка, расположенного на вершине горы.

— Можем ли мы узнать, где мы находимся? — спросила Адриен, окидывая взглядом высокие стены, окружавшие их.

— Вы находитесь у меня, в замке Драшенфельд! — приветствовала их мадам д`Игомер, появляясь на вершине лестницы. — Добро пожаловать!

16. Замок Драшенфельд

Замок Драшенфельд, где обитали теперь Адриен и Диана, был одновременно цитаделью и монастырем. Там были длинные галереи и просторные залы, как во дворце; казематы, подземные ходы, как в огромном замке; часовня, колокол, кельи, как в монастыре. Все отвечало двойственному характеру этой обители: прогуливаясь по комнатам и галереям, здесь можно было случайно встретить часовых со шпагами и мушкетами, пажей, одетых в велюр и сатин, красивых женщин, обмахивающихся веером или играющих на лютнях, монахов и служителей церкви, погруженных в молитвы.

К концу месяца кузины уже были в курсе событий, царивших в Драшенфельде. Вечера обычно посвящались балам и различным развлечениям, в которых д`Игомер была очень изобретательна. По утрам все погружались в молитвы. Если после полудня была хорошая погода, все отправлялись гулять в лес, охотиться, а если дождило, все отправлялись в часовню, где читали молитвы.

Иногда — а это бывало часто, когда д`Игомер перед этим плохо спала, — молитвы заменяла музыка.

Видимо, Текла нисколько не жалела об отсутствующем Валленштейне. В это время францинсканский отец задумал вырвать из сердец м-ль де Сувини и м-ль де Парделан корни еретизма.

Командование замка было поручено худому и мрачному человеку. М-ль де Сувини, увидев его в первый раз, вздрогнула. Ей пришла в голову мысль, что она уже где-то раньше его видела. Но, услышав его имя: «Матеус Орископп» — она похолодела от ужаса.

— О! Это человек де Верта! — подумала она и не ошиблась.

Это был в самом деле Матеус Орископп. Побежденный в замке Рабеннест, он жаждал взять реванш в замке Драшенфельд. Мужчины избежали его мести, но остались женщины. Ему открылись пути для мщения и мадам д`Игомер могла вполне на него рассчитывать.

Вы, конечно помните, что благодаря предосторожностям, предпринятым Каркефу, Матеус Орископп остался подвешенным на крюке в Зеленой комнате замка Рабеннест. Его нашли только через несколько часов после того, как беглецы покинули ненавистный замок. Солдат, принесший еду пленнику, обнаружил хозяина Рабеннеста, замерзшего и взбешенного.

Матеус не стал терять времени на поиски пленников, а отправился прямо к Жану де Вирту. Его ненависть и ярость была беспредельна. Жан де Верт сразу понял, что он может вполне рассчитывать на Матеуса. Не наказав его, он дал ему рекомендательное письмо и направил к своей сообщнице, мадам д`Игомер. В письме были такие слова: «Вот негодяй, которого я вам рекомендую!»

С таким письмом мадам д`Игомер быстро взяла его к себе на службу. Матеус не скрывал своей ненависти к Рено. После отъезда Валленштейна д`Игомер решила поменять Прагу на Драшенфельд и решила доверить командованием замком Матеусу.

Мадам д`Игомер была в Драшенфельде, как охотник, содержащий в клетке красивых птичек и ждущих, когда придут лисы и съест их. Лисами в этом случае были Арман-Луи и Рено. Она была уверена, что никто не будет следить за клеткой лучше, чем Матеус.

В первые дни пребывания в Драшенфельде Матеус пришел к мадам д`Игомер.

— Мой долг — поговорить с вами откровенно, — начал он. — Позвольте мне, баронесса, внести ясность в одном деле. Я понял, что вы не питаете любви к той, которую зовут графиня Маммельсберг.

— О! Вы правы! — подтвердила Текла.

— Но есть ещё один человек, о котором вы думаете. Это — Рено де Шофонтен! Правда?

— Да.

— Почему же вы скрываете, что мадемуазель де Парделан находится в Драшенфельде? Почему вы не объявите, что она находится здесь и она ваша пленница?

— Но в таком случае, он тут же прибудет сюда!

— А не этого ли мы хотим? Он, конечно, не придет один… Тогда баронесса д`Игомер, Жан де Верт, Матеус Орископп, их верный слуга, будут побеждены. Достаточно, чтобы де ла Герш и де Шофонтен подошли на расстояние выстрела к замку…

Взгляд, брошенный Матеусом на д`Игомер, заставил её задрожать.

— О! Вы ужасный человек! — произнесла она.

— Нет, мадам! Я стараюсь оправдать мнение Жана де Верта обо мне.

— Тогда я вам даю свободу действия, — произнесла Текла.

— Итак, я отвечаю за все!

В этот же день двум кузинам было дано разрешение написать месье де Парделану. В свою очередь, агенты Матеуса повсюду начали распространять слухи о том, что замке находятся две пленницы.

Эти слухи быстро достигли де ла Герша и Рено и они тут же решили направиться в Драшенфельд. Этого и добивался Матеус.

Мадам д`Игомер тайно отправилась в имперский лагерь. После её отъезда в замке стало больше танцев и музыки.

Новостей от де ла Герш и де Шофонтена не было. А д`Игомер заменила женщина ростом с доброго мушкетера, с рыжими волосами, блеклыми глазами, квадратной головой и несуразными ногами. Она была большой любительницей порядка и ничто не могло изменить её планы. Правила этикета были для мадам Лиффенбах догмой. Голос у неё был низкий и глухой, как у мужчины. Казалось, ничто не могло её удивить. Она везде успевала, все видела, все знала.

Молодые женщины были помещены под специальное наблюдение. Мадам Лиффенбах не оставляла ни минуты свободного времени. Только ночью они могли поговорить спокойно. Их комнаты были разделены галереей. Днем Лиффенбах, одетая по старой моде, обучала девушек придворному этикету. При этом она старалась убедить их в том, что только Жан де Верт и Паппенхейм заботятся о них и им они обязаны жизнью. Но Диана и Адриен старались её не слушать.

Лиффенбах тщилась доказать девушкам, что они не пленницы. Ведь они могли свободно гулять по саду, вкушать его плоды, собирать цветы. Не они ли принимали участие в балах? Им ли не разрешалось выходить за пределы замка? Так это только потому, что вокруг бродило множество бродяг и это было опасно.

Когда же д`Игомер возвратилась в Драшенфельд, все изменилось. В замке появилось множество молодых людей, в комнатах слышалась музыка, лютни и скрипки играли, не переставая.

Время шло и щеки Дианы и Адриен постепенно становились все бледней.

Дни сменялись днями, недели — неделями. Прошла весна, наступило лето. Девушки больше не пели и не смеялись. Они не могли отделаться от постоянного беспокойства. Обнимаясь по утрам, они часто плакали и говорили о том, что их ожидает. Кузины почти не надеялись на освобождение. Диана хорошо понимала, что за человек Матеус Орископп и в том, что им разрешили написать месье де Парделану, содерится ловушка.

В это время в пригородах Лейпцига продолжались сражения. Гибли люди и никто не знал, когда кончится эта война. Страсти религиозные смешались с политическими.

Конечно, де ла Герш и де Шофонтен не оставляли мысли об освобождении своих возлюбленных. Но пока им это не удавалось. Интервалы между сражениями были столь короткими, что у них не было возможности предпринять какую-либо экспедицию. Да и они точно не знали, где сейчас те, за которых они отдали свои жизни, не задумываясь. Слухи о пребывании кузин в замке Драшенфельд пробудили надежду в их сердцах. Они тут же предстали перед Густавом-Адольфом с просьбой отбыть к Валленштейну.

— Мы знаем из письма, адресованному месье де Парделан, — говорил де ла Герш, — что одна из пленниц была вывезена в Прагу, ко двору герцога Фринланда; вызволить их оттуда — это, быть может, единственная возможность спасти мадемуазель де Сувини и её сестру.

Не говоря ни слова, король подписал депешу, дающую де ла Герш права полномочного министра и обнял его со словами:

— Езжайте и не теряйте времени!

Перед отъездом Арман-Луи пожелал навестить месье де Парделан.

— Вы мне поручили свою дочь и её сестру. Бог дал нам их, Бог их у нас отнял. Отныне, мы не будем знать ни минуты отдыха, пока не найдем их.

Месье де Парделан обнял обоих:

— О! Я так надеюсь на вас!

Арман-Луи и Рено поведали ему о своем плане.

— Герцог Фринланд в Нюрнберге, мы едем туда!

— А если там нет моей дочери и Адриен? А вдруг их вам не отдадут?

— Тогда мы будем сражаться! — воскликнул Рено.

Слезы появились в глазах старого дворянина.

— Бог все видит и он нам поможет! Будем надеяться! Пока сердце бьется в моей груди, пока рука может держать шпагу, я сделаю все, чтобы освободить мадемуазель де Парделан.

Порыв де Шофонтена тронул старика.

— Возвращайтесь с моей дочерью и я вас отблагодарю! Эти слова вселили надежду в сердце Рено, кровь заиграла в его жилах. Уже ничто не страшило его и, целуя руку месье де Парделан, он воскликнул:

— Или я умру — или привезу вам вашу дочь!

17. Предложения и провокации

Через час после этой краткой беседы, де ла Герш и Рено в сопровождении Магнуса, Каркефу и Рудигера отправились в Нюрнберг. Прошло немного времени, и труба возвестила об их прибытии в имперский лагерь.

Герцог Фринланд расположился в самом роскошном замке в пригороде Нюрнберга. Здесь царила та же роскошь, что и в Пражском дворце. Ничто не могло потревожить его. В аппартаментах — пажи, оруженосцы, слуги. Часовые, одетые в красивую цветную форму, дежурили у дверей, многочисленные лакеи суетились повсюду. Двери дворца были гостеприимно открыты. Сотни офицеров, прибывшие со всех уголков Германии, собрались здесь, привлеченные знатностью и богатством герцога Фринланда. Его армия разрасталась, как снежный ком. Повсюду раскинулись его шатры, к нему присоединились солдаты графа де Тилли и Торквато Конти. Провинции, опустошенные набегами, находили для него людей и деньги.

В замке царила атмосфера праздников и развлечений. Здесь был и граф де Паппенхейм, зализывающий раны после поражения. Под его началом оставались валлонские отряды и его славная кавалерия.

В ожидании сражения проводились многочисленные совещания с главнокомандующим армией.

Жан де Верт, со своей стороны, вооружал новые группы авантюристов, благо которых хватало в окрестностях Нюрнберга. Они приходили из Испании, из Венгрии, Польши и Италии. Все предчувствовали, что скоро произойдут великие события. Сердце католической Германии билось в Нюрнберге.

Европа с большим вниманием следила за маневрами двух знаменитых противников, соблюдавших предосторожности перед решающей битвой.

Г-н де ла Герш, въезжая в имперский лагерь, увидел, как какой-то человек беседовал с генералом, рассматривающим карту. Стоило лишь раз взглянуть на него, как сразу можно было узнать в нем Франсуа-Альберта де Левенбурга.

— Итак, — говорил герцог Фринланд, — вы утверждаете, что восемь тысяч человек во главе с королевой движутся для присоединения к Густаву-Адольфу?

— Я покинул шатер короля, когда курьер, посланный королевой, принес эту новость, — отвечал Франсуа-Альберт.

— Они уже, скорей всего, на берегах Балтики?

— Нет, монсеньор. Несколько дней их отделяют от вашего лагеря. Среди них шведы, финны, они решительны и смелы, как никто другой. К тому же — там полки под командованием генерала Банне и герцога Бернарда де Сакс Веймара. Они покинули свои лагеря и присоединились к войску королевы. Надо спешить, пока в лагере врага не создастся решающего превосходства.

— О! Разве я не жду к себе воинов герцога де Шарля, испанцев, чей гарнизон расположился в крепости Рейна, баварских полков выборщика Максимилиана, солдат короля Сигизмунда? Зачем мне спешить? Король силен, но я не менее силен и я уверен, что разобью его одним ударом!

— Пусть Бог вам поможет в этом благородном деле! Весь католический мир, спасенный вами, будет приветствовать эту победу. Франция может вступить в борьбу. Ее войска уже близко от Германии.

— Да, Франция далеко, а Густав-Адольф близко. В случае опасности я тут же дам сражение. А вы, господин де Левенбург, возвращайтесь в окружение короля и не забудьте меня предупредить, если случится что-нибудь важное!

— Все, что я делаю, я делаю хорошо! — кланяясь, ответил Левенбург. И приподняв тяжелую портьеру, разделяющую комнаты, он исчез.

У ворот дворца его ожидал человек.

— Лошади готовы? — спросил герцог.

— Лошади? Два человека прибыли в лагерь! — тихо ответил Якобус. — Это господин де ла Герш и господин де Шофонтен. Я не еду с вами.

Герцог засомневался.

— Послушайте, — продолжал капитан. — У меня есть долг и я должен заплатить его. Однако, я хороший дебитор, сегодня — волчата, завтра — волк!

— Остаемся! — решился Франсуа-Альберт.

Мадам д`Игомер была в Нюрнберге вместе с герцогом Фринландом. Первая узнав о приезде Армана-Луи и Рено от Жана де Верта, она не хотела, чтобы они вели переговоры с герцогом Валленштейном в её отсутствие. Она чувствовала, что борьба, начавшаяся в Сан-Весте и продолженная в Сан-Рупере, Магдебурге и Рабеннесте, вошла в новую фазу.

— Вот два авантюриста, о которых я вам говорила, — сказала она герцогу Валленштейну. — Окажите им честь, примите их в присутствии всех офицеров.

Решили сделать так, как советовала мадам д`Игомер.

На следующий день, в полдень, два офицера проводили г-на де ла Герш и г-на де Шофонтена во дворец. Оруженосцы, пажи, слуги заполнили комнаты и главную лестницу. Посланцы Густава-Адольфа шествовали в сопровождении мушкетеров. Дверь открылась, и они вошли в зал, полный дворян.

В конце зала, на высоком кресле, восседал Валленштейн, похожий на суверенного принца, дарующего аудиенцию своим придворным. Рядом с ним, одетая в роскошное платье, золотого цвета, восседала мадам д`Игомер.

Рено увидел её и их взгляды пересеклись.

— Все пропало! — прошептал он своему другу.

Арман-Луи вздрогнул; но, не показывая своих эмоций, он представил верительные грамоты Валленштейну. Ознакомившись с ними, герцог обратился к ним:

— Вы просите произвести обмен пленными. Мы пойдем на это. Человек за человека, офицер за офицера. Один из моих помощников представит вам список шведов, попавших в плен. Вы, сеньоры, можете остаться в Нюрнберге до окончательного решения этого вопроса.

Валленштейн легким кивком головы дал понять, что он удаляется.

— Но это ещё не все! — живо продолжил Арман-Луи.

Мадам д`Игомер обменялась взглядом с Валленштейном и тот остался.

— Две женщины были взяты в плен имперскими отрядами в Магдебурге, — продолжал де ла Герш. — Это мадемузель де Сувини и мадемуазель де Парделан. Если это необходимо — я готов переговорить о размере выкупа за них.

— Граф Тилли умер и много изменилось, — отвечал Валленштейн, глядя высокомерно на г-на де ла Герш. — Сегодня мы имеем больше золота, слава Богу, чем нужно для нужд нашей армии.

— Если вы их держите в качестве военнопленных, месье герцог, давайте обговорим условия обмена.

— Знаете ли вы, что в шведском лагере находится несколько германских принцесс? Назовите их имена, тогда посмотрим.

— О! — воскликнул Рено, кровь которого начала закипать в жилах. — Думаете воевать из-за женщин?

Валленштейн нахмурил брови. Мадам д`Игомер решила вступить в беседу.

— Эти сеньоры, наверное не знают, что мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан находятся под покровительством папского легата. Нужно сказать, что девушки начинают постепенно открывать сердца святой правде нашей веры. Отдать их опять в руки людей, погрязших в ереси, — это невозможно. Политика и кровные узы должны подчиниться религии.

— Мадемуазель де Сувини католичка? — воскликнул г-н де ла Герш.

— И мадемуазель де Парделан тоже? — подхватил г-н де Шофонтен.

— Кстати, то, что они обручены с графом де Паппенхеймом и бароном Жаном де Вертом, подтверждает мои слова.

Арман-Луи и Рено застыли от удивления. Паппенхейм и Жан де Верт были перед их глазами. Красный бант, завязанный рукой м-ль де Сувини, красовался на шпаге Жана де Верта.

— Как, вы? — воскликнул г-н де ла Герш, обращаясь к Паппенхейму.

— Я не знаю, что обещала мадемуазель де Парделан маркизу де Шофонтену, — заговорил Паппенхейм, — но я знаю только, что в качестве графини Маммельсберг она подчинилась императору Германии и дала слово обвенчаться со мной.

— О! Вы все-таки остались человеком Гранд-Фортели! — прошептал г-н де ла Герш, все ещё не веря своим ушам.

Лицо графа де Паппенхейма залилось краской, но, сделав над собой усилие и высокомерно подняв голову, он произнес:

— Я думаю, что перед вами тот же человек, которого вы встречали в Магдебурге!

— Предатель! — только и мог произнести Рено.

Паппенхейм, мертвенно-бледный, измерил его взглядом и произнес:

— Это будет стоить жизни одному из нас!

— Итак, что же мешает нам? Разве при вас нет шпаги? Разве мы не встречались много раз? О! Вы меня ненавидите так же, как я вас презираю, то, я уверен, что вы жаждете мести! Я готов!

— Я иду за вами! … Идемте!

Паппенхейм уже сделал шаг, когда Валленштейн остановил его:

— Я запрещаю вам делать это! Кто командует здесь? Кто является представителем императора? Если маркиз де Шофонтен забыл, то я напомню, что пока я остаюсь хозяином Нюрнберга! Опустите оружие, великий маршал. Армия требует вашего присутствия здесь и вы не можете без моего приказа подвергать себя опасности! Вы будете поступать, как вам нравится, когда встретите своего противника на поле боя. До этого вы должны повиноваться мне!

Весь дрожа от волнения, Паппенхейм с досадой всунул в ножны свою наполовину вытянутую шпагу.

Арман-Луи пожал руку Рено. Тот даже не ответил на пожатие. Валленштейн обвел ассамблею взглядом. Все молчали, только мадам д`Игомер улыбалась.

— Я думаю, что совещание окончено! — произнес герцог Фринланд.

— Это все, что вы имеете нам сказать? — спросил г-н де ла Герш. — Я говорю здесь от имени и по поручению Густава-Адольфа и я требую справедливости!

— К сожалению, сеньор, я не могу ничего к этому прибавить!

Г-н де ла Герш понял, что сейчас придется отступить. Проходя мимо Паппенхейма, он произнес:

— Вы обещали мне следить за мадемуазель де Сувини, но не выполнили своего обещания! Теперь прощайте, граф!

— Прощайте, сеньоры! — отвечал Паппенхейм.

На протяжении всего разговора мадам д`Игомер все время улыбалась, Жан де Верт поправлял усы. Все продолжали молчать.

«Нужно увидеть капитана Якобуса и послать с ним записку моему другу Матеусу! — подумал Жан де Верт. — Скорее всего два дворянина поспешат в замок. Нужно, чтобы они не застали его врасплох.»

Рено постарался ничем не выдать чувств, переполнявших его душу.

Взгляд г-на де ла Герш говорил о том, что тот чувствовал то же самое. К несчастью их гнев не имел выхода. Выдержанность обоих и надменность Валленштейна не позволяла им тут же взяться за оружие. Нужно было переждать. Наступит время, когда они возьмутся за оружие. О графе де Паппенхейме не было сказано ни слова. Его предательство было очевидным.

18. Маленький домик в Нюрнберге

Наступил вечер. Г-н де Шофонтен прогуливался перед домом, в котором они расположились вместе с г-ном де ла Герш. Он был вне себя от ярости от того, что только что произошло. Неожиданно перед ним появился паж и предложил следовать за ним.

— Куда ты меня ведешь? — удивленно спрашивал Рено, не желавший новых приключений.

— Туда, где вы не будете сердиться, — отвечал паж. Каркефу был уже тут как тут:

— Месье маркиз, у меня сложилось впечатление, что в этой стране небезопасно ночью… Лучше не стоит рисковать, оставайтесь дома.

— Речь идет о мадемуазель де Парделан, — прошептал паж на ухо Рено.

— О! Пойдем скорее! Поспешим! Веди меня, я иду за тобой!

Рено уже не шел, а бежал за пажом, все ускорявшем шаг.

Каркефу решил оставить кость, которую с удовольствием обгладывал, и поспешил за хозяином.

Рено шел, не поворачивая головы. Скоро они вышли из города, прошли по извилистой дорожке и углубились в лес. Через несколько шагов перед ними открылась широкая просека, в конце которой можно было разглядеть небольшой павильон.

Рено и паж вошли туда. Каркефу, тем временем, занял удобную позицию около павильона, чтобы при первой возможности броситься на помощь хозяину.

Рено тем временем миновал темную лестницу, паж держал его за руку; под ногами пружинил толстый ковер. Он приглушил звук его шагов. Сердце Рено громко билось и мешало дышать.

«Диана! Сейчас я увижу Диану!» — стучало в его груди.

Откинулась портьера — и в будуаре он увидел мадам д`Игомер, освещенную неясным светом.

Рено машинально сделал шаг назад.

— Вы испугались женщины, месье маркиз? — спросила она.

— Я думал, что речь идет о мадемуазель де Парделан!.. Это предательство! — гневно произнес Рено.

— Вас не обманули, речь, действительно идет о мадемуазель де Парделан. Но кто сказал, что вы должны её увидеть?

Говоря это, мадам д`Игомер дрожала. Никогда раньше Рено не видел её такой бледной и такой взволнованной, разве что в последний день своего пребывания в Сан-Весте. Она была всегда такая спокойная и выдержанная, а сейчас, казалось, она потеряла самообладание. Ее белое платье ещё больше оттеняло её волнение. Лоб и щеки д`Игомер были мертвенно-бледны.

Рено отодвинул портьеру, готовясь уйти. Мягкий и вкрадчивый голос мадам д`Игомер остановил его:

— Чего вы боитесь? Ведь здесь только женщина и ребенок!

— Я не боюсь никого, тем более женщин! — с достоинством произнес Рено.

— Если вы хотите сказать, что от меня зависит участь мадемуазель де Парделан, то это правда, но, чтобы она завтра оказалась на свободе — это зависит только от вас! — продолжала Текла.

— От меня? Что я должен делать? — с готовностью произнес молодой человек. — Я готов отдать за неё жизнь!

— Я это хорошо знаю, но зачем мне об этом говорить? — перебила мадам д`Игомер. — О! Вы выбрали неправильный путь, усугубляя рану в моей душе.

При этом Текла, опустошенная, упала в кресло, лицо её было белее мела. Слезы (а они были настоящими в этот раз) полились из её глаз.

Рено был вынужден поддержать её и почувствовал, как она дрожит.

— Если вы желаете этого, я посвящу свою жизнь вашей защите!

— Послушайте! — нашла в себе силы мадам д`Игомер и продолжила разговор. — Я думала, что я сильней, чем есть на самом деле. Я была уверена в своей ненависти к вам… Но, увидев вас, я поняла, что в моей душе зажглось какое-то пламя…в моем сердце зародилось неведомое доселе чувство! Забытые эмоции вдруг заполнили меня. Долгие месяцы печали, наполненные мыслью о мщении, мои мечты и мои страдания, мои слезы и мое отчаяние вдруг исчезли и ничего не осталось, кроме вас…

На мгновение Текла замолчала. Смешанное чувство удивления и грусти наполнило душу Рено, он хотел заговорить, но д`Игомер остановила его.

— Поверьте мне, — продолжала она. — Я буду такой, какой вы захотите; я буду вашей спутницей в жизни, верной женщиной, опирающейся на вашу руку; я буду вашей служанкой и никто не будет вам больше предан, чем я. О! Какой я буду счастливой, если вы мне позволите быть с вами!.. Если вы хотите, чтобы я полюбила мадемуазель де Парделан, и я на это согласна… но полюбите и вы меня. Если вы не в силах сделать это, откажитесь сразу, не мучайте меня! А помните ли вы о тех днях, проведенных вместе со мной? Помните ли те длинные ночи? О! Если вы их уже забыли, то мое сердце их ещё помнит!

Вы не знаете, как я вас любила тогда! Увы! Я не знала ещё тогда этого сама! Видите, что вы со мной сделали, в какую пропасть я опустилась! Я помню о счастье, испытанном однажды — и я прошу вас об этом помнить! Возьмите мою руку и поклянитесь, что никогда мадемуазель де Парделан не будет называться мадам де Шофонтен! Тогда я дарую ей свободу!

— Но я люблю ее!.. Как я могу отказаться от нее? — воскликнул Рено.

— Как! — заговорила возмущенно д`Игомер. — Вы у меня и она не свободна… Да как вы смеете! О! Вы, наверное, сошли с ума!

— Послушай теперь меня, я прошу вас, успокойтесь! Что вы с ней сделали? Вы обратили её в свою веру? Ведь она невинна, как ребенок, ей нет ещё и двадцати лет!.. Неужели вы позволите увянуть ей в слезах и горе?..

— О! Вы думаете, что она одна будет плакать?

— Вы неумолимы!.. что может заставить вас отказаться от своей безумной затеи? Как я могу обидеть ее? Как вы можете мне предлагать подобное? Я не смогу предать её, ведь она говорила мне: «Я люблю вас!»..

— Но разве не эти же слова когда-то сказал мне человек, которого звали Рено?

При этом мадам д`Игомер встала и её лицо приобрело такое же выражение, что и в замке Сан-Вест; это выражение было хорошо знакомо г-ну де Шофонтену.

Прошла минута и по Текле уже нельзя было сказать, что только что она испытала какие-то эмоции. Рено молча шагнул к двери.

— Итак, — произнесла строго мадам д`Игомер, — вы не отказываетесь от мадемуазель де Парделан?

— Нет и никогда этого не сделаю!

— Тогда она откажется от вас!

Рено вопрошающе взглянул на нее, но Текла, казалось, не заметила его взгляда.

— Я вас больше не задерживаю, месье маркиз, — произнесла она, звоня в колокольчик.

На его звон явился паж и мадам д`Игомер приказала ему проводить Рено.

— Теперь, — прошептала мадам д`Игомер, — я передаю это дело в руки Матеуса, моего верного друга.

Рено тем временем вышел из павильона и нашел Каркефу около дерева. На его вопросительный взгляд г-н де Шофонтен произнес:

«Все плохо!»

— Месье маркиз, — отвечал верный друг, — жизнь так длинна, не нужно отчаиваться!

Но, поняв, что сейчас хозяин не в настроении и не захочет отвечать на его философские шутки, молча последовал за ним.

19. Четверо против одного

Условия обмена были подписаны; ничто более не задерживало Армаа-Луи и Рено в Нюрнберге. Вскоре они покинули лагерь Валленштейна. Проехав несколько миль, они повстречали всадника, приветствовавшего их. Это был граф де Паппенхейм. Он был одет в кирасу и широкое пальто. Прежде, чем Арман-Луи и Рено смогли ответить на приветствие, граф был далеко.

Друзья продолжали путь по пустынной местности, где лишь кое-где встречались елочки да редкие кусты. Ехали молча.

Каждый думал о своем. Магнус не забывал внимательно глядеть по сторонам. Рудигер тоже прислушивался к каждому звуку. Каркефу, не терявший присутствие духа в любых обстоятельствах, подумал про себя:

— Если мне вдруг придется умереть, то только не в этой местности. Здесь ужасно холодно и пустынно.

И он поглубже запахнул полы своего плаща. Туман между тем спустился на равнину. Навстречу путешественникам попался всадник, потом второй, третий. Вместе они постепенно удалялись. Магнус бросил взгляд в глубь ущелья, которое они только что миновали. Там он заметил ещё троих солдат, продвигавшихся пешком. Их отделяло от Армана-Луи и Рено сотня шагов.

— Вместе их будет шесть! — подумал Магнус и на всякий случай приказал приготовить пистолеты. Рудигер, тем временем, показал вдаль. Там можно было увидеть ещё несколько всадников, появившихся с другой стороны. Магнус посмотрел вокруг. Теперь они были окружены со всех сторон. Врагов было около двадцати. Все взялись за шпаги.

Количество всадников все увеличивалось. Не было ни домика, ни хижины, чтобы укрыться. Все были готовы к бою, когда вдруг из зарослей выехал всадник со шпагой в руке. Каркефу удивленно вскрикнул.

Всадник улыбнулся, как будто приветствуя друзей:

— Я вижу, сеньоры, что вы сразу узнали капитана Якобуса!

— О! Бандит! — вскрикнул Рено.

— Теперь посчитаемся, месье маркиз! — воскликнул негодяй.

Но в тот момент, когда капитан Якобус уже поднял пистолет, чтобы дать сигнал к атаке (а нападавших было человек тридцать), дорога внезапно заполнилась всадниками. Они быстро окружили нападавших.

— Капитан Якобус! Опустите оружие! — приказал один из них. — Я граф де Паппенхейм!

Капитан Якобус обвел взглядом присутствующих, но силы явно были не равны.

— Да, сеньоры, вас явно больше, но я думаю, что вы совершаете глупость!

Граф де Паппенхейм указал рукой в сторону Нюрнберга.

Головорезы капитана Якобуса собрались вокруг него, ряды кирасир расступились и отряд удалился, подобно стае шакалов, убегающих от льва.

Кирасиры Паппенхейма окружили Рено и Армана-Луи и проводили их до самого конца этого опасного пути. С первыми лучами солнца вдали показался город.

— Шведская армия пред вам, месье! — произнес великий маршал. — Итак, счастливого пути, и, если это будет угодно Богу, мы встретимся на поле боя! Там вы убедитесь, что я ничего не забываю!

— Мой Бог! — прошептал Рено, — Если я когда-нибудь убью его, то больше никогда в жизни я не убью такого воина!

На следующий день Арман-Луи и Рено присоединились к армии короля. Тотчас же, де ла Герш попросил аудиенции у Густава-Адольфа. Дело в том, что по пути, в его голове родилась отчаянная идея. Он достойно выполнил поручение короля и послужил делу Швеции, теперь он имел право просить о личном.

20. Конные аргонавты

Прежде, чем отчитаться королю о выполнении миссии, порученной ему, Арман-Луи попросил Его Величество разрешить обсудить с ним некоторые вещи, касающиеся лично его.

— Я вас слушаю, мой дорогой граф, — сказал король.

— Считаете ли вы, что я так преданно служил делу, которое мне доверили, лишь для того, чтобы заслужить награду Его Величества?

— Знаете, полковник, я и моя армия не могут выразить всего, чем обязана вам Швеция.

— Если я вас правильно понял, сир, попроси я у вас однажды пятьсот человек, чтобы нанести решающий удар врагу, вы мне их предоставите, и они последуют за мной повсюду?

— О! Если вы их возглавите, они пойдут так далеко, что могут не вернуться никогда!

— Это было бы хорошо… Мне нужны воины, которые не отступят ни перед чем.

— Речь идет о какой-то рискованной операции?

— Вот именно, столь рискованной, что кому-либо она могла бы показаться безумной.

— Объясните же, наконец!

— Верный слуга спас меня когда-то от лап имперцев. Могу ли я сделать менее для мадемуазель де Сувини, чем Магнус сделал для меня? Мадемуазель де Парделан тоже в неволе вместе с ней. Ее отец в слезах, его сердце страдает. Мы с господином де Шофонтеном решили их освободить.

— Это значит, что вы вместе с войском отправитесь в Прагу, в самое сердце вражеских войск?

— Да, сир, для меня это дело чести!

— О! Я сделаю то, что совершили некогда вы! — воскликнул король, пожимая руку г-ну де ла Гершу. — Пойдемте же! Я не буду достоин короны, которую ношу, если не скажу вам: «Дерзайте, чтобы освободить ту, которая вас любит!» Но, как друг, я добавлю: «Поберегите себя для служения Швеции, она нуждается в вас!»

В эту минуту дверь отворилась и вошел герцог Левенбургский. Арман-Луи решил остаться.

— Военные действия возобновились, — доложил королю Франсуа-Альберт, — два венгерских полка, вторгшиеся вчера в имперский лагерь, атаковали этой ночью эскадрон финских мушкетеров. За ними следуют два итальянских полка.

— Вот это точные сведения, — вступил в разговор Арман-Луи, — где вы их добыли?

Герцог, вначале не заметивший его, повернул голову и покраснел. Беседуя, г-н де ла Герш поигрывал золотой цепью, опоясывающей его. Блеск металла привлек внимание Левенбурга, искавшего ответ.

— А вы, господин, — наконец заговорил он голосом, в котором чувствовалась ярость, — вы можете мне объяснить, откуда у вас на камзоле эта блестящая золотая цепь, которую я давно ищу?

— Разве эта цепь принадлежит вам? — живо поинтересовался г-н де ла Герш.

— Она была некогда у меня похищена. А как она оказалась у вас?

— О! Вы давно её ищете, герцог? А, я, в свою очередь, давно ищу владельца этой цепи. Некоторые обстоятельства позволяют мне утверждать, что существует странная связь между обстоятельствами, в которых вам пришлось её потерять и преступлением, совершенным недалеко от королевской резиденции… три года назад.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что цепь, которую вы называете вашей и так настойчиво требуете, я подобрал около Готтенбурга, у двери дома, откуда была похищена Маргарита Каблио, и где, час спустя, я видел вас, герцог, в первый раз.

При этих словах герцог побледнел.

— Она выскользнула у меня из-за пояса, — смущенно пробормотал он.

— После преступления, а точнее после похищения Маргариты Каблио. Я нашел эту цепь в траве, где виднелись следы лошади, вашей лошади, герцог!

Еще мгновение герцог Левенбург смог выдержать взгляд г-на де ла Герша, но побежденный в этой молчаливой борьбе, опустил глаза.

Проходя мимо герцога со словами: «Так эта цепь ваша — возьмите ее!» — г-н де ла Герш небрежно бросил золото к его ногам.

Арман-Луи подошел к королю, молча наблюдавшему за разыгравшейся сценой и, полагая, что враг повергнут, молча откланялся.

— Итак, герцог, что вы на это скажете? — обратился король к Левенбургу.

— Ах! Если бы этот человек не был бы вашем гостем, я бы убил его! — вскричал герцог.

— Его не так-то просто убить, — продолжил король, — но эта цепь, о которой вы говорили, она ведь ваша, не так ли?

Удар был жестоким, но Левенбург хорошо знал, что Густав-Адольф его любит. Поэтому, собрав всю свою волю, он заговорил с жаром:

— Да, цепь принадлежит мне, я потерял её возле двери домика, где находилась Маргарита. Вспомните, как она была красива, а я был тогда молод. Мое сердце было переполнено любовью к ней. Я соблазнил другую девушку, думая, что любовь пройдет. Напрасно! Ее образ преследовал меня повсюду. Виновен ли я в том, что повстречал Маргариту раньше вас, сир?! Я не смел надеяться на её любовь, вы не можете себе представить, какие душевные муки я испытал; я хотел исчезнуть, раствориться, забыть ту, которая стала для меня смыслом жизни. Непонятная сила привела меня туда, где жила Маргарита, я был готов покончить с жизнью, имея при себе бутылочку с ядом. В то время как вы, Ваше Величество, были с ней, я, полный отчаяния, бродил возле восхитительного жилища, которое мечтал превратить в рай, если бы Маргарита этого захотела. Мои слезы медленно падали в траву. Она любила Вас, а я целовал следы её шагов! Однажды я потерял эту цепь… О! Сир, вы были тогда с Маргаритой!

Непонятное чувство охватило короля. Он, познавший некогда любовь во всем её великолепии, мог ли он осуждать человека, испытавшего любовные муки? Франсуа-Альберт слишком хорошо знал Густава-Адольфа, чтобы по неуловимым признакам понять, что происходит в его душе. Герцог решил, что самая искусная защита — это абсолютная откровенность и заговорил с необыкновенной горячностью:

— Если вы хотите услышать мою исповедь, то выслушайте до конца! В те минуты океан чувств переполнял мою грудь, полную любви! Да, я мечтал отомстить за себя!

— Вы?

— Да, я! Тысячи ужасных мыслей проносились у меня в голове. Я не знал, чему посвятить остаток своей ничтожной жизни. В вас я видел единственную причину моих страданий.

Мне казалось, что самой большой радостью для меня будет видеть вас покинутым и гибнущим. Я искал способ утолить в вашем падении свою тоску, которой я был одержим. Я зашел в своих мыслях очень далеко; прошлое вдруг предстало передо мной, мое трусливое сердце забилось — и силы мне изменили. Изумление, жалость, гнев сменяли друг друга на лице у короля. Франсуа-Альберт, наблюдая это, казалось, был во власти своей исповеди, но решил продолжить:

— Я сделал больше. Я настроил против вас ваших злейших врагов — графа де Паппенхейма, графа Фринланда. Я также встречался с теми, кто командовал вашей армией на берегах Леша. Я должен был вступить с ними против вас, победить или умереть самому…

Когда я услышал ваш голос, меня охватил озноб, и эта шпага, жаждущая вашей крови, вот она, я принес её вам! Если вам кажется, что я заслуживаю смерти, убейте меня! — Франсуа-Альберт вытащил шпагу и протянул её королю, глядевшему на него, не отрываясь, со словами:

— Но, убивая меня, помните, что это не будет вам наградой за прошлое! Счастья нет, когда сердце страдает!

Воспоминания юности вдруг всплыли перед глазами короля и взволновали его. Открытая и добрая душа Густава-Адольфа всегда была благосклонна к откровенности. Дерзкая исповедь герцога покорила его. Какие подозрения могут быть после такого признания?

Король протянул шпагу виновнику со словами:

— Возьмите свою шпагу и помните: король дал вам её и приказал хранить для Швеции!

Франсуа-Альберт испустил вздох облегчения и приник губами к руке короля. Но, очутившись за дверью королевских покоев, вложив в ножны свой меч, прошептал:

— Ты мне отдал меч — и ты пожалеешь об этом!

В тот же самый день г-н де ла Герш созвал на общее собрание драгун своей роты. Большинство из прежнего состава погибло в Лейпциге и на подступах к Лешу, но по разрешению кардинала Ришелье их заменили гугеноты, бежавшие со всех провинций Франции.

Воинственно настроенная молодежь теснилась вокруг капитана. Ни один из залов не мог вместить всех присутствующих, было решено перенести собрание на воздух, на опушку леса, где валялось большое количество поваленных деревьев. На них и расположились драгуны.

Новость о том, что провозглашено перемирие, наполнила надеждой сердца этих бравых солдат. Время лишений и боев, должно, наконец, закончиться. Несколько дней отдыха радовали одних, другим казались бесконечными.

Громкими криками собравшиеся приветствовали прибывших г-на де ла Герша и Рено.

— Когда мы снова тронемся в путь? — спрашивали одни.

— Останемся ли мы с королем или последуем в другую сторону? — подхватывали другие.

— И если мы вдруг отправимся в поход, сделайте так, чтобы мы шли в авангарде, — просили третьи.

Когда воцарилась тишина, Арман-Луи взобрался на ствол поваленного дерева:

— Сеньоры, — обратился он к присутствующим, — мне нужно сто человек добровольцев; прежде, чем обратиться к другим солдатам шведской армии, я обращаюсь к вам. Сегодня я говорю с вами не как полководец, а как армейский друг. Итак, не бойтесь, речь в данном случае идет не о военном долге.

— Эти сто человек, которые вам нужны, они пойдут в бой? — поинтересовался один из них, по имени Бегье.

— Я их поведу в самое сердце Германии, в австрийские провинции, в стан врага!

Радостные улыбки пробежали по лицам драгун.

— Быть может у нас останутся силы на отступление, смотря как будут разворачиваться события, — добавил Эгрофой.

— Мой друг, — уточнил Рено, — господин де ла Герш посвятил меня в свой проект; он таков, что добрая половина тех, кто согласится на это путешествие, могут не вернуться назад.

— Вот прекрасная возможность найти применения своему мечу, — вскричал молодой корнет.

— Не только мечу, но и пистолету тоже, — прибавил Рено.

— Господин де Шофонтен, вы так гладко рассказываете: если судьба будет благосклонна ко мне, мы обсудим это небольшое путешествие в кругу друзей, за хорошим столом. Запишите меня первым.

— И меня тоже! Думаете, что я хочу оставаться здесь? — вскричал Эгрофой. Если я не подвергну себя риску быть убитым двадцать раз, я буду считать себя непорядочным человеком, так что я готов рисковать.

— Успокойтесь, — отвечал Рено, вынув из кармана записную книжку, где уже значились имена Бегье и Эгрофоя, — самое страшное, что сможет с вами случиться, это то, что вы можете потерять ногу или руку.

— И я тоже с вами! — закричал корнет.

— Думаете ли вы, что я могу пропустить это удовольствие? — подхватил солдат, горящий желанием скорее вступить в бой.

— Запишите: господин Сан-Паер.

— И господин Арранд.

— И господин Вольрас.

— И господин Коллонж.

Перо Рено не успевало записывать, крики уже доносились со всех сторон.

— Подождите, подождите, — закричал г-н де Шофонтен, у меня уже устала рука. — Нам нужно сто человек добровольцев: сейчас те, кто желает следовать за мной и господином де ла Гершем, станут справа от меня, я вас посчитаю!

Все драгуны поспешили встать справа от Рено и образовали толпу; слева не оказалось никого.

— Хорошо, — промолвил Рено, закрывая свою записную книжку, — считать не будем!

— Я займу свое место по старшинству, — провозгласил г-н Бегье, — остальные пусть тянут жребий!

— Что ж, будем тянуть жребий, — печально ответил Эгрофой.

Корнет положил свою шапку на каменную глыбу и каждый подошел к ней, чтобы бросить туда бумажку со своим именем. Шапка уже была наполовину заполнена, когда мосье де Коллонж перевернул её ударом ноги.

— Какие же мы глупые! — воскликнул он, — зачем испытывать судьбу? Отправимся все вместе, в дороге нам будет веселей, и, если нас убьют, не о чем будет сожалеть.

— Иногда устами младенца глаголет истина! — заключил Рено. — Что вы об этом думаете, капитан?

— Я полностью с вами согласен, — отвечал Арман-Луи.

— Я тоже! Чем больше нас будет — тем меньше мы будем привлекать к себе внимание, — продолжал Рено.

— Вот загадка, которую я не берусь разгадать, — произнес Сан-Паер, обращаясь к г-ну де ла Гершу, — согласны ли вы со мной?

— Согласен! — воскликнул г-н де ла Герш.

Шапка взлетела в воздух, раздались крики: «Да здравствует господин де ла Герш! Да здравствует господин де Шофонтен!» Их окружили, обнимали, это был взрыв радости.

— И, когда благодаря мне, наконец мы пришли к согласию, — продолжил г-н Коллонж, — можем ли мы узнать, куда лежит наш путь?

— Мы пойдем в Богемию, — отвечал Арман-Луи, — и, когда мы её достигнем, армия Валленштейна будет располагаться между нами и шведами.

— Похоже, что мы будем там, как когда-то Даниил в яме со львами, — заметил Бегье.

— С той лишь разницей, что Даниил был пророком, а мы лишь бедные рыбаки, и имеем шансы быть уничтоженными, как стадо ягнят.

— А если серьезно, — продолжил г-н де Коллонж, — достигнув Богемии, что за миссия нам там предстоит?

— Там мы должны найти замок, окрестные жители называют его Дрошенфельд.

— Предположим, что мы его обнаружили, что потом?

— Сеньоры, — пояснил Арман-Луи, — в этом замке томятся две женщины, имена которых известных многим из вас: это мадемуазель де Парделан и мадемуазель де Сувини. Их содержат в заточении, им угрожают. Господин де Шофонтен и я решили их освободить или погибнуть. Но даже шпаги двух мужчин, сколь угодно храбрых и преданных, не смогут преодолеть всех препятствий. Вот почему я обратился к вам: мы вместе победим или погибнем. Что касается меня, я вернусь с ними или не вернусь вообще.

Три сотни мечей сверкнули одновременно в лучах солнца, и воинственная молодежь в едином благородном порыве дала клятву биться до последней капли крови за общее дело.

— Когда вы нам дадите знак выступать, мы пойдем за вами без промедления! — провозгласил Бегье, на что Арман-Луи мягко улыбнулся:

— Ваши лошади должны быть готовы к утру. Вам остается одна ночь для прощания с близкими.

Рено не был единственным кого г-н де ла Герш посвятил в свой план. Старый отшельник Магнус, не доверяя безрассудству друга и его старый слуга Рудигер, получив сведения о предстоящем походе, как два муравья, отправились на поиски. К концу дня они вернулись в сопровождении трех или четырех тележек, прогнувшихся под тяжестью имперского обмундирования, собранного на окрестных полях и которого, благодаря ежедневным перестрелкам, было вокруг вдоволь. У Каркефу, присутствующего при разгрузке, разбежались глаза при виде австрийских касок, пиджаков, пальто, камзолов, портупей.

— Будет, чем одеть полк!

— О, Господи! Для кого это все? — воскликнул Каркефу.

— Для нас, — отвечал Магнус. — Арман-Луи пришел в восторг от этой идеи, равно как и Рудигер.

— Пора начать переодевание, скоро в дорогу, — скомандовал Магнус.

— Скоро, очень скоро! — согласился Рудигер, для которого эта одиссея во вражеский лагерь была сродни вызову Люциферу.

Предложенная Магнусом маскировка была единственным способом пересечь линию армии Валленштейна без осложнений, или по крайней мере с наименьшими потерями.

Стоило большого труда убедить некоторых солдат закрыть свои головные уборы ненавистными кокардами. Они повторяли, что ни при каких обстоятельствах не собираются скрывать под масками свои лица. Но здесь командиры стали непреклонны.

— И еще, — предупредил встревоженный Магнус, — не вздумайте послать гонца герцогу Фринланду. Не дай бог он узнает день вашего отъезда и дорогу, по которой вы поедете.

Все успокоилось и оставалось только мечтать, чтобы завтра было все в порядке.

21. Вперед!

Необыкновенное оживление царило в лагере. Всю ночь повсюду сновали люди: одни чистили лошадей, другие — оружие, некоторые, вздыхая, писали прощальные письма. Самые молодые напевали куплеты, напоминающие им о любимой стороне. Но какими бы разными не были эти приготовления, угрюмых лиц не было. Теперь бы ни один из бравых солдат не отказался от рискованной экспедиции.

Весть о предстоящем походе быстро распространилась среди шведского войска. Смельчаков, которые с зарей должны были сесть на лошадей и отправиться в путь, не чаяли больше увидеть. Тем не менее, несмотря на опасность, большинство офицеров из свиты короля решили пойти вместе с драгунами и никто не помышлял свернуть с избранного пути.

С первыми звуками утренних труб отряд был на ногах, готовый к отъезду. Вся армия поспешила собраться, чтобы приветствовать драгун г-на де ла Герша и подбодрить их криками. Когда отряд тронулся в путь, шапки взлетели в воздух и тысячи криков пронеслись по лесу.

Солнце сверкало, небо было ясным. Три сотни драгун пересекли границу лагеря и выстроились в боевом порядке перед шатром Густава-Адольфа, вышедшего проводить славных воинов.

— Удачи, сеньоры, — произнес взволнованный король, — и да хранит вас бог!

— Бог даст нам победу и мы будем сражаться с мыслью о короле! — отвечали драгуны.

Король обнял г-на де ла Герша, заиграли трубы и эскадрон тронулся в путь.

Лошади продвигались на юг. Вдали дымились австрийские костры.

Магнус ехал во главе отряда. Он направлял движение эскадрона, чтобы как можно скорей достигнуть Драшенфельда. Вскоре выехали на широкую и людную дорогу.

— Если мы не хотим быть замеченными, мы не должны прятаться, — предложил Магнус.

— Мы словно аргонавты, охотящиеся за золотым Руном, — воскликнул Коллонж.

— Нужно заметить только, что наше золотое Руно — это две беленькие головки.

— И, что даже если мы их завоюем, они не будут принадлежать нам, — добавил Сан-Паер.

— Нас ещё можно сравнить с тремя сотнями Персеев, освобождающих двух Андромед, — подхватил разговор Арранд.

— Клянусь честью, да здравствует война! — воскликнул Вольрас, — ради неё стоит жить!

— Если тебя на ней не убьют! — добавил Каркефу.

Разговоры не смолкали, отважные юные воины много смеялись и шутили.

— Сеньоры, — обратился вдруг Магнус к солдатам, — не будем говорить по-французски, мы во вражеской стране.

И показал на отряд хорватских всадников, переходящих вброд ручей вместе со стадом коров.

— Рубикон перейден, — воскликнул Коллонж с радостью, и она была столь сильной, что его лошадь совершила два или три пируэта. На что Каркефу присвистнул с грустным видом: «Увы!»

22. Привал возле стен

Движение эскадрона продолжалось дерзко и без осложнений. Дорога проходила через страну, наводненную отрядами солдат, бежавших из разных стран. Не было часа, чтобы драгунам не встречались всадники. Многие проезжали, не останавливаясь. Если вдруг случайно встречный командир о чем-то спрашивал Магнуса, восседавшего, как и Рудигер, на белом коне с рожком в руке, или г-на де ла Герша, возглавлявшего отряд, ответа долго ждать не приходилось.

Уже достигли расположения корпуса фельдмаршала Валленштейна, понемногу продвигаясь к гарнизону Суаб.

Мимо проследовали полки графа де Паппенхейма, они направлялись к границам Богемии, оккупированными шведами. На следующий день пересекли укрепления армии герцога Шарля де Лоррена. Встречавшиеся в дороге случайные путники оказывались уже итальянцами, испанцами, венграми или поляками. С каждым днем их становилось все больше.

Каждый раз, разбивая лагерь для отдыха, Каркефу вздыхал.

— Мы похожи на рыб, которых дергают за нитки, привязанные к плавникам, но петли затягиваются.

Это беспокойство Каркефу передавалось другим, но выражалось оно по разному. Некоторым казалось, что они путешествуют по новым местам. Несколько драгун шептались между собой. Коллонж поравнялся с г-ном де Шофонтеном.

— Маркиз, вы пользуетесь нашей доверчивостью; где опасности, где военные действия?

— Спокойствие, — отвечал Рено, сам удивляясь сказанному.

— Вы нам обещали целую бурю ударов шпаг, — поддержал разговор Бегье, — пока что я её не вижу.

— Быть может г-н де Паппенхейм — это приведение? Вы должны нам его показать, — прибавил Эгрофой.

— Это даже не экспедиция, это прогулка. Почему бы нам не поехать в каретах? — вскричал Сан-Паер.

— И прихватить с собой несколько скрипок и флейт и устроить концерт? — продолжил Арранд.

Этот разговор был услышан Магнусом, на что он отвечал улыбаясь:

— Сеньоры, не беспокойтесь, дойти до цели не составляет труда, вернуться назад — вот проблема. Магнус знает много песен, начинающимися раскатами смеха, а заканчивающихся печальными стонами.

В одно прекрасное утро стало ясно, что они пересекли границу Богемии.

— Скоро мы будем на месте, — объявил Коллонж.

— То есть в пекле, — уточнил печально Каркефу.

— Сейчас я только хочу напомнить, — вмешался Магнус, — что малейшая неосторожность может привести к гибели.

— Коротко, но ясно, — заключил Бегье.

Рудигер, знавший Богемию так, как садовник знает свой сад, решил пойти в разведку, как только они окажутся на территории Драшенфельда.

Он был человеком храбрым, рвущимся к приключениям, готовым пожертвовать жизнью ради рискованного дела. Для таких людей честь и достоинство были не просто слова, они всегда были готовы за них постоять.

В разведку он пошел один, пешком, в одежде дровосека. На голове у него красовалась шапка из лисьего меха. Драгуны тем временем разбивали лагерь в лесу.

Возвращения Рудигера ждали долго. Уже наступила ночь, а он все не появлялся. Уже Рено спрашивал себя, не открыл ли Рудигер секрет экспедиции мадам д`Игомер, как вдруг он наконец появился. Лицо его было серьезным, лоб нахмурен.

— Какие новости? — обратился к нему г-н де ла Герш.

— Человек Раббенеста в Драшенфельде, — отвечал Рудигер.

— Матеус Орископп?

— Да, он командует охраной замка.

— Тем лучше! — воскликнул Рено, — на этот раз я его повешу.

К концу дня снова тронулись в путь. Во главе шествовали Арман-Луи и Рено, переодетые до неузнаваемости, с перекрашенными бородами и волосами. Рудигер остался в костюме угольщика, а Каркефу превратился в сплавщика; на плечах они несли шесты с железными крючьями на концах, на ногах были одеты высокие сапоги; все трое шли пешком.

К полудню на вершине холма показались башни замка.

— Драшенфельд, — спокойно произнес Рудигер.

Эти три слога вызвали дрожь в жилах Армана-Луи и Рено: там, за высокими стенами, Адриен и Диана ждали и надеялись.

— Итак, операция начинается, — провозгласил Магнус и медленными шагами направился к потайной двери замка.

…После встречи с Рено в Нюренбергском домике, мадам Игомер возвратилась в Драшенфельд. По её лицу м-ль де Сувини и м-ль де Парделан поняли, что произошло что-то важное, но выяснить так ничего и не сумели. Лишь с Матеусом Текла была более откровенна.

— Будьте бдительны, — предостерегала она его, — волки спешат в овчарню.

— Бог мой, хоть бы они скорее пришли! — отвечал Матеус, — я только об одном молюсь, чтобы их дорога была легкой!

Тем временем шли дни, и ничто не подтверждало слова мадам д`Игомер. Разведчики, посланные Матеусом во все направления, не заметили ни одного всадника и вообще никого, кто бы мог привлечь их внимание.

Два или три из них повстречали эскадрон г-на де ла Герша, но кто мог предположить, что три сотни солдат могли появиться открыто в провинции, подчиненной людям императора!

Разведчики Матеуса даже разговаривали с драгунами, но так и не поняли, что те направляются в Драшенфельд.

Однажды утром какой-то карбонарий появился в замке и попросил переговорить с интендантом.

— Недалеко отсюда, в ложбине, расположилась группа всадников, желающих позавтракать у вас в замке; по-моему это поляки или испанцы, они исчерпали свои запасы, и очень голодны. Меня послали сюда, чтобы найти еду. Это военные люди, вот почему вы должны их накормить. Я видел большой кошелек на поясе у их командира. У других — шпаги и пистолеты. Они клянутся, что заплатят за все.

Лейтенант переглянулся с Матеусом; тот скомандовал пяти или шести слугам вскочить на коней и поехать разведать, что это за люди, походившие на поляков или испанцев.

В это время Магнус рыскал по замку, как зверь, боясь заблудиться. В замке было много солдат, но нигде не было видно ни м-ль де Сувини, ни м-ль де Парделан. Интендант нашел его, лежащим на крепостной стене.

— Уважаемый, — обратился к нему Магнус, — я думал, что вы меня забыли. Вот уже час я брожу в поисках выхода. Проводите меня к двери, прошу вас. Я боюсь, что испанцы снимут с меня шкуру в три счета, если я не принесу им ответа.

Интендант тронул его за плечо:

— Ты говоришь, ответа? Они получат его, иди!

Магнус ловко пересек подъемный мост и прибыл в лагерь в тот момент, когда Матеус покидал его.

Для большей безопасности Берье занял место ла Герша. Он с легкостью говорил на итальянском и на испанском, что давало ему возможность утверждать, что их направили из Милана в армию Валленштейна.

Матеус задал ему несколько вопросов во избежании случайности; Берье на них ответил с необыкновенной легкостью. Эта игра ему нравилась.

— Мой отряд нуждается в отдыхе, — заключил он, — если я буду уверен в наличии провианта, я останусь здесь на несколько дней.

— Вы будете иметь все, что захотите, — отвечал Матеус, — но, если мне вдруг понадобятся несколько всадников для боя, вы мне их предоставите взамен провианта.

Комендант и капитан разошлись, довольные друг другом.

— Кстати: здесь удобное место для наблюдения! — заметил Рено, глядя вслед удаляющемуся Матеусу.

— Да, я с вами согласен, — подтвердил Коллонж.

По возвращению Магнуса стали совещаться.

— Лагерь обеспечен провиантом не менее, чем на восемь дней, — взял слово Берье, — этого как раз достаточно, чтобы укрепить свои позиции.

— Особенно, если мы решимся на штурм сегодня вечером, — продолжил Сан-Паер. — Моей шпаге не терпится сразиться.

— Ты видел Драшенфельд, что ты о нем думаешь? — спросили у Магнуса.

— Штурм невозможен. В замке две сотни человек, не считая слуг. Я видел пушки, фальконеты, мушкетоны. Рвы глубоки, стены широки, подъемный мост оснащен решетками. Львам нужно превратиться в лис: плохи будут наши дела, если мы не найдем способа проникнуть в замок.

— Не похоже ли устройство крепости на Рабенский замок? — вдруг вмешался в разговор Каркефу, — нет ли здесь какого-либо подземного хода, по которому мы незаметно проскользнем в одно из подземелий Драшенельда? Мне бы доставило огромное удовольствие вновь застать сеньора Матеуса в кровати.

Магнус опустил свою седую голову со словами:

— Нет! Увы! Не существует ни двери в стене, ни подвального окна у подножья стены, ни расщелины в скале. Но тем не менее, раз я вошел туда один раз — мы войдем и другой.

В то время, как драгуны совещались у подножия стен замка, францисканский монах и мадам д`Игомер по очереди не давали ни малейшей передышки двум кузинам. Молитвы сменились нотациями. Несмотря на терпение и мужество женщин, силы Адриен и Дианы были на исходе. Время от времени с ними случались приступы лихорадки, и тогда томительными часами они ухаживали друг за другом. Мысли о том, что г-н де ла Герш и г-н де Шофонтен забыли их, иссушали мозг; это было ужасное ощущение, оно преследовало их, как враги преследуют жертву, блуждающую в песках. Быть может, они уже умерли? Слезы сменяли страдания, которыми были наполнены их сердца.

Жан де Верт и граф де Паппенхейм, как могли, ублажали затворниц. Это они посылали им цветы, корзины с фруктами, деньги.

С ними они бы были богатыми, знатными, довольными, имели положение, уважение, все, что не пожелали. Если бы кузины стали отвергать это внимание, их участью стало бы одиночество, их молодость постепенно угасла бы в суровых монастырских буднях…

У женщин не осталось никаких иллюзий. Несомненно, не могло быть и речи о замужестве против их воли, вмешательство легата избавило их от этого несчастья, но, посетив их однажды, им было дано время на размышление. Это было что-то вроде испытательного срока. Они не выходили из замка, где им было не лучше, чем узникам в тюрьме. Практически они ни с кем не общались.

Беседы с кузинами проходили по-разному. Францисканский монах говорил с ними слащавым голосом, мадам де Лиффенбах — с высокомерным видом.

В их план входило извести девушек и принудить их сдаться, что устроило бы мадам д`Игомер. Ей доставляли удовольствие душевные муки, терзавшие двух пленниц.

Ожидание, беспокойство, состояние, когда ничего не знаешь и всего боишься, ежедневное преследование, сомнения, собирающиеся капля за каплей, молчание, ностальгия, заточение в замке, где ко всему питаешь отвращение, монотонные дни, полные угроз, удовольствия, предоставленные теми, которых ненавидишь, враждебные лица вокруг, впечатление, что ты являешься жертвой, действовалаи на утонченный мозг пленниц, делали мало-помалу их существование невыносимым, — но это стоило тех мук, которые испытывали Арман-Луи и Рено.

Женщина, нежная и деликатная, не уступала мужчине, суровому и жесткому. Он обращался к разуму, она же — к сердцу.

— Если вдруг кузины умрут в муках, — говорила мадам д`Игомер, — это не будет на моей совести. Я их не трогала и не давала трогать никому.

В тот день, когда эскадрон г-на де ла Герша разбил свой лагерь у стен замка, мадам д`Игомер вошла в комнату двух кузин.

— Хорошая новость, — весело сообщила она, — Жан де Верт скоро будет здесь. Он больше не может жить, не видя вас, моя дорогая Адриен… Как только он узнает, что баварец тоже здесь, уверяю вас, что он поспешит упасть к вашим ногам. А граф де Паппенхейм уже считает дни, чтобы увидеть вас, прекрасная Диана. Приведите себя в порядок и приготовьтесь к встрече.

Адриен и Диана тут же приняли решение одеть простой и скромный наряд, но, проснувшись, они не обнаружили в комнате своих одежд из мешковины и льна, и им ничего не оставалось делать, как выбирать из шелка, кружев и велюра.

Увидев девушек в нарядных туалетах, мадам д`Игомер захлопала в ладоши.

— Ах, кокетки, нам нельзя терять времени!

Озабоченная приготовлениями, мадам д`Игомер сообщила, что приезд Жана де Верта предстоит отметить веселым праздником.

— Вы там будете королевой, — сообщила она м-ль де Сувини.

И, повернувшись к м-ль де Парделан, прибавила с веселой улыбкой:

— Не ревнуйте, дорогая Диана, ваша очередь придет позже.

23. Все, что хочет женщина

Доверительные отношения установились между замком, где правил Матеус и лесом, где расположились драгуны. Магнус воспользовался этим, чтобы навестить Драшенфельд, где каждый закоулок уже был ему знаком. Он менял облик подобно хамелеону, появляясь то тут, то там то в обличье карбонария, то в обличье разносчика. Однажды он уступил желанию Армана-Луи и вместе с ним проник в замок, обернувшись в плащ.

По прошествию часа, он увидел открывшуюся в глубине галереи дверь и кортеж, направляющийся к часовне.

В этот день шел дождь, и мадам д`Игомер изъявила желание помолиться.

Молодые женщины шли за мадам д`Игомер, важной и чопорной; длинные волны золотистых кружев спускались вниз и подчеркивали богатство их одежд. Но какими же бледными были их лица! Девушки были похожи на статуи, высеченные из мрамора. Непередаваемое чувство охватило Армана-Луи, узнавшего Адриен и идущую рядом с ней Диану. Крик был готов сорваться с его губ. Магнус, опустившись на колени рядом с ним, сжал его руку и прошептал:

— Прошу вас, ни слова, в противном случае мы все погибнем.

Г-н де ла Герш с трудом подчинился, дрожа, как дерево на ветру.

— Протяните руку, разве вы не странник, просящий милостыню?

Кортеж прошел так близко, что край платья Адриен коснулся одежды странника. Не в силах удержаться, Арман-Луи прижался к нему своими губами.

Мадам де Сувини замедлила шаги и, протягивая милостыню страннику, произнесла:

— Помолитесь за меня.

Ее голос был таким грустным, что глаза г-на де ла Герша наполнились слезами.

— Наклоните голову, идет сеньор Матеус, — прошептал его невозмутимый страж.

Колени Армана-Луи остались прикованными к земле, но когда он поднялся, ярость и гнев охватили его.

— Или я здесь погибну, или я спасу ее!

На четвертое утро после приезда драгун в лесу снова заиграли трубы. Это был эскадрон хорватов, пересекших всю Австрию, чтобы вступить в бой. Изнуренный длинным переходом, он решил сделать остановку.

Несколько гугенотов решили нанести ему визит. Коллонж вернулся к вечеру, довольный прогулкой.

— Радуйтесь, сеньоры, — поведал он, — мы многое обсудили. Обстоятельства складываются удачно и мы сможем провести несколько поединков. Будем считать, что эти зерна можно сеять.

— А мы будем собирать урожай, — согласился Эгрофой.

Поединки должны были состояться на восходе солнца, на поляне, расположенной на одинаковом расстоянии от двух лагерей.

Два солдата из лагеря хорватов были убиты, троих тяжело ранило. У г-на Вольраса была поцарапана рука. С такими темпами получалось, что хорошо подготовленный эскадрон хорватов мог продержаться дней пятнадцать.

— После этого мы тоже будем иметь бледный вид, — заметил Сан-Паер.

Драгуны уже не находили пребывание в лесу столь тоскливым.

Тем временем, Магнус заметил молодую и красивую цыганку, которая свободно проходила в замок. Цыганка эта жила в таборе, шатры которого виднелись недалеко от Драшенфельда, у подножия холма. На вид ей было лет шестнадцать или семнадцать. Девушку часто можно было встретить с бубном около потайной двери замка; редкий офицер не пропускал её.

Магнус разговорился с двумя или тремя женщинами и несколькими слугами и узнал, что цыганка часто видится с кузинами и, похоже, она с ними в дружбе. Цыганка хорошо танцевала и предсказывала судьбу. А ещё она очень нравилась лейтенанту Патрицио Бемпо.

Услышав это, Магнус навострил уши.

— Быть может, это дорога в замок? — подумал он про себя, — если есть цыганка — будет Патрицио Бемпо, а будет Патрицио Бемпо — будет и Драшенфельд.

В свою очередь, он долго бродил вокруг маленькой дикарки, смеющейся и показывающей свои тридцать два белых зуба каждый раз, когда Патрицио заговаривал с ней.

Больше всего нравилось Магнусу то, что когда цыганка смотрела на него глазами, черными, как уголь, в её взгляде было что-то особенное, и это его трогало. Еще ему казалось, что он уже где-то видел это смуглое лицо. Но как ни пытался вспомнить, не мог.

— Я столько видел лиц, молодых и старых, веселых и грустных, красивых и уродливых! Их было так много! — вздыхал он про себя.

Однажды вечером, на опушке леса, не боясь гнева Патрицио Бемпо, Магнус решился подойти к девушке. Цыганка остановилась в недоумении.

— Не могли бы вы, дитя мое, оказать услугу дворянину, который был бы счастлив преподнести вам за неё в подарок колье, стоимостью сто золотых дукатов, и кольцо, которое так красиво будет блестеть на вашем пальчике?

Цыганка даже не бросила взгляд на кольцо, предложенное Магнусом.

— А не могли бы вы меня проводить к этому дворянину? — спросила она, — когда я его увижу, быть может смогу ему чем-нибудь помочь.

Магнус заколебался.

— Испанский лагерь недалеко отсюда, пойдемте, я вас провожу, — наконец, улыбаясь, произнес он.

Но цыганка не шла за своим провожатым, наоборот, она шла впереди.

Магнус следовал рядом с ней, наблюдая краем глаза за девушкой. Постепенно в его сознании возникал образ, похожий на тот, который он видел перед собой. Цыганка ускорила шаг. Она прыгала, как молодая козочка.

Через четверть часа, не поворачивая головы, она достигла лагеря и, поднявшись на пригорок, огляделась вокруг.

— Почему вы ищете кавалера, которого не знаете? — спросил Магнус.

— А почему вы думаете, что я его не знаю? Вы сомневаетесь, что я принадлежу к людям, живущим на первый раз?

Группа драгун расположилась на границе лагеря. Цыганка быстро направилась к ним и подошла к одному из них, сидевшему на спиленной березе.

— Господин де ла Герш, — спокойно она обратилась к нему, — что я могу сделать для вас?

Арман-Луи схватил цыганку за руку.

— Постой, постой! Ты знаешь вещи, которые тебе знать не нужно!

Девушка и не думала отступать, внимательно глядя на г-на де ла Герша.

— Если вы не помните Вирту — Вирта помнит все! — наконец произнесла она.

— Вирта! Маленькая Вирта, это ты?.. — воскликнул Арман-Луи.

— Да, это именно я… И если вы прошли мимо меня, не узнав, мои глаза и сердце вспомнили вас с того самого момента, как я вас увидела.

— Так вот почему я все время видел перед собой эти черные глаза!.. — воскликнул Магнус, отпуская цыганку. — Но раз ты знала, что мы здесь, почему не объявилась?

— Господин де ла Герш был одет в чужую одежду, но это могло обмануть кого угодно, но только не меня… Я решила, что вы не хотите быть узнанным, и сделала вид, что не знаю вас.

— Вот ребенок с сердцем мужчины, — заключил Магнус.

— У меня сердце женщины, которое все помнит. И если вы сейчас нуждаетесь во мне — я в вашем распоряжении. Девушка окрестила руки на груди и застыла в ожидании. — Вирта, — обратился к цыганке г-н де ла Герш, — ты можешь за один день заплатить сторицей за все, что я сделал для тебя.

— Приказывайте, я подчиняюсь!

— Ты свободно входишь и выходишь из замка?

— Так же свободно, как птичка, летающая по лесу.

— Тогда ты наверняка должна была видеть двух узниц в замке.

— Да, я их там видела, обе женщины прекрасны, как утро.

— Вирта, помоги мне их спасти!

— Вы говорите о двух молодых женщинах, но сердце мечтает лишь об одной. Вы думаете о той, блондинке, с глазами, голубыми, как небо и грустными, как ночь. Ее зовут Адриен.

— Как, ты знаешь ее?

— В вашем шатре, во время Лейпцигского сражения, я случайно увидела медальон. Увидев в замке женщину, черты которой похожи на лицо, изображенное на медальоне, я поняла, что вы когда-нибудь вернетесь сюда и ждала вас.

— Славная Вирта! — только и мог произнести г-н де ла Герш.

— Она стоит того, чтобы вы шли к ней через тысячу смертей! Не зная её, я догадывалась о её печали.

Вздох вырвался из груди Вирты; глядя вдаль, она продолжила:

— Скажите, что я должна сделать для вас, я все исполню!

— Можешь ли ты провести меня в замок? Сможешь сделать так, чтобы потайная дверь сегодня была открыта? — допытывался Магнус. — Мне кажется, что эта дверь не всегда закрыта.

Вирта ответила, покраснев:

— Да, вы правы, иногда через неё выходит мужчина, он влюблен в меня, и, следовательно, он слеп. Если я захочу, дверь будет открыта.

— О, Боже! Адриен будет спасена! — воскликнул г-н де ла Герш радостно.

Но тут облачко сомнения омрачило славное личико девушки.

— Я буду обманывать мужчину.., — произнесла она через силу.

— Патрицио Бемпо? — спросил Магнус.

— Да, Патрицио Бемпо: если суждено пролиться крови, вы обещаете, что оставите его живым?

— Я клянусь тебе в этом! — торжественно произнес Арман-Луи.

Вирта сняла кольцо, Магнус одел его на свой палец.

— Возьмите эти драгоценности: пусть между нами не будет ни золота, ни денег. Сегодня вечером я увижу Патрицио Бемпо.

— Одно лишь слово! — крикнул вслед удаляющейся девушке г-н де ла Герш. — Хочу пожелать тебе удачи; я должен спасти Адриен — постарайся её увидеть и сказать, что друзья здесь и готовы спасти её. Пусть она будет готова следовать за нами, когда пробьет час освобождения.

Вирта остановилась на мгновение. Перед г-ном де ла Гершем была уже совсем другая девушка, не веселая цыганка, а гордая и печальная красавица с блестящими глазами.

— Будьте завтра в час ночи перед потайной дверью замка, в том месте, где растут густые дубы. Их видно отсюда. У меня будет ключ, а свет в верхнем окне башни, рядом со спальней, будет свидетельствовать о том, что та, которая вас любит, не спит и ждет вас.

Вирта медленно исчезла в лесу, г-н де ла Герш проводил её взглядом. Вскоре и шагов её не было слышно. Девушка шла и слезы медленно катились по её щекам.

— Какая же она счастливая, эта пленница, — шептала она про себя, но этот шепот никто не мог услышать. Опустив голову, она вышла на дорогу, ведущую к замку. Немногим позже она была уже в галерее, где мадам Игомер любила собирать гостей. В этот раз людей было много.

Вирта, поигрывая бубном, пробиралась между приглашенными, и её острый, как у птицы, взгляд повсюду искал и не находил ту, ради которой она пришла сюда. Наконец дверь открылась и появилась Адриен.

— Как всегда вы опаздываете, моя дорогая, все ждут вас! — воскликнула баронесса и приблизилась к девушке.

Но Вирта опередила её, взяв руку м-ль де Сувини в свою, начала гадать.

— Заря сменяет ночь, соловей поет после грозы.., — пела цыганка, — я читаю по вашим линиям, что не пройдет и года, вы выйдете замуж за молодого и богатого человека, который вас любит.

— И который скоро будет здесь, не так ли? — прибавила мадам д`Игомер, имея виду Жана де Верта.

— Да, скоро он будет здесь… Как вы, я это знаю, как вы, я это вижу.

Адриен быстро убрала свою руку.

— Вы не хотите, чтобы я сказала вам его имя? — продолжала Вирта.

— Поскольку судьба вам покровительствует, предоставьте это ей, милая, — произнесла баронесса, удаляясь и окидывая взглядом цыганку.

Вирта опять завладела рукой Адриен.

— Арман-Луи, — прошептала она тихо.

Адриен задрожала с головы до ног. Но цыганка, изучая линии прекрасной руки Адриен, продолжала:

— За вами наблюдают, не волнуйтесь, попытайтесь улыбнуться, я видела вашего возлюбленного; он здесь, рядом, он освободит вас… Будьте готовы к первому сигналу; оставьте свою лампу зажженной. И если вы услышите, как я пою ночью, откройте вашу дверь… А сейчас заставьте думать мадам Игомер, что вы расстроены. Нужно пострадать немного ради того, кто вас так сильно любит.

Вирта отпустила руку Адриен и, перебирая пальцами на тамбурине, нежно запела:

Я люблю! — говорит бледная луна,

Которая купает в волнах

Свой золотой диск.

Я люблю! — говорит увядший цветок,

Которого небрежно несет ручей.

Бубен звенел, звенели медные кольца, и Вирта продолжала, бросая украдкой взгляды на Патрицио Бемпо, в свою очередь неотрывно глядевшего на нее.

Я люблю! — Говорит луне волна,

Набегая на песчаные дюны.

Я люблю! Говорит птица, парящая в небе

Меж струящимися облаками.

— Ну, что ж? — проговорила мадам д`Игомер, бросая на ладонь цыганки золотую монету.

— Ну, что ж? — повторила Адриен, — нужно заплатить, чтобы узнать свою судьбу.

Мадам д`Игомер поцеловала её в лоб.

Вирта незаметно исчезла, но галереи не покинула. Патрицио неотступно следовал за ней. Девушка остановилась на краю рва и бросила туда золотую монету, которую дала ей баронесса. В то время, как золотой кружок исчезал в воде, Вирта всплеснула руками с чувством гнева и наслаждения.

Патрицио тем временем заговорил с ней:

— Эти слова, который я только что слышал в вашей песне, скажете ли вы их мне когда-нибудь?

Вирта внимательно оглядела его.

— А почему я должна говорить их тому, кто их не заслуживает?

— Что заставляет вас так говорить? Я весь перед вами! Командуйте, приказывайте! — воскликнул Патрицио, шагая рядом с девушкой, очарованный её красотой.

— Это все слова! — возразила Вирта. — Другие предлагают мне золото, драгоценности, богатство, вызывающее зависть, все, что может завоевать шпага солдата. Но ещё никто мне не сказал: «Вот мое сердце, вот моя жизнь, чтобы ни было, я ваш!»

— Разве вы не знаете, что я принадлежу вам? Разве вы этого не видите?

Вирта закрыла своей рукой рот Патрицио и, приблизив к нему свои горящие ярким пламенем глаза, прошептала:

— Хватит обещаний! Если я попрошу вас о двух вещах, поклянитесь, что вы исполните их.

— Я? Говорите, — произнес лейтенант Матеуса, прижимаясь губами к руке цыганки.

— Всего две вещи, ничего более: ключ от этой двери, находящейся у входа в замок…

— От этой двери, которую я обязан стеречь?

— А также пароль, позволяющий свободно войти в замок и миновать с десяток часовых, охраняющих стены.

— Пароль тоже? Но, Вирта, поймите, вы требуете мою жизнь, а вместе с ней и честь солдата. Вирта прикрыла глаза, затем резко открыла их:

— Обещайте мне их доверить!

— Вирта, все, кроме этого.

— Что вы сказали? Не будем об этом больше, вы такой же как и все! Печально, когда любовь не может ничего дать.

Вирта повернула к лесу, не глядя на Патрицио. Он последовал за ней.

— Но этот ключ и пароль, для чего вам это? — снова начал он.

— Для чего? — переспросила Вирта, медленно ступая по дорожке. — Я мечтала с помощью этого ключа, незаметно, на закате дня, вместе с вами проникнуть в Драшенфельд. С помощью пароля мы легко и быстро минуем часовых. Утром мы вернемся, как птицы возвращаются в гнездо, и мои родные из табора не узнают, что я не ночевала дома.

— Вирта! Это правда? Вы обещаете?

— Я ничего не обещаю. Я прилетаю и улетаю, как ласточка. Случай привел меня к подножию этих стен, случай заставил искать дверь. Но зачем её открывать, когда за ней прячется трусливый, как заяц и скользкий, как угорь, лейтенант? Ах, Патрицио, вы, как пожар, бушующий вдалеке. К нему бегут, но когда приближаются — это всего лишь пепел.

— Вирта, вот ключ! — вскричал побежденный Патрицио.

— Ключ — это хорошо, но это ещё не все. Еще есть пароль.

Патрицио вздохнул, как человек, над которым довлеют непреодолимые обстоятельства:

— Герцог и император! — произнес он.

И, упав на колени перед Виртой, он спрятал голову в её коленях.

24. Потайной ход Драшенфельда

На следующий день, ближе к вечеру, Арман-Луи, не теряющий ни на минуту из поля зрения Драшенфельд, заметил на вершине башни, в которой жила м-ль де Сувини, свет, похожий на мерцающую звезду.

— Глядите, — обратился Арман-Луи к Магнусу.

— Да, цыганка не теряла времени, — ответил Магнус. Предупредили Рено и посовещавшись, решили, что операцию можно будет провести ближе к ночи.

— Тем лучше, — произнес Коллонж, — а то я уже начал побаиваться, что убью слишком много хорватов.

Час спустя после этого разговора, группа драгун, во главе с Магнусом, Каркефу и Рудигером, остановились у кромки леса. Сзади, на небольшом расстоянии, несколько солдат держали за уздцы оседланный лошадей. Ими командовал Агрофой. Наконец тронулись в путь. Остатки отряда замаскировались в зарослях вереска; немного впереди, скрытые от постороннего взгляда складками местности, залегли Арман-Луи и Рено со своими слугами. Ночь была ясной и звездной.

Арман-Луи и Рено пробыли на своем посту около четверти часа, когда вдруг до них донесся шум легких шагов. Женщина, завернутая в плащ, прошла мимо них и направилась к замку.

— Вирта! — прошептал Магнус на ухо г-ну де ла Гершу.

Цыганка появилась на фоне черных теней, отбрасываемых стенами замка. За ней по краю рва, как ужи в вересковых зарослях, ползли Магнус и Каркефу. Недалеко от них стоял на страже Рудигер.

Лежа совсем рядом с ними, затаив дыхание, Арман-Луи и Рено неотрывно смотрели на потайную дверь, казавшуюся черной дырой на фоне земляного рва.

Вирта остановилась на секунду перед дверью, вставила ключ в замочную скважину и быстро открыла её.

Не успела она это сделать, как перед ней возникла фигура часового.

— Герцог! — произнесла девушка приглушенным голосом.

— И император! — ответил часовой.

Железная дверь скрипнула, и девушка проскользнула под своды замка.

Стоящий на страже Патрицио Бемпо слышал все: и осторожные шаги девушки, и легкий шум отворяющейся двери, и шепот двух голосов.

— Она! Это она! — прошептал он.

Вирта была уже на вершине лестницы, ведущей в комнату Патрицио. Перешагнув порог, она быстро пересекла её и открыла балкон.

Патрицио следовал за ней легкими шагами. Цыганка была сильно бледна. Ее сверкающие глаза скользили по темному лесу, по откосам, по рву, с растущими по краям деревьями, по низкой башне, где мерцал огонь лампы.

— Что там? — спросил Патрицио.

— Золотой обруч, который я держала в руках и который спасет меня, — отвечала девушка.

Патрицио обнял цыганку и хотел увести её с балкона.

— Нет, — удержала она его, — нужно остаться здесь.

И, положив голову на плечо Патрицио, она запела дрожащим голосом.

Я люблю! — говорит черная бабочка

Ветерку, колышащему камыш.

Я люблю! — говорит бегущий ручей

Впадающий в море.

Легкий ветерок понес звуки песни в пространство; свет заколебался в окне башни, и Вирта, на которую Патрицио смотрел с обожанием, снова запела:

Я влюблен! — поет ветер, проносящийся в вышине, где сверкает божественное солнце.

Я влюблен! — говорит осенний цветок,

Трепещущий от поцелуев

Алого заката.

Тень промелькнула перед окном, где мерцала одинокая лампа, и гравий заскрипел под ногами у подножия стены.

— Кто-то ходит, — произнес Патрицио, перегнувшись через балкон.

— Вы слышите шаги косули в лесу и не видите ту, которая с вами рядом, — прошептала Вирта.

Патрицио запечатлел пламенный поцелуй на щеке цыганки и заключил е в объятия.

— Ах! Теперь вы уже не скажете, что я не люблю вас?

И её прекрасное лицо залилось слезами.

В это время Магнус, медленно и бесшумно, как ящерица, подобрался к потайной двери, поднял ключ, выскользнувший из рук цыганки, вставил его в замочную скважину. Дверь открылась. Арман-Луи хотел пройти первым.

— Не вы, сначала я, — оттеснил его Магнус. — Кто знает, может быть за этой дверью вас ожидает удар кинжала и он может оказаться смертельным не только для вас, но и для мадемуазель де Сувини.

— Герцог! — произнес часовой, показавшийся в глубине.

— И император! — ответил Арман-Луи.

Часовой отвел ствол мушкета, и они проскользнули в замок.

Пройдя вперед по плохо освещенному коридору, они столкнулись со следующим часовым. Обменявшись с ним паролем, двинулись дальше.

Солдат, насчитав четырех человек и увидев пятого, нахмурил брови.

— А знает ли комендант, что вы здесь?

— Конечно, знает, — отвечал Магнус, быстро нагнувшись к уху Рудигера.

Поляк кивнул головой в знак согласия и пропустил друзей в галерею.

Дверь осталась открытой. Обеспокоенный часовой обратился к драгунам:

— А вы разве не закрываете дверь?

Тем временем Магнус, шедший первым вместе с тремя солдатами, исчез в глубине коридора.

— За нами идут другие, — спокойно произнес Рудигер, присаживаясь на каменную скамью.

— Но дверь не может быть открыта!

— Ну так закройте её, если хотите!

Часовой хотел подойти к двери и закрыть её, но в тот момент, когда он повернулся к Рудигеру спиной, тот прыжком ягуара настиг его и нанес удар кинжалом в спину. Раскинув руки, часовой упал на землю.

— Один есть! — прошептал Рудигер, вытирая лезвие ножа о плащ мертвеца. И снова присел на скамью, открыв дверь.

Магнус, хорошо ориентировавшийся во внутренних покоях замка, пересек длинную галерею, арки которой соединяли крылья замка, и быстро провел Армана-Луи и Рено к башне, где томились в ожидании Адриен и Диана.

Увидев двух молодых людей, кузины проскользнули в проход, соединяющий башню с другими помещениями замка. Внезапно мадам Лиффенбах появилась на пороге.

Крик вырвался из её уст, но Рено, не растерявшись, навел на неё пистолет и произнес:

— Мадам, одно слово, — и вы покойница!

Мертвенно бледная, мадам Лиффенбах покачнулась и потеряла сознание.

— Она может очнуться и позвать на помощь прежде, чем мы покинем этот замок, — прошептал Каркефу оглядываясь.

— Вы правы, — согласился Магнус.

И, прикрыв дверь, он завернул дуэнью в полы широкого плаща и поместил её в глубине кабинета.

Адриен и Диана упали в объятия Армана-Луи и Рено.

— Будем продвигаться осторожно и тихо, — прошептал старый солдат.

Когда они уже достигли глубины галереи, внезапно перед ними вырос силуэт мужчины, крадущегося, как кошка.

— Берегитесь! Матеус Орископп! — прошептал Рудигер Арману-Луи.

Хотя эти слова были произнесены шепотом, все услышали их.

Окинув галерею быстрым взглядом, Магнус направил женщин за большую штору, тяжелые складки которой скрывали маленькое окно в глубине стены. Арман-Луи и Рено, готовые к бою, расположились рядом, с пистолетами наизготовку. Магнус и Каркефу переглянулись и спрятались за высокие столбы, на которых была развешана коллекция оружия.

Все это происходило в темноте и очень быстро. Как будто привидения появились и тут же скрылись. Таким образом, когда Матеус вошел в галерею, там уже было тихо. Только лунный свет освещал огромный зал.

На мгновение Матеус остановился, — чувство опасности, которому он вначале не придал значения, овладело им. Прислушавшись и не услышав ничего, он снова двинулся вперед. Обход, который он делал этим вечером, не входил вкруг его ежедневных обязанностей, хотя он все время был начеку. Но сегодня какое-то необъяснимое чувство, какое-то беспокойство не давало ему спать. Матеус был вынужден покинуть комнату и обойти замок. Этого обхода можно было ожидать в любое время дня и ночи.

Его глаза блуждали по тяжелым складкам штор, по силуэтам окон, по стенам… Матеус как раз достиг середины галереи; луна освещала зал; длинная тень летела впереди Орископпа.

Он уже был недалеко от двери, как вдруг ему показалось, что край драпировки зашевелился, как будто легкий ветер приподнял его.

— Ко мне! — закричал комендант сдавленным голосом.

Но звук его голоса растворился в темноте, и тут Каркефу набросил веревку на шею коменданта. От неожиданности Матеус споткнулся о труп солдата и рухнул на пол.

Рено сделал знак рукой и Каркефу подхватил Матеуса под руки. Тем временем они уже миновали галерею, затем длинный коридор и спокойно прошли через потайную дверь.

Тем временем Матеус содрогался с головы до ног. Вены на его шее пульсировали, лицо приобрело темно-красный оттенок, тело билось в страшных конвульсиях. Он, конечно, не узнал Рено и Армана-Луи. Присутствие двух женщин заставило его сомневаться, кому же принадлежали эти лица, белевшие в темноте. Наконец глаза Матеуса закрылись и он застыл в позе человека, тело которого покинула жизнь.

Рудигер, тем временем ожидающий всю группу снаружи, ничего не видел и не слышал.

— Все спокойно, — доложил он Магнусу. Вдалеке виднелись очертания леса. Нужно было уходить.

— Герцог и император! — произнес г-н де ла Герш в от-вет на оклик часового.

Минуту спустя рвы и откосы замка были позади.

25. Первые потери

В нескольких шагах от леса, на краю поляны, засохшее дерево протянуло свои ветви через трещину в земле. Прислонив Матеуса к дереву, Каркефу обвязал его веревкой, конец которой он держал в руке. Магнус ослабил кляп, чтобы пленник мог говорить и, поместив между его скрещенных рук маленький деревянный крестик, скомандовал:

— Твой час пришел, Матеус, молись!

Скрюченные пальцы Матеуса отбросили крест.

— Будьте вы прокляты, Жан де Верт уже недалеко, — проскрежетал он сквозь зубы. Каркефу потянул веревку и посмотрел на Рено.

Натяжение веревки приподняло наполовину тело пленника.

— О! Это ужасно! Не здесь, пожалуйста! — воскликнула Диана, протягивая руки к Рено.

— О! Нет! Нет! — присоединилась Адриен, — ради Бога! В то время, как провидение нам дарит свободу, мы не должны думать о мести.

Г-н де Шофонтен, который порывался заговорить, замолчал.

— Адриен права, он — пленник и ничего нам не сделал, помилуем его, — вновь заговорила Диана.

— Если вы так желаете — пусть он живет! — воскликнул Рено.

Тело Матеуса, наполовину приподнятое благодаря усилиям Каркефу, снова упало на землю.

— Да, это был хороший повод и хорошее дерево, — произнес солдат и последовал за Магнусом, направившемуся к Эгрофою, ожидающему вместе с драгунами исхода дела.

Адриен, Диана, Арман-Луи и Рено исчезли в глубине леса.

Рудигер следовал за ними; что-то вроде жалости шевельнулось в его душе при виде тела, лежащего на земле c лицом, искаженным приближением смерти.

Оглянувшись назад, он заметил, что комендант уже сидел на траве. Уходя, Каркефу несколько ослабил веревку, накинутую на шею Матеуса, но тем не менее, Матеус не мог свободно двигаться.

Рудигер решил вернуться.

Матеус, услышав его шаги, приподнял голову и поглядел на солдата.

— Я умираю, — еле слышно прошептал Матеус голосом, уже не имеющим ничего человеческого.

Рудигер, наклонясь над ним, перерезал веревку со словами:

— Уходи, ты свободен!

— Но я не могу двигаться, не могу поднять голову, я задыхаюсь, — прошептал Матеус.

Рудигер нагнулся и обхватил тело Матеуса, хотел помочь ему приподняться. Вдруг дьявольская радость зажглась в глазах пленника; внезапно выхватив пистолет из-за пояса Рудигера, он приставил его к груди поляка и нажал на курок с криком:

— Мертвец!

Выстрел отозвался эхом со стороны замка.

— Итак, ещё не все потеряно, — прошептал комендант, глядя на Рудигера, лежащего на земле.

Но тот, кого уже считали мертвым, вдруг приподнялся и пополз к нему. Жуткий страх заставил встать дыбом волосы на голове Матеуса.

Прикрывая рукой рану, из которой сочилась кровь, Рудигер приближался к Матеусу. Взор его горел лютой ненавистью. Вот он уже уцепился пальцами за ноги коменданта.

— О! Я не умру один! — сквозь силу заговорил Рудигер, — ты хотел убить меня, ты, которого я спас! Ну, что ж, то, чего не сделал де Шофонтен, сделаю я!

И, превозмогая боль, Рудигер изо всех сил толкнул Матеуса в пропасть. Матеус хотел ухватиться за корни дерева, но страх сковал его жилы, сделал бесполезными его усилия. Он почувствовал, что сползает вниз, в пропасть.

— Спаси меня! — взмолился комендант.

— Спасти тебя? Ты смеешься, Матеус! Нет-нет, ты должен умереть и умереть побежденным.

И он с новой силой толкнул Матеуса в бездну. Руки коменданта цеплялись за корни деревьев, пальцы царапали землю. Вдруг Рудигер замер, тело уже подчинялось ему с трудом, он пошатнулся и упал лицом вниз.

— Ага, ты обессилел, негодяй! — вскричал Матеус.

Но Рудигер снова встал на колени и вцепился в коменданта.

— Послушай, умри спокойно, не трогай меня и я закажу мессу за упокой твоей души, — дрожащим голосом заговорил Матеус.

Но слабеющие руки умирающего изо всех сил тянулись к несчастному, висящему над бездной. Следы кровавой борьбы виднелись повсюду. Голова Матеуса уже достигла края пропасти и висела в пустоте. Рудигер мог только ползти.

— Ты получишь тысячу золотых дукатов, десятки тысяч! Ты будешь иметь все, что захочешь! Сжалься, палач! — хрипел Матеус.

Голос его постепенно становился все тише. Рудигер, в свою очередь, чувствуя приближение смерти, силился оторвать руки и плечи Матеуса от земли. Матеус постепенно скользил в бездну. Наконец, он исчез в пропасти. Веревка натянулась и труп остался висеть на корнях дерева.

Рудигер задыхался, свесив голову над пропастью. Кровь, текущая длинными ручейками, капля за каплей покидала его тело и уносила жизнь. Приподнявшись изо всех сил, он прошептал:

— Исчезни, негодяй, и пусть ад примет тебя! Глаза его затуманились, дрожь пробежала по всему телу. — Бог мой, сжалься надо мной! — прошептал он еле слышно и упав лицом в траву, больше не шевелился.

Тем временем, второй выстрел, нарушивший тишину ночи, отрезвил Патрицио. Держа шпагу наизготовке, солдат выскользнул из комнаты, где находилась Вирта, прислушиваясь к каждому шороху. Итальянец уже прошел галерею и направлялся к крепкой стене, как вдруг ему почудился в глубине кабинета шум, похожий на приглушенный хрип и долгий стон; открыв дверь ударом ноги, Патрицио очутился перед привидением, окутанным в плащ. Привидение заговорило человеческим голосом, указывая рукой на открытую дверь: — Туда, скорее! Их похитили!

Патрицио поспешил туда, куда указывала дрожащая рука мадам Лиффенбах. Его шаги гулко отдавались под сводами замка. Когда он достигнул низкого зала, в конце которого виднелась лестница, струя свежего воздуха вдруг ударила ему в лицо. Догадка сверкнула у него в голове, и он нырнул в темный переход, ведущий к потайной двери.

Примерно через тридцать шагов нога Патрицио поскользнулась в луже крови. Приглядевшись, он увидел труп солдата, лежащего около стены и многочисленные следы около двери. — К оружию! — громко закричал Патрицио.

— К оружию! — подхватил невидимый в темноте часовой. Звуки десятка труб были ему ответом. Патрицио быстро направился в свою комнату, чтобы предупредить Вирту о происходящем. Время любви кончилось, началось время войны.

— Вирта, послушай, что случилось? — входя в комнату, заговорил он.

Но молчание было ему ответом. Большое окно было открыто настежь, цыганка исчезла, и лишь белая простынь, свисающая с балкона, говорила о том, как беглянке удалось уйти. Охваченный яростью, Патрицио схватил стоящий у стены мушкет и выстрелил в темноту. Пуля со свистом прорезала темноту, но цыганка уже была далеко, исчезнув в лесу.

— О! Я отомщу ей! — воскликнул ослепленный яростью Патрицио, отбрасывая мушкет в сторону.

Тем временем мадам Лиффенбах подняла с постели мадам д`Игомер, которая, едва одевшись, бросилась в комнату двух сестер, не веря в то, что произошло.

— Господи, они исчезли, — в замешательстве повторила она. — И мадемуазель де Парделан, и мадемуазель де Сувини! Значит они все-таки пришли сюда, эти два гугенота!

Подойдя к стене, она увидела Патрицио, искавшего Матеуса и не находящего его нигде.

— Коменданта нет и никто его не видел, — обеспокоено сказал он.

— Седлайте лошадей! — скомандовала мадам д`Игомер, — и не дай Бог вы не привезете мне двух пленниц и тех, кто их похитил!

Некоторое время спустя группа всадников выехала из ворот Драшенфельда, заставив дрожать подъемный мост. Следы похитителей виднелись на влажной земле и в траве, покрытой росой.

Патрицио сопровождал солдат до места, где старый дуб раскинул свои ветки. Вдруг один из них схватил Патрицио за руку и прошептал:

— Посмотрите, вон там, — указывая на труп Рудигера и на тело Матеуса, висевшего над бездной.

Тем временем Арман-Луи и Рено не теряли ни минуты, продвигаясь к краю леса, где их ожидал Эгрофой с лошадьми.

И вот они уже шли все вместе, сопровождая двух кузин, когда вдруг прогремел выстрел Матеуса и донесся шум оружейных выстрелов часовых, стреляющих с верхней башни замка.

— Вот и порох запел! В дорогу, сеньоры! — скомандовал Магнус.

— Наконец-то! — воскликнул Коллонж. — Если порох поет, мы должны отвечать!

Внезапно третий выстрел прогремел в ночи и почти тотчас же появилась Вирта.

— Вы довольны мной? — спросила она, опираясь на руку Эгрофоя. — Как вы думаете, возвратила ли я свой долг?

— Вирта! Дорогая Вирта! — радостно приветствовал её г-н де ла Герш, приникая губами к её руке.

Улыбка осветила лицо Вирты, но внезапно она покачнулась и опустилась на колени.

Длинная алая струйка потекла к её ногам.

Г-н де ла Герш, спрыгнув с лошади, поднял девушку на руки.

— Вирта! Бог мой, не умирайте! Ведь вы спасли нас!

Цыганка приоткрыла глаза.

— Спасибо, — прошептала она, — о, я не думала так умереть…

Эти слова пронзили сердце Армана-Луи. Положив свою голову на грудь гугенота, цыганка прошептала еле слышно:

— Ничего! Мне уже хорошо!

Ее руки, обвивавшие шею г-на де ла Герша, соскользнули, и он почувствовал тяжесть прекрасного тела.

Арман-Луи приблизил свои губы к лицу девушки. Вирта уже не дышала.

— Мертва! — закричал он.

И положил девушку на траву. Все спешились. Глухой шум, похожий на тот, что издает группа скачущих всадников, разнесся по лесу.

Магнус повернул голову в ту сторону, откуда донесся шум со словами:

— Если мы не хотим встретиться со всем сбродом Драшенфельда, мы не должны терять ни минуты!

— Оставить здесь Вирту, не похоронив? — воскликнул г-н де ла Герш.

— О, нет! — проговорил Арман-Луи. — Я не смогу взглянуть в глаза мадемуазель де Сувини, если оставлю на поругание останки той, которая даровала нам жизнь.

— Тогда за дело! — скомандовал Магнус.

И они с Каркефу принялись рыть яму. Их окружили драгуны. А тем временем, земля уже дрожала под копытами лошадей, мчавшихся между деревьями. Уже были видны факелы, освещающие дорогу всадникам.

Возглавляли преследование мадам д`Игомер и Патрицио Бемпо.

Мадам д`Игомер, удивленная видом вооруженных всадников, подъехала к Эгрофою, императорская форма которого сбила её с толку и спросила, не заметил ли он в лесу двух женщин.

— Двух женщин? — переспросил Эгрофой, почесывая боро — ду.

— Одна из них блондинка с голубыми глазами? — уточнил Сан-Паер.

— А другая брюнетка, с глазами цвета огня? — добавил Берье.

— Я думаю, что мы их видели, — продолжил Коллонж.

Но д`Игомер уже узнала кузин, сидевших на лошадях.

— Патрицио! Они здесь! Их не нужно искать! Вы их арестовали, мосье, не так ли? Большое спасибо!

И она уже хотела приблизиться к ним, но Эгрофой задержал её лошадь.

— Не извольте беспокоиться, мадам, — обратился он к ней, — эти женщины находятся под нашей охраной. Не огорчайтесь, но они должны остаться здесь.

— Как! — вскричала мадам д`Игомер. — Вы не желаете мне их отдать?

Рено выступил вперед и произнес, снимая шляпу:

— Нет! Нет! Мадам, я охраняю мадемуазель де Парделан, а мой друг — мадемуазель де Сувини.

Текла издала крик гиены.

— Они! Все время они! И вы считаете, что я не смогу их забрать у вас силой?

— Попробуйте! — отвечал Арман-Луи.

Мадам д`Игомер повернулась к Патрицио и его отряду, но перед ними было три сотни вооруженных драгун, которым сражение казалось праздником.

Люди из Драшенфельда обменялись взглядами друг с другом. В них сквозило сомнение. В это время подошел Магнус, сжимая в руке шпагу:

— Мосье герцог, все конечно, Вирта покоиться с миром.

— Итак, сеньоры, здесь нам нечего больше делать. В дорогу! — вскричал Арман-Луи.

— Как? — закричала мадам д`Игомер в волнение, — они уезжают, а вы не шевелитесь! Ваши шпаги при вас! Что вы за мужчины?

Патрицио двинулся вперед, горстка солдат — за ним, они смешались с первыми рядами драгун. Но бой был краток. Защитников замка было значительно меньше, четыре или пять из них упали с коней, и Патрицио пришлось отступить назад с обломком шпаги в руке.

— Вирта просила пощадить тебя, я подчиняюсь ей! — прокричал Магнус ему вслед.

Мадам д`Игомер уже не видела перед собой ничего, кроме всадников, ряды которых колебались. Добрая половина из них уже готова была бежать.

Вдруг из лесу донесся звук фанфар. Всадник, силуэт которого осветился первыми лучами солнца, внезапно появился под высокими кронами дубов. Вскоре он поравнялся с мадам д`Игомер. Фанфары заиграли снова.

— Жан де Верт едет следом! — прокричал всадник, приветствуя всех.

Радость вспыхнула на щеках Теклы.

— О! Жан де Верт! Прощайте, сеньоры! — с этими словами, не обращая внимания на Патрицио, она поспешила к лесу, откуда доносились звуки фанфар. Магнус коснулся плеча Коллонжа и произнес:

— Вот наконец-то начинается бал! Вы скоро увидите, как танцуют под скрипки Жана де Верта!

И продолжил, положив руку на рукоять своей шпаги:

— Итак, нас ждет работа! Вперед!

Сильный голос Армана-Луи разнесся по лесу, эскадрон гугенотов построился и двинулся в путь. Мосье Коллонж, вдохнув воздух охоты, был очень доволен.

26. Отступление драгун

Жан де Верт действительно должен был прибыть в Драшенфельд. Он давно выжидал момент покинуть поле боя, чтобы навестить мадам д`Игомер. Но, вместо того, чтобы иметь новую возможность поухаживать за м-ль де Сувини, которую в последних письмах баронесса описывала, как умную и достойную девушку, он очутился в самом сердце беспорядков, царивших после похищения.

Узнав о том, что произошло, он тотчас же бросился в лес вместе со своим эскортом. Мадам д`Игомер присоединилась к нему, и они продолжали преследование уже вместе.

Имя г-на де ла Герша пробудило пыл в Жане де Верте. Он не мог допустить ещё одного поражения после стольких неудач.

Солнце светило во всю мочь, когда батальон Жана де Верта, возглавляемый, после трагической гибели Матеуса, Патрицио Бемпо, догнал эскадрон г-на де ла Герша.

Гугеноты, ожидавшие этого, были уже готовы к битые у входа в деревню, заняв основные позиции на главных улицах и отрезав врагу все пути к отступлению.

С первыми облачками пыли, возвещавшими о приближении имперцев, драгуны оседлали коней.

Жан де Верт, во главе своих солдат, объехав вокруг деревню и не найдя нигде входа, едва сдерживая гнев, дал сигнал к атаке. Имперцев было две или три сотни; людей Патрицио было почти столько же, но солдаты Магнуса имели преимущества в позиции, поэтому, с обеих сторон были равные шансы победить.

Трубы гугенотов ответили трубам имперцев, раздались первые выстрелы.

Жан де Верт заходил с правого фланга, Патрицио — с левого. Атака была стремительной и яростной, но оборона вполне ей соответствовала; драгуны остановили наступавших у окраины деревни.

Арман-Луи вместе с Эгрофоем следили за действиями Жана де Верта. Рено в паре с Берье опекали Патрицио Бемпо; мадам Игомер, восседая на лошади, с холма наблюдала за битвой.

М-ль де Сувини и м-ль де Парделан, укрывшись под сводами маленькой церкви, ожидали окончания военных действий; четыре драгуна охраняли девушек, близко не подпуская никого.

Клубы дыма охватили деревню, где сотни людей сражались друг с другом, утопая в крови. Лошади спотыкались и падали, повсюду гремели взрывы, звенели удары шпаг, крики доносились со всех сторон. Имперцы сражались с отчаянием и яростью, самые молодые пели; Коллонж раздавал удары направо и налево; Рено бушевал, уже давно у него не было случая выплеснуть свою энергию.

Люди Патрицио Бемпо отступили, наконец; первый ряд был разбит, за ним другой, и наконец весь Драшенфельдский эскадрон обратился в бегство. Победные крики уже слышались среди гугенотов; Жан де Верт ответил на них ещё одной, но безуспешной атакой.

Магнус, устав от непрерывных штурмов, решил нанести решающий удар. Взяв с собой Сан-Паера и тридцать драгун, он выехал за пределы деревни по маленькой улочке и нанес яростный удар по флангу имперцев.

На этот раз, окруженный с одной стороны отрядом де ла Герша, с другой стороны — Магнуса, обессиленный непрерывными атаками, Жан де Верт отступил.

— Бросайте шпаги! — закричал Арман-Луи.

Драгуны окружили имперцев. Те были повержены, словно большие деревья, сваленные ураганом.

В сердце кровавой бойни Магнус столкнулся с Патрицио.

— О! Опять ты! — вскричал он.

Патрицио, не ожидая этой встречи, обрушился на него. Магнус парировал удар, затем пошел в атаку, и скоро острие шпаги воткнулось в горло итальянца. Лошадь Патрицио остановилась и он тяжело сполз на землю.

— Было сказано: «Не вводи меня в искушение!» — тихо произнес Магнус.

И, объезжая труп лейтенанта, направил коня между рядами поверженных солдат.

Арман-Луи и Берье тем временем преследовали Жана де Верта.

Берье первым настиг его.

Жан де Верт развернул своего коня и бросился на противника. Через мгновение облако пыли окутало яросную схватку, слышался только храп коней и лязг шпаг. Вскоре из облака появился всадник. Это был Жан де Верт.

Берье, шатаясь, скользил по траве, пытаясь подняться. Наконец, он встал на колени, опираясь на шпагу, но тут же упал снова и остался лежать неподвижно. Его лошадь, испугавшись, пустилась прочь. Жан де Верт взмахнул окровавленной шпагой и ринулся к своему отряду. Арман-Луи пришпорил коня, но страшный всадник был уже далеко и скоро затерялся в толпе сражающихся.

Рено, тоже преследовавший врага, почувствовал, что его глаза наполнились слезами при виде неподвижного и окровавленного тела Берье.

Подойдя к нему, г-н де ла Герш скрестил руки умершего на груди, поднял его шпагу и накрыл плащом.

— Он был моим другом, моим армейским другом. Пусть немецкая земля будет ему пухом! — произнес он.

Берье не был единственным из драгун, погибшем в бою. Многие из них не явились на поверку. Поле битвы было усеяно трупами, все раненные были размещены в одном из домов, надпись на котором информировала об их количестве как с французской стороны, так и со стороны имперцев.

Магнус поспешил приготовиться к отступлению.

Коллонж, находившийся в восторге от военных действий, был удивлен такой поспешностью.

— Друг мой, — объяснил Магнус, — вы не знаете человека, с которым имеете дело. Он будет идти по следу, как волк, чующий запах крови.

Драгуны покинули деревню, оставив там сотню погибших и умирающих, и направились по направлению к северу.

Несмотря на потери, эскадрон находился в приподнятом настроении, опасности не испугали солдат. Враги могли появиться внезапно с любой стороны.

Воспоминания о классической древности перемешались в их сознании с героическими воспоминаниями о рыцарстве.

— Где же арабы? Где сарацины? — вопрошал Эгрофой, имея в виду тамплиеров, блуждающих в пустынях Палестины.

— Кто бы воспел возвращение трех сотен солдат, как когда-то старый Ксенофонт — возвращение десяти тысяч? — прибавил Сан-Паер.

И все опять хотели сражаться.

Привыкшие к сценам жестокости и к ужасным военным условиям, м-ль де Сувини и м-ль Парделан хорошо понимали, что самоотверженность драгун и потери, которые они понесли, были затрачены ради их спасения; они чувствовали себя в семье друзей, друзей сердечных и родных. Эти люди, большинство из которых девушки даже не знали, считали за честь участвовать в их спасении.

— Мы вас вытащим отсюда, уж вы нам поверьте! — обещали старые кальвинисты.

— Мой Бог, мой король, моя дама, если нужно, мы всегда придем на помощь! — вторили молодые, для которых Швеция была родиной.

Весь день шли без отдыха. К вечеру на горизонте собрались тучи. Приближалась гроза.

Наконец драгуны достигли леса и, углубившись в чащу, повернули направо. Там, очутившись в ложбине, соблюдая полную тишину разбили лагерь, загородив вход огромными камнями.

— Здесь проклятые имперцы не смогут до нас добраться. — говорил Магнус, командуя солдатами.

— Тем хуже для них.., — ответил ему Коллонж, — мы могли бы ещё сразиться.

К началу нового дня, после нескольких часов отдыха, эскадрон снова тронулся в путь.

— «Войти в этот лес легко, выйти из него гораздо труднее», — думал в это время г-н де ла Герш.

Магнус, для которого каждая тропинка в лесу была знакома, решил повернуть влево.

С первыми лучами солнца достигли опушки леса. Несколько драгун поехали вперед разведать обстановку.

Г-н де ла Герш приказал всем спешиться. Впереди расстилалась равнина. Магнус с Каркефу и Коллонжем разъехались в разные стороны, обследовать местность. Солнце стояло высоко в небе, когда они вернулись.

— С западной стороны стоят пятьсот мушкетеров, — доложил Магнус.

— На севере — четыре эскадрона, — добавил Колланж.

— Да, мы окружены со всех сторон, — заключил Арман-Луи.

Не говоря ни слова, Магнус вручил поводья своей лошади Каркефу и ползком добрался до лесной поросли, окружающей опушку. Все молча ждали его возвращения.

Через полчаса он вернулся и вскочил на лошадь.

— Ну, что? — спросил г-н де ла Герш.

— Я нашел проход, в конце которого расположились примерно четыре сотни всадников и кучка пехотинцев, — ответил Магнус. — Половина из них дремлет, другие играют в карты. Они думают, что мы ещё далеко, на другом конце леса.

— Дадим им понять, что мы уже близко, — предложил Рено. — Мы проскользнем мимо них до того, как они нас заметят. Каково ваше мнение, сеньоры?

Все драгуны захлопали в знак одобрения.

Арман-Луи поместил Адриен и Диану в середине взвода, возглавляемого Эгрофоем, а сам вместе с эскадроном стал бесшумно продвигаться к кромке леса.

Окинув взглядом товарищей, дрожащих от нетерпения, он поднял шпагу с криком:

— Вперед!

Драгуны обрушились на часовых, как ураган. Те, совсем не ожидая нападения и не успев вытащить оружие, были повержены. Эскадрон вторгся в самый центр отряда и обратил его в бегство.

Напрасно отряд пытался оказать сопротивление; всего один лишь эскадрон попытался оказать настоящее сопротивление, но, понеся тяжелые потери, откатился назад. Дорога была свободна. Сотня трупов покрывала равнину.

Арман-Луи нашел глазами Эгрофоя. Тот гордо произнес:

— Вы мне доверили мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан, вот они!

Но Арман-Луи не успел пожать руку Эгрофою, как тот выронил поводья и рухнул к ногам Адриен.

Оказывается, пуля пробила грудь бравого солдата ещё в начале боя, но он до конца исполнил свой долг.

Битва окончилась — и он умер.

— Вчера Бегье, сегодня Эгрофой! Сколько погибнут еще? — прошептал г-н де ла Герш.

Живой барьер, окружавший лес, и который необходимо было прорвать, состоял из солдат Жана де Верта.

После первого поражения барон отдал приказ всем войскам, находящимся поблизости, присоединиться к нему или следовать в указанном им направлении. Сам же он бросился вдогонку за гугенотами вместе с горсткой преданных ему солдат.

В первую очередь, увидев г-на де ла Герша и его драгун, углубившихся в лес, Жан де Верт решил выманить их оттуда, не рискуя осуществлять преследование ночью. Во главе самого мощного эскадрона он занял позицию на дороге, по которой должны были проследовать драгуны, чтобы присоединиться к шведским войскам, но хитрый маневр Магнуса сбил его с толку. Прошло уже два часа, но французы не появлялись. И вдруг часовые доложили Жану де Верту, что драгуны избежали боя там, где их подстерегали имперцы и, найдя слабое звено в окружении, прорвались!

Жан де Верт собрал всех, кто повстречался ему по пути, и начал преследование. Это был волк, почуявший кровь. Никто не смел с ним заговорить; он мчался впереди своего войска, бледный, кусая усы и сжимая эфес шпаги.

— И ничто их не остановит! Никто их не догонит! — шептал он про себя время от времени.

Охваченная той же страстью, обуреваемая ненавистью и жаждой мести, мадам д`Игомер скакала рядом с ним. Не чувствуя усталости, она, казалось, была сделана из железа.

Покинув дымящиеся руины деревень, встречая по пути многочисленные эскадроны, драгуны поняли, что приближаются к расположению германских войск. К вечеру Магнус, следовавший все время впереди, заметил огни лагеря. Пришпорив коня, он увидел имперские войска, расположившиеся по обе стороны от дороги. Здесь нельзя было пройти, не применив шпаг и пистолетов. Справа и слева простирались болота, пройти через которые можно было только с помощью проводника. Медлить было нельзя, иначе, находясь между двух огней, можно было угодить прямо в лапы Жана де Верта.

Магнус вернулся к солдатам и объяснил ситуацию. Военный совет собрался вокруг г-на де ла Герша.

— У нас пять минут на раздумья, сеньоры, — предупредил Арман-Луи.

— Хватит и четырех; возьмем наши шпаги и дадим бой этому сброду, — предложил г-н де Шофонтен.

— Этот сброд насчитывает три тысячи человек, — заметил Магнус, высказавший свое мнение.

— Половина из нас погибнет, половина пройдет, — воскликнул Коллонж.

— Всегда есть время принять предложение господина де Шофонтена, — взял слово Арман-Луи, — но можно попытаться пойти другим путем.

— Говорите! — заинтересовался Сан-Паер.

— Наверняка Жан де Вер не предупредил свое войско о том, что произошло с момента нашего отъезда из Драшенфельда. Мы оденем зеленые пояса, а на шляпы — имперские кокарды.

— Ну и что ж? — поинтересовался Коллонж.

— К тому же мы появимся с той стороны, отуда невозможно предположить появление шведских солдат.

— Это мысль.

— Мы сможем смело представить командующему войска и сойти за итальянцев или испанцев, выведать расположение полков, оккупированных армией генерала де Паппенгейма. Если наша хитрость удастся, мы прорвемся, нет придется принять бой! — Хороршая идея, — поддержал Арранд.

— Если мнение сеньора де ла Герша совпадает с этим, заключил Вольрас, — нам остается двинуться в путь. — В путь! — поддержал его Рено и Апман-Луи.

Арман-Луи подошел к Коллонжу:

— Вы почти самый молодой среди нас, — обратился он к нему. — Сейчас вы приняли правильное решение. Вам, вместе с десятком вооруженных солдат, я доверяю охрану мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан. Следите за мной, если я сделаю вам знак рукой — падайте в траву и ползите.

— Я все понял и я все исполню! — с жаром отвечал Коллонж.

Проехав несколько сотен шагов, Арман-Луи и Магнус поспешили вперед.

— Кто идет? — прокричал часовой.

— Иисус и Мария! — ответил Арман-Луи.

Офицер имперской армии медленно приблизился к ним.

— Кто вы? Откуда идете? — спросил он. Часовому показалось, что у г-на де ла Герша валлонский акцент.

— Мы — часть испанского полка, и имеем приказ присоединиться к войскам генерала де Паппенгейма, — ответил Арман-Луи на плохом немецком языке. — Мы не можем терять и часа. Если вам что-либо известно о том, где находится генерал — мы будем вам очень признательны за эти сведения.

Подошли несколько офицеров. Один из них, знающий испанский, заговорил с Арманом-Луи. Г-н де ла Герш и Рено, говорящие на этом языке в совершенстве, живо отвечали ему. Разговаривая таким образом, эскадрон продвигался впе-ред. Коллонж охранал женщин, не теря из вида г-на де ла Герша.

— О! С вами две женщины! — заитересовался капитан.

— Это моя жена и её сестра, — спокойно отвечал Арман-Луи, донна Луиза Германда де Колоредо Пенафлер и донна Эмануела-Долорес де Миранда Кастейо. Они должны ожидать окончания военных действий при дворе Его Светлости короля Баварии.

Все это он произнес спокойно и естественным голосом; Адриен и Диана, слышавшие все, приветствовали валлонских офицеров кивком головы. Офицеры отдали им честь и удалились. Разговор тем временем продолжался и принял непринуж-денный характер, как между людьми, деляющих одно дело. Внезапно одна интересная мысль осенила Рено.

— Дорогой капитан, — обратился он к своему спутнику, — моя лошадь немного устала, мог ли я поставить её в конюшню на день — другой? По правде говоря, ничто в мире не заставит меня отказаться от нее, но я очень спешу, как вы знаете. Дайте мне вашу лошадь, она мне кажется свежей и быстрой, я вам заплачу десять золотых дукатов.

— Хорошо, — отвечал капитан, — я с удовольствием окажу вам эту услугу.

Договор был заключен. Примеру г-на де ла Герша последовали многие драгуны. Все, у которых были худые и слабые лошади, предложили их обменять на лучших за несколько золотых монет.

Довольные друг другом, валлонцы и гугеноты совершили этот обмен в течении четверти часа. Одни предполагали, что скоро хорошие лошади опать вернуться к ним, и, к тому же они стали обладателями нескольких золотых дукатов; другие же мечтали сказать и гарцевать на свежих лошадях и, к тому же, надеялись теперь на быстрый переход.

Час или два спустя после обмена, Жан де Верт вошел в лагерь имперцев. Каково же было его удивление, когда он не увидел ни следов битвы, ни трупов, ни раненых в лагере.

— Но беглецы должны были обязательно встретить этот лагерь на своем пути, — подумал Жан де Верт про себя. — Не на крыльях же они его перелетели?

Не прошло и десяти минут, как он узнал, что произошло.

— И вы им поверили? — кричал вне себя Жан де Верт. Поверили в то, что они испанцы? Что они из окружения Паппенгейма? Но это же были гугеноты, французы!

Ответом ему был крик ярости. Целый корпус из пяти сотен всадников перешел на сторону Жана де Верта. Хорошо вооружившись, они разошлись в разные стороны, чтобы разведать дорогу, по которой ускользнули беглецы.

Это было не так-то просто сделать. Страна была наводнена многочисленными эскадронами, следы их пересекались; к тому же протестанты одели, как известно, имперские кокарды, и во главе их шел человек, отлично знающий страну и бывший в курсе военных действий. Его войско продвигалось по полям так же легко, как щука скользит в мутной воде. Некоторые точные сведения скоро помогли Жану де Верту напасть на след исчез — нувших драгун. Мадам д`Игомер, казалась более возбужденной, чем он сам, и не отдыхала даже ночью.

К концу дня, благодаря всадникам, охранявшим фланги, имперцы точно знали, где находятся солдаты г-на де ла Герша. Была надежда догнать их к вечеру. Жан де Верт обратился к своему войску:

— Гугеноты недалеко отнас. Можем ли мы им позволить вернуться в свою страну и рассказатьо том, как они нас победили?

Страшный ропот и бряцание тысячи шпаг были ему ответом. — Смерть французам! — пронеслось по рядам.

И преследование началось. Парламентарий

Как бы ни были хороши лошади, они были не в силах скакать целый день. Они находились уже в пути двенадцать миль без отдыха. Остановка была необходима. Г-н де ла Герш выбрал для этого небольшую деревеньку, расположеную у входа в ложбину по обеим сторонам деревни тянулись непроходимые болота, что делало нападение на лагерь невозможным. Пересекая деревню, дорога углублялась в густой лес, непроходимый для кавалерии. Обойти деревню для врага представлялось невозможным, если бы он вздумал атаковать — пришлось бы нападать спереди.

Чтобы укрепить подступы к деревне, г-н дн ла Герш приказал повалить десяток деревьев и перегородить ими дорогу.

— Мы сможем спокойно переночевать, а завтра провидение поможет нам, — говорил он солдатам.

Лошадей распрягли и пока они мирно паслись, протестанты кинулись на поиски провианта.

Жители деревни, увидев солдат в имперской форме и боясь быть ограбленными, живо попрятали всю провизию. Нигде не было видно ни одной живой души.

— Все как будто вымерло, деревня кажется необитаемой, — говорил Магнус.

Он пустился на поиски и вошел на постоялый двор. Хозяин трясся от страха и говорил, что у него нет ни мяса в кладовой, ни бутылки вина в погребе.

— Вчера здесь были санксонцы и все выпили, — уверял он.

Магнуса этот ответ не удовлетворил. Хозяин был большим и толстым; решено было начать поиски, и скоро нашли и хлеб, и сыр, и масло. Каркефу заглянул в амбар, где испуганные куры забились в угол. Солдаты забили их два или три десятка. Магнус обнаружил трех барашек и двух быков, спрятанных в подвале. Несколько свиней напоминали о своем существовании постоянным хрюканьем.

— Ну, вот! Теперь можно жить!

Несколько женщин, первыми случайно появившиеся возле своих жилищ, плакали и причитали, видя, как исчезает их скот и птица. Арман-Луи сделал Магнусу знак. Тот достал из кармана большой кошелек и раздал бедному люду деньги.

Слезы на их лицах сменило удивление. Эти люди вели себя миролюбиво и к тому же дали денег. Такого здесь не видывали с начала войны.

К полночи все драгуны спали, исключая десятка часовых. Оружейный залп, донесшийся с окраины деревни, вмиг разбудил солдат. Каждый направился к своим постам, указанных г-ном де ла Гершем. Часовой дал ответный залп. Вдалеке, в темноте было видно, как двигаются всадники. Слышалось ржание лошадей, бряцание шпаг.

Небольшой отряд мушкетеров приблизился незаметно к лагерю; раздался свист пуль. Несколько деревьев были разбиты в щепки.

— По-моему, к нам пожаловал Жан де Верт! Нужно его задержать! — скомандовал Магнус.

Драгуны, в свою очередь, открыли огонь. Десяток лошадей и солдат упали на дорогу, остальные, смешавшись, отступили.

Воцарилась тишина.

Коллонж пошел в разведку. Примерно через час он вернулся и доложил, что дорога завалена трупами.

— Если завтра у нас в руках не будет двух тысяч дъяволов с зелеными поясами, — добавил он, — это меня сильно удивит.

— Меня не так волнует атака, как отступление, — ответил Магнус и его взгляд встретился со взглядом г-на де ла Герша.

— Допустим, атака будет отбита, Жан де Верт оставит обльшое количество солдат на поле боя; но, покинув деревню, мы наткнемся на баварцев, и через час нам опят придется принять бой.

— Бог мой, чем мы рискуем? Нас не возьмут живыми! воскликнул Сан-Паер.

— Нас — да! Но разве мы одни? — напомнил г-н де ла

Герш, указывая на домик, где были укрыты Адриен и Диана.

— О, дъявол! — вырвалось у Вольраса.

— Есть ещё один способ противостоять врагу, — продоллжил Магнус. — Можно обложить деревянные стены и соломенные крыши домов густым кустарником и быстро поджечь всю деревню; кавалерия Жана де Верта и сам Жан де Верт не смогут пересечь это пекло; благодаря пожару мы сможем отступить.

— Хорошая идея! — воскликнул Коллонж.

— Но в деревне более ста семей… Сколько женщин и детей останутся завтра без хлеба и жилья?

Все собрались вокруг Магнуса; каждый понимал, что эскадрон находится в очень затруднительном положении.

Коллонж расстелил свой плащ около стога сена и лег. — Утро вечера мудренее! Я сплю! — сказал он.

Каркефу, не пропустив ни единого слова, сказанного Магнусом, дремал. По правде говоря, он не имел ничего против пожара, придерживаясь мнения, что чрезвычайные обстоятельства требуют героических действий.

Но нужно было ещё быть уверенным, что дорога, пролегающая через лес, была свободна.

К вечеру, озабоченный этими мыслями, Каркефу поднялся и, как хищник, идущий за добычей, выскользнул из деревни с противоположной стороны. Повсюду росли громадные пихты. Свернув с дороги, он добрался до опушки леса, в глубине которго можно было увидеть несколько тропинок, проложенных лесорубами. Человек на лошади по ним мог пройти с большим трудом. Минуло почти четверть часа, когда, недалеко от деревни, он заметил огонь, горящий прямо посередине дороги. Каркефу притаился за кустами. Два других огня горели слева и справа от дороги. В их отблесках периодически появлялись какие-то тени. Они походили на людей с ружьями на плечах.

— Так! Так! — прошептал Каркефу, — это может все испортить.

Скрываясь за кустами, он пополз дальше, и, раздвинув ветки, осмотрелся: вглядевшись, он насчитал примерно огней двадцать, разбросанных по лесу. Часовые бродили вокруг костров. Вдруг какие-то шаги донеслись до его слуха, заскрипели ветки под ногами идущих. Каркефу замер в зарослях.

Пеший патруль под командованием сержанта прошел совсем близко около него.

Каркефу насчитал двенадцать человек с мушкетами на плечах.

— Я бы мог уничтожить двоих или троих из них, а дальше что?.. — размышлял Каркефу, направляясь в лагерь. Скоро он повстречал Магнуса обходившего посты.

— Будем благоразумны, пожар не нужен, — сказал он ему и поделился тем, что увидел.

— Господин де ла Герш говорил вчера о провидении, добавил он, — что оно будет благосклонно к нам, если вдругпридет в виде подкрепления.

Два или три выстрела, а затем оружейный залп прервал их разговор.

— Вот уже Жан де Верт хочети с нами поговорить! сказал Магнус.

— Ну, что ж, ответим ему, — со вздохом ответил Каркефу.

Г-н де ла Герш направился туда, откуда угрожала опасность. Магнус нашел г-на де Шофонтена и рассказал ему о разговоре с Каркефу.

— Нам нужно разделиться на два отряда, — предложил г-н де ла Герш. — Таким образом, более сильная часть солдат сгруппируется со стороны леса; если мыбудем думать только о квалерии Жана де Верта, эти негодяи выкурят нас отсюда, как крыс.

Вольрас и Сан-Паер последовали за Рено, Коллонж присоединился к г-ну де ла Гершу, горстка из тридцати драгун во главе с Аррандом быстро урывалась в наиболее защищенном месте. Ружейные выстрелы уже слышались со всех сторон. Испуганное население деревни укрылось под сводами ма-ленькой церкви; Адриен и Диана упали на колени на пороге своего дома. По мере того как они молились, пули все чаще стучали по крышам и отскакивали от стен. Это было похоже на страшную грозу. Грохот не смолкал ни на минуту, то и дело перемежаясь с громкими криками, свидетельствующими о перевесе сил то в одну, то в другую сторону; завеса дыма окутала деревню со всех сторон.

Несколько всадников Жана де Верта попытались проникнуть на территорию деревни через бреши, пробитые ядрами в груде камней. Схватка стала похожа на большую мясорубку: топоры, багры, толстые палки — все пошло в ход. Тела убитых и умирающих усеяли землю. Драгуны отражали атаки, как могли, укрываясь за стволами деревьев и за остатками стен. Иногда они позволяли своему противнику добраться до первых домов, затем обрушивались на имперцев, уже уверенных в победе, и обращали их в бегство.

Но, казалось, ничто не может уменьшить пыла имперцев, подбадриваемых Жаном де Вертом. Они шли и шли вперед, со шпагами в руках и тяжелых кирасах.

В то время, как де ла Герш удерживал позиции на входе в деревню, Рено на другом конце отражал атаки пехотинцев.

С этой стороны не было времени валить деревья, но здесь протекала маленькая речка, через которую был перекинут деревянный мост. Все военные действия были сконцентрированы на её берегу. Пули сыпались дождем и мешали мушкетерам занять удобную позицию на мосту. Как только они продвигались вперед, Рено обрушивался на них и, поддерживаемый Вольрасом и Сан-Паером, сбрасывал в речку, где многие тонули.

При этом Каркефу приговаривал:

— Приятное занятие: для одних огонь, для других — вода!

К полудню, парламентарий, сопровождаемый трубачом, с белым флагом, прибыл от Жана де Верта. Огонь прекратился с обеих сторон. Магнус приказал завязать парламентарию глаза, и де ла Герш принял его у себя.

— Говорите, месье, — обратился к нему Арман-Луи, когда они остались втроем в комнате одного из домов.

— Я послан бароном Жаном де Вертом, генералом армии его Светлости короля Баварии, с целью прекратить бесполезное сопротивление и объявить условия, которые смогут предотвратить дальнейшее кровопролитие.

— Если это так, месье, — отвечал Арман-Луи, — разрешите мне предупредить моих товарищей по оружию. Все, что здесь происходит, не должно быть тайной.

Арман-Луи перекинулся несколькими словами с Магнусом, который после этого вышел, а затем обратился к посланцу Жана де Верта:

— Вы удивлены, месье? — продолжал он, — что я зову на совет тех, с кем вы только что сражались?

— Вы можете поступать так, как вам заблагорассудится, — галантно произнес офицер, — но я вас уверяю, что присутствие всех солдат необязательно. Я хочу говорить с вашим командующим.

— Я командую войском, и эта миссия мне поручена королем Густавом-Адольфом. Но я не только командир для своих солдат, но и их друг. Они выполнят любой мой приказ без колебаний, но я должен с ними посоветоваться.

Рено, Вольрас, Сан-Паер, Коллонж, Арранд вместе с другими драгунами вошли в дом и окружили Армана-Луи.

— Сеньоры, — обратился к ним де ла Герш, — вот человек, посланный нашим противником, Жаном де Вертом, чтобы предложить нам условия капитуляции.

— Неужели у нас уже нет шпаг? Неужто у нас кончились пули и порох? — воскликнул Рено.

— Я вам клянусь, месье, — прибавил Коллонж, — многие из нас того же мнения. Переубедите нас!

Офицер продолжил начатый разговор:

— Барон послал меня, чтобы спасти вас. Его условия таковы, что вы можете принять их, ничего не теряя.

— Мы не думаем, что все так просто, месье. Однако, продолжайте, мы вас слушаем.

— В настоящий момент деревня и её окрестности заняты нашими людьми, но вы сможете спокойно уйти, куда захотите.

— Не выплатив выкупа и имея возможность возвратиться в шведский лагерь? — уточнил Рено.

— Все дороги будут открыты перед вами, и вы не заплатите никакого выкупа.

— Продолжайте, месье, — попросил де ла Герш.

Военная честь вам будет возвращена и вы сохраните вашу отряд и ваших лошадей.

— И знамена тоже?

— Знамена обязательно!

— Все это похоже на сказку! — воскликнул Коллонж.

— Если я вас правильно понял, мы сможем вернуться к себе, да ещё и без потерь? Это нам вполне подходит. Вот уже три или четыре дня мы только и мечтаем об этом.

— Нет ли ещё одного маленького условия, о котором вы не упомянули? — спросил Рено.

— Да, сеньоры, оно есть, и это последнее, о чем мне нужно сказать вам; но хорошо подумайте, прежде, чем мне отказать, иначе другого выхода для вас не будет.

— Вот это то, что не сулит нам ничего хорошего, — вздохнул Коллонж.

— С вами находятся две женщины, мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан…

— Вот в чем дело, — подумал де ла Герш.

— Охрана этих женщин поручена барону Жану де Верту, он должен их проводить к герцогу Фринланду, у которого, как вы знаете, их похитили.

— Итак, вы предлагаете нам отдать Жану де Верту двух женщин, наших подруг и покровительниц? — ответил Сан-Паер с оттенком пренебрежения в голосе.

— У них есть друзья в Вене и Мюнхене, — продолжал тем временем парламентарий. — Они ожидают их при дворе, уверяю вас, девушки не о чем не пожалеют.

— И вы предполагаете, что мы согласимся на эти условия? Продать двух бедных женщин? — воскликнул Коллонж.

— Успокойся! — перебил его Рено, сжимая руку.

Лицо Шофонтена пылало яростью. Он хотел заговорить, но де ла Герш жестом остановил его и, повернувшись к баварскому офицеру, дал понять, что совещание окончено.

— Мы должны посоветоваться, — обратился он к нему, — вы свободны. Через четверть часа я вам передам наш ответ.

— Посоветоваться! — вскричал Сан-Паер, когда драгуны остались одни. — Посоветоваться?.. О чем это?

— Речь идет о деле, которое касается лично меня и Шофонтена, — начал де ла Герш, — и, если я соглашусь на предложения барона, то вы должны знать все условия. Господин де Шофонтен тоже такого же мнения.

— Да, это так, — подтвердил Рено.

— Мы окружены со всех сторон, — продолжал Арман-Луи, — силы врага намного превосходят наши. Если мы отвергнем предложение Жана де Верта, пройдет несколько дней и, скорее всего, он победит нас. Вы представляете, что нас ждет?

— Смерть, не правда ли? — сказал Сан-Паер.

— Разве это обстоятельство может нас остановить? — воскликнул Вольрас.

— О чем может мечтать доблестный воин, как не о том, чтобы умереть от удара шпаги, — добавил Коллонж.

— И потом, кто знает, суждено нам жить или умереть? — продолжил Арранд.

— Не надо слов «кто знает?» — подхватил де ла Герш, — мужчины вроде нас давно привыкли к войне и никакие преграды их не увидят! Иди сюда, Магнус, скажи, что ты думаешь об этом. Считаешь ли ты, что мужество в безнадежных обстоятельствах может нас спасти?

— Нет, — отвечал Магнус с серьезным видом, — я говорю сейчас с воинами, они должны знать правду. Только божья рука сможет вытянуть нас отсюда. Если вы захотите идти до конца, придется принести в жертву ваши жизни. В последний час вы можете собраться с силами и дать врагу бой. Это единственный выход для благородных воинов. Немногие из вас смогут поведать кому-либо об этой истории. Но иного выхода нет!

— Вы слышите, сеньоры! — повторил де де ла Герш. — Смерть повсюду, вы можете её избежать.

— А вы? — воскликнул Коллонж.

— О, Шофонтен и я, — продолжал Арман-Луи, — мы связаны друг с другом до конца. Мы возвратимся с Адриен и Дианой или не возвратимся вообще!

— Тогда, месье граф, не настаивайте более. Ваша доля — это наша, — горячо заговорил Коллонж. — Я клянусь, что все остальные вам скажут то же самое. Когда мы отправились в Драшенфельд, все знали о предстоящих опасностях. Час настоящих испытаний настал, и мы с честью их перенесем!

— Да! Да, все! — послышалось со всех сторон.

— Итак, сеньоры, правильно ли я вас понял, что предложение Жана де Верта, в котором он дарует вам жизнь, вам не подходит?

— Нет! Нет!

Арман-Луи повернулся к Магнусу:

— Пойдите и приведите посланца барона сюда, — приказал он.

Гугеноты, столпившиеся вокруг де ла Герша, пожимали ему руки и обнимали его. Лица солдат светились энтузиазмом. Появился посланец барона.

— Совещание окончено, месье, — обратился к нему Арман-Луи. — Я обещал вам, что через четверть часа мы дадим вам наш ответ: отправляйтесь и доложите Жану де Верту, что мы будем драться до последней капли крови.

Офицер окинул взглядом собравшихся:

— Это беспримерная храбрость, я восхищен вами. Если в шведской армии много таких солдат — она непобедима!

Вид людей, окружавших его говорил о том, что настаивать было ни к чему. Парламентеру развязали глаза и проводили на окраину деревни, где его ожидал трубач с белым флагом.

— Сеньоры, к оружию! — скомандовал Арман-Луи, — и пусть все, что нас разделяло когда-либо, исчезнет; быть может мы больше не увидимся!

Драгуны выровняли ряды, воцарилась тишина.

— Итак, мы готовы! — воскликнул Коллонж, бледный от волнения, и первым вытащил шпагу.

Через мгновение выстрелы загремели по обе стороны деревни.

27. Голос пушек

В то время, как после переговоров возобновились военные действия, Адриен и Диана находились в одном из домиков деревни. Г-н де ла Герш поместил их туда, так как домик, невысокий и толстостенный, казался прочным как камень.

Девушки ждали и молились, не переставая. В доме также находился старый охотник, сидевший у постели ребенка, которого одолевала лихорадка. Превозмогая усталость, мужчина поднялся и, глядя на них глазами, в которых была усталость, заговорил:

— У меня было два сына и дочь. Сыновья погибли под пулями шведов, защищая честь своего отца. Дочь, не выдержав этого, ушла в монастырь. Бог не уберег её, она умерла от неизлечимой болезни. Все, что у меня осталось — это вот этот бедный мальчик. Я вас ненавижу, в вас течет гугенотская кровь. Но вас преследуют, и я вам помогу. Не бойтесь, я вам не сделаю ничего плохого.

И он сел с мрачным видом у постели ребенка.

Адриен подошла к постели малыша и взяла его за руку. Ребенок посмотрел на неё и руки не убрал.

— Бог милостив к тем, у кого доброе сердце, — сказала девушка, — надейтесь, и он спасет мальчика.

Нужно сказать, что в те времена, Адриен жила в Гранд-Фортеле, она научилась лечить травами. К ней обращались как слуги, так и жители окрестных деревень. Адриен изучила свойства многих трав, умела их применять. В конце концов её доброта согрела сердце ребенка. Мальчик уже скучал в её отсутствие, хотел, чтобы девушка постоянно находилась с ним.

Взяв обещание с ребенка слушаться её, Адриен приготовила настой из трав, произрастающих в окрестностях деревни, и хотела напоить им мальчика. Увидев это, старый охотник протянул руку с намерением разбить стакан с лекарством.

— Нет, не нужно, — прошептал ребенок, — эта женщина мне желает добра.

И, приникнув губами к кружке, он выпил лекарство.

К вечеру ребенок спокойно заснул, его дыхание стало спокойным, и к утру его состояние намного улучшилось. Проснувшись, он увидел Адриен, сидевшую у изголовья кровати. Мальчик схватил её за руку:

— Мне приснилось, что меня обнимает моя мама, и она была похожа на вас!

Охотник приподнялся, обеспокоенный. Адриен посмотрела на него с нежностью:

— Бог будет милостив, ваш ребенок выздоровеет, — произнесла она с улыбкой.

Ребенок снова заснул, держа девушку за руку.

Все это происходило в тот момент, когда посланник Жана де Верта достиг своего лагеря, и возобновилось сражение.

Битва продолжалась до вечера. Время от времени пуля ударяла о крышу домика. Диана осторожно вышла, чтобы посмотреть на происходящее вокруг. Два огромных темных облака поднимались с обеих сторон над деревней, изредка освещаемые вспышками огней. В амбар, стоящий поблизости, солдаты сносили раненых.

— Прощай, — говорил раненый тому, кто его нес.

— Прощай, — отвечал ему товарищ и возвращался на поле боя.

Увидев эту картину, Адриен и Диана поспешили к раненым, чтобы оказать им посильную помощь.

Но иногда они уже не могли им ничего дать, кроме причастия.

Наступила ночь, атаки имперцев стали менее частыми. Чувствовалось, что они уже выдохлись. Потери были большими с обеих сторон. Передний фронт несколько раз менял свои позиции, и Вольрас вынужден был постоянно подтягивать новые резервы, на смену погибших.

Г-н де ла Герш проехал по всем постам и везде он находил мужество и смелость. Но теперь ни месье Арранд, ни кто-либо другой не говорил: «Кто знает?»

— Нужно прикинуть, сколько ещё мы сможем продержаться, — воскликнул Коллонж при виде г-на де ла Герш. — Если каждые двадцать четыре часа мы теряем тридцать человек, сколько же нужно времени, чтобы погиб последний?

— Я не силен в арифметике, — отвечал, улыбаясь Сан-Паер.

Настал час тяжелых испытаний; самые молодые и горячие головы склонялись перед трудностями. Солдаты в минуты передышки мечтали о далекой родине, которую, быть может, не увидят больше, о тех, кого любили, и голоса которых больше не услышат. Скупые слезы катились по щекам, и припев знакомой песни изредка прерывал тишину ночи.

Неутомимый Магнус не уставал каждый раз после сражения обходить окрестные заросли, пытаясь обнаружить хоть какой-нибудь проход, но везде тянулись непроходимые топи и болота.

Возвратясь, с очередного обхода, Магнус подошел к г-ну де ла Гершу и проронил, опустив голову:

— Бог всему хозяин.

Один Рено сохранял видимость спокойствия.

Сражение утихло. Рено поспешил к Диане и забыл обо всем. Когда она напомнила об их тяжелом положении, он улыбнулся:

— Боже правый, моя дорогая, неужели вы думаете, что я приехал из Ла-Рошели, чтобы трепетать перед германцами?

Но при первых пушечных выстрелах г-н де Шофонтен возвратился на свой пост и больше не покидал его.

Все проходило также, как в тот день, когда посланник Жана де Верта предложил им сдаться; но на третий день, к удивлению французов, утреннего грома пушек не раздалось.

Рено заметил с иронией:

— Имперцы приберегают свою музыку для того, чтобы приветствовать солнце.

Но вот уже и солнце взошло, а в лагере имперцев стояла тишина.

Нетерпение овладело Магнусом и Каркефу. Каждый со своей стороны, они выскользнули из лагеря.

Все вражеские часовые были на местах. Вдалеке они заметили Жана де Верта, верхом на лошади, объезжавшего свои посты. Рядом с ним была мадам д`Игомер. Они о чем-то беседовали.

— Вот что не сулит ничего хорошего, — подумал Магнус.

Белая ракета взмыла вверх со стороны равнины, ракета красного цвета ответила со стороны холмов.

Магнус возвратился в расположение своих войск. Г-н де ла Герш ожидал его донесения. Там же был и Каркефу, отдававший распоряжения солдатам.

— Такое впечатление, что нас хотят взять измором, — предположил Магнус.

— Сеньоры, — ответил Каркефу, — пока битва прекратилась, мы можем позавтракать.

Для Каркефу это был вопрос, который требовал разрешения. У него сложилось свое мнение насчет съестных припасов в деревне. Все, что можно было найти из провизии, было надежно спрятано. Казалось, все запасы должны были давно кончиться. Но этого не происходило. Наоборот, в деревне наблюдалось что-то вроде чуда. Драгуны, рыщущие повсюду в поисках еды, были удивлены огромным количеством кур, появившихся на птичьих дворах. Быки и коровы спокойно паслись, привязанные веревками.

— Это какое-то чудо размножения, — удивлялся Каркефу. А чудо это проистекало из того, что Магнус хорошо выполнял приказы своего командира: полный кошелек Магнуса был готов оплатить все золотыми монетами. Деревня из бедной постепенно превращалась в процветающую.

Каркефу, успокоившись, занялся живностью. Более крупный скот он отбирал в сторону. К полудню, когда пиршество было в самом разгаре, выстрелов пушек ещё не было слышно.

Магнус решил проверить болото со всех сторон, следуя то пешком, то на лошади. Но, несмотря на все старания, пересечь болото ему так и не удалось. Вернувшись в лагерь и падая от усталости, Магнус решил передохнуть.

Наступил вечер. Ни единой пули не обрушилось на деревню.

Драгуны ужинали, молодые солдаты беседовали между собой, пожилые озабоченно молчали.

Неизвестность казалась им более тяжелым испытанием, чем предстоящая битва.

Г-н де ла Герш понимал, что как бы ни были обильны запасы в деревне, они когда-нибудь кончатся, и нельзя было думать о том, чтобы их каким-то образом пополнить.

Драгуны спокойно отдыхали, завернувшись в плащи; каждый из них про себя обращался к Франции. Вдалеке, в сумерках, горели огни, зажженные людьми Жана де Верта вокруг его лагеря. Снова белая ракета взвилась в воздух с правой стороны; две красные ракеты ответили ей с левой.

— Завтра мы узнаем, что это означает, и когда мы это узнаем, смерть будет перед нами.

Когда ночь опустилась перед деревней, Арман-Луи приказал своим солдатам усилить охрану передних постов и отправился с м-ль де Сувини.

Он нашел её, играющей с ребенком охотника; лихорадка уже прекратилась, отец, усевшись в углу, смотрел по очереди то на иностранку, то на малыша. Умиротворение читалось в его взгляде. Смех ребенка слышался то и дело и, казалось, наполнял дом радостью.

Охотник благоговейно приложил край платья Адриен к своим губам. Заметив Арман-Луи, он решил удалиться.

— Итак, какие новости? — спросила де ла Герша м-ль де Сувини, усадив ребенка на колени.

— Я полагаю, что враг выдохся и собирает силы для новой битвы, — отвечал де ла Герш, давая понять, что он не желает больше говорить о неприятностях.

Он присел рядом с Адриен и они ещё долго разговаривали в тишине. Арман-Луи старался улыбаться и отвечать так, как будто они были в замке Сен-Вест, но тем не мене, он постоянно прислушивался к звукам, доносящимся снаружи, ожидая сюрприза.

— Что-то беспокоит вас, мой друг, а вы не хотите мне сказать, — говорила Адриен своему возлюбленному, заметив его озабоченный взгляд.

А так как Арман-Луи не отвечал прямо, она решила, что он от неё что-то скрывает.

— Бог всему хозяин, — отвечал ей де ла Герш, — быть может, завтра мы примем нужное решение, а пока — не думайте ни о чем…

Ночь прошла без сюрпризов. Новый день начался. Казалось, ничего не поменялось в лагере имперцев, лишь слева и справа от дороги, идущей с полей, были вырыты окопы, которых раньше не было. С другой стороны деревни земля была вспахана и это тоже внушало опасения. Магнус, нахмурив брови, встретил взгляд де ла Герша и отвел свой, не говоря ни слова.

Г-н де ла Герш хлопнул его по плечу:

— Ты видишь? Как ты это объяснишь?

— Сеньор, — отвечал старый солдат, — мы победили в Магдебурге и в замке Рабеннест… мы выиграли сражение в Драшенфельде… но я думаю, что здесь мы найдем свою могилу.

Солнце было уже высоко, когда тот же самый офицер, который приходил в первый раз, появился, как посланник, у аванпоста.

— Ночь иногда приносит разумное решение, — сказал он г-ну де ла Герш, — мы вам дали две. Вы подумали?

— Да!

— И вы решили отступить?

— Нет!

Чувство глубокого сожаления появилось на лице баварца.

— Может быть на вашем месте я бы сделал то же самое, и тем не менее, мое сердце содрогается при мысли о благородной крови, которая должна пролиться.

— Все наши сроки прошли, месье; теперь прольется та кровь, которую пожелает Бог.

Арман-Луи сам проводил посланника до лагеря, затем каждый из них направился к своим войскам. Драгунам стало ясно, что страшный день настал.

Как только парламентер вошел в свой лагерь, звук трубы раздался с той стороны, где командовал Жан де Верт, и почти сразу же белое облако дыма заволокло дорогу. Ядро, свистя, пролетело сквозь ветви деревьев к груде камней и разорвало напополам драгуна, в двух шагах от де ла Герша проверявшего свое оружие.

Еще один звук последовал за первым — и тяжелое ядро, летевшее из долины, достигло деревни и обрушило дерево на порог одного из домов.

Гугеноты поняли, наконец, почему Жан де Верт дал им три дня отдыха: за это время подвезли тяжелые пушки.

— Я думаю, что скоро мы увидим имперцев поближе, — предположил Рено.

Пушки, а их было четыре, по две с каждой стороны, били не переставая. Разрушения, причиняемые бомбардировкой, становились все ужаснее, но это не испугало драгун.

Часть французов, сгруппировавшись вокруг де Шофонтена, попытались продвинуться вперед по дороге, под непрерывным огнем, круша имперцев направо и налево.

Бой продолжался долго. Не было уже ни поля, ни сада, ни пригорка, где не было бы трупов. Арман-Луи был первым в атаке и последним в отступлении. Магнус не покидал его.

В интервалах между атаками Рено отправился узнать положение у де ла Герша. Арман-Луи в это время обходил посты, чтобы иметь представление о потерях у де Шофонтена. Магнус и Каркефу, пути которых иногда пересекались, беседовали между собой:

— Все идет хорошо, — рассказывал старый солдат, — у нас двенадцать погибших и двадцать раненых… раненые продолжают сражаться.

— У нас дела похуже, у нас побольше свинца и железа. Огонь дышит нам прямо в лицо. Людей становится все меньше.

Гугеноты, обессиленные тяжелыми потерями, отступили от своих передовых позиций.

Арман-Луи собрал бойцов и обрушился на врага, пытающегося проникнуть в деревню через огромные бреши, пробитые ядрами в стенах домов. Внезапно он увидел в гуще сражения Жана де Верта; барон, обуреваемый чувством к Адриен, яростно сражался с драгунами.

— Сюда! — вскричал г-н де ла Герш, отражая удары шпаг, и все больше приближаясь к Жану де Верту.

— Похоже, ты принимаешь меня за авантюриста, такого же, как и ты! Но не забывай, что я генерал армии! — прокричал баварец.

И направил своих солдат туда, где, казалось, их не хватало. Арранд разгадал маневр генерала. Возглавив небольшую горстку солдат, он двинулся в том же направлении. Под сильным ударом гугенотов баварцы отступили, неся потери.

Рено присоединился к Арману-Луи со словами:

— Вот уже четверть часа, как на той стороне нечего делать и я решил присоединиться к вам, оставив командование Сан-Паеру, и посмотреть, что здесь происходит. Постоянный шум режет мне уши.

Но туту же вихрь сражения увлек его в самую гущу битвы.

Мадам д`Игомер, тем временем, наблюдала за ходом битвы с высоты, сидя на лошади, одетая в бархатный жилет и подпоясанная зеленым поясом.

Смесь ярости, восхищения и горечи читались на её лице.

— О, если бы он так же любил меня, как ее! — вздохнула она.

Жан де Верт, походящий на льва, преследующего свою добычу и защищающего её от хищной птицы, неутомимо отражал удары шпаг. Внезапно словно туча опустилась на равнину, — одна и пушек внезапно разорвалась со страшным грохотом; искалеченные тела канониров разлетелись в стороны.

«Бог мой, мы пропали!» — мелькнуло в мозгу у барона.

— Огонь! — скомандовал г-н де ла Герш, мгновенно решив воспользоваться замешательством в рядах баварских кирасир. Загрохотали мушкеты; в рядах имперцев пробились бреши. Новые выстелы — удачно присоединился отряд, возглавляемый бравым Аррандом, — и очередная атака врагов захлебнулась.

Г-н де ла Герш пожал Арранду руку.

— Вы прибыли вовремя! — с улыбкой встретил он товарища.

— В один прекрасный день вы скажете моему отцу, что я хорошо выполнял свой долг, — отвечал бравый солдат.

Ядро снесло ему голову в тот момент, когда губы его ещё шевелились.

28. Болото

Арман-Луи обходил свои войска. Большинство солдат ещё откликались на призыв; многие же, истекающие кровью, уже не могли поднять мушкет или шпагу. Некоторые из солдат ожидали смерти, завернувшись в плащи. Взоры умирающих были направлены туда, где садилось солнце. Быть может, они думали о Франции, скрывающейся за горизонтом.

Как только началась битва, Адриен выскользнула из комнаты, где спал ребенок. Взволнованная Диана следовала за ней. Охотник, суровый и мрачный, вышел вместе с ними.

— Ты слышишь? Это пушки! — взволнованно говорила Адриен.

— Да, это пушки! — вторил ей охотник.

— Но эти пушки вдруг умолкли, — воскликнула Диана.

— О! Ядро поражает дальше, чем шпага! Сегодня или завтра будет все кончено! — продолжал охотник.

Диана осторожно сжала руку Адриен.

— Я всегда знала, что наступит страшный день, когда придется призвать на помощь все мужество, что есть в сердце женщины. Ты думаешь так же, как и я?

— Я тебя хорошо понимаю! — отвечала Адриен. — Пусть Бог меня простит, если это преступление, но я никогда не дамся живая в руки Жана де Верта!

— Они также молоды, как моя бедная дочь, — прошептал охотник, глядя на девушек.

И слеза медленно сбежала по его щеке.

К вечеру мальчик, за которым м-ль де Сувини в течение трех дней ухаживала, словно мать, качая его на своих коленях, позвал девушку к своей кровати и прошептал:

— Обнимите меня, я буду спокойно спать.

Адриен обняла мальчика, тот уснул у неё на руках. Диана, бледная от волнения, смотрела тем временем в окно, прислушиваясь к шуму битвы. Она опустилась на колени и сложила руки в молитве:

— Бог мой! Я жертвую тебе свою жизнь! Прошу тебя, спаси того, чье имя звучит в моем сердце.

Охотник, стоящий в стороне, вдруг подошел к ней и коснулся рукой о её плечо.

— Я поклялся отомстить вашим солдатам на земле, где погибли мои сыновья, но вы вернули жизнь этому ребенку… и я спасу вас, и тех, кто пришел вместе с вами.

Диана поднялась с колен и посмотрела с удивлением и надеждой на него.

— Аза никогда не обманывал! — продолжал охотник. — Вы своей добротой проложили дорогу к моему сердцу. С наступлением ночи передайте тому, кто приходил к вам, пусть соберет своих товарищей по оружию. Я спасу их, клянусь вам!

Тем временем, драгуны, избежавшие смерти, рыли могилы и хоронили солдат, погибших в сражении.

Коллонж был серьезен. Потери велики, раненых тоже немало. В уме он прикидывал, сколько они могли бы продержаться еще. Получалось — один или два дня, смерть забирала солдат очень быстро,

В это время в лагере появилась Адриен, искавшая де ла Герша.

Оставшись одни, они, наконец, обнялись. Взволнованным голосом м-ль де Сувини рассказала г-ну де ла Гершу о разговоре с охотником.

— Его слова можно принять за бред, — говорила она. — Но тем не менее, соберите драгун на маленькой площади деревни.

— Я знал! Бог с нами! — воскликнул Арман-Луи.

На этот крик сбежались драгуны, бывшие поблизости, и де ла Герш поведал им об обещании Аза, данном м-ль де Сувини.

Вскоре радостная весть о том, что какой-то человек пообещал спасти всех, оставшихся в живых, облетела весь лагерь. Час спустя весь эскадрон собрался на площади деревни.

Чтобы лучше организовать отступление, Арман-Луи и Рено побеспокоились о том, чтобы зажечь огни вдоль завалов и на заброшенном мосту. Часовые удалились, их дежурство должно было продолжаться до утра. Драгуны бесшумно тронулись в путь.

Каркефу подбросил свою шляпу в воздух:

— Еще один бы час жизни под пулями, и я бы не выдержал! — радостно сказал он.

Почти тотчас же пришел охотник с факелом в руке. Подойдя к г-ну де ла Герш, он сказал:

— Поделите ваших солдат на отряды по двадцать человек. Пусть каждый, кто пойдет во главе отряда, возьмет факел.

Все построились по отрядам.

— А теперь, идите за мной! — скомандовал Аза.

Возглавив колонну, он направился к болоту, окружавшему деревню. Некоторое время он что-то искал возле воды, затем, задержавшись у разбитой ивы, произнес:

— Это здесь!

Повернувшись к г-ну де ла Герш и указывая на болото, поверхность которого с плавающими деревьями, болотными цветами колыхалась под порывами ветра, продолжил:

— Дорога к спасению перед нами; никто кроме меня её не знает. Я пойду по ней первым, эти две молодые женщины пойдут за мной, мужчины пойдут следом.

— А я пойду последним, — произнес г-н де ла Герш.

— Пусть всадники будут особенно осторожны, когда пойдут по моим следам, — говорил тем временем Аза, — если хоть один из вас собьется с дороги — он просто исчезнет в глубине. Дорога не широка, но человек спокойно может пройти по ней. Все, чем провидение может помочь нам, я обещаю, остальное в руках Бога.

— А эти факелы, не обнаружат ли они наше передвижение? — спросил Коллонж.

— А вы посмотрите на болотные огоньки; сколько женщин перекрестилось, глядя на них? Думаете ли вы, что факелы, освещающие нам дорогу, будут слишком заметны?

И Аза направил свою лошадь по болоту. Грязь чавкала под её копытами. Рено тронул охотника за плечо:

— Разве это не предательство с вашей стороны?

Тот указал рукой на Адриен.

— Она спасла моего ребенка и заботилась обо мне! — и шагнул в гущу зарослей. Адриен решительно последовала за ним, и вся группа углубилась в болото.

Порывы ветра волновали густые заросли тростника, растущего на болоте. Иногда дикая птица, потревоженная солдатами, с криком бросалась в сторону. Вскоре на берегу не осталось ни одного драгуна. Г-н де ла Герш шел последним.

Ничто не потревожило тишину уснувшей деревни, лишь еле слышно перекликались часовые.

Длинная шеренга гугенотов все больше углублялась в болото: шли медленно, один за другим, стараясь точно ступать по следу впереди идущего. Никто не разговаривал. Колеблющиеся огни факелов бросали на ровную поверхность воды красные отблески, теряющиеся в зарослях. Были моменты, когда лошади вдруг оступались, их животы погружались в ложе из спутанной травы; казалось, след был уже безнадежно потерян, но тут под ногами вновь ощущалась твердая почва, скрывшаяся под водой.

Аза двигался очень осторожно; иногда он останавливался, оглядывался вокруг себя, приподнимаясь, окидывал взглядом безбрежное пространство, заросли тростника, или делал знак м-ль де Сувини, идущей за ним. Охотник осторожно прощупывал почву под ногами до тех пор, пока не находил твердую почву под ногами.

Тогда улыбка появлялась на его бледном лице и все пускались в путь снова.

Этот длинный переход длился около двух часов. Наконец, вдалеке показался берег, почва под ногами стала более устойчивой, и, наконец, лошадь вынесла Аза на берег болота. Ни один солдат не погиб. Арман-Луи вышел на берег последним. Перед ними расстилалась равнина, вдалеке виднелся лес.

Необъяснимый порыв бросил Адриен и Диану в объятия друг друга. Арман-Луи вытер свой лоб. Все драгуны сделали тоже самое. Глубокий вздох облегчения прокатился по рядам. Эти бравые солдаты оставили смерть позади себя, и надежда звала их к новым горизонтам.

Аза показал рукой на север:

— Сейчас вы свернете направо и пойдете до того месте, где лежит каменный крест, С каждым шагом вы будете удаляться от имперцев.

Тем временем драгуны спешились. Г-н де ла Герш достал кошелек и хотел вручить его охотнику. Тот остановил его словами:

— Вы мне ничего не должны. Я думал о женщине и менее всего о вас. Бог мне свидетель, если бы вы были одни, я бы оставил деревню погибать под руинами и ничего бы не сделал для побега.

Аза положил руку на влажную спину лошади, и, скользя взглядом по солдатам, произнес:

— Одно лишь меня удивляет: как я мог вытащить из-под огня тех, кто служит шведам. Пусть прах моих сыновей меня простит! А теперь — прощайте!

И, взяв руку м-ль де Сувини, он прижал её к своим губам. Через минуту его фигура скрылась в зарослях.

Арман-Луи подошел к Адриен и обнял ее:

— Ваша доброта помогла нам больше, чем наше мужество!

С этими словами он направился туда, куда указал ему Аза.

Наступило утро и скоро они оказались перед каменным крестом, на перекрестке двух дорог. Вокруг не было никого.

— Сеньоры, — произнес Коллонж, — мы, как Улисс, которого хотел поймать Полифем. Поспешим убраться отсюда.

В то время, как драгуны постепенно продвигались к северу, Жан де Верт приказал открыть огонь.

Приготовившись к бою, его мушкетеры ожидали ответных выстрелов протестантов. Но минуты сменялись минутами, пороховой дым рассеивался, но ни одного выстрела не раздалось со стороны деревни. Удивленный тишиной, Жан де Верт решил проверить укрепления врага.

Капитан, хорошо разбиравшийся в военной стратегии, заподозрил неладное. Он скомандовал батареям возобновить огонь. Ответа не было. Деревня оставалась тихой и неподвижной.

Самые смелые из имперцев подобрались к стенам, где накануне большинство из их товарищей нашли свою смерть, и перешли границы, которые ранее и не смели переступить. Мадам д`Игомер, увидев, что они опасаются идти дальше, пришпорила свою лошадь и очень быстро оказалась у входа в деревню. Перед их глазами открылась широкая улица, которую так долго и героически защищали драгуны. Несколько женщин прогуливались по ней, мирно беседуя. Повсюду — лужи крови, комья земли, камни, но нигде ни одного солдата. Дорога, ведущая вдаль, была пустынной.

— Да где же они? — спрашивала себя мадам д`Игомер в ярости и не находила ответа.

Уже прошло два или три часа, как охотник возвратился в свою хижину.

Жан де Верт следовал за мадам д`Игомер.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросила его д`Игомер, — им явно помогает сатана.

Но Жан де Верт не верил этим мистическим предположениям. Конечно, протестанты не были осведомлены о том, что существует дорога, ведущая на равнину, но могли догадаться — или кто-то подсказал…

Барон остановил крестьянина, проходящего мимо:

— Знаешь ли ты, что через болото можно пройти? — спросил он его.

— Наши отцы говорили нам о тропинке, существовавшей когда-то, — отвечал крестьянин, дрожа от страха. — Но секрет её утерян уже давно. Во времена своей молодости охотник Аза ходил по ней несколько раз. Я был тогда ещё очень маленьким. А в последнее время никто… Сколько человек утонули, пытаясь пересечь болото!

Жан де Верт захотел увидеть Аза и приказал показать ему его дом.

— Утверждают, что ты знаешь тропинку, ведущую через болото. Мы видели следы на берегу. Это ты был проводником у гугенотов? — допрашивал он охотника.

— Я, — отвечал охотник, — ухаживал всю ночь за своим сыном; и к тому же мои два сына погибли от рук шведов, один в Лейпциге, другой на подступах к Лешу.

— И ты считаешь, что если мы пойдем через болото без проводника, мы все погибнем?

— Да, все!

Жану де Верту ничего не оставалось делать, как покинуть дом охотника.

— О, мои сыновья! — вздохнул охотник и обнял спящего мальчика.

29. Волчица и волк

Узнавала ли мадам д`Игомер следы, оставленные лошадьми гугенотов на берегу болота? Она искала их под водой и видела их повсюду, тут и там, исчезающих в колыхающейся от ветра траве. Те, о которых она думала с такой непреходящей ненавистью, смогли ли они выбраться из болота или погибли под толщей воды? Водная гладь не отвечала ей, только крики птиц и шум их крыльев доносились с высоты.

Тысяча разных чувств сменяли друг друга в её сердце. Это была смесь радости и глубокой грусти. Тот, кто её предал, и тот, которого она любила, не поплатился ли он жизнью за свое исчезновение? Какая смерть в темных водах болота! Какое мужество! Но явно последний взгляд Рено был обращен к Диане, их руки сплелись в любовном порыве, смерть их объединила и ничто не разлучит их больше!

Вдруг мысль о том, что им удалось достигнуть берега, пронзила её мозг; глубоко дыша, она думала теперь лишь о том, чтобы напасть на их след, поймать и уничтожить.

Жан де Верт только наполовину поверил словам охотника. Он уже довольно часто убеждался в неистощимой энергии и мужестве Армана-Луи и Рено, чтобы не сомневаться, что они использовали бы любую возможность для спасения. С другой стороны, могли ли они рисковать жизнью своих товарищей, не зная тропинки, ведущей через болото? Г-н де ла Герш и г-н де Шофонтен предпочли бы двадцать раз погибнуть под пулями или в сражении, чем рисковать своими солдатами.

Следы, отпечатавшиеся на грязных берегах, были многочисленны. Крестьяне, пасшие деревенский скот и лошадей, отвечали: этот ничего не видел, этот спал; некоторые из них утверждали, что с начала битвы они не покидали своих домов, опасаясь пуль. Из них определенно ничего нельзя было вытянуть.

Устав от расспросов, Жан де Верт послал в разные стороны разведчиков, поручив им узнать поточнее направление, по которому мог пойти эскадрон г-на де ла Герша. Его рвение подстегивалось яростью и нетерпением мадам д`Игомер.

Она же продолжала ходить по берегу болота, пытаясь отыскать малейший след, могущий указать на то, куда исчезли беглецы.

Вдруг, внезапно остановившись, она указала на часть газона, на котором виднелись следы лошадей.

— Здесь! Сюда! — вскрикнула она.

Жан де Верт прибежал на её зов.

— Но я не вижу здесь ничего, кроме следов, таких же, как и везде! — воскликнул он после того, как обследовал болото.

— А это? Что это, как вы думаете? — возмутилась мадам д`Игомер, указывая на бант, видневшийся между кустов на некотором расстоянии от берега. — Они прошли здесь! Этот кусочек шелка, который носят в волосах, разве вы его не узнаете? Мадемуазель де Парделан носила этот огненный бант на корсаже. Видите эту еле заметную тропинку под водой? Видите эти глубокие следы, теряющиеся вдали?

— Да, вы правы! — согласился Жан де Верт.

— Если они сумели пройти и не погибнуть, разве мы не сможем сделать то же самое? Ах, этот бант! Я хочу знать, не погибли ли господин де ла Герш и господин де Шофонтен рядом с ним.

— Что же вы хотите предпринять?

— Я показала вам дорогу. Пойдете ли вы за мной, если я сумею по ней пройти?

И, обуреваемая ненавистью, мадам д`Игомер направила свою лошадь прямо в болото прежде, чем кто-нибудь мог остановить её.

— Будьте осторожны! — крикнул ей вдогонку кто-то из крестьян. — Это дьявольское место!

Но мадам д`Игомер уже продвигалась вглубь болота, не отрывая взгляда от огненного банта. Он притягивал её, как магнит.

В течение некоторого времени всадники Жана де Верта следили за ней, не решаясь пуститься в столь опасное путешествие.

— Солдаты! Разве вы не мужчины? — вскричала мадам д`Игомер, продвигаясь вперед.

Восемь или десять храбрецов пустились по её следам. Жан де Верт продолжал оставаться неподвижным. Всадники шли наугад, одни более решительно, другие — более осторожно. Пройдя сотню шагов, один из них вдруг упал в яму, его лошадь оказалась в ней по грудь. Другой почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Третий поскользнулся в грязи и с трудом достиг берега. Все остановились. Одна мадам д`Игомер продолжала двигаться вперед. Ветер играл огненным бантом, и тот, казалось, посмеивался в солнечных лучах.

Внезапно лошадь мадам д`Игомер оступилась, одна из её задних ног запуталась в траве. Животное поднялось и, сделав огромное усилие, бросилось в сторону. И тут же оно очутилось в яме, погрузившись туда по самую грудь. Лошадь попыталась выкарабкаться, но с каждой новой попыткой все больше погружалась в ил. Ее копыта разбрасывали грязь, слепившую мадам д`Игомер. Через мгновение она была уже в воде по колени. Несмотря на решимость, страх охватил её.

— Ко мне! — закричала она.

Жан де Верт подал пример и первым вошел в болото. Некоторые из всадников последовали за ним.

Бедная лошадь мадам д`Игомер не подчинялась ей больше. Животное совершало обреченные движения, которые ещё больше затягивали её в трясину. Ее копыта тщетно искали опору. Вдруг она встала на дыбы, поскользнулась и упала на бок.

— Ко мне! На помощь! — взывала д`Игомер.

Погрузившись по плечи в трясину, трясущимися руками она пыталась схватиться за кусты; тяжесть её тела мешала ей, вода достигла уже подбородка. Донесся ужасный крик, ещё были видны её конвульсивно дергающиеся руки, потом все исчезло.

Жан де Верт продолжал двигаться вперед, взволнованный и мертвенно бледный. Приблизившись к яме, в которой исчезла д`Игомер, он увидел лишь воду, колыхающуюся ещё немного. Обрывок ткани, который поднял барон концом своей шпаги, говорил о том, что Текла исчезла именно здесь.

Еще мгновение Жан де Верт смотрел на мутную воду, оглушенной тишиной, последовавшей за этой борьбой молодости и красоты. Наблюдавшие за этой сцены два или три солдата попытались обнаружить исчезнувшую мадам д`Игомер, но их попытки оказались тщетными. Болото никогда не отдает назад свои жертвы.

Убедившись в том, что уже невозможно что-либо обнаружить, кроме трупа, барон вскочил в седло с единственной мыслью: отомстить.

Покинув злосчастное место, он отдал приказ нескольким своим солдатам направиться по дороге, ведущей к северу, и во главе остальных предпринял обход болота.

Французы, тем временем, ушли далеко вперед. Разведчики не смогли их догнать. Остались только следы; главное теперь было не ошибиться в направлении отступления драгун.

К вечеру возвратился один из разведчиков, напавший на след гугенотов.

— О! Жизнь или смерть! — вскричал Жан де Верт. — Я найду их! — и пустился во весь опор.

Дорога привела его на равнину, усеянную трупами людей и животных.

Кровь ещё текла из ран. Вдалеке поднимались клубы дыма.

— О! Черт! Они недавно были здесь! — закричал Жан де Верт.

И он продолжил погоню.

Г-н де ла Герш и Рено действительно недавно были здесь. Выйдя на равнину, они увидели полк всадников, преграждающий им проход к вершинам гор, видневшихся вдали. Они должны были их достичь как можно быстрее. Поворот дороги привел гугенотов прямо во вражеский лагерь.

— Двигаемся медленно, — скомандовал Арман-Луи. — Когда пройдем на расстояние выстрела, пустимся вскачь!

Внезапное появление на равнине эскадрона было сюрпризом для имперцев; одни вскочили на лошадей, другие схватились за оружие. Рено решил послать четырех всадников в разведку.

Адриен и Диана находились в центре эскадрона, охраняемые отрядом драгун, самых смелых и решительных.

Французы позволили имперцам приблизиться, и, собрав все силы, набросились на них.

Это было похоже на ураган, сметающий все на своем пути. Битва была быстрой и кровавой. Половина имперцев не успела вытащить шпаги, как эскадрон был уже в ущелье. Несколько пуль пролетели над ними, не задев.

Жан де Верт прибыл в тот момент, когда имперцы, подобные стае диких птиц, напуганных выстрелом охотника, совещались о своих дальнейших действиях. Лошадь барона, утомленная скачкой, не выдержала и упала мертвой. Барон не растерялся и, оттолкнув раненого всадника и занимая его место, вскричал:

— Вы ещё колеблетесь? Десять золотых экю тому, кто убьет гугенота!

Но рука старого офицера задержала поводья его лошади:

— Смотрите, сеньор! Они уже далеко! — и показал на удаляющихся драгун, которые были на середине ущелья.

— Сколько нас? — быстро спросил Жан де Верт.

— Около тысячи! — был ответ.

— Итак! Пятьсот из нас погибнет, пятьсот пройдет! Вперед!

Имперцы, воодушевленные призывом своего командира, бросились в погоню.

30. Бой до конца

Г-н де ла Герш, наблюдая за врагом, собрал вокруг себя драгун.

— Месье Сан-Паер, — обратился он к ним. — Вы возьмете сотню солдат и двинетесь вглубь ущелья. Я надеюсь, что вы найдете шведов, перевалив через горы. В таком случае Диана и Адриен будут спасены. Господин де Шофонтен, я, Вольрас и Коллонж, мы постараемся сразиться с имперцами. Пятьдесят солдат попробует нам помочь.

— Разве вы не останетесь возле мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан? — воскликнул Сан-Паер. — Нам воевать, вам — их спасать!

— А если шведов не окажется за горой, не будет ли ваша миссия более опасной? Вам придется тогда пробивать дорогу с помощью шпаги! — отвечал г-н де ла Герш.

Сан-Паер решительно выступил вперед со словами:

— Доверьте мне командование драгунами!

— Хорошо! — согласился Рено.

— Итак, месье, подчиняйтесь! С вами теперь говорит не друг, а командир!

И так как Сан-Паер нахмурил брови, Арман-Луи пожал ему руку со словами:

— Вы были дважды ранены, месье, я это знаю; оставьте другим шанс блеснуть славными шрамами.

Тем временем имперцы шли по следу, чуя запах крови.

Прощание драгун было быстрым и почти бессловесным. Адриен и Диана, не догадываясь о принятом решении, были удивлены отсутствием рядом с ними г-на де ла Герш и Рено. Миновав короткий отрезок пути в горах, Сан-Паер вдруг услышал позади шум, похожий на удары грома. Это начался бой!

— О боже! — взволнованно произнесла Адриен, — они сражаются!

Девушки натянули поводья.

— Не беспокойтесь! — отвечал им Сан-Паер. — Я отвечаю за вас головой, продолжим путь!

Молодые женщины накинули вуаль на лица, чтобы не было заметно слез. По мере того, как они удалялись, шум канонады становился все тише и, наконец, умолк совсем.

Сан-Паер шел последним, опустив голову. Он знал, что скоро имперцы достигнут скал, обрамляющих ущелье. Но он хорошо знал, что через проходы, образовавшиеся в них, могут пройти только два или три человека, а значит, и с небольшими силами можно прочно удерживать позицию..

Тем временем, Жан де Верт, ослепленный яростью, послал имперцев вдогонку.

С одной стороны их была тысяча, с другой — шестьдесят. Дорога стала извилистой и узкой. Атаковать могли от силы два человека, из дюжины пуль, посланных в горы, достигала цели лишь одна.

Вскоре груда трупов возвышалась возле горы камней. Имперцы не считали своих погибших, они наступали вновь и вновь. Драгуны сражались, спешившись. Лошадей они спрятали за уступы скал. Когда кто-нибудь из них был ранен, он ложился за камень и продолжал стрелять, пока жизнь не покидала его вместе с последней каплей крови.

Иногда очередная атака имперцев заканчивалась тем, что кто-нибудь из них оказывался на вершине скалы, откуда его старались сбросить ударами шпаг или пулей из мушкетов.

Магнус и Каркефу вооружились длинными пиками, с помощью которых сразили не одного захватчика.

— Это упражнение напоминает мне осаду Берг-оп-Зоома, когда ударами пик мы заставили испанцев отступить к рвам, наполненным водой, — пошутил Магнус.

— О да! — подтвердил Каркефу, — а мне это напоминает кухню замка Сан-Вест; но тогда мне удалось наколоть только добрых каплунов… О, как мы тогда отобедали, не то, что сейчас!

Наступил вечер. Туча поднялась над ущельем и закрыла горы. Атаки становились все реже. Имперцы, казалось, устали от сражения. Последняя группа солдат подошла к месту битвы с гугенотами, и уже слышались голоса офицеров, командующих отступлением.

Г-н де ла Герш обеспокоено спросил у Рено:

— Как ты думаешь, где сейчас Адриен и Диана?

— Уже достигли, несомненно, равнины, — отвечал Рено.

Приказ оседлать лошадей передавался из уст в уста.

Драгуны один за одним покидали поле сражения. Арман-Луи, Магнус, Рено и Каркефу шли последними. Вздыхая, они смотрели на тех, кто не следовал их примеру. Они знали, что те уже не поднимутся никогда.

Вольрас и Коллонж уже были в седлах: один — со шпагой в руке, другой — решительный, улыбающийся, с поднятой головой.

Лошадей погибших солдат собрали вместе и Арман-Луи дал сигнал к отправлению. Всего двадцать солдат отправились в дорогу; тридцать из них спали вечным сном, обратив лица к солнцу.

Драгуны оставили после себя непроходимые для всадников завалы из огромных камней.

С наступлением ночи Жан де Верт, опасаясь той же истории, что и прошлый раз, каждые четверть часа посылал разведчиков к баррикадам. Гугеноты были на месте, об этом свидетельствовали частые мушкетные выстрелы по приближающимся имперцам.

Люди были измотаны. Арман-Луи сделал знак Рено, Магнусу и Каркефу. Все четверо вернулись по своим следам и притаились за уступом скалы. Скоро шум им дал понять, что новый штурм начался.

Присмотревшись, они увидели тени, крадущиеся вдоль ущелья и приближающиеся к ним.

— Огонь! — скомандовал внезапно г-н де ла Герш.

Прогремели четыре выстрела — и четыре тени исчезли. Мушкетеры оттащили на руках тех, кто больше не дышал и начали готовиться к новой атаке. Но её не последовало — казалось, что нападающие отступили.

— Они ещё здесь! — предположил Жан де Верт, — Надо собрать лучших стрелков…

Не теряя ни минуты, Арман-Луи вскочил в седло и вместе с Рено, Магнусом и Каркефу направились туда, куда ушли Вольрас и Коллонж. Каркефу потрогал себя рукой:

— Как ты думаешь, я ещё жив? — спросил он Магнуса.

— Почти, — отвечал тот.

— Если ты поклянешься мне в этом, я тебе поверю, но, честно говоря, это меня удивляет.

И они быстро догнали драгун, которые были уже на середине ущелья. Новые горизонты открывались перед ними. Восходящее солнце освещало спокойный пейзаж. Вдали виднелись горящие костры, а на окраине поля солдаты Сан-Паера в полной готовности ждали г-на де ла Герш.

— А! Вот и наши! — радостно воскликнул Коллонж, заметивший их первым.

Вдруг Вольрас, ехавший всю дорогу с опущенной головой, улыбнулся через силу и упал с лошади.

— Прощайте, — произнес он тихо, — имперцам я не дался живым!

И он отдал Богу душу, сжимая в руке шпагу.

В то время, как Арман-Луи и Рено, расположившись в тени раскидистых деревьев, отдыхали вместе с м-ль де Сувини и м-ль де Парделан. Каркефу охранял их сзади, а Магнус спереди.

Почти одновременно они увидели в стороне, откуда они только что пришли, группу всадников, скачущих вдоль ущелья; а с другой стороны, на равнине, показалось облако пыли, и оттуда донеслись какие-то крики.

— С одной стороны Жан де Верт! — произнес Каркефу.

— С другой — неизвестные! — продолжил Магнус.

— И везде можно ожидать атаки!.. Как это весело — путешествовать по Германии! — заметил Каркефу.

Сан-Паер подошел к г-ну де ла Герш.

— Наши лошади готовы, я вижу вдалеке рощицу; видно здесь нам придется умереть. Де Верт ведет за собой только горстку солдат, опасность, скорее всего не с этой стороны, — заключил он. — Пойдем навстречу тому эскадрону, который идет против нас, со шпагами в руках, сделаем последнее усилие и, постараемся победить.

Драгуны выровняли ряды; движением шпаги г-н де ла Герш дал понять, что он хочет от солдат. Вздох прокатился по рядам отважных воинов. Все приготовились погибнуть в страшной схватке.

Никто не думал отступать.

Драгуны приблизились к ручью. Ветер рассеял пыль, поднятую скачущим эскадроном. Уже видны были лошади, люди в формах.

— Шведы! — вскричал Магнус.

Вздох облегчения прокатился по рядам драгун г-на де ла Герш.

— Да здравствует король Густав-Адольф! — вскричал взволнованный Арман-Луи.

Люди почувствовали новый прилив сил и это передалось лошадям. Измученные животные понеслись галопом по равнине.

Пересекли равнину и — г-н де ла Герш, в буквальном смысле слова, упал на руки г-ну Браэ, удивленного тем, что увидел его здесь.

Адриен и Диана, упав на колени, молились и благодарили Бога за спасение. Шведы размахивали оружием и знаменами, драгуны водрузили свои головные уборы на шпаги; радостные крики неслись в вышину.

— Вот наша эпопея и закончилась! — радостно произнес г-н де ла Герш, целуя руки Диане.

— В начале операции нас было триста, а теперь нас пятьдесят, — прибавил с грустью Сан-Паер.

Увидев, что драгуны соединились со шведами, Жан де Верт повернул назад, к подножью гор.

Арман-Луи проводил его глазами и, наконец, обратился к г-ну Браэ.

— Вы здесь сражаетесь, как партизаны или стоите во главе армейских полков?

— Королевская армия находится недалеко отсюда, она разделена на две части, — отвечал Арнольд. — Герцог Фринланд занимает удобную позицию справа. Густав-Адольф движется ему навстречу; сражение неминуемо; оно произойдет между Швецией и Австрией и решит судьбу Германии.

— О! — воскликнул Рено, — мы пришли вовремя!

— Немного опоздали! — добавил Каркефу.

Рено посмотрел на него удивленно.

— Это личное мнение, — заметил Каркефу, — оно принадлежит лично мне.

Арман-Луи в это время не оставлял взглядом маленький отряд Жана де Верта.

— По тому направлению, в котором он движется и по его уверенности, можно подумать, что он не знает, куда он идет, — сделал вывод г-н де ла Герш.

— А вы не сомневайтесь. Сегодня к вечеру он будет в расположении генерала Валленштейна, в Лютцене.

Рено, не упускавший ни слова из этого короткого диалога подошел ближе:

— О! Мой капитан! Вы говорите с господином Браэ о человеке, который чрезвычайно умен.

Арман-Луи в ответ легко коснулся своей шпаги и произнес:

— Моему оружию чего-то не хватает!

— Жертвы, быть может?

— Ты прав!

— И ты хочешь её найти?

Арман-Луи утвердительно кивнул.

— Это безумство, но я иду за ним, — решительно заявил Рено и продолжил:

— А теперь ни слова, на нас смотрят четыре пары глаз, они прекрасны. Магнус и Каркефу отправятся в путь тоже.

— О! Ты хорошо знаешь, что один не может без другого!

31. Затравленный тигр

Прошел час. Мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан направлялись с эскортом королевской гвардии в лагерь короля. В это время четыре вооруженных всадника ехали по следам Жана де Верта.

Если бы кто-либо встретил Армана-Луи и Рено, Магнуса и Каркефу, их бы приняли за королевских гвардейцев, из полка Его Светлости герцога Фринланда. Они были одеты в форму полка и хорошо вооружены. Магнус все предусмотрел для удачного перехода; они быстро продвигались к вражескому лагерю.

Скоро всадники столкнулись с войсками имперцев, им они представились посланниками особой миссии. Всех вводила в заблуждение их форма.

Четверо солдат из числа тех, с которыми они сражались накануне, указали местоположение войск Жана де Верта, для которого, как говорил Магнус, один из них имел срочное донесение. Они узнали также, что все отряды, разбросанные по стране, получили приказ собраться в одну армию.

Адьютант, с которым они разговорились, поведал также, что Жан де Верт получил ночью приказ от главнокомандующего, и что он потерял надежду догнать гугенотов, которых преследовал. Барон должен был, по его сведениям, остановиться в деревне, расположенной на правой стороне линии сражения и ожидать дальнейших распоряжений.

— Я думаю, что скорее всего те распоряжения, которые мы ему везем! — гордо заявил г-н де ла Герш.

— Тогда спешите! — посоветовал адъютант. — Баварский генерал остановится там только на несколько часов.

Он отдал честь г-ну де ла Герш и исчез.

— Да! — произнес Каркефу. — Эта деревня, куда мы направляемся, мне кажется логовом зверя.

— Поэтому мы должны туда ехать! — ответил Рено.

Арман-Луи уже двигался в этом направлении.

Когда четверо всадников прибыли на место, была уже глубокая ночь. Их легко пропустили вглубь улочек, наводненных солдатами. В центре деревни они заметили большой дом, сверкающий огнями. Жан де Верт был там. Четыре телохранителя расположились на соседнем дворе, их лошади мирно жевали овес.

Ближе к полуночи, Магнус, дремавший все это время, заметил курьера, прибывшего на лошади и остановившегося у дома баварского генерала. Курьер был явно человеком Валленштейна.

Магнус тронул Каркефу за плечо.

— Раздобудь-ка где-нибудь несколько бутылок вина и два или три кувшина водки. Я хочу проникнуть к часовым.

Каркефу имел привычку подчиняться без разговоров. В то время, как Магнус направлялся к двери, в которую вошел курьер, Каркефу углубился в соседнюю улочку, разыскивая таверну, где можно найти вина.

Прошло немного времени. Курьер вышел от Жана де Верта и был схвачен Магнусом, который предложил ему освежиться и поводил его к Каркефу, который был уже с вином и водкой.

— Э! — громко сказал Магнус, делая очередной глоток из бутылки. — Друг мой, несколько бутылок вина нам не повредят. У вас очень утомленный вид и, наверняка, вас мучает жажда.

— Вы правы, — ответил всадник, — у меня пересохло в горле, — и припал к бутылке губами.

Дружеские разговоры расположили курьера к откровенности. Он не скрывал от двух компаньонов, что ему оказали очень хороший прием, что он изнемогает от усталости, так как ехал весь день без остановки, и, что перспектива сопровождать Жана де Верта в новой экспедиции его приводит в уныние.

— Вот уже три ночи, как я не спал, — жаловался курьер.

— Ба! Генерал должен был дать вам возможность хорошенько отдохнуть, — говорил Магнус, предлагая ему новую бутылку.

— Вовсе нет. Известия, которые я ему принес, очень важные, поэтому нужно выезжать немедленно, нельзя терять ни минуты.

Магнус и Каркефу переглянулись.

Солдат продолжал пить, глаза его закрывались, он зевал так сильно, что похоже было его челюсти никогда не соединятся.

— Барон Жан де Верт совсем, как герцог Фринланд, — продолжал всадник, — немного генерал, немного лейтенант; с ними или идут прямо или умирают,.. и это ждет меня.

— Вы мне нравитесь, друг мой, — начал Магнус, — если это вам будет приятно, я знаю человека, который мог бы вас заменить.

— Кто это?

— Я!

Солдат широко открыл глаза от удивления.

— Я делаю это по доброте душевной, — прибавил Магнус. — Далеко ли должен отправиться Жан де Верт?

— В расположение штаб-квартиры армии, но путь будет пролегать через местечко, где расположилась артиллерия; дороги там плохие, мост через реку наполовину разрушен. Если я засну — могу сломать себе шею.

— Друг мой! Не надо ничего ломать, — мягко произнес Магнус.

— Это безопасно, — добавил Каркефу, — я хорошо знаю дороги и преодолею их без труда.

Курьер уже давно видел все, как в тумане; его отяжелевшая голова качалась из стороны в сторону. Внезапно светлая мысль пришла ему в голову.

— О! — воскликнул он. — Вы готовы мне помочь. Говорят, что волки обычно нападают на пастухов, чтобы съесть их баранов!

На эти слова Магнус добродушно ответил:

— Вы не так глупы, друг мой; вы совершенно правы. Желание вам помочь соединяется с желанием войти в доверие к фельдмаршалу Валленштейну. Солдат, которого вы видите здесь, и который не оставит вам ни капли вина, если вы не будете осторожны, совершил вместе со мной кое-какие проступки, которые надо было бы искупить честной службой.

— Это действительно правда! — подтвердил Каркефу, не переставая подливать вина в кружку курьера.

— Вот почему, — продолжал Магнус, — мы хотели бы проводить Жана де Верта в расположение генеральских войск. Дело будет сделано, награда ожидает нас в конце операции.

— Награда ожидает вас, а что ожидает меня? — вскричал курьер.

— Я заплачу вам пять золотых экю — вот они, — произнес Магнус и протянул деньги.

Курьер взял пять золотых монет, взвесил их на ладони, и смеясь с глупым видом и, полузакрыв глаза, произнес:

— О! Не одного меня обманывали; я чувствую — что-то тут не так!.. Но черт с вами — занимайте мое место и, удачи вам! И не забудьте предупредить моих друзей, они остались у входа в деревню, им тоже полагается кусочек пирога.

Говоря это, курьер положил золотые дукаты в карман, с трудом отыскав его.

Тут дверь дома, где находился Жан де Верт открылась и оттуда вышли несколько человек и быстро направились к конюшням.

— Ах, вот ещё что, — вспомнил курьер, с трудом произнося слова, — вот ещё что… барон может потребовать, он ведь вас не знает, а он железный человек… О! Я забыл… Если он произнесет: «Прага», вы должны ему ответить: «Фринланд».

Голова солдата упала на плечо и он закрыл глаза.

— Быстро, он готов! — прошептал Магнус.

Закрыв курьера в конюшне, положив его на кучу сена, Магнус и Каркефу присоединились к Арману-Луи и Рено, и, все четверо, на лошадях незаметно подобрались к двери дома Жана де Верта.

Скоро баварец показался в дверях. Прежде, чем сесть в седло, он бросил быстрый взгляд на четырех всадников. В темноте он узнал униформу гвардейцев полка Валленштейна, но среди них не увидел того, кто только что был у него.

— А где же мой курьер? — спросил барон, садясь в седло.

Магнус, повернулся к Жану де Верту, отдал ему честь:

— Мы его сопровождали, сейчас он спит!

Затем, не отрывая взгляд от барона, он произнес:

— Меня зовут «Прага», а его — «Фринланд»!

— Едем! — скомандовал баварец, и они тронулись в путь в сопровождении имперского офицера.

Магнус и Каркефу ехали впереди, Арман-Луи и Рено следовали за ними. Скоро они углубились в поле, освещаемое лунным светом.

Так они продолжали путь, завернувшись в плащи. Мимо проплывали тени деревьев, домов, мельниц; несколько собак приветствовали их своим лаем.

Жан де Верт перекинулся несколькими словами со своим адъютантом. Тем временем белая линия, расширяющаяся к горизонту, возвестила приход утра. Нежный небесный отблеск осветил реку и наполовину разрушенный мост, к которому направлялись всадники. В тот момент, когда Магнус и Каркефу вступили на мост, раздался свисток.

Все тут же остановились на полдороге; Жан де Верт и его адъютант натянули поводья.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил баварец.

— Случилось то, что меня зовут Арман-Луи де ла Герш, и что это мой друг, маркиз Рено де Шофонтен, и он послужит мне секундантом, — произнес Арман-Луи. Подъезжая вплотную.

Жан де Верт оглянулся.

— Не ищите никого — это бесполезно! — произнес Рено, — Магнус и Каркефу хорошо несут службу… Здесь никого нет, только мы вчетвером; вас всего двое, лучший выход — сдаться!

— Если дуэль вам не по вкусу, — продолжил Арман-Луи, — и вы испытываете отвращение к бою, можно всего этого избежать, отдав мне темляк, который я вижу у вас.

Жан де Верт улыбнулся с высокомерным видом и произнес:

— Я думаю, что имею дело с военным человеком, а не с героем-любовником… В данный момент здесь находятся две армии, в сражении решится судьба двух корон. Ваше место, как и мое — на поле боя. Пусть решится спор между императором и королем, после этого — слово чести, мы встретимся снова там, где вы пожелаете!

Арман-Луи наклонил голову:

— О! Нет, я не согласен. Вы попались, я выследил вас. Один из нас должен погибнуть — а две армии смогут встретиться из без нашего участия.

Равнина была пустынной, никто не появился на берегу реки. Взгляд Жана де Верта скользил по горизонту и вдруг остановился на колокольне города, куда он должен был прибыть по приказу Валленштейна: не видно ли там эскадрона вооруженных всадников? Но г-н де ла Герш уже вынул шпагу. Жан де Верт сделал то же самое со словами:

— Вы сказали, что это будет честная дуэль. Если я убью вас, буду ли я свободен? А ежели я погибну, капитан Штейнвальд, что вместе со мной, сможет ли он продолжить путь?

— Я клянусь вам в этом! — обещал Арман-Луи.

— Итак, к бою!

Арман-Луи и Жан де Верт спешились и, выбрав удобное место на середине моста, скрестили шпаги.

Рено находился рядом с Арманом-Луи, а капитан Штейнвальд — с Жаном де Вертом. Магнус и Каркефу следили за мостом.

Между двумя сражающимися одна ненависть, одна молодость, один пыл, одна сила. Концы шпаг искали сердце; не было ни слов, ни криков, ни вздохов. Слышно было лишь, как сталь ударялась о сталь. Шансы были равны, ни один из противников не слабел, ни один не хотел уступать.

Но разве напрасно г-н де ла Герш сражался с Паппенхеймом. Не было ни одного выпада, не знакомого ему; не было ни одной атаки, которой он не смог бы отразить!

Ярость и отчаяние проявились на лице Жана де Верта; в одно мгновение он не смог парировать удар, и стремительная шпага Армана-Луи пронзила барону грудь.

Баварец выпустил шпагу. Г-н де ла Герш хотел её подхватить, но Жан де Верт опередил его и свободной рукой бросил её в реку.

— Пусть погибнет шпага, предавшая меня, и пусть гибнет темляк! — вскричал барон.

Но Арман-Луи, пытаясь достать шпагу, спрыгнул на мост, а потом в воду. Сначала он исчез под водой, затем появился, держа в одной руке шпагу со свисающим темляком, и загребая другой. Вскоре он достиг берега.

Жан де Верт, бледный от боли, поддерживал свою раненую руку.

— Вы свободны, месье! — произнес Арман-Луи.

И, оседлав свою лошадь, которую привел Магнус, оставил Жана де Верта на середине моста.

В течение всей дороги в расположение шведских войск, Арман-Луи прижимал к своему сердцу влажный темляк.

— Слава Богу, — не уставал повторять он, — Адриен принадлежит мне!

Арман-Луи и Рено прибыли в лагерь Густав-Адольфа одновременно с герцогом Браэ. С ним были две молодые женщины.

Г-н де Парделан находился неотступно рядом с королем.

Не имея никаких известий от двух путешественников, только то, что могли рассказать Адриен и Диана, он не терял надежду увидеть их живыми или мертвыми.

Вдруг перед королевским шатром раздался какой-то шум, и до них донесся звук знакомых голосов.

Все вскочили. Через мгновение Адриен и Диана были в объятиях своих возлюбленных.

— Живы оба! — взволновано воскликнули они.

Слезы ручьями катились из женских глаз.

— Господин маркиз! — обратился к маркизу Рено. — Я обещал вам не появляться без мадемуазель де Парделан! Сдержал ли я свое слово?

— Сын мой! Обнимите меня! — только и мог произнести старик.

Но тут же отец уступил место солдату.

— Господа, — обратился к присутствующим г-н де Парделан, — дела государственные должны быть выше дел семейных. Отдохните несколько часов… Завтра бог войны решит участь Густава-Адольфа. Что до меня — я тоже сажусь в седло!

32. Удары судьбы

В лагере шведов царило ожидание. Отряды, эскадроны готовились к бою. Все знали, что завтра шведский король будет меряться силами с Валленштейном. Офицеры сновали туда-сюда, раздавая приказы. Гремели пушки, старые воины проверяли свое оружие.

Арман-Луи предстал перед королем.

Густав-Адольф обнял его. Вид у короля был довольно бравый.

— Я привел вам всех тех драгун, кто остался в живых, — сказал Арман-Луи после того, как в нескольких словах обрисовал положение дел.

— Тем лучше, — отвечал Густав-Адольф, — хороших солдат никогда не бывает много. Как вы считаете, кто из них опасней: Валленштейн или граф Тилли?

— Лютцен будет для вас, Ваше Величество, Лейпцигом, он принесет вам ещё одну победу.

— Да услышит Бог ваши слова! — произнес король.

Твердой рукой Густав-Адольф показал г-ну де ла Герш план расположения двух армий.

— Сейчас нет смысла ждать зимы, Валленштейн тоже этого не хочет, — говорил король. — Я предлагаю ему сражение и он его принимает. Валленштейн не хочет повторять свою ошибку под Нюрнбергом, когда он не посмел померяться силой с армией короля Швеции. Он великий генерал! Я думаю, что он пойдет на все, чтобы победить. Сколько из тех, кто живет сегодня, завтра будут спать вечным сном! Вы будете рядом со мной, Арман-Луи де ла Герш, не правда ли?

— Это самое почетное место; благодарю за честь предоставить его мне!

Выйдя из королевского шатра, Арман-Луи поинтересовался у Арнольда де Браэ, нет ли новостей от герцога Левенбурга.

— Вот уже два дня, как он уехал, — ответил Арнольд.

— Бог проследит, чтобы он не вернулся больше! — воскликнул г-н де ла Герш.

Несколько часов оставалось до начала большого сражения. Арман-Луи покинул лагерь, чтобы увидеть свою возлюбленную. Пересекая границу лагеря, он встретил Магнуса, который спешил по следам человека небольшого роста, подгонявшего криками свою худую и изможденную лошадь.

— Если мне не изменяет память, — поведал ему старый лис, — я видел этого мошенника в таверне, где сеньор Матеус скрывался под монашеским одеянием.

— И что ты решил? — поинтересовался г-н де ла Герш.

— Есть поверьте, что в Африке шакалы нападают на гиен, когда те идут на водопой. Под именем отца Инносента может скрываться бандит, под именем Якобус. Его лицо я узнал в то время, когда вы входили к королю. Я хотел бы обсудить эту мысль с вами.

Но как только Магнус сделал вид, что поворачивает назад, отец Инносент пустился наутек. Его худая и несчастная лошадь поскакала во весь опор; через несколько минут он уже был далеко.

— Да! — вздохнул Магнус, — его побег укрепил меня в своих подозрениях… увидим гиену после шакала.

— И что же? — произнес Арман-Луи, — Не для того ли мы здесь, чтобы их поймать?

В то время, как все в шведском лагере готовились к завтрашнему решающему сражению, Валленштейн совещался с герцогом Франсуа-Альбертом, который докладывал ему о решении короля Густава-Адольфа.

— Я потерял двое суток, чтобы найти вас среди гор, между Гамбургом и Вейнсельфельсом. Вы не должны терять времени. Завтра шведский король будет драться с вами.

— Вы в этом уверены? — воскликнул Валленштейн, поднявшись. — Ведь король направлялся в Саксонию. Он поднял войска, стоявшие в Нанбурге и быстро продвигается к Вейнсельфельсу.

— Граф Колоредо ему противостоит?

— Он силен, но не будет мешать Густаву в продвижении. Думаете ли вы, сеньор, что сражение нежелательно?

— Оно будет желательно, если я пойду на это.

Валленштейн покраснел:

— О, да! Об этом говорят все!

— Те, кто вас не знает, имеют злобное удовольствие распространять эту клевету.

— Сколько солдат в распоряжении Густава-Адольфа?

— Двадцать тысяч.

— Он располагает большим войском.

— Но вы — Валленштейн, и вы командуете армией. На сегодняшний день ваше положение более выигрышно. Отступив, вы рискуете потерять престиж двадцати побед. Шведский король остановил вас, помнится, под Нюрнбергом. Победитель в битве под Тиллем, возможно ли вас победить?

— Это правда. Но послушайте, вчера по моему приказу граф де Паппенхейм отделился от моей армии и направился к Мортзбургу.

— Необходимо быстро его вернуть! Он должен быть в семи или восьми милях отсюда.

— Вы надеетесь его догнать?

— Да, конечно!

— Тогда, в путь! Вот приказ, подписанный мною. А я должен посовещаться с моими генералами.

Но менее всего герцог Фринланд хотел посовещаться с графом Колоредо и Пикколини, более всего его интересовал совет астролога Сени.

Содержание беседы Фринланда с герцогом Левенбургом было далеко от того, чтобы убедить Валленштейна принять вызов Густава-Адольфа; он придерживался политики выжидания. Сраженный аргументами Франсуа-Альберта, он должен был подтвердить свое решение расположением звезд.

Астролог Сени занимал дом, на крыше которого рабочие соорудили ему террасу в виде башни, где он и жил в окружении своих инструментов. На стенах башни были изображены кабалистические фигуры и алгебраические формулы.

В тот момент, когда Валленштейн вошел в башню, Сени наблюдал за движением звезд.

При виде сияющего небосвода, молчаливого человека, чертящего на клочке бумаги значки и цифры, таившие в себе скрытый смысл, военачальник, испугать которого не могли и сто пушек, задрожал с головы до ног.

— Что говорят планеты? — спросил он дрожащим голосом.

Сени предвидел визит, но не в его правилах было отвечать категорично.

— Марс этим вечером был красного цвета… Земля обагрится кровью, — тихо произнес астролог.

— А вы взглянули на звезду шведского короля? — продолжил герцог Фринландский.

— Вчера она была не видна, сегодня утром тоже. Сейчас её снова не видно. Я строю свои расчеты согласно расположению звезд… Приближается великое событие.

— О!

— Вот ваша звезда, месье. Она сейчас ярко светит, несмотря на близость Меркурия, звезды, влияние которой противоположно Сириусу — звезде, покровительствующей вам… Правда состоит в небе в характере огня… Вы видите эту звезду? Она проплыла и исчезла, вот другая прокатилась и исчезла, вот третья, более яркая, теряется в глубине вселенной… На своем пути она освещается величественным львом, покровительствующим войнам… Пусть он остережется!

— Кто? О ком вы говорите? Объясните же наконец! — просил Валленштейн, почти не дыша.

— Судьбоносная звезда для короля погасла. Ноябрь станет фатальным для Густава-Адольфа.

Валленштейн судорожно вздохнул.

— А сегодня уже первое ноября! — воскликнул он взволнованно.

Сени продолжал рисоватьна бумаге цифры и параболы; Валленштейн следил за ним, сдерживая дыхание.

— Да, фатальным, фатальным! — повторял Сени; солнце стало пурпурным. Звезда Густава-Адольфа, ты уже не светишь так ярко!

Валленштейн, выходя из дома астролога, был уже почти уверен, что он поступает правильно. Тут он встретил человека, который его искал. Это был оруженосец мадам д`Игомер.

— О! Сеньор! — обратился к нему солдат. Став на колено, он продемонстрировал ему шарф, забрызганный кровью и грязью.

— О, Боже! Она мертва! — воскликнул Валленштейн.

Оруженосец поднялся и, обнажив голову, рассказал графу Фринланду о том, как погибла баронесса; одна лишь вещь осталась от нее, — обрывок шелка, который выплыл на поверхность. Текла спала мертвым сном под толщей болотной воды.

Валленштейн выслушал оруженосца с мрачным видом.

— О! — наконец выдохнул он. — Пусть земля напьется крови! Я клянусь, что отомщу за нее!

И, вызвав к себе генералов имперской армии: Изолани, Колоредо, Пикколини, Терцки, объявил им:

— Господа! Я принял решение: завтра мы дадим бой шведскому королю!

Все необходимые приготовления были сделаны в течение нескольких часов, оставшихся до наступления дня.

Глубокие траншеи, окруженные острыми кольями, протянулись по обе стороны дороги, разделявшей две армии и идущей из Вейсельфельса в Лейпциг. Имперские войска, разделенные на пять отрядов, заняли позицию в трехстах шагах от этой дороги, правый конец которой упирался в канал, соединяющий Эльстер с Саалем. Быстро разместившиеся батареи направили свои пушки по предполагаемым направлениям обстрела.

Тем временем, герцог Левенбург и капитан Якобус скакали в ночи, преследуя графа Паппенхейма.

Пожар, пылающий вдали, служил им маяком. Преследователи поняли, что страшный генерал проследовал именно здесь.

…С первыми признаками рассвета Густав-Адольф поднялся в седло. Он все ещё страдал от плохо затянувшейся раны. Поэтому вместо кирасы он одел камзол из буйволовой кожи и драповую накидку.

Бледный, но с горящим взором, он проехал перед войском с высоко поднятой головой. Его солдаты были преданы ему, смелости и решительности ему было не занимать. Войны приветствовали своего короля тысячами возгласов, долетевших до лагеря Валленштейна.

— Солдаты! — обратился к ним король. — Помолимся Богу и победим!

С этими словами он стал на колени и начал молиться.

То же сделали и солдаты. Их молитва была похожа на религиозную песню, подхваченную музыкой полков.

Густой туман покрывал равнину, и молитва этих славных людей, половине из которых предстояло, быть может, умереть, поднялась к небесам.

Арман-Луи и г-н де Парделан, воодушевленные внезапным порывом, следовали за королем. Г-н де ла Герш повсюду искал Рено. Среди драгун его не было видно. Спросив о нем Магнуса, он узнал, что того видели утром, примерявшим новый камзол из буйволовой кожи.

В этот момент луч солнца пробил облака, туман рассеялся, будто занавес; две армии оказались друг перед другом, разделенные широкой дорогой. Языки пламени сверкнули, и облако сизоватого дыма поднялось над батареей, расположенной на пригорке, в центре имперской армии.

— Бог с нами! — вскричали шведы.

— Иисус и Мария! — отвечали имперцы.

Сражение началось. В то время, как Густав-Адольф указывал концом своей шпаги на батарею, извергавшую пламя и дым, которую нужно было захватить, Валленштейн смотрел в сторону, куда уехал Паппенхейм. Дорога была гладкой и пустынной.

— Прибудет ли он вовремя? — произнес про себя фельдмаршал, не отрывая взгляда от шведских войск, бравших приступом первую траншею.

Канонада не смолкала на всем протяжении дороги. Пушки стреляли без перерыва. Пули и ядра делали свое дело, разрушая все на своем пути.

Сила атаки равнялась ожесточенному сопротивлению. Никто из сражающихся не хотел сдаваться; пространство, завоеванное шаг за шагом шведами, было почти тут же занято имперцами.

Ряды атакующих падали, а на смену им шли новые, полные желания продолжать борьбу. Там, где уступали солдаты, выступали вперед командиры. Их присутствие воодушевляло солдат. Погибших уже не считали.

Дорога, разделяющая две армии, была занята и отдана снова три раза. Во время стремительных перемещений, происходивших в войсках Густава-Адольфа от центра к правому крылу и от правого крыла к левому, Арман-Луи, то вместе с Магнусом, то вместе с дюжиной драгун, не переставал следовать за королем.

В какое-то мгновение сквозь дым он увидел Рено, сражавшегося в центре баварского батальона, обратившегося в бегство. Г-н де ла Герш был уверен, что видит перед собой Густава-Адольфа, но вдруг, позади него, увидел снова Густава-Адольфа: тот же камзол, тот же вид.

— Что это за маскарад? — поинтересовался Арман-Луи, в то время, как пули свистели над головой.

— Это такая стратегия! — объяснил Рено. — Один дезертир мне поведал, что многие из капитанов имперской армии хотели бы напасть на короля. Ну, мы — четверо или пятеро — теперь в одинаковых костюмах с Его Величеством. Если фортуна улыбнется — то нападут на меня.

Тем временем, король намеревался разбить вражеский центр, где сражался сам Валленштейн. Он собрал вокруг себя несколько батальонов и, подняв шпагу, бросился в бой.

Все расступились перед ним, и он стремительно овладел батареей, господствующей над дорогой.

Валленштейн отступил, окруженный побежденными войсками. Линия обороны была смята, но его полк ещё держался и не думал сдаваться.

Не ошибся ли Сени, говоря, что ноябрь станет фатальным для короля Швеции?

Но тут неожиданно с правого фланга раздались возгласы. Страшное замешательство произошло в рядах; две армии, казалось, были раздавлены страшным вихрем, расколовшем войска на два фронта.

Это заставило Густава-Адольфа остановиться. Он пристально всматривался вдаль. В середине страшного вихря раздались крики: «Иисус и Мария!»

Это кричали имперцы. Вскоре все увидели их. Это были восемь мощных отрядов кирасир; они шли, все сметая на своем пути.

В этот же момент мимо Валленштейна проследовал человек, весь покрытый пылью. Он услышал его слова:

— Граф Паппенхейм!

Продолжая свой путь, он достигнул шведских войск и направился в сторону короля.

— Сир! — обратился он к нему. — Граф де Паппенхейм здесь! Ваш правый фланг разбит.

— О, господи! — прошептал Арман-Луи, узнавший в курьере Франсуа-Альберта.

Но король уже сделал знак де ла Гершу.

— Спешите, — приказал он ему. — Вызовите ко мне герцога Бернарда де Вейнара из резерва. Он найдет меня в схватке с Паппенхеймом.

Арман-Луи двигался с одной стороны, Густав-Адольф — с другой. Герцог Левенбургский следовал за королем. Мрачный всадник скакал рядом с ним.

Если бы Каркефу присмотрелся, то смог бы узнать в нем капитана Якобуса, несмотря на то, что тот скрывался под красным плащом.

— Наконец-то ты здесь! Вот уже два дня, как я тебя не видел! — возмущено говорил король герцогу Левенбургу, скачущему рядом с ним.

— О, сир! С этого момента я вас не покину! — ответил герцог.

Отблески пожара, пылавшего вдали, привели их в Аль, также сожженный Паппенхеймом.

Паппенхейму был отдан приказ вступить в бой. С ним вместе должны были участвовать в сражении восемь имперских полков. Возглавляемые генералом, они выступили — грозная сила, тысячи тяжеловооруженных всадников, оставивших кровавый и огненный след по всей Европе..

Сражение, казалось, было проиграно. Паппенхейм пришел — и все изменилось. Его шпага работала без устали, и его солдаты, воодушевленные примером своего командующего, шли в атаку.

Они сразились с Голубым полком, самым сильным в шведской армии.

Это была как стена, стена из мушкетов и пик; но кирасиры, десять раз отброшенные назад, десять раз наступали снова, и стена пала.

Голубой полк сменил полк желтый. Ураган всадников налетел на него, не давая никакой возможности отступить. Паппенхейм лично бросался в самую гущу сражения. Кирасиры неотступно следовали за ним. Час грохота клинков, выстрелов, топота копыт и криков — и Желтого полка больше не существовало.

— Где же Густав-Адольф! — яростно кричал Паппенхейм, потрясая окровавленным мечом.

Заметив всадника, похожего на короля, он набросился на него. Всадник после первого же удара свалился с лошади, тяжело раненный.

— О! Это не король! — сразу же понял Паппенхейм, вытирая клинок и устремляясь дальше с криками:

— Густав-Адольф, где ты?

Он был похож в это время на быка, бороздящего поле, поросшее густым кустарником.

Этот страшный шум достиг ушей короля. Он видел беспорядок в своих войсках, но надеялся на подход резервов — и не знал, что герцог Левенбург собирается нанести ещё один удар.

Всадник в красном плаще приблизился к Франсуа-Альберту.

— Армия побеждена! Король будет убит — сражение будет выиграно! Стреляйте же!

Герцог Левенбург поднял свой тяжелый пистолет.

— О! Я не смею! — прошептал он.

В это время Густав-Адольф проехал недалеко от имперских мушкетеров. Франсуа-Альберт, увидев его, скомандовал:

— Тот, кто едет первым, вон там — это король, стреляйте!

Три мушкетера прицелились и выстрелили; пуля догнала короля и раздробила ему левую руку. Король согнулся от боли и припал к крупу лошади.

— О! Черт! — вскричал Франсуа-Альберт, видя, что король не упал.

В этот момент Арман-Луи бросился к королю:

— Сир, герцог Бернар с нами, он следует за мной.

— Вперед! — отвечал король.

Группа кирасир вдруг отделила его от де ла Герша, который в это время возглавлял отряд из тридцати драгун. Король все-таки хотел догнать Паппенхейма, но сильная боль и большая потеря крови сделала его слабым, старая, плохо затянувшаяся рана открылась; вдруг король побледнел и пошатнулся.

— О! Лишь бы мои бравые солдаты не увидели меня таким! — прошептал он еле слышно.

— Стреляйте ещё раз! — повторил Якобус на ухо герцогу Левенбургскому, видя, в каком состоянии находится король.

Франсуа-Альберт все ещё не решался.

— Ну, если вы не решаетесь, то я это сделаю! — решительно произнес капитан. И, подняв пистолет, выстрелил.

Густав-Адольф испустил крик, его дрожащая рука хотела удержать поводья, но не смогла, и король рухнул на землю.

— Друг мой, — прошептал он герцогу Левенбургскому, взволнованно глядящему на него, — я умираю, спасайся.

— А сейчас, Сир, вы меня узнаете? — спросил капитан, спрыгивая с лошади. — Ты оскорбил меня и я тебя убил!

В этот момент страшный крик заставил капитана поднять глаза. Арман-Луи видел все и во главе своего отряда спешил на помощь.

— Ко мне! — вскричал Якобус. — Король мертв!

Сотня кирасир и сотня имперских мушкетеров ринулись в бой. Всадники, воодушевленные смертью шведского короля, ринулись в бой. Сражение продолжалось уже вокруг трупа Густава-Адольфа.

Герцог Бернард де Веймар, прибывший по просьбе Армана-Луи, только что сразился с графом Паппенхеймом. Австрийским кирасирам он противопоставил финских; натиск, который, казалось, ничто не могло остановить, был отражен.

Новость о смерти короля распространилась в шведской армии с быстротой молнии. Она вызвала у всех приступ ярости. Как волки, у которых осмелились забрать их детей, сплотившись, шведы бросились на врага. Это уже не было сражением, а больше походило на дуэль; каждый, кто имел шпагу, пику, мушкет, использовал любую возможность отомстить. И пехота, и кавалерия ринулись в бой.

— Месть! — слышалось повсюду.

И все действия были подчинены одному единственному желанию — отомстить!

Валленштейн на поле сражения столкнулся с генералом Хармом и его старыми полками.

— О! Я думаю, — произнес он, — что дух Густава-Адольфа с вами!

Именно этот дух селился в бледную фигуру герцога Бернара. В то время, как шведы сражались для того, чтобы убивать и умирать, он посылал их вперед для того, чтобы отомстить, и, возглавляя батарею, так долго защищавшую короля, он продолжал наносить удары по имперцам.

Тем временем, ожесточенная борьба, обагрившая кровью уголок земли, где лежал король, не прекращалась. Мертвые падали на мертвых, раненые — рядом с ними. Над поверхностью этого бушующего моря был виден силуэт Паппенхейма. Он не знал, где убит король, и искал его повсюду.

В то время, как общая ненависть помогала имперцам пробиваться сквозь шведские войска, Арман-Луи удвоил усилия с целью догнать капитана Якобуса; Рено же спешил сразить великого маршала империи. Несмотря на сопротивление врагов, окружавших его повсюду, Каркефу смог присоединиться к своим, но его конь уже не подчинялся ему. В этот момент на него набросился Паппенхейм, который охотился на каждого, одетого как Густав-Адольф — в камзол из буйволиной кожи и драповую накидку.

— Вот и пробил мой последний час, — прошептал Каркефу, готовясь мужественно принять удар шпаги.

В это время широкая грудь лошади великого полководца натолкнулась на шатающееся животное его противника и отбросила его шагов на десять.

Смеясь, маршал закричал:

— Следи лучше за своей лошадью! — и, узнав Каркефу, бросился вперед.

Пока Каркефу пытался поднять свою лошадь, месье Парделан в одну минуту оказался возле Паппенхейма.

— К бою! — прокричал старый граф.

— Послушай, ведь силы не равны! — отвечал маршал.

И, с быстротой камня, брошенного в воду, Паппенхейм нанес сильный удар и выбил оружие из рук старого графа, ранив его в плечо.

— И тут и там — везде раненые! — вскричал маршал.

В это время Рено, отражая удары шпаг, словно лев, набросился на Паппенхейма.

— Наконец-то мы встретились! — произнес удивленно маршал, узнав его.

И они сошлись, как два быка. Их клинки звенели, словно молоты, ударяющиеся о наковальню. Удары отражались так же быстро, как и наносились. Борьба продолжалась долго, Паппенхейм хотел своим примером подбодрить своих солдат.

Всего лишь на одно мгновение Паппенхейм отвел взгляд от Рено и, обращаясь к воинам, закричал:

— Вперед, кирасиры, в атаку!

Губы его ещё были открыты, когда шпага Рено скользнула по руке графа и проткнула ему плечо.

Крик ярости слетел с губ великого маршала; он хотел продолжать борьбу, его окровавленная рука делала безуспешные попытки поднять свое оружие, но упала без сил.

— Берегитесь! — закричал де Шофонтен в свою очередь. Кирасиры, видя поражение своего командующего, дрогнули. Солдаты герцога Бернарда и драгуны де ла Герш бросились в гущу сражения; все, кто имел ещё аркебузы, пистолеты и мушкеты, вступили в бой. Загремели выстрелы; Паппенхейм упал с коня. Его кираса и грудь были пробиты двумя пулями сразу.

Группа кирасир собралась вокруг него, соорудив заслон из тел, и отнесла маршала подальше от места сражения. Пораженная рука воина уже не могла держать шпагу.

— О! Если он ускользнет от меня, то победа не будет настоящей победой! — вскричал Рено.

В тот момент, когда Густав-Адольф, смертельно раненый, упал, Франсуа-Альберт Левенбург, охваченный ужасом, бросился прочь.

Его напуганная лошадь вынесла Левенбурга прямо на передовые позиции имперцев, где он, с помутившимся рассудком, кричал:

— Король мертв! Король мертв!

Капитан Якобус, спешившись, со шпагой в руке, склонился над жертвой. Король умирал. Австрийские мушкетеры бросились за трофеями короля: шляпой, пробитой пулями, окровавленным камзолом, шпагой, всею в крови, разорванным плащом.

Арман-Луи, Магнус, Сан-Паер и Коллонж, в сопровождении тридцати драгун пробрались сквозь пекло к месту, где умирал король. Заметив их, капитан Якобус вскочил на свою лошадь, бродившую поблизости без хозяина, и поднял вверх руку с торжествующим видом:

— Поздно! Король мертв!

И, как уж, скользящий в зарослях, он направился в самую гущу имперских эскадронов.

Впрочем, давно уже не было четкого строя, эскадроны противников, уставших от долгого ожесточенного сражения, смешались, плелись в смертельной неразберихе.

В одном конце этой неразберихи сражался капитан Якобус, в другом — Арман-Луи. Они, как два потока, то сталкивались, то расходились в разные стороны. Три раза шпага Армана-Луи касалась крупа лошади Якобуса, и три раза случай разводил их.

Около ручья, где росли ивы, Якобус заметил восемь или девять хорватов, из разгромленного отряда.

— Здесь шведский генерал! — обратился он к ним. — Тысяча золотых дукатов тому, кто его убьет.

Хорваты уже намеревались наброситься на г-на де ла Герш, но со всех сторон ему на помощь уже спешили Сан-Паер, Коллонж, со своим отрядами. Хорваты развернули лошадей и направили их через ручей. Их отступление было столь стремительным, что позволило капитану Якобусу перебраться на противоположный берег.

Вдруг из кустов появился человек, который вел под уздцы лошадь. Поводья он передал капитану.

Тот вскочил в седло и в одну минуту исчез вдали. А отец Инносент (а это был именно он) проскользнул между кустами, растущими на берегах ручья. Его бесшумное исчезновение не оставило ни малейшего следа.

Арман-Луи издал крик ярости и хотел было броситься в погоню за капитаном, но Магнус холодно остановил его.

— Его лошадь имеет крылья, не преследуй его… Вчера я видел жилище, из которого вышел отец Инносент; капитан сюда обязательно вернется. Но я хотел бы ещё сказать, что Магнус всегда был мужчиной и не имел привычку обманывать. Все равно нужно встретиться с этим бандитом с глазу на глаз.

— Ты обещаешь мне это?

— Клянусь!

— А я клянусь, в свою черед, что не дотронусь до руки Адриен до тех пор, пока не сражу убийцу короля!

И, вскочив в седло, г-н де ла Герш повернул назад.

33. Смерть приходит быстро

Отступали медленно. Арман-Луи возглавил отряд драгун, преданных ему. Здесь же был Сан-Паер и Коллонж.

Вскоре они повстречали Рено, сопровождаемого Каркефу. Рядом с ними скакал высокий офицер, одетый в форму хорватской кавалерии.

Решили ненадолго сделать остановку.

— Этот человек пообещал нам привести в логово Паппенхейма, — сообщил маркиз. — Если он выполнит свое обещание, он получит сотню пистолей, если же вздумает обмануть нас — пуля моего пистолета снесет ему голову!

— Тебе — великого маршала империи, мне — капитана Якобуса! — отвечал г-н де ла Герш.

Два армейских друга обменялись крепким рукопожатием, на их лицах читались решимость и мужество.

Коллонж прервал их беседу:

— У меня свежая лошадь, я позаимствовал её у офицера армии Валленштейна, заплатив за неё ударом шпаги. Я присоединись к господину де Шофонтену, Сан-Паер останется с господином де ла Герш… Таким образом каждый из нас будет иметь свою часть в общем деле.

Драгуны разделились на два отряда, те из них, которые были лучше вооружены, собрались вокруг Коллонжа.

— Прощай, Болтунья, — обратился Каркефу к Магнусу, — Дрожалка пока меня спасала от смерти, но нужно отплатить ещё кое-кому… Если в дороге мы погибнем — помяните нас добрым словом.

Вскоре отряд под командование Рено скрылся вдали.

Когда г-н де ла Герш со своими драгунами появился на поле сражения, день близился к концу. В сумерках едва можно было различить раненых, медленно продвигающихся к полевому госпиталю.

Около десятка тысяч мертвых покрывали равнину. Здесь царила страшная тишина, лишь ветер шевелил траву.

В опустившихся сумерках Арман-Луи, Сан-Паер и Магнус искали тело короля.

Блуждая среди тел имперцев и шведов, они вдруг увидели привидение в черных одеждах.

— Быть может это капитан Якобус, — прошептал Магнус. К нему подошел Арман-Луи и они вместе начали всматриваться в темноту. Привидение оказалось женщиной. Она приподняла вуаль и г-н де ле Герш узнал.

— Маргарита!

— Да, это я. Я в глубоком трауре и не успокоюсь никогда. Король уехал и я бросилась за ним, в Лейпциг, в Леш, затем в Нюрнберг. Этим утром он был в Лютцене, я была там тоже. Он сражался, я молилась. Бог пожелал, чтобы Германия узнала героя, который спас её от рабства. Но коль душа его уже на небесах, необходимо перевезти его останки в Щвецию.

— Вот уже час, как я ищу убитого Густава-Адольфа. Увы, кто знает, где он?

— Идите за мной! Если вы не найдете его, я это сделаю!

И Маргарита пошла вперед твердым шагом мимо мертвых тел, наваленных друг на друга. Ее лицо было цвета мрамора.

— Господи, ещё недавно она была так весела и красива, — подумал про себя Арман-Луи.

Дочь Авраама Каблио приблизилась к груде тел, лежащих в позах, в которых их застала смерть. Земля была вся пропитана кровью, везде были разбросаны остатки оружия.

Мушкетеры и кирасиры лежали вперемешку, израненные, изувеченные, развороченные, с разрубленными головами, с лицами, выражающими ярость.

Маргарита искала среди этого нагромождения тел одно единственное, и не находила.

Внезапно она упала на колени и взяла в руки холодную голову, с печатью смерти на лице.

— Это он! — выдохнула она.

И столько чувств и боли было в этих словах, что Магнус обернулся и не сдержал слез. Маргарита стояла на коленях, откинув вуаль, с глазами, полными слез и с пылающим лицом.

— Наверняка тот, кто убил короля — жив! — взволнованно вскричала она. — О Боже! Где твоя справедливость!

Г-н де ла Герш сжал её руку:

— Да, мадам, этот человек жив! Но я клянусь душой того, кто меня уже не слышит, что я отомщу за Густава-Адольфа!

Магнус, утирая рукой слезы, взял слово:

— За дело, господа! Сейчас, когда мы знаем, где находится тело короля, оставим его пока здесь. Вы, мадам, помолитесь пока за упокой его души. Вы — женщина, даже если вас кто-нибудь увидит здесь, не возникнет никаких подозрений. Сколько вдов и матерей плачут сегодня! Вы, Сан-Паер, будете в засаде вот здесь, за этой стеной. Это позволит вам видеть все, оставаясь незамеченным.

— Что ты намерен делать? — спросил Арман-Луи.

— Представьте, что мы на охоте, и должны соорудить ловушку, куда попадет тигр.

— А! Я понял! Но разве он сам придет?

— Не придет ли он? Нет ни одного уголка в Германии, куда бы не достал кончик моей Болтуньи. Я вас уверяю, тигр чует запах крови; он наверняка решит проверить, мертва ли его жертва.

— Хорошо, Магнус, я согласен! Я буду поджидать тебя здесь, спрятавшись в маленькой роще. Двадцать драгун образуют на равнине заслон, чтобы никто не смог прокрасться незамеченным и сбежать, не попав к ним в руки.

— Ни слова больше, ни движения; везде обломки стен, стволы поваленных деревьев, разрушенные дома, останки погибших… вы должны притаиться и ожидать сигнала. Как только вы увидите, что я поднялся со шпагой наизготове и с криком «Густав-Адольф», будьте готовы к сражению.

— И я убью его! — вскричал г-н де ла Герш.

Драгуны молча удалились. Маргарита присела на пригорок. Воцарилась тишина.

Магнус, порыскав среди мертвых, нашел головной убор имперца и одел его. Из крови и пыли он сделал себе маску. Став неузнаваемым, старый партизан добрался до края поля, где происходило сражение. Здесь иногда слышались стоны, это говорило о том, что в ком-то ещё теплилась жизнь.

Но покинем ненадолго Армана-Луи и Магнуса и присоединимся к г-ну де Шофонтену, который вместе с Коллонжем продолжали преследовать великого маршала империи. Им нужен был этот человек, живой или мертвый. Хорват вместе с ними направлялся в Лейпциг.

Повсюду им встречались отряды, разгромленные шведами. Одни из них бросали оружие при виде шведских солдат и пускались в бегство, другие, испугавшись, бросались на колени и молили о пощаде; большинство же, примкнув к победителям, окружали эскорт маркиза с криками:

— Да здравствует Густав-Адольф!

Маленький домик, полуразрушенные окна которого светились в ночи, показался вдалеке. Хорват протянул руку:

— Это здесь! — произнес он.

Драгуны подъехали поближе. В окнах мелькнули тени. Группа раненых кирасир охраняла дом со шпагами в руках. При виде Рено они загородили дверь.

— Опустите оружие! — громко сказал Рено. — Вас десять, а нас тридцать!

Слабый голос раздался в глубине дома, г-н де Шофонтен узнал голос Паппенхейма.

— Пусть они войдут и увидят, как умирает маршал Германской империи!

Кирасиры молча расступились, и Шофонтен, сопровождаемый Коллонжем и Каркефу, вошел в дом.

Паппенхейм, без кирасы, с непокрытой головой, с печатью смерти на лице, лежал на обыкновенной кровати. Капли крови сочились через повязки, наложенные на раны, и падали на землю. Шпага маршала, разломанная на две части, лежала рядом с ним.

При виде маркиза, Паппенхейм приподнялся на подушке и приветствовал его.

— Как далеко Гранд-Фортель от Лейпцига! За это время мы часто встречались а различных обстоятельствах… Добро пожаловать в мое последнее пристанище.

Г-н де Шофонтен и Каркефу подошли ближе. Тем временем, маршал продолжал:

— Если вы наконец нашли то, что искали — подождите несколько минут, смерть вот-вот будет здесь.

Тень ужаса и отчаяния пробежала по его лицу.

— Вы встречали меня на десятках полей, — продолжал Паппенхейм через силу, — перед лицом смерти забудем нашу смертельную вражду. Ваше присутствие здесь мне подсказывает, что битва проиграна. Ответьте мне, как солдат солдату: что осталось от армии имперцев?

— Несколько разрозненных отрядов.

— А наш главнокомандующий, герцог Фринланд?

— Он обратился в бегство.

— Если он жив, ещё не все потеряно.

Не упуская из виду свою шпагу, Паппенхейм спросил:

— А Густав-Адольф?

Г-н де Шофонтен, не ответив, опустил голову.

— А Густав-Адольф? — повторил раненый с новой силой.

— Он умер! — наконец произнес Рено.

— Умер! — вскричал великий маршал. — Король Швеции умер!

И, приподнявшись, с трясущимися руками, с искаженным лицом, он продолжал:

— Слава Богу, что он в предсмертный час принес мне весть, что лютый враг моей религии и моей страны ушел из жизни. Для того, чтобы это свершилось, нужно было разбить пятьдесят полков. Я умираю довольным… Король Швеции умер, Австрия торжествует!

Громкий стук в дверь прервал его речь; вошел кирасир в сопровождении курьера. Тот преклонил колено перед кроватью Паппенхейма.

— Я прибыл из Мадрида! — торжественно провозгласил он. — Король приказал передать эту шкатулку в руки великого маршала.

Паппенхейм взял шкатулку и открыл её. Знаки отличия семейного ордена Золотого Руна засверкали в его дрожащих пальцах. Необычное чувство охватило маршала.

— Наконец-то! — прошептал он и вздохнул.

— Прощай слава! Прощай земля! — продолжил Паппенхейм и мертвенная бледность покрыла его лоб; кровавый крест появился между бровями; повернувшись к г-ну де Шофонтену, маршал произнес:

— Я вас знал всегда, как военного человека, смелого и решительного; в память о тех днях, когда наши шпаги встречались, пусть мои кирасиры похоронят меня здесь вместе с этими наградами.

— Пусть ваше желание будет исполнено! — произнес Рено.

— А теперь Бог зовет меня: я готов принять смерть! — вскричал великий маршал.

Вскоре он скончался, не отрывая рук от сверкающего ордена Золотого Руна и эфеса своей шпаги.

— Да, он был замечательным воином! — прошептал г-н де Шофонтен.

— Молю Бога, чтобы он дал мне смерть, подобную этой, — прошептал Коллонж, преклонив колени.

В то время, как в заброшенном домике умирал один из лучших воинов ХУII века, Арман-Луи, Магнус и Сан-Паер ожидали дальнейших событий на суровых просторах Лютцена.

Здесь царила глубокая тишина. Только ветер иногда шевелил деревья. Луна, казавшаяся неподвижной, освещала равнину. Под чистым небом спало побежденное войско. Изредка раненая лошадь поднимала голову и тихо вздыхала; затем снова наступала тишина.

Ночь была на исходе. Арман-Луи уже начал сомневаться, что капитан Якобус появится. В этот момент, Магнус, рыщущий по полю, заметил мужчину, медленно бредущего в тишине и смотрящего по сторонам. Его высокая фигура бросала тень на землю; в руке он держал обнаженную шпагу.

— Это он! — прошептал Магнус.

И он направился в сторону капитана, делая вид, что что-то ищет на земле. Капитан остановился, вытащил пистолет из-за пояса и несколько минут рассматривал незнакомца, рыщущего среди мертвецов.

— Мародер, — сделал он наконец вывод и, спрятав пистолет в складках платья, позвал:

— Эй! Друг!

Магнус поднял голову, и, сделав вид, что он очень удивлен и недоволен, направился к капитану, держа руку на эфесе шпаги.

— Брось эту игрушку, — продолжал капитан, — ты грабишь мертвецов, мне же нужен лишь один из них. Надеюсь, у нас нет повода для ссоры.

— Итак, поговорим, — отвечал Магнус, — но давай побыстрее: скоро заря, я не хотел бы здесь встретить шведский патруль.

— Послушай! Если ты поможешь мне отыскать того, кто мне нужен, у тебя будет столько золота, что ты не смог бы отыскать столько в карманах у сотни офицеров..

— Говорите!

— Человек, о котором я говорил, погиб на поле Сарацинов, около рощи, на повороте дороги.

Магнус задумчиво почесал лоб:

— Я видел в похожем месте целое скопление трупов, они были навалены друг на друга, словно снопы. Один из них был в камзоле из буйволовой кожи с воротником из стали, его правая рука была перебита пулей.

Капитан перебил Магнуса:

— Скорей, веди меня туда, я следую за тобой.

Магнус молча пошел по дороге, пересекающей по диагонали поле битвы. Капитан последовал за ним, держась на расстоянии шпаги. Их настороженные взгляды буравили сомнительную тишину ночи. Все казалось спокойным на огромной равнине. Шпага Магнуса лежала в ножнах и ждала своего часа.

Наконец они достигли поля, на котором покоились сарацины, некогда павшие в жестоком сражении. Магнус показал на рощицу из четырех или пяти деревьев и дорогу, ведущую к ним.

— Вот, это здесь, — прошептал он.

Груда кровоточащих тел покрывала землю; везде — остатки оружия, бледные лица, повернутые к небу.

Магнус миновал первое скопление трупов. Увидев то, что он искал, Магнус сделал знак рукой и указал на тело короля.

Внезапно он обернулся и громко закричал: «Густав-Адольф!»

Тут со всех сторон к нему направились драгуны, ожидавшие этого сигнала. Один, другой, третий, скоро их было около двадцати и все они сгрудились около Магнуса.

— О! Предатель! — вскричал капитан Якобус.

Быстро вынув пистолет, он выстрелил, но старый солдат успел уклониться и пуля пролетела в нескольких дюймах от его головы.

— Хорошая реакция, но слишком поздно! — холодно произнес Магнус.

Г-н де ла Герш и Сан-Паер уже были рядом; капитана окружили драгуны, отступать было некуда.

Капитан Якобус узнал г-н де ла Герш, а за ним, стоящую словно призрак, Маргариту Каблио. Ему ничего не оставалось, как бросить оружие на землю и скрестить руки на груди.

— О! Такая же ловушка, как и в Гранд-Фортель, дворянин поступает, как бандит.

Г-н де ла Герш сделал знак рукой; Сан-Паер и Магнус отделились от драгун и встали перед авантюристом.

— Я счел бы свою задачу невыполненной, если не убью вас; итак, к оружию, капитан, защищайтесь! И, если верно то, что меня зовут Арман-Луи де ла Герш, то один из нас будет убит здесь!

Одним движением капитан вытащил свою рапиру из ножен и на мгновение задержал шаг:

— Это честная игра — дуэль, один против одного! — заявил он.

— Честная, один на один.

— Без помилования, с кинжалом и шпагой?

— Согласен, с кинжалом и шпагой!

— А если я убью вас?

— Вы будете свободны, слово дворянина!

Сан-Паер сделал движение в сторону капитана.

— Постойте, — остановил его Арман-Луи, — этот человек мой.

— Магнус не дворянин, и ничего не обещал, — вступил в разговор старый солдат.

Капитан обнажил свое оружие и, глядя на Магнуса, произнес с надменным видом:

— Твое слово ничто!

— Теперь будь осторожен и молись Богу! — вскричал г-н де ла Герш.

Шпаги скрестились, дуэль началась.

Маргарита, стоя на коленях и поддерживая безжизненную голову короля, пыталась повернуть её в сторону сражающихся. Она хотела, чтобы смерть была свидетелем этой непримиримой борьбы, имеющую цель отомстить за Густава-Адольфа.

На этот раз Арман-Луи имел дело с одним из самых страшных противников. Каждый финт, каждая хитрость была известна капитану. Он в совершенстве владел и шпагой и кинжалом, был ловок и быстр. Магнус хмурился и сжимал свою Болтунью.

Арману-Луи пока удавалось парировать все удары и даже наступать. Слышалось только лязганье оружия и тяжелое дыхание сражающихся. По мере того, как противники меняли позиции, Маргарита поворачивала лицо короля так, чтобы оно все время смотрело на капитана Якобуса.

На мгновение взгляд капитана упал на это страшное лицо, он вздрогнул, и шпага Армана-Луи проткнула грудь Якобуса, но, встретив сопротивление стального нагрудника под камзолом из кожи, раскололась надвое.

— О! Бандит! — вскричал г-н де ла Герш.

Крик радости был ему ответом.

Магнус побледнел и уже хотел пустить в ход свою Болтунью, но в тот момент, когда Якобус, уверенный в победе, набросился на г-на де ла Герш с новой силой, Маргарита протянула Арману-Луи шпагу со словами:

— Это шпага короля! Возьмите и убейте этого человека!

Тут рука капитана сделала неверное движение, удар его шпаги попал в пустоту, и на него снова обрушились удары оружия, силу которого он уже испытал однажды.

— Ему нужно перерезать горло! — произнес Магнус сурово.

Ну дуэль уже приняла более ожесточенный характер.

— Конец моей жизни! Кажется, я побежден! — прошептал капитан и с новой силой обрушился на противника. Как разъяренный тигр, он наносил все новые удары. Его белые зубы сверкали.

Несколько капель крови показалось на одежде г-на де ла Герш, доспехи уже не могли скрыть их. Уже дважды шпага капитана разрывала ткань его платья.

И тут вдруг насмешка появилась на лице Арман-Луи:

— Моя шпага жаждет крови! Будьте осторожны! — вскричал он, и тут его рапира, сверкнув, как стрела, проткнула плечо капитана.

— О! Дьявол! — выругался капитан, отступая.

Г-н де ла Герш отбросил свою шпагу, с необыкновенной быстротой сделал прыжок. Схватив своей правой рукой левую руку капитана, другой рукой он воткнул свой кинжал по самую рукоятку прямо в горло противника.

Фонтан черной крови хлынул на землю. Якобус, запрокинув голову, рухнул, словно огромный дуб, его руки царапали землю; наконец конечности капитана замерли и он остался лежать в луже крови. Арман-Луи, отбросив в сторону оружие, сразившее убийцу короля, произнес:

— Справедливость восторжествовала!

К концу дня два отряда всадников встретились по дороге в Лейпциг, один из них возглавлял г-н де ла Герш, а другой — г-н де Шофонтен. Первый стал свидетелем смерти графа Паппенхейма, другой сопровождал тело Густава-Адольфа. Вскоре после всех этих событий два дворянина вошли в дом г-на де Парделана.

— Как ты думаешь, моя Дрожалка может отдохнуть немного? — спросил Каркефу.

— Кто знает? Болтунья не устала! — отвечал Магнус.

Адриен и Диана ожидали своих возлюбленных.

— Мужчины, однажды посмевшего поднять на вас глаза, больше не существует! — объявил Рено.

Г-н де Парделан взял руку Дианы и вложил её в руку маркиза.

— Мадемуазель, — произнес в свою очередь г-н де ла Герш, — темляк, который носил на своей шпаге Жан де Верт, здесь, и человек, который убил короля, мертв!

— Мадам де ла Герш, обнимите своего мужа, — взволнованно произнес г-н де Парделан.

ПРОИЗВЕДЕНИЕ (продолжение страницы 4 обложки)

В течение шестнадцати лет не было в старой провинции Ла Манш столь непримиримых врагов и столь же нежных друзей, как молодой гугенот Арман-Луи де ла Герш и его соседа, католика Рено де Шофонтена.

После взятия Ла Рошели Ришелье, г-н де ла Герш отправляется в Швецию с важными документами для Густава-Адольфа, шведского короля. Там он встречает своего друга Рено, очаровательная возлюбленная которого находится в весьма затруднительных обстоятельствах. Многочисленные перепетии сюжета втягивают молодых людей в осаду Магдебурга и битву у Соммы, где история заканчивается в пользу героев, и наказанием их врагов.

… И ЕГО АВТОР

Амедэ Ашар родился в Марселе, в 1814 году. Успешно проработав в коммерческом предприятии, затем — полковник в Алжире, глава кабинета в префектуре Эгульта, он возвращается в свой родной город и углубляется в журналистику. Тогда ему ещё не было и двадцати одного года. Он попадает в Париж и тут его ждет успех. Сначала — это хроника и фельетоны в самых известных журналах, потом его первые романы. С появлением романов «Красавица Роза», «Плащ и шпага», «Золотое Руно» его репутация, как писателя, упрочилась. Слава не покидала его вплоть до его смерти, в 1875 году. Остроумный писатель, блестящий журналист, Амедэ Ашар был ещё и драматургом, но для нас он останется прежде всего плодовитым романистом, с манерой Александра Дюма. Он создал в своих произведениях образы героев и героинь того времени, трогательных и живописных, забавных и серьезных, но всегда полных жизни и незабываемых.

1 Здесь: безбожник — синоним слова гугенот (прим. пер.)

2 Лат.: во веки веков (прим. пер.)

Амеде Ашар

Королевская охота

ГЛАВА 1. ЛАЦЦАРОНИ

В начале сентября 1706 г. под полуденным осеннем небом двое господ благородной наружности, ведя мирную беседу, прогуливались вдоль расположения французских войск, густым кольцом окруживших итальянский город Турин. Привел их туда грозный герцог де Лафейяд.

Хотя город и был окружен со всех сторон, не похоже, что его население было сильно этим обеспокоено. Да и с чего беспокоиться? В стенах не видно ни одного пролома, а в городе — дымящихся развалин. Ничто не демонстрировало хоть малейшего желания его светлости герцога Савойского сдать город. Из бойниц грозно выглядывали разверзшиеся пасти пушек, штыки часовых не без самодовольства поблескивали из-за стен, а гарнизонные барабаны и трубы сами не дремали и, черт их побери, другим спать не давали. Когда же время от времени сверкала молния выстрела и гремел пушечный гром, рассеивались последние сомнения в том, что туринское войско и не думает сдавать позиции.

Правда, осаждающие вроде бы тоже не спали: едва до них долетало из города ядро, как они отвечали тем же. Заканчивалось все это тем, что кое-где вздымалась земля, а с нею валилась какая-либо часть крепостного вала. Глядишь, при этом на одной из сторон исчезали из виду один-два человека, и на том все кончалось.

Следовало бы однако признать, что расположившаяся вокруг Турина армия французов представляла собой довольно-таки странное зрелище. В пределах лагеря, к примеру, не наблюдалось никаких перемещений. Да никто и не знал, откуда и куда следовало продвигаться. Отдавались неверные приказы, которые ещё хуже исполнялись. Никто не в состоянии был предвидеть события и никто не умел избавиться от их отрицательных последствий. Все полагались на удачу. Батареи располагались как попало, а караульные посты — того хуже.

Лафейяд, ведший осаду до прибытия в армию герцога Орлеанского, изнурял свое войско бессмысленными атаками противника, открыто над ним насмехавшегося. В общем, все выглядело так, будто осадой руководил совершенно бездарный военачальник.

И вот, из-за всего этого удручающего беспорядка такой обязательный спутник храбрости и уверенности в себе, как веселье, покинул осаждавших. Среди них не было слышно песен, не видно было радостных и шумных забав. Все работы велись лениво, пушки заряжались без всякого усердия. Изредка лишь часовые молча провожали прыгающие у них на глазах пушечные ядра и также молча продолжали маршировать. Можно сказать, что армией овладел восточный фатализм.

Но вернемся к прогуливавшимся господам. Старшему из них было лет тридцать, младшему — двадцать пять. Оба обладали непринужденными манерами, свойственными лицам из высшего общества. Тот, что помоложе, смотрел по сторонам с видимым удивлением, точь в точь, как это делают вновь прибывшие на место. Старший же только улыбался. Его спокойный и даже несколько горделивый вид выдавал вельможу. Зато поведение младшего резко с ним контрастировало. Он, подобно раннему петушку, говорил с жаром и без всяких причин звенел шпорами.

— Проскакать вовсю тридцать лье по убийственным дорогам, — вещал он, — лишь затем, чтобы найти здесь все в таком жалком состоянии! Боже мой, да если бы я тащился на черепахе дядюшки Лафонтена, то и тогда приехал бы слишком рано! А ведь в Марли только и говорят, что о ваших подвигах. Но где же они, уничтоженные вами вражеские эскадроны, разгромленные полки, взорванные стены, разрушенные бастионы?..

— Все это только на бумаге, — отвечал первый.

— Позвольте при этом заметить, мой дорогой герцог, эти ваши депеши написаны превосходным стилем. Я видел их у первого министра. Да они делают честь знаменитостям из Академии! Какие эпитеты, какие цветы красноречия! Просто удивляешься, почему такие перлы не воспламенили самой бумаги. Из них можно сделать вывод, что Турин испепелен, а Пьемонт лежит в развалинах.

— Так вы находите, что и Пьемонт, и Турин слишком хорошо выглядят?

— Да ведь, по-моему, их сиятельство граф де Тон был бы чересчур взыскательным, если бы выразил недовольство вашими действиями.

Но не успел молодой человек закончить свою фразу, как два ядра в течение нескольких секунд упали невдалеке; первое повалило палатку на спящих солдат, второе разорвало пополам часового. Реакция солдат была спокойной: без жалоб и тем более без смеха подняли и поставили палатку, мертвеца же просто сбросили в воронку — и снова спать.

— Кажется, когда говорят о де Тоне, — продолжил молодой дворянин, — можно быть уверенным, что он позаботится прислать подобные известия. Когда я направлялся сюда, я боялся, что город уже взяли. Теперь же я боюсь, чтобы город не овладел нашим лагерем, а нас не изрубили бы в куски.

— Что ж, очень может быть, — последовал флегматичный ответ.

— Вы что же, всерьез в этом уверены? — живо воскликнул собеседник.

— Во-первых, дорогой граф, все возможно, а чаще всего то, что кажется самым невозможным. В данном деле, как сказал бы прокурор, это вероятно… И даже, если бы мне захотелось позлословить по отношению к нашим начальникам, я бы добавил, что это неминуемо.

— Вы меня поражаете! — вскричал граф, глядя герцогу в лицо. — Вы говорите такое после того, как герцог Орлеанский принял командование. Неужели вы, мсье де Рипарфон, можете так говорить?

— Да, могу, — был ответ.

— Что же, — продолжил граф, — вот уже около двух месяцев, как вы оставили двор, а за такое время может случиться многое. Не кончилась ли ваша дружба с герцогом Орлеанским?

— Ни в коем случае.

— И, кажется, не слышно, чтобы его светлость сдал начальство над армией?

— Не слышно.

— Но раз он главнокомандующий, стало быть, он-то и отдает приказы?

— Разумеется.

— Тогда герцогу Орлеанскому следует приписать все эти очевидные ошибки и всю ответственность за глупости, которые совершает наша армия и которые она, похоже, будет делать и впредь!

— Вовсе нет.

Граф остановился, как вкопанный, и уставился на Рипарфона. С его губ готово было сорваться возражение, но герцог, положив руку на его плечо, предупредил неизбежную реакцию.

— Ваше суждение абсолютно логично, — сказал он.

— Вы с ним согласны?

— Конечно, но оно не отражает истины.

— А, тут есть ещё и «но»?

— Лучше скажите мне, в каком деле его не бывает.

— Что ж, посмотрим, в чем заключается это «но».

Но едва де Рипарфон собрался ответить, как на дороге, по которой шагали собеседники, показалось несколько всадников. Впереди ехали два военачальника в расшитых мундирах.

Ничто не выглядело столь контрастным, как эти люди, похоже, равные по праву, если не по чину.

Один из них, очень маленький и живой, постоянно вертелся, обращаясь к своему спутнику, слушавшему его со снисходительной улыбкой. Коротышка же постоянно то поднимался на стременах, то опускался, как бы стараясь выглядеть выше. Но это ему плохо удавалось: слишком уж мал был его рост, так что его голова едва была видна из-за ушей огромной лошади, на которой он сидел. Самое заметное, что было в его особе, сводилось к шляпе с белыми перьями, украшавшей голову, и двух тяжелых сапогах с большими шпорами, болтавшимися на его маленьких ножках.

Второй — высокий, хорошо сложенный, имевший величественный вид, — отличался таким умным и благородным лицом, что его чрезмерное безобразие было почти не заметно. Это был человек, который обвораживал прежде, чем начинал говорить, и которому стоило только открыть рот, как он уже увлекал своей речью остальных. Он изображал, будто очень внимательно слушает, что говорит собеседник, и постоянно наклонял голову в знак согласия.

При появлении этих всадников в лагере раздалась барабанная дробь, и солдаты взяли на караул, на что оба приветствовали их кивками.

— Вот видите, — говорил коротышка, — мы хорошо закрепились в траншеях и будем в них оставаться. Его светлость полагает, что принц Евгений перейдет Луару, но я в это не верю. А вы?

— Я верю всему, что вы говорите.

Коротышка поклонился с восхищенным видом.

— Вам следует лишь отдавать приказы, — говорил высокий, — а нам — лишь исполнять их. Не каждый раз имеешь счастье подчиняться военачальнику, подобному вам. То, что вы сделаете, будет превосходно.

Коротышка вновь поклонился своему огромному спутнику и радостно улыбнулся.

Герцог де Рипарфон и его друг посторонились, отдали честь двум военачальникам и продолжили путь.

Пройдя шагов тридцать, Рипарфон остановил спутника и, указывая глазами на медленно удалявшихся всадников, спросил:

— Так вы хотели бы знать смысл слова «но», опровергающего вашу логику?

— Точно.

— Что же, поставьте этот союз во множественном числе. Их два, и они оба только что проехали мимо нас верхом.

— Как! Его превосходительство маршал Маршень и его светлость герцог де Лафейяд?

— Вот именно.

— Но это невероятно! — вскричал граф.

— Однако же все проясняет: его светлость герцог Орлеанский является главнокомандующим, но не имеет права отдавать приказы.

— То есть его приказы не исполняются?

— Вот именно.

— Вот и верь после этого рапортам, — заметил граф, рассмеявшись.

— Это было бы смешно, если бы не было так грустно, — продолжил его собеседник. — Да, его величество король был бы, конечно, не в восторге, если бы из глубины покоев, в которые его завлекла мадам де Ментенон, мог видеть, в каком положении пребывает его войско. Вы обратили внимание, как этот огромный герцог, которого сам черт и мсье Шамийяр вместе произвели в генерал-лейтенанты, слушал того маленького маршала и подавал реплики? Слушать-то он слушает, но поступает по-своему.

— Стало быть, всем распоряжается здесь Лафейяд?

— Вот именно, он, и поверьте, дорогой граф, дела ведет превосходно. Мы уморили тысячу лошадей, преследуя герцога Савойского, носящегося по полям, истомили армию бесполезными бросками в наступление, и сто раз провозглашали победу в пустых стычках, нисколько не стоящих понесенных нами людских потерь.

— А что делает герцог Орлеанский, куда он смотрит?

— Он видит зло, противится ему, но не в состоянии выйти победителем. Лафейяд — зять и любимец первого министра, а маршал Маршень — неплохой военачальник, но порядочный лицемер и боится первого министра. Теперь вам понятно?

— Довольно хорошо. При всем том у нас на руках Турин, а на шее принц Евгений.

— Другими словами, с одной стороны, укрепление, созданное Вобаном, и лучший военачальник империи — с другой. В два раза больше, чем нужно.

И оба, продолжая беседу, свернули по извилистой тропинке, ведшей в сторону от французских постов в поле. Узкая и каменистая, она была единственным сухим местом в полях, размокших от дождей. Кое-где на неё ложилась тень от деревьев, и там её покрывала трава, тонкая и гладкая, как бархат.

Приятели направлялись по ней к холмику, заросшему липами и осинами, с которого видно было далеко вокруг. Но в сотне шагов от холма, за поворотом, они заметили под кустом человека, лежащего поперек тропинки. Похоже, это был спящий солдат, голова которого покоилась в тени куста, а ноги на солнце.

Подушкой солдату служила земляная кочка, под ногами же была нежная травка. Огромный плащ из зеленого сукна так плотно укрывал его, что нельзя было определить по мундиру, к какому полку он принадлежит. Зато виден был кончик шпаги, торчащий из-под плаща, а также тяжелый и крепкий эфес, стиснутый жилистой рукой, как будто солдат готовился к бою даже во сне.

Его шляпа, украшенная красным пером, скатилась на тропинку. На открытом лице солдата выделялись маленькие черные усики, украшавшие верхнюю губу. И хотя закрытые глаза не освещали лица тем отблеском души, который придает его чертам жизненное тепло и выразительность, оно даже сонное обвораживало прелестью молодости, храбрости и достоинства.

Спящему на вид было двадцать три — двадцать четыре года, хотя усталость и сильный загар мешали определить его возраст точнее. Изорванный во многих местах плащ поношенного вида, старые сапоги и линялая шляпа с пером приводили к выводу о довольно жалком состоянии этого полкового «лаццарони», — то есть бродяги. Но его крепкий сон недвусмысленно указывал, что солдату снились его будущие богатства.

Как бы то ни было, благодаря расположению его тела тропинка была полностью преграждена. И чтобы пройти по ней, следовало либо перепрыгнуть через наискосок лежащего человека, либо сойти рядом в грязь. Но с этим последним решением не могло смириться достоинство ни герцога де Рипарфона, ни его друга графа.

А посему младший из них двоих для начала ткнул спящего бывшим у него в руках хлыстиком. Далее, видя, что тот не просыпается, он пощекотал этим хлыстиком спящего по усикам.

Солдат на этот раз потер нос, решив, что то была муха, затем все же открыл глаза, уставился на двух мужчин и остался недвижим. Бревно не могло быть более неподвижным.

— Эй, любезный! — вскричал владелец хлыстика, — сойди-ка с дороги, да поживей!

Тут лаццарони приподнялся и, подперев голову рукой, локоть которой опирался на землю, с явным любопытством взглянул на говорившего.

— Ты что, негодяй, не слышишь? — продолжил граф.

— Отчего же, прекрасно слышу, — ответил солдат, с нагловатым видом покручивая усики.

— Так вставай же поскорей!

— Вы что, ко мне обращаетесь?

— По-моему, прости Господи, этот негодяй становится дерзким, — обратился граф к Рипарфону. — Вот что, убирайся прочь, или я тебя проучу.

— Ей-Богу, это со мной случится впервые в жизни.

— И не в последний…

— Вы так думаете?

— Уверен. Дорогой герцог, вашу трость. Несколько ударов научат вежливости этого лентяя.

Кровь бросилась в лицо солдата.

— Вот какие пошли речи! — вскричал он. — Заговорили про удары палкой? Отведайте же, любезный господин, удары шпагой!

— Да он, в самом деле, презабавный, — произнес обидчик солдата, громко рассмеявшись.

Но тут солдат проворно, как тигр, вскочил на ноги и, отбросив плащ назад, без шляпы, держа руку на эфесе длинной шпаги, с гордым лицом и сверкающим взглядом, отвесил поклон, какой сделал бы и версальскому вельможе.

— Господа, — произнес он звучным и твердым голосом, — я имею честь именоваться Эктором-Дьедонне де Шавайе, маркизом де Шавайе.

ГЛАВА 2. ШПАГИ НАГОЛО

Услышав это имя, герцог де Рипарфон, до сих пор вмешивавшийся, выступил вперед.

— Вы сказали, если не ошибаюсь, что вы — Эктор-Дьедонне де Шавайе, маркиз де Шавайе?

— Так точно.

Герцог поклонился.

— Мое имя — Ги-Филипп-Анри де Рипарфон, герцог де Рипарфон.

Солдат в свою очередь отвесил поклон..

— Посему, — ответил он, — я имею честь быть вашим троюродным братом.

И повинуясь законам утонченной вежливости, царившим в те времена, два молодых человека поклонились друг другу вторично.

Пораженный услышанным и увиденным, друг Рипарфона, так необдуманно желавший позабавиться его тростью, скрестил руки и остался недвижим.

— Признаюсь, я не ожидал, — произнес Рипарфон, — вдруг получить удовольствие встретить одного из моих родственников в подобном месте и…

Видя, что Рипарфон заколебался, Эктор, улыбаясь, закончил:

— И в подобном наряде?

— Ну, не отпираюсь, — продолжил герцог. — Знаете, я имею привычку говорить, что думаю. Так вот, не скрою, что прежде чем публично признать в вас одного из моих родственников, хотел бы получить соответствующие доказательства.

— Стало быть, вы мне не доверяете?

— Милостивый государь, я всегда смотрел на все, что относится к достоинству нашего рода, очень серьезно. Я горжусь своим именем и не желаю его компрометировать. Вы, правда, кажетесь честным человеком, но я вас, по-моему, не оскорбляю. Ведь моя вполне понятная осмотрительность должна бы послужить вам доказательством, насколько я дорожу теми, кто состоит со мной в родстве.

— Да к тому же, — вскричал его друг с хлыстиком, — мы живем в такое время и в такой стране, где всякие шатаются по полям, охотно выдавая себя не за тех, кто они есть, и пользуясь тем, что им не принадлежит. Совсем недавно я встретил в Шамбери одного мошенника, выдававшего себя за принца, уж не помню для какой надобности. Так мне пришлось его отстегать, чтобы заставить признаться, что он просто лакей и что весь род его был таким же в течение, по крайней мере, десятка поколений.

Солдат взглянул на него, улыбнулся и снова обратился к герцогу.

— Я сам достаточно горд, — ответил он, — чтобы не понять и не извинить за проявление истинной гордости. А теперь, раз уж вы, герцог, хотите иметь доказательства, вы их получите. Первое. Вспомните, что одна урожденная Рипарфон вышла замуж за моего деда, а одна урожденная Шавайе стала супругой одного из Рипарфонов. Вы являетесь, как я предполагаю, внуком первой из них, я — внуком второй, и мы дети двоюродных братьев. Второе. Однажды наши отцы встретились друг с другом. Было это во Вьенне, в провинции Дофине, лет двенадцать назад. Вы, возможно, помните маленького шалуна, скакавшего, как бешеный, на жеребенке, да так, что он чуть не разбил себе голову о стену.

— Ну как же, помню, — перебил его герцог, — хорошо помню. До сих пор вижу глубокую рану, которую он сделал себе на лбу. Еще бы чуть — и он не вынес бы удара…

— Так взгляните, сударь, — в свою очередь прервал солдат, отбрасывая прядь волос, скрывавшую глубокий шрам.

— Довольно, маркиз, — ответил герцог, — как только я стал слушать ваш рассказ, воспоминания нахлынули на меня. Ваша мимика, ваш голос, взгляд, — все напоминает мне прошлое, которое я слишком скоро забыл. Простите ли вы мне это?

Герцог раскрыл объятия, и двое молодых людей обнялись по обычаю того времени.

— Теперь, кузен, позвольте мне представить вам моего друга, графа Поля-Эмиля де Фуркево.

Молодые люди вежливо раскланялись. Но тут де Фуркево взглянул на Эктора и произнес:

— Мне кажется, я проявил невежливость минуту назад, обойдясь с вами чересчур грубо.

— Признаться, я тоже так думаю, — ответил тот.

— Так докажите же, маркиз, что вы и в самом деле забыли мою опрометчивость. Извлеките-ка, пожалуй, на пару минут ту огромную шпагу, за которую по-прежнему держитесь.

— Именно это я и хотел вам предложить.

— Да вы что, господа!.. Одумайтесь! — вскричал герцог.

— Но почему же, — возразил Эктор, — ведь граф говорил несколько…ну скажем, свободно, и я отвечал ему тем же. Знакомство состоялось лишь наполовину, и надо его довершить.

— И я очень этого желаю, — добавил Фуркево. — Я чувствую к вашему братцу, дорогой герцог, удивительную симпатию. Удар шпаги её запечатлеет.

Видя, что герцог колеблется, Эктор и Фуркево продолжили уговоры:

— Чего вы боитесь? — вопрошал первый. — Указов? Судилища маршалов? Бастилий? Но ведь мы в двух сотнях лье от Марли и никто ничего не узнает, а дела идут слишком хорошо, чтобы их затормозить.

— Ей-Богу, дорогой герцог, вы сделались бы свирепее африканского тигра, если бы лишили меня единственного удовольствия, которое может положить конец однообразию моего существования здесь. Вот уже два дня, как я в армии, и все эти сорок восемь часов я ужасно скучал. Теперь же, когда мне представляется случай повеселиться, вы хотите отнять его у меня. Да я лучше соглашусь быть убитым десять раз, чем не драться ни одного. — Так увещевал герцога второй.

— Ну, дорогой кузен, будьте же хоть немного снисходительнее и позвольте нам чуточку подраться. — Понятно, это был Эктор.

Что же вы думаете? Хладнокровие де Шавайе и комическое негодование де Фуркево заставили-таки герцога улыбнуться.

Тот самый холм с липами и осинами, о котором говорилось выше, был быстро занят. Кустарники удачно огораживали от прохожих.

— Вот место, очень подходящее для такого рода развлечений, — заметил Поль, не скрывавший своего восторга.

И выдернув шпагу из ножен, он яростно набросился на дерево, нанося удары. Зато Эктор просто бросил свой огромный плащ на траву и обнажил шпагу.

— Прошу вас, — обратился он к Полю. И подойдя к графу, попросил у него на минуту его шпагу.

— Эге, — произнес он, примерив её со своею, — да ведь ваша шпага короче моей на четыре-пять дюймов. Нет, это просто игрушка!

— Ну и что же? — вопросил его соперник.

— Предлагаю поменяться.

— Вы что же, маркиз, хотите взяться за старое? Есть предложения хуже обиды.

— Думаю, вы поступили бы так же, будь вы на моем месте. Но можно примирить нас обоих. Пусть герцог даст мне свою шпагу, и мы уравняемся в шансах.

— А не покажется ли вам она слишком короткой после вашей привычки к оружию немецкого рейтара? — спросил граф.

— Чепуха! Любая шпага будет достаточно длинной, чтобы я мог с вами расплатиться.

Рипарфон передал свою шпагу Эктору, и тот, раскланявшись с Полем, скрестил с ним оружие.

— Наконец-то! — вскричал Поль. — Теперь можно будет говорить, что не всем приходится скучать на земле герцога Савойского.

На его губах играла самая веселая улыбка, а глаза светились ярким блеском.

Через десять секунд схватки Рипарфону уже казалось, что его троюродный брат солдат работал шпагой, как лучший учитель-фехтовальщик Версаля. Он не отводил эфеса от тела, а его кисть казалась железной.

»— За обретение родственника, — думал герцог, — я поплачусь другом».

Граф же, казалось, не подозревал этого и нападал на де Шавайе с отчаянным безрассудством.

При пятой или шестой его атаке, когда он совсем вошел в азарт, маркиз стал в первую позицию и ответил таким быстрым ударом, что шпага пронзила плечо графа прежде, чем тот успел отскочить. Несколько капель крови выступили на его одежде. Маркиз бросил оружие.

Фуркево подбежал к нему.

— Вашу руку, сударь, прошу вас, удостойте меня вашей дружбы, — вскричал он.

— От всего сердца, — ответил Эктор.

— Дорогой маркиз, позвольте мне обнять вас. Но какой превосходный удар! Всего лишь царапина, но вы вполне могли пронзить меня насквозь! Да не отпирайтесь! Разве я не видел, какой был удар? Пуля не летит быстрее!

— Чего же вы хотели, граф, все делают, как могут.

— Черт возьми! Да вы многое можете! Вы мне покажете этот удар?

— О, он очень прост.

— В его простоте я не сомневаюсь, как и в его превосходных качествах… Вы заметили, дорогой Ги, — продолжал Поль, обращаясь к Рипарфону, — что нападение шло в кварту: маркиз едва повернул руку, и я почувствовал острие шпаги прежде, чем увидел ее…Взгляните сюда, ведь бант, подаренный мне Сидализой при отъезде из Парижа, проколот насквозь.

— Несомненно, кузен, рука у вас быстрая и верная, — признал Рипарфон.

— Господа, тут нет больших достоинств с моей стороны, — возразил Эктор. — Ведь зная немногое, надобно же, по крайней мере, знать его хорошо.

— Поэтому я всего лишь ученик! — вскричал вызывающе Фуркево. Глаза его решительно остановились на Экторе, в то время как правая рука лежала на банте из лент желтого цвета, окропленных кровью.

— Ученик, для которого мало кто сможет быть учителем…

— Ага! — воскликнул де Рипарфон, услышав этот ответ, вежливость которого не скрывала некоторого тщеславия.

Между тем де Шавайе, улыбаясь, продолжал:

— Но нападаете вы чересчур быстро и часто для того, чтобы успеть защититься.

Произнеся эти слова, он поднял свою длинную шпагу с земли и вложил её в ножны; оба новых знакомца последовали его примеру и отправились к войсковому стану.

Когда они сошли с холма, Эктор спросил:

— Не придала ли вам аппетита наша шалость, господа?

— О, если бы мы были в Версале, думаю, что самый лучший обед не имел бы лучших собеседников, чем мы. Но в этой стране сурков какое же удовольствие могут порядочные люди испытывать за столом?

— Тогда позвольте мне, господа, предложить вам скромную трапезу — трапезу солдата, предупреждаю вас.

— Ммм…да? — произнес Рипарфон, бросая на кузена косой взгляд, значение которого тот не мог не понять.

— Что ж, вы судите о кухне по моему платью, — заметил Эктор, — а оно, признайтесь, не сулит блестящих впечатлений.

— Да ничего, — перебил Фуркево, — не мешает все же попробовать. Глядя на то, как идут дела в Турине, я не думаю, чтобы между обедом герцога и пэра и обедом простого солдата была большая разница…

— Я вижу, вы не забыли моего вчерашнего ужина, — с улыбкой произнес де Рипарфон.

— Может быть, может быть…

— Боюсь, вы будете так же долго помнить и мой обед, — подхватил де Шавайе.

— Да будет на то воля Божья, — глубокомысленно заключил Поль.

Эктор свернул на тропинку, ведшую в прибрежную часть лагеря. Здесь располагались войска бригады мсье де Гершуа, и также царили скука, уныние и тишина. Отличие состояло лишь в том, что можно было заметить солдат на берегу По, вооруженных длинными жердями и явно что-то карауливших, точь-в-точь как рыбаки с удочками в руках. Иногда кто-нибудь из них по выступающим из воды камням входил в русло руки, стараясь жердью подтянуть к берегу плывущий в воде предмет.

— Что делают эти часовые? — спросил Фуркево.

— Удят порох, — отвечал де Шавайе.

Граф уставился на него с изумлением.

— Да это очень просто, — отвечал солдат. — Неприятель, расположившись выше по течению, сплавляет вниз порох, пользуясь при этом мехами. Вода же их доставляет мсье де Тону. Сей господин полагает, что пороху у него недостаточно, мы же считаем, что он нам нужнее. Впрочем, что из этого получается, вы увидите сами.

Они приблизились к берегу. Как раз один солдат шел по камням, между которыми струилась вода. Гибким шестом он пытался подогнать к себе тяжелый мех, вздувшийся бок которого высовывался из воды. Но едва шест касался мохнатой шкуры, мех погружался в воду, которая увлекала его все дальше.

Трижды солдат тыкал в мех и трижды тот погружался в воду. В четвертый раз, столь же неудачный, как и первые три, выведенный из терпения рыбак швырнул шест прямо в мех. Оба — шест и мех — дружно поплыли дальше по течению. Тогда солдат сделал было шаг вперед, как человек, решившийся на отважный поступок. Он готов был уже войти в воду, но тут ему в голову пришла мысль окунуть в неё руку.

— Ну уж нет, — сказал он, стряхивая воду с руки, — чересчур холодна. — И он с достоинством возвратился на берег, стараясь не замочить ноги.

— Теперь вы убедились, каков при этом результат? — спросил де Шавайе графа.

— Да, я вижу, что этим негодяям удобней вместо насморка получать пушечные ядра.

Вся троица прошла ещё шагов сто и остановилась на опушке виноградника, где были возведены ряды палаток.

— В этом королевском полку служу я, господа, — произнес Эктор и, указывая на палатку возле миндального дерева, добавил: — А это мое жилище. Итак, место найдено, теперь поищем повара.

Они прошли ещё несколько шагов по направлению к миндальному дереву. Эктор сложил руки рупором и прокричал:

— Эй, Кок-Эрон, Кок-Эро-о-он!

На повторный зов из соседней палатки высунулась чья-то голова, за ней показалось худое и костлявое тело, далее потянулись длинные, подобные ходулям, ноги, и наконец показался долговязый солдат. Даже если он стоял перед вами прямо, казалось, будто смотришь на него всегда только с боку. Выпрямив свои ходули, он важно произнес:

— Ну, маркиз, не стоит кричать так громко, когда человек уже рядом.

— Ладно-ладно, братец, — сказал Эктор, подойдя к Кок-Эрону, ударил его по плечу и сказал:

— Вот, рекомендую тебе двух господ. И хоть я не так давно с ними знаком, но почитаю как старинных друзей. Господин де Рипарфон — мой родственник, а с господином де Фуркево я успел подраться на дуэли.

Кок-Эрон важно отвесил поклоны гостям.

— Ну-с, поскольку ты теперь знаешь, с кем имеешь дело, — продолжил Эктор, — я заранее предупреждаю тебя, мой старый товарищ, что я пригласил этих господ на обед. Голодны же мы очень.

— А, так вы голодны?

— Вот именно. Аппетит, знаешь, чертовский… Ты же понимаешь: свежий воздух, много движений, время обеда…

— Прекрасно. И чем же вы думаете угощать ваших приятелей?

— Да тем, что ты дашь.

— То есть ничем?

— Разве у тебя ничего нет?

— Ничего.

— Маловато…

— Черт побери, — прошептал де Фуркево, — даже и того меньше.

— А все ваша вина, — продолжал Кок-Эрон. — Вы никогда не предупредите… Глядя на вас, подумаешь, что всего-то и требуется, что подать к столу, как в ресторане. А между тем уже, считай, шесть недель, как вы живете под стенами Турина… Поганое место, где нечего положить на зуб!.. И славная же вам пришла в голову мысль, маркиз! На троих — кусочек хлебца и пара луковиц…

— Признаюсь, я об этом подумал, да поздновато…

— Конечно, аппетит скачет галопом, а рассудок шагает, не торопясь…

— Тем не менее, старина, дело сделано, а мои гости будут довольны тем, что есть… Лишь бы кусочек хлебца был достаточно велик, а луковицы размером с тыкву — все будет прекрасно. Подавай!

— Да что же это на самом деле, маркиз, — вскричал Кок-Эрон голосом, полным негодования, — вы что, полагаете, что я способен предложить такой обед вашим достойным приятелям?.. Да за кого вы меня принимаете, ответьте, пожалуйста?.. Вот это обед — хлеб с луком!.. Да такого блюда не стали бы есть и собаки у его сиятельства, вашего батюшки…

— И как же быть, дружище, раз ничего нет?

— Кто это сказал?

— По правде говоря, мне послышалось…

— И вот в этом-то ваша ошибка и есть! Всегда можно что-нибудь найти, маркиз…

— Ты и вправду в этом уверен?

— Как это — «уверен, не уверен»? Что же это я, по-вашему, имею глаза и не вижу, имею уши и не слышу? Наоборот, я вам говорю, что есть много чего…

— А вот мы посмотрим…

— Посмотрите и увидите! Кормить хлебом с луком трех благородных господ и приказывать мне, Кок-Эрону, подать это к столу, мне, имеющему честь служить господину де Шавайе!.. И не качайте головой и не надувайте губы — вы будете обедать, и обедать хорошо, чего бы мне это ни стоило… Или я не Кок-Эрон!

— Да, но я очень боюсь, что до завтра ты успеешь потерять свое имя.

— Эх, как было бы жалко, — Фуркево тоже вставил свое слово в разговор. — Ведь такое славное имя (по-французски «кок-эрон» — удод. — Прим. перев.).

— Не беспокойтесь, сударь, я скоро докажу вам, что может сделать честный человек! — вскричал распалившийся Кок-Эрон.

— Я очень хотел бы в этом убедиться, — с серьезным видом ответил Эктор, — мое сердце так и жаждет убедиться, что ты не ошибаешься.

Одним махом Кок-Эрон нахлобучил шляпу и направился было в путь.

— Так стало быть, ты отправился стряпать? — спросил его Эктор.

— Да, отправился.

— Прекрасно. Значит, ждать придется часа два или три… Господа, пойдемте осмотрим траншеи, у нас с вами в запасе достаточно времени.

— Три часа? — изумился Кок-Эрон. — Это вы о чем?

— Ну да, конечно… такой славный обед… не сердись, мы положим четыре часа.

— Полчаса, и довольно! — вскричал Кок-Эрон и бросился со всех ног.

— Ну и чудак, — произнес Фуркево, когда Кок-Эрон исчез за палаткой.

— Этот чудак бросится за меня в огонь и в воду, — ответил де Шавайе, — но чтобы он исполнил ваш приказ, от него нужно добиваться совершенно противоположного результата, а не того, что вы задумали. Сядем в тени этих лоз, и будьте уверены, он не замедлит явиться. Если бы я дал ему всего лишь час на приготовление обеда, он потратил бы четыре; но предлагая ему три, я был уверен, что он довольствуется получасом.

— Да где же он возьмет обед? — спросил граф, все ещё не избавившись от беспокойства.

— Думайте лишь о том, чтобы мы никогда не имели обеда хуже того, что он нам принесет, — ответил Эктор, бросаясь на травку, — а уж мой слуга не ударит лицом в грязь ни при каких обстоятельствах.

— А ведь имя его пробуждает во мне немало воспоминаний, — вступил в разговор де Рипарфон. — Да и лицо его не из тех, что легко забываются. Сколько форелей я поймал в его компании, когда жил в замке де Шавайе!

— Кок-Эрон был свидетелем моего рождения, — медленно произнес Эктор, — и с того дня не покидал меня ни разу. Он разговаривает со мной, как равный товарищ, а действует, как верный слуга. Я спокойно переношу все, что он мне говорит, потому что знаю наперед: он сделает, как мне хочется. Ничто его не удивляет, ничто не страшит. Мне даже кажется, да и почти уверен, что его ничего не волнует, кроме того, что касается меня. Он предан, как собака, и у него лишь один порок — страсть противоречить. Эта страсть владеет им в такой невероятной степени, что остается лишь одно — согласиться с его собственным мнением.

Тут возвратился запыхавшийся Кок-Эрон. Достойный служитель нес в руках целую стопку тарелок, стаканов, ножей, вилок и салфеток. В одну секунду он притащил из соседней палатки сундук, нашел скамейки и накрыл стол.

— Стол накрыт, — важно сообщил он, — сейчас будет подано кушать.

И исчез. Но только для того, чтобы через пять минут снова появиться с тремя или четырьмя запечатанными смолой бутылками и большим пирогом, золотистая корка которого светилась на солнце, как панцирь огромного краба.

— Займитесь пока этим, — весело промолвил он, поставив бутылки на стол.

При виде такого зрелища лицо де Фуркево просияло. Он раскупорил бутылку, попробовал вино, понюхал пирог и с удовольствием стал его резать.

— Кок-Эрон, — произнес он с энтузиазмом, — ты великий человек.

Но тот уже выскочил наружу продолжать свое дело.

Через некоторое время он вернулся в сопровождении двух солдат, несших превосходный окорок, четверть жареного теленка, колбасы и сосиски, куропаток, перепелов и приготовленного на вертеле зайца. Сам Кок-Эрон возглавлял отряд с дополнительным числом бутылок и корзиной с фруктами; лицо его сияло.

— Ну, знаешь, Кок-Эрон, де Шавайе говорил, сам не зная, что, — вскричал де Фуркево. — Такой обед!.. За твое здоровье, Кок-Эрон!

— Благодарю вас, сударь…Сделал, что мог…Но не сердитесь на маркиза: он все говорит из противоречия мне.

— Серьезно? — спросил де Рипарфон.

— Да, сударь, это порок моего господина. Впрочем, он вполне обходится без прочих.

— Скажи, пожалуйста, — обратился к Кок-Эрону граф, — как это ты успел все сделать?

— О, это очень просто, — со скромным видом ответил тот. — Я купил четверть теленка и сосиски, взял взаймы вина и окорок, а остальное — просто взял.

— Наш приятель, — заметил де Рипарфон, — пользуется в речи тремя глаголами, на которых основана вся мудрость жизни: купил, занял и взял.

— Посему я и сделал его своим первым министром, — заметил Эктор.

Закончив обед десертом, все трое расположились на траве, и тут де Фуркево произнес:

— Вот минута, когда герой в древних сказках рассказывает свою историю. Я бы очень желал, чтобы вы последовали этому обычаю, дорогой де Шавайе. Уже час или два, как жизнь повеселела, и мне хочется сделать её ещё приятнее.

— Хорошо, но вам придется слушать довольно долго, — ответил Эктор.

— Ничего, вина у нас достаточно.

— Притом о себе я буду говорить в третьем лице.

— Это что же, из скромности, что ли?

— Ну, может быть, из тщеславия.

— Эти два слова часто звучат, как синонимы, — сказал де Рипарфон. — Начинайте.

— Что же, слушайте.

ГЛАВА 3. ВЛАДЕЛЕЦ ЗАМКА

Еще и поныне на границе провинции Дофин, вблизи Вьенны, виден старинный замок, почерневший от времени, массивный, четырехугольный, с изрытым пулями фасадом, кое-где пробитым пушечными ядрами. Этот замок, господствовавший над долиной, спускавшейся к берегам Роны, носил название «Замка волшебниц», потому что по сторонам его главного входа стояли статуи четырех волшебниц, которые выдержали десять осад и вписали тем самым яркую страницу в историю провинции. Лигисты, протестанты, фрондеры и роялисты брали его, сдавали, взрывали стены, делали расселины в башнях и взламывали его крышу, но так и не разрушили до конца. И владелец его говорил, что только дьявол способен повергнуть его на землю.

В конце прошлого века этому владельцу, маркизу де Шавайе, было лет под пятьдесят. Он был высокий, сильный мужчина, живой и проворный для своих лет, веселый и храбрый, как принц Конде, большой любитель охоты, гордый, как дуб, предприимчивый и решительный, но настолько добрый, что отдавал все просившему.

В свое время он воевал во Франции и в Италии, был во Фландрии и в числе тех, кто последовал за принцем Конде в Венгрию. Естественно, добрый характер привел его к тому, что он прожил самую лучшую часть своего состояния. Впрочем, это его мало огорчало: лишь бы у него были конюшня, псарня и винный погреб, остальное его не беспокоило.

Как-то, когда он готов был отправиться на охоту, при нем зашел разговор о девушке-сироте благородной фамилии, которую выгоняли за порог заимодавцы её отца. Узнав об этом, старый воин поехал в тот дом, сев на свою лучшую лошадь, и возвратился с сиротой.

— Живите здесь, как у себя дома, — сказал он ей. — Со мной легко ужиться, и беспокоить вас я не стану.

Три месяца спустя один из местных охотников рассказал, что некий сосед-барон, живший промеж распутных девок, позволил оскорбительно отзываться о бедной сироте. Маркиз промолчал, что было признаком его сильного гнева, велел оседлать лошадей и помчался к барону.

Через несколько часов он возвратился и вошел к девушке.

— Про вас распространяют сплетни, — угрюмо произнес он.

— Боже мой, — она побледнела.

— Успокойтесь… болтун получил хороший удар шпагой. Но следует постараться, чтобы в будущем никаких сплетен не возникало.

— Скажите, что мне делать, и я сделаю.

— Это очень просто, и мне следовало об этом подумать раньше. Вам следует выйти замуж.

— Но у меня нет приданого!

— У вас есть все то, что имею я. Мало, конечно…но все же лучше, чем ничего.

Сирота молча поднесла руку маркиза к своим губам.

— Я берусь отыскать жениха, — добавил мсье де Шавайе, — разве только ваш выбор уже сделан.

Бедная девушка отрицательно покачала головой.

— Ну что же, — продолжал де Шавайе, — мой собственный выбор пал на дворянина, имеющего состояние и живущего в нескольких лье отсюда.

— Значит, я должна буду покинуть ваш замок?

— Разумеется, это следовало бы когда-нибудь сделать.

Сирота горько заплакала.

— Сказать по чести, — вскричал растроганный маркиз, — есть ещё средство, да вам оно не подойдет.

— Скажите.

— Не хотите ли вы меня в мужья? Я, конечно, стар, но буду любить вас, как отец.

— А я буду любить вас от всего сердца, — ответила девушка, протягивая маркизу руку.

На другой день они были обвенчаны, и через девять месяцев у них родился мальчик. Домовый священник окрестил его Эктором-Дьедонне де Шавайе. Счастливый маркиз целых шесть недель не ездил на охоту.

Два года спустя маркиза де Шавайе умерла при родах девочки, которая вскоре последовала за матерью.

— Я был слишком счастлив, — сказал маркиз. — Богу было угодно испытать меня в своем счастье.

Ибо это была его первая горесть в жизни.

Его спасло крепкое здоровье. Он переборол горе, но смерть, подобно жнецу, уносящему колосья с поля, лишила его мира, счастья и довольства. Из-за его неумения вести дела на пороге жилища снова появилась угроза разорения.

Он решил вызвать на помощь свою младшую сестру, рожденную от второй жены отца. Это была хитрая и льстивая женщина, скрывавшая под маской добродетели недобрую сущность своего характера. Этой-то тетке и было поручено воспитание маленького Эктора.

Но благодаря небу у маркиза был честный солдат, который сопровождал его в походах, был при нем пажом, а затем оруженосцем. Этому солдату было тогда тридцать лет. Звали его Кок-Эрон по названию улицы, где он был рожден. Этот-то солдат и решил обучать Эктора тому, чему его не учили, — и зря, как думал Кок-Эрон.

Казалось, что мадам де Версийяк — так звали сестру мсье де Шавайе — очень пеклась о ребенке. Но то была лишь одна видимость. Все заботы легли на плечи Кок-Эрона, который придумывал тысячи хитростей, чтобы заманить своего любимца на учебу. Он даже предоставил ребенку возможность читать книги, оставшиеся от матери. Ребенок же, имевший хорошую память и большое любопытство, охотно предавался их чтению. На учебных занятиях он засыпал, а вот книжки про всякие приключения, чудеса и особенно про войну прочитывал от корки до корки. В результате он хорошо выучил такой предмет, как история.

Воюя в Эльзасе и Пфальце, Кок-Эрон научился болтать по-немецки. Умершая мать знала испанский, и Кок-Эрон решил, что ребенок не должен отставать в языках ни от него, ни от матери. Был нанят учитель — важный старик-священник, — пообещавший за два талера и обеды приходить три раза в неделю и, кроме языков, преподавать географию и геометрию.

Но все это было ничто по сравнению с обучением езде на лошади, фехтованию, стрельбе из ружья и пистолета и физическим упражнениям, чему самозабвенно предавался Эктор со своим учителем. Через семь — восемь лет таких занятий не было на свете неукротимой лошади, бурного потока, пропасти или дикого зверя, которые могли бы устрашить Эктора. В четырнадцать лет он уже мог сопровождать отца на охоту.

Молодость есть молодость, и самый бурные наслаждения в жизни Эктор испытывал, когда сталкивался с опасностями, погружаясь в бурные воды Роны, опускаясь в пропасти и укрощая молодых бычков, — словом, там, где рисковал жизнью.

Отец, всю жизнь считавший, что если дворянин умеет читать и подписываться, он уже достаточно сведущ, только радовался, глядя на увлечения сына. Может быть, он даже находил несколько излишним так утомлять сына чтением и писаниной, как на том настаивал Кок-Эрон, но не решался им обоим в этом препятствовать.

А между тем дела в Замке Волшебниц шли все тем же порядком: каждый год продавали десятину земли, чтобы уравнять доходы с расходами, давали каждому, кто что просил, гостей принимали вовсю. Зато мудрые намерения владельца замка, каждый месяц собиравшегося прекратить злоупотребления в своем хозяйстве, не могли устоять против силы привычек.

Но вот однажды маркиз, охотясь зимой на волков, упал вместе с лошадью на дно лощины, запорошенной снегом. Его перенесли в замок на носилках. Ноги его были сломаны, все тело в ушибах.

Прибывший в замок хирург, хотя и вправил, где мог, вывихнутые кости, но правую ногу, у которой раздробленная бедренная кость врезалась в тело, все же отнял.

На другой день доктор снял повязку и пощупал пульс больного. У того был сильный жар, вид ран оставался неутешительным. Мсье де Шавайе, смотревший в глаза доктору, заметил, как в них мелькнула тень беспокойства.

— Вы полагаете, сударь, что мое состояние хуже, чем вы думали?

Доктор заколебался.

— Говорите без страха, — подбодрил больной, — вы имеете дело со старым солдатом.

— Полагаю, вам нужно поспешить с распоряжениями, которые сочтете нужным отдать.

— Благодарю вас. А теперь перевяжите мои раны.

По окончании перевязки старый маркиз выслал всех из комнаты, оставив рядом только верного Кок-Эрона.

— Что ж, друг, — сказал он солдату, когда они остались одни, — пришло время расстаться, не плачь и выслушай меня хорошенько.

— Слушаю, маркиз, — ответил Кок-Эрон, сдерживая слезы; кулак его, впрочем, заерзал по лицу.

— Доверяю тебе сына. Что бы ни было, никогда не покидай его.

— Слово честного солдата священно.

— Ты поклянешься мне в том честью воина.

Кок-Эрон поднял руку.

— Хорошо. Но это ещё не все, — продолжил маркиз. — Эктор — юноша живой, пылкий, предприимчивый. Тебе придется быть осторожным за двоих. Следи, чтобы он не бросался, очертя голову, навстречу опасностям. Если же он, волей-неволей, окажется среди них, ты за ним последуешь.

— Обязательно! — с жаром воскликнул Кок-Эрон.

Помолчав, маркиз улыбнулся.

— Мне кажется, я правил своим состоянием не совсем благоразумно.

— Я тоже так думаю.

— Моя милая несчастная жена умерла слишком рано.

— Слишком рано. — Эхо и отчаяние в ответ.

— Я так и не смог понять, как мадам де Версийяк правит в моей хозяйстве. Как только я начинал её расспрашивать, что да как, она отвечала с такими мелкими подробностями, что мне оставалось только верить ей на слово. Слушать же её было невозможно.

— Это понятно, — отвечал Кок-Эрон.

— Что ж, добрая женщина несговорчива, несмотря на свой набожный вид. Думаю, мой сын не поладит с её опекой. Но ты, мой друг, всегда будешь рядом.

— Всегда.

— Конечно, если уж мадам де Версийяк покажет тебе счета, ты их посмотри. Но я сильно сомневаюсь в этом. Думаю, что и Эктор многого не приобретет.

— Я тоже этого опасаюсь.

— Почти все прожито. Но я кое-что накопил за эти годы в виде дукатов.

— Да? — пробормотал Кок-Эрон, вытаращив глаза от удивления.

— Да, вот так, теперь у меня двенадцать или пятнадцать тысяч ливров. Немного, конечно, но в трудную минуту может помочь.

— Разумеется.

— Вот ключ от сундука с золотом, — продолжал маркиз, вытаскивая его из-под подушки. — Сундук ты найдешь в глубине фехтовального зала, слева под старинным шкафом, что остался со времен крестовых походов.

— Я его хорошо знаю…Дубовый, с толстыми гвоздями, безобразен и весь набит, по-моему, клинками шпаг, железными рукавицами, налокотниками и прочей военной рухлядью.

— Все правильно…Золото лежит под железом, в кожаном мешке.

— Хорошо.

— Ты употребишь его для нужд Эктора. Не щади его…Когда будет истрачен последний дукат, мой сын будет уже в таких годах, что сам пробьет дорогу. Для капитала же эта сумма не годится.

— Конечно.

— Он, разумеется, пойдет в отца, который не умел считать. Но ты дай ему волю действовать.

— Ясно.

— Он благородного происхождения и владеет шпагой. Вы будете воевать вместе.

Тут Кок-Эрон потер руки (мысленно, конечно) от удовольствия предстоящих приключений.

От маркиза не укрылась его ухмылка, и он улыбнулся.

— Ну, теперь простимся, а потом пришли ко мне сына.

Солдат приблизился, чтобы поцеловать руку маркиза, но тот раскрыл объятия, и они искренне поцеловались.

Задыхаясь от горестных спазм, Кок-Эрон вышел из комнаты и побежал к Эктору. Не говоря ни слова, он отвел его к отцу.

— Прошу тебя выслушать мои советы, — произнес маркиз, обращаясь к сыну. — Главное, всю жизнь помни, что ты дворянин. А это звание обязывает тебя к чести. Поэтому прежде всего будь храбрым и честным, а там будь что будет. Я, сын мой, жил, как военный, не считая деньги, потому и не оставляю тебе имения, но также и долгов, заметь. И ты тоже, пока имеешь, не считай и ни о чем не жалей…Родоначальники лучших фамилий Франции начинали подобно тебе, имея лишь плащ и шпагу…Добро делай не для показа, а для уважения к самому себе…Жену выбирай не для удовольствия, а как мать твоих детей…Да, помни еще, что можно идти прямо, а можно скользить и извиваться подобно реке. Поступай, сын мой, как тебе велит совесть, но помни, что судить тебя будут Бог и твоя мать. Ты француз — сражайся за родину; дворянин — сражайся за короля; воин — сражайся из-за чести. И да поможет тебе Бог!

— И еще, — помолчав, произнес маркиз. — При тебе будет Кок-Эрон. Люби его как слугу, а уважай как старого воина. Его кровь смешалась с моей на полях войны. Обещай мне не покидать его, когда нужно будет помочь ему в старости.

— Обещаю, — прошептал Эктор.

— Держись, как подобает мужчине, — произнес мсье де Шавайе, заметив слезы на глазах сына. — Думай о земной жизни, как я думаю о небесной.

И отец благословил сына, положив ему руки на голову, пока тот стоял на коленях.

— Обними мня, — произнес он.

Эктор, плача, обнял отца. Тот поцеловал его в лоб.

— Теперь иди и позови ко мне духовника.

После принятия святых таинств мсье де Шавайе выслал всех из комнаты, повернулся набок и закрыл глаза, желая уснуть.

Шли часы, пока мадам де Версийяк расхаживала взад-вперед, роясь в углах, щелкая замками, сжигая какие-то бумаги и не переставая охать, что не мешало ей зорко следить за каждой мелочью. Между тем при встрече с кем-либо она усиленно терла сухие глаза, стараясь придать им заплаканный вид.

К вечеру Кок-Эрон осторожно прошел в комнату больного. Мсье де Шавайе уже оставил этот мир.

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ ДНИ

Сразу после смерти маркиза мадам де Версийяк полностью овладела управлением замком. Но не только это было проделано ею. Из представленных документов следовало, что Замок Волшебниц вместе с принадлежавшими ему землями был заложен, а заимодавец — мадам де Версийяк. И что в отношении Эктора она является опекуншей. Вступив же в права заимодавца и опекуна, родственница сразу же принялась за перемены: продала охотничьи экипажи, избавилась от егерей, распродала конюшню и так далее…

Подросток Эктор, конечно, не обращал на это внимания, но Кок-Эрон решил, что пора привести в действие наказы старого маркиза. Первым объектом его действий на этом пути оказался кожаный мешок мсье де Шавайе с дукатами (благоразумно перепрятанный им в своей комнате под каменной плитой). Благодаря содержимому мешка он выкупил двух лучших лошадей старого маркиза в придачу с различным оружием.

Что же вы думаете? Когда мадам де Версийяк увидела, как в замок торжественно возвратились её бывшие лошади, навьюченные шпагами, ружьями, кинжалами, пистолетами и прочим, она потребовала к себе Кок-Эрона и учинила допрос, какие хитрости он применил для возвращения всего этого.

Разумеется, Кок-Эрон отвечал, что хитрость тут одна: его собственные накопления — плод его бережливости.

Но мадам появление бережливости в доме, где ею и не пахло, показалось чересчур внезапным. Не имея никаких фактов, чтобы опровергнуть слова Кок-Эрона, она довольствовалась тем, что объявила о своем решении урезать все расходы. За чем последовало указание Кок-Эрону взять на себя расходы по содержанию выкупленных лошадей.

Кок-Эрон, готовый ко всему, безмятежно ответил, что он всегда сумеет найти крестьян по соседству, которые в память об умершем маркизе дадут сена и соломы для двух его лошадей. На том и порешили.

А тем временем добрая женщина, сбросив маску, на ношение которой ей, бедной, приходилось прежде расходовать столько сил, не тратя времени мгновенно превратилась из мирного угря в ядовитую змею.

Кок-Эрон, который в бытность солдатом кое-что слыхал об искусстве обороны, решил терпеливо сносить все наскоки новой хозяйки, лишь бы не разлучаться с Эктором. В свою очередь, юноша, несмотря на свое сиротское положение, нисколько не входил в интересы мадам де Версийяк. Он делал, что хотел и когда хотел. И никакие запертые на ночь двери не могли служить ему препятствием болтаться, где и когда вздумается.

Но было бы чересчур наивно подозревать новую хозяйку в простом желании навластвоваться всласть. Ее сокровенным желанием было, как нетрудно догадаться, довести своего племянника до какого-либо безрассудного поступка, который позволил бы ей законным путем применить к нему санкции, передающие всю власть старшему в семействе. А с тем, разумеется, и свои права на наследство, точнее, на те крохи от него, что ещё оставались у Эктора. И лишь бдительность старого воина и его влияние на Эктора мешали осуществлению этих планов.

Разумеется, наивно было бы полагать, что мадам де Версийяк попытается их осуществить без основательной причины. Особа эта прекрасно понимала, что память о старом де Шавайе заставит выступить окружающих в защиту его сына, если понадобится.

Вообще-то описанную ситуацию ещё нельзя было назвать войной, но стычки авангардов и разъездов происходили почти ежедневно. Так что это можно было бы назвать — ну, скажем, Фрондой. Например, мадам де Версийяк приходит в голову продать книги из библиотеки отца Эктора, полезные ему или Кок-Эрону. После чего Кок-Эрон обращается за помощью к кожаному мешку. Сей субъект, «поворчав», разрешает себя развязать и выделяет некую сумму, после чего Кок-Эрон с важностью расставляет книги на прежних полках. В другой раз новая хозяйка объявляет, что нужно быть миллионером, чтобы расплатиться с учителями Эктора, и отказывает им. После чего Кок-Эрон вихрем скачет во Вьенну, договаривается, и те на другой день возвращаются.

В таких условиях бедной женщине ничего, разумеется, не оставалось, как, негодуя, метаться по комнатам, бранить всех, попадавших под руку, грозить прибегнуть к закону и все такое прочее. Но ей так и не удалось найти источник ресурсов Кок-Эрона. Того самого Кок-Эрона, которого нельзя было победить ни ласками, ни угрозами. А слова мадам де Версийяк оказывали на него не больше эффекта, нежели жужжание стаи комаров над ухом каменного сфинкса.

Но тут вдруг несчастная женщина встретила помощника в своей неравной борьбе.

Через полгода после смерти старого маркиза замок посетил некий аббат. Добрая госпожа приняла его со всеми изъявлениями радости, восторга и с фонтаном улыбок и любезностей, дотоле за ней не замечавшимися. В продолжение трех дней замок ходил ходуном. Отряды обойщиков оккупировали комнаты гостя, стремясь украсить их наилучшими обоями; плотники и краснодеревщики получили строгий наказ (и посулы, разумеется) изготовить лучшую мебель; каретники Вьенны трудились над каретой для прогулок аббата; команда поваров осела в замке самым прочным образом; дворецкий наполнил подвалы лучшими винами. Сама же бедная де Версийяк, нисколько не жалеемая этим персоналом, вынуждена была во все вмешиваться и наполнять помещения замка громким криком. Ибо праведный аббат, считавший — и вполне законно, — что все должно быть сделано наилучшим образом, никогда не находил, что сия заповедь прислугой выполнялась. Нет, воистину он был человек праведный!

Единственное, что поначалу смущало на фоне этой эйфории, — это происхождение аббата. Откуда он взялся и почему мадам де Версийяк с таким восторгом его приняла, оставалось загадкой. Видели, как он пришел пешком, однажды вечером, спокойно и с достоинством, как и полагается доброму сельскому кюре, возвращающемуся к своей пастве. Бедная мадам де Версийяк чуть не упала в обморок от радости, увидев его. Для начала они заперлись в комнате на целый час. И с того дня аббат поселился в замке, как человек, рассчитывающий пребывать там довольно длительное время.

Одежда, в которой он прибыл, не была ни запачкана, ни запылена, а выглядела чистой и приличной, как у человека, только что вышедшего из крытого экипажа. Он был среднего роста, чуть толстоват, с бледным лицом, серыми глазами, белокурыми волосами и выразительно сжатыми губами — точь-в-точь как человека, боящийся проговориться о какой-то тайне. Черты лица были правильными, но кое-какие его особенности — прыщеватость, почти полное отсутствие бровей, место которых занимала линия кровавого цвета, рыжая борода и мрачное выражение тусклых глаз — делали его не совсем приятным, если выражаться помягче.

Впрочем, красивые ноги и нежно-белые, как у женщины, руки аббата не могли не привлечь внимания. А вкрадчивая улыбка, ласковый голос, убедительные слова…Да что там! Ученость и ум аббата Эрнандеса, его обращение с собеседником подобно представителю лучшего общества, достоинство и приятность манер…что еще? Да много чего, всего не перечислить. И не надо, потому что все перекрывалось пронзительным скрипучим голосом, беспрестанным движением ноздрей и кожи лба, наконец, частой сменой цвета лица, то из белого становившегося пурпурным, то снова превращавшегося в мертвенно-бледное. Шкурка игривой кошки скрывала своевольный и жестокий характер льва.

Не прошло и недели, как все в замке поняли, что теперь он здесь господин, хотя с виду вроде и не скажешь. Поначалу Кок-Эрон его не остерегался, Эктор же смотрел на него с тревожным любопытством, но впоследствии с безотчетным детским предвидением стал избегать аббата.

Нет нужды говорить, что мадам де Версийяк на глазах аббата просто преображалась. «— Мед и патока», — говорил в таких случаях про неё Кок-Эрон. Превосходные пирожные и лучшие заморские вина — это было далеко не все, чем она старалась угодить аббату. За обедом она пожирала его глазами, и не дай Бог, если что не так! «— Выгоню!» — слышался крик в адрес поваров и лакеев. И куда же девалась её пресловутая скупость? От неё не оставалось и следа, когда дело касалось расходов на праведного аббата — нет, но и сама-то она что выделывала! Разорялась на помаду, духи, ленты и кружева; каждый день на ней видели новые наряды. И так далее, и тому подобное.

Они ежедневно встречались с глазу на глаз в маленькой комнате, утопавшей в занавесях, мягких обоях, полной благовоний и весьма удобной для тайных встреч и бесед. Когда мадам Версийяк выходила из зашторенной комнаты после посещения её с аббатом, её лицо, полное блаженства, и восторженный взгляд весьма недвусмысленно доказывали, что она переживает бурный экстаз.

Заметим, что фимиам, возжигаемый у ног аббата Эрнандеса его обожательницей, нисколько не нарушил его кроткого и благочестивого вида. Он, казалось, спокойно вдыхал его, сохраняя надменную важность повелителя, принимающего должное.

Пока дела оставались в этом промежуточном положении, Кок-Эрон мало обращал внимание на такое проявление человеческого величия. Но вот наступил день, когда мадам де Версийяк объявила, что намерена поручить воспитание Эктора названному праведнику — нет, не поручить, конечно, как же это я обмолвился, — а попросить его уделить внимание воспитанию отрока. Кок-Эрон всполошился. Отстранить удар было невозможно: она имела полное право на такое решение, предоставленное ей законной властью. Оставалось лишь молчать и повиноваться. И Эктор стал ходить в комнату аббата и выслушивать его поучения.

Недели через две между ним и аббатом произошла крупная размолвка.

Надо сказать, поначалу аббат пытался приручить ребенка лаской и кротостью. Но из-за внушенного заранее отвращения к аббату — а это легко удалось по упомянутым выше причинам — Эктор с прохладцей принял его предупредительность. Разумеется, раздосадованный аббат употребил средства давления, какие считал возможным по отношению к любому мальчишке. Но Эктор повел себя, как молодой конь, которому впервые дали попробовать удила и шпоры. Не на шутку разьярясь, аббат прибегнул к угрозам. Эктор не замедлили взбунтоваться.

Сцена была такая: в центре комнаты стоял стол, за которым напротив друг друга сидели учитель и ученик. Они молча пристально смотрели прямо перед собой. Так прошло несколько секунд. Внезапно глаза аббата загорелись ярким огнем, ребенок же выглядел бледным и явно сильно взволнованным.

— Мсье Эктор, — произнес аббат, и в голосе его звучал металл. — Вы заставили меня повторять приказ. Это куда больше того, что следует. Повинуйтесь.

— Не хочу, — ответил мальчик, ибо речь шла о следовавшем ему наказании.

— Так, — губы аббата побелели, — вы отказываетесь повиноваться?

— Да.

— Прошу вас, выслушайте меня хорошенько. — Аббат сжал лежавшую на столе руку ребенка. — Если вы не покоритесь, я предпишу вам образ жизни, который смирит ваше упрямство. Не забывайте, что розги в замке есть. Не захотите повиноваться — поберегитесь. Вот вам мой совет.

— Теперь ваша очередь выслушать меня, господин аббат, — произнес Эктор. — Во-первых, больше никогда не сжимайте мне руку, я могу потерять терпение это сносить. Далее. Вам следует знать, что я дворянин и потому ничего не боюсь. И стало быть, для меня не существует того образа жизни, о котором вы тут только что говорили. Кажется, вы упомянули о розгах? Мой отец никогда к ним не прибегал, и вам не советую, по крайней мере, в отношении меня, господин аббат.

— Очень красочная речь, — отвечал аббат, — но вы можете в ней раскаяться. Для начала вы останетесь в этой комнате до вечера.

— До вечера?

— До завтра, если угодно.

С этими словами аббат подошел к двери и, переступив порог, взялся за ключ.

Эктор лишь встал и посмотрел вокруг.

Аббат же, показывая на замок, обратился к Эктору:

— Не кажется ли вам этот замок достаточно крепким?

— Не кажется ли вам это окно достаточно широким? — спросил в свою очередь Эктор.

И прежде чем аббат сообразил, что делать, Эктор растворил окно и бросился через него вниз. Окно располагалось на высоте двадцать пять — тридцать футов над землей. Но когда аббат подбежал к окну, он увидел вместо распростертого на земле тела живого Эктора, любезно с ним раскланивающегося.

Под окном была рыхлая земля огорода. Следует, однако, учесть, что Эктор умел прыгать с проворством молодой серны.

Эктор обо всем рассказал Кок-Эрону. Солдат обнял его, затем оседлал пару лошадей, взял ружья и уехал с юношей на охоту, где они пробыли три дня.

Аббат тоже рассказал о случившемся, но уже мадам де Версийяк. Сия набожная женщина взяла небо в свидетели подобного проступка и поклялась наказать своего невыносимого племянника. Они решили определить Эктора в священники, в связи с чем аббат предпринял шаги для устранения влияния Кок-Эрона на воспитание строптивого юноши. Теперь Эктор видел на своем столе молитвенник и богословские книги, к которым не прикасался. Каждый день между ним и тетушкой происходил один и тот же разговор из шести слов, по три с каждой стороны: «Ты будешь священником» и «Я буду военным».

Тем временем настоящий воспитатель по имени Кок-Эрон самым серьезным образом вопрошал себя, не настало ли время его молодому ученику выйти в свет. Разумеется, сделать это можно было, по разумению воспитателя, только став военным. Но пока он думал, произошел случай, повлиявший на всю жизнь Эктора.

Подстрекаемый мадам де Версийяк, аббат Эрнандес упорно стремился провести в жизнь свой план духовного воспитания её племянника. Эктору волей-неволей приходилось как-то приспосабливаться к создавшемуся положению. И хотя о розгах никто не упоминал, Кок-Эрон все же уговорил Эктора не наносить решающего удара прежде подходящего часа. Поэтому Эктору приходилось, скрепя сердце, слушать аббата.

Однажды, когда аббат привязался к нему с трудным богословским вопросом, Эктор, выйдя из терпения, схватил книгу, лежавшую перед ним и содержавшую каверзный для него предмет разговора, и вышвырнул её в окно. После чего решительно заявил аббату, что то же он проделает и с остальными книгами, буде он окажется таким же надоедливым.

— Это было бы весьма назидательно, — философски заметил его наставник.

— Что ж, если вам угодно видеть такое развлечение, я вам сейчас же предоставлю такую возможность.

И подбежав к полкам с книгами аббата, он с веселым видом сбросил с одной из них для начала все её содержимое.

— Ну, как вам это нравится? — вскричал он.

Тут аббат встал, подошел к полкам и внимательно взглянул на них, как бы оценивая результаты деятельности Эктора.

— Прекрасно, друг мой, — произнес он, — вы маленький негодяй, вас следует наказать, и я это сейчас проделаю.

И взяв Эктора за ухо одной рукой, улыбаясь, он сделал ему щелчок по носу другой.

Эктор побледнел, глаза его сверкнули. Он было шагнул, но затем вскрикнул и упал без сознания.

Он пришел в себя от ощущения влаги на лице: это аббат подошел к нему со стаканом воды в руках.

— Вы первый, кто так поступил со мной, — дрожа от гнева, произнес он. — Я этого не забуду!

Аббат пожал плечами. Эктор вскочил и вылетел из комнаты.

ГЛАВА 5. ДОБРЫЙ ОТШЕЛЬНИК

Эктор ничего не сообщил Кок-Эрону о случившемся, хотя такое не было в его правилах. Он угрюмо молчал и выжидал.

Так прошло недели две. Привычка бывать одному в горах, среди зверей, приучила его к скрытности. А томительное выжидание скрашивалось наслаждением, получаемым от внутренней беседы с самим собой, расцвеченной полетом крылатой фантазии. Но, несмотря на молодость, Эктор уже умел укрощать страсти, как он укрощал молодого коня.

Наконец однажды, часа в три дня, он заметил, как, выйдя из замка, аббат направился к лесу. Эктор вынул из дупла дерева две шпаги, которые спрятал там на другой день после случившегося, прикрыл их плащом и незаметно последовал за аббатом.

Аббат вошел в лес. Эктор преследовал его, пока они не достигли ручья. Тут он преградил аббату дорогу.

— Вы меня не ожидали, сударь, — произнес он, кланяясь, — но нам следует окончить нашу ссору.

Презрительная улыбка была ему ответом. Затем прозвучали слова:

— Я имею дело с вами только тогда, когда вы заслуживаете наказания. Не заставляйте меня напоминать вам это, когда мы будем в замке.

— Так вспомните об этом сейчас же.

И с этими словами Эктор распахнул плащ. Аббат, нахмурясь, взглянул на него и все понял, но решил унизить мальчишку.

— Что же, вы мне предлагаете дуэль?

— Вот именно, дуэль.

Аббат деланно расхохотался.

— Но ведь вы мой ученик, да кроме того, поступать так в отношении к духовному лицу…это неслыханно…

— Слыханно или нет, но так будет, — ответил Эктор.

— А если я не соглашусь? — спросил аббат, скрестив руки.

— Я вас заставлю.

— И как же?

— Да просто отхлестав вас этой шпагой по лицу, плашмя, разумеется.

Аббат огляделся вокруг, похоже, в поисках возможного свидетеля.

— Не кричите, сударь, — ответил угадавший его намерение Эктор, — потому что с первым вашим криком я распорю вам живот.

Аббат понял, что он не шутит, и глухо произнес:

— Это просто убийство.

— Господин аббат, — возбужденно ответил Эктор, — вы заявили мне, что вы дворянин. Я вам верю, но я тоже дворянин и потому предлагаю вам честную дуэль…Соглашайтесь, или мне придется вас отхлестать.

Глаза аббата налились кровью.

— Хорошо же, — произнес он. — Дайте мне шпагу.

Эктор, державший шпаги за эфесы, было перехватил их за клинки, чтобы подать одну противнику. Но тут аббат метнулся к нему, пытаясь выхватить обе. Однако он не рассчитал. Эктор, поднаторевший в ловкости, упражняясь с Кок-Эроном, да к тому же удвоивший силы от ненависти к врагу, успел увернуться от нападения.

— Негодяй, — вскричал он, — если ты не поднимешь эту шпагу, я тебя зарежу, как собаку.

И отшвырнул ногой одну из шпаг аббату, сам вооружился другой и стал в позицию.

Аббат с проклятиями напал на Эктора. Он был бледен, как мертвец; в углах рта выступила белая пена.

Послышалось тяжелой дыхание соперников, прерываемое стуком скрестившихся клинков.

Несмотря на, казалось бы, профессиональное отвращение к схваткам, аббат обнаружил довольно искусное владение шпагой. Однако искусство Эктора, приобретенное на уроках отца и Кок-Эрона, позволило ему все же нанести аббату укол в горло, а затем в корпус.

Аббат выронил шпагу, упал сначала на колени, потом на спину. Кровь обагрила траву. Теперь человек отчаянно боролся со смертью.

Эктор в ужасе прислонился к дереву, чтобы не упасть. На лбу у него выступил холодный пот. Впервые в жизни ему пришлось обагрить руки человеческой кровью. А ведь он был так молод!

Эти ощущения владели им всего несколько секунд, но те показались ему невыносимо долгими. Потом им вдруг овладело необъяснимое чувство тревоги. Он бросил шпагу и пустился наутек по направлению к замку. Ведь он был так молод!

Ему удалось примчаться в замок прежде, чем отсутствие аббата могло быть замечено. Он написал записку в несколько слов Кок-Эрону и передал её лакею. Затем взял ружье, охотничий нож, пороху, дроби и оставшиеся деньги и покинул замок, чтоб больше не возвращаться.

Причины тому были более чем весомые: дуэль с благочестивой особой и ненависть к тетке. Несмотря на свою молодость, Эктор знал строгость королевских указов о дуэлях. А мадам де Версийяк, конечно, не преминет воспользоваться званием его противника, чтобы усугубить его вину.

Добравшись до знакомого грота в лесу, Эктор завалил его вход камнями от волков, завернулся в плащ и заснул крепким молодым сном.

Ему не пришлось говорить с Кок-Эроном перед уходом из замка, но в оставленной для того записке он назначал ему встречу в Авиньоне, рассчитывая на неприкосновенность границ папской области.

Эктор проснулся на заре, перезарядил ружье и вышел из грота. Он нисколько не сожалел о совершенном накануне: ведь он имел мнение о дуэлях в духе того времени, и был при этом дворянином. Одним ударом шпаги он избавился от врага и начал жизнь скитальца. Но именно об этом он так часто мечтал!

Свежий воздух и прекрасный вид окружающей местности возбудил у него аппетит. Вскоре ему удалось подстрелить зайца. Приготовить жаркое было для него парой пустяков. Он разрезал зайца на четыре части, проткнул мясо острой палочкой, разжег костер с помощью трута, накидал в него ароматических веток и стал ждать, пока заяц не сделался съедобным. Часть его Эктор съел с хлебом, запасенном при побеге, а остаток спрятал в сумку и отправился в путь. Разумеется, при этом он выбирал проселочные тропки, опасаясь встретить на большой дороге каких-то стражников.

В пути ему удалось подстрелить пару жаворонков для пополнения своих запасов, а также купить у пастуха хлеба. В конце дня Эктор сумел найти пещеру, вход в которую он снова завалил камнями и хворостом.

Но поспать удалось лишь два-три часа. Среди ночи его разбудил вой стаи волков, пытавшихся разгрести его заграждение. О мотивах их стараний догадаться было нетрудно: запах зайчатины и жаворонков. Однако Эктор понимал, что, отведав дичи, они не преминут закусить и хозяином. И решил действовать прежде, чем они разрушат преграду.

С этой целью пришлось открыть стрельбу из ружья. Сначала он подстрелил одного из волков, который успел просунуть морду в пещеру сквозь щель в преграде. Его друзья быстро докончили дело, сожрав приятеля. Но не уходили, и чтобы достичь своего, Эктору пришлось ещё дважды выстрелить, после чего уцелевшие волки бросились вслед за пустившимися наутек двумя ранеными приятелями. Только тогда Эктору удалось заснуть.

Встав наутро и позавтракав, Эктор снова отправился в путь. Но пройдя семь-восемь лье, он заметил при входе в лес солдат, принадлежавших, по-видимому, к разъезду стражников, начальник которого верхом на лошади явно кого-то поджидал на дороге.

Эктор заметил солдат, несколько запоздав, и те тоже его заметили. Начальник поманил его к себе. Эктор этого никак не желал, а потому бросился бежать в горы. Его звали назад, он продолжал бежать вперед. По нему выстрелили. Он бросился вниз в овраг и, ползком пробираясь по дну, достиг заросли орешника, молодых дубов и каштанов. Забившись в них, как заяц, он решил переждать, пока солдатам не надоест его искать.

Через час шум поисков затих. Прождав ещё с час или два, Эктор решил, наконец, покинуть овраг. Но когда он выбрался наверх, была уже ночь. Спустился туман, и проплутав в нем некоторое время, Эктор понял, что он не сможет найти дорогу, с которой бежал, завидя солдат. Итак, он заблудился.

Тщетно потратив ещё час или два на поиски дороги, он забрался на дерево и провел там ночь.

На другой день, пройдя изрядную часть пути, Эктор очутился посреди дикого поля, кое-где покрытого островками дубов. Через поле вели две-три тропинки, соединявшие между собой горы и лес. Эктор задумался было, куда же ему идти, как вдруг услышал чьи-то шаги за своей спиной. Он оглянулся и увидел, что его кто-то нагоняет.

Человек был в одежду из толстой шерстяной ткани, голову его покрывал капюшон, вместо пояса — веревка, на ногах сандалии. Лицо украшала огромная рыжая борода, на шее висело толстое ожерелье из раковин, какое напяливали на себя богомольцы. В одной руке он держал палку, в другой — веревку — поводок для собаки, отличавшейся исключительно лохматой черной шерстью.

Эктор решил, что это какой-то местный отшельник, потому решил его подождать и разузнать про дорогу.

Приблизившись, отшельник остановился, большая черная собака встала перед ним.

— Отец мой, — произнес Эктор, — если вы здешний, можете вы указать мне дорогу в Авиньон?

— Вы идете в графство, сын мой? — спросил пустынник, устремив взгляд на Эктора.

— Да.

— В таком случае можете следовать за мной: ведь я иду туда же.

— Но у меня особые причины избегать больших дорог.

— Это не помешает…К тому же большая дорога удлиняет путь, и мы пойдем окольными тропками. Если мое общество вам не неприятно, идемте.

— Идем!

Через сотню шагов отшельник свернул к лесу. Собака бежала за ним.

По дороге спутники украдкой наблюдали друг за другом. Новый знакомец Эктора был крепким мужчиной лет сорока, выше среднего роста. На румяном лице светились маленькие черные глазки.

— Итак, — начал он некоторое время спустя, — вы говорили, что имеете особые причины не ходить по большим дорогам.

— По правде говоря, — ответил Эктор, так и не обнаруживший на лице отшельника никаких следов строгости, — я готов их вам объяснить с условием, что они не послужат причиной слишком длинной проповеди.

— Ну-у, сын мой! Разве человек имеет право осуждать своих ближних? Разве не все мы большие грешники?

— Так знайте, батюшка, что я дрался на дуэли и нанес два добрых удара шпагой противнику.

— Дуэль в ваши годы?

— Годы здесь не помеха…Впрочем, так как мой противник должен быть уже мертв, упреки здесь запоздали.

— Ваша правда, — философски заметил отшельник.

— Теперь вы понимаете, почему я избегаю больших дорог.

— И не только это понимаю. Ведь у вас есть ружье и нож…

— Конечно. Если я наткнусь на разъезд, то, по крайней мере, смогу защищаться.

— Если разъезд предпримет неблагоразумные действия, мы будем защищаться вдвоем.

— Как! Вы мне поможете?

— А почему нет? Я всегда любил людей храбрых и решительных.

— Благодарю вас, отец мой. Но я думаю, что с вашей палкой вы не представите большой угрозы для людей, вооруженных ружьями и саблями.

— Найдется что-нибудь и кроме палки, — ответил отшельник.

И распахнув одежду, он продемонстрировал своему изумленному спутнику два больших седельных пистолета и длинный нож с роговой ручкой, висевший у его пояса.

— Ух ты, черт возьми! — воскликнул Эктор, глядя на отшельника, который, казалось, теперь вырос на целый локоть.

— Да, сын мой, сторона здесь дурная…Столько людей зарятся на имущество бедных, что приходится принимать меры. — Веселый вид странствующего отшельника, казалось, говорил обратное.

— Ваши почтенные года не терпят возражений.

— Не скажите…Есть такие упрямцы, что не внемлют ничему, пока им не предъявишь убедительных доводов.

— Так не для защиты ли имущества бедняков вы водите за собой этого огромного пса?

— Моего Грантюра? Он мне служит в основном ночью: стережет мою пустынь.

— Стало быть, есть что сторожить в вашей пустыни?

— У меня есть образ Богородицы из массивного серебра, на поклонение которому стекаются богомольцы за десять лье вокруг.

— Безрассудство! Вы ушли, не оставив Грантюра дома!

— Я отдал образ в ремонт одному золотых дел мастеру в Авиньоне. Он должен сделать новый золотой венец к образу.

— Благодаря даяниям бедных?

— Как же…Дары милостыни возвращаются на небо, — ответил отшельник с видом умиления на лице.

Веселое расположение духа своего собеседника, на все имевшего готовый ответ, понравилось Эктору. Он ведь, как мы знаем, не любил поучительных бесед, а поначалу платье нового знакомого внушало ему некоторые опасения. Теперь же он окончательно поправил настроение, и лишь присутствия Кок-Эрона ему недоставало.

Наконец, пришло время обеда. Из своей котомки пустынник извлек четверть жареного барашка, несколько ломтей ветчины, колбасу и другую провизию. Вместе с манеркой белого вина, освеженного предварительно в холодном ручье, все это подняло настроение Эктора на ещё большую высоту.

Расположившись на травке, они приступили было к трапезе.

— Но сегодня ведь пятница! — вскричал Эктор, видя, что его спутник поднес ко рту кусок ветчины.

— Ничего страшного…У меня есть разрешение святого владыки на этот случай.

Что и было удостоверено отшельником, проглотившим изрядный кусок. А нетерпеливая бутылка так и заходила по рукам собеседников. Видно, она имела хороший слух, что помогло ей услышать объяснения отшельника.

— Раз уж вы шествуете в Авиньон, не зайти ли вам в мою пустынь? — спросил хозяин этого богоугодного жилища.

— А что, это по дороге?

— Конечно…Вы там отдохнете несколько часов. Скажу по-правде, ваш нрав меня просто обворожил. И если вы расположены к духовной жизни, я не поколеблюсь сделать вас наследником моей пустыни.

Разумеется, Эктор поблагодарил отшельника за столь щедрое предложение и тут же признался, что пока такое расположение его не посещало.

— Что же, это нам с вами не помешает, — возразил отшельник. — Пойдемте ко мне.

И они бодро отправились в дорогу.

ГЛАВА 6. БАШНЯ НА ГОРЕ ВАНТУ

На другой день, ближе к его концу, Эктор и отшельник, не передыхая с утра, подошли к подножию горы Ванту.

— Вот мы и возле Бранте, — произнес отшельник. — Через несколько минут будем дома. Видите вон тот огонек наверху? Это моя пустынь.

Эктор почувствовал ещё большее облегчение, понимая, что теперь-то уж ему не грозят никакие разъезды стражников.

— Так с вами кто-то живет? — спросил он отшельника.

— Да, два молодых послушника, которых я готовлю к монашеской жизни. Они знают, что я должен сегодня вернуться, и ждут.

Через четверть часа они подошли к пустыни, показавшейся Эктору несколько великоватой, и постучались в дверь. Разумеется, эту операцию осуществил сам отшельник: два быстрых удара, потом третий и четвертый, но с увеличенными интервалами между ними и парой первых.

— Вы, однако, осторожны, — заметил Эктор.

— Я же говорил, что мы живем в краях с дурным населением.

Открывший дверь мальчик ввел путешественников в комнату на нижнем этаже, где был приготовлен ужин.

— Присаживайтесь, — предложил хозяин Эктору. — Если есть ужин для одного, значит, хватит и на двоих.

Дичь, соленья, фрукты и вина Лангедока двух или трех сортов — от такого ужина грех было отказываться. А приготовленного для одного явно хватало на четверых.

— Страна, так дурно населенная, говоря вашими словами, — заметил Эктор, — производит превосходные продукты.

— Правда, есть ещё благочестивые души, не позволяющие мне терпеть нужду…Но не всегда следует доверять наружности.

— Вот как? — удивился Эктор. — Я пока не нашел у той превосходной наружности, что выставлена на столе, каких-либо внутренних изъянов.

Хорошо отоспавшись в чистенькой келье, Эктор был разбужен утром солнечным лучом. Выглянув в окно, он поразился красотой открывшегося вида. Справа виднелись горы, увенчанные снегами и облаками; внизу зияла пропасть, склоны которой были усеяны кустами можжевельника, герани и розмаринов. Они переходили в равнину, уходившую за горизонт. Слева между оливковыми деревьями рассыпались дома деревни Бранте. Эктор был очень молод, но строгая и непорочная красота земельных участков, грациозно разделенных группами деревьев и терявшихся на необъятном горизонте, поразила даже его.

Безмятежно продолжая вкушать удовольствие от открывшегося вида и приступив к одеванию, Эктор вдруг заметил, что его ружье и нож за ночь исчезли. Он решил, что их взяли на сохранение, и открытие это заставило его поторопиться. Но когда он хотел выйти наружу, оказалось, что дверь заперта.

»— Довольно странные и совершенно излишние предосторожности,» — подумал он, кликнув кого-нибудь и не получив ответа.

Попытка выбить крепкую дверь стулом не увенчалась успехом. После десятого удара стул рассыпался, а дверь не показала никакого желания открываться.

Эктор, разумеется, взялся за другой стул. Но тут вдруг открылось окошко в двери.

— Наконец-то! — воскликнул он, увидев в нем лицо молодого послушника, встретившего их накануне.

Между тем послушник, не говоря ни слова, положил подбородок на окошко, уставился на Эктора и, казалось, приготовился ждать. Такое поведение вывело Эктора из себя.

— Это что же, я заключенный? — вскричал он. — Где мое ружье и нож? Отопри и дай мне выйти.

Послушник молча выслушал его и стал делать знаки головой, руками и пальцами, нисколько этим не прибавив Эктору понимания.

— Что за глупости? — снова вскричал Эктор. — Ты что, глухой, что ли?

Послушник отрицательно покачал головой.

— Немой?

Мальчик кивнул.

— Черт возьми! Так пойди скажи пустыннику, что мне нужно с ним переговорить.

Окошко закрылось.

Пока Эктор ожидал хозяина, сидя на уцелевшем стуле, невеселые мысли теснились в его голове. Что же это за пустынь, где людей запирают, отбирают у них оружие и имеют дело с немыми слугами, как в серале у турецкого султана? Но тут шум отпирающегося замка прервал его размышления. Перед ним предстал сам хозяин пустыни.

— Мне кажется, мой молодой друг, — произнес пустынник, заботливо заперев за собой дверь, — что вы начинаете терять терпение. К чему такие страсти?

— Ну, знаете…Хотел бы я видеть вас на моем месте…Вместо одного стула вы бы изломали четыре.

— Довольно трудная задача, если их всего два.

— Два или четыре, какая разница, — Эктор не мог сдержать улыбки.

— И то правда. Теперь, когда мы договорились о числе, обсудим все спокойно.

— И поскорее.

— Хорошо. Что вам надо и чего вы желаете?

— Во-первых, мне нужно мое оружие. Во-вторых, я хочу выйти наружу.

— И все?

— Все.

— Что же, милый друг, поговорим обо всем по порядку. Дайте мне стул и сядьте на кровать.

Эти хладнокровные слова успокоили Эктора, и он сел, не говоря ни слова.

— Эта обитель, — начал отшельник, — не похожа на другие пустыни.

— Мои сомнения в этом давно рассеялись, — ответил Эктор.

— Ваше сомнение делает честь вашей прозорливости. В ней может быть или хорошо, или плохо, если принимать вещи, как они есть, или проявлять глупое упрямство.

Отшельник помолчал немного, задумавшись. Видимо, рассказ предстоял непростой.

— Я являюсь главой компании честных людей, живущих доходами от своей торговли. Эта торговля, возможно, не одобряется законами, но очень выгодна. Как видите, я говорю прямо: мы собираем пошлину с путешественников на больших дорогах, позволяя им потом ехать на все четыре стороны. Мы ещё поставляем торговцам запрещенный товар по дешевым ценам. Наконец, мы чеканим монету — но уверяю вас, только зимой, когда другой промысел невозможен — и тем самым помогаем денежному обращению.

— Стало быть, я наскочил на шайку вымогателей, контрабандистов и фальшивомонетчиков? — нахмурясь, спросил Эктор.

— Сказано грубовато, но не будем придираться к словам. Пусть так, но мы ведем дела честно. Доходы делятся на равные доли между товарищами.

— И даже между предводителями шайки и её членами?

— Боже мой, конечно!.. Да здесь все, как при республике, только предводителю дают три части.

— Прекрасно.

— Когда работа кончена, каждый делает, что хочет. Кто спит, кто охотится, кто играет в карты…Есть даже такие, кто занимается искусством.

— Вот как?

— У нас есть два живописца, скрипач, флейтист и два певца. Они выступают с концертами. Вы их услышите.

— Вы весьма любезны со мной!

— Да у нас есть и другие развлечения.

— Неужели?

— Ну конечно! Неужели вы принимаете нас за монахов?

— Упаси Господь!

— Многие из нас испытывают достаточно пылкие страсти. Когда им нравится хорошенькая девушка из окрестных сел, её похищают.

— Кажется, это довольно дерзко.

— Да, но и довольно быстро. Поверьте, молодой друг, многие женщины любят, чтобы с ними поступали, как с сабинянками. Когда же по законам непостоянства, присущего человеческой природе, их победители возжелают перейти к новым подвигам…

— Они просто прогоняют своих побежденных.

— Ну зачем же так грубо. Они провожают их к родственникам с каким-либо подарком, чтобы утешить горесть разлуки. С прекрасным полом нужно по-хорошему. Я даю вам этот совет, который при случае может пригодиться.

— Постараюсь не забыть.

— Вообще-то у нас хороший стол для любителей поесть и выпить, мы устраиваем даже танцы. У нас есть гончие и легавые для охоты…Мы, мой друг, веселимся, как можем.

— Все это, конечно, хорошо, — заметил Эктор, — но как быть с правосудием?

Отшельник громко рассмеялся.

— Правосудие в этом графстве! — вскричал он. — Да в Европе, я думаю, не найдется государства с более сговорчивым правосудием, чем здесь. Оно нас любит, уважает и нам покровительствует.

— Даже так?

— Конечно! Правосудие знает, что мы добрые люди. Мы покушаемся на добро ближнего, но не на жизнь его. Если нас зацепят, мы уедем, и кто знает, с кем ему, правосудию, придется в дальнейшем возиться. Не вышло бы тогда «из огня, да в полымя». А ведь мы платим подать наместнику папы.

— Все это, разумеется, прекрасно, но зачем вы отняли у меня оружие и держите под замком?

— Сейчас все объясню. — Отшельник явно не спешил.

— Говорите же и постарайтесь покороче.

— Нет, вы нетерпеливый человек! Это, знаете, недостаток, от него вам следует избавиться.

— В моем-то положении пленника? Пожалуй, для этого потребовалось бы время, а его у меня нет.

— Оно у вас ещё будет, мой друг. Но так и быть, я постараюсь в двух словах…

— Покорнейше вас благодарю, — ответил Эктор, кланяясь.

Пустынник, разумеется, ответил тем же и продолжал:

— Когда я вас встретил, вы мне понравились, и вы это знаете. А то, что вы о себе сообщили, меня заинтересовало. Я, видите ли, питаю слабость к умным людям. И потому решил предложить вам вступить в нашу компанию.

Эктор едва удержался от жеста удивления.

— Ну-с, вы храбры, — продолжал пустынник, — ваша дуэль говорит сама за себя. Видеть, как вы застрелили жаворонка в ста шагах…Уверен, у нас вас ждет успех.

Все время Эктор едва сдерживался. Но тут не выдержал:

— За кого вы меня принимаете? — вскричал он. — Я что, по-вашему, бандит? Да будь у меня оружие в руках, я размозжил бы вам голову!

— Тихо, тихо, успокойтесь!

— Мерзавец!

— Да тише вы! Разве нельзя обойтись без оскорблений? Успокойтесь и выслушайте меня.

— Что еще? — Эктор уже дрожал от гнева.

— Я сделал вам предложение. Вы вправе от него отказаться. Не станем из-за этого ссориться. Мне же ещё нужно сделать вам два других предложения.

— Только поскорей.

— Ох, как вы нетерпеливы! Ну, раз вы не хотите стать одним из наших…Точно не хотите?

— Опять?

— Ладно…Тогда скажите, что для вас менее дорого, голова или язык?

Эктор так и подскочил с кровати.

— Что за шутки?!

— Никаких шуток нет…Да сядьте вы, наконец, и послушайте хоть раз меня спокойно!

Эктор окончательно растерялся и сел на кровать.

— После того небольшого сообщения, которое я вам сделал, согласитесь, было бы неразумно отпускать вас так просто, как вы пришли. Только не клянитесь, что вы никому о нас не расскажете: я этому не верю. Вино и женщины, да будет вам известно, до добра не доводят. Да и за свою дуэль вы, возможно, захотите получить прощение…И не хмурьтесь, пожалуйста; люди — это всегда люди, и тот, кто делает ставку на их порядочность, строит замок на песке.

Эктор едва сдерживался от нетерпения.

— Наш наместник, как я сказал, на нашей стороне, но вот Людовик XIV, возможно, пожелает вмешаться в наши маленькие дела. Мы ведь иногда переходим через Дюрансу. А вы, с другой стороны, попали в нашу пустынь. Я ведь не предполагал, что вы откажетесь от моего предложения. Но вы отказались, и я не отвечаю за последствия. Скажу честно, вы меня очень огорчили…Ведь вы мне нравитесь, я уже говорил…Ну ладно, больше не будем об этом. Теперь главное. Если вы откажетесь остаться с нами, вам отрубят голову; если согласитесь занять место среди немых, вам отрежут язык…тихо, тихо! Вам отрежут язык, и мы сделаем вашу жизнь молчаливой, но спокойной. Подумайте, мой друг.

— Вы думаете, я поколеблюсь хоть на минуту? — вскричал Эктор, едва сдерживаясь от желания схватить пустынника за горло.

— Стало быть, вы сделали выбор?

— Рубите голову и живо.

— Как хотите.

Отшельник выбросил ключ в окно и хлопнул в ладоши. Отворилась дверь и вошли два разбойника. Один держал в руке тяжелую и блестящую турецкую саблю, другой нес веревки.

Заперев за собой дверь, они остановились, ожидая приказаний.

— Вам завяжут глаза и руки, — произнес отшельник, — дело будет сделано за минуту.

— Это лишнее. Я дворянин и приму смерть, не робея.

— Как угодно.

— Но мне нужно пять минут, чтобы вручить себя Господу.

— Да хоть десять.

Эктор стал в углу и принялся за молитву. Через некоторое время он повернулся к отшельнику:

— Я готов.

— Прекрасно. — Отшельник сделал знак разбойнику с саблей. — Теперь прошу вас повернуться лицом к стене.

Но Эктор лишь стал на одно колено.

— Наклонитесь, прошу вас.

— Вот как! Еще и склонить голову! — Эктор продолжал смотреть прямо в глаза врагу.

Вооруженный турецкой саблей разбойник, стоявший возле него, молча засучивал рукава.

— Тем не менее, — произнес отшельник, — надо же, чтобы шея была обнажена и доступна.

Эктор на секунду воздел глаза к небу, затем решительно опустил голову. Разбойник медленно поднял саблю. На стене сверкнул её отблеск. Эктор машинально закрыл глаза.

Вдруг позади него раздался громкий смех. Он оглянулся.

Хохотал пустынник, а палач стоял, опустив саблю.

— Мой юный друг, — произнес пустынник, отдышавшись, — вставайте и идемте завтракать. Разговор продолжим за десертом.

ГЛАВА 7. ПРОСЕЛКИ

Как во сне, Эктор проследовал за хозяином и принял участие в застолье. Отшельник же вел себя за столом, как обычно, словно ничего не произошло, по крайней мере, такого, что бы могло испортить его славный аппетит.

По окончании завтрака подали кофе и ликеры (!). Начался разговор.

— Мой юный друг, — произнес отшельник, развалясь в кресле с чашечкой кофе в руках, — вы, безусловно, человек храбрый. Последний эпизод рассеял все мои сомнения. Но признайтесь, я недурно разыграл роль людоеда. А Биско с саблей — каков негодяй, а?

— Не пойму, к чему вся эта комедия? — спросил Эктор, ещё не избавившийся от желания пощупать, цела ли его голова.

— Да просто чтобы испытать вас.

— А если бы я предложил свой язык?

— Конечно, было бы то же самое. Ну скажите, зачем он нам?

— Затем, что вы получили, лишив языка утреннего немого.

— Это же просто новый рекрут. У него легкие ноги, верный глаз и, заметьте, добрый язык. Что же касается вас, вам бы пришлось жить в другой пустыне, размышляя о ничтожности сокровищ сего мира, временами выбивая пыль из одежды нашей братии. На что годится человек, который робеет?

— Все это верно…Но, стало быть, у вас есть и ещё пристанища?

— С полдюжины.

— Неплохо!

— Это только начало, и скоро их станет вдвое больше.

— И все на территории графства?

— Здесь и посюду. Нам нравится Италия…Хорошая страна. От вас зависит стать во главе одной из этих обителей.

— Опять!

— Вечно, мой друг. Сразу видно, что мы ещё мало знакомы. Вы нетерпеливы, я упрям. Да вы и сами перемените свои убеждения. Вы будете делать в малом то, что завоеватели-герои истории делали в большом. У вас из-за неправильного воспитания слишком много предрассудков. Это говорю я, брат Иоанн, который раньше, уж и не помню когда, думал, как и вы.

— Очень любопытно!

— Что ж, расскажу, как было дело. В 1680 году я был ещё студентом университета в городе Э. Время я тратил, как и все, на карты. По крайней мере, большую его часть. Куда девал остальную, не помню. Правда, иногда я все же занимался науками. В кармане у меня, помимо карт, бывали и Вергилий, и Аристофан. Однажды во время игры один пьемонтский офицер, продувшийся в пух и прах, сильно разгорячился. Головы были возбуждены вином, посыпались сначала удары руками, потом шпагами. Женщины с криками выбежали наружу, свечи попадали от взмахов клинков. Бились в потемках, я тоже был в этом замешан. Когда утихло и зажгли огонь, с пола подняли тела: сына одной известной фамилии, пьемонтского офицера и мещанина того города. Поднялся великий шум. Вмешалось правосудие — а оно, как известно, в парламентских странах очень боязливое. Нужно было бежать, что я и сделал той же ночью. Не останавливался, пока не достиг папских владений. Меня встретил пустынник, который отвел меня к себе в пустынь, у горы Святого Иакова, вблизи Кавайона.

— Что-то уж очень похоже на мою историю, — заметил Эктор.

— В самом деле; но с иными последствиями, как вы сейчас увидите. Пустыннику удалось расположить меня к монашеской жизни. Возвращение в Прованс было исключено. Вот я и прикинулся богомольным и прикинулся ханжой. Зато добыл себе превосходную аттестацию, где надо.

Прошло немного лет, и я решил устроиться самостоятельно. Мне понравилась та пустынь, где находимся мы с вами. У епископа я выпросил дозволение поселиться в ней. Но через некоторое время ко мне пришел один знакомый из Э. Он стал к этому времени контрабандистом и познакомил меня с бродягой, грабившим на дорогах. Они предложили мне войти с ними в компанию. Я согласился. Оборудовал пустынь, как вы уже заметили. Она стала главным прибежищем для нашей банды. Я собираюсь прикопить деньжат и, конечно, бросить это занятие. Куплю землю и буду делить досуг между утешительным вином и любимыми римскими поэтами — Тибуллом, Горацием, Вергилием, Катуллом, Ювеналом…

Пока брат Иоанн рассказывал свою историю, Эктор мало-помалу приходил в себя и размышлял, что ему делать. Гнев и угрозы скатываются с отшельника, как вода с гуся. Следовательно, ни то, ни другое здесь не подойдет. Видимо, лучше всего было принять одобрительный вид, что он и сделал.

— Все это очень любопытно, — сказал он, — можно только поражаться совпадению обстоятельств, приведших вас в нынешнее положение. Но кажется вы говорили, что у вас не принято прибегать к убийству?

— Да. Могу похвастаться, что это мне удалось убедить товарищей следовать этому принципу.

— И зачем же вам тогда такое количество ружей, пистолетов, сабель и кинжалов?

— Ну, вы же знаете: хочешь мира, готовься к войне. Случается, впрочем, иметь дело с упрямыми дворянами. Тогда приходится драться. Но это бывает редко, да и мы стараемся избежать таких ситуаций.

— Уж не из любви ли к миру?

— И из уважения к бережливости.

— О чем это вы?

— Да ведь за каждое убийство надо платить пошлину в тысячу экю. А если дело касается важного лица, сумма возрастает до шести тысяч.

— И это для вас дорого?

— Конечно. Ежегодно мы платим подать наместнику в шесть тысяч, не считая налога со случайного дохода.

— Это много для пустыни?

— Конечно, даже очень. Но чем не пожертвуешь для своего спокойствия.

Опорожнив третий стаканчик коньяка, брат Иоанн встал с красным лицом и улыбающейся физиономией.

— Хотите, покажу вам наше обиталище?

— С удовольствием.

И они прошлись по территории пустыни. С трех сторон она была окружена стеной, с четвертой зияла пропасть. Камни из стен могли быть легко вынуты, открывая бойницы. Пустынь увенчивала башня высотой около тридцати футов, господствовавшая над местностью. На её вершине даже был часовой. Разумеется, из пустыни вели тайные ходы. И, конечно, в часовне горели свечи, а над папертью возвышался деревянный крест.

— Вот видите, строгий порядок, — похвастался отшельник. — И если его высокопреосвященство господин наместник посетит нас, ему не к чему будет придраться.

Эктор промолчал. Ибо у него не было пистолета, хотя цель — лоб этого мерзавца — так и искушала руку.

Вечером, лежа в келье, он долго не мог уснуть. Пришлось встать: события дня слишком его взбудоражили. Он подошел к окну и стал смотреть вдаль, постепенно приходя в себя. Мысли о собственной жизни овладели им. После смерти отца все пошло не так, как хотелось бы. И вот теперь он во власти бандитов. Тут он вспомнил слова отца о том, что в жизни придется и лавировать, скользя между препятствиями, как река мимо скал.

Эктор так задумался о своей жизни, что не почувствовал, как сырой и холодный ветер с гор застудил его до самых костей. Наконец, усталость сделала свое дело, и он заснул тяжелым беспокойным сном.

Когда на другой день брат Иоанн вошел в келью, он обнаружил, что Эктор сильно простудился. Началась горячка, Эктор даже не узнавал людей. Только через неделю жар спал. Открыв как-то глаза он увидел рядом брата Иоанна с Биско.

— Наконец-то! — воскликнул отшельник. — Я уж думал было, что вы не поправитесь, прости меня, Господи!

— Где я? — ещё не до конца очнувшись, спросил Эктор.

— В башне на горе Ванту.

Эктор уныло опустил голову на подушку. Ему пришлось пролежать в постели ещё неделю, пока смог, наконец, подняться.

— Мой юный друг, — обратился к нему брат Иоанн, — поблагодарите Биско! Вначале он чуть не отрубил вам голову — но не отрубил же! А теперь он спас вам жизнь.

— Мне? — удивленно переспросил Эктор.

— Вам, именно вам. У вас в жилах не кровь, а ртуть. Трижды вы пытались выброситься из окна, и трижды он укладывал вас силой в постель. И чего это вы так полюбили путешествия в воздухе?

Эктор дружески улыбнулся Биско.

— Ну вот, теперь видно, что наш больной выздоровел! — вскричал брат Иоанн. — Беги-ка, приятель, — обратился он к Биско, — в подвал за лучшим вином. Да не забудь прихватить, среди прочих, большую бутылку, которую мы взяли у дворецкого его высокопреосвященства. Да, кстати, как вы все-таки насчет моих предложений? Вы подумали?

— Да.

— И что же?

— Я их принимаю.

Брат Иоанн захлопал в ладоши, как младенец.

— Вот это-то и есть подлинный ум! Я сразу заподозрил, что предрассудки для вас — не слишком большое препятствие.

И опорожнив стакан вина, предназначавшегося когда-то его высокопреосвященству господину епископу города Э., он добавил:

— Биско, жертвую своей долей в очередной добыче. И еще: хочу, чтобы сегодня у нас был большой праздник.

Вскоре послышались радостные возгласы братии, услышавшей радостную весть от Биско.

— То мои молодцы беснуются, — заметил брат Иоанн, — мы же от них не отстанем, если Бог даст нам силы. А он, конечно, даст.

— Он не может нам в этом отказать. — Эктор постепенно входил в роль желающего приобрести доверие хозяина пустыни.

— Вы не поверите, — заявил брат Иоанн, — как я рад вашему решению. Вы сами будете благодарить меня за настойчивость.

— Уверен в этом.

— Постепенно мы разбогатеем и на отдыхе будем переводить моих любимых поэтов.

— Признаюсь, я не очень силен в латыни.

— Ничего, я посвящу вас в тайны этого языка. А как хорошо читать эклоги в тени тополей! С моими товарищами не поговоришь на такие темы. Кстати, я думаю подучить вас также греческому языку.

— Греческому?

— Да, чтобы сравнить Гомера с Пиндаром.

Брат Иоанн продолжал свои рассуждения в этом направлении. В результате Эктор понял, что никогда ещё прежде афинские философы, мечтавшие на берегу Эгейского моря, мудрецы-ученые, рассуждавшие в священной тени оливковых рощ, и эпикурейцы, дремавшие на берегах Наксоса, не жили так счастливо под благосклонным оком бессмертных богов, как теперь им предстояло в Академии на горе Ванту.

Постепенно Эктор приходил в себя, набирая силы. Ему даже вернули оружие, хотя и не лишали удовольствия находиться под пристальным оком парочки товарищей.

Однажды брат Иоанн объявил Эктору, с которым после болезни окончательно подружился, что вечером предполагается осуществление прибыльного дельца.

— Вы отправитесь с нами, — прибавил он.

— Хорошо. — Сердце Эктора забилось, как у птицы.

— Будьте готовы.

— Это нетрудно. Раз вы беретесь за дело, не сомневаюсь, что оно будет прибыльно. Но будет ли оно безопасно?

— Фу, какая ерунда! Мы просто попросим владельца замка Бонненваль поделиться арендной платой, которую он сегодня получит. Ну, немножко шума, вот и все…Но к чему этот вопрос?

— Просто я разрядил сегодня утром свое ружье в коршуна, и если надо, заряжу его снова.

На дело отправились в десять. Эктор решился, во что бы то ни стало, вернуть себе свободу.

В конце мая ночи стояли короткие и ясные. Брат Иоанн был необыкновенно весел.

— Раз уж вы впервые выступаете в поход, — говорил он, — я хочу дать вам возможность остановить какую-нибудь карету. Надо только, чтобы она нам повстречалась.

Минуту спустя он продолжал:

— Не кажется ли вам, что мы похожи на фессалийских пастухов, отправляющихся на поиски своих потерявшихся овец? Или лучше, не подобны ли мы спартанцам, собирающимся на пифийские игры оспаривать награды в метании диска и дротиков?

Эктор с деланным весельем отвечал на эти красноречивые рассуждения и нетерпеливо ждал, когда же наступит возможность побега.

Между тем, вследствие хорошего ужина и любви к болтовне, на рассвете компания заметила, что заблудилась. Возвращаться к замку Бонненваль и нападать на него днем было безрассудно. Нашли убежище в соседнем лесу. Рядом шла дорога, где можно было и поохотиться на проезжающих.

Выставив часовых, все улеглись спать. Эктор, притворившись спящим, вскоре открыл глаза и, не поворачивая головы, осмотрелся. Отовсюду слышалось храпение спящих. Привстав, он зарядил ружье и пополз на коленях среди лежавших бандитов.

В конце наскоро разбитого лагеря спал брат Иоанн. Вид у него был такой же беззаботный, как у древнего фавна, застигнутого сном в засаде на нимфу.

Эктор остановился, взглянул на отшельника и улыбнулся:

»— Вот сон праведника», — подумал он. И поспешно черкнув на клочке бумаги несколько слов, приколол его к ветке одного из кустов, вслед за чем отправился в путь.

Сделав несколько шагов, он заметил одного из двух часовых, сидевшего, прислонясь к дереву. Сначала он было принял все меры предосторожности вплоть до того, что положил руку на взведенный курок. Присмотревшись, заметил однако, что Биско (это был именно он) пребывает в полной неподвижности. Вскоре стало ясно, что сей храбрый сторож последовал примеру своего предводителя.

Поблагодарив Бога, что ему не пришлось стрелять в Биско, Эктор наконец встал на ноги и побежал через лес к дороге.

ГЛАВА 8. ОРЕСТ И ПИЛАД

Пройдя шагов пятьсот по направлению к Карпантра, Эктор увидел, что его настигает карета. Он повернул и бросился навстречу, прося остановиться. Однако кучер, не ожидавший встретиться на дороге с вооруженным человеком, принялся отчаянно настегивать лошадей.

Но лошади задергались на месте, вставая на дыбы и кидаясь то вправо, то влево. В результате карета вполне могла опрокинуться.

Между тем Эктор не переставал кричать, а кучер — хлестать. Когда же бедняга увидел вооруженного незнакомца возле самой кареты, он вручил свою душу Господу и выпустил кнут из рук.

Все это разбудило господина, дремавшего внутри кареты. Он высунулся и стал всматриваться в происходящее. То же проделала и маленькая девочка, с той лишь разницей, что ей пришлось вскарабкаться на подушки, чтобы что-то увидеть.

Эктор воспользовался тем, что кучер успокоился, а лошади остановились, и подошел к дверце. Сняв шляпу и раскланявшись, он произнес:

— Милостивый государь, остерегитесь ехать дальше. Там, на краю леса, вы встретите шайку разбойников, могущих доставить вам неприятности.

Сидящий в карете господин осмотрел с ног до головы Эктора, выхватил из сумки пистолет и просунул его сквозь приоткрытую дверцу кареты наружу.

— По-моему, — произнес он, — вам чересчур хорошо известны лица, о которых вы говорите, так что если вы сделаете ещё шаг, я буду стрелять.

Эктор было хотел рассердиться, но тут вспомнил, что на нем одежда принятого им ещё недавно ремесла, ружье за плечами, за поясом полно пистолетов и кинжалов, не говоря об охотничьем ноже, висевшем сбоку.

— Сударь, — ответил он, краснея, — я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете. Позднее вы в этом убедитесь. Вот мое оружие: если я вас обманываю, можете меня застрелить.

Он стал снимать оружие с себя и передавать его дворянину, с изумлением наблюдавшему за ним.

— Садитесь в карету, сударь, — предложил тот. — Если вы меня обманываете, Бог вас покарает. Я же не стану оскорблять вас своим подозрением.

Лакей открыл дверцу, и Эктор сел в карету.

— Поворачивай! — крикнул хозяин кучеру, и карета покатила назад быстрее, чем ехала вперед.

В карете находились трое: дворянин, похоже, лет пятидесяти, девочка лет восьми — десяти и её старая няня. Карету сопровождали два лакея, вооруженные мушкетами и шпагами. По их весьма встревоженному виду можно было заключить, что они вряд ли оказали бы сопротивление.

Эктор вкратце рассказал, как оказался в обществе разбойников. Вскоре они прибыли в замок.

Рассыпавшись в извинениях, повинившись в ошибочных подозрениях, дворянин представился:

— Я мсье де Блетарен. Если чем могу быть полезен, прошу располагать мною и моими близкими.

Эктор в свою очередь представился и все отправились ужинать.

Бывают в жизни обстоятельства, когда между людьми наступает близость уже через несколько минут после знакомства. Мало того, что Эктору было предложено остаться переночевать, их беседа с де Блетареном приняла сразу доверительный характер. Эктор не скрыл от него подробности, заставившие его бежать из дому. Со своей стороны, де Блетарен рассказал ему о своем участии в смутах во время Регентства, что привело к его преследованию как нежелательного для властей субъекта. И де Блетарен не скрыл своего желания покинуть Прованс.

— Не будь у меня дочери, — добавил он, — я бы уже поступил на службу к какому-нибудь иностранному властителю, где мог бы погибнуть от руки, скажем, турок. Но ради дочери приходится беречь себя.

Маленькая же девочка, в свою очередь, почувствовала привязанность к новому знакомому: она приносила ему цветы и плоды из сада, улыбалась, когда он говорил, и развлекала его своей чистосердечной болтовней.

Расстались Эктор с де Блетареном как сын с отцом, давно не видевшие друг друга.

Проснувшись наутро, Эктор, естественно, испытал блаженство свободы, давно уже им позабытое. И как ни удерживал его хозяин, он, как строптивый конь, почуявший волю, едва дождался полудня, так рвалась его душа к цели путешествия, которая была совсем близка.

— Помните, — говорил ему де Блетарен, — мой дом всегда к вашим услугам, и если что-то случится, то…

Но Эктор, красневший от предлагаемых услуг, прервал его эффектным жестом: одну руку он положил на эфес шпаги, другой указал на небо. Мсье де Блетарен понял и улыбнулся.

— Идите, — сказал он, — и да будет с вами милость Божия. Мне же хотелось предложить вам что-нибудь в память о нашей встрече.

— Вы можете оказать мне любезность, — отвечал Эктор, — которую ничто не изгладит из моей памяти. Надеюсь, она принесет мне счастье.

— Говорите…действуйте…вы здесь полный хозяин.

Эктор указал хозяину на его дочь, спавшую на диване. Прелестные обнаженные ручки, длинные волнистые волосы, рассыпавшиеся вокруг лица, нежное плечико, высунувшееся из платьица, ножки, свесившиеся с дивана, стан, перегнувшийся подобно тростинке, придавали ей невыразимую прелесть. Картину довершала горстка цветов, выпавших из рук и усыпавших не только пол, но и её саму.

— Позвольте мне её поцеловать?

Мсье де Блетарен знаком позволил гостю поступать, как угодно. Эктор склонился к девочке и поцеловал её в лобик. Когда он снова обернулся к хозяину, на его ресницах дрожала слеза.

Возможно, кто-то удивится такому его поведению. Но Эктор, которому едва исполнилось восемнадцать, имел благородное сердце и добрую душу. Ведь его воспитывали отец и Кок-Эрон, люди такой же закваски.

— Теперь я попрошу вас кое о чем, — произнес де Блетарен.

— Меня?

— Да, и предупреждаю, что буду обижен отказом. Мне нравится ваш охотничий нож. Предлагаю вам в обмен на него эту шпагу. Теперь вы её не извлечете, не вспомнив обо мне.

И мсье де Блетарен подал Эктору шпагу из толедской стали. Ее широкий и гибкий клинок был вложен в ножны желтой кожи. Настоящее оружие воина, высокого качества и простой отделки. Эктор прицепил ножны к поясу.

— Я её получил прямою и без пятен, — сказал он, сверкнув клинком на солнце, — такою и буду носить.

Лошадь и два лакея с пистолетами ждали его во дворе, мсье де Блетарен не позволил отправиться в Авиньон пешком.

Лакеи поехали его проводить. Дорога шла через поля; ей пользовались местные крестьяне. Тем самым сильно сокращался путь.

Перед глазами Эктора открылась дивная картина. Дорога превратилась в тропу, заросшую по краям полевыми маками и мхом. По обе стороны тропы склонялись ивы. Живые изгороди из боярышника и цветущей бузины осеняли её своими ветвями и наполняли воздух благоуханием. Вдали высокие ясени смыкали над тропою свод своих густых ветвей. Из небольшого домика, скрытого в зарослях, доносилось приветственное пение петуха. Старухи, сидевшие на порогах своих хижин, приветствовали его кивками, а маленькие мальчики на коротеньких ножках, испуганные и веселые, со смехом сопровождали его, сколько могли.

Настроение Эктора было превосходным. Он был убежден, что Кок-Эрон уже поджидает его, бесстрастный, подобно каменным богам, поставленным древними людьми на краях полей. Добрая лошадь танцевала под ним, и надежда открывала радужные перспективы.

Эктор с лакеями, наконец, подъехал к авиньонской заставе. Вручив им пару дукатов из денег, полученных от брата Иоанна, он уже собирался сойти с лошади. Но лакеи не дали этого сделать.

— Мсье де Блетарену угодно, чтобы вы оставили эту лошадь себе, — сказал один из них.

— Но…

— Он нас не пустит в дом, если мы её не оставим у вас, — добавил другой, прерывая Эктора.

Эктор недолго сопротивлялся: повиновавшись своей совести, он оставил лошадь.

— Передайте вашему господину, — прокричал он отъезжавшим лакеям, — что его лошадь пошатается по свету и переживет со мной немало опасностей.

— Передадим!

В прекрасном настроении Эктор отправился к папскому дворцу, возле которого назначил встречу Кок-Эрону. Но объехав вокруг всю площадь перед дворцом, того не встретил.

Тогда он направился к гостинице на углу. На вывеске с большой желтой птицей, бьющей крыльями, было написано: «Золотой фазан».

Тут к нему подбежал мальчик, вскочивший с каменной скамейки, и спросил:

— Сударь, не назначали вы кому-либо свидания на площади?

— Назначал.

— Тогда прошу вас следовать за мной. Этот господин отправился гулять и велел мне проводить вашу милость к нему в комнаты.

— Стало быть, этот господин иногда ходит гулять?

— Каждый день.

— Ага… А остальное время как проводит?

— Завтракает, обедает, ужинает и почивает.

— Для начала это, конечно, хорошо, но что потом?

— Потом ждет вашу милость на той скамейке, где сидел я, когда вы приехали. Иногда он уезжает на три-четыре дня, возвращается, спрашивает, не осведомлялся ли кто-нибудь в его отсутствие, затем отсылает лошадь в конюшню и приказывает подавать ему кушать.

— Значит, для «Золотого фазана» он хороший постоялец?

— Очень хороший: он дает мне на чай.

— И ты, конечно, стараешься вовсю?

— Надо же жить на свете.

Мальчик взглянул на стенные часы в гостиной.

— Посидите, сударь. Обычно в это время он уже возвращается.

Не прошло и десяти минут, как на площади показалась фигура Кок-Эрона, уныло бревшего в сторону гостиницы. Он всегда был очень худ, но сейчас на него было просто тоскливо смотреть. Казалось, он утратил всякую надежду.

Когда он был в нескольких шагах от гостиницы, Эктор поднялся навстречу.

И несмотря на темноту, Кок-Эрон с криком бросился к нему на шею. Нечего говорить, были поцелуи, и слезы, и обещания не расставаться ни за что и никогда. При этом Кок-Эрон так старался оказать Эктору глубокое почтение и уважение, что хозяин и слуга не сомневались: в гостиницу прибыло чрезвычайно важное лицо.

Прежде чем сесть за стол, Эктор, подобно солдату, верному своим обязанностям, пошел в конюшню. Он хотел посмотреть, досталась ли его лошади хоть часть внимания, раз он, её хозяин, получал его сполна. С ним, разумеется, пошел и Кок-Эрон.

В это время один из слуг расседлывал её. Рассматривая сбрую, сделанную из хорошей кожи, Кок-Эрон расстегнул одну из седельных сумок, вынул пистолет и при этом выронил что-то блестящее, зазвеневшее на каменном полу конюшни.

— О, да это же дукат! — воскликнул он, поднимая с пола золотую монету.

— Какой дукат? — спросил Эктор.

— Да посмотрите сами.

— Вот это да! Я и не подозревал, что богат.

Пока он вертел в руках монету, Кок-Эрон запустил руку в седельную сумку и вытащил оттуда целую горсть монет.

— Похоже, сударь, в дороге вам привалило счастье!

— Непостижимо!

В другой сумке под пистолетом было спрятано пятьдесят дукатов.

— Где вы нашли клад, сударь? — спросил Кок-Эрон. — Мы поищем там еще.

— Эти деньги дал мне благородный человек, желавший оказать услугу, не говоря об этом.

Когда подали ужин, Кок-Эрон отослал слугу и сам прислуживал Эктору. Тот рассказал ему о своих приключениях. В результате Кок-Эрон побожился, что лично обрубит уши брату Иоанну при первой же встрече.

В свою очередь он сообщил Эктору о том, что происходило в замке, когда принесли окровавленное тело аббата Эрнандеса, какие крики испускала при этом мадам де Версийяк, как она клялась преследовать убийцу хоть на краю света.

— Получив вашу записку, я забрал все оставшиеся деньги и выехал сюда. Если бы не встреча с вами, ничто не заставило бы меня покинуть замок.

— А аббат?

— Когда я готовился к выезду из замка, он, со своей стороны, готовился отдать душу Богу. Его наверняка уже нет в живых.

— В таком случае я ему прощаю, — тихо произнес Эктор.

Они вместе помолчали.

— Аббат заслужил свое, — возразил Кок-Эрон. — Теперь надо подумать о живых. Что вы намерены делать?

— Посмотреть мир и повоевать!

— Быстрый ответ.

— Который так же быстро будет приведен в исполнение.

— Да? Вы так думаете? — Кок-Эрон уже забывал все пережитые волнения и постепенно возвращался к обычной манере противоречить.

Он уже приготовился доказывать невозможность путешествия, как его прервал неожиданный шум, донесшийся с улицы. Эктор подбежал к окну и увидел довольно-таки странное зрелище.

Площадь заполнилась толпами народа. В центре на лошади ехал офицер наместника. Он держал в руке лист пергамента с красной печатью и шнурками, которыми непрерывно размахивал. Для пущей важности его кольцом окружала стража. И она не оставалась без работы: древками алебард стражники отпихивали напиравшую на них чернь. Десяток слуг в ливреях наместника освещали путь факелами. Над площадью стоял шум и крик, привлекавший внимание прохожих.

Наконец воцарилась тишина. Офицер стал читать папскую грамоту. В ней святой отец, исходя из нужд церкви по защите наследственного владения святого Петра, об являл о наборе трех тысяч солдат. Каждый из них получал высокое жалованье в четыре экю. А каждому капитану, приведшему с собой свой отряд, выдавалось месячное жалованье в двести экю. Повелено было служить молебны в церквах. Все это сопровождалось оглушительным ревом труб.

Такое обращение властителя привело людей на площади в неистовый восторг. В воздух полетели шляпы и шапки. Народ стал кричать во все горло, что готов истребить всех врагов папы до единого. В довершение под окнами дворца наместника начались буйные пляски.

— Ну вот тебе и прекрасная оказия, — обратился Эктор к Кок-Эрону. — Соберем отряд, и я стану капитаном на службе его святейшества папы Климента XI.

ГЛАВА 9. СОЛДАТЫ ПАПЫ

Едва Эктор высказал мысль об отряде, как Кок-Эрон, скрестив руки, принялся расхаживать по комнате.

— Все это хорошо, конечно, — произнес он, — да только невыполнимо.

— Это ж почему? — спросил Эктор.

— На то есть десяток причин.

— Назови хоть одну.

— Назову сто.

— Давай, посмотрим.

— Для найма хотя бы полусотни человек нужно втрое больше денег, чем у нас.

— Сколько у тебя осталось отцовских денег?

— Тысяча экю.

— Прибавим сто дукатов мсье де Блетарена, получим от пяти до шести тысяч ливров…Неплохой капитал.

— Безделица.

— Ты так думаешь?

— Нет, не так: меньше, чем безделица.

— Что еще?

— Значит, первое — нехватка денег.

— Вещь сама по себе вполне достаточная.

— Да, но даже если бы деньги у нас были, нам ещё надо найти людей. А здесь одни монахи.

— Правда?

— Взгляните сами. — И Кок-Эрон указал на толпу богомольцев, проходивших по площади.

— Черт побери, ведь правда! Вот препятствие, о котором я не подумал.

— Есть и ещё препятствия.

— Еще?!

— А патент? Пусть у вас уже был бы хорошо вооруженный отряд. Но мог бы я, Кок-Эрон, поручиться за вас: вы же для начала убили аббата, дорогой маркиз де Шавайе.

— Честное слово, я совсем об этом забыл.

— Ну, в этом я не сомневался. Но в мире думают не так, как вам кажется. Недостаточно заявить:» — Я хочу…», чтобы получить все, что захочешь.

Эктор подождал, пока Кок-Эрон не выпустит пар. Дав ему поостыть, он сказал:

— Раз все так сложно, тогда нечего об этом и думать.

При этих словах Кок-Эрон начал крутить усы.

— Нечего думать! — вскричал он. — Вот уж достойное решение!

— Ты что же, хочешь, чтобы я занялся столь бесполезным делом? Ведь сам говоришь, что оно невозможно.

— Ваш покойный батюшка господин маркиз не знал слова «невозможно». Да ещё в ваши годы…Невозможно!.. Да вы к делу-то даже не подступились!

— К чему же его начинать? — Эктор принял самый унылый вид, на который оказался способен.

— Что, разве вы не знаете, что препятствия существуют только для того, чтобы их преодолевать?

— И ломать при этом себе шею.

— Да ничего не ломать, а добиваться успеха — вот для чего они, черт возьми! — вскричал возмущенный Кок-Эрон.

— Делай, как знаешь, а я не буду вмешиваться.

— Как вам будет угодно. Но если вы хотите добиться успеха в обществе, робея перед каждой трудностью, то далеко не уедете.

— А кто сказал, что напрасно?

— Что же можно сделать с ничтожными пятью-шестью тысячами ливров?

— Во-первых, не шесть, а восемь тысяч. Я забыл, что у меня ещё в кармане дукатов пятьдесят.

— Подумаешь, велика поддержка!

— Сударь, с этой суммой я вам наберу не отрядишко, а батальон.

— В стране монахов?

— Это дешевле. А солдат мы из них сделаем.

— Тогда пиши патент на свое имя, а не на мое…

— Разумеется, ведь вы прикончили какого-то там аббатика! Тоже мне, препятствие! Да за сто экю я вас в этом владеньи Рима сделаю белее снега!

— Всего за сто экю?

— За сто экю.

— Держу пари на эти же сто экю, что тебе это не удастся.

— Согласен, черт побери! — прокричал Кок-Эрон, сжимая мощными руками руку воспитанника.

— Всех твоих сбережений не хватит, если ты будешь заключать такие пари, мой бедный Кок.

— Это вы скоро от них разоритесь. Завтра же начну хлопотать.

— Хотя бы не буди меня при этом. Ты же понимаешь, нам ни к чему надрываться вдвоем.

— Ладно-ладно. Вы будете спать спокойно.

Спокойно? Этой ночью во сне Эктор во главе своего отряда разгромил всю австрийскую армию.

В отличие от своего хозяина Кок-Эрон предпочел действовать на другой день наяву. На рассвете он вышел из гостиницы. Его украшала большая шляпа с пером, кожаный камзол с таким же поясом, на котором болталась огромная шпага, сапоги до колен со звонкими шпорами и кинжал на боку. Все это довершали лихо закрученные вверх усы. В его карманах позвякивало серебро и золотые дукаты. Во внутренних карманах хранились почти готовые бумаги: оставалось заполнить лишь кое-какие пробелы.

Путь Кок-Эрона лежал к предместьям Авиньона. В ту ночь город спал лишь вполглаза. С утра все население высыпало на улицы; только и говорили об объявлении от имени наместника. Кругом слышались разговоры о сражениях, все горели жаждой битвы. Казалось, вчера ещё мирное население вернулось ко временам крестовых походов. Церкви наполнялись восторженными проповедниками, призывающими верующих к боям; монахи влезали на столбы и обещали полное отпущение грехов тем, кто возьмется за оружие, а заодно и царство небесное тем, кто погибнет во имя защиты прав церкви; молодежь возбужденно сновала по улицам, а горделиво смотревшие папские воины вызывали непреодолимое желание вырядиться в их одежды и пуститься, как Фердинанд Кортес, завоевывать неизвестные мексиканские земли.

Наш герой подкрутил усы, выпрямился, положил руку на эфес шпаги и в таком виде привлек внимание многочисленных мальчишек, с восхищением взиравших на него. Заметив это, он прошептал:

— Рыба есть. Стоит закинуть сети.

Затем он подошел к харчевне, где веселившиеся бродяги и зеваки пили, играли и вообще убивали время.

— Эй, господа! — вскричал Кок-Эрон, — есть ли средь вас желающие отправиться в Италию в составе отряда смельчаков под командой храброго капитана?

Застольные гуляки в большинстве своем повскакивали с мест.

— Я!.. Я!.. Я!.. — Вино позволяло им принимать быстрые решения.

— Тихо, тихо! — скомандовал Кок-Эрон. — Я знал, что среди вас есть умные люди, но чтоб их было столько…

— Так сколько нужно? — раздались голоса.

— Отряд моего капитана — тот же рай. Но не всем есть место в раю, — тянул с ответом Кок-Эрон.

— Говорите! Говорите! — В голосах уже слышалось нетерпение, заглушающее рассудок.

— Так, подождите, сейчас посмотрим, — произнес Кок-Эрон, роясь в карманах и вынимая из них вымышленные списки:

— Ну, человек на двадцать ещё найдется место.

Полсотни жаждавших приключений бросились к нему.

— Стойте, стойте, — произнес Кок-Эрон, — все равно все не попадете. Становитесь в ряд, посмотрим на вас.

Желающие выстроились в две шеренги вдоль стен харчевни. Кок-Эрон сел за стол. Ему принесли перо и чернила. Он разложил на столе бумаги, надул щеки и заявил:

— Наш отряд первым отправится в Рим. Мы первые вступим в битву и получим первые награды. Вам повезло, что вы здесь оказались. А Италия, господа!.. Вот это страна! Там так же трудно найти безобразную женщину, как перстень на лице у кошки. А ведь вы такие красавцы! И ещё там такое вино! Слыхали про такое — «Лакрима Кристи»? Вкус божественный!.. Все итальянские принцессы — их там столько же, сколько у нас пастушек — все с ума сходят по замужеству…И ещё в Риме, знаете, вовсю действует разрешение грехов. От них избавляются в одну минуту. Поэтому живут там и для удовольствия и для спасения души. Так что там у вас не будет никаких забот.

Кок-Эрон выбрал двадцать самых видных и хорошо сложенных рекрутов. Перед подписанием контракта Кок-Эрон изложил условия:

— Вы соглашаетесь следовать за маркизом де Шавайе в Италию; служить будете два года. Маркиз обещает вам покровительство папы, десять экю по прибытию в Рим, десять я даю сейчас и ещё по четыре экю ежемесячно.

Двадцать человек согласились на эти условия и подписались один за другим. Кок-Эрон собрал бумаги, спрятал оставшиеся деньги и всем видом показал, что собирается уходить.

— А как же мы? — прокричали пять-шесть повес, окружающих стол. До сих пор наш вербовщик делал вид, что их не замечает.

— Вы?! — удивленно спросил Кок-Эрон.

— Конечно мы! Вы же нас только что выбрали.

— Я?

— Да, вы.

— Но у меня уже есть двадцать человек.

— Нас-то вы тоже выбрали!

— Значит, я просто ошибся.

— Да вы же нам только что дали слово принять нас.

— Раз так, другое дело. Я представитель маркиза де Шавайе и потому обязан держать слово.

— Стало быть, мы можем рассчитывать…

— На ваши деньги. Вот они. Взмах пера под этой бумагой — и дело в шляпе. За пять человек он ругаться не станет. Это, скажу вам, такой человек…такой…А ну, подайте нам полсотни бутылок и десяток окороков.

Заказанный провиант был роздан его отряду. Назначив местом сбора гостиницу «Золотой фазан», Кок-Эрон вышел, сопровождаемый криками восторга.

»— Двадцать пескарей, — думал он, сворачивая за угол, — Еще три раза по столько — и дело будет сделано».

Он возвратился в гостиницу к ночи, обойдя немало кабачков. Эктор прохаживался перед входом, любуясь хорошенькими девушками.

— А, вот и ты, мой бедолага, — произнес Эктор, — я вижу, у тебя был неудачный день.

— Пол-отряда уже есть.

— Пол-отряда?!

— Пол-отряда?!

— Ну, как хочешь, я поверю в твоих рекрутов только когда их увижу. А пока дай мне взаймы десять экю в счет тех, что ты мне проиграешь. Я, видишь ли, встретил красотку и мне хочется купить ей лент.

Весь следующий день Кок-Эрон, уже верхом на лошади, занимался набором рекрутов. Пришлось ехать в соседние деревни, так как явно чувствовалась конкуренция со стороны других вербовщиков.

На третий день с рассветом Кок-Эрон вошел в комнату Эктора.

— Маркиз, — произнес он, раздвигая полог кровати, — ваши солдаты собрались у ворот. Они просят вас удостоить их чести вам представиться.

Через три минуту Эктор вместе с Кок-Эроном показался в окне. Раздалось громкое «ура». Стараясь скрыть радость, Эктор безразличным тоном спросил Кок-Эрона:

— Ну, отряд-то набран, но где же патент?

Кок-Эрон топнул ногой:

— Если вам было сказано, что будет, значит, будет.

— Это я слышу. Но мне больше нравится держать его в руках.

— Хорошо. Когда он вам нужен?

— Да хотя бы сегодня вечером…Но где ты его возьмешь?

— Получите в двенадцать. Все.

Через два часа после положенного начала работы Кок-Эрон решил, что самые дисциплинированные чиновники должны, наконец, собраться в Палате Наместника. Сунув для начала шесть ливров швейцару, чтобы тот не пускал посторонних, пока он будет говорить с ответственным за военные дела офицером, Кок-Эрон, наконец, дождался приема.

Офицер, с которым имел дело Кок-Эрон, был маленького роста, толстый, с хитрым набожным лицом. Одежда его носила приличествующий церковному государству священнический вид, включая скуфейку на голове.

— Сударь, — обратился к нему с поклоном Кок-Эрон, — мой господин поручил мне просить вас оформить ему патент на чин капитана. Стараясь усердно служить в пользу церкви, он набрал отряд в сто человек. Маркиз не вложит шпагу в ножны, пока святой отец не заставит врагов склонить перед ним головы.

— Такие благородные чувства делают честь вашему господину, — ответил офицер, вертя в толстых пальцах массивную золотую табакерку.

— Мой господин, — продолжал далее Кок-Эрон, — зная ваше милосердие, поручил передать вам эти несколько дукатов на милостыню бедным из вашего прихода, чтобы они молились за правое дело, которое мы собираемся защищать.

Одной рукой офицер взял шесть золотых монет в восемьдесят шесть ливров, положенных Кок-Эроном на стол, другой обмакнул перо в чернила.

— Желания вашего господина будут исполнены, — сказал сей аббат, приготавливаясь писать на пергаменте с гербом папы. — Вы говорите, он набрал сто человек?

— Да, сударь.

— У вас, конечно, на руках список?

— Вот он.

— Это как нельзя лучше…Прошу вас, назовите имя вашего достойного господина.

— Маркиз Эктор де Шавайе. — Кок-Эрон не постеснялся придать своему голосу побольше солидности при произнесении этих слов.

— Маркиз де Шавайе…Гм…Это имя мне не слишком знакомо, — произнес офицер, кладя перо. — Ну-ка, помогите мне вспомнить…Откуда родом ваш храбрый дворянин? А?

— Из Дофина.

— Постойте…Да, похоже, что так…Не замешан ли он в некоей дуэли?

— Да, был там один пустяк.

— Ах, Боже мой? — всплеснул ручками офицер.

— Но если б вы знали, как искренне он в этом раскаивается! Он жертвовал во все знаменитейшие церкви графства. Сверх того, он поручил мне просить вашу милость эти дополнительные десять дукатов взять на благочестивые дела.

— Согласен. Вы тронули мою слабую струну, предлагая заняться благочестивыми делами. Но скажите…Кажется, разнеслась молва, что его противник в результате этой дуэли умер. Это, конечно, клевета?

— Увы, не совсем.

— Что вы говорите! — вскричал офицер, от ужаса выпуская пергамент из рук.

— Ах, сударь! По правде говоря, дело это непонятное. От двух маленьких ран трудно было умереть. Противник маркиза сделал это нарочно, чтобы привести нас в отчаяние.

— Это большое несчастье!

— О котором мой господин соболезнует больше, чем кто бы то ни было. Он заказал тысячу обеден за упокой души умершего. А вот эти двенадцать дукатов он просил меня передать вам, чтобы вы употребили их по назначению.

— Не премину, — ответил офицер с умильным видом. Подняв пергамент, он уже готов был вписать имя маркиза, как вдруг отодвинул его и произнес:

— Мне говорили, что жертва, кажется, была лицом духовного звания. Я этому не поверил, но…

— Но это справедливо, — со вздохом ответил Кок-Эрон, опуская руку в карман.

— О Боже!

— Это лишь по наружности, — поспешил добавить славный воин. — По правде говоря, я не верил, что наш противник был аббатом. Скорее всего, он просто присвоил себе этот сан.

— Все равно…Это сомнительное дело…Оно ужасно…

— Настолько ужасно, что мой господин готов на все, лишь бы искупить свою вину.

— Его намерения благочестивы. Если вы точно уверены, что несчастная жертва присвоила себе духовный сан, на которое не имела права…

— Да я в этом уверен…Кстати, сударь, хорошо бы, если бы вы согласились принять для часовни святого Бенедикта вот эти пятнадцать дукатов. Мой господин сохранил бы к вам вечную благодарность. Ведь вы помогли бы сгладить в душе маркиза следы невольного преступления.

— Я исполню желание вашего господина, — отвечал офицер, беря предложенные в очередной раз деньги. — Он такой достойный господин и добрый католик…Посидите пока, а я выпишу вам патент.

В двенадцать Кок-Эрон вернулся в «Золотой фазан».

— Вот вам ваш патент, — сказал он Эктору. — Ну и стоил же он мне…Дайте-ка сосчитать…Шесть и десять, двадцать восемь и пятнадцать — всего сорок три дуката…Почти тысяча двести ливров с канцелярскими расходами. Дорого, но зато все в порядке. Получите.

— Ну, дорогой Кок, раз уж я обязан тебе чином капитана, не могу предложить меньше, чем должность поручика под моим начальством, — вскричал обрадованный Эктор.

И меньше чем через шесть недель обученные Кок-Эроном рекруты заряжали ружья и работали штыком не хуже бывалых воинов. Сам капитан по вечерам упражнялся под руководством своего поручика.

Войска папы в составе трех тысяч человек были разделены на три полка и шесть батальонов. Командовал ими швейцарский генерал, присланный из Рима.

Несколько месяцев спустя после полного укомплектования и подготовки папское войско отправилось в Марсель. Оттуда на галерах папы и кораблях французского короля оно должно было переправиться в Рим.

Прибыв в Марсель, войско расположилось по домам жителей, как будто оно принадлежало самому королю, и стало ждать отплытия.

ГЛАВА 10. КОГДА ВЫ НЕ ОРИГИНАЛЬНЫ

По верховному замыслу следовало дожидаться галер папы. Но к приходу войска в Марсель они ещё не прибыли из Италии. Солдатам оставалось кушать марсельские сардины в оливковом масле и ухаживать за хорошенькими горожанками. Надо заметить, что в таких условиях отсутствие галер этими современными крестоносцами и не замечалось. Со своей стороны, среди представительниц прекрасной половины Марселя нашлось немало таких, которые молили небо, чтобы подобная война никогда не прекращалась.

Эктор в чине капитана был помещен на жительство к одному дворянину, чей дом находился на площади Линш. В семье хозяина проживал его двоюродный брат. Сей кузен приехал из Америки — страны, где наживают состояния, — ухитрившись промотать там свое. Однажды он разговорился с Эктором.

— Ей-Богу, — сказал он, выслушав пламенные речи Эктора о воинской службе, — во мне рождается желание стать солдатом.

— Великое это дело, — присоединился к ним Кок-Эрон, — и славное ремесло.

— Если вы согласны принять меня в отряд, я подпишу ваши условия не глядя.

— Вот они, — быстро нашелся Кок-Эрон. У него из отряда сбежал солдат, которого прекрасные глаза одной каталанки переманили в Испанию.

«Американец» подписал, и у маркиза де Шавайе появился ещё один дворянин.

Между тем время шло, галер все не было. Эктор вместе с другими офицерами разгонял скуку ночными кутежами с битьем бутылок о спины лакеев, игрой в карты, битьем стекол и прочими полезными для молодости упражнениями. «Американец» тоже старался не отставать от других. У него ещё оставались пистоли и дублоны от растраченного состояния, что позволяло ему весело проживать их в ожидании того момента, когда его карманы наполнятся римскими экю.

И вот однажды «американец» играл в одной из кофеен на Мосту Любви. За одним столом с ним оказался Эктор. Конечно, они хорошо поужинали и повели большую игру в обществе девиц, усиленно строивших глазки. Среди ночи часть игроков ушла, остались только самые ярые. Они хотели вернуть свой проигрыш, да и в ту ночь им никто не предложил влезть в окно.

Итак, капитан Эктор и «американец», до того ни выигравшие, ни проигравшие, играли, чтобы разогнать скуку. По их виду можно было заключить, что они из тех, кто не способен отказаться от игры, не опорожнив предварительно свои карманы.

— А что, господин капитан, — сказал солдат, тасуя карты, — не сыграть ли нам с вами в ломбер? Ставлю дублон.

— Давайте, — ответил Эктор, уже целых две недели как владевший искусством игры.

Сев напротив солдата, он выложил рядом с его дублоном двойной дукат.

Через три партии французский дукат оказался в паре и испанским дублоном.

— На все, — ответил на такое поведение своего бывшего дуката Эктор и положил на стол четыре дуката. Он выиграл.

— Ставлю четверной, — произнес солдат.

— Ставлю два, — ответил капитан. Его уже погнала вперед страсть, мало поддающаяся контролю — азарт.

На этот раз дело несколько затянулось. Но под конец счастье, похоже, отвернулось от Эктора. Настал момент, когда солдат произнес слова, часто употребляемые в таких случаях:

— Не желаете ли отыграться?

— Разумеется, — ответил Эктор. — Вот десять дукатов. Мой ход.

Он сдал карты, смело сделал ход — и проиграл.

Под утро Эктор выворотил все свои карманы. Солдат заметил этот красноречивый жест.

— Что, хватит? — спросил он.

— Вовсе нет. Ставлю двадцать дукатов. Они в кассе у моего казначея.

— Касса, казначей…Предмет, которого у меня никогда не было, и человек, в котором я уже давно не нуждаюсь.

— Это мой поручик.

— Господин Кок-Эрон?

— Он самый. Деньги у него.

Через несколько минут двадцатка отправилась вслед за своими бывшими друзьями.

— Продолжаю! — вскричал Эктор. Он помнил: у Кок-Эрона были заначки на черный день.

Еще несколько минут. Результат, разумеется, прежний.

— Ну! — воскликнул капитан, — на этот раз понто!

— И без манильи (старший козырь. — Прим. перев.)

— Я её поймаю!

— Пожалуйста.

— Еще двадцатка.

— Ваш казначей — сплошное счастье!

— Похоже, оно переходит на вашу сторону.

— Вы думаете?

— Уверен, — ответил капитан, проигрывая. — Еще две партии, и мой казначей останется без казны.

— Два хода, стало быть, у вас ещё есть.

— Сыграем один. Надо беречь время.

— Очень верно сказано.

— Вот она, манилья! — вскричал Эктор. — Наконец-то она меня посетила!

— И правда. А меня посетила спадилья, — спокойно ответил солдат, демонстрируя пиковые тузы.

— Вот теперь моя касса пуста, — философски заметил Эктор, потирая руки.

— Как!.. В ней больше ничего нет?

— Да…Впрочем, постойте-ка, мне пришла в голову мысль.

— В виде наличных?

— Нет, но почти.

— Посмотрим, что за мысль.

— Вы ведь знаете мою лошадь?

— Темно-гнедую?

— У меня другой нет. Она стоит двух тысяч ливров, не правда ли?

— Это ещё дешево.

— Ставлю тысячу.

— Согласен.

Эктор сдал карты. Через минуту солдат произнес:

— Похоже, я выиграл.

— Я и не сомневался.

— Пол-лошади мои?

— Пол-лошади? Это же ни то ни се. Играем на оставшуюся половину.

— И правда, ведь это избавит вас от необходимости резать её пополам. Ваш ход, капитан.

Через минуту вторая половина присоединилась к первой.

— Все четыре ноги ваши, — заметил Эктор.

— Верно! Ставим их на карту.

— Вы-то поставите, а что поставлю я?

— Так что, все кончено? — Солдат поднялся.

— Стойте, ещё минуту. — Эктор остановил солдата.

— Сколько угодно.

— У меня есть еще…мой отряд.

— Это же превосходная мысль, дорогой капитан!

— Мысль стоит пятьдесят тысяч ливров.

— Это даром.

— Стало быть, вы принимаете?

— Если все мои товарищи так же храбры, как я, позвольте их считать, по крайней мере, по пятьдесят франков за штуку…пардон, за человека.

— Ну, пусть. Если не возражаете, разделим их на четыре части.

— То есть по двадцать пять штук…тьфу, человек?

— Цена — тысяча двести пятьдесят.

— Превосходно, капитан. Вы настоящий мужчина.

— Снимайте и берегитесь. Я возглавляю отряд, который вернет мне мои сокровища.

— Я, естественно, нападаю. — Солдат стасовал и сдал.

Первый взвод быстро попал в плен.

— Капитан, берегитесь! Счастье не на вашей стороне. — Солдат был дворянином и потому не лишен уважения к противнику.

— Э, счастье переменчиво. Надо лишь уметь его схватить.

— Осторожно, капитан, не испытайте поражения.

— А, может быть, и победы.

— Итак, вы продолжаете играть?

— У меня решимости больше, чем когда-либо. Все или ничего.

Игра возобновилась. Эктор проиграл. Поднявшись, он отвесил поклон своему счастливому противнику.

— Капитан, — произнес он, — мой бывший отряд принадлежит вам.

— Как? Предводитель бежит с поля сражения, потеряв армию? — вскричал «американец». — Еще можно отыграться!

— У меня больше ничего нет.

— Неправда: у вас есть честное слово.

— Это для меня слишком дорого, — возразил Эктор. — Я не ставлю на кон то, что не имею права проигрывать.

«Американец» молча поклонился.

— Прощайте, — произнес Эктор, протягивая ему руку, — здесь по-прежнему остаются солдат и капитан, только роли переменились.

Нечего и говорить, кварталы города выглядели в то утро слишком мрачными, чтобы поднять настроение возвращавшемуся домой Эктору.

Войдя в свою комнату, он застал Кок-Эрона в кресле с отчетами о деятельности отряда в руках.

— Оставь это, — сказал Эктор, указывая на бумаги, — сегодня нам будет не до этого.

Он отстегнул шпагу, бросил шляпу в угол и упал в кресло.

— Друг мой, я ведь играл, — сообщил он.

Кок-Эрон внимательно следил за ним.

— Проиграли?

— Играть, проигрывать — это одно и то же.

— Сколько проиграли?

— Все, что было.

— Дукатов тридцать?

— Примерно.

— И все?

— Как же! — Эктор старался говорить уверенно, прямо глядя Кок-Эрону в глаза.

— Сударь, заявляю вам, что вы никогда ничего не поймете в игре.

— А что бы ты делал на моем месте?

— Я бы продолжал играть.

— Вот как?

— И выиграл бы.

— Так вот я сделал то же и проиграл.

— Много?

— Кажется, кассу отряда.

— Надо было её отыграть.

— А как?

— Продолжать игру.

— Но с чем?

— Вы носите звание капитана, а задаете такие пустяковые вопросы!

— Ты прав.

— Я бы поставил на карту свою лошадь.

— Мою темно-гнедую?

— Разве дело в цвете?

— Не сердись.

— Но с вами нельзя иначе, вы же никогда не действуете, как положено!

— Напротив…Я ведь подумал, что ты дашь мне этот совет, и поступил точно так же.

— Это же прекрасно!

— Прекрасно? Когда нет счастья?

— Вот как?

— Лошадь я тоже проиграл.

— Что, всю?!

— Ты что же, хочешь, чтобы я оставил у себя ухо, что ли? После этого я прекратил игру.

— Вот это-то и плохо.

— Разве не достаточно?

— Если бы я был там, я посоветовал бы вам поставить на карту отряд.

— Чтобы проиграть и его?

— Ну нет, счастье повернулось бы к вам лицом.

— Ты снова ошибся.

— Вы играли и на отряд?!

— И проиграл.

При этих словах Кок-Эрон грохнул кулаком по столу.

— Проиграть такой отряд, — вскричал он, — отряд, который я с таким трудом собрал! Да с ним бы мы завоевали целую провинцию! Черт возьми, зачем же вы играли, сударь?

— Ты что, не знаешь, зачем? Да просто чтобы играть.

— Вот чего бы вы никогда не сделали, слушай вы меня!

Эктор расхохотался. В ту же минуту за окном раздался пушечный выстрел. В ответ последовали другие, более близкие. Все жители дома высыпали наружу.

Сквозь дым, окутавший крепости Святого Иоанна и Святого Николая, можно было разглядеть эскадру галер, входящих в бухту. На передовой галере развевалось белое знамя с изображением ключей Святого Петра.

— Итак, — произнес Эктор, — я отправился в путь капитаном, к цели приду солдатом.

— Далеко же вы уйдете с такими мыслями, — пробурчал Кок-Эрон, с раздосадованным видом поправляя портупею.

— Подумаешь! Народная мудрость гласит: надо отступить, чтобы подальше прыгнуть. В ожидании прыжка, мой друг, пойди отдай документы американскому кузену.

Четверть часа спустя на улицах забили барабаны, собирая войско. Раньше всех прибежали те, кто находился в питейных домах. Менее проворными оказались те, кто пребывал в объятиях местных Эвридик, впавших в отчаяние при мысли о разлуке.

Наконец, к вечеру большая часть шести батальонов была погружена на галеры и фрегаты. Всю ночь собирали остальных, кто не в состоянии сам был прийти на пристань, слишком погрузившись в объятия Бахуса и Венеры. Все же в десять утра эскадра, распустив паруса (прекрасное зрелище, скажу вам, господа!), вышла в открытое море.

Эктор появился на борту королевского фрегата в одежде простого солдата. Его новый капитан хотел было предоставить ему привилегии дворянина, свободно следующего за своим отрядом, но Эктор решил, что должен подавать пример дисциплины с самого начала.

Кок-Эрон, ещё более суровый и замкнутый, продолжал исполнять обязанности поручика, как будто он по-прежнему служил под командой Эктора. Но на четвертый день вышел на палубу почему-то без шарфа и прочих отличий своего звания. На нем была та же одежда, что и на его господине. Тот лежал на солнышке, прислонясь к канатам.

— Что за перемены? — вскричал Эктор. — Ты был прекрасен, как Феб, а теперь мрачен, как старый грош.

Кок-Эрон сделал движение, будто умывал руки.

— Похоже, — продолжал, смеясь, Эктор, — твой чин поручика присоединился к моему капитанству.

— Именно так.

— Ты тоже проигрался?

— Нет…Я продал свой чин.

— Ну, это не оригинально.

— Сударь, оригинальность не носит на себе изображения короля. Зато оно имеется на пистолях. Их-то я и предпочел, чтобы спасти свой кошелек. Ведь на него было жалко смотреть, такой он был пустой и сморщенный, как старик.

Эктор молча пожал другу руку.

Счастливый и гордый, Кок-Эрон принялся расхаживать по палубе с задумчивым видом законодателя, создающего новый указ.

Через несколько часов кормчие возвестили о появлении на горизонте бухты Чивита-Веккья, где вечером фрегат бросил якорь.

ГЛАВА 11. ЦЫГАНЕ

Из Чивита-Веккья войска прибыли в Рим. Их разместили частью в городе, частью в крепости Святого Ангела, но на другой же день было объявлено о роспуске армии. Война между папой и императором так и не началась. Из казны святого отца выдали хорошее вознаграждение офицерам и по десять экю солдатам, после чего каждый мог возвращаться домой. Но далеко не все этому последовали. Если ты оставил отечество, чтобы покорить десяток столиц мира, просто так домой не возвратишься.

В ожидании развития событий Эктор и Кок-Эрон поселились в харчевне.

Прошел почти год, как Эктор покинул свой Замок Волшебниц. Он возмужал, завел усики, приобрел сноровку воина и мужчины, не поддающегося ударам судьбы. Словом, он был готов к новым приключениям.

Надо сказать, в отшельники он не готовился. Его друзьями были молодые дворяне, вместе с которыми он проводил время в играх и веселье. Судьба словно решила возместить ему утраченное: он больше выигрывал, чем проигрывал. И тем жил, хотя и не сутяжничал из-за невозврата ему долгов. Для этого он был достаточно щедр.

Что касается Кок-Эрона, тот старался не докучать своему господину. По его мнению, чем больше тот перепрыгнет рвов в эту пору жизни, тем больше он приобретет опыта на будущее. Иногда его, впрочем, будоражил голос совести, но после некоторого раздумья он обычно его успокаивал.» — Хороший наездник — тот, кто часто падал», — вспоминал он в это время известную пословицу.

Тем временем спокойная жизнь порядком надоела Эктору. Однажды, возвратясь под утро домой после ночи, во время которой маски, вино и карты делали свои обычные чудеса, он растолкал спящего Кок-Эрона, объяснил, что нужно срочно ехать, рассчитался с трактирщиком и сам побежал оседлывать лошадей.

Кок-Эрон со сна понял одно: в доме пожар. Он бросился вниз. На его глазах Эктор вскочил на лошадь, сунул экю слуге и поскакал со двора. Кок-Эрон проделал то же самое (насчет экю, правда, достоверных сведений нет) и бросился вдогонку своему господину. На углу улицы он нагнал Эктора.

— Эй, сударь, куда это мы мчимся?

— Не знаю.

— Как так? Зачем мы едем, в таком случае?

— Так надо. Мне все это надоело.

— Что за глупость!

— Потому-то я её и делаю.

Кок-Эрон кричал, Эктор хохотал. В таком состоянии они добрались, наконец, до полей, где Эктор решил дать отдохнуть лошадям.

— По крайней мере, сударь, — не переставал ворчать Кок-Эрон, — вы хоть простились с друзьями?

— И не думал.

Кок-Эрон спрыгнул на землю.

— Что же подумают в Дофине, если вы и дальше будете так себя вести?

— Вот еще! Разве мсье Тартапаж, убитый вчера на дуэли, простился с нами?

Достойный слуга было замолчал, но не надолго.

— Маркиз, — произнес он суровым голосом, — после такой езды где, по-вашему, мы остановимся?

— Да на первом же постоялом дворе, разумеется, когда наступит время обеда.

— Нет, с вами говорить — гороху надо наесться. Да разве я спрашиваю вас про обед?

— Но ты же хотел знать, где мы остановимся.

— Да ладно вам! Я, черт возьми, знаю, что в дороге обедают. Я вас спрашиваю, куда мы едем, а не где будем обедать.

— Э, брат, ты хочешь знать, чего я сам не знаю.

— Ну, знаете…Что же, вы хотите сказать, что если бы эта дорога вела в Татарию, мы бы с вами туда и ехали?

— Конечно. Впрочем, надеюсь, она туда не ведет.

— Мы что же, по-вашему, какие-нибудь…жуки, что ли, летим, не знаем, куда?

— Тогда послушай меня, дорогой друг. Смотри, прекрасное утро, свежий воздух. Перед нами вьется полевая дорога, она, как кокетка, манит нас за собой. Под нами добрые лошади, в карманах — звон дукатов, на боку крепкие шпаги. Мы сильны и здоровы, свободны, как птицы. За поворотом нас ждет пьянящая воображение неизвестность. Да за такую фантазию не жалко и жизнью пожертвовать!

— Да, посмотрел бы я на вас, когда настанет черед ломать шею за такую фантазию.

Философия мудрого воина положила-таки конец спору. Ибо этому способствовало появление на горизонте полуразвалившейся харчевни, издалека заметной по символическому признаку — раскачивающейся на ветру сосновой ветке.

Итальянские сыр, колбаса и ветчина несколько утешили Кок-Эрона. В этом ему помог и Эктор, раскритиковавший стол и кухню харчевни.

Так прошло пять-шесть дней путешествия. Наконец, они прибыли в Феррару, где в бедной харчевне им смогли предложить лишь яичницу. Хозяин открыл бутылку вина и вышел под предлогом поиска колбасы.

Некоторое время спустя Кок-Эрон решил кликнуть хозяина. Но тот все не появлялся.

— Видно, колбаса эта довольно далеко закатилась: вот уже десять минут, как он её ищет, — проворчал сей доблестный солдат.

Он вышел наружу, но и там никого не обнаружил.

— Что-то мне это не нравится, — промолвил он, возвратясь. — Этот итальянский постоялый двор сильно напоминает испанскую корчму. Уедемте отсюда, сударь, да поскорей.

И он отправился в конюшню. Эктор положил на стол деньги и вышел следом. Тут из-под навеса раздался крик его верного слуги:

— Сударь, лошади исчезли!

— Верно, хозяин взял их, чтобы быстрее найти колбасу.

— Что он, карета, что ли? Зачем ему две лошади? Да он их просто украл!

— Возможно!

В отчаянии Кок-Эрон уставился на то место, где ещё недавно были лошади.

— Как же он так неслышно увел их, разбойник? — Его горю, казалось, не было предела.

— Очень просто. Посмотри на землю, где они били копытом. Видишь кусочек тряпья?

— А, черт! Он обвязал им копыта. Ну нет, око за око, зуб за зуб. Он украл лошадей, я сожгу его дом.

Эктор взял его за руку:

— От этого тебе не станет легче. Оставь дом и пойдем их искать.

Они условились идти различными дорогами и встретиться у постоялого двора.

Эктор, отправившийся своей дорогой, не прошел и полумили, как увидел бежавшего к нему ребенка с мокрым от слез личиком. За ним мчался огромный пес, из пасти которого шла пена.

Эктору понадобилось только несколько секунд, чтобы пристрелить бешеную собаку. Но тут на дорогу выскочила женщина с палкой. Ребенок бросился к ней. Она подхватила его на руки и покрыла личико поцелуями. Затем она обратилась с вопросом к Эктору:

— Это вы убили собаку? — Речь выдавала в ней неместное происхождение.

— Я.

Женщина приблизилась к Эктору и покрыла его руку поцелуями.

— Благодарю, — произнесла она на своем странном наречии и исчезла в полях.

Эктор отметил про себя, что кожа её словно была покрыта сажей, да на лице выделялись огромные красивые глаза.

Ничего не найдя интересного на дальнейшем пути, Эктор присел на краю рва. Расчет был прост: раз он не смог найти для себя дела, пусть оно само его найдет.

Не прошло и пяти минут, как к нему подъехал какой-то старый бродяга. И хотя он был в рубище, лошадь у него казалась довольно приличной.

— Не хотите ли лошадь купить, господин? — обратился он к Эктору. У него было обезьянье лицо, а на голове — красная шапка, обшитая золотыми галунами. — Если она вам понравится, дешево продам.

— За сколько же?

— За пятнадцать дукатов.

«Дешево, — подумал Эктор, — похоже, этот барышник принадлежит к обществу очередного брата Иоанна итальянского происхождения».

— Что ж, цена сходная. А лошадь-то твоя ли?

— Э, дорогой господин, да в наше время сам испанский король едва ли сможет доказать, что Милан принадлежит ему.

Эктор подивился сообразительности старого бродяги. Улыбнувшись, он спросил:

— По крайней мере, скажи хоть, по какому случаю это животное оказалось у тебя в руках?

— Да очень просто. Я купил эту лошадь за три экю у пьемонтского солдата, которому она досталась в бою.

— Пятнадцать дукатов за три экю? Совсем неплохо, а?

— Ясное дело. Расходы на содержание, да и барыш…

— Ты прав.

Очень возможно, что все было не так. Но в положении Эктора подобное происшествие сулило большие перспективы, и жаль было их упустить. Эктор дал бродяге пятнадцать дукатов. Тот соскочил с лошади гораздо проворней, чем можно было ожидать от человека его лет, и бросил уздечку в руки Эктора.

— Прощайте, господин хороший, желаю удачи с этой конягой.

И он с поклоном исчез проворней обезьяны.

— Вполне возможно, старый плут смеется надо мной, — произнес вслух Эктор, глядя, как барышник мчался по направлению к сосновой роще.

Он ещё раз осмотрел покупку. У лошади была прекрасная наружность: тонкие ноги, широкая грудь, сильная шея, крепкая поясница, живые глаза и маленькая голова. С каждым новым открытием покупатель, разглядывая её, испытывал все большее удовольствие.

Вдоволь покружив вокруг покупки, Эктор решил, наконец, взобраться на нее. Он было поднял ногу, чтобы вставить её в стремя, но лошадь повернулась и стала к нему грудью. При вторичной попытке она встала на дыбы. Третья и четвертая окончились не лучшим образом.

»— Интересно, не придется ли мне вести её на поводу подобно лакею?» — подумал Эктор.

Он приготовился прибегнуть к насилию, как вдруг, откуда ни возьмись, явилась толпа человек в тридцать, вооруженных ножами и палками и издававших дикие вопли.

— Отдай лошадь! — вопил один.

— Это наша лошадь! — вторил другой.

— Ты её украл! — голосил третий.

Эктору удалось освободиться от ближайших из них. Но за это он лишился пистолета и шпаги. Оставалось одно: Эктор вынул кошелек и, вынув несколько дукатов, швырнул в лицо негодяям. А сам твердым шагом отправился вон из толпы. В его поведении, видимо, было столько достоинства, что толпа расступилась и дала ему дорогу.

Женщины и дети бросились подбирать деньги. Но тут возникла новая ситуация. К ним подошла цыганка, ранее не принимавшая участия в вымогательстве. То была женщина, сына которой Эктор недавно спас от собаки. Она мигом поняла, в чем дело, и подхватила Эктора за руку.

— Пойдем, они все тебе вернут, — сказала она, увлекая его к цыганам, делившим деньги. Обратившись к соплеменникам на своем языке, она заставила их возвратить добычу.

— Все тут? — спросила она их по-итальянски.

— Вот ещё пятнадцать, — откликнулся старый плут, неожиданно возникший перед ними.

— А, это ты! — воскликнул Эктор.

— Не сердитесь на меня, господин, — сняв шляпу, сказал тот, — всякий живет своим интересом.

— Скажи только, честный торговец, не ты ли объезжал эту лошадь?

— Я сам! — торжествующе отвечал цыган. — Чудо, а не выездка, верно? Никто не сможет на неё сесть, кроме меня. Она следует за мной, как собака …Она мне приносит в год двести дукатов: ведь я продавал её уже раз тридцать…Иди сюда, Маб.

Лошадь, не скрывая удовольствия, подбежала к хозяину, потерлась о него мордой и заржала.

— Тебе все вернули? — спросила Эктора цыганка.

— Да…Все, пожалуй, — ответил Эктор, — но мне хотелось бы кое-что узнать.

— Говори.

— Спроси у них, не видели они двух лошадей: серую в яблоках и гнедую.

— Я их видел, — ответил старый хитрец. — Они у меня.

— Как, негодяй, это опять твои дела?!

— Но, сударь, занимаясь таким делом, должен же я красть лошадей.

— Немедленно верни, — скомандовала цыганка.

— Сейчас! — И старый плут умчался, как стрела.

Тем временем Эктор собрал возвращенные дукаты и швырнул их обратно в толпу.

— Я не беру назад то, что дал однажды, — произнес он.

В ответ раздались радостные вопли.

Цыганка с восхищением взглянула на Эктора.

— Честен, храбр, великодушен, — произнесла она. — Дай-ка твою руку.

И повернула руку Эктора ладонью вверх.

— Ты хочешь погадать? — спросил он.

— Да. Будущее любит храбрые сердца и щедрые руки. Оно должно наделить тебя счастливыми днями.

Она принялась внимательно разглядывать линии на руке Эктора. Тот с улыбкой наблюдал за ней. Цыганка положила свой палец на указательный Эктора и медленно провела им почти до самого конца. Вдруг она остановилась и быстро оттолкнула руку Эктора.

— Поздно! Поздно! — вскричала она.

— Что поздно? — удивленно спросил Эктор.

Цыганка медленно покачала головой. Медный цвет её лица внезапно словно помертвел. Она подняла свои большие черные глаза на Эктора, внимательно взглянула на него, положила свой таинственный палец на плечо молодого человека и поцеловала его в лоб, нежно и горячо, как мать. Эктору почувствовался все же какой-то холодок, передавшийся через губы.

»— Странно, нежность и холод», — промелькнуло у него в мозгу.

Но тут громкий лошадиный топот прервал его тревожные мысли. Это был Маб в сопровождении двух его лошадей, которые старый барышник держал под уздцы.

— Получи своих лошадей, — тихо сказала цыганка, — поезжай, и да будет твоим проводником Тот, кто наблюдает за нами с высоты небесной.

— Ты не хочешь ответить мне? — спросил Эктор.

Цыганка взяла руку Эктора, сжала её обеими руками и покачала головой.

— Нет, — ответила она, — чему быть, того не миновать. Ты и так все узнаешь слишком рано.

— Или слишком поздно, — улыбаясь, ответил он.

Эктор вспрыгнул на гнедую лошадь, взял поводья серой и поскакал.

— Поезжай, — печально произнесла она. — Помни, что есть на земле душа, которая будет за тебя молиться.

Кок-Эрон радостно встретил его на пороге постоялого двора. Вскочив на серую лошадь, он поскакал за своим господином.

В дороге Эктор рассказал о своем приключении. Когда он дошел до слов цыганки, Кок-Эрон задумался.

— Какого черта она хотела сказать своими предсказаниями? — спросил он.

— Что говорит этот жаворонок? — спросил в ответ Эктор, показывая на птичку, висевшую в воздухе и издававшую чудесные трели.

В Ферраре Эктор слышал, что маршал де Вийерой собирался укрыться в Кремоне, которой угрожал принц Евгений. Вообще, чувствовалось, что в этой части Миланского герцогства должны разразиться важные события. Эктора, разумеется, привлек запах пороха, почудившийся ему в этих известиях.

Попадавшиеся им по дороге беженцы утверждали, что город окружен со всех сторон, что страну наводнила бесчисленная австрийская армия и что никогда маршал де Вийерой не сможет противостоять такому бравому военачальнику, каким был принц Евгений.

— Я так думаю, — сказал как-то Эктор, — цыганка хотела сказать, что я прибуду в Кремону слишком поздно, чтобы успеть к её взятию.

Наконец в один прекрасный день они заметили с вершины холма городские колокольни, а за ними лагерь австрийцев.

ГЛАВА 12. КОРОННЫЙ ПОЛК

Был февраль 1702 г. Туман покрывал серой ватой окружавшие город поля. В десяти шагах уже нельзя было увидеть даже лошадь. Нашим героям пришлось, спешившись, двигаться на ощупь, чтобы найти ночлег. Наконец они набрели на полуразрушенную хижину, привязали лошадей, нашли кое-какие остатки сена и отправились искать другой дом, где им тоже посчастливилось бы найти хоть какой ужин и для себя.

Не прошли они и десятка шагов, как услышали тихий людской говор. Еще стали слышны шаги, легкие, как шелест ветерка.

Эктор и Кок-Эрон машинально схватились за оружие. Показался свет фонаря, но руки, державшей его, не было видно.

Они спрятались за дерево и ждали, наблюдая за фонарем. Наконец из гущи туманного облака вышла группа людей. За ней поодаль следовала вторая.

— Пошли за ними, — произнес Эктор.

Незаметно присоединившись к прошедшим, они пошли вслед за ними. Люди были в белых плащах, разговор вели между собой только шепотом. По счастью, плащи наших искателей приключений были похожи, что позволило им остаться незамеченными.

Не вызывало сомнения, что это была военная вылазка. Дело принимало опасный оборот. Но это-то и привлекало Эктора.

Пройдя шагов сто, шедший впереди с фонарем остановился и произнес по-немецки:

— Здесь.

— Ясно, — шепнул Кок-Эрон, — это австрийцы. Экое осиное гнездо!

— На их жала у нас найдутся свои, — хмыкнул Эктор.

В том месте, где остановились австрийцы, стоял разрушенный дом и зияла яма, прикрытая ветками и хворостом. Проводник поставил рядом с ямой фонарь так, что тот освещал спуск, и австрийцы гуськом начали спускаться в яму. Двое из них стали по бокам, готовые немедленно встать на зищиту по тревоге.

Оба наших героя, разумеется, последовали за австрийцами. Насколько мог судить Эктор, они шли по старому, неиспользуемому водопроводу. Некоторое время шли тихо. Но вдруг передний солдат обратился к шедшему за ним Эктору:

— Здорово придумал наш генерал, правда?

— Правда, — Эктор решил отвечать покороче: его немецкий язык, освоенный с Кок-Эроном, не позволял вести светские беседы.

— Вот уж удивятся там, наверху, — продолжал солдат.

— Конечно, — ответил Эктор.

— Проползем, как кроты, и набросимся, как волки.

— Проползем и набросимся.

Тут, к счастью, солдат споткнулся и замолчал.

»— Похоже, мы собираемся напасть на неприятеля врасплох, — думал Эктор. — Но раз этот неприятель — наши друзья, сделаем так, чтобы затея господ австрийцев не удалась».

Прошли минут десять-двенадцать. Царило напряженное молчание, усугубляемое глубоким мраком. Вдруг вдалеке блеснул новый свет.

— Все идет прекрасно, — сказал солдат. — Город спит, наши бодрствуют.

Через несколько минут оба факела сошлись. Эктор остановился среди замерших солдат. Они находились в погребе, примыкавшем к водопроводу. В стене погреба зияла полуоткрытая дверь. За нею, естественно, виднелась лестница, терявшаяся во мраке.

Эктор невольно вздохнул. Знакомый солдат расценил это по-своему.

— Погоди, ещё рано тревожиться. Вот если их часовые проснутся, тогда…

Эктор решил промолчать.

Когда все солдаты собрались в погребе, — а их было человек сто, — офицер принялся выводить их по лестнице наверх. Там они вышли в комнату, где их встретил священник. В глубине комнаты также находились солдаты, вооруженные топорами и пистолетами.

— Все идет нормально, — по-итальянски обратился священник к начальнику отряда.

Тот поблагодарил.

В нижнем этаже дома, к которому примыкал водопровод, оказалось несколько комнат, где Эктор насчитал до семи сотен солдат.

Спустя некоторое время все вышли на улицу. Туман начинал рассеиваться. Утренняя заря слабо затеплилась над крышами.

— Иди в ту сторону, я пойду в другую, — тихо сказал Эктор Кок-Эрону.

Заметив справа глухой тупик, Эктор смело бросился туда. Улица вилась между домами, подобно змее. В два прыжка Эктор скрылся от возможного преследования.

Через некоторое время он остановился и прислушался. Ничего. Он побежал дальше, выбежал на улицу пошире, стал искать какую-нибудь казарму или гауптвахту. Наконец, добежав до площади, он увидел строящихся солдат.

— В ружье! В ружье! — закричал он. — Там австрийцы!

Его окружили, с недоверием слушая о каких-то австрийцах в городе. Но тут в конце улицы, выходящей на площадь, показалась пехота.

— Вот они! — прокричал Эктор. — Это австрийцы!

— Вперед, марш! — скомандовал полковник.

И полк бросился за своим командиром навстречу врагу. Загремела перестрелка, город проснулся и вступил в бой.

Между тем Кок-Эрон, метнувшийся в другую сторону, тоже наткнулся на солдат, которых известил об австрийцах. Начальник этих солдат отправился с Кок-Эроном к дому священника.

За одним из поворотов они наткнулись на врага. Завязалась перестрелка. Тем временем австрийцы с удивительным проворством разобрали старые ворота в городской стене, заложенные камнем и никем потому не охраняемые. В образовавшийся проход ворвался принц Евгений с новыми полками.

Тем временем генералы вместе с маршалом де Вийероем, удивленные возникшей перестрелкой, верхом отправились на главную площадь, где был назначен общий сбор на случай тревоги. А барабаны гремели уже на многих улицах, играли трубы, спешно формировались батальоны, которые направлялись в центр города навстречу неприятелю.

Коронному полку, встреченному Эктором, удалось вытеснить противника с площади и с соседних улиц. Хотя австрийцев было больше, французы бились отчаянно, что явно смущало противника. Вскоре к ним присоединились ирландские батальоны и Кирасирский полк. Туда же на площадь прибывали офицеры из разных частей города. Коронным полком теперь командовал де Праслен, заменивший убитого полковника. У одного из прибывших он спросил:

— Где маршал де Вийерой?

— Взят в плен!

— Маршал в плену?

— Вместе с пажом.

— Вперед! — заорал де Праслен, на давая солдатам времени задуматься.

И они, вдохновляемые отвагой командира, бросились вперед и пробили брешь в рядах противника. Тем временем де Праслен произнес:

— Если мсье де Ревель не догадается разрушить мост на По, с австрийцами мы, может быть, и справимся, но Кремоны нам не спасти.

Слышавший это Эктор, подстегиваемый жаждой славы и приключений, поймал лишившуюся всадника лошадь и помчался отыскивать де Ревеля. Наконец ему это удалось. Де Ревель понял всю важность задачи.

— Поезжайте с этим господином и делайте, что он вам скажет, — приказал он своему адъютанту.

Эктор с адъютантом прибыли на место, когда вдали уже показались австрийцы под предводительством принца Томаса де Водемона. В безумной спешке солдаты разобрали середину моста. Последние камни летели в реку, когда первые австрийцы вступили на мост.

— Поздно, господа, поздно! — приветствовал их шпагой Эктор.

Операция австрийцев была сорвана и на этот раз.

Эктор повернул обратно, намереваясь доложить де Праслену об удаче. Но по пути ему пришлось заколебаться: со стороны городской ратуши послышались выстрелы, звон колоколов, крики людей. Тут он увидел Кок-Эрона, ехавшего во главе отряда из пятидесяти солдат, истерзанных, почерневших от пороха и окровавленных.

— Что там случилось? — спросил Эктор.

— Принц Евгений принимает присягу отцов города.

— Как? Они действительно дают присягу?

— Я же вам говорю, что он её принимает.

И они уже вместе отправились к де Праслену.

Тем временем французы, за исключением отрядов де Праслена, были вытеснены из центра города. Но им удалось укрепиться возле городских стен, по ошибке оставленных австрийцами без внимания. Упорные бои прервала только ночь.

Одинаково утомленные, обе стороны подумывали об отступлении. Правда, у городских ворот борьба ещё продолжалась: французы пытались вытеснить оттуда засевших австрийцев. Наконец, французы захватили заставу, после чего наступила тишина.

Поспав пару часов, Эктор обошел передовые посты стражи и, ничего не заметив, вернулся в лагерь.

— Сударь, — обратился он к старшему офицеру, — я хотел бы пройти по городу, чтобы разузнать, что делает неприятель. Дайте мне несколько добровольцев и я принесу вам новости.

— Берегитесь, сударь, это дело опасное. Вас могут убить.

— Что же, по-вашему, важнее?

— Хорошо, идите, — согласился офицер.

Разбудив Кок-Эрона, Эктор вместе с четырьмя добровольцами отправился в разведку.

Они пробрались вдоль стен к воротам, незадолго перед тем бывшим ареной бурных схваток. Никакой охраны там не было, царила полная тишина.

— Уж не западня ли это? — спросил Кок-Эрон, удерживая своего господина за руку.

— Я сейчас узнаю.

— Простите, не раньше меня.

И Кок-Эрон бросился к крепостному валу. Эктор последовал за ним. Но австрийцев нигде не было видно: они исчезли, как привидения.

Кок-Эрон перескочил через вал. Ночь по-прежнему оставалась тиха.

— Негодяи, — произнес Кок-Эрон. — Они выскользнули у нас из рук.

Эктор, вернувшись в лагерь, сообщил эту новость. Молва разнесла её по всему городу.

Один Кок-Эрон, кажется, все же был недоволен. Он обратился к Эктору, тронув того за рукав:

— Все это прекрасно, сударь, но зелень лавров, которые мы пожали, сама по себе ничего не дает. По-моему, следовало бы подумать о чем-нибудь более существенном.

И поскольку упоенный успехом Эктор смотрел на него с недоумением, он продолжил:

— Сразу видно, что вы новичок в военном деле. Соберитесь с мыслями, прошу вас. Сколько у нас вчера было лошадей? Две, верно?

— Верно.

— И были деньги, правда?

— Правда.

— Так вот, сейчас у нас нет ни того, ни другого.

— Мы же оставили их в хижине. Поспешим туда.

— Не трудитесь понапрасну. Их уже оттуда забрали.

— Откуда ты знаешь?

— Так всегда случается. Теперь следует подумать о замене пропавшего имущества.

— И как это сделать?

— Очень просто. Вы достаете лошадей, я достаю деньги. Так уже было.

— Но где же, черт возьми, я добуду лошадей.

— У вас рука мужчины, а голова, извините, ребенка. Хватайте первую лошадь, которую встретите. Это же война, сударь.

— Легко сказать, — пробурчал Эктор.

— Еще легче сделать, — пожал плечами Кок-Эрон.

На первой попавшейся улице он отыскал трупы двух — трех австрийских офицеров и попросту облегчил их кожаные пояса. На третьем перекрестке он решил, что с него достаточно.

Эктор наблюдал за ним, держа под уздцы пару лошадей.

Когда Кок-Эрон спрятал деньги («— Два-три дуката, сударь, мы потеряли, не больше. Честные люди берут только то, что потеряли») в кожаный пояс, снятый с венгерского офицера, он обратился к Эктору:

— Ну-с, что же мы теперь будем делать?

— Здесь в нас больше не нуждаются. Поехали дальше.

— Там что, будет лучше? — спросил Кок-Эрон. Он уже успокоился и почувствовал необходимость противоречить, как всегда.

— Может, нам, в самом деле, остаться здесь? — хитро ответил Эктор.

Невнятно буркнув, Кок-Эрон последовал за Эктором, и они покинули Кремону.

ГЛАВА 13. КОРОЛЕВСКИЕ ВОЛОНТЕРЫ

Почти четыре года наши искатели приключений скитались по Италии. Они переезжали из Пармы в Милан, из Мантуи в Венецию, из Генуи в Верону. Здесь они воевали, там играли, иной раз живя в большом городе несколько дней, другой раз — в деревне несколько месяцев. Случалось, их хотели повесить как шпионов. Зато в другом месте они веселились, как школьники. Сегодня богатые, завтра бедные, они всегда оставались веселыми. В общем, жили как перекати-поле.

Однажды им пришлось побывать у границ Пьемонта — местности, постоянно подвергавшейся нападениям с обеих сторон. Вокруг хижины, объятой огнем, гарцевали с десяток австрийских гусар. Они пытались угнать коров и коз, захваченных в усадьбе. К седлам у них уже были подвешены куры, утки, голуби, частью живые, частью подстреленные. Попадались и ягнята и козлята, разумеется, предварительно зарезанные.

На земле неподвижно лежал мужчина с разбитой головой. Возле него хлопотала старуха, пытаясь остановить кровь, текущую из раны. В стороне рыдала молодая женщина с ребенком на руках, заходившимся в крике; девочка лет пяти-шести сжимала голову белой козы, всеми силами стараясь спасти её от солдат.

Гусар, выведенный из себя упрямством девочки, ударом рукоятки сабли свалил её на землю.

— Негодяй, разбойник! — вскричал Эктор и с пистолетом в руках кинулся в атаку.

— Стойте, куда вы?! — закричал Кок-Эрон и тут же помчался на помощь.

Тем временем пуля Эктора уже сразила нападавшего на девочку. За ним от пули Кок-Эрона рухнул второй.

Хотя и не сразу, австрийцы заметили, что нападающих было всего двое. Потеряв четверых товарищей, они сумели построиться и в свою очередь атаковать смельчаков. Эктор и Кок-Эрон расположились спинами друг к другу и старались отразить нападение до десятка вооруженных саблями противников. Окруженные врагами, они думали лишь о том, как подороже продать свою жизнь.

Лошадь Кок-Эрона была сражена пулей наповал. Лошадь Эктора, падая с распоротым брюхом, увлекла за собой хозяина.

Гусары уже собирались спешиться, чтобы докончить дело, как вдруг один из них, оглянувшись на дорогу, закричал и повернул коня.

— Спасайтесь, — только и успел он прокричать и помчался во весь опор.

На дороге тем временем показалось человек двадцать французских кавалеристов, красивый галоп которых, однако, не вызвал восхищения со стороны австрийцев.

Залп французов также не доставил им удовольствия, тем более, что одному из них пришлось рухнуть с лошади и растянуться на земле. Остальные пустили в ход сабли, безжалостно коля ими в бока своих же лошадей. Менее красивый, но более быстрый галоп стал ответом весьма понятливых животных.

Французы остановились возле павших и раненых. Эктора и Кок-Эрона извлекли из-под лошадей. Маркиз успел уже лишиться чувств, однако обошелся без серьезных ранений.

— Черт возьми, я же пытался вас остановить! — воскликнул Кок-Эрон, увидев, наконец, что Эктор открыл глаза.

— А где девочка? — спросил он.

— У неё всего лишь шишка.

Малышка сидела на бугорке, утешая козочку.

— Кок-Эрон, — окрепшим голосом произнес Эктор, — — пошарь в сумках и отдай беднягам все деньги, какие найдешь.

— Ну вот, — буркнул верный оруженосец, выполнив приказ своего рыцаря, — мы снова налегке, как после спасения Кремоны.

— Верно, — добавил Эктор, — только без возможности обзавестись деньгами и лошадьми.

В это время подошел командир французов.

— Вы молодцы! — заметил он. — Четверо насмерть и трое раненых! Как вам это удалось?

— Лучше скажите, из какого вы полка? — в свою очередь спросил Эктор.

— Из Коронного.

— В Коронном полку много моих друзей.

— Это для него большая честь.

— А для меня большое удовольствие. Я познакомился с полком в Кремоне и хотел бы сохранить эту связь…А ты что скажешь, Кок-Эрон?

— Ну, глупостью больше, глупостью меньше…Все равно.

— Ладно, не будем спорить…Вот что, ударим по рукам, и я ваш.

— Солдат Коронного полка?

— Да, я королевский волонтер.

— Кстати, вам будет должен двадцать экю сам полковник…

— А всего сорок, и вы их можете пропить за наше здоровье, — проворчал Кок-Эрон, — уж делать глупости, так все сразу!

С того дня оба наших героя вступили в новое качество. Странствуя от города к городу, они вместе с полком дошли до Турина. К тому времени Эктору уже было что вспомнить, хотя материальной основой воспоминаний оставались лишь длинная шпага, — подарок мсье де Блетарена, и зеленый плащ, своим видом внушавший сакраментальную мысль о бренности всего материального…

Но как бы то ни было, и начальник, и солдаты полка уважали Эктора не только за высокое происхождение, но и за храбрость и постоянную готовность к участию в опасных операциях.

Вот в такой жизни, однообразной и не сулившей лучшего будущего, и повстречался де Шавайе с де Рипарфоном и де Фуркево.

Они нашли его на тропинке, заснувшим после тяжелых раздумий о своей жизни и грустных предчувствий, что никогда ему ничего не добиться. Случай привел его в Коронный полк; теперь он ожидал случая, который бы его освободил из полка.

— Если не возражаете, — сказал Рипарфон, выслушав своего дальнего родственника, — я буду этим случаем.

— С великой радостью! — ответил Эктор. — Я вас не искал, а встретил, и да будет воля Божья!

— Тогда следуйте за мной в главную квартиру.

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

— Это невозможно.

— Да почему же?

— Прошел слух: принц Евгений собирается атаковать.

— Ну и что?

— Здесь мои товарищи, и я их не оставлю. Вы же сделали бы то же самое.

— Да, вы правы, — с жаром вскричал Фуркево.

— Так останьтесь, — ответил де Рипарфон, — но после сражения присоединяйтесь к нам. Ведь вы дали нам слово.

— Я его сдержу, — ответил де Шавайе, — если не погибну.

Как раз в этот момент раздался бой барабанов и зазвучали трубы. Солдаты бежали за оружием и становились в строй.

— Я думаю, это всего лишь смотр? — вопросительно произнес де Фуркево.

— Похоже, что так, — вставая, ответил Эктор. — Это не так весело, как осада, но зато куда утомительнее.

И, откланявшись друзьям, побежал на свое место.

Тем временем в конце длинного фронта солдат показалась кавалькада, возглавляемая герцогом Орлеанским.

К тому периоду времени в Коронном полку начиналось брожение. Прошел слух, что герцог Орлеанский покидает армию и передает командование де Лафейяду. Этому находили множество причин. Говорили, что своим противодействием всему, что предпринимал герцог, маршал Маршен внушил ему отвращение к руководству войсками; что осада шла совсем не так, как хотел герцог, и поэтому он не желал нести ответственности за последствия.

Армия, застряв в Италии, потеряла доверие к командирам. Маршал Вийерой позволил поймать себя в Кремоне, как в мышеловке; герцог Вандомский написал множество победных реляций, захватил несколько поместий и потерял герцогство Миланское; герцог де Лафейяд утомил кавалерию бесполезными набегами в горы и потерял драгоценное время на преследование неуловимого герцога Савойского. В начале кампании рассчитывали гнать принца Евгения до Вены, теперь же не знали, не прогонит ли принц Евгений армию до Гренобля.

Ветераны, обладавшие изрядным здравым смыслом, уже давно поняли, что ни один из прежних предводителей не был в состоянии бороться с искуснейшим военачальником Европы. Но что же теперь! Просто странно! Их новый командующий, последняя надежда, собирался их оставить. Армия была поражена в самое сердце.

Тем временем группа всадников во главе с принцем Орлеанским приближалась медленным шагом. Маркиз де Шавайе никогда раньше его не видел, потому глядел во все глаза.

Герцогу Орлеанскому было в это время тридцать два года. Он был невысокого роста и крепкого телосложения. Его осанка, движения, внешность обладали врожденной прелестью и величием, постоянным и невозмутимым благородством. Он более, чем любой другой принц крови, был рожден, чтобы представлять дом Бурбонов — дом, блеск которого, хотя и потускнев, все ещё ослеплял Европу.

Сейчас, казалось, он был погружен в грустные мысли. Его чрезвычайно живые глаза казались настороженными и одновременно глубоко задумчивыми. На лице являлся проблеск негодования, который он гасил улыбками, расточаемыми солдатам.

Когда герцог миновал фронт Коронного полка, Эктору вдруг пришла в голову смелая мысль. Он двинул лошадь вперед и выехал из рядов своего эскадрона.

— Ваше высочество, — обратился он к герцогу, — говорят, что неприятель собирается напасть на наш лагерь. Мы просим вас принять над нами команду!

В глазах молодого предводителя сверкнула молния.

— Вы действительно проситесь под мою команду? — прокричал он солдатам.

— Да, да! — рявкнули те в ответ, размахивая оружием.

— Если так, я все забуду, и мы будем сражаться вместе.

Радость солдат по такому случаю была неописуемой и доказывала больше, нежели того хотели бы де Лафейяд и Маршен, доверие и любовь к молодому предводителю.

Солдаты радовались, а герцог Орлеанский тем временем вернулся в свою штаб-квартиру. Этот-то момент и использовал де Рипарфон, чтобы представить герцогу своего родственника, вызванного из полка.

Принц принял Эктора с врожденной приветливостью. Он сразу узнал в нем солдата, выехавшего ему навстречу при объезде армии.

— Так это вы, сударь, — сказал он, — столь неожиданно потребовали от меня принять командование?

— То был голос армии, — ответил Эктор, — я лишь послужил его эхом.

Принц улыбнулся.

— Видите, я откликнулся на него. Но вы возложили на меня трудную обязанность.

— Не слишком трудную, чтобы благородное сердце и храбрая шпага довели её до успешного выполнения.

— Да, если бы при этом шпага и сердце были свободны. Но свободны ли они?

Это неожиданное заявление заставило Эктора замолчать. Среди окружающих принца возникло легкое замешательство. Молчали все: каждый боялся сказать неосторожное слово, нарушавшее придворный этикет. Наконец, принц произнес:

— Я, разумеется, в любом случае выполню до конца свое слово. В этом деле обстоятельства не на моей стороне, но со мною зато моя добрая воля.

Вошел паж и доложил, что ужин готов. Обернувшись к Эктору, принц сказал:

— Я сейчас переоденусь и выйду к ужину. Вы, сударь, останетесь с нами, и мы побеседуем.

ГЛАВА 14. ПРИНЦ КРОВИ

Принц ужинал в окружении лишь небольшой компании. В неё входили его старые друзья — Рипарфон и Фуркево, — а также де Шавайе, готовый стать его другом немедленно.

Слова, сказанные принцем в присутствии свиты, не выходили из головы Эктора. Но в ещё большей мере они занимали Фуркево, недавно прибывшего в лагерь.

Какая воля могла служить препятствием воле его высочества? Уж не интриги ли королевского двора просматривались во всем этом? Фуркево горел желанием разгадать эту тайну.

За время ужина принцу несколько раз приносили срочные донесения, не терпящие отлагательства. При чтении одного из них принц заметно побледнел и велел призвать офицера, его доставившего.

— Сударь, — сказал герцог офицеру слегка дрожащим голосом, — из уважения к чину я не стану спорить, но передайте маршалу, что я возлагаю на него полную ответственность за все, что может произойти. За все, слышите, сударь?

Офицер молча поклонился и вышел. Принц повернулся к собеседникам.

— Становится скучно, господа, — заметил он. — Завтра битва, так повеселимся же сегодня, если не знаем, будем ли веселиться завтра!

— Завтра битва? — спросил Эктор.

— Думаю, завтра мы увидим, на что способен принц Евгений.

— Слава Богу, наконец-то! — произнес Фуркево, приказывая наполнить свой стакан. Я пью в честь боя. Так отпразднуем же эту счастливую новость!

— Вы полагаете, она будет счастливой? — спросил герцог Орлеанский.

— Как?! Ведь вашего сигнала ждут полки солдат с оружием в руках. Вы ими предводительствуете и не хотите, чтобы я был весел?

Герцог покачал головой.

— Благодарю за ваши чувства, — ответил он, — но у меня есть основания опасаться развязки. Вас надежда на битву радует. Следует ли мне признаться, что меня она огорчает?

Присутствующие молча слушали принца. Сделавшись ещё более серьезным, он обратился к Рипарфону:

— Я вам обязан, герцог, теми минутами счастья, что вы доставили мне вместе с вашими друзьями. Поверьте, здесь, в Италии, мне ещё не приходилось его испытывать.

Фуркево не смог сдержать удивленного восклицания.

— Вас это удивляет, — усмехнулся принц, — но это так. Знай я здешние дела, ни за что бы сюда не приехал.

— Похоже, они идут не совсем хорошо? — осведомился Эктор.

— Ха, не совсем! — воскликнул горестно герцог. — Не совсем! Лучше скажите, просто плохо! Я не люблю заниматься делами не вовремя, но они преследуют меня даже сейчас, в вашем обществе.

— Следует отметить, они неудачно выбирают время, — заметил де Рипарфон с важной насмешливостью.

— Вам смешно говорить, — парировал принц, — но раз мне суждено потерять свое доброе имя в этой свалке, по крайней мере, я мог бы потерять его, не скучая.

— Неужели все так плохо? — спросил Фуркево.

— Хуже не придумаешь. Да и как могло быть иначе, если начальники действуют вразнобой?

— Вы говорите о начальниках. Я думал, здесь только один начальник.

— Это лишь видимость. Да к тому же тот, кому воздается больше почестей, то есть я, имеет власти меньше других. Мои приказания не исполняются или переиначиваются до неузнаваемости. Вчера я послал три полка в поле, но их отправили в горы. Похоже, злой гений стоит на пути моей власти.

— Я знаю людей, ваше высочество, которые на вашем месте приказали бы расстрелять этого гения, — спокойно заметил Эктор.

Де Рипарфон улыбнулся.

— Нельзя расстрелять маршала Франции…

— По крайней мере, его отрешают от должности.

— Что бы вы сказали, — спросил принц, — если посланник, с которым я потребую отставки маршала Маршена, вернется назад с моей отставкой?

Эктор и Фуркево переглянулись.

— Вашей?! — вскричали они одновременно.

— Да, моей. За подписью мсье де Шамийяра. Разумеется, начинался бы ответ с самых лестных слов и учтивых выражений, но заканчивался бы отставкой.

— Ваша отставка? Невозможно! — вскричал Фуркево.

— Почему?

— Но ваше положение! Имя, которое вы носите!

Герцог Орлеанский рассмеялся.

— Имя принца крови? — спросил он. — Господин де Рипарфон вам объяснит, какое место занимает принц крови при дворе Людовика XIV. Эх, будь я не законнорожденным принцем крови, а каким-нибудь сынком мадам де Монтеспан! Но нет, я всего лишь законный принц, происхожу от Анны Австрийской, как и наш монарх. Фи, господа, это хорошо для того, чтобы носиться с гончими по Сен-Жерменскому лесу, быть у короля на вечерами в Марли, ездить на приемы в Версаль. Но воевать, как наш прадед Генрих IV? Нет, ни-ни! Да я вам даю честное слово, что не знаю, как здесь очутился! В Версале, видно, очень надеялись, что я проиграю какое-нибудь сражение. Впрочем, надо признать, безошибочный расчет: ведь там хорошо знают достоинства людей, от которых я завишу.

— Вы должны опровергнуть эти низменные расчеты! — взволнованно произнес Эктор.

— Постараюсь, не для успеха собственно, а ради чести моего доброго имени. Но я принужден за него платить. Шамийяр не расположен ко мне, а мадам де Ментенон меня просто ненавидит. Мне нет опоры в Версале и тысяча преград препятствует мне в Турине.

— Так разрушьте их, ваше высочество! — с жаром воскликнул Фуркево.

Принц пожал плечами.

— Вы забываете, — ответил он, — что существуют тайные предписания. Разве не может Маршен иметь предписаний действовать без меня или даже против меня? Он очень учтив и предупредителен, но его приказания исполняются прежде моих. Ведут же они обычно к поражениям. Вот почему я хотел оставить армию. Но вы, сударь, — он обратился к де Шавайе, — помешали мне в этом…

— Я рад от имени всей армии, ваше высочество.

— Благодарю вас. Но не радуйтесь за меня. Следствием будущего сражения может быть гибель моей военной карьеры, и этим прекрасным результатом я буду обязан глупости де Лафейяда и бездарности маршала Маршена.

— А король? — спросил Эктор. — Знает ли он все это?

— Король не интересуется такими мелочами.

— Но вы же королевской крови, и ваше поражение может бросить тень и на него.

— Нет, он слишком высок для того, чтобы оно его коснулось. Да, он король, но это, сударь, Людовик XIV, то есть величайший из властителей вселенной. Сама слава утомлена громом его побед. Рухнет Европа, погибнет Франция, но это его не смутит. Этот король защищен своим могуществом, как Юпитер стрелами — молниями.

Тут вмешался де Рипарфон, холодно заметив:

— Я знаю многих, кто на его месте был бы гораздо хуже.

Принц умолк, казалось, его буйная пылкость угасла.

— Вы правы, — подтвердил он. — От короля исходит добро. Но многое он делает по неправильным внушениям со стороны придворных.

— Король любит истину, — прибавил Рипарфон, — но его принуждают к неправде. Быть на такой высоте, и чтобы при этом не закружилась голова!.. И все же, господа, согласитесь, в древней Греции он занял бы место на Олимпе. Но Людовик XIV — первенец Бурбонов, и этого для него уже достаточно.

— Ей-Богу, он прав, когда довольствуется этим, — весело произнес принц, вдруг забывший свою досаду, — поэтому предлагаю тост за здоровье французского короля. Да здравствует король!

Присутствующие опорожнили свои бокалы.

— А знаете, господа, что мне нравится в короле? Его любовь к хорошеньким женщинам, — усмехнувшись, произнес Фуркево.

— Это замечание открывает вашу собственную слабость, — смеясь, заметил принц.

— Что ж, не отпираюсь. Надо же разнообразить эту скучную жизнь. Что касается меня, Поля-Эмиля-Феба де Монвера, маркиза де Фуркево, я отношу к неверным того, кто не посвящает женщинам всего своего времени, сердца и мыслей.

— С такими мыслями вы отнесете меня к туркам, — улыбаясь, заметил Рипарфон.

— О, вас все знают: вы не человек…

— Гм…не понял. Как вы сказали?

— Вы мудрец. Вы имеете право быть важным и читать проповеди. Вы разрушитель мечтаний матерей, желающих выдать за вас своих дочерей. А нам, повесам, достались в удел лишь наши двадцать пять лет и наше сердце, легко покоряющееся всем хорошеньким глазкам. Я же не знаю другого развлечения, без которого я бы постригся в монахи и жил в пустыне. А что, господин де Шавайе, разве я неправ? Вы что-то молчите, но я думаю, у вас есть своя Мандана, мой прекрасный Кир?

Эктор слегка покраснел.

— Я ещё не имел пока времени изучить подобные тонкости, — ответил он.

— Помилуйте, здесь не нужна никакая наука, достаточно лишь практики, причем с самой школы.

— На случай, если вам понадобится учитель, — вмешался Рипарфон, — я знаю превосходного, и он неподалеку.

— Ну вот, это уже камешек в мой огород, — заметил принц. — За что вы на меня нападаете?

— Так вы себя узнали?

— Сократ учил: познай самого себя.

— И вы себя знаете? — смеясь, спросил Фуркево.

— Его высочество так прозорлив, — добавил Рипарфон.

— Но как тут быть, мой друг, — возразил принц, — нельзя не иметь хоть одного положительного качества, когда тебе приписывают столько пороков.

Вошедший дежурный офицер подал принцу записку. Прочтя её, принц обратился к друзьям:

— Если то, что здесь написано, подтвердится, скоро нам предстоит жаркая схватка.

ГЛАВА 15. СЧАСТЬЕ И НЕСЧАСТЬЕ

— Стало быть, повеселимся немного, — оживился Фуркево.

— Бегу к товарищам в Коронный полк: ведь он будет первым в огне, — воскликнул Эктор и выбежал из комнаты.

Принц с Рипарфоном и Фуркево поехали к маршалу Маршену.

Маршал спокойно отдыхал, когда вошел герцог Орлеанский. Окна были закрыты и зашторены.

— Маршал, — разбудил его герцог, — неприятель приближается. Скоро они будут здесь.

— Какой ещё неприятель? — воскликнул маршал, протирая глаза. — Это невозможно.

— Маршал, — возразил принц, с трудом сдерживая гнев, — когда перед вами такой человек, как принц Евгений, слово «невозможно» употреблять не должно.

— Успокойтесь. Мы опытнее его в военном деле. Возвращайтесь к себе. То, чего вы опасаетесь, не случится.

Маршал встал, желая закончить разговор. Принц в ярости топнул ногой.

— Делайте, что хотите, сударь, я больше ни во что не вмешиваюсь.

Он с подчеркнутой неучтивостью повернулся к маршалу спиной и вышел из комнаты. В молчании принц возвращался домой, изредка бросая взгляд на рассыпавшиеся в поле войска, кусая при этом побледневшие от гнева губы. Наши друзья следовали за ним.

Дома принца окружили генералы. Они настойчиво просили его снова седлать коня.

— К чему? — отвечал принц. — Я побывал на наковальне, ваша очередь посетить молот.

— Господина де Лафейяда? — спросил один из генералов. — Будем молить Бога, чтобы он забыл про нас, а уж мы-то без него обойдемся.

Между тем события не стояли на месте. Об этом красноречиво говорилось в сообщениях, поступавших на квартиру принца. «Принц Евгений овладел Пьянеццой», «Он перешел Доару», «Принц Евгений идет к нашему лагерю», «Скоро он будет на нашей передовой позиции» — все это только подстегивало сторонников принца Орлеанского все решительнее обращаться к нему с просьбами. Он, наконец, уступил требованиям совести, действовавшей заодно с его сторонниками. Но оскорбление, нанесенное Маршеном, заставило его выразиться довольно сдержанно:

— Не все ли равно, буду я сидеть в седле или на кровати?

— Наконец-то мы выходим из берлоги, — заметил Фуркево, узнав о решении принца.

Тем временем герцог отправился на встречу с Коронным полком. При приближении герцога перед фронтом солдат опять выехал де Шавайе и, обращаясь к герцогу Орлеанскому, громко произнес:

— Ваше высочество, вы не то нам обещали. Принц Евгений уже близок, а ваша шпага ещё в ножнах!

Герцог узнал его. В глазах сверкнула молния, но он рукой приветствовал Эктора.

— Маркиз, я сдержу слово и сделаю больше, чем обещал. Вперед, господа — и да будет с нами воля Божья!

Но вперед идти не пришлось: показались неприятельские шеренги. Это было в три часа утра. А в четыре часа французская армия была разбита, маршал Маршен убит, герцог Орлеанский получил ранения в ногу и руку. Командование войсками перешло к герцогу де Лафейяду.

Итак, для внука Людовика XIV Италия оказалась потеряна.

Оставив Пьемонт, армия отступала к Альпам. Грустное молчание господствовало среди солдат, изредка поглядывавших назад, как бы прощаясь взглядом с провинцией, которую они потеряли из-за глупого самодовольства своих начальников.

Раненый герцог Орлеанский лежал в своей карете. Возле него сидел молчаливый Рипарфон. Сзади ехали всадники, среди которых его друзья — Эктор и Поль. Оба несли на себе следы боя — дыры на одежде и раны на теле.

— Знаете, счастье вам покровительствует. Вы всегда будете меня побеждать, — вдруг обратился Поль к Эктору.

— Я? Интересно, почему?

— На вашей одежде пятнадцать дыр от австрийского оружия, а у меня — только тринадцать.

— Зато ваша шпага вся в крови.

— И правда, даже желтые ленты на ней покраснели…Знаете, я попрошу какую-нибудь гренобльскую даму снабдить меня лентами на будущее…

— Говорят, они очень любезны. Вы, конечно, найдете двух или трех, которые поспешат оказать эту маленькую услугу.

— Вы ошибаетесь: вы и то похожи на разбойника, а уж я вовсе смахиваю на бродягу.

— Ну-ну, граф, не отчаивайтесь. Желтые ленты везде найдутся. А уж другую одежду вы найдете в своем обозе.

— Э, мой дорогой, где теперь его искать? Мои лакеи разбежались, а с ними и мой обоз.

— Я знаю, где он, — заметил как всегда в таких серьезных случаях оказавшийся рядом Кок-Эрон.

— Ты, братец? И что же ты знаешь? — спросил с удивлением Фуркево.

— Ваш обоз в ста шагах от обоза его высочества.

— Кто ж его спас? Уж не ты ли?

— Вот так вопрос! Впрочем, может, это сделали ваши шесть лакеев-хорватов?

— Признаться, для этого не потребовалось бы слишком много храбрости.

— Вы чересчур молоды, сударь, — Кок-Эрона не надо было учить поучительному тону.

— Твоя правда, приятель, но не сердись. Нельзя быть старше, чем есть.

— Ничего, у вас ещё есть время исправиться.

— Я тоже так думаю. Но скажи, Кок-Эрон, почему ты спас мой обоз и не позаботился об обозе своего господина?

Кок-Эрон воззрился на Поля с выражением крайнего изумления.

— Это что, насмешка, сударь? — вскричал он.

— Да нет, я говорю серьезно.

— Тогда, значит, плохо вы знаете господина маркиза. Благодаря его особой бережливости мне уже давно не за чем присматривать. Понимаете?

— Отлично понимаю.

— Как только я увидел, что мы разбиты, я бросился к обозам. Ваши шесть здоровяков-лакеев…Как они бежали! Пуганые куропатки, да и только. Один было кинулся к вашим подводам, но я размозжил ему голову. Потом позвал солдат, и мы вывезли их из свалки.

— Спасибо, приятель!

— Не за что.

— Ну как же! Без тебя меня в Гренобле приняли бы за нищего. А теперь у меня все есть — и ленты, и одежда. Можно будет не пугать людей.

— Вот так я и подумал, спасая ваш обоз.

— Неужели? Ты подумал обо мне?

— Конечно! Ведь в этом случае у вас наверняка найдется кое-что и для моего хозяина!

Услыхав это, оба молодых человека расхохотались.

— Смейтесь, смейтесь, но все равно я здорово придумал.

— Так здорово, что я с этим полностью согласен, — продолжая смеяться, заметил Поль. — Готовьтесь, друг мой, — обратился он к Эктору. — Вы окунетесь в шелка и благовония. Мы превратим Гренобль в остров Цитеры, если вы согласитесь мне помочь.

Прибыв в Гренобль, Эктор, Поль и Рипарфон втроем отправились искать квартиру почище. Город был уже перенаселен войсками, так что это оказалось не таким уж легким делом. Однако со временем квартира как-то перестала заботить друзей. Дело в том, что погода в тот день оказалась очень приятной, и в окнах показалось множество особ слабого пола. Наши друзья ехали верхом, и Поль выразил мнение, что торопиться, в общем-то, некуда.

— Давайте шагом, господа, — добавил он. — Кажется, город прилично населен. И кругом такие миленькие личики…Да что говорить, видно, что город гостеприимный.

Следуя предложению друга не спешить, Эктор ехал, осматривая «прилично населенный город», как вдруг ему показалось, что одна из горожанок не так уж незнакома ему, как остальные. Но когда он стал было вглядываться, она быстро задернула занавеску. Эктор, призадумавшись, поехал дальше.

Наконец Кок-Эрон нашел жилье в гостинице для всех троих. Поужинав, Эктор задумался было о хорошеньком личике, но тут вошел лакей и подал ему записку, на которой стояло имя мсье де Блетарена.

»— Так то была Кристина!» — понял он. В записке мсье Блетарен приглашал его к себе, но с условием:» — Приходите один. Я послал верного человека,: он вас проводит.» Между тем Поль, бывший с ним в комнате, все видел и, конечно, все «понял».

— Наверняка любовное послание, — рассмеялся он. — Я же говорил, здесь очень гостеприимный народ.

Тут к нему подошел мальчик, держа шапку в руках.

— Сударь, — шепнул он, — там пришел паж. Он просит позволения поговорить с вами.

— Так пусть войдет.

— Именно этого он и не хочет. Так что если вашей милости будет угодно следовать за мной…

— Э, да это похоже на начало интриги, — прошептал, вставая, Фуркево.

Мальчик отвел Поля в зал на нижнем этаже, слабо освещенный висящим на стене фонарем. В центре зала стоял небольшого роста паж, в берете и с хлыстиком в руке.

Фуркево отослал мальчика.

— Вот и я, — произнес он, — позвольте узнать, что вам угодно.

— Удовольствия поговорить с вами, — отвечал паж, скрестив руки.

Тут свет упал на его лицо, и удивленный Поль воскликнул:

— Сидализа!

И бросился было к ней на шею, но она его отстранила:

— Вы слишком живо выражаете свое удовольствие. Может прежде найдем время для разговора?

— Но не здесь же. Пойдемте ко мне.

Мсье Фуркево схватил Сидализу за руку и отвел её в комнаты — одну большую и две маленькие.

— Черт возьми! — произнесла она, почесывая подбородок. — Скверное и довольно неудобное место.

— Добавьте к тому же, что эта комната — спальня Рипарфона.

— Философа Ги? Я опасаюсь, что…

— А наш разговор со мной?

— Получите, получите…

— Вы мой добрый гений!

— То есть женщина. Мужчины награждают нас этим эпитетом именно тогда, когда мы его менее всего заслуживаем. Вы будете молчать?

— Как рыба.

— Я выехала из Парижа инкогнито. Нужно, чтобы возвратилась также.

— Понимаю.

Поль отвел Сидализу в прежнее помещение, где попросил её подождать минуту, а сам отправился в общий зал, где оказались Рипарфон с Эктором.

— Откуда вы? — спросил Рипарфон. — Вот уже два часа, как вас ждут.

— Я тут разговаривал с одним пажом…

— Неужели с пажом? — улыбаясь, спросил Ги.

— Ну, по крайней мере, он так одет. Завтра он едет в наши края. Мне нужно написать письма родственникам. Признаться, я совсем о них забыл.

Продолжая улыбаться, Рипарфон пристально посмотрел на Эктора и вышел.

— Ну и хитрец, — сказал Поль, поглядывая на Эктора. — Смирен, но его не проведешь: хуже старого лиса.

— Что же, вы будете писать, а я пойду взгляну на лошадей. — Эктор повернулся, чтобы выйти.

— Нет, вы только подумайте, как же клевещут на нашего брата дворян, — произнес Фуркево, лукаво улыбаясь. — Глядя на нас, подумаешь, что вы заняты интригами, а вы просто заботитесь о лошадях. Я же думаю не о ком-нибудь, а о родственниках.

Эктор тоже улыбнулся:

— К людям часто относятся несправедливо. — И вышел из комнаты.

Тут Фуркево стремглав кинулся в нижний зал, тихо позвал пажа, начинавшего терять терпение, и вместе с ним вышел на улицу черным ходом.

— Идите направо и не отставайте от меня, — шепнула Сидализа на ухо Полю.

В то же время Эктор тоже вышел на улицу, но через конюшню. На улице его ждал человек. Но в отличие от Поля они повернули налево.

ГЛАВА 16. ДАМЫ СЕРДЦА

Фуркево шел на некотором расстоянии от Сидализы, как испанский идальго, ищущий интрижек в переулках. Наконец они вошли в дом, где та остановилась, и очутились в кокетливо убранной комнате, освещенной пламенем камина.

— Подождите меня, — шепнула Сидализа, — а пока вот вам книга новых романсов и мадригалов.

Она исчезла за портьерами. Поль бросился в кресло.

— Непостижимо, — прошептал он. — Со времен Филемона и Бавкиды ничего подобного никто не видел: скоро будет три месяца, как мы обожаем друг друга.

Не успел он управиться с третьим мадригалом, как вместо пажа явилась хорошенькая голубоглазая блондинка. Вся светленькая, небольшого роста, но не худенькая, с прелестнейшими губками, изящными ручками и настолько живая и шаловливая, что на неё нельзя было смотреть без удовольствия.

Поль раскрыл объятия, она хотела оттолкнуть его, но не удержалась от смеха и весело расцеловала его в обе щеки.

— Я смеюсь и я обезоружена, — успела прошептать она. — Конечно, я могла бы потребовать отчета о ваших похождениях, но боюсь, не было бы это с моей стороны слишком опрометчиво.

— Ах! — воскликнул Поль. — Едва ли кто может сравниться со мной в добродетели. Я возвращаюсь таким же, каким уезжал в Италию.

— Неужто это так?

— Увы!

Сидализа снова рассмеялась.

— Нет, на вас невозможно даже рассердиться. Давайте-ка покайтесь мне без лишних слов.

— Я скажу так: пришел, увидел, но был разбит.

— И все?

— По-моему, этого вполне достаточно. Да из-за принца Евгения я одних кружев потерял на тысячу экю. Во время битвы я думал о вас и очень горевал, что вы можете меня лишиться.

— Как вы сострадательны! Наверно потому вы строили глазки всем женщинам на балконах?

— Иначе они приняли бы нас за бродяг!

Тут принесли ужин. Приятный запах жареного рябчика отвлек внимание Поля.

— Я вижу, хорошие обычаи вами не забыты в мое отсутствие, — произнес он, вдыхая аромат дичи, — свидание с вами в этом будуаре делает меня моложе на шесть недель. Боже, как скоро старятся в наше время! Таким, каким вы меня видите, дорогая Сидализа, я могу сойти за своего дедушку. А уж как я благоразумен, если б вы знали! Последние две недели во мне слились воедино мудрость Соломона и опытность Нестора: я сплю, как все, не делаю долгов, не дерусь на дуэли. Я чувствую себя таким старым, таким старым, что иногда мне хочется купить седой парик, серую униформу и отправиться в деревню на должность тамошнего старосты.

— Все переменится, теперь я с вами, — смеясь, сказала Сидализа.

— Надеюсь. Но должен предупредить, что вам придется постараться.

— Ну-ну, неужели вы хотите убедить, что разучились лазать по балконам?

— Нет, но помочь немного не мешало бы. — Скромный вид Поля, по его мнению, должен был убедить и Фому неверующего. — А вот вы, моя красавица, так ловко ведущая допрос, вы-то почему оставили Париж?

— Не спрашивайте, не желаю отвечать!

— Нет, нет, напротив, хочу знать!

— Ну, ладно. Дело вот в чем. Раз, встав утром с постели, мне вдруг захотелось видеть вас, а вечером я уже выехала. Вы маг, прости Господи: ведь уже шесть месяцев, как я вам верна. Колдовство, да и только!

— Тихо, не говорите этого, иначе меня и вправду примут за чародея.

— Да, но против вас ничто не помогает. Борьба с собой мне надоела, и вот я здесь.

— А что скажут ваши коллеги из театра, актеры труппы его величества?

— Пусть говорят, что захотят.

— А господин гофмейстер двора?

— Сначала по своей привычке поворчит, потом я его поцелую…

— По вашей привычке…

— Я докажу ему, что вынуждена была уехать из-за его плохого обращения со мной. И он ещё попросит у меня прощения.

— И вы, конечно, его простите?

— Как быть, ведь я такая добрая!

— В этом никто не сомневается. — Поль кивнул.

Сидализа облокотилась о стол, оперлась подбородком на ладони и пристально посмотрела на Поля.

— Уж не собираетесь ли вы пожаловаться по этому поводу? — спросила она.

— О, я тут не судья. Нельзя быть в одно время и обвиняемым, и обвинителем.

Розовые пальчики Сидализы кончиками коснулись шампанского из бокала и стряхнули жидкость на лицо Поля. Не ожидавший нападения воин потерпел второе поражение подряд.

— Война объявлена, — вскричал он. — Я требую удовлетворения.

Он отшвырнул кресло, чтобы кинуться за вскочившей Сидализой, но задел подсвечник — и все погрузилось во мрак.

А тем временем Шавайе, ведомый лакеем, достиг скромного домика на окраине города. Лакей постучался. Затем отворилась дверь, но только после того, как лакей назвал себя. Знакомый Эктору по дому Блетарена слуга пригласил его наверх.

Эктор вбежал по лестнице и попал в объятия де Блетарена.

— Пойдемте, я представлю вам дочь, хотя вы с ней уже знакомы.

Эктор вошел в комнату, где Кристина сидела за вышивкой. Девушка приветствовала Эктора, и он сразу узнал в ней ту, которую видел в окне.

Пять-шесть лет, которые они не виделись, преобразили Кристину. Она стала высокой, прекрасной, с тонкой талией и большими черными глазами на неимоверно кротком лице, сразу же привлекавшем внимание. Эта кротость превосходно сочеталась с задумчивой непорочностью в умном взгляде.

— Моя дочь была у подруги и видела вас проезжавшим по улице. Поэтому ей я обязан удовольствием принять вас у себя, — произнес де Блетарен, пожимая руку Эктора.

— Вы спасли жизнь нам с отцом, — краснея, добавила Кристина. — Могла ли я вас забыть?

И она протянула Эктору руку, которую тот поцеловал с самому непонятным волнением.

За ужином Эктор рассказал о своих похождениях. Кристина с глубоким вниманием слушала. Особенно её поразил рассказ о встрече с цыганкой, и на лице её отразились беспокойство и грусть, будто она уловила смысл загадочных слов предсказательницы.

Окончив рассказ, Эктор объявил, что собирается с Рипарфоном в Париж, для представления ко двору. Ему показалось, что глаза Кристины увлажнились, и он внутренне поблагодарил её за сочувствие.

— Что же, — произнес де Блетарен, — покажите, что счастье на вашей стороне. А оно и вправду на вашей: покровительство герцога Орлеанского и герцога де Рипарфона…Да вы очень скоро достигнете успехов!

— Не встречу ли я там вас? — спросил Эктор.

— Как знать, — ответил де Блетарен, — может быть, да, может быть, нет. Все зависит от тех известий, которые я давно ожидаю.

Эктор, поколебавшись, предложил Блетарену как свою помощь, так и покровительство своего родственника Рипарфона.

— И если мое предложение покажется вам дерзким, прошу видеть в нем только мое пламенное желание быть вам полезным.

— Я нисколько не обижаюсь, — ответил Блетарен, пожимая руку Эктору, — и, может быть, придет день, когда я приму ваше предложение. Знаете, я не очень-то спокоен относительно своей свободы.

— Что? Вам грозит заточение? — забеспокоился Эктор, думая о Кристине.

— Почти. Недавно губернатор Прованса вдруг решил заняться преследованием меня за участие в старинных войнах Фронды, где было пролито больше чернил, чем крови. Мне пришлось тайно бежать в Гренобль. Но при дворе есть благородный господин, которому я в свое время оказал услугу. Он хлопочет за меня, и я жду результатов его усилий.

— Уверен, король поступит с вами по справедливости, — живо произнес Эктор.

— Если бы речь шла только обо мне, я тотчас бы отправился в Версаль, бросился к ногам государя и поставил на карту мою жизнь и свободу. Но у меня есть дочь. То, что она может остаться одна на свете, заставляет меня действовать благоразумно.

Кристина схватила руку отца и молча её поцеловала.

Эктор почувствовал волнение в груди.

— В любое время моя жизнь в вашем распоряжении, — сказал он.

— Я этого не забуду, — серьезно ответил старый дворянин.

Говоря это, он взял руки молодых людей в свои. Их пальцы встретились и несколько минут оставались соединенными. Оба они почувствовали необъяснимое волнение в груди. Молодым людям с этого момента уже казалось, что их связывают новые узы.

Блетарен и Эктор сердечно попрощались при расставании. Эктор попросил разрешения бывать у них в доме почаще.

— Дом отца — дом сына, — ответил Блетарен, крепко обнимая его.

Когда Эктор вышел на улицу, светало, и крыши домов розовели от солнца. Подходя к гостинице, он столкнулся лицом к лицу с мужчиной в испанском плаще, шедшим туда же.

Мужчина отступил на шаг и громко расхохотался.

— Ей-Богу, — сказал он, открывая лицо, — не стоит остерегаться соучастника.

Узнав Фуркево, Эктор слегка покраснел.

— Ну, как поживают лошади вашего благородия? — со смехом произнес Фуркево, — довольно ли у них корма? Вы настоящий воин и знаете, что никогда не следует пренебрегать заботой о лошадях.

— Мне кажется, лошади поживают так же хорошо, как и ваши родственники. Вы всем успели написать письма?

— Вы же знаете, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Только я сел было за стол, как пришел паж и разрушил их одним движением пальцев.

— Вчерашний паж?

— Он самый. Но, похоже, возвратились времена Овидия. Паж преобразился в женщину.

— Вы, конечно, последовали за ней.

— Мое имя слишком языческое, чтобы устоять против подобных искушений. И вообще я не привык сопротивляться искушениям.

— Понимаю.

— Ваш братец Рипарфон не сказал бы лучше. Но к несчастью, он спит. Зато вы не спите. Нет ли какого-либо пажа в вашем приключении?

— Нет. Есть лишь господин де Блетарен, дворянин, о котором я вам говорил. — Хоть половина истины в этих словах Эктора была наверняка.

Тут их разговор был прерван ворчанием Кок-Эрона, выходившего из харчевни:

— А, вот и вы, маркиз. Прилично ли возвращаться домой в такой час? Рановато, чтобы вставать, и поздновато ложиться.

— Ты прав, друг мой. Теперь я буду ложиться в семь, как монахиня, и вставать в полдень, как епископ.

— Кто же вас заставляет? Шатайтесь по городу хоть всю ночь, но предупреждайте.

Пришлось Эктору бросить ему плащ, чтобы заставить замолчать. Оба искателя приключений поднялись наверх.

Выспавшись, Эктор, Поль и Ги покинули гостиницу и отправились к герцогу Орлеанскому, ещё не вполне оправившемуся от ран.

Тут с де Фуркево снова случилось приключение. Он увидел маленькую девочку, очень хорошенькую, и привлеченный ею, поднялся на балкон одной из галерей. Затем повернул было назад, как вдруг заметил в коридоре, шедшем вдоль комнат принца, закутанную в черный атласный плащ женскую фигуру. Та быстро удалялась, приподнимая нескромные складки своей широкой юбки. При этом показалась маленькая ножка и розовый чулок в черной туфельке. Все это сверкнуло подобно молнии, исчезнувшей в глубине коридора.

— Тьфу ты, пропасть, — прошептал Фуркево.

И поспешил присоединиться к друзьям, уже вошедшим к принцу.

ГЛАВА 17. ФАВОРИТКА

Герцог Орлеанский сидел за столом с бумагами, держа в одной руке перо, в другой письмо, которое, казалось, читал с большим вниманием.

»— Да, — подумал Поль, — можно было бы поверить, если бы не видел я шелкового розового чулочка».

— А, вот и вы, господа, — произнес принц, поднимаясь с кресла, — добро пожаловать!

Более занятого делами человека, казалось, нельзя было отыскать во всем мире. Поль вздохнул, сожалея, что не обладает искусством притворства. Он скользнул взглядом по уголкам комнаты, но никаких следов ножки в розовом не обнаружил. Пришлось поднять глаза на принца и низко поклониться, как это делает ученик перед своим учителем. Его взгляд при этом, казалось, говорил: «— Вы человек искусный и умеете вести дела. На вашем месте мне не удалось бы так чисто все припрятать…»

Герцог понял взгляд Поля. Беглый осмотр собственной комнаты — и на его лице появилось довольство человека, прекрасно сделавшего свое дело. Затем оно сменилось живостью и веселостью. Он стал похож на принца из волшебной сказки, только что повидавшего свою любимую.

— Ваше расположение духа способно привести в зависть любого искателя приключений, — заметил Рипарфон. — Не прибыл ли из Марли посланный с хорошими известиями?

— Нет. Послания Шамийяра направлены Лафейяду, за что я ему очень благодарен. По-моему, вполне достаточно подвигов зятя, чтобы быть избавленным от депеш тестя.

— Тогда, может быть, вам как-нибудь дали знать, что вы скоро будете свободны от этого гения войны?

— Тоже нет. Я узнал, что Лафейяд послал просьбу об отставке, что он сначала думал застрелиться, потом решил пойти в монахи и, наконец, провозгласил себя самым скверным воителем в мире. Министру, однако, не захотелось, чтобы его зять пронзил себя шпагой. Он разорвал просьбу об отставке, успокоил его совесть и написал ему такие поздравления, что тот согласился навечно посвятить свою жизнь служению королю.

— Хм, что бы это значило? — спросил между тем Рипарфон, взяв с соседней тумбочки маленький флакончик.

— Это? Флакон, как видите, — ответил принц.

— Да, очень хорошо вижу.

— Что же в нем удивительного, что вы так им заинтересовались?

— Ничего, кроме запаха.

— Португальский одеколон. — Казалось (может быть, случайно), принц несколько смутился.

— Да уж, — заметил Ги, принюхиваясь. — Им тут все пропахло.

Принц повернулся в кресле.

— В самом деле? Возможно, я пролил несколько капель.

Рипарфон покачал головой:

— Позвольте мне быть откровенным.

— Я не дал бы вам такого позволения, но вы все равно поступите вопреки. Делать нечего, говорите.

— Разрешите заметить, для выздоравливающего командующего вы странно тратите свое время.

— Да…Что же, все тратят, как могут… — Принц пока не хотел признать себя побежденным.

— Мне знаком этот запах по вашим версальским покоям. Добавим к нему вашу необычайную веселость…Похоже, мы прервали ваше свидание.

— Как вы могли такое подумать! — вскричал принц.

— Подумать? Да я в этом уверен!

— Вы несносный человек. Ничто от вас скрыть невозможно. — В смехе принца звучала легкая досада.

— Так вы признаетесь?

— Делать нечего.

Рипарфон, скрестив руки, прошелся по комнате.

— Итак, мадам д'Аржантон была здесь?

— Была.

— Вы, стало быть, с ней виделись?

— Что мне оставалось делать?

— Отослать её, и как можно скорее.

— Да, у вас каменное сердце, поэтому вам легко так говорить. Беру в судей этих господ: можно ли прогнать пару прелестных глазок?

— Нет. — Голос де Фуркево был тверд, как никогда.

— Наверно, нет, — робко ответил Эктор.

— Вы слышали приговор? — спросил принц.

— Сумасброды! — проворчал Рипарфон.

— Мудрецы! — возразил принц. — Женщина едет двести лье по ужасным дорогам для встречи с вами, пренебрегая усталостью, жарой, холодом, скукой…А вы её хотите отослать обратно! Лишь африканские способны на такие жестокие поступки. Впрочем, я все же делал робкие намеки, что лучше бы она ехала назад.

— Вот это героизм! — воскликнул Фуркево.

— Уверяю, сам Сципион не смог бы проявить большей честности.

— И правда, не смог бы. — Поль говорил с вдохновением. — Впрочем, я всегда считал, что Сципион пользовался ложной славой по части воздержания. Настанет день, когда будет обнаружено, что он подкупал римских писак с помощью карфагенского золота.

Принц улыбнулся и продолжал:

— И все же я это сделал. Но наступила ночь, и мадам д'Аржантон пришла ко мне в плаще. Мои люди — странный народ: тигры против неприятеля и ягнята перед женщиной. Словом, когда я вошел в комнату, она была уже здесь.

— Естественно, вас охватил восторг, — сухо заметил Рипарфон.

— Что ж, отпираться не стану. Кого не тронут доказательства любви? Не меня, во всяком случае. После физиономии такого типа, как Лафейяд, личико хорошенькой женщины не может быть вам неприятно. Вообще-то я пробовал подавить в себе расположение к нежностям…Но моя ледяная оболочка растаяла от взглядов и улыбок мадам д'Аржантон, и когда она стала собираться уходить, я сам её остановил.

— Вот это неблагоразумно с вашей стороны, сударь, — сказал Ги.

— Согласен, но кто может вечно быть благоразумным?

— Вот так причина!

— И предостаточная. Пусть господа снова будут судьями, — предложил принц.

Взглянув на себя в зеркало (ленты были в порядке!), Фуркево обратился к Ги, продолжавшему брюзжать:

— Ради Бога, успокойтесь. Кто же не был молод?

— Черт возьми, я знаю вечно молодых людей.

— Это такое счастье!

Фуркево не успел подавить вздох, как показался принц, ведший за руку хорошенькую женщину. Фуркево быстро узнал её по ножке, украшенной тем же розовым чулком.

Мадам д'Аржантон была среднего роста брюнеткой со свежим лицом. В её глазах светилась хитринка, её ротик постоянно был готов к улыбке. Внешне она походила на оживленного и шаловливого мальчика.

— Вот господа де Фуркево и де Шавайе, — произнес принц, представляя ей своих новых друзей, — что же касается господина де Рипарфона…

— Моего смертельного врага…Мы знакомы, — прервала его д'Аржантон.

Рипарфон низко поклонился. Мадам д'Аржантон пристально на него посмотрела.

— Признайтесь, вы уже основательно пожурили бедного принца, виновного лишь в том, что он немного ко мне неравнодушен?

— Будь вы из тех, кого можно забыть, я бы не делал этого, сударыня, — отвечал Рипарфон.

— Ах, как легко могли бы мы стать друзьями, желай вы этого! — В её словах нельзя было усомниться.

— Но у вас их и так хватает.

— Да, много таких, которых не хочу, и мало тех, кого желаю.

В разговор вступил герцог Орлеанский.

— Раз перемирие заключено, я думаю, не худо им воспользоваться и позавтракать. Если неприятель снова нападет, мы, по крайней мере, будем в состоянии дать отпор.

За завтраком мадам д'Аржантон, только что прибывшая из Версаля, завладела всеобщим вниманием. Вот что она сообщила:

— Лицо мадам де Ментенон становится все более суровым. Король все меньше забавляется. Смотры, концерты, театр, охота, игры, всевозможные развлечение не помогают ему преодолеть уныния. Скоро, наверно, он станет допускать к себе только по государственным делам. Похоже, Людовик XIV, подобно старому дубу, уступает натиску времени. От всей его блестящей, неповторимой и прямо-таки уникальной жизни осталась лишь глубокая грусть. Но первые военные поражения он перенес с достоинством и величием души, удивившими даже тех, кто хорошо его знал. Похоже, он и впредь не будет сломлен. Гордость ли это несоразмерная или христианское смирение? Кто знает! Замкнувшийся в своем молчании, он, как раненый лев, залег в своей пещере в ожидании смерти. В общем, он вырыл себе могилу в своем собственном дворе и зарывается в неё заживо.

— И все это происходит в скромных покоях госпожи де Ментенон? — спросил герцог Орлеанский.

— Именно там. Дела идут почти так же, как и до вашего отъезда. В Марли, где де Ментенон поместила свое чистилище, очень скучают; в Медоне увлечены охотой, а вокруг мадмуазель Шуан начинает собираться довольно многочисленное общество. В Со танцуют и веселятся; там герцогиня дю Мэн собрала самые избранные таланты пасторальной поэзии. Де Тулуз, наш адмирал, очень хотел бы сразиться в море с противником, но ему мешает в этом Поншартран, глава морского ведомства. Господин дю Мэн окутался в важность, как в саван, и под этой суровой накидкой скрывает свое необъятное честолюбие. Шамийяр изнемогает под бременем обязанностей. Обожаемая королем и избалованная мадам де Ментенон герцогиня Бургундская — идол двора. Все сердца лежат у её ног.

— Все ли она их там оставляет? — как-то уж очень спокойно спросил Фуркево.

Рипарфон бросил на него строгий взгляд, принц улыбнулся.

— Ведь родившись принцессой, — прибавил Поль, — все равно остаются женщиной, верно?

— Как говорит Расин, иногда и стены слышат, — ответила д'Аржантон, — поэтому, чтобы избавиться от посещения Бастилии, я не буду вам отвечать. Впрочем, господа Панжи и Мольвриер могут дать вам точный ответ.

— Этого с меня достаточно, — склонясь в поклоне, ответил Поль.

— И таким-то способом описывают историю! — возмущенно заявил Рипарфон.

— Этот — лучший, — возразила, смеясь, д'Аржантон. — Вы, мужчины, смотрите на площадь, мы, женщины, — на будуар. Вы видите следствие, мы — причину. Поверьте мне, история — просто скромница: она не решится обнажить плеч, если с ней не поступят по-военному.

— Благодаря такому обращению Фуркево, например, убежден в вещах, никогда не имевших места.

— Совершенно убежден, — принял вызов Поль. — Не говорят ли все, что герцогиня прекрасна и умна?

— Вы язычник.

— Простите, но язычники были людьми, умевшими ценить прекрасное.

— Господа, — вмешался принц, едва удерживаясь от смеха, — мне кажется, нам недостает царя Соломона. Позвольте мне его как-то заменить и пресечь ваш спор. Мадам д'Аржантон упоминала о Панжи и Мольвриере…

— Избавляя вас от аббата Полиньяка, — прибавила д'Аржантон. — Но двор — это вселенная, полная неоткрытых Америк. Сейчас, например, образовалась партия Вандома, который действует не без влияния на короля.

— И правда, — прибавил принц, — ведь он из числа незаконнорожденных, как и дю Мэн. Это для него лучшая похвала.

— Да разве я вам не говорила о лотарингской партии вокруг дофина: о тайных происках принцессы Урсинской, активничающей в Версале? А маршал Вобан, заблудившийся в садах Трианона? А господа де Шеврез и де Бовийер, два мудреца, преобразившиеся в придворных? А…

Воспоминания мадам д'Аржантон охватили ещё десятка два именитых лиц, что весьма позабавило присутствовавших. Когда она закончила, Фуркево философски произнес:

— Все это прекрасно, но я не вижу ничего веселого.

— Утешьтесь, граф, — ответила рассказчица, — не вся Франция уместилась в садах Марли.

— Да, это несколько успокаивает.

— Впрочем, черт тут ничего не теряет. Молодость Людовика XIV посеяла…

— Прелестная молодость!

— А целое поколение собирает урожай.

— И хорошо делает.

— Королевское собрание в Париже может дать вам сведения на этот счет.

— Мы его посетим, милый Эктор.

— Частенько случаются маскарады и гулянья при факелах. Таков Версаль. Там одна любовь сменяет другую…

— Ура! — вскричал Фуркево. — Я пью за её здоровье!

Тут вошел слуга и доложил, что городское собрание Гренобля просит принца удостоить его чести засвидетельствовать принцу свое верноподданническое уважение (уф!).

— Прихватим с собой бутылки и напоим их допьяна, — предложил Поль.

— Какое ещё собрание? — спросила мадам д'Аржантон.

— Весьма скучные люди в черном, — пояснил Поль.

— Да, настал приемный час, — вставил слово принц, — и воцаряется скука.

— Тогда я удаляюсь, — д'Аржантон поднялась.

— Вы покидаете меня в минуту опасности? — Страдание на лице принца вело упорную борьбу со смехом.

— Нет, просто мы предоставляем вам честь победы. Когда неприятель будет разбит, мы вернемся.

Это уже сказал нерастерявшийся Фуркево, предлагая руку мадам д'Аржантон и выходя вместе с ней из комнаты.

ГЛАВА 18. БОЛЬШАЯ КОРОЛЕВСКАЯ ДОРОГА

Прошло несколько дней. Эктор навещал и Сидализу, и д'Аржантон с её близкими друзьями, но быстрее всего летело для него время, когда он бывал у Блетарена. Хозяин любил общество этого молодого человека, напоминавшего ему молодость. Кристина же откровенно показывала, что его общество ей не неприятно. Кок-Эрон ворчал на Эктора, когда тот собирался к Блетарену, за опоздание, продолжал его точить в пути и нес охрану домика Блетарена, вооруженный пистолетами, пока там находился его хозяин.

Наконец, пришло время ехать в Безансон. Не отставая от них, в дорогу отправлялись и Сидализа, и д'Аржантон.

Эктор побежал украдкой проститься с Блетаренами. Кристина оказалась дома одна. Она стояла у окна, следя за исчезавшими вдали под луной тенями горных вершин. Эктор стоял рядом, не сводя с неё глаз. Слова не шли у него с языка, застревали в груди и, накапливаясь, распирали её все сильнее и сильнее. Наконец, он не выдержал и припал губами к бахроме на рукаве её плаща. Она взглянула на него, слегка взволнованная, но без смущения.

— Вы уезжаете? — спросила она.

— Да.

— Скоро?

— Завтра. И лишаюсь вас!

— Зачем вы так говорите? Разве те, кто не забывает, не встречаются вновь?

— Где и когда я вас увижу?

— Надеюсь, скоро, но никак не позднее чем через год.

— Год?! Это же вечность!

Кристине пришлось его утешать. Ее слова проникали ему в душу, неся с собой удивительное спокойствие. Наконец он сказал:

— Я пришел с сердцем, полным горести, а уйду смирившимся и с большим мужеством.

И Эктор простился с ней и с подошедшим отцом.

На другой день все отправились в путь. Несколько позади ехала карета, в которой сидел хорошенький паж и в которую часто наведывался Фуркево. Ворчание Кок-Эрона очень забавляло Сидализу: она его задирала, дергала за усы и убегала со смехом. Он гнался за ней, как куклу, выхватывал из седла и они вместе торжественно возвращались к Фуркево. Эти и прочие забавы вполне скрашивали тяготы пути.

Однажды во время остановки Кок-Эрон обратился к Эктору:

— Слушайте, маркиз, я должен задать вам один вопрос.

— Говори.

— Что вы предполагает делать с мадмуазель Кристиной?

— Что?! — вскричал Эктор.

— Кажется, я говорю ясно: что вы собираетесь с ней делать?

— Странный вопрос!

— Пусть странный, но я его задаю.

Эктор не сразу нашелся. Да, он любил Кристину. Но пока она казалась ему слишком далекой — настолько его любовь к ней была чиста в своих помыслах. И вот теперь он задумался по-настоящему. Вопрос Кок-Эрона вернул его с неба на землю.

— Когда имеют счастье любить девушку благородного происхождения и прекрасную собой, следует считать за честь для себя жениться на ней.

— Так вы уже на это решились?

— Без сомнения.

— Ей-Богу, прекрасная мысль! Она делает честь вашим намерениям.

Эктор искоса посмотрел на Кок-Эрона.

— О чем ты говоришь? И какая такая скверная мысль пришла тебе в голову?

— Это никакая не мысль. Просто я рассуждаю.

— Что ж, посмотрим, как ты рассуждаешь.

— Начнем с того, что у вас за душой нет ничего. Не так ли?

— Совершенно верно.

— Далее. У господина Блетарена имущества столько же, сколько и у вас. А это недостаточно, чтобы жить своим домом. Но вы упрямы, я знаю. Так вы скоро собираетесь жениться на ней?

— Еще нескоро.

— Всегда не поздно. Потом пойдут дети. Но если Провидение забудет послать вам хлеб насущный, кто об этом позаботится?

— Разве у меня нет шпаги?

— Э, сударь! У вас шпага, у неприятеля пушечные ядра. Они сдуют вас, как соломинку.

— Прекрасное и успокаивающее сравнение.

— Прекрасное или нет, зато верное.

— Слушай-ка, уж не занимаешься ли ты предсказаниями и не идешь по следам той цыганки?

— Я, сударь, воин, стало быть, говорю, как воин. А вы, я вижу, решили пошутить. Так говорите, будем смеяться вместе.

— Боже упаси меня от этого!

— Тогда позвольте указать вам, что, имея лишь плащ да шпагу, не женятся на бедных девушках, у которых приданого — одно хорошенькое личико.

— Оно многого стоит…

— По утрам, когда хочется кушать, красоты недостаточно.

— Ты прав, как всегда.

— Кончено! Нищий дворянин…Да вы же принесете несчастье девушке, которая вас любит.

— Хорошо. Женюсь не иначе, как на богатой вдове.

— Стало быть, вы отказываетесь от мадмуазель де Блетарен?

— Что же остается делать?

— И вы можете мне говорить такое?

— Кому же еще? Ты мой ментор.

— Это ужасно! Я знаю вас с детства, но чувств ваших не понимаю.

— Но они следствие твоих мудрых наставлений!

— Вы что же, смеетесь надо мной? Я вам давал совет жениться на вдове? И вы хотите покинуть бедную девушку под пустым предлогом, что вы нищий? Это не для дворянина! Она же вас любит! И умрет, если вы её оставите!

— Как умрет?!

— Вы, видно, не знаете молодых девушек, да ещё такого благородного происхождения. Лучшей женитьбы, как на мадмуазель Блетарен, для вас нет!

— Ты все же так думаешь?

— Ручаюсь! Счастье ведь не в золоте. Впрочем, мадмуазель де Блетарен вовсе не так бедна, как библейский Иов.

— Что? Она скрыла от меня свое состояние?

— Нет, конечно, вы просто сами ничего не видите.

— Объяснись.

— Пожалуйста.

И Кок-Эрон принялся загибать пальцы.

— Бережлива: не дает вам промотать восемь-десять тысяч ливров в год. Умеет распоряжаться: сбережет ваше состояние, которое вы обязательно наживете. Не любит нарядов, театров и тому подобного. Имеет здравый смысл. Ловка и дальновидна. Состояние в десять тысяч экю — по сравнению со всем этим — ничто.

— А я и не думал о таком расчете.

— Да вы вообще ни о чем не думаете.

— Та прав. Я женюсь на мадмуазель де Блетарен.

— Наконец-то! Сколько же сил мне пришлось потратить, чтобы предостеречь вас от неверных поступков! — произнес Кок-Эрон, вытирая пот со лба.

— Конечно, — едва сдерживая смех, сказал Эктор, — только мне кажется, ты чересчур стараешься, чтобы доказать, что я прав.

Кок-Эрон выпрямился. Он уже открыл было рот, чтобы возразить, но тут был прерван Сидализой. Та подъехала к нему и с комичной важностью произнесла:

— Ах, Боже мой, что с вами? Вы бледны, как мертвец.

— Я?!

— Вы. Если только сам черт не вселился в вас, чтобы его не узнали.

— Это странно.

— Очень.

Кок-Эрон покосился на Эктора. Тот сделал вид, что ничего не слышал.

— Слушайте, — продолжала Сидализа, — да у вас же лихорадка. Теперь вы пожелтели!

— Но я совершенно здоров.

— Не верьте этому. Возьмите посмотритесь.

И она протянула Кок-Эрону маленькое зеркальце. Тот схватил его и поднес было к лицу. Но тут Сидализа схватила у него шляпу и, дав шпоры коню, прокричала:

— Вот это вас освежит и вы разрумянитесь!

Кок-Эрон громыхнул проклятьем и пустился следом. Они обогнали ехавших впереди Поля и Рипарфона и исчезли в пыли за поворотом.

Так промчались они один-два лье, как вдруг пара собак выскочила навстречу Сидализе. Лошадь её испугалась, шарахнулась в сторону и перемахнула через плетень. Сидализа вылетела из седла и потеряла равновесие.

Кок-Эрон был всего в нескольких шагах, однако разогнавшаяся лошадь пронесла его мимо. Сидализа непременно бы упала, если бы следовавший за собаками всадник не успел её подхватить.

Красавица была без чувств, и незнакомец плеснул в лицо ей несколько капель воды. Тут подоспели Кок-Эрон и Фуркево. Поль быстро соскочил с коня.

— Ничего, ничего, сударь, — произнес охотник. — Смотрите, она открыла глаза.

И действительно, Сидализа, открыв глаза, быстро все поняла и легко встала на ноги.

— Черт вас возьми! — воскликнул Кок-Эрон, увидев, что она в полном порядке.

— Спасибо, приятель, я его не боюсь, — со смехом возразила Сидализа.

— Можно думать, вы меня напугали, — проворчал солдат. — Возьмите зеркальце и отдайте мне шляпу.

Пока Кок-Эрон говорил, незнакомец с любопытством к нему присматривался. Но Кок-Эрон не обратил на это внимания, поспешив снять свою шляпу с ветки, торчавшей из плетня.

Тем временем подъехали Эктор и Ги. Заметив Эктора, незнакомец не смог скрыть удивления. Его глаза, прикрытые мохнатыми бровями, переходили с господина на слугу и обратно со странным выражением, в котором смешивались беспокойство, удовлетворение и что-то еще.

Тут стал накрапывать дождь.

— Скорее по коням! — скомандовал Ги.

— Господа, — обратился незнакомец, вежливо раскланявшись, — ближайшая гостиница в трех лье отсюда. Мадмуазель не в состоянии перенести этот путь. Зато за этими деревьями дом здешнего хозяина, который с удовольствием предложит вам приют. Я знаю, я там был вчера.

— Едем туда! — воскликнул Поль.

Раскланявшись с незнакомцем, велевшим своему слуге ехать вперед, компания последовала по указанной дороге.

ГЛАВА 19. ПЛЕМЯННИК ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА

Незнакомцу, ехавшему впереди, было лет сорок — сорок пять. Темноволосый мужчина среднего роста и крепкого сложения, с благородной осанкой и горделивым взглядом, хотя при виде Эктора и выразил удивление, но тем не менее раскланялся с ним предельно вежливо.

Через некоторое время они подъехали к красивому замку у подножия холма.

— Перед вами дом герцога Мазарини, — сказал незнакомец. — Его самого я не вижу. Позвольте, я провожу вас к нему.

Решетка ограды откатилась на колесиках, и кавалькада въехала во двор замка. Завидев её, хозяин вышел навстречу гостям и вежливо раскланялся.

— Милости просим, — произнес он, — все в этом замке, в том числе и я, к вашим услугам.

Герцог де Рипарфон отрекомендовал себя и своих друзей. При упоминании имени де Шавайе он незаметно для окружающих, но достаточно внимательно взглянул на Эктора.

— Прошу пожаловать в дом, господа, — заметил Мазарини. — К счастью, погода портится, и я очень надеюсь, что она поможет мне задержать вас у себя подольше.

Все прошли в зал с роскошной мебелью и дорогими картинами. Мазарини попросил подождать, пока не приготовят комнаты.

— Странно, — заметил между тем Фуркево, — эти произведения искусства кажутся мне лучше итальянских и фламандских, но статуи обезображены, а картины испачканы. Вот Венера с разбитой грудью и «Нимфа» Корреджо, от которой остались только голова да ноги.

И действительно, казалось, все статуи словно подверглись ударам варварского молота, а картины были перепачканы варварской кистью.

Приведший их незнакомец улыбнулся.

— Вас это удивляет, господа, — произнес он, — но то, что видите, ничто по сравнением с тем, что вы ещё увидите.

— Звучит многообещающе, — заметила Сидализа.

— В отношении сумасбродства, — продолжал незнакомец, фантазия господина де Мазарини превзойдет любой вымысел. Его дядя по жене кардинал Мазарини говаривал о госпоже де Шеврез, что три женщины её типа способны полностью расстроить управление государством. Аналогично можно сказать, что трое таких вельмож, как герцог, способны из любви к искусству разорить государство в три года.

— Он что, сумасшедший? — спросил Поль.

— Да нет же! Он человек здравого ума, с большим вкусом, набожный и пользуется королевским расположением. Но у него есть оригинальность в характере. А с другой стороны, ему в этом помог кардинал Мазарини. Он усыновил сына герцога Мийерая, женил его на своей племяннице и передал ему огромные богатства. Что бы он не делал, он никогда уже не сможет растратить свое состояние.

— Я знаю людей, — заметила Сидализа, — которые могли бы это сделать получше.

— И не лучше, и не скорее, — возразил, улыбаясь, незнакомец.

— Кстати, сударь, — обратился к нему Фуркево, — я не спросил вас, кому мы обязаны тем, что находимся в этом убежище. Хотелось бы поблагодарить, называя вас по имени.

— Прошу прощения, — ответил незнакомец, — я пока не могу вам объявить мое имя по личным причинам. Уверяю вас, мы ещё увидимся. Если же вы станете именовать меня шевалье, то уверяю вас, не ошибетесь. Поверьте также, со временем мы познакомимся поближе, и это — мое самое горячее желание.

После того, как гостям была предоставлена возможность ознакомиться с их комнатами и отдохнуть, герцог Мазарини пригласил их осмотреть двор замка. Здесь, между прочим, они заметили унылого вида карету с гербами герцога, возле которой расхаживали четыре лакея, одетые в траур. На вопрос Сидализы, что это за карета, один из них ответил:

— Это карета её светлости герцогини.

— Стало быть, господин Мазарини не вдов?

— Нет, вдов. Герцогиня умерла лет тридцать назад.

— А, так она пользовалась ею при жизни?

— Тоже нет. Бедная герцогиня пользуется ею только после своей смерти.

— Боже мой! — Сидализа схватила Поля за руку. — Это что, история про привидение?

Лакей рассмеялся.

— Здесь нет никаких привидений. Внутри кареты находится гроб с телом герцогини. Сам герцог ездит из поместья к поместью, а сзади за ним едет тело его покойной жены.

— Добрый муж! — воскликнула Сидализа. — Но почему же он не предаст тело любимой жены земле?

— Видите ли, он вообще-то собирается время от времени таким сделать, но ему вечно недосуг.

— И вы постоянно при герцогине?

— Да, поначалу было непривычно, ну а теперь — ничего, работа не пыльная.

— Теперь я вижу, — обратилась Сидализа к своим друзьям, — кавалер вас не обманул. Такого оригинала, как герцог, я не встречала ещё ни в одной комедии.

Между тем они прогуливались в парке, где царили беспорядок и запустение. Кругом валялись засохшие деревья, все обросло мхом и плющом и везде виднелись разбитые статуи.

Тем временем к шедшему несколько поодаль герцогу подошел управляющий и подал бумагу. Герцог пробежал её, глаза его сверкнули гневом.

— Знайте, сударь, ни за какую землю я судиться не буду! — заговорил он сердито. — Пусть все решает промысел Божий, а мне нет до неё дела.

— Этот чудак, видимо, принимает правосудие и Божий промысел за одно и то же, — тихо произнес Фуркево.

Тут герцог подошел к ним ближе и произнес:

— Сегодня происходит ежемесячная лотерея должностей между моими людьми. Не хотите ли взглянуть?

Дурной сон — вещь нечастая, и друзья решили продолжить его. Все пошли в зал, где собрались работники замка.

Началась процедура лотереи. Из одного ящика вынимали бумажки с именами людей, из другого — наименования должностей. Так, конюх становился поваром, а повар — камердинером.

По окончании этого спектакля герцог Мазарини с важностью дал объяснения гостям:

— Я делаю это для того, чтобы между людьми не было зависти, а одно лишь смирение. Нынешний начальник знает, что через месяц он станет подчиненным. Поэтому у меня между работниками всегда царит согласие.

Услыхав это, Фуркево отвел в сторону Кок-Эрона и тихо заметил:

— Дело дрянь. Я говорю о нашем здоровье. На кухне появились псари и кучера. Проследи за ними. Если увидишь, что для нас готовят ведьмино варево, вылей.

— А если повара воспротивятся этому?

— Черт возьми! Людей травить не позволено. И не мне тебя учить. При тебе же будет шпага, а ты им разрешишь использовать вертела.

По-видимому, в тот день до вертелов не дошло: обед, приготовленный под наблюдением Кок-Эрона, был замечательным.

После обеда Эктор решил в одиночестве прогуляться по саду. Неожиданно перед ним возник шевалье, но сделал вид, что хочет удалиться, чтобы не мешать Эктору.

— Я вам помешал? Простите, — произнес он.

— Нет, ничего, я ведь ни о чем не думал, — ответил Эктор.

— Стало быть, вы мечтали о самом дорогом для вас на свете?

— Вы владеете даром чтения мыслей? — улыбнулся в ответ Эктор.

— Нет, но вы находитесь на краю бассейна, в саду, где все располагает к таким мечтам.

— Вы правы. К тому же мне двадцать пять. Вот все мое извинение.

— Вам оно не требуется. Я сам не признаю другой мудрости, кроме любви, хотя сам ей уже не подвластен. Любите, сколько можете. Придет время, когда ваше сердце погаснет, и тогда только память о вашей весне сделает сносной седую зиму.

— Мне ваш голос кажется знакомым, — заметил вдруг Эктор. — Не могу вспомнить, где я его слышал.

Наступившие сумерки не позволили Эктору всмотреться в лицо собеседника.

— Возможно, мы уже встречались. Я много путешествовал. Но надеюсь, наше знакомство не прервется, и если вы направляетесь в Версаль, мы сможем там встретиться.

— Прошу вас верить, — пояснил Эктор, — что мой вопрос вызван только желанием продолжить знакомство.

— Благодарю вас. Это и мое желание тоже. И если почему-либо случай нам в этом не поможет, я сам постараюсь вас найти. — В голосе шевалье слышалось нечто большее, нежели простая вежливость.

— Если вам понадобится протекция, мой друг герцог Рипарфон готов будет вам её оказать, — прибавил Эктор, желая ответить на любезность любезностью.

— Благодарю вас, но у меня есть письмо от одного из моих друзей к отцу Тельеру.

— Духовнику короля?

— Да.

— Его называют всемогущим человеком.

— Он священник, сударь.

Ответ прозвучал явно двусмысленно. Эктору так и осталось неясно, придавал ли шевалье слову «священник» высокий или, наоборот, самый незначительный смысл.

Далее они перешли к рассказу собственных историй. Эктор простодушно передал все подробности своей жизни. Шевалье, казалось, собирался сделать то же. Но в его рассказе о себе интересные и важные подробности как-то тонули в искусном описании незначительных мелочей. Впрочем, эти мелочи были изображены просто прелестно.

В результате у Эктора сложилось мнение, что шевалье был благородного происхождения и отменного воспитания. Утомленный многочисленными путешествиями, он направляется в Версаль, чтобы поправит свое разоренное состояние и помочь своему семейству.

Следует также добавить, что Эктор все же постеснялся назвать имя своей любимой. Не стал он говорить и о дуэли с аббатом Эрнандесом.

Они разговаривали довольно долго, как вдруг над одним из флигелей замка поднялось яркое дрожащее зарево.

— Пожар! — воскликнул Эктор и побежал к замку, чтобы поднять тревогу.

Шевалье задумчиво последовал за ним, нисколько не спеша, с видом поэта, подыскивающего подходящую рифму.

ГЛАВА 20. НАКОНЕЦ-ТО ПАРИЖ!

К тому времени, как Эктор прибежал во двор замка, там уже было полно народу. Но никто не тушил разрастающийся пожар: все только кричали, не двигаясь с места. Эктору все же удалось навести хоть какой-то порядок. Ему помогли Поль и Рипарфон. Кок-Эрон кинулся, разумеется, в самую гущу тушивших, подавая примеры храбрости. Сидализа при виде такого великолепного зрелища хлопала в ладоши. Шевалье хладнокровно прохаживался в стороне.

Хозяин дома появился гораздо позднее: его апартаменты были расположены довольно далеко от пожара. Прибыв на место, он немедленно кинулся к тушившим слугам и принялся колотить их тростью. Затем подошел к Эктору:

— Сударь, велите своему молодцу прекратить, — сказал он, указав на Кок-Эрона.

Эктор повиновался, ни о чем не спрашивая.

— Вы должны понять, — продолжал Мазарини, — пожар — промысел Божий, и я не потерплю, чтобы ему препятствовали.

Совершено обескураженный Эктор лишь молча поклонился. Сидализа хохотала вовсю, а Рипарфон прикидывал, не обратиться ли срочно к методам обращения с сумасшедшими. Тем временем Мазарини, смотревший, как пламя гаснет, заметил со вздохом:

— Вы ему все-таки помешали…

— Какая досада! — подхватил Поль.

— И ведь пламя могло переброситься на замок. Ваш друг господин Шавайе очень виноват, что вмешался в это дело.

— Не сердитесь, — отвечал Фуркево, едва не лопаясь от смеха, — мы все здесь ошибались, но действовали без дурных намерений.

Тем временем начавшийся мелкий дождь быстро довершил дело. Все двинулись в дом. На крыльце Мазарини, остановившись, произнес:

— Похоже, что Божественному Провидению неугодно было, чтобы замок в эту ночь сгорел.

Утром, собираясь к завтраку, Эктор и Поль заметили, что шевалье отсутствует.

— Не ждите его, — сказал Кок-Эрон, — он уехал. И велел передать, что его самым большим удовольствием стала надежда на встречу с вами в Версале.

— Очень любезно с его стороны. Кстати, скажи, не напомнил ли он тебе кого-то, с кем мы уже встречались?

— Мне тоже что-то показалось знакомое, но только не его лицо. Нет, не припомню.

После завтрака, не поддавшись на настойчивые уговоры хозяина, гости простились с ним — они спешили в путь.

Когда они выехали на Большую Королевскую дорогу, разговор снова коснулся личности шевалье.

— Я принимаю его за хорошего человека, — сказал Поль. — А вы, Ги?

— Я мало его видел и ничего не могу сказать.

— Значит, вы плохо о нем думаете. Когда не объясняются, стало быть, о человеке думают плохо.

— Ну вот, вы уже и заболтались. Скажу просто: он человек хладнокровный, осторожный и наблюдательный. Управляет собой лучше, чем вы своими пистолями.

— Да, к сожалению, — пробурчал Поль.

— С таким характером можно быть либо большим мошенником, либо очень честным человеком. Кто он, решить не могу. А вы, милый кузен, что думаете? — обратился Рипарфон к Эктору.

— С вашей характеристикой я согласен полностью, а вот с вашим вторым предположением — нет. Правда, сам не знаю, почему. Ведь сначала он мне не был неприятен.

— Вот мило, — заметил Фуркево, — все трое говорят по-разному: я — да, маркиз — нет, вы, милый герцог, — может быть.

— Ладно, пусть решит вопрос Сидализа.

— Скажу просто, — вступила в разговор Сидализа, — он ужасный человек.

— Проще не скажешь, — заметил Рипарфон, — но пусть каждый выскажет, по каким причинам он так думает.

— Ну, — первым начал Поль, — кавалер спокойно выпил три бутылки за ужином и так же мало спотыкался, как девушка на балу. Стало быть, у него сердце на ладони.

— Вы, Сидализа? — спросил Рипарфон.

— Мои причины… Они исходят от сердца, и их труднее объяснить.

— Ничего, не стесняйтесь.

— Что ж, попробую. Когда я упала с лошади, он первый поспешил мне на помощь.

— Воспитанный человек! — заметил Поль.

— Не спешите, Поль. Воспитанность может идти и не от сердца. Он, этот воспитанный человек, стал на колени, чтобы принять меня в свои объятия. Но мои волосы при падении распустились, и он прекрасно видел, что я женщина, а не паж, хотя и была в костюме пажа. Я была одна и, заметьте, распростертая в его объятиях. Так он не поцеловал даже моей руки, господа!

— Даже руки! — воскликнул изумленный Поль.

— Ни одного поцелуя, когда он мог сорвать их десяток. Весь труд — лишь нагнуться, и все тут.

— Какой труд? Одно удовольствие, — смеясь, добавил Поль.

— Вы говорите, «благородный». А я говорю, что дворянин не ведет себя таким бесчувственным образом.

— Может быть, это он из уважения? — робко спросил Поль.

— Такое уважение оскорбительно.

— Согласен. — Поль, уж разумеется, был истинным дворянином.

— Должен признаться, — вступил в разговор Ги, — сила подобных доказательств принуждает нас к молчанию. Я лично признаюсь, никогда бы так не подумал.

— Смейтесь, сколько хотите, но нас, женщин, предчувствие никогда не обманывает. Я никогда не променяю и кучи старых лент на вашего шевалье.

Через несколько дней они прибыли в Париж. Трое дворян остановились в апартаментах Рипарфона, возле Лувра.

Первой заботой хозяина было обеспечить Эктора всем необходимым для представления при дворе. Он предоставил весь дом к его услугам и обеспечил собственным выездом. Вслед за тем он справился, не продается ли отряд в каком-нибудь кавалерийском полку. Так как война во Фландрии велась отвратительно, не менее двух десятков капитанов пожелало избавиться от своих отрядов. Спустя три недели для Эктора была куплена рота, принадлежавшая стоявшему в Лилле Сентожскому полку.

Кок-Эрон был вне себя от радости.

— Вот, сударь, у нас опять отряд! — воскликнул он. — Постарайтесь только не проиграть его снова.

— А разве я поступил тогда дурно? Не проиграй я тогда твоих авиньонцев, я бы теперь проиграл сентожцев.

— Вы вот всегда так рассуждаете! — воздел Кок-Эрон руки.

— Ты, видно, не знаешь истории Поликрата Самосского?

— Какого ещё Поликрата?

— Это был умный и щедрый царь. И было у него кольцо, которым он очень дорожил. Может, даже дар любви, понимаешь? Так он бросил его в море, чтобы умилостивить богов. Авиньонцы были моим кольцом, поэтому я их проиграл.

Как-то раз перед домом Эктора остановил камердинер Рипарфона и, указывая на человека в сером плаще, спешившего завернуть за угол, произнес:

— Этот человек уже давно справляется о вашем здоровье, но всегда, когда вас нет. Он только что вышел из дома.

Эктор бросился за незнакомцем.

— Эй, приятель! — прокричал он ему, догоняя.

Тот, видимо, его не узнал, ибо лишь оглянулся, но не остановился, а скрылся за углом. Эктор добежал до конца улицы и тоже завернул за угол, но никого не увидел.

— Ты говоришь, он приходил каждый день? — спросил он по возвращении камердинера.

— Да, даже ещё до вашего приезда в Париж. И все задавал всякие вопросы о вас. Например, у кого вы бываете, кто с вами знаком, выходите ли вы вечером из дому, когда вы поедете в Версаль, всегда ли с вами Кок-Эрон, не получаете ли вы писем из провинции. И всегда эти вопросы сопровождаются самыми лестными похвалами в ваш адрес и добрыми пожеланиями. Он расспрашивал также о господине де Рипарфоне.

— И не называл своего имени?

— Нет, и имени своего господина тоже.

— Тогда вот что. Когда он придет в следующий раз, задержи его и передай об этом мне. Я очень хочу с ним поговорить.

Эктору было ясно, что кто-то под предлогом дружбы выпытывает про него сведения. Он задумался было над этим, но вечером за ужином Сидализа своим вопросом заставила его переключить внимание на другое.

— У вас, кажется, была когда-то дуэль на родине?

— Уж не Фуркево ли вам сказал?

— Нет, не он. Но не спрашивайте, кто. Когда-нибудь я скажу, как узнала. А пока вы должны быть в курсе, что не я одна в Париже знаю об этом.

— Что ж, что было, то было. Теперь это дело должно быть забыто.

— Скажу по секрету, есть люди, которые им сейчас заняты.

— Как так?

— Я ничего не знаю, но у вас здесь есть враги. Или, по крайней мере, один враг.

— Да я же в Париже всего две недели.

— Ну и что? Например, шевалье, что был в доме Мазарини.

— Вы что, видели его?

— Нет, но вы же знаете мое мнение о нем.

— Вы это о несостоявшемся поцелуе? Вздор какой-то!

— Конечно, вздор, я согласна. Но его внезапная дружба и теперешнее пренебрежение лишь усиливают мою антипатию к нему.

— И из этого всего можно делать выводы?

— Он пока один — будьте осторожны.

Эктор не успел ответить: вошел Рипарфон.

— Завтра будьте готовы к поездке в Марли, — сообщил он.

ГЛАВА 21. КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР

В 1706 году Версальский двор не излучал уже того блеска, которым он славился, когда Людовик XIV диктовал условия мира в Нимвегене после захвата Дюкесом голландского флота. Прошло время умнейших министров и искуснейших полководцев во главе победоносного войска. Тогда сердце Европы билось в Версале — настолько велико было его не только военное, но и культурное влияние.

Теперь же от всего этого оставалось лишь несколько меркнущих, как на закате, лучей славы. Умерли блестящие поэты, вместо великих министров правили серые чинуши. Полководцы Конде, Тюрен и Люксембург были заменены бездарностями вроде Лафейяда. Исчезли великие артисты — Боссю, Мольер, Ленотр и другие.

Итак, старость Людовика XIV совпала со старением страны и упадком двора. Король ещё сохранял величие, но оно было столь же печальным, как вечернее море. Госпожа Ментенон, правда, старалась развлечь его устройством спектаклей и концертов при дворе. Но её усилия имели мало успеха — король по-прежнему пребывал в унынии. Лишь герцогиня Бургундская могла ещё вызвать оживление. И ей это удавалось. Она была живой, остроумной, веселой и доброй ко всем. Ей, уверенной в нежности короля, удавалось почти все. Ее любили все — и молодежь, и старики. С нею были сумерки, без неё наступала ночь.

В тот день, когда Рипарфон повез Шавайе ко двору, был назначен смотр мушкетерам, роте швейцарцев и одному полку гвардии. Блеск вычищенного оружия и красота мундиров солдат затмевались пышностью и великолепием одежды, колясок и конской сбруи, принадлежавших огромной толпе приглашенных придворных.

Подъезжая к опушке леса, Эктор с друзьями увидели невдалеке портшез. Возле него стоял некий господин со шляпой в руках. Иногда он наклонялся к дверцам портшеза и обращался к особе, едва видимой в глубине. Поодаль стояли несколько генералов, также с непокрытыми головами, наблюдавших за портшезом.

На передних ручках портшеза расположилась женщина, молодая, прекрасная, с весьма благородными манерами. Иногда она нагибала свой прелестный стан (нет, не стан — сладчайшая музыка!) в сторону, как бы слушая чью-то речь, и покачивала в ответ своей маленькой головкой (может, то был бутон роскошной розы?) с прелестью и живостью птички.

Эктор не смог бы себе объяснить, почему его привлекли не знамена и не толпа придворных, а именно этот портшез.

— Кто тот господин у дверцы? — спросил он у Рипарфона.

— Это король, — отвечал тот.

— Людовик XIV?! — изумился Эктор.

— Да, он.

— Вы говорите, Людовик XIV? — все ещё не веря своим глазам, спросил Эктор.

— Да, это великий Людовик XIV, когда-то заставлявший всю Европу всматриваться в каждое мановение своего ока.

— Так, может, внутри портшеза сама госпожа Ментенон?

— Вы не ошиблись.

— А зачем она здесь?

— А зачем она была в Компьенском лагере?

— Стало быть, дама на ручках…

— Герцогиня Бургундская.

— Будущая королева Франции!

Эктор задумался, глядя на принцессу.

»— Вот ключ, которым можно отпереть немало замков», — пришло ему в голову.

Маневры приближались к концу, все постепенно расходились. Рипарфон повез Эктора в Версальский дворец. Они ожидали Шамийяра в огромном зеркальном зале, где Рипарфон знакомил Эктора с аристократами.

Подойдя к ним, Шамийяр сообщил, что патент Эктору уже подписан, и довольно сухо сказал:

— Я надеюсь, что своей ревностной службой вы добьетесь благосклонности его величества.

Некоторое время спустя появился сам король. Рипарфон улучил момент и подошел к нему вместе с Эктором. Предупрежденный зарание, Людовик XIV внимательно взглянул на маркиза.

— Мсье де Рипарфон, — произнес он, — дал мне подробный отчет о вашем поведении в Кремоне и под стенами Турина. Вы носите имя человека, бывшего мне верным слугой. Надеюсь, вы станете таким же.

— Могу вас уверить, государь, что я готов отдать жизнь, служа вам.

— Прекрасно, мой друг. Исполняйте ваш долг на военном поприще, и будьте уверены, что моя благосклонность будет с вами повсюду.

И откланявшись, Людовик XIV зашагал дальше.

— Он меня ослепил! — восхитился Эктор. — Как он могуч!

— Жаль, милый кузен, — произнес Рипарфон, — что король не слыхал вас, иначе бы в вашей карьере никто не сомневался. Король могуч? Да нет же.

— Неужели? — спросил Эктор, меряя глазами удалявшегося Людовика XIV.

— Он примерно моего роста, но зато настолько полон достоинства, так благороден, обладает такой важностью и величественной осанкой, что не вы одни делали ту же ошибку.

Шамийяр, видевший встречу Эктора с королем, подошел к ним вторично. Теперь он демонстрировал преувеличенную внимательность.

— Ваш полк, маркиз, — сказал он, — будет защищать границы. Вы наверняка получите возможность проявить свою отвагу. Я друг господина де Рипарфона и будьте уверены, сумею привлечь внимание его величества к офицеру с вашими достоинствами.

— У меня внезапно открылись какие-то достоинства, — произнес Эктор после ухода Шамийяра. — А ведь на их приобретение понадобилось всего несколько минут!

Друзья вернулись в маленькую квартиру, которую занимал Рипарфон в Версале. Но едва они расположились для послеобеденной беседы, как явился Кок-Эрон, весь покрытый пылью.

— Тридцать три минуты на дорогу — очень неплохо, — произнес он, взглянув на часы.

— Зачем же ты так спешил? — спросил Поль.

— Чтобы доставить маркизу записку. Ее передали мне в три часа.

Эктор прочитал записку.

— Кто тебе её дал? — спросил он.

— Не знаю.

— Но ты хоть видел того, кто её принес?

— Почти что нет.

— Это уже загадка. Рассказывай, — велел Фуркево.

— Да тут все просто.

— Это уже хуже.

— Я смотрел на отряд драгун, проезжавший мимо дома, как вдруг ко мне подошел лакей. — Вы, — спрашивает, — служите у господина де Шавайе? — Да, — говорю. — Вот записка для него. Ее нужно доставить немедленно. — Но он в Версале. — Все равно. Она очень важная. — И сунул записку мне в руку. Я и опомниться не успел, как он дал тягу. Я вслед за ним, а он уже исчез.

— Конечно, это было привидение, — с видом знатока пояснил Поль. — Не сочтите за нескромность: что там пишут? — обратился он к Эктору.

— Ну, какая может быть у нас с вами нескромность. Слушайте: «Будьте завтра на королевской охоте в Марли. Следуйте за человеком, который к вам подойдет и представится». И ни подписи, ни печати.

— Слушай, — спросил Эктор Кок-Эрона, — а не был ли лакей в сером плаще?

— Нет, в парусиновом балахоне.

Эктор объяснил друзьям, что значил его вопрос.

— Но это уже интриги! — воскликнул Поль. — Вам опять привалило счастье, маркиз. Вы воскрешаете интриги в стране, где их уже не существует. Бедная Франция! Конечно, вы поедете, маркиз?

— Разумеется.

— Это довольно безрассудно, — тихо заметил Рипарфон.

— И потому приятно, — ответил Поль. — Удовольствие среди опасностей — все равно, что Венера среди волн.

— Что это, новая мифология?

— Да, и заметьте, прелестная.

— Тут есть ещё и препятствие. Чтобы участвовать в королевской охоте, надо быть на неё приглашенным.

— Черт побери! — вскричал Эктор.

— Придется просить разрешения, — заметил Поль.

— Время для этого уже прошло. Но если вы проявите смелость, — Рипарфон взглянул на Эктора, — обратитесь к королю во время ужина. Может быть, он вам не откажет, хотя такие просьбы он принимает только за завтраком. Впрочем, здесь потребуется больше смелости, чем при атаке на артиллерийскую батарею.

— Э, была не была, — ответил Эктор, правда, предварительно подумав, — за нарушение этикета ещё не попадали в Бастилию. Я спрошу разрешения.

В десять вечера король прошел к своему столу, где его, как обычно, ждала толпа придворных. Разрешалось представляться только дамам, желавшим участвовать в охоте в Марли. В решающий момент Эктор выступил из круга со шляпой в руках и произнес:

— Ваше величество! Марли!

Придворные в изумлении воззрились на молодого человека, так храбро — да нет, дерзко — выступившего перед королем.

Людовик XIV молча посмотрел на нарушителя этикета. Он все же был великий король, и в великих делах таким и оставался. Но в делах малых такие люди часто позволяют себе отступаться от правил. И не этим ли они лишь увеличивают свою славу, распространяя её среди народа через анекдоты? Именно так и случилось сейчас. Король заметил в Экторе только одно — его смелость. А смелость для мужчины, что ленты для женщины. Король улыбнулся:

— Хорошо, сударь, вы поедете.

ГЛАВА 22. МАРЛИЙСКИЙ ЛЕС

На другой день, переодеваясь в охотничий костюм, Эктор услыхал, как Кок-Эрон что-то бурчал себе под нос.

— Ты что это бормочешь? — спросил он.

— Я сам себя спрашиваю, верно ли, что вы едете на охоту.

— Ты же видишь.

— Вижу, что вы это делаете после предупреждений мадмуазель Сидализы, человека в сером плаще и записки с приглашением на охоту, то есть приманки для вас.

— Да, именно после всего этого.

— Сударь, вы сошли с ума.

— Знаю.

Кок-Эрон вышел из себя.

— Ступайте, сударь, и дайте размозжить себе голову. Я ни за что не отвечаю!

— Ты что же, действительно так думаешь?

— Будет и ещё хуже.

— Хуже, пожалуй, будет трудновато. Но я подумаю.

— Да уж давно пора, кажется.

— Что же делать? Я-то полагал, что моя честь требует не отступать перед опасностями, и что подло прятаться от неизвестных угроз. Но раз ты думаешь иначе, я не поеду.

Эктор сделал вид, что снимает охотничий камзол. Тут Кок-Эрон схватил его за руку.

— С ума вы сошли, что ли, сударь? Что скажут о вас при дворе? Потомку де Шавайе демонстрировать робость! Пока я жив, этого не будет! Ладно, я подвешу к седлу пистолеты, езжайте гоняйтесь за своими оленями.

И Кок-Эрон отправился на конюшню. Там он осмотрел коня, предназначавшегося для Эктора, и остался им доволен, о чем и доложил своему господину.

Через час после этого охотники уже углубились в Марлийский лес, погруженный в осенний туман.

Как и всегда, выезд двора представлял собой пышное зрелище. Придворные дамы и высокие чины из штата короля следовали за коляской, в которой сидел Людовик XIV. Несколько десятков егерей окружали коляску, трубя в трубы и без причины побуждая собак к азартному лаю.

Весь первый час охоты Эктор был в напряжении, ожидая появления обещанного в записке незнакомца. Мысль об этом дразнила его воображение и рисовала волнующие сцены, знакомые ещё с детства. Но затем ему это надоело, и он переключился на саму охоту.

Его друзья следовали поначалу за ним. Но тут сначала Поль увлекся двумя незнакомками в коляске, которую встретил на повороте, затем Рипарфон был вынужден остановиться, чтобы поправить сбрую своей лошади, из-за чего упустил Эктора из виду.

Наконец, когда Эктор, преследуя оленя, выехал на опушку леса, он увидел, как некий мужчина, сидевший верхом на лошади, делал ему знаки приблизиться. И все понял.

— Вы не опоздали? — спросил он, подъезжая к мужчине.

— Вы готовы? — спросил в свою очередь тот, пропуская вопрос Эктора мимо ушей.

— Готов.

— Тогда следуйте за мной.

Эктор вытащил пистолет из седельной сумки.

— Слушай, приятель, — сказал он жестко, — если ты заведешь меня в засаду, первая пуля — твоя. А теперь вперед, если хочешь.

Незнакомец дал коню шпоры. Эктор последовал за ним.

Проехав несколько лье лесом, они выехали на поляну.

— Там, — показал незнакомец на маленький домик вроде охотничьего павильона.

Подъехав к домику, Эктор увидел, как с поваленного дерева поднялась женщина, закутанная в плащ с капюшоном, и направилась к нему. Когда оба всадника приблизились, она откинула капюшон.

— Кристина! — воскликнул Эктор, спрыгнул на землю и принялся целовать её руки. Смущенная, она стояла, не поднимая глаз.

— Так вы здесь? — спросил он наконец.

— Со вчерашнего дня. Пойдемте в дом, отец ждет вас.

— Подождите. — Сердце Эктора стучало все сильней. — Мы с вами одни, а вы молчите. Между тем я дня не могу прожить без мысли о вас. И не вы ли тогда, в Гренобле, нежными губками просили меня возвратиться? Я люблю вас, Кристина, а вы мне ничего не говорите. Разве вы забыли свои слова?

— Но что я могу к ним добавить? И к тому, что вы и так знаете? Не думаете ли, что я все забыла?

— Я люблю вас, Кристина, и никогда не буду любить другую.

— Берегитесь. Ведь это слышит Бог на небе и мой отец на земле.

Они вошли в дом, где их ждал Блетарен. Увидев Эктора, он бросился к нему с объятиями.

— Прекрасен день, всех нас соединивший. Когда вы вместе, для меня воскресают надежды.

После первых приветствий и объятий Эктор спросил у своего приемного отца, как они с Кристиной оказались так близко ко двору.

— Мой покровитель при дворе, — сказал Блетарен, — добился некоторого успеха, пока, правда, не называя моего имени. Он-то и поселил нас в этом домике, чтобы иметь под рукой на случай аудиенции. Конечно, мы принимаем меры предосторожности. Поэтому-то и записку мы вам передали тайно. Зато теперь вы сможете у нас бывать.

— Каждый день! — воскликнул Эктор.

— А заодно рассказывать нам о придворной жизни, — добавил Блетарен.

Тут Эктор и рассказал о своих встречах с королем и о своих планах.

— Мы живем в такое время, — сказал он, — когда больше всего можно преуспеть на воинском поприще. Франция воюет на севере и в Альпах. У меня уже есть отряд. Весной мы выступим в поход, и я не знаю, почему, отличившись в боях, мне не добиться маршальского жезла.

Говоря это, он, конечно, думал о Кристине. Она это тоже понимала, и вся нежность её сердца отражалась в хрустальном блеске глаз.

При расставании Кристина проводила его до калитки и, взяв его руку в свою, произнесла:

— Идя сюда, вы требовали от меня одного слова. Выслушайте же меня: если вы не вернетесь, я буду принадлежать только Богу.

Когда счастливый Эктор возвратился домой, там его уже нетерпеливо дожидались друзья.

— Нет, вы только взгляните на него, — воскликнул Поль. — Какой восторг на лице, какая радость, какой огонь в глазах! Конечно, он был у Дианы, не иначе.

— Я люблю, любим, счастлив! — воскликнул Эктор, обнимая Поля и Ги.

Первый вздохнул, освободясь от объятий.

— И всего лишь это делает вас счастливым, — произнес он. — Меня тоже любили, но это меня только развлекало.

— Вы не знаете Кристины…

— А, её зовут Кристиной? Имя ничего не значит. Я столько знал имен, что если бы хоть под одним из них скрывалось счастье, я бы уже давно обрел его.

— Мое счастье будет увенчано для меня супружеством.

— Боже, вы уже говорите о женитьбе! Но если вы сразу выпьете эту чашу до дна, что же останется на завтра? Мы с вами говорим легко, по-дружески, а вы без предупреждения бросаете людям такое тяжелое для уха француза слово! Видано ли, чтобы после мая немедленно наступил январь. Дайте вашей любви время состариться и женитесь потом на вашей Лавальер, когда она будет достигнет возраста мадам де Ментенон. Жениться в пятьдесят — пожалуйста! Но в двадцать пять — это смертоубийство! Ей-Богу, просто плакать хочется, слушая вас!

Но счастье, как известно, делает людей глухими. Эктор не внял совету друга. Он рассказал всю историю знакомства, на что Рипарфон заметил:

— Вы, конечно, должны на ней жениться, потому что она бедна и её преследуют.

— Я чувствую, без неё счастье для меня невозможно.

— Вы явно родом от Пирама и Фисбеи, — добавил Поль. — Она, стало быть, необыкновенной красоты, ваша Кристина?

— Прекрасна!!!

— Я так и знал. Просто удивительно: в известную минуту жизни каждая женщина становится царицей. Что за странный взгляд у мужчин, которые любят?!

Эктор в изумлении воззрился на него.

— Вы ещё не знаете нашего друга Поля, — заметил Рипарфон. — Как же он любит поучения! Бывают дни, когда он с удовольствием оделся бы во все черное и вырыл собственную могилу. В другой раз он легко вам докажет, что счастья на земле нет, а удовольствие — лишь суета сует. Однако красноречие не мешает ему быть счастливейшим человеком во всей Франции.

— Нет, вы просто смеетесь надо мной! — вскричал Поль. — Минерва вручила вам свое благоразумие, чтобы предохранить от ударов судьбы. Поэтому вы не имеете сострадания к несчастным.

— Вы несчастны?!

— Да, а почему, собственно, нет?

— Я вам скажу, почему. Во-первых, вы молоды.

— Это проходит. К тому же посмотрите на мое сердце: мне сто лет.

— У вас славное имя.

— Которое приходится с великим трудом поддерживать.

— Но вы богаты.

— Это заслуга моего управляющего.

— У вас есть любовница…

— Это однообразно.

— Их иногда целых четыре!

— Это утомительно.

— У вас прекрасное здоровье.

— Это всего лишь румяное яблочко с червем в сердцевине.

— Вы легко нравитесь людям.

— Это уже чисто внешнее достоинство.

— Вы, наконец, умны.

— Скаррон, предшественник Людовика XIV, тоже был умен, но…

— Идите к черту! — вскричал Рипарфон, выйдя из терпения.

— А где его найти?

Хохот Эктора заставил Поля переменить оппонента.

— Так это вы смеетесь? — накинулся он на Эктора. — Видно, счастье сделало вас эгоистом. Но, может, вы все-таки смилуетесь надо мной и укажете, как стать счастливым?

— Следуйте моему примеру и женитесь.

— Но я же вам сказал, что у меня, как человека несчастного, есть лишь любовница. А жену ещё надо искать.

— Ищите, найдите и вечно любите.

— А это очень долго, — вечно?

Ну как разговаривать с сумасшедшим? Эктор повернулся и отправился мечтать о Кристине в глубине сада.

Весь следующий день был посвящен представлению Эктора именитым вельможам Версаля. Вечером же Эктор оседлал коня и отправился к Кристине.

Он мчался по лесным аллеям во весь опор. И потому не мог слышать, как за ним мчался другой всадник, который старался ни обогнать, ни отстать от Эктора.

Когда же Эктор прибыл на место, всадник также остановился в некотором отдалении, наблюдая за ним. Кристина встретила Эктора и проводила в дом. Незнакомец обошел дом со всех сторон, внимательно его изучая, затем подошел к своей лошади. Он проверил, крепко ли затянута ткань, которой были обернуты копыта лошади, прыгнул в седло и углубился в лес.

ГЛАВА 23. СТАРОЕ ЗНАКОМСТВО

Однажды во время визита к Кристине Эктор прогуливался по саду вместе с мсье Блетареном.

— Я хочу вам открыть мое сердце, — после некоторой паузы произнес Блетарен. — Я стар, а вы — воин, поэтому давайте говорить напрямик. Моя жизнь близится к концу. Настанет время, и Кристина останется одна.

— Но у вас ещё есть я, ваш сын!

— Тогда будьте моим истинным сыном: станьте супругом Кристины.

— Отец, вы смотрите прямо мне в сердце. Ведь я так её люблю и желаю стать её мужем. Но для начала я хотел бы прославиться в какой-то битве и возвратиться уже достойным её.

— Послушайте меня. Время не терпит. Я перенес слишком много ударов, чтобы рисковать. Вам нужно обвенчаться завтра же. Дочь я предупрежу сам.

— Прекрасно! — воскликнул Эктор. — Это же так замечательно!

И договорившись, что друзья Эктора будут свидетелями на его свадьбе, они расстались.

Эктор, вскочив на лошадь, полетел, как на крыльях, домой. Его сердце рвалось от счастья. Зато вокруг стояла мертвая тишина. Лишь ясный месяц освещал путь влюбленному.

Вдруг прогремел ружейный выстрел. Лошадь Эктора вздыбилась и рухнула на дорогу. Тут же из леса выехали два всадника и бросились к Эктору, пытавшемуся высвободиться из стремян. Эктор успел было выхватить шпагу, но острия двух рапир коснулись его горла.

— Молчать, иначе смерть, — сказал жестким голосом один из всадников.

Оба незнакомца спрыгнули с лошадей. Эктор попытался было дотянуться до седельных пистолетов. Но тут один всадников набросился на него, чтобы завязать ему рот. Однако, взглянув на Эктора, он отступил назад.

— Мсье де Шавайе! — воскликнул он. — Какое счастье видеть вас!

— Брат Иоанн? Ты? — удивился Эктор.

— Ну конечно я, кто ж еще? А это мой Биско.

Со стороны Биско донеслось дружелюбное ворчание. Сомнений не было — то был он.

— Эй, Биско, подтяни лошадь, а я приподниму маркиза. Вы знаете, маркиз, как я в восторге от глупости Биско! Надеюсь, вы целы?

Эктор, наконец, поднялся.

— Да вроде ничего серьезного.

— Ну, я же говорил, что Биско дурак…Иди сюда, Биско, да приглядись хорошенько…Ты попал лошади в голову, потому что выстрелил с большим упреждением. Но лошадь-то скакала медленнее, чем ты решил. А в результате неудача. Маркиз остался жив!

Эктор ещё не понимал до конца происходящего, но на всякий случай готовился подороже продать свою жизнь.

— Прошу прощения, — обратился к нему пустынник, — я дал Биско мимоходом небольшой урок. Может представиться случай стрелять снова.

— В твоем ремесле это не так редко, я думаю.

— Вы же знаете, в нашей жизни всякое случается.

Тут издалека послышался цокот копыт.

— Это, наверно, мои люди. Они слышали выстрел Биско.

Брат Иоанн и Биско подняли лошадь Эктора за ноги и сбросили её в болото.

— Теперь, маркиз, возьмите плащ и шляпу Биско.

— Для чего? — удивился Эктор.

— Берите, — торопил пустынник. — Необходимость — мать всех превращений! Прекрасно! Вас и не узнать. Один Биско носит такие шляпы. Теперь, маркиз, садитесь на его лошадь. А ты, Биско, собери побольше листьев и забросай кровь на дороге. Никаких следов остаться не должно.

Осмотрев работу Биско, пустынник остался доволен.

— Теперь, Биско, спрячься на дереве или в кустах. И побыстрее. Мои молодцы уже близко.

Биско мгновенно исчез. Тем временем семь-восемь всадников, бряцая оружием, подъехали поближе. Сзади спешили ещё два-три человека, чьи лошади, видимо, были похуже.

Всадники окружили брата Иоанна, спокойно поглаживавшего усы. Эктор снова стал думать о седельных пистолетах. Тем временем заговорил всадник с крючковатым носом, свисавшим над закрученными усами:

— Где же он? Взят в плен, убит, ранен?

— Ни то, ни другое, ни третье, — хладнокровно ответил брат Иоанн. — Посмотри, если у тебя есть глаза, или поищи, если есть ноги.

— Что ж, выходит, стрелял Биско?

— Биско.

— Ну и осел! — И всадник с презрением взглянул на ложного Биско.

Ропот возмущения пронесся в толпе, но Эктор и не пошевелился.

— Я уже все ему сказал, — заявил брат Иоанн, — так что помолчите. К тому же он не очень виноват: ведь всадник мчался быстрее оленя. Да и ехал он вовсе не по дороге, а лесом. Пуля, возможно, застряла в дереве, и негодяй быстро скрылся в лесу…Ну, в общем, потеря невелика. Он от нас не скроется. Мы ещё с ним встретимся.

И все отправились в сторону Парижа. Брат Иоанн и ложный Биско отъехали немного вперед, так что смогли поговорить.

— Что будет с Биско? — спросил Эктор.

— Э, не беспокойтесь. Он кажется глупым, как молодой гусь, на самом деле хитрее старого кота. Ему хватит накладных усов и бороды, чтобы добраться до Парижа вполне спокойно. А вы пока молчите: ведь Биско молчалив. Когда мы приедем в Париж, я дам вам какое-нибудь поручение, и вы скроетесь.

— А если уехать сейчас же?

— Нельзя. Начнут подозревать. Тот, с носом, Коклико, давно меня подсиживает. Он уже посматривает за вами. Так что оставайтесь пока со мной.

— Ну хорошо. А теперь все же скажите, для чего вы стреляли по мне?

— Чтобы услужить одному человеку.

— Вы это серьезно? — Эктор не знал никого, кто мог бы считаться его врагом.

— Очень серьезно, честное слово пустынника.

— Имя?

— К сожалению, не могу сказать. У нас тоже есть свое честное слово, и я обещал молчать.

— Ну хорошо, а мое имя вам назвали?

— Нет, конечно, иначе бы я ни за что не согласился на убийство.

— Почему? Разве вы забыли, как я с вами пошутил в окрестностях Карпантра?

— А вы разве забыли вашу же записку, приколотую к ветке? Я-то её помню:"Я делил с вами стол и кров. Прощаю вам ваше зло и ничего не открою из того, что видел. Эктор Дьедонне де Шавайе, маркиз де Шавайе». Вы же не сдали нас властям. Такое не забывается.

— Что же было потом?

— Ну, наши обычные дела, вы же знаете…

— Вымогательство, контрабанда, фальшивомонетничество…

— Вы тоже ничего не забыли. А мне было скучно без вас: не с кем побеседовать о римской литературе. Без этого лучшие вина мне кажутся невкусными. Год спустя на нас все же напали войска. Многие погибли.

— И чем вы занимаетесь теперь?

— Я состарился и бросил прежние занятие. Подобно историческому Сикамбру, я сжег все, чему поклонялся, и поклонился всему, что сжигал.

— С Сикамбром у вас вышло неплохо, но пока непонятно.

Брат Иоанн подъехал поближе и склонился к уху Эктора.

— Вы, может, слышали о графе Вуайе-д'Аржансон?

— Начальник полиции?

— Я у него в услужении.

Эктор не удержался от хохота.

— Тише, тише, маркиз, — испугался пустынник. — Вы же привлечете внимание Коклико.

— Но признайтесь, брат Иоанн, уж не Вуайе-д'Аржансон ли мой враг?

— Нет, конечно. В одном кабаке я исполнял мою новую должность, переодетый под прежнюю. Некий человек подошел ко мне и предложил триста пистолей за один выстрел.

— И вы согласились!

— Сейчас деньги редкость, да и без таких проказ полиции нечего было бы делать.

— А человек, кажется, был высоким, с острым подбородком? — Эктор спросил, придав голосу равнодушный тон.

— Подождите немного, и он сам себя изобличит.

— Почему вы так думаете?

— Уж очень он вас ненавидит. Это видно по его глазам и голосу.

— Непонятно, — прошептал Эктор.

— Разве у вас нет врагов?

— Был один, но я его убил.

— Перефразируя Лафонтена, скажем, что то был его брат иль кто-нибудь из его же рода. Он ведь рассказал о вас все подробности: внешность, дороги, по которым вы ездите, время поездок. Повторяю: с такой ненавистью, как у него, он от вас не отстанет.

— Тем лучше. Я, значит, встречусь с ним лицом к лицу.

— И в этом случае, маркиз, располагайте мною.

— Вами, брат Иоанн?

— Он мне дал сто пистолей вперед, и я молчу. Теперь мы квиты. Но он мне все же неприятен, зато вы мне нравитесь. Могу я выбирать? При встрече я с ним расправлюсь.

— Только чур не убивать. Это мое дело.

— Договорились.

Тем временем всадники подъехали к парижской заставе.

— Здесь мы расстаемся, — произнес пустынник.

— Вы спасли мне жизнь, брат Иоанн, и я этого не забуду.

— Тогда, значит, мы ещё увидимся. — И брат Иоанн громко покричал: — Биско, поезжай к купеческому старшине и жди его приказа. Ну, живо!

Ложный Биско низко поклонился, что-то проворчал и отправился налево. Остальные свернули направо.

Проехав несколько десятков шагов, Эктор повернул в сторону дома Рипарфона.

ГЛАВА 24. ДВЕ ПОЧТОВЫЕ КАРЕТЫ

Когда Эктор прибыл на улицу Сент-Оноре, его встретил Кок-Эрон, ожидавший на улице.

— А, вот и вы, маркиз, — буркнул тот. — С каждым разом все позднее?

— На этот раз мог и вовсе не вернуться.

Тут только Кок-Эрон заметил на Экторе чужую шляпу. Да и лошадь явно была не та! Он побледнел.

— Вы, часом, не ранены?

— Нет…Отведи лошадь в конюшню. За ней ещё придут.

После возвращения Кок-Эрона Эктор рассказал ему о событиях ночи во всех подробностях.

— Похоже, этот жулик брат Иоанн — хороший человек, — заметил в конце рассказа Кок-Эрон.

— Если он сам не придет ко мне, — сказал Эктор, — я разыщу его. Ведь из-за меня он не заработал остальных двести пистолей, и нужно их ему отдать.

— Конечно, давайте, я их сам отнесу.

Эктор внимательно посмотрел на Кок-Эрона. Тот с восторженным видом прохаживался по комнате, крутя усы.

— Ты слишком весел, — сказал Эктор, — и твоя физиономия светится, как полная луна.

— Это, сударь, потому, что у нас тоже были маленькие приключения.

— Неужели?

— Точно! Не один же вы имеете на них право.

— Конечно, нет. А что за приключения?

— Одну встречу.

— Уж не с людоедом ли?

— Нет, с привидением.

— Что?!

— Помните мужчину в сером плаще?

— Как же, помню.

— Так вот он, сударь, посетил нас вчера. Слуга Рипарфона указал мне на него, когда он выходил из дома. Я пустился следом. Настиг я его уже на берегу Сены, подошел к нему и спросил, что ему было нужно. Он, конечно, сначала молчал, но я ему помог и как следует. Представьте, я узнал в нем слугу шевалье!

— Странно!

— Я тоже ему так сказал. Но он ответил, что не понимает, о чем я, и чтобы я убирался.

— Да он просто дерзкий негодяй!

— Я тоже это так воспринял. И потому намекнул, что, мол, здесь место глухое…Но он ответил, что ему нечего мне дать. Тогда я сказал, что у меня зато есть что дать ему. «— Что это значит? „— спрашивает он. «Это значит, что вам лучше пройти со мной за вот эту ограду и там со мной побеседовать. Иначе, — говорю, — видите вон тот дозор из четырех солдат? Они сейчас будут здесь, и увидев шпагу в ваших руках…“ Он согласился, и мы отправились за забор. У покойника я забрал только плащ, тот самый, серый. Правда, карманов в нем я так и не осмотрел.

— Да, все хорошо, но сведений у нас по-прежнему мало. Главное, неясно, по чьему приказу он действовал.

— Мы это узнаем достаточно скоро. Если в стае много собак, не замедлят прибежать новые.

Эктор поблагодарил Кок-Эрона за его службу и занялся приготовлениями к свадьбе. Поль и Ги, конечно, пообещали быть свидетелями.

— Итак, — вздохнул Поль, — вы женитесь. А хорошо ли вы поразмыслили?

— Очень хорошо.

— Вы храбрый Роланд. Ничего-то вы не боитесь.

— Когда вы увидите её, то поймете, что моя храбрость происходит от моего счастья.

Фуркево задумался. Затем решительно произнес:

— Нет, не поверю. Будь моя возлюбленная прекрасна, как Киприда, царица всех амуров, она бы показалась чудовищем, если бы надела мне на шею цепь супружества.

И, взяв шляпу в руки, он объявил, что для утешения отправляется к Сидализе.

— Не забудьте ваши пистолеты и шпагу: Марлийский лес населен больше, чем нужно.

Услыхав это, Фуркево вернулся и попросил Эктора пояснить свои слова. Тот рассказал ему про случившиеся.

— Так вы говорите, пуля попала в голову лошади? Но ведь вам опять повезло. Если бы мне пришлось подставляться под пули, я, пожалуй, тоже подумал бы о свадьбе. Нет, представьте, прощаясь с солнцем на закате, он не знает, увидит ли его на другой день. Вот это жизнь! А у меня? Нет ни преследующих убийц, ни пустынников на дороге, никакая пуля не просвистит над ухом. У моей любовницы полно друзей. Моя лошадь прыгает через ров, не падая в него, пуля в неё не попадает, на дуэли у меня не рана, а царапина…И никаких несчастий! Да разве это жизнь! Спасибо, что предупредили. Я обязательно пойду в Марлийский лес — авось, что и случится.

И он отправился туда, куда собрался. Через некоторое время Эктора покинул и Рипарфон. Оставшись один, Эктор задумался. Снова и снова он вспоминал подробности всей своей жизни. Поль был в какой-то мере прав: у него были трудные и даже опасные моменты, но все перекрывала его любовь к Кристине. Да, Поль прав: он счастлив, но не так, как думал Поль. Ему страшно повезло — ведь он встретил на своем пути Кристину.

Легкий стук в дверь пробудил его от мечтаний. Открыв, он увидел шевалье, державшего в руках письмо.

— Рад вас видеть, — любезно встретил его Эктор.

Шевалье, как обычно, ответил вежливо и холодно:

— Я, кажется, обещал вам возобновить наше знакомство.

— Это верно. Но я боялся, что вы забыли свое обещание.

— Я никогда и ничего не забываю.

Эти слова, а особенно голос и выражение лица кавалера постепенно восстановили прежнюю неприязнь Эктора. И даже мечты о Кристине не помогали, как он смог убедиться. Поскольку шевалье отказался сесть, ему пришлось принимать его стоя.

— Чем могу служить? — Эктор поневоле перенял у шевалье его холодность в обращении.

— Мне ничем, но королю — может быть. — Голос шевалье обрел ещё большую надменность.

— В чем дело?

— Вам, конечно, известно, что маршал Буфлер отправился несколько дней назад, чтобы принять командование нашими войсками. Он теперь в Лилле, где стоит ваш полк, и господин Шамийяр полагает, что вам будет приятно отвезти это письмо Буфлеру. Заодно познакомитесь и с вашим полком, что, конечно, тоже вам будет приятно.

— Это очень лестное поручение. Я его выполню с удовольствием.

— Позвольте, сударь, на военной службе не принимают и не отказывают, а повинуются.

— Это урок?

— Нет, предупреждение.

— За которое я вам сейчас отплачу. Запретите вашим людям, подобно лакею в сером плаще, шататься возле домов порядочных людей. С ними могут случаться несчастья.

— Я вас не понимаю. — Шевалье казался спокойным.

— Тогда я поясню. Мой слуга Кок-Эрон вынужден был убить того, кто был с вами у герцога Мазарини. Он слишком неумело подсматривал.

— По-видимому, ваш лакей был прав, но мне нет дела до всего этого. Ибо тот, кто служил у меня раньше, ушел от меня по приезде в Париж.

— Ничего. Полагаю, мой совет все равно для вас небесполезен.

Шевалье поклонился и остался недвижим.

— Сударь, — с подчеркнутой холодностью произнес Эктор, — вы выполнили ваше поручение, и я вас больше не удерживаю.

— Вы ошибаетесь, сударь. Мне поручено оставить вас не раньше, чем посадив в карету.

Эктор вздрогнул.

— Однако важное дело не позволяет мне ехать немедленно. Я поеду завтра утром.

— Служение королю не терпит отлагательств. Распечатайте письмо, и вы сможете убедиться, что оно срочное.

Эктор вскрыл письмо и прочитал его. В конце министр сообщал, что его ждет карета.

— А где же карета? — спросил он.

— Вот она. — Шевалье открыл окно.

Эктор выглянул. Под окном действительно, стояла карета.

— Но если я откажусь ехать? — гневно спросил он.

— Все будет очень просто. Эта же карета отвезет вас в Бастилию.

Тысячи вариантов промелькнули в голове Эктора. В них фигурировала и шпага в руках, и скачка по лесу, и прощание с Кристиной. Но благоразумие взяло верх. Ведь он ехал всего лишь на несколько дней. А потом все будет в порядке. Решив так, он обратился к шевалье:

— Я повинуюсь, сударь. Мне нужно только написать письмо.

— Извольте написать, сударь.

— Я ни у кого не спрашиваю позволения, шевалье, а просто ставлю вас в известность.

Шевалье прикусил губу. Тем временем Эктор написал записку Кристине с обещанием вернуться через несколько дней. Затем он позвал Кок-Эрона и поручил ему доставить её Кристине.

— Позвольте, — воскликнул тот, — это что, карета для вас? Вы уезжаете без меня?

— Я вернусь тотчас же. Ты подождешь меня.

Кок-Эрон покосился на кавалера.

— Небось, он и привез вам приказание ехать?

— Да.

— Гм… Каков слуга, таков и барин.

— Приказ министра. Я должен его выполнить. Кстати, расскажи обо Рипарфону и Фуркево.

— Хорошо, хорошо, я все сделаю. Но это будет уже второе путешествие, которое вы совершаете без меня. Первое привело вас к пустыннику. Я чую, что это не будет счастливее.

— Ну, если я скоро не вернусь, ты ко мне приедешь.

— Еще бы!

Эктор обнял Кок-Эрона и побежал садиться в карету. Кок-Эрон проводил её взглядом и пошел говорить со слугой Рипарфона.

— Эй, ты! — обычным тоном обратился он к нему, — доложи своему господину, что я уехал по делу господина Шавайе. То же передай господину Фуркево.

— Ладно, иди своей дорогой, Кок! — Лакей также не нарушил этикета.

Кок-Эрон последовал этому напутствию. Но едва он проехал городскую заставу, как на него набросилась толпа вооруженных солдат.

— В чем дело? — заорал Кок-Эрон. — Я служу у маркиза де Шавайе. Вы, конечно, ошиблись?

— Нет, голубчик, — ответил командир, — ошибся ты, а не мы, у нас приказ короля.

И несмотря на сопротивление Кок-Эрона, его стащили с лошади, связали и втолкнули в карету. Вместе с конвоем она понеслась во весь опор.

ГЛАВА 25. ПОХОДНЫЙ БИВУАК

После описанных нами событий прошло пять лет. Неоднократно битая французская армия ещё сопротивлялась принцу Евгению и герцогу Мальборо, угрожавшим нашествием на страну.

В конце августа 1711 г. почти вся Фландрия представляла собой жалкое зрелище. Всюду, куда проникал взгляд, были видны развалины и груды камней. Сохранившиеся от пожара хижины носили следы грабежей, а житницы — пожаров. Можно было долго идти вдоль опустошенных полей и не встретить земледельца. Везде от границ Брабанта до Пикардии рыскали отряды солдат, превратившихся в разбойников, не щадивших и богоугодные заведения. Сегодня эта земля принадлежала французскому знамени с тремя лилиями, завтра — австрийскому черному двуглавому орлу И пока тянулись нескончаемые переговоры о мире, бомбардировки не прекращались с обеих сторон.

Французские солдаты были достаточно храбры и опытны, но армия страдала из-за отсутствия хороших военачальников. Поэтому принц Евгений и герцог Мальборо вполне успевали наносить чувствительные удары противнику.

Шамийяр уступил место другим министрам, но казна оставалась пустой. Министры скрывали правду от Людовика XIV, опутывая его лестью. Гордый король продолжал эту бесконечную войну, предпринятую им ради сохранения испанского наследства для своего внука.

Однажды среди этого хаоса войны можно было наблюдать, как на холме возле белеющей среди унылых полей дороге прогуливался мужчина в форме кавалериста. В полях там и сям были видны кучки солдат, расположившихся на отдых. Прогуливавшийся воин время от времени поглядывал в сторону дороги. Похоже, что Эктор — конечно, это был он — кого-то ждал.

Наконец на дороге показалось облачко пыли, постепенно увеличивавшееся. То был всадник. Эктор, наблюдавший за ним с вершины холма, узнал Фуркево, быстро спустился вниз и пошел навстречу другу. Поль, спрыгнув с лошади, обнял его.

— Я опоздал? — спросил он.

— Ничего. Что сейчас значит какой-то час. Сидализа бы вас бранила, я благодарю.

— Мне пришлось проводить отряд австрийских гусар. Не отпускать же их без благословения.

— И дело прошло успешно?

— У меня было два лакея. Мы покончили с тремя и ранили четверых. Но надо сказать, лакеи остались там же.

— Вот неумехи!

— Виноваты не они, а Марс, с которым они всегда были не в ладах. Помните, как ваш Кок-Эрон гонял их ещё под Турином? Видно, не судьба им воевать. Одним словом, австрийцы отправились в одну сторону, я — в другую, к вам.

Эктор улыбнулся, вынул свисток из кармана и свистнул. С кучи хвороста поднялся солдат и подбежал к нему. Эктор сказал ему несколько слов по-немецки. Солдат бегом отправился выполнять приказ.

— Этот французский солдат — немец?! — спросил Поль.

— У меня в отряде много иностранцев: фламандцы, испанцы…Вавилон, одним словом.

— То есть, ваши кавалеристы — интернациональный отряд разбойников?

— Ну, у меня дисциплина. Здесь они — герои, в гражданской жизни — негодяи.

— Герои, говорите вы? Может быть, они ещё и бессмертны?

— Нет, конечно, но на одного погибшего приходят двое новых. Ремесло наше опасное, но для солдат — прибыльное: грабят обозы и экипажи, собирают подати с неприятельских офицеров…

— А дисциплина?

— За первую вину я даю выговор, за вторую — пулю.

— Ваше правосудие не мешкает…

— Да, у солдат уже нет времени начинать снова.

Солдат-немец принес завтрак. Поль вспомнил, как Эктор кормил их с Рипарфоном под Турином.

— Теперь не хватает ни молодости, ни веселости, ни аппетита, — сказал он и повел искусную осаду окорока.

Эктор внимательно посмотрел на него.

— Я вас понял, — кивнул Поль, — вы ждете сообщений. Должен разочаровать вас: ничего нового нет. Иначе я вам обо всем сказал бы сразу.

— Ждать, всю жизнь ждать, — вздохнул Эктор, — пожалуй, лучше было пойти в бой и не вернуться.

— Э, я знаю людей, оставленных на поле боя мертвыми, но вернувшихся и танцующих теперь при дворе. Вы молоды, из хорошей семьи. Время вас излечит.

— Взгляните на меня и судите сами.

Да, это был уже не тот молодой капитан, которому король обещал свои милости пять лет назад. Огонь, светившийся в его глазах, сменился мраком, лицо утратило юный запал, появились легкие морщины. Его вид нисколько не уступал внешности предводителя кальвинистов, хватавшихся за шпагу при первом же призыве их адмирала.

Поль вздохнул и протянул ему руку.

— Чокнемся, друг, — произнес он, — и выпьем за будущее счастье.

Эктор поднес стакан к стакану Поля. Затем невесело промолвил:

— Странно, ведь поначалу все мне улыбалось: король, возлюбленная, будущее…Теперь король и не подозревает о моем существовании, возлюбленная исчезла, будущее туманно. Проклятое письмо! То, с которым я приехал сюда, помните? Оно, оказывается, содержало приказ не отпускать меня домой. Уже три кампании я торчу здесь, зато другие — не более одной. К тому же как был капитаном, так и остался им — меня специально не повышают.

Он помолчал и вздохнул.

— Я не знаю, где Кристина. Я писал ей письма, но все без ответа. Лишь одно письмо я получил сразу после приезда сюда. В нем было сказано, чтобы я из предосторожности писал по адресу: улица Арбалетчиков, гостиница «Царь Давид», мастеру Симону. Соскучившись, я тайно отправился туда. Спрашиваю мастера Симона. Хозяин вытаращил на меня глаза и сказал, что ничего не понимает. С тех пор ничего не изменилось.

— Ей-Богу, я становлюсь философом, — сказал Поль. — Если бы вокруг меня не говорили по-французски, я бы подумал, что мы попали в страну волшебников и духов. Нет сомнения, мы выпили волшебный напиток. Мадмуазель Блетарен — та же волшебница, что прельщает рыцарей и потом исчезает. Зато Сидализа, не претендовавшая на верность, твердо в ней упорствует. Наша любовь скоро сделается исторической. Это просто какие-то чары!

— Не жалуйтесь, вы счастливы.

— Вы принудите меня застрелиться, чтобы доказать противное.

— Не дай Бог! Ладно, я вам верю на слово.

— Вы ещё не знаете, на что я способен в своих стремлениях. Жизнь действительно ужасно однообразна. Новизна умерла. Я угадываю уже в первом акте, чем закончится любое событие. Попробуйте найти удовольствие с таким состоянием ума! Удовольствие убегает от тебя по мере того, как ты его догоняешь. Женщины, в сущности, все одинаковы: узнал одну, остальные такие же. Боевые сражения начинаются выстрелами и кончаются ими же. Карточная игра — глупость: или выиграл, или проиграл, На охоте убил оленя — завтра в лучшем случае то же или ничего. В путешествиях убеждаешься, что дороги и постоялые дворы везде одинаково отвратительны. И все. Новизна давно кончилась.

Во время этой тирады Эктор всматривался вдаль.

— Да вы меня не слушаете, — заметил Поль. — Пожалуй, вы правы. Моя философия — такая же скука…

— Скажите, вы верите в предсказания? — обратился вдруг к нему Эктор.

— Черт, никогда над этим не задумывался.

— Да, пожалуй, цыганка была права. — Лицо Эктора помрачнело. Это поразило Поля.

— Какая ещё цыганка?

— Та, что когда-то сказала мне:» — Поздно!»

— А, да, та, что встретилась вам в Италии. Ну и что из этого?

— А то, что все, за что бы я ни брался, от меня ускользает.

— Вы с ума сошли!

— Я говорю серьезно.

Поль с комическим видом взглянул на бутылки.

— Ну и вино, однако. Какая сила! Оно вас перенесло во времена Перикла и дельфийского оракула.

Эктор улыбнулся:

— Вы, стало быть, не верите, что у моей цыганки был дар предвидения?

— Ремесло этих бродяг — соединять вместе слова, которым легковерные дают название предсказаний. Что значит «поздно»? Если бы она сказала «рано», она бы также не ошиблась. Вам, друг мой, случалось сотни раз делать что-нибудь слишком поздно или слишком рано и ещё много раз это с вами случится. Я сам могу сделать вам сколько угодно таких предсказаний.

Эктор лишь покачал головой: слова насмешника его не переубедили.

— Вот и Кок-Эрон куда-то пропал, — вспомнил он.

— Скажите, где он пропал, и я найду вам его, — ответил Поль.

Эктор только усмехнулся. Затем он встал и обратился к Полю. Лицо его сразу стало серьезным.

— Брат Иоанн предупредил меня в свое время, что у меня есть враг. Кто бы он ни был, я убью его.

— И хорошо сделаете. — Поль тоже встал. Молодые люди сделали несколько шагов.

— Мне предложили участвовать в атаке на неприятеля, — сказал Поль. — Для этого я отправляюсь в отряд полковника д'Артуа. Если у вас предвидится нечто подобное, дайте мне знать. Я охотно повоюю вместе с вами.

— Хорошо, договорились. Возможно… — Но тут Эктора прервал подбежавший солдат:

— Вас спрашивает какой-то человек.

— Кто он?

— Не знаю. Он примчался в лагерь, минуя часовых. Они стреляли по нему, но он проскочил и ждет вас. Но предварительно пришлось побожиться, что мы из вашего отряда. Иначе он махал шпагой и кричал, что всех переколет.

— А имя-то он хоть назвал?

— Да, чудное, птичье какое-то: Кок-Эрон.

— Черт побери! — воскликнули два друга и помчались в лагерь.

ГЛАВА 26. ГОСТИНИЦА «СЕРЕБРЯНЫЙ КУБОК»

Нечего описывать встречу Эктора с Кок-Эроном. Старый воин, держа Эктора в объятиях, не переставал целовать его, приговаривая:

— Дитя мое, мое бедное дитя! А это кто? Боже, господин Фуркево! Вы его не покинули, какое счастье!

Тот отвернулся, ощутив щекотание в носу. Эктор же, не спуская глаз с верного солдата, вдруг почувствовал, что теперь он найдет и Кристину.

— Так откуда же ты, приятель? Расскажи, — произнес Поль, когда они присели вместе. — С Суматры или Мономотапы?

— Вы и сами не знаете, как близки к истине, — ответил Кок-Эрон. — Я прибыл с Востока, из страны, где женщины ходят в пышном наряде Евы.

— Замечательная страна, — отметил Поль.

— Вы так думаете? Хотел бы я вас там видеть.

— Я тоже.

— Эх вы, молодежь, судите о вещах, ничего о них не зная! Да там комары вмиг покрывают вас язвами, змеи почти так же ядовиты, как женский язык, тигры питаются рагу из солдатского мяса, скорпионы прячутся в ваших волосах, как в роще. Болото там, яд здесь…Чего ещё хотите? Те, кто упрятал меня туда, знали, что делали. Кстати, женщины там желтые.

— Цвет здесь не помеха, — философски заметил все тот же Поль.

— Вы язычник.

— Нет, просто человек без предрассудков.

— Подожди, милый Кок, скажи лучше, как ты туда попал.

— Как попал? Очень просто: меня похитили, отправили в Брест и посадили на фрегат. Мы прибыли в Пондишери, меня записали в солдаты и отправили служить на границу. Проболтавшись там четыре года так и не убитый англичанами, не съеденный тиграми, не отравленный змеями, я решил, что Бог указывает тем самым мне путь: бежать из Индии. Один офицер, которого я как-то спас от тигра, собирался во Францию. Он погрузил меня сначала в ящик, а потом этот ящик со мной переправил на борт судна, где был капитаном его приятель. Нечего и говорить о моем нетерпении увидеться с вами, сударь. Но в доме господина Рипарфона, когда я прибыл в Париж, мне сказали, что вы здесь. Теперь я тоже здесь. Больше мне ничего не нужно.

Рассказывая, Кок-Эрон все время смотрел на Эктора. Помолчав, он добавил:

— Я мечтал увидеть маршала де Шавайе, а вижу простого капитана во главе едва ли не шайки разбойников.

— Видишь ли, милый Кок, чтобы побывать в изгнании, необязательно ехать в Индию. Бывают случаи, когда Лилль так же далек от Версаля, как и Пондишери.

— Что же произошло с вами за это время?

— Все очень просто: я прибыл сюда и остался.

— Тут орудует незримая рука! — воскликнул Кок-Эрон.

— Точно, — подтвердил Поль, — но ты же сам сказал, она невидима…

— Будем искать, сударь, и как следует!

— А пока рискнем собой. — И с этими словами Поль поднялся. — Кок-Эрон кончил свою Одиссею, а я начиная свою Илиаду.

Поль вскочил на подведенного коня и, насвистывая, двинулся в путь.

— Сколько бы он ни старался казаться печальным, но против желания, остается веселым, — произнес Эктор, провожая друга глазами.

Отдав распоряжения по отряду, Эктор с Кок-Эроном отправились в гостиницу, труся в ночи на лошадях по дороге, с трудом различимой в темноте.

— Слушай, ты не заметил среди тех солдат, что тебя задержали, чье-нибудь знакомое лицо? — спросил Эктор Кок-Эрона.

— Нет, но их начальник носил имя Коклико.

— Коклико, Коклико…Что-то вспоминаю…Да, вспомнил: он из шайки брата Иоанна. Они были вместе в Марлийском лесу. Точно, это он!

— Негодяи!

— Нет, подожди, брат Иоанн — не негодяй. Я его хорошо знаю. Раз уж он пощадил капитана, то не нападет на слугу.

— Тогда, значит, он действовал только для себя, или…

— Или для шевалье.

— Ну, попадись он мне, я его задушу!

Вскоре они подъехали к гостинице «Серебряный кубок», убогому заведению, в окнах которого светились два-три огонька. У двери суетилась служанка с фонарем в руках.

Открылась дверь, и вышел мужчина, закутанный в плащ. Служанка посторонилась, чтобы дать дорогу. Свет её фонаря упал на лицо мужчины. Эктор схватил Кок-Эрона за руку.

— Видел? — прошептал он.

— Нет, он исчез, как привидение.

— По-моему, это был шевалье…

— Он здесь? Сейчас проверим, — ответил Кок-Эрон, поворачивая лошадь.

— Нет, нет, не нужно. Если это он, пусть думает, что мы его не узнали.

На зов служанки вышел хозяин. Гостям он сообщил, что комнат в гостинице нет, но кружку пива и охапку соломы он им предоставит.

— Последнюю комнату нанял купец из Брюгге для своего товарища из Бетюна.

— Не он ли вышел сейчас в плаще? — осведомился Эктор.

— Он самый. Комната нужна им для переговоров на всю ночь.

— Что же делать? Мне нужно отдохнуть, и я заплачу.

— Ну, есть ещё комнатка, смежная с той, которую нанял купец. Но за неё он тоже уплатил, чтобы не занимали.

— Сколько уплатил?

— Пять гульденов.

— Вот десять, и я её снимаю.

— Но там должна быть полная тишина.

— Я буду спать, как сова в дупле.

Хозяин пошел распорядиться. Кок-Эрон сообщил, что идет на конюшню.

— Если вестовой спросит егеря Пти-Пьера, доложи сразу. Это ко мне.

— Черт возьми! Уж не будет ли драки?

— Может быть.

— Тогда я задам коням двойную порцию овса. Вот это счастье, сударь! Вечером я нашел вас, а уже ночью буду драться. Лучше не придумаешь!

Он ушел, и Эктор отправился в свою комнату. Ее окно выходило на дорогу и огород с кучей навоза. Через некоторое время он услыхал шаги и, выглянув в окно, увидел двух мужчин. Их встретил трактирщик и так как один из гостей был верхом, хозяин взял лошадь под уздцы.

— Отведи на конюшню, привяжи вместе с моей и дай овса, — сказал один из прибывших. — Да смотри, чтобы никто не знал о нашем посещении, а то отрублю тебе уши.

Все говорили по-фламандски. Этот язык уже стал знакомым Эктору.

— Очень гордые купцы! Тут что-то не так, — заметил про себя Эктор.

Минуту спустя он услыхал, как незнакомцы вошли к себе в комнату.

ГЛАВА 27. ДВА КУПЦА

Луч света обнаружил щель в перегородке между комнатами, и Эктор тотчас приник к ней ухом.

— Пойду-ка я взгляну на соседнюю комнату, — сказал один из купцов.

— Зачем? Я же за неё заплатил, — удивился другой.

— Лишний раз проверить не помешает.

Эктору пришлось спрятаться в какой-то нише, завалив себя валявшимся там тряпьем.

Купец вошел в комнату, обошел её всю, но копаться в тряпье побрезговал и ушел, защелкнув дверь на замок.

Эктор тихо подошел к кровати, снял одеяла, расстелил их на полу и по ним подкрался к перегородке. Заглянув в щель, он увидел обоих купцов. Один из них сидел спиной к нему. У второго лицо скрывала огромная борода, лоб затеняла шляпа и разглядеть его было невозможно.

Видимо из предосторожности купцы говорили по-испански.

— Итак, вы из Версаля?

— Прямо оттуда.

— Договор заключен?

— Почти. Но мы поможем золотом.

— А сведения о придворных, которые я требовал?

— Вот они, ваша светлость… — Последовала пауза. Затем тот же голос сказал:

— Простите, мы же наедине.

— Все равно. Я купец, не забудьте.

Тот, которого называли светлостью, взял бумаги, прочел и вернул некоторые собеседнику, говоря:

— Эти пригодятся вам. Все ли готово?

— Почти.

— Дуб надо поразить в самую сердцевину.

— Первая ветвь уже пала.

— Как вы намерены продолжать?

Тут собеседники ещё более понизили голос. До слуха Эктора долетали отдельные слова — её высочество, супруга наследника, Марли — но смысл беседы оставался неясным.

Вдруг тот, кто казался главным, выпрямился и ясно произнес:

— У вас есть доказательства?

— Они здесь, — ответил другой, вынимая небольшой портфель.

— Посмотрим.

Его светлость прочитал содержание.

— Это очень важно. Я положу эту бумагу в шкатулку.

— Из черного дерева?

— Да, она у меня в палатке.

— В Сен-Васте? И вы не боитесь, что слуга…

— Во-первых, ключ от неё всегда у меня, во-вторых, мои слуги — люди верные.

— И все же, возить с собой такие бумаги! Это же не счета поставщика…

Тут его светлость слегка повысил голос:

— А где же они могут быть в большей безопасности, как не под защитой моей шпаги?

Эктор вздрогнул: голос звучал, как боевая труба. Он подумал, что это голос истинного воина, с которым стоило бы сразиться. Мужчина, сидевший к нему спиной, почтительно склонился перед говорившим. Тот продолжал:

— Вы последуете со мной в Сен-Васт. Там я вручу вам обещанное, и вы тотчас же отправитесь в путь.

— Мне придется войти в лагерь?

— Нет. Нас не должны встречать вместе. Вы остановитесь у мельницы, в нескольких шагах от монастыря. Деньги вам вынесут. Когда же вы прибудете в Версаль, приступайте к делу немедленно.

— Моя ненависть тому порукой.

Эктор выпрямился. Резкий звук этого голоса пробудил в нем неясные воспоминания.

Тут оба купца поднялись с мест, отворили двери и пошли вниз по лестнице. В голове Эктора тем временем родилась мысль, как заполучить шкатулку из черного дерева. И едва только купцы галопом пустились по дороге, он выпрыгнул в окно и схватил трактирщика за горло.

— Тихо! Ты меня не видел.

Трактирщик испуганно мотнул головой. Эктор кинулся было к конюшне, но остановился, увидев выходившего оттуда Кок-Эрона.

— Сударь, вестовой здесь. Он ждет вас.

— Говорите скорей, мне некогда, — велел Эктор человеку, на которого указал Кок-Эрон.

— Комендант уведомляет вас, что выступает на заре, — сказал тот. — Место назначения — Сен-Васт.

— Лучше не придумаешь. Я приведу кавалерию.

— Он надеется, что вы атакуете обозы.

— Я сделаю лучше…Теперь пароль! — скомандовал Эктор.

— Тюрен, — шепнул тот на ухо Эктору.

— Тулуза, — ответил Эктор таким же образом и крикнул Кок-Эрону. — По коням! Возьми эту записку, посади на свою лошадь вестового и скачи на бивуак моего отряда. Отдай записку лейтенанту. Он поведет отряд в Сен-Васт. Ты будь с ним. Меня догоните на дороге в Сен-Васт. Смотри на зарубки на деревьях по правую сторону дороги. Ты же, приятель, — обратился Эктор к вестовому, — возьми в отряде десяток лошадей, на всякий случай, и скачи в отряд полковника д'Артуа. Там найдешь графа де Фуркево. Сообщи ему, что маркиз Шавайе приглашает его в Сен-Васт на праздник.

— Все ясно, — ответил вестовой.

— Теперь ходу! — вскричал Эктор, садясь на лошадь.

Эктор гнался за купцами, делая зарубки на деревьях каждые сто шагов. Наконец он заметил впереди двух всадников и скрытно последовал за ними.

Всадники, ехавшие по направлению к монастырю Сен-Васт, на одной из дорожных развилок разъехались в разные стороны. Поспешив следом, Эктор увидел, что один из всадников поехал к монастырю, а другой — к опушке леса, на которой виднелись военные палатки. Эктор поехал вслед за вторым. Тут послышался окрик по-немецки. Это часовой окликнул ехавшего впереди всадника. Тот ответил часовому и проехал в лагерь. Эктор же занял позицию невдалеке и принялся изучать расположение противника.

Покончив с разведкой, Эктор отправился навстречу своим и встретил их через пару сотен шагов. Прибывший во главе отряда лейтенант сообщил, что удалось схватить австрийского шпиона. Тот признался, что в австрийском лагере находится сам принц Евгений.

Это открытие все объяснило Эктору. Одним из купцов в гостинице «Серебряный кубок», несомненно, был принц Евгений. Он явно задумал какую-то интригу против короля Франции. Возможность оказать услугу Людовику XIV подхлестывала Эктора. Он собрал вокруг себя отряд и произнес короткую речь.

— Господа, принц Евгений перед вами, в Сен-Васте. При нем от полутора тысяч до тысячи восьмисот солдат. Мы их атакуем. Нас впятеро меньше, но мы сражаемся за короля Франции и можем избавить его от злейшего врага. Хотите ли вы следовать за мной?

— Да, да! — закричали кавалеристы, размахивая саблями.

— Итак, следуйте за мной. Мы победим или умрем!

Эктор сообщил лейтенанту свой план. Ему под начало он передавал половину отряда для атаки с тыла, со стороны леса. Сам же Эктор возглавил вторую половину и собирался атаковать противника в лоб.

Австрийского часового бесшумно убрали с дороги, и отряд под командой Эктора двинулся к вражеским позициям. Через некоторое время они достигли линии дозоров. Застигнутые врасплох, австрийцы не сразу сообразили, что перед ними за кавалеристы. А потом было поздно. Эктор скомандовал:» — Вперед!», и французы бросились на врага.

ГЛАВА 28. АТАКА

Поначалу противник казался растерянным: солдаты метались, не зная, что делать, и ведя беспорядочную пальбу. Французы же, пользуясь паникой и нанося врагу немалые потери, быстро продвигались вперед. Но недаром принц Евгений славился как военачальник. Его войска были прекрасно обучены и не поддались панике. Вскоре послышался звук трубы и короткие команды офицеров, выстроивших солдат в боевые порядки. Затем грянул залп, и несколько всадников из отряда Эктора рухнули на землю. Но тут же прогремел ещё один залп, уже со стороны леса. Это вступила в бой вторая половина отряда. Среди вражеских солдат возникло замешательство, чем немедленно воспользовались французы. Их атака получила новое развитие и, похоже, успех был близок.

Но Эктора интересовал принц. Он, наконец, заметил палатку под знаменем с двуглавым орлом. У палатки стояли двое часовых.

Эктор указал на палатку шпагой скакавшему рядом Кок-Эрону.

— Быстро туда! Там наша цель!

Расправа с охраной была коротка: двоих часовых закололи шпагами. Но в самой палатке укрепились вооруженных пистолетами оруженосцы принца. Один из них выстрелил в Эктора, но промахнулся и получил шпагу в горло. Такая же участь постигла и второго, павшего от пули Кок-Эрона.

В палатке было пусто. На кровати валялся плащ и шляпа, которые Эктор видел в гостинице на одном из купцов. Он принялся обыскивать палатку.

— Сударь, чего вы там копаетесь? — окликнул его Кок-Эрон. — Мы ведь приехали не в лес по грибы…

— Мне нужна шкатулка из черного дерева.

— Вы что, затеяли бой из-за какой-то шкатулки?!

— Да, и ты должен мне помочь её найти!

— Но рядом же дерутся! А мы вроде как в стороне!

— Брось все и ищи со мной.

Кок-Эрон слез с лошади, ворча про себя. Ему было непонятно, как можно променять добрую стычку с противником на поиски какой-то ерунды.

Тем временем Эктор наткнулся на сундук под кроватью. Отодвинув кровать, он пальнул в замок и, подняв крышку, он увидел то, что искал. На дне сундука лежал черный ящичек, отделанный серебром.

— Эвое! — закричал Эктор.

— Ну, если вы будете говорить по-еврейски, вас никто не поймет, — заметил Кок-Эрон.

— Слушай тогда мою команду на родном языке, — сказал Эктор. — Возьми этот ящичек и скачи, не оглядываясь, в гостиницу «Серебряный кубок». Там жди меня.

— А как же бой?

— Как-нибудь обойдешься. Если я не вернусь, отдашь шкатулку господину Рипарфону. Да береги её. Принц Евгений погнался бы за тобой, как черт, знай он, что она у тебя.

Кок-Эрон умчался быстрее ветра, Эктор же поспешил к своим солдатам.

Тем временем первые лучи солнца показали австрийцам, что напавший на них враг весьма малочислен. Их превосходный командир принц Евгений сумел-таки, собрав венгерских гусар, организовать контрнаступление. Сентожский полк был вынужден перейти к обороне. Прибытие Шавайе воодушевило солдат. Но слишком большое преимущество противника не оставляло шансов на победу. Эктор это быстро понял и, как бывалый солдат, приготовился к смерти. Лишь мысль о том, что ему так и не придется увидеться с Кристиной, угнетала его. хотя и не мешала заняться устройством обороны своего отряда.

Тем временем на фланге неприятельских войск послышался какой-то шум. Обе стороны, прекратив боевые действия, обратили взгляды на равнину. Оттуда приближался кавалерийский отряд. Неясно только было, какому лагерю он принадлежит. Противники напряженно вглядывались в приближающееся облако пыли.

Наконец складки знамен подходившего войска развернулись, и все увидели на нем герб Франции. Крики радости понеслись навстречу им со стороны французов. Зато со стороны австрийцев раздалась команда перейти в атаку. С быстротой и решительностью, всегда ему свойственной, принц Евгений нанес удар по подошедшим войскам французов.

Отряд Эктора помчался на помощь. Началась жестокая схватка. В пылу боя Эктор столкнулся с Полем, пришедшим вместе с подкреплением, и поспешил сообщить тому, что где-то здесь сам принц Евгений.

— Где же он? — спросил Поль.

— Сам хотел бы знать, — пожал плечами Эктор.

Но тут в рядах французов произошло смятение. Их строй оказался разрезанным надвое и в образовавшийся прорыв ринулся противник.

— А вот вам и сам принц! — прокричал Эктор Полю, перекрывая шум.

— Этот черт ускользает от нас! — И Поль кинулся в прорыв. Но было уже поздно. Мощный удар австрийцев опрокинул французские войска в центре. Отряд противника вырвался на свободу и поскакал по равнине, оставляя за собой трупы солдат с обеих сторон. Раненая лошадь Поля не позволила ему осуществить столь пылкое желание пленить принца.

— Да, он отступил, как лев, окруженный охотниками. По крайней мере, не обидно: все же он наш наш соотечественник. — Поль искренне восхищался противником.

— А по-моему, это довольно грустно, — ответил Эктор.

— Ну, вы все философствуете, а я рассуждаю, как солдат.

Бой, наконец, закончился. Одна половина отряда Эктора полегла, вторая же занялась обычным делом — обшариванием трупов неприятельских солдат и офицеров.

— Я должен поблагодарить вас за помощь, — заметил Эктор Полю. — Если бы не вы, нам больше не пришлось бы повстречаться на этом свете.

— Ну, за это вы должны благодарить прежде всего себя. Я уж не говорю о вашем боевом искусстве. Но ведь это была ваша идея послать за мной и пригласить на подмогу. Так что мы квиты. Кстати, что это я не вижу Кок-Эрона? Уж не убит ли он?

— Надеюсь, нет. Но я еду туда, где он должен быть.

— Что ж, поедем вместе?

— Едем!

И Поль, предварительно поймав оставшуюся без всадника лошадь взамен своей раненой, бодро поскакал за Эктором в гостиницу «Серебряный кубок».

ГЛАВА 29. ШКАТУЛКА ЧЕРНОГО ДЕРЕВА

В гостинице, их встретил рассерженный Кок-Эрон.

— Если вы, сударь, полагаете, что ваши поручения приятны, то сильно ошибаетесь, — пробурчал он. — Вы там воюете, а я торчи тут, как журавль! (Что длинноногий Кок-Эрон и журавль — родственники, в дополнительном подтверждении не нуждалось).

— А где же шкатулка? — спросил Эктор.

— В комнате. Ключ от комнаты — у меня.

— Проводи нас туда.

— Но, сударь, есть ещё одно дело. Письмо.

— Мне?

— Не думаю. В гостинице был ещё один купец, похожий на шевалье. Вы его помните.

— И ты его не остановил?

— Я был пешком, он на лошади, я в комнате, он на дороге. Он позвал трактирщика, дал ему письмо и сказал: «Вручишь человеку от барона Клейна». Я взял кошелек и пистолет и предложил трактирщику на выбор. Он было заколебался, а потом выбрал кошелек. Вот письмо, возьмите.

Эктор распечатал конверт. Письмо оказалось кратким: «Мастер Пьер Симон, улица Арбалетчиков, гостиница „Царь Давид“. И все.

Все трое задумались. Тут вдруг Эктор вспомнил.

— Это же имя и адрес таинственного лица, писавшего мне по поручению Кристины. Я вам рассказывал об этом, помните? — обратился он к Полю.

— Да, конечно. Спрячьте записку, она вам пригодится.

— Думаю, и шкатулка поможет нам разобраться в этих делах.

— Вы посмотрите пока её сами, а мы с Кок-Эроном займемся ужином.

Придя к себе, Эктор запер дверь и вскрыл шкатулку ножом. Внутри неё была стопка бумаг и писем. Эктор взял наудачу одно из них, прочел, и содержание привело его в сильное волнение. Он так задумался, что не сразу услыхал голос Поля, звавшего его ужинать.

Убрав шкатулку и заперев дверь, Эктор спустился вниз.

— Я уж думал, вы никогда не закончите. Ну, что там было? — спросил Поль.

— Скажем так, бумаги известной важности.

— Надеюсь, все же что-нибудь интересное. Я ведь тоже не терял времени даром. Пойдемте поскорее.

И Поль увлек Эктора к беседке с накрытым столом, где был сервирован ужин с четырьмя бутылками вина.

После ужина Эктор послал Кок-Эрона в свой отряд с письмом к лейтенанту.

— Уж не операция ли намечается? — полюбопытствовал Поль.

— Возможно.

— Тогда, может, послушаем, какова она? Надеюсь, достаточно серьезная?

— Весьма.

— Тем лучше, — Поль потер руки.

— Вы согласны в ней участвовать?

— Ну, вы же знаете, за вами я — хоть в ад.

— Давайте сначала поближе — в Версаль, причем сегодня же.

— Вы получили разрешение?

— Конечно, нет.

Фуркево пристально посмотрел на друга.

— Очевидно, причина поездки весьма серьезна. Полагаю, наши отношения позволяют мне спросить о ней.

— Она требует, чтобы я немедленно седлал коня.

— Стало быть, шкатулка?

— Вы правы.

— Отправьте её.

— Этого я не доверю даже Кок-Эрону.

— Но час назад вы говорили о шкатулке довольно пренебрежительно.

— Чего не скажешь на голодный желудок!

— Решено, я еду. — И друзья пожали друг другу руки.

Тут как раз вернулся Кок-Эрон с сообщением, что лейтенант получил письмо и выполнит все, что требуется.

— Отлично, — воскликнул Эктор, — седлай лошадей, а я пойду за шкатулкой.

Через четыре дня он уже стучался в дверь квартиры Рипарфона. Фуркево отправился к Сидализе.

Рипарфон сообщил Эктору, что у того есть враг, могучий и непримиримый.

— Я в этом не сомневался, — холодно ответил Эктор.

— Уверен, что из-за него вас отправили во Фландрию, и он же настроил против вас министров и даже короля.

— Короля? Людовика XIV?!

— Вы сделали ужасное признание, сказав, что вы янсенист (противник папства. — Прим. перев.).

— Да, но Янсений со своими догматами для меня все равно, что великий лама.

— Но вы же понимаете: раз вас назвали янсенистом, этого достаточно.

— Что ж, я объяснюсь с королем.

— Прекрасно, но как вы к нему подступитесь?

— С делом государственной важности.

Эктор открыл шкатулку и достал оттуда пачку писем.

— Здесь столь ужасная тайна, что я не решаюсь говорить о ней вслух. Впрочем, если хотите, прочтите сами.

— Вы приводите меня в трепет, — усмехнулся Ги, — подобные тайны могут быть опасны для тех, кто их знает. Может быть, лучше, если бы вы ничего о них не знали?

— Я добыл их в палатке принца Евгения в Сен-Васте. Они стоили половины моего отряда и будут стоить мне жизни или смерти.

— Но ваше непреклонное решение говорить с королем — тоже немалая опасность. Он настроен против вас и не любит, когда в таких случаях вынуждают к объяснениям.

— Я пренебрегу всем и решился окончательно.

— Тогда мой совет: говорите обо всем прямо и откровенно, но без заносчивости. Здесь как раз нужна золотая середина.

— Постараюсь, с Божьей помощью.

ГЛАВА 30. ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО

Обычно Людовик XIV принимал вельмож после обедни, перед тем, как пойти к мадам Ментенон. К этому времени Эктор занял место у самых покоев короля вместе с Рипарфоном и Фуркево. Наконец, наступил момент, когда король приблизился к ним.

— Государь, — произнес Шавайе с поклоном, — не удостоит ли ваше величество чести выслушать своего преданнейшего солдата?

Король взглянул на маркиза. Несмотря на длительное отсутствие Эктора, он узнал его. Это было видно по тому, как он нахмурился.

— Этот взгляд стоит пушечного ядра, — прошептал Поль Рипарфону.

— Говорите, я вас слушаю, — произнес, наконец, король.

— Ваше величество, это разговор тайный, — твердым голосом ответил Эктор.

Наступила тревожная пауза. Король медлил с ответом, постукивая тростью в пол. Эктор напряг свою волю, страстно желая положительного ответа. Но вот прозвучало:

— Следуйте за мной, сударь.

Слаще этой музыки Эктор ещё не слыхал.

Они вошли в кабинет короля. Хозяин остановился у камина, опершись руками о трость.

— Государь, — произнес Эктор, — я без разрешения покинул армию во Фландрии. Меня вынудил к этому случай сослужить вам службу, ваше величество.

— Разве вам необходимо было ехать самому?

— Никакие личные причины не заставили бы меня так поступить. Даже желание знать причины вашего охлаждения ко мне, ваше величество. Но мне казалось, что мое присутствие в Версале будет полезно, и я потому приехал.

— Полезно? Кому же, сударь?

— Вам, государь, — ответил Эктор, опускаясь на колено.

— Мне? — Король пристально взглянул на Эктора. — объясните, сударь, в чем дело.

— Государь, прежде чем покинуть армию, мне пришлось навестить принца Евгения.

Глаза короля сверкнули. Людовик XIV не забыл, что в свое время отказался дать полк сыну графини Суассонской. Этот отказ привлек принца Евгения на сторону неприятеля. Потому после Вильгельма Оранского этот полководец стал главным врагом Людовика XIV.

— Так вы имели дело с принцем Евгением?

— Мне удалось большее, государь: я разбил его в бою.

— И вы поспешили ко мне с этим известием?

— Нет, государь, я воин, и мой долг сражаться. Да и сражение было небольшим: всего в несколько сотен кавалеристов. И я не стал бы беспокоить ваше величество по такому пустяку, если бы в мои руки не попала одна шкатулка. Уверен, что принц Евгений выкупил бы её ценой своей армии.

— Что же было в этой шкатулке?

— Бумаги, государь, которые я хотел бы вручить сам в ваши собственные руки.

Эктор вынул из кармана пачку писем и положил королю на стол. Король взял одно из них и пробежал глазами. Лицо его исказило сильнейшее волнение. Он взял другое. Оно было шифрованным. Король велел дежурному офицеру принести таблицы для перлюстрации австрийской императорской переписки. Прикладывая их поочередно, он прочитал все письма до конца. Затем король обратился с вопросом к Эктору:

— Вы их читали?

— Только те, что не зашифрованы, ваше величество.

— Один или с кем-нибудь?

— Клянусь, я читал их один.

— Прошу вас поклясться мне, что вы никому не расскажете того, что здесь прочли.

Эктор поднял руку и уверенным голосом произнес требуемую клятву.

— Принимаю вашу клятву, сударь. Ваша честь дворянина и воина будет мне в том порукой. — И король снова вызвал дежурного, велел развести огонь в камине и, когда офицер вышел, бросил пачку в огонь. Эктор сделал было движение, чтобы спасти письма, воскликнув:

— Ваше величество, что вы делаете? Ведь это же доказательства заговора!

Людовик XIV посмотрел на него поистине королевским взглядом.

— Я жгу их, сударь, — произнес он твердым голосом, — потому, что на королевском достоинстве не должно быть никаких пятен. Я уважаю его в себе и в императорской фамилии Австрии тоже.

Когда последние листы писем догорели, король снова обратился к Эктору:

— Вы честный дворянин и храбрый воин. Я благодарю вас, сударь.

Эктор отвесил глубокий поклон.

— У вас могут быть просьбы ко мне. Говорите, я заранее даю слово их исполнить.

— Служить вам, ваше величество, уже награда для меня. Но если вам угодно будет сделать для меня милость, позвольте мне просить у вас чести остаться в Версале.

— И это все, сударь?

— Все, ваше величество.

— Ваша скромность не уступает вашей храбрости. Оставайтесь, сударь, столько, сколько вам будет угодно.

— Я останусь, пока не докажу вашему величеству, что я не заслужил недостойного обращения и того забвения, в котором пребывал столько лет.

Король, видимо, почувствовал какую-то драму в сердце молодого человека.

— Если бы вы не были янсенистом… — с сожалением произнес он.

— Если бы я им был, я бы никогда от этого не отрекся. Но перед самим Богом клянусь вам, государь, что никогда ни мой ум, ни мое сердце не были заняты этим незнакомым мне учением. Я родился католиком и умру им, целуя крест своей шпаги.

Его откровенность не ускользнула от королевского внимания.

— Хорошо, сударь, я люблю видеть во французском дворянстве подобные чувства. Они позволяют ему быть в стороне от безбожных нравов нынешнего развращенного века.

— Мой закон — мой Бог, мой король и мое отечество, — ответил Эктор.

— Вы выполнили свой долг, сударь, зато я его не выполнил. Я должен наградить вас за ваш благородный и храбрый подвиг.

— Государь, я уже награжден.

— Перестаньте, сударь. Вы ведь, кажется, капитан?

— Да, государь.

— Для такого воина, как вы, этого недостаточно. Итак, мсье де Шавайе, вы полковник.

Эктор хотел было броситься к ногам короля, но тот его удержал.

— Идите и не благодарите, сударь, — произнес король, — ведь это награда, которую вы заслужили.

Эктор поклонился и вышел. Шагая с друзьями по залам дворца, он чувствовал на себе взгляды придворных. Эти люди хорошо знали Людовика XIV и понимали, что такой долгий прием у короля что-нибудь да значит.

— Ваше лицо так и светится от удовольствия, — заметил Фуркево, когда они вышли наружу. — Объяснитесь, наконец.

— Мне повезло больше, чем я рассчитывал, — ответил Эктор.

— Слава Богу! — воскликнул Рипарфон. — Ну и тяжесть же вы сняли с моей груди! Пока вы были у короля, мне только и виделась Бастилия.

— Я остаюсь здесь и я полковник, — произнес Эктор, пожимая руки друзей.

— Да вы просто чародей! — воскликнул Поль.

И Эктор принялся им пересказывать прием у короля. Когда он сказал, что король бросил письма в огонь, Поль не удержался от восклицания:

— Вот это настоящий король! Не знаю никого, кто обладал бы таким величайшим сознанием своего величия. А теперь, господа, мы остаемся в Версале, где изрядно повеселимся: охота, балы, маскарады и прочее — вот что нас ждет. И если господин Рипарфон перестанет быть мизантропом, ми примем его в нашу компанию.

Рипарфон поморщился. Но Поль не придал этому никакого значения.

— Признаться, продолжал он, — я был недоволен Людовиком, забывшим нас. Но раз он сделал вас полковником, я ему все прощаю. Да здравствует король! А я пойду завтра же к Сидализе и попрошу её помочь нам. В ночных кутежах и похождениях нет ей равных.

— Вы сошли с ума! — воскликнул Рипарфон. — Говорить о любовных похождениях влюбленному!

— А что, мне говорить о них отшельнику, что ли? Именно потому, что он влюблен, я и говорю ему о них. Любовь лечат любовью, сказал кто-то и где-то.

После обеда трое друзей вернулись во дворец. И сразу бросилась в глаза перемена среди придворных: все они старались наперебой проявить любезное внимание к Эктору, которого ещё утром избегали. Эктор отвечал всем, проявляя сдержанность.

— О вас говорил король, — тихо заметил Рипарфон.

Эктор улыбнулся: яснее не объяснишь.

В одном углу зала суетилась толпа молодых придворных, окружив игральный стол. Как оказалось, за ним сидела герцогиня Бургонская, наследница, недавно приобретшая свои титулы.

В ту минуту, когда друзья подходили к ним, дверь в зал открылась и вошла герцогиня Беррийская — юная дочь герцога Орлеанского, только что вышедшая замуж за внука короля.

Эктор увидел её впервые. Она была ещё почти дитя, но дитя, обладавшее красотой Афродиты. Врожденная грациозность каждого её движения восхищала взор; в её глазах светился проницательный ум; лицо постоянно было озарено полускрытой улыбкой. Она всем нравилась и всех поражала.

Рипарфон взял за руку кузена и подвел его к принцессе, чтобы представить.

— Друг моего отца всегда будет моим другом, — сказала она. Ее взгляд показался Эктору подобным огненному лучу.

— Ваше первое слово возносит меня на вершину моих желаний и больше мне их не оставляет, — галантно ответил он.

— Ничего более? — спросила она с милой улыбкой. — Вы в этом уверены? Вы даже знаете человека, который ничего бы не желал?

— Я знаю только тех, которые желают лишь того, что можно получить. В этом случае у них как бы нет никаких желаний.

— Я всегда думала, что благородная и достойная высшего счастья душа может победить все препятствия.

— Все ли?

— Все. — Голос юной принцессы звучал с необыкновенной звучностью.

Тут к ней подошла раскланяться принцесса Лоренна, и разговор прервался.

Разговор с принцессой произвел на Эктора какое-то непонятное впечатление. Нельзя было не увлечься этим прекрасным существом, и в то же время Эктор чувствовал к ней некоторое нерасположение.

Разговор о военных делах во Фландрии отвлек было его от принцессы. Но через час ему пришлось о ней вспомнить. Поднимаясь с кресел, она выронила веер. Он поднял и подал ей. В ответ последовала самая обворожительная улыбка, и принцесса удалилась, сопровождаемая восхищенными взглядами присутствующих.

ГЛАВА 31. СТАКАН ВОДЫ

Встреча с принцессой вызвала у Эктора желание навестить герцога Орлеанского. Рипарфоном поддержал его и два друга отправились в Париж на другой день после встречи с королем.

Герцога они застали в его кабинете. Посреди комнаты стоял стол, заваленный книгами. Рипарфон взял одну из них, пролистал и бросил.

— Вот уж прекрасное занятие, — произнес он с неудовольствием.

Внимательно следивший за ним герцог улыбнулся, взял книгу и аккуратно убрал её на место.

— Что же это? — спросил Рипарфон. — Вы снова занимаете свой ум изучением всяких бредней?

— Но это вовсе не глупые бредни, пусть даже и бредни. Это творение Арнольда Вильнева.

— Не знаю, кто это такой, но уверен, что его сочинения — собрание заблуждений и сумасбродств. Вы не поверите, — обратился Рипарфон к Эктору, — этот человек занимается магией. Его самое пламенное желание — видеть черта.

— Говорите, сколько хотите, — ответил принц, — а я берусь убедить вас в своей правоте. Хотите — сегодня вечером?

— В какой пещере дьявол назначил вам свидание?

— Нет никакой пещеры. Но мадам д'Аржантон можно подозревать в родстве с сатаной.

— Так вы хотите отвести меня к ней?

— Хоть сию минуту.

— И там будет совершено мое обращение?

— В один миг.

Рипарфон топнул ногой.

— Ей-Богу, сударь, вы дешево цените мои убеждения и мой рассудок.

— Ваши убеждения рассеются, как эта щепотка. — И принц взял несколько песчинок из песочницы на столе и бросил их в воздух.

— Ах, так? Идемте же. — Рипарфон был решителен.

— А что же мсье де Шавайе? За меня вы или против?

— Ни то, ни другое, — ответил Эктор. — Я жду, ваша светлость.

— Прекрасно. Но я знаю ваши отношения с цыганками, а от них до чародеев — один шаг. Что же касается его, — и принц коснулся руки Рипарфона, — мы его вмиг перевоспитаем.

И они отправились к мадам д'Аржантон. Та встретила их с восторгом. У неё никого не было, кроме маленькой девочки лет семи-восьми, игравшей в углу. Сама д'Аржантон суетилась, как порхающая с ветки на ветку иволга в первые ясные дни весны.

— А где же маг? — спросил удивленный Рипарфон.

— Потерпите, сейчас будет, — ответила графиня.

— Хорошо. Тогда где же книги по черной магии, мертвые головы, старые жабы, змеи, кошки и прочее? Я ничего не вижу…Ваша программа недостаточна.

— Но мой маг не похож на других. Он усовершенствовал науку. А в ожидании хозяина здесь находится его помощник. Вот, — и графиня указала на девочку.

— Ребенок?! — Эктор был в недоумении.

— Да, наш маг попросил выбрать из моих женщин самую невинную и простодушную.

— И что же она должна будет делать? — спросил Рипарфон.

— Вы сами увидите, — ответил герцог.

В этот момент в дверь постучались. Появился мужчина лет пятидесяти, прекрасно сложенный и с очень живыми глазами. Он раскланялся со всеми, сел на стул, подозвал к себе девочку и стал задавать ей вопросы, на которые она отвечала, забавляясь цепочкой на шее мага. Все это время руки мага дотрагивались до волос, плеч и рук девочки. Наконец он сказал:

— Девочка готова. Она прозрела.

Стол передвинули на середину комнаты и поставили на него стакан с водой. Маг подвел девочку к столу, взял стакан в руку, попросил девочку дотронуться до стакана, обмакнул в воду палец, влил в неё каплю жидкости из позолоченного флакона и снова поставил стакан на стол.

Когда вода в стакане успокоилась, маг провел рукой по глазам девочки, выглядевшей очень серьезной.

— Графиня и вы, господа, — произнес маг, — можете обращаться к девочке с вопросами.

— О чем, о прошлом или о будущем? — спросил Рипарфон.

— Обо всем. Сейчас она не владеет своим телом. Ее душа свободно витает в пространстве и видит истину.

— И все же, она что, узнает или угадывает истину? — допрашивал Рипарфон.

— Оставьте ваши вопросы, вы, человек без веры. Лучше перейдем к опытам, — вмешался герцог Орлеанский.

Воцарилось всеобщее молчание. Тогда встал с места герцог и подошел к столу.

— Раз уж никто не решается задавать вопросы, начну я, он немного помедлил, затем задал вопрос:

— Как умрет король и кто будет при этом рядом с ним?

Все присутствующие вздрогнули, кроме самой девочки. Та посмотрела на дно стакана.

— Он лежит на постели.

— В каком доме? — спросила мадам д'Аржантон.

— В Версале.

Девочка никогда там не была, поэтому герцог Орлеанский стал задавать ей вопросы о комнате короля, её внутреннем убранстве, пытаясь выявить истину. Девочка на все отвечала не только уверенно, но и правильно.

— Кто находится подле короля? — спросил герцог.

— Много людей, многие ходят, теснятся…Вот немолодая, просто одетая дама. Она прекрасна, её осанка благородна. Она стоит у изголовья короля.

— Мадам Ментенон, — тихо сказал герцог.

— С другой стороны красивая женщина со свежим цветом лица и большим носом…Вроде похожа на короля…

— Моя жена, — пояснил герцог.

Девочка продолжала описывать присутствующих у короля. В них узнавали принцесс, Фагона, первого медика короля, самого принца Орлеанского, беседующего с герцогом дю Меном, и других.

Наконец, девочка сообщила, что больше никого нет. И тут герцог сильно удивился:

— Как? И там нет ни герцогов Бургундского и Беррийского, ни её высочества наследницы, ни принца Конде, ни герцога Бурбонского, ни принца Конти?

— Их нет, — был ответ, — нет никого больше, кроме тех, кого я вам описала.

Глубокое удивление отразилось на лице герцога Орлеанского. Рипарфон казался углубившимся в решение мучительной задачи — верить или не верить. Под конец он все же тихо произнес:

— Нет, она говорит правду.

— Что ж, вы, кажется, в конце концов смиряетесь, не так ли? — обратился к нему герцог.

— Бог все может, — сухо ответил Рипарфон. — Если ему угодно смирить гордость человека устами ребенка, я верую и молчу.

Эктор, пораженный услышанным, молча пожал другу руку.

— Кстати, — вновь заговорил герцог Орлеанский, — не можете ли вы, дитя мое, сказать, когда мы увидим то, что вы видите сейчас?

Девочка отрицательно покачала головой. Пояснения дал маг:

— Она не может этого сказать. Предметы и люди вырисовываются ей на поверхности воды, как картина, вне времени.

Маг подошел к ребенку и провел рукой по её глазам. Девочка удивленно огляделась вокруг, как будто только что проснулась. Видя, что все на неё смотрят, она покраснела, подхватила куклу и спряталась за занавеску. Маг взял стакан и подвинул стол на место.

— Король одинок, — задумчиво прошептал герцог.

Эктор все же услыхал эти слова и вспомнил о заговоре двух купцов.

Убедившись, что девочка снова занялась куклой, маг подошел к герцогу.

— Не желаете ли вы что-нибудь у меня спросить?

— Не знаю, сможете ли вы ответить.

— Говорите без опасений. Кто имеет желания, должен иметь и надежду.

— Покажите мне меня самого, каким я буду после смерти короля.

Маг пристально посмотрел на герцога, выдержал паузу и спросил:

— Вы не испугаетесь?

— Начинайте.

Маг задул свечи.

— Мне страшно, — сказала мадам д'Аржантон, взяв герцога за руку, — лучше откажитесь.

— Ну уж нет, — ответил тот, — я начал и пойду до конца.

Между тем тьма не была полной: догоравший камин позволял видеть многие движения мага. Он встал возле стены без картин, окропил её жидкостью из своего флакона, произнес несколько слов, похожих на стихи, начертил на обоях несколько неясных знаков и замер с воздетыми к небу руками.

Около четверти часа прошло в томительном ожидании. Вдруг стена побелела, словно по обоям распространился свет. Он достиг потолка и осветил предметы в комнате. Люди также были освещены и походили на привидения.

Когда свет сделался ровным и спокойным, на стене появилась человеческая фигура. Сначала черты её были неясными, затем она становилась все более отчетливой. Наконец краски приняли определенный вид и фигура превратилась в живого человека.

В комнате раздался крик девочки. В фигуре все узнали герцога с короной на голове.

Рипарфон встал было со стула, но его удержал маг.

— Ни слова, или все исчезнет, — тихо прошептал он.

Все продолжали смотреть на герцога с короной на голове. Это была странная корона. Она не принадлежала ни одной из монархий — ни французской, ни испанской, ни английской, ни австрийской. Она просто состояла из четырех кругов, охватывающих голову.

Через некоторое время фигура на стене стала бледнеть, а затем исчезла вовсе. В комнате воцарилась темнота. Все молчали.

Наконец принц, не отрывавший взгляда от места, где только что было его изображение, произнес:

— Корона! На мне корона!

— Не дайте искусить себя дьяволу, — произнес Рипарфон, сжимая его руку.

Герцог Орлеанский слабо улыбнулся.

— Я говорю это больше из страха, чем из желания. Неужели вы думаете, что корона может соблазнить такого лентяя, как я?

Тем временем Эктор подошел к магу и спросил:

— Скажите, сударь, если ваши услуги понадобятся одному дворянину, где вас найти?

— Маленький красный домик на улице Сент-Андре-дез-Ар. Мое имя Ломелини.

ГЛАВА 32. КРАСНЫЙ ДОМИК

Однажды Эктор сумел ускользнуть от Рипарфона и отправился в Париж с намерением посетить красный домик на улице Сент-Андре-дез-Ар. Домик оказался выстроенным из кирпича и на вид очень уютным и красивым. Ничто не указывало, что в нем обитает маг.

Эктор позвонил в колокольчик над входом. Дверь открыла девочка, сказала, что её отец ждет мсье де Шавайе, и проводила его в сад, где гулял Ломелини.

— Я знал, что вы придете, — сказал Ломелини, улыбаясь. — Добро пожаловать.

— Уж не ваша ли наука помогла вам узнать, что я приду?

— Для такого знания не надо особой науки. Вы молоды и влюблены…

— Откуда вы знаете, что я влюблен?

— В ваши годы главные мысли — о возлюбленной.

— Вы правы, и я пришел посоветоваться о моей возлюбленной.

— Все мои знания к вашим услугам.

Но тут вдруг Эктор почувствовал страх. Что скажет ему Ломелини? И не лучше ли терзаться сомнениями, чем доподлинно знать, что случится?

Итальянец ждал, прислонившись к дереву. Эктор молчал.

— Вы колеблетесь? — спросил Ломелини.

— Вы угадали. Мне почти страшно.

— Можете ни о чем не спрашивать. Вам откроется все — и жизнь, и тайны сердца. Если вы страшитесь измены…

— Никогда!

Ломелини улыбнулся.

— Вы молоды и потому доверчивы. Сколько мне пришлось видеть людей гордых. смиряемых рукой времени.

— Вы не знаете Кристины. — Голос Эктора зазвучал с необыкновенной силой.

— Тогда чего вы боитесь? Смерти?

— Да, её.

— Пойдемте, и вы узнаете, жива ли ваша возлюбленная.

Ломелини вошел в живую беседку в середине сада и позвал девочку. Та подбежала.

— Возьмите руки Линды, — обратился он к Эктору. — Теперь смотрите на неё и от всей души предайтесь мыслям о вашей любимой.

Эктор сделал, как велел маг. Постепенно лицо улыбающейся девочки затуманилось, и вдруг на его месте возникло лицо Кристины.

Всего это время итальянец водил руками по телу девочки. Ее глаза сначала смотрели прямо, затем веки стали дрожать. Наконец глаза закрылись совсем. Он поднял девочку и положил на скамейку внутри беседки. Затем вынул из кармана золоченый флакон и вылил из него несколько капель на виски и губы Линды.

— Видишь ли ты ее?

Девочка молчала. Маг возложил на неё руки и повторил вопрос.

— Вижу, — ответила Линда.

— Жива ли она? — громко произнес Эктор, не в силах преодолеть волнение.

Девочка молчала.

— Боже мой, спросите вы ее! — обратился Эктор к Ломелини.

Итальянец повторил вопрос.

Девочка пошевелила губами. Эктор приник к ним ухом, боясь не расслышать ответ. Наконец она произнесла:

— Жива.

На глазах Эктора появились слезы. Он попросил Ломелини задать девочке вопросы о Кристине.

— Что она делает? — спросил Ломелини, взяв Линду за руку.

— Она сидит в большой комнате. Комната разделена на две половины решеткой. Окна комнаты выходят в поле. На стене висит картина из священного писания. На решетке крест.

— Как она одета?

— В платье из белой саржи.

— Она одна?

— Нет. Рядом с ней мужчина.

Эктор вздрогнул, а Ломелини слегка улыбнулся.

— Как выглядит мужчина?

— Довольно высокий, с серыми глазами, в черной одежде, при шпаге.

— Спросите, — обратился встревоженный Эктор к итальянцу, — нет ли у него на указательном пальце левой руки кольца с опалом и изумрудами?

Итальянец повторил вопрос.

— Есть, — был ответ.

— Шевалье! — прошептал Эктор.

— Что она делает? — продолжал Ломелини.

— Она слушает мужчину, опустив голову, со слезами на глазах. Мужчина читает письмо.

Полный невыразимых страданий, вышел Эктор из беседки. В голову шли самые мрачные мысли. Как оказался шевалье у Кристины? Зачем он там? Ответа на было. Он походил и вернулся в беседку.

— У вас есть ещё вопросы? — обратился к нему Ломелини.

— Да, последний…Где она находится?

Ребенок ответил, что это большой монастырь, окруженный лесом. Но где этот монастырь, Линда не могла сказать.

— В её магнетическом сне, — объяснил итальянец, — нет ни времени, ни пространства. Там только вечность и беспредельность.

У девочки начались судороги. Ломелини положил руки ей на лоб, и она сразу успокоилась, открыла глаза и встала на ноги. Все трое покинули беседку.

— А не могли бы вы сделать так, чтобы я сам увидел то, что видела Линда? — обратился Эктор к магу.

— Вы, значит, сомневаетесь, и хотите сами убедиться в сказанном?

— Да, вы угадали. Сделайте для меня то же, что вы сделали для герцога Орлеанского.

— Но он верует, — заметил итальянец,

— Я тоже.

— Так вы решились окончательно?

Эктор ответил утвердительно. Итальянец ввел его в богато обставленную комнату на нижнем этаже. В углу стояло стекло, доходящее до половины стены. Остальная часть угла была завешена красным покрывалом. Оно же спадало по краям стекла, сливаясь со стенами. Сквозь стекло виднелся лишь угол комнаты. Меблировка комнаты дополнялась итальянскими мраморными статуями.

Ломелини запер дверь, закрыл ставни и зажег лампу, вставленную в стеклянный шар. Затем он наполнил металлическую чашу искрящейся жидкостью и подал Эктору, предложив:

— Выпейте.

Эктор выпил. По его телу разлилось приятное тепло, заиграла кровь, в грудь хлынул свежий воздух. Удесятирился слух, утроилось зрение.

Ломелини придвинул кресло к стеклу и предложил Эктору сесть в него. Затем он приподнял покрывало с одной стороны стекла и обрызгал его и пол рядом желтой жидкостью из флакончика, который предварительно достал из шкафчика.

Едва жидкость коснулась пола, как начала сильно испаряться. Возник туман. Он стал похож на облако, которое закрыло стекло и достигло верха красной драпировки.

В то же время Ломелини начал чертить каббалистические знаки на стекле и смачивать его водой. Стекло заблестело подобно серебряному зеркалу. Ломелини стал произносить какие-то слова, звучавшие в ушах Эктора словно далекое приятное пение.

Так продолжалось четверть часа. Наконец стекло словно раскрылось. В нем появился лучезарный круг, вокруг которого сыпались тысячи искр. Круг разрастался. В его обрамлении возник образ женщины в белом.

Эктор вскрикнул. То была Кристина. Комната, решетка, делящая её на две части, картины и, наконец, мужчина в черном — все было так, как говорила Линда. Но было и отличие. Кристина, сидевшая до того, опустив голову, подняла её. Ее глаза встретились с глазами Эктора. В них блестели слезы.

— Кристина! — закричал Эктор и бросился к ней.

Он ударился о стекло, которое разлетелось на тысячи кусков. Все пропало. Лишь под ногами хрустели осколки.

Эктор отступил на два шага назад и упал без чувств на руки Ломелини.

Очнулся он в беседке, на той же скамейке, где перед тем лежала Линда. Рядом стоял Ломелини.

— Теперь вы убедились, что Линда не ошибалась? — спросил он.

Эктор сжал руку мага.

— Да, верю, — ответил он. — Вы мне доказали, что Кристина жива. Да будет над вами благословение Господне!

Ломелини проводил его до выхода. Закрыв за ним калитку, он тихо произнес:

— Этот молодой человек влюблен, благороден, храбр и горд. Сколько сразу причин быть несчастливым!

Выйдя на улицу, Эктор отправился к Сидализе, надеясь встретить там Поля. Сей дворянин действительно был там. Но Сидализа не дала им поговорить.

— Как вы бледны! — заметила она. — Получили плохие известия?

— Наоборот, хорошие.

— Вам опять везет, — заметил лежавший на диване Поль.

— Это вас встревожило? — спросила Сидализа, обращаясь к Эктору.

— Новости меня радуют. Но способ их получения…это ужасно!

— Что за вопрос! Не смотрят же на дорогу, если она ведет к приятной цели, — снова вмешался Поль.

— Я видел Кристину.

— Вот как! Где, когда? Что она вам сказала?

— Этого я не знаю. Я только лишь видел её, и все.

Поль приподнялся на подушке.

— Вы выражаетесь, как сфинкс, — заметил он. — Это что, новая мода в Марли?

— Кровь! — вдруг воскликнула Сидализа. Она увидела кровь на манжетах Эктора. — Вы дрались на дуэли?

— Никакой дуэли. — И Эктор посвятил друзей в подробности своего посещения Ломелини.

Поль выразил сомнение, зато Сидализа все приняла на веру.

— Если она действительно в монастыре, положитесь на меня, — произнесла она. — Я узнаю, где этот монастырь.

— И как же вы это проделаете? — спросил Поль.

— Милый граф, вы слишком любопытны.

— Так скажите, чтобы вылечить меня от любопытства.

— Чтобы вас вылечить, позвольте мне не отвечать.

— Я всегда говорил, — обратился Поль к Эктору, — что характер Сидализы подобен потертой монете: поди разбери… Я же вам посоветую, маркиз, вот что: садитесь на лошадь и отправляйтесь, как странствующий рыцарь, на поиски вашей Изольды. Если хотите, я поеду с вами, и мы объедем все монастыри во всей Вселенной. По вечерам Кок-Эрон будет трубить в рог, как оруженосец в сказках, а мы будем проситься на ночлег в замках в подражание Ланселоту и Амадису Галльскому. Владельцы замков очень гостеприимны. Нам ни в чем не будет отказа и, глядишь, мы женимся на каких-нибудь странствующих императрицах.

— Прекрасно придумано. Но прежде чем вы отправитесь в странствия, подарите мне несколько дней. — И Сидализа положила свою маленькую ручку на плечо Эктора.

— Это много, — отверг Поль её предложение. — Иногда дни кажутся месяцами.

— Ну, если в деле замешана женщина, бывает, что дни кажутся мгновениями.

— Дело идет о моем счастье, — произнес Эктор, — подумайте об этом, Сидализа.

— Именно потому я прошу вас положиться на меня. Кстати, предложенное вам Фуркево путешествие может продлиться не один десяток лет.

— Хорошо, пусть будет, как вы просите. Но если вам не удастся…

— Вы отправляетесь в кругосветное путешествие.

— Пойдемте, друг мой, — обратился к Эктору Поль. — Бывают моменты, когда Сидализа — что гранит. У неё свои тайны. Благоразумнее в них не проникать.

— Болтун, — Сидализа легонько шлепнула Поля по щеке. Поль стремглав поймал её ручку и поцеловал.

После их ухода Сидализа вызвала горничную и вручила ей записку:

— Отнеси сейчас же мсье д'Аржансону.

ГЛАВА 33. ЗАКУЛИСНАЯ ПОЛИТИКА

Вечером Сидализа отправилась в фиакре в сторону Гранж-Бательер.

Это место от Монмартра до Гайонской заставы было занято зеленщиками и дачками, где отдыхали по ночам важные вельможи после трудных дел и празднеств. Бесшумные двери этих сельских будуаров таинственно открывались и закрывались, когда к ним подъезжали кареты и оттуда появлялись и исчезали в проемах дверей закутанные в плащ фигуры. Затем в окнах появлялись улыбающиеся видения — лица какой-нибудь Хлои и её победителя Дафниса, после чего задергивались шелковые занавески. Часто оттуда раздавался нежный смех и звон хрусталя. И если в это время мимо проходила какая-то местная парочка, она останавливалась, слушая эти веселящие звуки, и юноша наклонялся к своей возлюбленной, ласково обнимал гибкий стан и сливался с ней в нежном поцелуе.

Сидализа подъехала к маленькому павильону в итальянском стиле, выпрыгнула из фиакра прямо к двери, где её встретил маленький негритенок. Пройдя насквозь, она вышла через заднюю дверь в сад со скульптурами. Там, прогулявшись, вздохнула и присела на скамейку у статуи Гебы.

Что же было причиной её вздоха? Если бы Полю сказали, что она может вздыхать, он весело посмеялся бы. Ибо ей случалось иногда задумываться, но вздыхать — никогда.

Посидев некоторое время, она наконец произнесла, покачав головой:

— Бедный граф!

Затем добавила, но уже громче:

— Ну, не совсем бедный. Он же ни о чем не подозревает. А неизвестное для нас не существует. Фуркево ничего не узнает. Он и мне ничего не говорит. И что была бы за жизнь без тайн? Как женщина без корсета! После далекого путешествия домой возвращаются с огромным удовольствием, а родным пенатам молятся с ещё большим усердием.

Тут послышался скрип шагов по песку. Актриса обернулась и увидела стоящего возле статуи Гебы мужчину, который ей кланялся.

— Две сестры вместе, — произнес он, — богиня и вы. Но я не знаю, в какой из них больше чувства.

— Вы говорите банальности, — ответила она, протягивая руку для поцелуя, — и я предупреждаю, что это — напрасный труд. Так что избавьте себя от нужды соединять ваши слова подобно букету.

Мсье Вуайе-д'Аржансон — это был он — улыбнулся.

— Вы назначаете мне свидание после стольких дней разлуки, — сказал он, — и так меня принимаете. А я связывал этот визит со вспышкой почти нежных чувств.

— Вам следует его связать с моим дурным расположением духа.

— Весьма неприятный гость, но я и ему благодарен.

— Не следует благодарить заранее.

— Но я рискну это сделать.

— А я рассержусь.

— Боже, вы хотите со мной поссориться?

— Разве не заметно?

— Вы заставляете меня думать, что чувствуете себя слишком виноватой.

— Ну вот, после банальных любезностей — насмешка. Вы вторично ошибаетесь, граф.

— Уж не причина ли вашего настроения — отсутствие с вами мсье Шавайе?

— Что, вы знаете и о нем?

— Я все знаю.

— Разумеется, это же ваша должность.

— А я её добросовестный исполнитель.

— Мсье Шавайе — мой друг.

— При моей памяти забыть такое невозможно.

— Что же, я вам это часто говорила?

— Ровно столько раз, сколько мы с вами встречались. Считайте.

— Это слишком утомительно.

— Для вас, жестокой, но не для меня.

— Вы опять за свой букет Хлое. Смотрите, я разгневаюсь.

— Так гневайтесь.

— Не здесь. Поднимается ветер, он может потушить огонь.

— Так останемся здесь.

— Ну нет…У меня расположение к гневу. Я хочу им воспользоваться, как редкой вещью.

— Еще минуту!

— Ни секунды! Мой гнев не так тверд. Он может не выдержать.

И взяв руку начальника полиции, она отправилась с ним в будуар, где их ждал ужин.

Это была круглая комната, обитая бледно-голубым атласом с серебряными листьями. Кругом на мраморных пьедесталах располагались амуры, державшие в руках подсвечники. На потолке полуобнаженная Аврора, плывущая в облаках, сыпала цветы на преследовавших её игривых амуров.

Актриса села на диванчик из бразильского дерева и сбросила накидку.

— Там холодно, здесь душно, — сказала она.

Взяв букет роз из вазы, она стала им обмахиваться, как веером.

— Ах, если бы мы прекратили враждебные действия! — произнес Вуайе-д'Аржансон, придвигаясь поближе к Сидализе.

— Нет, — произнесла она и оттолкнула диванчик на колесиках подальше.

— Так это не шутка?

— Как это? Разве по моему лицу не видно, что я ужасно сердита?

— Это качество вам совсем не идет.

— При чем здесь «не идет»? Я взбешена.

— Это кокетство.

Сидализа топнула ножкой.

— Не смешите меня, я этого не желаю.

— Это же очень просто. Попытайтесь.

— А, так вы меня поднимаете на смех?

— Нет, просто не следует ли мирный договор за каждым сражением?

— Берегитесь! Я назначу его условия.

— Начинайте скорее.

Граф пытался было взять Сидализу за руку, но она ударила его по пальцам букетом.

— О, иногда вы колетесь!

Граф взял из букета розу и провел ею по капельке крови, выступившей на его пальце.

— За это полагается месть. — Он поймал руку Сидализы и поцеловал.

Сидализа живо её отдернула.

— Ваша месть опаснее моей.

— Тогда я отвечу, как древний афинянин: бей, но выслушай.

— Я хочу бить и не слушать.

— Вы необычайно милы, — сказал граф, кланяясь.

— Но и вы тоже, — возразила она, — ваше упорство меня сердит.

Граф молча посмотрел на Сидализу.

— Вы это серьезно? — спросил он.

— Конечно.

— Так скажите мне в двух словах, чем я провинился?

— Почему вы мне не сказали, что мадмуазель Блетарен в монастыре?

Граф вскочил с кресла.

»— Угадала!» — мелькнула у неё в голове.

И она быстро добавила:

— Я случайно в нем побывала. Что за уединение среди лесов!

— Вы были в Шеврезе?

— Да, вчера. — На её лице не дрогнула ни одна жилка.

— Ну что ж, вы, стало быть, все знаете. Кстати, посоветуйте своей знакомой не удаляться далеко от монастыря.

— Это почему же?

— Почему? Подойдите-ка сюда. — И начальник полиции подвел её к окну и открыл его. Была тихая ночь. Лишь легкий ветерок шелестел среди деревьев.

— Ну, я здесь. Что дальше? — спросила Сидализа.

Он протянул руку по направлению группы деревьев в глубине сада.

— Слышите ли вы этот негромкий крик среди тишины ночи?

— Слышу. Это ведь крик ночной совы, я думаю.

— Сова невидима, но она стережет. Если мышка выскочит из норки, далеко она не убежит. Теперь вам понятно?

— Разумеется. В нашей жизни сова носит другое имя.

— От вас ничто не скроется. Это правосудие.

И граф закрыл окно.

Сидализа упала в кресло, бледная от испуга.

— Вам нехорошо, мой друг, — произнес граф. — Выпейте бокал шампанского, он вернет вам розы на щечки и улыбку на уста.

— Но он её так любит, — тихо промолвила она, вытирая слезу со щеки.

— Послушайте, — уже серьезно заговорил граф. — Я, конечно, знаю больше, чем говорю, поскольку должен хранить тайну. Но если станет известно, что они с отцом живут неподалеку от двора, произойдут события, которые я не смогу предотвратить.

— Вы ужасны!

— Мне приходилось это слышать.

— И отвратительны!

— Но вы дали мне право этому не верить.

— Дело не в том. — Сидализа не смогла удержаться от усмешки.

— Но это лучший способ разговора.

— Вы звучите, как апокалипсис. Не могли бы вы выражаться яснее?

— Я и так сказал слишком много.

— Ах, вот как? Так я вам подражать не буду.

— Я это подозревал.

— И тайну, которую открыла без вас, я сообщу кому-нибудь еще.

— Господину Шавайе.

— Вы догадливы. Но в чем же кроется беда для мадмуазель Блетарен?

— Откуда я знаю?

Сидализа стукнула по столу кулачком.

— Вы это скоро узнаете.

— То есть вы сообщите ему сведения завтра же.

— Именно.

— Это вы умеете. Можно хранить тайну между актрисой театра комедии и офицером короля настолько хорошо, что никто о ней не узнает раньше, чем через неделю.

Сидализа швырнула горсть листьев розы в лицо графу.

— Это отучит вас насмехаться, — произнесла она.

Он успел поцеловать ручку, бросившую листья.

— Такое наказание побуждает меня начать атаку снова.

— Начинайте. — Она протянула ему руку.

— Нет, вы же знаете пословицу: поцелуй скромнее слов. Я буду молчать.

Похоже, что никакое кокетство не в состоянии было совладать с начальником полиции.

Сидализа с сердитым видом отняла руку и завернулась в накидку.

— Вы таитесь так, — заметила она, — будто дело того стоит. А я вот знаю, что мадмуазель Блетарен посещает один шевалье.

Граф вздрогнул.

— Вы демон! — Удивление графа было неподдельным.

— Я просто актриса, и этого достаточно.

— Я советую актрисе поостеречься шевалье. Если она демон, он сатана.

— Стало быть, опасаться надо его? — Тон был небрежен, насколько возможно.

— Его или кого другого, все равно.

И граф принял свое прежнее равнодушное выражение.

Сидализа задумалась. Вера в то, что маг не обманул Эктора, теперь была подтверждена графом. Наличие же ведовства в этом деле придавало ему обольстительную прелесть неизвестности.

Граф смотрел на неё и любовался. Поза задумчивости, принятая этой обворожительной маленькой женщиной, подталкивала его к решительности. Он встал, тихо подошел к ней и поцеловал в шею.

— Вы составляете заговор?

— Я? — Сидализа залилась громким смехом. — Я просто задумалась.

— Иногда это одно и то же. — Граф не смог отказаться от профессиональных привычек.

Сидализа наполнила бокал шампанским.

— Будьте моим сообщником, господин начальник полиции, и отложим до завтра все важные дела.

На другой день Сидализа велела заложить карету и отправилась в Шеврез. Там был лишь один женский монастырь, укрытый среди чащи старых деревьев.

Сидализа позвонила у монастырских ворот.

— Матушка, — сказала она появившейся привратнице, придав голосу максимальную решительность, — мне нужно срочно поговорить с мадмуазель Блетарен по очень важному для неё делу.

— От кого вы приехали, сестра моя? — монахиня колебалась.

— От самой себя.

Монахиня улыбнулась.

— Вы очень честны, но этого недостаточно.

— Вы хотите знать имя?

— Конечно.

— Передайте: её ждет сестра мсье Шавайе, лучшего друга её отца. Вы увидите, как она обрадуется.

— В самом деле? Бедняжке действительно не хватает радостей. Пойдемте, я схожу за ней и приведу сюда.

И Сидализа вступила на территорию монастыря.

ГЛАВА 34. МАСКА СПАДАЕТ

Сидализа ждала несколько минут. Наконец, показалась монахиня, ведшая за собой Кристину. Ее прекрасные глаза глядели с тревогой на Сидализу.

Монахиня вышла, пожелав Кристине счастливых вестей. Сидализа подошла к Кристине.

— Сударыня, — обратилась она к Кристине, — время дорого. Мне пришлось солгать, чтобы вовремя вас предупредить.

— Вы, стало быть, не сестра мсье Шавайе? — И Кристина слегка отодвинулась.

— Я его друг. И полностью предана ему и его друзьям.

Кристина, подумав, улыбнулась.

— Я вам верю. Мне почему-то приятно вам верить.

Сидализа была тронута.

— То, что я слышала о вас, теперь только подтверждается. Вы можете располагать мною, как и им.

Кристина покраснела при этом намеке. Сидализу это ещё больше вдохновило на откровенность.

— Мы уже пять лет ищем вас. И помогло нам только чудо.

— Но вы ничего не говорите об Экторе, — тихо произнесла Кристина.

— Он жив, любит вас и живет в Версале. Стал полковником.

Кристина пошатнулась и оперлась о решетку. Слезы брызнули из её глаз. Сидализа гладила её волосы и успокаивала, как могла. Кристина, не в силах удержаться от благодарности, поцеловала её.

Чтобы сдержать свои слезы, Сидализа поспешила продолжить разговор.

— Надо вам скорее соединиться. Скажите, вы здесь по своей воле?

— Да.

— И вы могли бы выйти отсюда в любое время?

— Могла бы, будь мой отец здоров.

— Но отлучиться хотя бы на пару часов?

— Да, конечно.

— Пока и не нужно больше. Мы потом найдем вам убежище, где вы могли бы встречаться. А теперь скажите, если мне доверяете.

— Я вам полностью доверяю.

— Вас часто посещает один мужчина?

— Да, часто. Иногда почти каждый день. Но бывает, что недели через две-три.

— Вы вчера его видели?

— Да.

— Вы знаете его имя?

— Вообще-то я думала, что его зовут Кок-Эрон.

— Это же слуга господина Шавайе!

— Да, он так назвался в первый же раз, когда я его увидела.

— Наглый лжец!

— Но он дал мне письмо от Эктора, просившего меня иметь к нему полное доверие. Он сказал, что его господин вынужден был внезапно отправиться во Фландрию.

— Все так и было.

— Несколько дней назад этот человек пришел и сказал, что наше убежище открыто и надо переезжать в монастырь. Мы переехали.

— И все это время ложный Кок-Эрон посещал вас?

— Он часто приносил мне письма от Эктора, где тот писал, что не может меня навестить.

— И вы отвечали на них?

— На каждое, обязательно.

— И вы передавали их этому Кок-Эрону?

— Да, он был нашим посредником. Затем письма от Эктора стали более путаными и неясными. Иногда они не приходили месяцами.

— А мнимый Кок-Эрон?

— Он приходил по-прежнему. Но со временем мне что-то в нем стало не нравиться. Правда, почему, я так и не поняла. Так прошло много времени. Наш покровитель умер. Потом занемог отец. Он держится только любовью ко мне. А его нежность оставалась единственной цепью, привязывающей меня к жизни.

Кристина снова заплакала. Сидализа в очередной раз принялась её успокаивать. Ей казалось трудным задать один вопрос, но потом все-таки она решилась.

— Ваш отец…

— Он жив, но очень слаб и постепенно движется к могиле. Письма от Эктора прекратились. Его поверенный…

— Не поверенный, а враг! — воскликнула Сидализа.

— Он уклонялся от моих вопросов. Однажды он все же сказал, что Шавайе исчез с поля битвы. Как полагают, он перешел на службу к австрийцам.

— Подлец! Не только лжец, но и клеветник!

— Я выразила свое негодование, но он объяснил, что к Эктору при дворе относились предвзято без всякого повода с его стороны. Потом он передал мне письмо, в котором Эктор сообщал, что решил поступить на службу в Венгрию, и вызывал меня в Германию, если это получится.

— А вы сами его читали?

— Увы, да. И почерк, и печать были мсье Шавайе.

— Это подлог!

— Я тоже так думала, но как я могла объяснить свои сомнения? Затем было последнее письмо из Вены.

— Странно!

— Там было написано, что Эктор едет на границу и что император дал ему под команду полк хорватов.

— И больше ничего?

— Ничего. Я уже настолько устала от всех несчастий, что решила после смерти отца постричься в монахини и остаться здесь.

— Нет, этого не будет! — возбужденно заявила Сидализа. — Мы обличим злодея и обманщика. Шавайе в Версале, он никогда не был в Вене. А письма…Мы ещё узнаем эту тайну и разоблачим негодяев.

И Сидализа рассказала Кристине все про шевалье. Затем прибавила, что она с друзьями найдет способ вывезти Кристину с отцом и поселить в надежном убежище, где та сможет встречаться с Эктором. Она уже собиралась было рассказать, как хочет это сделать, но в комнате радом с приемной, где они были, послышались шаги. Кристина приложила палец к губам Сидализы.

— Тихо! Я узнаю эти шаги, — прошептала она.

— Шевалье?

— Да.

— Прекрасно. Я с ним сейчас и объяснюсь.

— Нет, нет, не надо. Спрячьтесь там, а я вас позову.

Сидализа спряталась за шторой.

Шевалье вошел в приемную. Это был все тот же важный господин, каким он был пять лет назад. Годы оставили на его лице не больше следов, чем чистая волна на гладком утесе.

Кристина уже по-новому смотрела на него. Она собрала все силы для борьбы, на которую решилась.

Войдя в приемную, шевалье окинул её быстрым взглядом и поклонился Кристине.

— Я боялся вам помешать, сударыня, — сказал он, — поскольку привратница сообщила мне, что вы не одна.

— Особа, которая была у меня, ушла минуту назад.

Шевалье пристально посмотрел на нее.

— Вы никогда не выглядели так прекрасно, — заметил он. — Видимо, приход этой особы доставил вам большое удовольствие.

— Вы не ошиблись. Я получила от неё известия, на которые уже не надеялась.

— Вы приводите меня в восторг, сударыня, — усмехнулся шевалье. — Но не буду ли я нескромен, если попрошу вас сообщить мне эти известия?

— Мсье Шавайе в Версале, — ответила Кристина, глядя прямо в глаза кавалеру.

— Так,.. — спокойно протянул тот.

— Вас это не удивляет?

— Может быть.

— И значит вы не удивитесь, что мсье де Шавайе — полковник французской армии, а не австрийской?

— Тем лучше.

— И что он никогда не покидал Франции?

— У вас самые обстоятельные сведения. Это прекрасно.

— И вы это не отрицаете? — с гневом воскликнула Кристина.

— Нисколько.

— Стало быть, вы лгали?

— Почему бы и нет?

— Теперь я вижу, что мое внутреннее презрение к вам меня не обманывало.

— Прошу вас, не говорите таких слов!

— Слова эти, конечно, оскверняют уста женщины. Но при виде таких подлых преступлений, такой мерзости, трудно удержаться!

— Вы опять…Ах, сударыня, вы не стали бы так говорить, если бы знали меня лучше…

— Вас знать лучше? Да я же знаю, что вы меня обманули, что вы не…

— Кок-Эрон. Это и так понятно. Но имя ничто, человек же все. А теперь перейдем к вашим намерениям. За вами приедет Шавайе и вы ускорите ваш брак, который ранее не состоялся.

— По-видимому, из-за вас?

— Из-за меня.

— Вы и в этом признаетесь?

— Если нет необходимости, я не лгу.

— Что ж, продолжайте. Посмотрим, угадаете ли вы до конца.

— Я очень рад доставить вам это удовольствие. Выйдя замуж, вы броситесь к ногам короля, умоляя его помиловать вашего отца. Не так ли?

— Так.

— Прекрасное намерение. Но, к сожалению, вы так решили, не посоветовавшись со мной.

— А кто вы такой?

— Кто я? Согласитесь, отвечать было бы несколько нескромно. Но кем бы я ни был, поверьте, я могу сделать почти все, что захочу.

Голос шевалье звучал с такой уверенностью, что Кристина вздрогнула.

— Но, — сказала она, стараясь выглядеть спокойной, — зачем вам противиться счастью двух человек, не сделавших вам никакого зла?

— Если вы хотите знать, зачем, тогда выслушайте все до конца, и вы, надеюсь, поймете.

Кавалер подал стул Кристине и сел сам.

Сидализа напрягла слух. После небольшой паузы шевалье продолжил разговор.

ГЛАВА 35. ДВА ПРОТИВ ОДНОГО

— Вы меня спрашиваете, — сказал шевалье, — почему я противлюсь вашему предполагаемому браку. Не так ли?

— Да, мсье, — ответила Кристина.

— Причина очень проста. Я противлюсь ему потому, что люблю вас.

Кристина содрогнулась, как ребенок, внезапно заметивший в траве плоскую голову змеи.

— А люблю я вас потому, что ненавижу мсье де Шавайе, — продолжал шевалье.

Кристина отодвинулась в испуге.

— Это вас удивляет, — заметил он, — когда вы хорошо меня узнаете, ничто во мне не удивит вас.

— Но за что вы ненавидите мсье де Шавайе?

— Вам достаточно знать, что жизнь господина де Шавайе соединена с моей более, чем вы думаете. Но сейчас не в этом дело. Главное заключается в ваших намерениях, и я решился переговорить с вами на этот счет.

— Не мечтайте заставить меня отказаться от них.

— Прежде выслушайте меня.

— Зачем? — спросила она, готовясь встать.

Шевалье остановил её движением руки.

— Я прошу у вас часа, в то время как вы намерены посвятить другому всю жизнь.

— Час? Хорошо, — кивнула Кристина, — надеюсь, он будет последним.

— Не спешите решать заранее.

— Я вас слушаю, мсье, — с гордым видом отвечала Кристина.

— Я начинаю. Вы видели, что я смог сделать: ваш расторгнутый брак, отъезд мсье де Шавайе во Фландрию, его долгое там пребывание, разлука с вами, — все это моих рук дело. Судите после этого, на что я ещё способен.

— Творить зло и ничего больше.

— Вы угадали. Но не трудитесь понапрасну искать причину этого могущества, вы его не откроете. Оно существует и этого достаточно. И не думайте, что я откажусь от моих намерений лишь потому, что случай привел моего врага ко двору.

— Действуйте, что нам за дело до этого? Эктор теперь здесь.

— Вы прерываете меня слишком рано, мадмуазель. Господин де Шавайе там, где я. Борьба будет продолжаться; но, предупреждаю вас, бой будет неравный. Во-первых, я знаю, кто он, а он меня не знает. К тому же господин де Шавайе имеет множество предрассудков и действует только благородными способами. Я же пользуюсь любыми, которые могут способствовать в успехе. Всеми, вы это понимаете? Любыми!

— Ваши слова не оставляют сомнений.

— Я говорю так для того, чтобы вы яснее поняли и хорошо знали, на что решаетесь.

— Я начинаю вас понимать, мсье.

— Хорошо. После этого вы согласитесь, что господину де Шавайе будет трудно противиться. Что вы скажете о человеке, который, будучи совершенно обнаженным, вступит в бой с воином, окованным в железо? А ведь это истинная картина борьбы, в которую мы вступаем.

При этих словах Кристина содрогнулась.

— Да, — сказала она, — вы мне кажетесь ужасным.

— Женщины всегда так говорят, когда им открывают истину, — холодно заметил шевалье. — Вы видите, я иду напролом. Милость короля, высокое покровительство маркизу, его молодость, храбрость, преданность друзей, его окружающих — ничто не поможет. Однажды я решился его убить. По крайней мере, велел убить. Вы бледнеете…Не бойтесь; я нерасчетливо поддался вспышке гнева…Пуля пролетела мимо. Я получил время подумать и вместо того, чтобы поразить тело господина де Шавайе, стал метить в его душу. Я покарал его любовь, и могу сказать, что за эти пять лет не прошло дня, в который он бы не был нравственно убит. Я создал его одиночество. Он жил эти пять лет среди огорчений, отчаяния и мрачных ожиданий, вы же хотите в несколько часов все это опрокинуть. Я же сказал, сударыня, что вы не посоветовались со мною.

Кристина с ужасом внимала шевалье.

— Это ещё не все, — продолжал шевалье после минутной паузы. — Привычка видеть вас породила в душе моей любовь.

Кристина сделала негодующий жест.

— Лучше говорите мне о своей ненависти, мсье! Но говорить о вашей любви! Я этого не потерплю.

— Мое признание непохоже на то, что шепчут на ухо женщине. Поэтому вы можете меня выслушать, не стыдясь, — отвечал шевалье с тем же хладнокровием. — Я люблю вас только для того, чтобы похитить у моего врага, то есть из мести. Если бы вы были чужды Шавайе, я не бросил бы на вас взгляда…Но я вас увидел, ваша грациозность, ваш ум, ваша красота меня прельстили, и я полюбил вас.

— А какое это имеет отношение ко мне? — спросила она с гордостью королевы.

Шевалье слегка нахмурил брови.

— Сию минуту узнаете. Отношения между мною и мсье де Шавайе могут быть решены только через вас. Если вы будете упорствовать в своих намерениях, между мной и ним начнется непримиримая война.

— Война ему сродни, — гордо заявила Кристина, — он не отступит.

Шевалье покачал головой.

— Эта не похожа на прочие. Он будет побежден.

— Не думаю, что вы распоряжаетесь судьбой.

— Если вы откажетесь от него, я соглашусь его забыть. Я пожертвую своей враждой и поверьте, это жертва немаленькая.

— Я знаю Эктора, — отвечала Кристина с глазами, сверкающими необыкновенным огнем, — страх смерти не заставил бы его отказаться от меня.

— Поэтому я и обращаюсь не к нему.

Кристина бросила на шевалье презрительный взгляд.

— Разве вы полагали встретить во мне больше снисходительности? — спросила она.

— Я думал, что дочерняя привязанность принудит вас следовать моему совету.

— Что вы хотите сказать?

— Все очень просто…Мсье де Блетарен здесь…

— Так что ж? — спросила Кристина с беспокойством.

— А вам небезызвестно, что он замешан в уголовном деле, которое можно воскресить…

— Вот как, мсье! — вскричала Кристина, вставая. — Я и не думала, что подлость может зайти так далеко!

— В чем же мои слова кажутся странными?

— И вы осмелитесь донести на старика?

— Осмелюсь.

Кристина едва стояла на ногах; стеклянный взор шевалье был устремлен на нее, но она выпрямилась и смело выдержала этот взгляд.

— Мой отец дорожит своей честью более, чем жизнью, — сказала она, — и знайте, что он не выкупит её ценой подлости. Если я соглашусь вас послушать, он проклянет меня и оставит мне свое презрение вместо прощения.

Теперь шевалье в свою очередь содрогнулся.

— Идите, мсье, — продолжала Кристина, — Бог не оставит нас и мы положимся на его покровительство.

Но оправившись от смущения, шевалье уже насмешливо улыбался.

— Это ваше последнее слово? — спросил он.

— Мое последнее слово таково: вот вам дверь и не переступайте за её порог.

— То есть вы меня выгоняете?

— А разве вы меня не поняли?

— Хорошо, — отвечал шевалье, — люди, подобные мне, иногда отступают, но для того, чтобы дальше прыгнуть…Прощайте, сударыня, я уношу с собой надежду, что мы ещё увидимся.

Он поклонился и ушел.

Едва он вышел за дверь, как Сидализа отдернула скрывавшую её штору и кинулась к Кристине.

Бледнее мраморной статуи, Кристина оперлась на спинку кресла.

— Подлец! — вскричала Сидализа, — так же мерзок, как и зол!

Кристина опустила голову на плечо подруги и залилась слезами. Теперь, когда гордость не поддерживала её больше, она поддалась всей робости своих лет и слабости своего пола.

Сидализа бесконечно её целовала, называя самыми нежными именами. Она плакала тоже и не знала, что делать, чтобы придать мужества подруге.

— Ядовитый змей! — сказала она. — Дрожь пробегала у меня по телу от всего, что я слышала. Какая наглость и какое хладнокровие! И этот человек смеет вас любить, как будто у него есть сердце! Кто ему поверит? Мне часто случалось видеть на сцене ужасных героев, но ни один из них не сравнялся с ним в низости! И его родила женщина? Я утверждаю, что он произведен на свет тигрицей.

— Вы предупредите Эктора? — спросила Кристина, отирая слезы.

— Разумеется.

— Вы расскажете ему, что вы видели и слышали?

— Да, да!

— И как можно скорее.

— Положитесь на меня.

Она снова бросилась на шею Кристине и обняла её.

— Послушайте, — Сидализа была вне себя, — будь я мужчиной, я позволила бы убить себя за вас.

— Я не требую вашей смерти, живите, напротив, живите для нашего соединения.

— Я не забуду этого. АХ, он хочет войны, этот скверный шевалье, хорошо, он её получит. Он демон — так я докажу ему, что я чертовка. К тому же чего нам пугаться? Он один, и мужчина, а нас — двое женщин…Мы с ним справимся.

— Ах, — простонала Кристина, — мое самое большое горе — мой отец…Вы слышали его угрозы. Не мой ли долг пожертвовать собой?

— Нет, тысячу раз нет. Ваш отец предпочел бы смерть постыдному союзу своей дочери с подобным негодяем…Шевалье грозил на него донести. Но, благодаря Богу, другие, более могущественные фигуры возьмут на себя, по просьбе Эктора, миссию быть его ходатаями…Сошлются на его годы и беды, и мы одержим победу. Если понадобится, мы бросимся к ногам короля: вы, мсье де Шавайе, Кок-Эрон, граф де Фуркево, все, и сверх того я, и мы увидим, как его величество уступит.

Актриса воодушевилась при мысли о борьбе.

— К тому же, в чем все дело? — продолжала она. — Надо расстроить козни ревнивца…В этом преуспевали не раз и ещё преуспеют, слава Богу. Вы подобны принцессе из волшебных сказок, заключенной в башню злым гением. Прекрасный рыцарь безутешен от потери и горит желанием вас освободить…Рыцарь вам известен, я — маленький паж…Положитесь на него…

— Я совершенно согласна.

— И маленький паж будет связным между принцессой и её возлюбленным.

Кристина пожала руку Сидализы.

— Что же вы собираетесь делать? — спросила она.

— Сама не знаю…Вам лучше быть здесь, пока мы не найдем надежного убежища от преследований врага. Положитесь на нас. Вы не останетесь долго в Шеврезе. У Эктора могущественные друзья. За вас будут хлопотать герцог де Рипарфон, герцог Орлеанский. Будьте спокойны и ждите от нас известий.

Простившись с Кристиной, Сидализа занялась составлением в уме множества планов. При этом более всего она опасалась вспыльчивости Эктора, которого не надеялась удержать, если он узнает место уединения Кристины. Поэтому она решилась не говорить ему об этом прежде, чем проникнет в намерения шевалье.

Между тем успехи Эктора в Марли, казалось, принимали все большие размеры. Его осыпал милостями король и друзья начинали думать, что под такой защитой он будет в состоянии бороться с ударами рока. Фуркево уже видел его маршалом Франции, кавалером всяческих орденов, герцогом и пэром королевства. Одного только Рипарфона беспокоил этот быстрый успех.

— Я не люблю, — говорил он, — необыкновенного счастья, возносящегося с первым взмахом к небу. Оно подобно цветам, распускающимся за одну ночь. Они вянут от первого луча солнца, их сражает первый удар ветра…

Слыша эти суждения, Поль брал Эктора под руку и уводил.

— Оставьте, — говорил он, — этого зловещего философа. С самой колыбели он носит в себе жало меланхолии.

Однажды, возвращаясь с прогулки, они встретили по пути Кок-Эрона.

— Смело бьюсь об заклад, — сказал Поль, — по лицу нашего приятеля видно, что он хочет сообщить нам новость.

— Да, — заметил солдат, покачивая головою, — новость есть, но хороша ли она или дурна, я этого не знаю. Вас спрашивал сегодня утром какой-то человек.

— Как он выглядел? — спросил Эктор.

— Как и все люди, довольно хорошо сложенный и начинающий седеть.

— Ты его знаешь?

— По правде говоря, нет.

— А его имя?

— Знаю. Вы слишком часто его повторяли, чтобы я его мог забыть.

— Так это…

— Брат Иоанн.

— Пустынник с горы Ванту? — вскричал удивленный Эктор.

— Он самый: краснощекий, широкоплечий, высокого роста, со смелым взглядом отважного плута и веселой наружностью.

— Познакомь меня с ним, — попросил Фуркево, — я уже давно этого желаю.

— Не замедлим, мсье, — отвечал слуга.

— Зачем он приходил? — спросил Эктор.

— Поговорить с вами. Он, казалось, очень был раздосадован, что не застал вас дома, и тогда я назвал себя.

— И твое прекрасное имя, конечно, привело его в восторг? — сказал Поль.

— Вы напрасно шутите, мсье! — возразил Кок-Эрон. — Скажу вам, что при этом имени радость появилась на его лице.

— Только при имени? Неприхотлив же брат Иоанн.

»— А, вы Кок-Эрон? — сказал он мне, — я очень рад. Ваш господин не раз говорил мне о вас, и мне захотелось познакомиться с вами.»

— Какой вежливый плут.

»— Вы человек, — прибавил он, — которому можно поручить дело, касающееся мсье де Шавайе. Я люблю его, как сына. Скажите ему, что у меня сегодня в семь часов свидание на мосту Пон-Нев с одним известным негодяем.»

— Он так сказал? — вскричал Эктор.

— Повторяю фразу слово в слово.

— Что он ещё сказал?

— Сказал, вам надо там присутствовать, ибо, может быть, там будет приоткрыта тайна, до сих пор вам непостижимая. Затем добавил:

»— Я брат Иоанн, бывший прежде пустынником. Мсье де Шавайе меня хорошо знает; но если, сверх ожидания, он не обратит внимания на мое приглашение, потрудитесь, почтеннейший Кок-Эрон, повторить ему два слова: «Марлийский лес». Он поймет.»

— Конечно понимаю! Ты говоришь, в семь часов на мосту Пон-Нев? — переспросил Эктор.

— На Пон-Нев и в семь часов, сегодня вечером, брат Иоанн будет на набережной со стороны улицы Дофин.

— Хорошо, мы там будем, — отвечал Фуркево.

— А, вы тоже едете?

— Если приятель из марлийского леса приведет с собой какого-нибудь разбойника, я беру на себя задачу с ним разделаться.

— Вы говорите о брате Иоанне? — спросил Эктор.

— Нет, о том, неуловимом…Не знаю сам, почему, но я доверяю брату Иоанну.

— И вы правы. Он сдержит свое слово.

— Остается ещё часа четыре, — продолжал Поль. — Переоденемся и пойдемте сорить деньгами в приемных её высочества наследницы. Там всегда много хорошеньких женщин, готовых посмеяться.

— Идемте, — согласился Эктор. — А ты, Кок-Эрон, проследи, чтобы наши лошади были готовы часам к пяти.

— Они будут готовы в четыре, маркиз, — отвечал Кок-Эрон.

ГЛАВА 36. ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ, А ЖЕНЩИНА РАСПОЛАГАЕТ

Когда господа Шавайе и Фуркево появились в игорной галерее, там множество вельмож и придворных дам окружали принцев и принцесс королевской крови. Столы уже были расставлены, карты приготовлены, кресла и табуреты размещены в кружок. Приход короля, очень любившего игру, заставил сесть за карты. По примеру Фуркево, которому нравилась грациозность и веселость герцогини Беррийской, Эктор подошел к столу этой молодой принцессы, став немного позади неё и в стороне. Она заметила его и отвечала на его поклон прелестным движением головки.

Поль бросил столь красноречивый взгляд на Эктора, что тот, пожав плечами, не мог удержаться от улыбки. Затем Поль приблизился к Эктору и, наклонившись к его уху, произнес:

— Не представляйте из себя такого равнодушного. Есть люди, которые приняли бы позу Аполлона Пифийского из-за половины оказанного вам внимания.

— Что за вздор! — ответил Эктор.

— Вздор этот прелестный, и его было бы приятно слышать в продолжение всей жизни. Меня на этот счет не проведете!

— Вы ошибаетесь.

— Что это — скромность или скрытность? — нахмурил брови Поль.

Эктор готов был возражать, когда герцогиня Беррийская обратила взгляд в его сторону.

— Что говорит вам господин Фуркево? — спросила она.

— Ваше высочество, почти ничего.

— Понимаю, вздор, но все же?

— Как вам сказать… — потупился несколько смущенный Эктор.

— Очень просто, так, как было вам сказано.

— Ваше высочество, он переводил мне довольно живой прозой басню «О плавающих палках», вам, может быть, известную:

Вдали плывут горою, вблизи же ничего…

— Это значит, ваше высочество, — вмешался Поль, — что мсье де Шавайе очень упрям. Я показываю ему на звезды, а он утверждает, что это фонари.

Герцогиня Беррийская перевела взгляд с одного молодого человека на другого. Затем произнесла:

— Господин Фуркево говорит с такой уверенностью, которая подтверждает справедливость его слов, а не ваших. Подумайте хорошенько, господин Шавайе, может быть, он и прав.

— Все эти сокровища, — прошептал Поль, наклоняясь к своему другу, — расточаются неблагодарным! Вы пожинаете, а я несчастный жрец любви, смотрите, достаются мне хотя бы колосья?

— Нет-нет, — ответил Эктор с жаром, но тихонько, — принцесса не поняла значения ваших сравнений. Это невозможно!

— Полноте, женщины всегда быстро все понимают, а принцессы вдвое быстрее прочих.

Герцогиня Беррийская вновь принялась за игру. Карты летали в её руках с невыразимой прелестью, время от времени милый смех, звучный и нежный, как серебристый звон кастаньет, открывал её белые и блестящие, как жемчуг, зубки.

— Вы не играете? — спросила она минуту спустя Эктора.

— Играть против вас я никогда не осмелюсь, — отвечал Эктор, — а играть за вас значит выиграть наверняка. Посмотрите, ваше высочество, вы выигрываете при каждом ходе.

— Значит, из робости и добродетели вы ничем не рискуете…Берегитесь! Кто не рискует, ничего не выигрывает.

— Одно слово, ваше высочество — и я рискну всем.

— Правда ли это? — возразила она, бросая из-под опущенных ресниц бархатный взгляд на молодого полковника.

— Испытайте, ваше высочество…за вас или против вас, по вашему выбору.

— О, нет…Я сберегу эту жаркую преданность для более важных случаев.

— Это значит, что покуда я ни к чему не годен?

— Совсем нет, и вы слишком мало цените ваши достоинства.

— Так прошу, ваше высочество, доказать мне обратное.

— Вы этого хотите?

— Очень хочу.

— Если так, я назначаю вас своим казначеем.

— Согласен…хотя должно признаться, я ещё не совсем опытен в этой должности.

Счастливый ход принес принцессе сотню дукатов.

— Скорее! — сказала она, смеясь, — возьмите вашу шляпу в обе руки…Так…Сядьте возле меня…Ваша шляпа будет моей шкатулкой, и я брошу в неё мои сокровища.

Она брала дукаты горстями и бросала их в шляпу Эктора. При этом её руки часто встречали руки Эктора. Принцесса блистала и смеялась. Эктор вдыхал в себя благоухание её волос, смотрел на перламутровую белизну её округлых и бархатистых плеч, встречал её взгляды и предавался мечтаниям.

Вдруг часы пробили пять.

»— Пора,» — подумал он и обменялся с Полем быстрым взглядом.

Герцогиня Беррийская продолжала играть, Эктор держал в руках вверенные ему сокровища, оседланные лошади ждали. Брат Иоанн мог потерять терпение и случай был бы потерян, однако вежливость не позволяла оставить принцессу, назначившую его своим казначеем. Что было делать?

Эктор думал, что часа достаточно, чтобы доехать от Марли до Пон-Нев, и что он успеет на место свидания, отправившись даже в шесть.

В игре время проходит скоро, и когда часы пробили шесть, Эктору казалось, что не прошло ещё десяти минут, как они били пять. Его пальцы начали мять поля шляпы, от которой не могли оторваться

Убивают врага, преграждающего вам дорогу; восстают против препятствий, противящихся успеху ваших намерений; борятся с затруднениями, посылаемыми случаем или соперничеством; но не оставляют грубо молодую и хорошенькую принцессу, которая вам улыбается и смотрит на вас красноречивым взглядом.

Поэтому мучение, испытанное Эктором, было не без удовольствия. Он желал от глубины души, чтобы неожиданное обстоятельство его освободило, но, так как оно не являлось, он подчинился своему мучению с покорностью, доказывающей силу его философии.

Эктор и Поль обменялись взглядом, полным тревоги с одной стороны и насмешки с другой; после этого Эктор, угадавший мысль своего друга, поднял глаза к небу, как будто призывая его в свидетели своей невинности.

Фуркево принял недоверчивый вид и продолжал спокойно наблюдать, как человек, у которого впереди ещё много времени.

Впрочем, хорошенько погоняя лошадей, ещё можно было прибыть вовремя на Пон-Нев. Эктор брался проехать расстояние, отделявшее Марли от Парижа, за полчаса. Стало быть, он мог потратить ещё полчаса без угрызений совести.

К тому же Эктор знал, что брат Иоанн был человек изобретательный; он найдет способ удержать своего собеседника, и его терпение не возмутится из-за нескольких минут опоздания.

Четверть часа спустя герцогиня Беррийская встала. Эктор думал, что минута свободы настала, но тут — странное дело — он вздохнул.

Принцесса повернулась к нему.

— Я назначала вас в мой штат, — сказала она с обольстительной улыбкой, — и вы при нем останетесь.

Эктор молча поклонился. Насмешливый взгляд Поля преследовал его.

— Вы последуете за нами в сад, — продолжала принцесса, — вечер превосходный, и мы побеседуем, гуляя. Я должна вознаградить вас за нелегкий труд.

— Такая сладкая награда за такой приятный труд! Вы очень щедры, герцогиня, — отвечал Эктор.

Он передал деньги в руки пажа и последовал за герцогиней Беррийской, сходившей с террасы.

В то время, как общество выходило из дворца, пробила половина.

— Бедный Кок-Эрон выходит из себя, — тихо сказал Поль Эктору. — Я посоветую ему лечь в постель.

— Сохрани вас Боже! Мы загоним лошадей, но приедем к концу разговора, — ответил Эктор на ухо Полю.

— Бедные животные! Они расплатятся за всех, — прошептал Поль.

Герцогиня шла по песку аллей величественной поступью. Эктор был рядом. Принцесса с казначеем остановились у фонтана.

— Вы молчаливы, как сновидение. Может быть, вы мечтаете? — сказала герцогиня Эктору, никогда не подчинявшемуся так сильно чужому влиянию.

— С кем иногда не случается? — отвечал Эктор.

— Иногда? Это немного.

— Этого иногда бывает слишком много.

— Как это понимать?

— Мечта — непокорный конь: ему доверяются, и часто, с первым скачком он уносит вас в страну вымыслов. Это минуты ослепления, потом все исчезает, кроме сожалений.

— Сожалений об утраченном, не так ли?

— Не совсем. Сожалений о том, чего никогда не имели.

Принцесса взглянула на Эктора. Ее глаза блестели, как две капли росы на цветке.

— Нет, — сказала она, — того, чего не имели, надо было добиться.

Эктор, которого такой поворот разговора навел на мысль о Кристине, вздохнул.

— Одним богам принадлежит право достичь невозможного, — сказал он, — а я лишь воин.

— Однако, — возразила герцогиня, — как видно из мифологии, и пастухи покоряли богинь.

— В стране вымыслов, сударыня!

— Поищите хорошенько и вы увидите, что эта страна, возможно, не так далеко, — возразила она, играя своим веером.

— Я искал и не нашел.

— Начните снова.

— У меня довольно дурной путеводитель.

— Тогда его меняют.

— Но если он только один…

— Как вы называете этого неблагодарного?

— Случай, — с горечью отвечал Эктор. — Я доверился случаю, и он мне изменил.

— Ну, вопреки грамматике случай должен быть женского рода; он близок к улыбке именно тогда, когда угрюмо на вас смотрит.

— Должен ли я верить вашим словам, как доброму предсказанию?

— Чем вы при этом рискуете?

— Большим огорчением, если предсказание обманет.

— Есть оракулы, которые не лгут, — сказала принцесса, поднимая свои прекрасные глаза на маркиза.

Эктор был ослеплен.

— Теперь, — сказал он, — я более не сомневаюсь и доверяю вам себя.

— И вы правы. Доверие ведет за собой счастье.

— Да, когда доверие подобно вам, сударыня.

Она обратила на прекрасного молодого человека взгляд, полный огня и спросила, вертя цветок меж пальцев:

— Верите вы в талисманы?

— Я верю в руку, их дающую, — сказал Эктор.

Принцесса выронила цветок. Эктор живо наклонился и поднял его. Но когда он хотел его подать, герцогиня Беррийская исчезла, подобно фее, в глубине аллеи.

Эктор оставался некоторое время недвижим. Глубокий мрак окружал его; он сделал несколько шагов вперед, вышел на лужайку и больше ничего не видел. Он погрузился в глубокую задумчивость, когда чья-то рука опустилась на его плечо.

Эктор живо обернулся и в темноте узнал Фуркево.

— Ну, прелестный Эндимион, поймал я вас наконец, — сказал граф. — Диана скрылась, и вы мечтаете, подобно мифологическому пастушку.

— Я не вижу, почему вы меня сравниваете с Эндимионом, и где вы находите Диану! — отвечал Эктор, несколько смущенный.

— Увы, я ничего не выдумываю, небо тому свидетель! Но, клянусь Меркурием, милый Эктор, если вы хотите, чтобы я ничего не подозревал, зачем у вас в руках этот нескромный цветок?

Эктор прикусил губу.

— Это? — сказал он. — Я сорвал его потому, что он мне попался под руку. Что вы видите тут дурного?

— Тьфу, пропасть! Я не вижу в нем ничего того, чего нет; я вижу совсем другое…Тысячи нежных вздохов…Свидания вечером…Шелковые лестницы…Пасторальная любовь…Поцелуи в тени деревьев…Я вижу в нем много вещей, но ничего дурного, клянусь вам.

— Вы сумасшедший! — вскричал Эктор.

В эту минуту в воздухе раздался звук колокола. Эктор вздрогнул. Семь ровных ударов прозвучали посреди тишины ночи.

— Семь часов? — спросил он.

— Да, семь…Брат Иоанн на герцогиню не рассчитывал.

— Пойдемте! — воскликнул Эктор.

Он схватил Поля за руку и увлек его к конюшням, где ждал их Кок-Эрон.

— Наконец-то! — сказал слуга. — Бедные животные едва не перегрызли удила.

— Это к лучшему, — отвечал Поль, — нетерпение — те же шпоры: они скорее поскачут.

— Так мы едем?

— Смотри, твой господин уже на лошади.

— Что это, мсье? — воскликнул Кок-Эрон, — разве вы хотите лететь быстрее времени и, отправившись в восемь часов, прибыть в семь?

Но Эктор его уже не слушал. Он отпустил поводья своей лошади, и взбешенный Кок-Эрон должен был догонять его во всю прыть.

— Береги свое наставление, оно пригодится завтра, — сказал Фуркево и в несколько скачков настиг Эктора.

Они скакали до Парижа без задержки, но у заставы пришлось умерить неистовый галоп: тысячи препятствий преграждали дорогу. Поль воспользовался минутой отдыха, чтобы, наклонившись к уху Эктора, сообщить ему:

— Знаете ли вы, милый маркиз, что вы счастливейший человек во всей Франции: вы срываете в сумерках простой цветок, не думая ни о чем, так, из рассеянности, а он служит золотым ключом, отворяющим вам настежь врата храма Цитеры.

— У вас один вздор в голове, — ответил Эктор. — К чему, скажите пожалуйста, вся эта мифология?

— Это отличительная черта моего характера…Я никогда не думаю о любовных похождениях без того, чтобы воспоминание о всех богах Олимпа не представилось моему воображению. Поверите ли? Я долго жалел, что не стал академиком, а то написал бы книгу о высшей мифологии, в применении к теме любви.

— Так напишите, — сказал Эктор, думавший о брате Иоанне и понукавший свою лошадь, не задумываясь, что мог бы раздавить нескольких обывателей.

— Счастье уже делает вас эгоистом. Под какой звездой вы родились? Вы можете сказать подобно Цезарю: пришел, увидел, победил. Потому что вы победили.

— Ну, скажите, — отвечал Эктор, — вы серьезно?

— Серьезней самого папы.

— И вы думаете…

— Я думаю, что сегодня в первый раз в жизни я не желаю называться герцогом Беррийским.

— И это потому, что по капризу мне поручена должность казначея, потому что каприз доставил мне полчаса разговора наедине, потому что случай дал мне в руки цветок, ваше воображение разыгралось?

— Во-первых, мой друг, позвольте мне заметить, что уж слишком много капризов и случаев одновременно…С такими добрыми товарищами заходят далеко…

— Да, когда идут, но если остаются на месте?

— Никогда не остаются!

— Однако, возразил Эктор, — если вы меня принуждаете говорить серьезно о вздорных вещах, почему же принцесса удостаивает меня внимания, которым не награждает других?

— Потому что, априори, как говорят в Сорбонне, им всегда удостаивают кого-то. Этим кем-нибудь мог быть другой, но вперед вышли вы.

— Это не доказательство.

— Доказательств у меня десятки. Во-первых, в тот момент, когда вас считают в изгнании, то есть, более чем мертвым, вы неожиданно являетесь из армии, как принц сказок Перро. С первого раза вы овладели милостью короля, этой неприступной крепостью. Тут есть чем, согласитесь, привлечь внимание людей. Но это ещё не все. В это дело вмешивается таинственность. Рассказывают чудеса о вашей храбрости, и я кричу громче всех. К том уже Венера всегда обожала Марса. Вы молоды, хорошо сложены…

— Есть столько других, гораздо лучше.

— Три четверти мужчин будут служить доказательством обратного. К тому же о вас идет молва как о человеке, влюбленном в незнакомку.

— А, вот как!

— И вы мне ею обязаны.

— Но зачем же вы проговорились?

— Сам не знаю. Я думаю, что это случилось как-то вечером во время разговора о Пираме и Тизбе. А в наше время подобные любовники редки. Ваша слава приняла в четверть часа колоссальные размеры: придворные дамы вздыхают, вспоминая о вас.

— Что за глупость!

— Вы разорвали десяток любовных связей. Уже это могло возбудить любопытство женщины. Верность — магнит, их привлекающий. Если бы вы не любили, если бы, главное, вы не были любимы, на вас, может быть, не обратили бы внимания. Но теперь ваше положение самое выгодное, и ваша победа обещает придворным Евам всю прелесть, всю остроту, всю обворожительность запретного плода.

Эктор улыбнулся, а Фуркево продолжал:

— Я не ошибаюсь на этот счет: мужчина сделан из сена, а женщина — из огня. И если есть наука, в которой я немного сведущ, так это география нежной страсти. От тропинок услужливости 1 0до рощи совершенного блаженства 1 0не так далеко, как думают, и вы убедитесь в этом по опыту.

— Надеюсь, что нет.

— Боже мой, что я слышу? — вскричал Поль.

Но Эктор, видевший перед собой Пон-Нев, уже его не слушал. Оба всадника осмотрели мост со всех сторон.

Брата Иоанна там уже не было.

Прохожие, к которым Эктор обращался с расспросами, ничего не видели. Там и сям стояли группы гуляк, солдат и бродяг, но ни один из них не обращал внимания на двух дворян.

— Ну вот! — сказал Кок-Эрон, не перестававший ворчать с самого отъезда из Марли, — вот что значит ловить ворон в аллеях сада.

— Эй, приятель, — важно заметил Фуркево, — говори повежливей о незнакомых тебе птицах.

— А мне что за дело до них? Трещат чечетками о пустяках, а о разговоре с дельными людьми забывают.

Эктор проехал десять раз взад и вперед по Пон-Нев. На десятом круге он остановился.

— Если брату Иоанну нужно будет со мной переговорить, он знает, где меня найти, — сказал он, — прекратим поиски.

— Вы возвращаетесь в Марли? — спросил Поль.

— Совсем нет, я еду к Рипарфону.

— Тогда спокойной ночи! Я с вами расстаюсь.

— Вы едете к Сидализе?

— Да, мой друг, добродетель обязывает выполнить свой долг.

— Как вы это понимаете?

— Очень просто. Я чувствую себя очень расположенным к меланхолии, а когда я в таком состоянии духа, я готов сделать много глупостей. Сидализа мой щит и покров.

Поль отправился к Сидализе, а Эктор поехал берегом Сены. Некоторое время спустя он вдруг услышал за собой цокот копыт. Обернувшись, он узнал Поля.

— А как же добродетель, предписывающая вам ехать к Сидализе? — спросил Эктор.

— Признаться, — ответил Поль, — я раздумал. Видите ли, я часто размышляю, хотя этого никто не замечает, и это размышление меня убедило, что вежливость запрещает мне посещать особу, меня не ожидающую.

Эктор посмотрел на Поля с улыбкой.

— Смейтесь сколько вам будет угодно. Я не любопытен и не хочу знать того, чего не знаю. Есть ревнивцы, которые, подобно волкам, прокрадываются ночью к своим красавицам; эти люди неделикатны. Есть любовники, которые стучатся в дверь, когда их полагают за тысячу верст; это ветреники.

— И вы не хотите быть ни деликатным, ни ветреным?

— Вы угадали.

Разговаривая таким образом, оба всадника приехали на улицу Сент-Оноре.

Лакей стоял на крыльце, ожидая Эктора.

— Ваше сиятельство, — сказал этот лакей маркизу, — в сумерках пришел человек, который вас спрашивает.

— Сказал ли он тебе свое имя?

— Да, ваше сиятельство, его зовут братом Иоанном.

— Где он?

— Он там, наверху, ожидает ваше сиятельство.

— Я был в том уверен, — прошептал Эктор.

И, спрыгнув с лошади, он проворно вбежал по лестнице. За ним поднялся и Фуркево.

ГЛАВА 37. ДРУЖЕСКИЙ ДОГОВОР

Когда Эктор с Полем вошли в комнату, брат Иоанн сидел ЗА столом, обильно уставленным кушаниями. Две опорожненные бутылки валялись по полу, как неприятель, побежденный в бою. Третья, после сильной осады, казалась побежденной наполовину. Еще две, выстроенные в боевой порядок на одном из углов стола, готовились встретить нападение неутомимого бойца.

— Я жду вас уже два часа, — произнес пустынник, налил себе полный стакан вина и выпил его залпом.

— Но, я вижу, — отвечал Эктор, — что вы не теряете времени понапрасну.

— Время — деньги.

— Вам нужно, если я не ошибаюсь, переговорить со мной? — спросил Эктор.

— Все в свое время. Не нарушайте порядка, прошу вас. Я ужинаю, садитесь и вы. Поговорим после.

— Однако поспешность, с какой вы отправили Кок-Эрона в Марли…

— Надо было спешить! Но поспешность, с какой вы приехали, дает в наше расположение много времени. Вы знаете пословицу: потерянный случай вернется. Поэтому нам остается только ждать.

Справедливость этого суждения принудила Эктора больше не настаивать.

— Если так, — сказал он, — и мы имеем время, позвольте мне представить вам одного из моих друзей, дворянина, желающего поближе с вами познакомиться.

— Ей-ей! Ваш выбор недурен. Мне будет очень приятно доказать, что брат Иоанн умеет поддерживать знакомство с умными людьми.

Брат Иоанн встал и поклонился Фуркево.

— Должно признаться, — сказал Поль, — что я давно желал с вами познакомиться…Мне рассказывали о вас удивительные и многообещающие вещи.

— Ей-Богу, ваше превосходительство, мы стараемся каждый день оправдывать сделанную нам репутацию.

— И надеетесь преуспеть в этом?

— Как смогу. Но, вы знаете, делая так хорошо, как можешь, никогда не достигнешь созданного идеала. Это лишает честных людей мужества.

— Не робейте перед такой малостью и помните пословицу:» — Смелого Бог бережет.»

Тут брат Иоанн предложил всем сесть за стол и поужинать вместе. По-правде сказать, предложение казалось немного странным, но Эктора не могло удивить ничего из того, что делал брат Иоанн. Они и раньше пили и ели вместе. Существовавшие между ними отношения были довольно необыкновенны и позволяли отступить от строгих правил этикета того времени. К тому же это заставляло брата Иоанна несколько поторопиться.

Поэтому Эктор сделал знак Кок-Эрону, проворно поставившему два прибора, и сел против брата Иоанна рядом с Полем.

— Вот это истинно по-военному, — одобрил брат Иоанн. — Ах, маркиз, ваше присутствие напоминает мне невинные ночи, в течении которых мы забывали о времени между божественным Горацием и десятком бутылок.

Тут брат Иоанн вздохнул.

— Бесстыдный плут, — прошептал Поль, что не мешало ему добавить вслух:

— У вас, мой друг, веселый характер, и с вами, кажется, нечего опасаться скуки.

— Я топлю горести, граф, при первом появлении в большом стакане вина. Пяток стаканов — их как ни бывало.

— Этот способ мне нравится. Так наливайте же!

— А разве с вами эта потаскушка тоже знакома, ваше превосходительство?

— Случается

— Это все от вашей беспорочности, — произнес пустынник с важным видом.

— Довольно новая теория, — заметил Эктор.

— Объясните нам её, — сказал Фуркево.

— Объяснение следует вспрыснуть. Поэтому если ваша милость прикажет мсье Кок-Эрону поставить на стол несколько бутылок, мое доказательство станет яснее.

Кок-Эрон велел лакеям принести корзину вин разных сортов.

— Ага, — сказал брат Иоанн, вынимая семь или восемь бутылок из корзины, — приятель Кок-Эрон делает дело как следует и знает, что человек любит перемену. «Шамбертен»…"Клу-Вужо»…"Аи»…"Сотерн»…Выбор корзины показывает ум наблюдательный…Благодарю вас, Кок-Эрон.

Брат Иоанн наполнил стаканы и выпил большой глоток.

— Вот это прояснило мои мысли, — сказал он, — и теперь я чувствую себя в состоянии поддерживать диспут с самим Цицероном.

— Итак, посмотрим, какова теория порока, — сказал Поль.

— Ах, мсье, люди не знают всей добродетели, заключающейся в пороке! — вскричал с жаром брат Иоанн, — порок есть самый верный товарищ, какого только можно себе представить. Он никогда вас не покинет. Порок — самый преданный слуга! Он следует за вами повсюду, не боится ни холода, ни тепла, ни усталости, ни голода. Порок! Да знаете ли, маркиз, что это самая любящая и самая нежная из любовниц?

— Я в восторге, — вскричал Поль. — Ваше красноречие убеждает меня выбрать себе небольшой порок, приличный праздному гуляке.

— В таких случаях следует действовать благоразумно. Прежде чем сделать выбор, изучите хорошенько ваш характер и ваше сложение. Приобрести порок — все равно, что взять жену, а вы знаете, развода тут не существует.

— Это заставляет меня поразмыслить. Супружество, как бы ни было оно избрано, всегда имеет темные пятна, устрашающие самые смелые души.

— Смелые души, — продолжал брат Иоанн, — избирают честолюбие, порок героев. Спросите у честолюбцев, имеют ли они время скучать. Другие берут в руки карты и проводят жизнь как партию ландскнехта. Некоторые поклоняются золотому тельцу и копят богатство, как муравьи. Я знаю предающихся Бахусу, и сам не имею иной цели в жизни, нежели ласки порока, заключенного в стеклянной темнице под красной печатью.

Брат Иоанн откупорил бутылку почтенной наружности, почерневшую от времени, и поднял вновь полный стакан.

— Вино — это забвение, господа. Пьем в честь вина! — провозгласил он.

— Гм, — заметил Кок-Эрон. — Боюсь, чтобы вы не забыли цели вашего посещения.

— Приятель Кок-Эрон, — гордо отвечал пустынник, — будь вы ближе знакомы с братом Иоанном, знали бы, что даже если весь сбор винограда прошлого года исчезнет в моем стакане, он не помрачит моего рассудка и не заставит споткнуться.

— Сосуд Данаид не мог бы похвастаться большим, — произнес Поль.

— Ну, ужин кончен, и мы это увидим, — заметил Эктор.

Вошла прислуга, стали убирать со стола.

— Братцы, — произнес пустынник, — снимайте блюда и салфетки, но бутылок не троньте. Вино — душа разговора.

Лакеи исполнили приказание брата Иоанна и скрылись.

— Итак, маркиз, — сказал пустынник, — вы желаете знать, зачем я пригласил вас сегодня вечером в семь часов на Пон-Нев.

— Да, именно.

— Ах, мсье, почему вы не послушались меня? — вздохнул пустынник.

— Я очень бы желал тебя послушаться, но непредвиденные обстоятельства помешали.

— Если бы вы, мсье, прибыли в назначенное время, то застали бы человека, о котором когда-то расспрашивали меня с таким любопытством.

— Человек из Марлийского леса.

— Он самый. Я уверен, он ещё не отказался от своих намерений.

— Расскажите мне, как вы его снова встретили, — попросил Эктор.

— Все очень просто. Сегодня утром я пил в одном из кабачков на улице Старых Августинцев с честным Биско, когда вошел наш приятель и ударил меня по плечу, сказав: «— Нельзя ли с вами переговорить?» «— Можно, — отвечал я, вставая, — давайте поговорим.»

»— Нет, теперь не время, — возразил он.»

»— Что ж, когда вам будет угодно, я всегда готов.»

»— Если так, — продолжал он, — будьте сегодня вечером в семь часов на Пон-Нев; там вы встретите меня.»

После чего он сунул мне в руку дукат и удалился.

»— Что ты думаешь об этом? — спросил я Биско.»

»— Справьтесь, не возвратился ли маркиз, — сказал он мне.»

Это было для меня лучом света. Я побежал в отель и встретил там Кок-Эрона.

— Я свидетель тому, что Кок-Эрон исполнил в точности доверенное ему поручение, — подтвердил Поль.

— Тогда лучше бы на дороге ваших благородий в Пон-Нев не оказалось душистых аллей! — возразил брат Иоанн. — В эту минуту негодяя уже не было бы на свете.

— Ладно, отложим это только до первого случая, — сказал Поль.

— Предупреждаю вас, что этот лис очень чуток.

— Пусть так, но и охотник не дурак.

— Увидим! — буркнул брат Иоанн. — В семь часов я отправился к Пон-Нев. Наш приятель уже был там с надменным лицом, опершись спиной на перила, со скрещенными руками, неподвижный, как пень, и угрюмый, как могильщик.

»— У меня есть к вам дело,» — сказал он.

»— Насчет господина де Шавайе?» — спросил я.

« Откуда вы знаете?» — спросил он.

Я понял, что сделал глупость и хотел её поправить. Но негодяй нахмурил брови, сказал:» — Ладно,» и начал описывать, в чем дело.

— И в чем же оно было? — спросил Эктор.

— Неусыпно наблюдать за всеми движениями дворянина, очень похожего на вашу милость.

— Поэтому он меня не назвал?

— Я имел глупость не дать ему времени это сделать.

— Каким образом?

— Пока он говорил, я смотрел, не едете ли вы. Напрасно я притворялся, что слушаю внимательно, а сам не мог спокойно устоять на месте.

— Ах, брат Иоанн, брат Иоанн! — вскричал Поль. — Подобное легкомыслие непростительно для человека с вашим опытом.

— Я заслужил все ваши упреки…Я это знаю. Но что делать? Есть минуты, когда учителя бывают не умнее учеников. Раз даже, приняв за вас другого человека, я быстро обернулся. Незнакомец в ту же минуту умолк; он посмотрел на мужчину, приход которого обманул меня, и заметил: «— Я не люблю, чтобы в то время, как я говорю, занимались прохожими. Видимо, вы кого-то ожидаете. Прощайте, я ухожу.» Я старался его удержать, но он был уже далеко. Мои слова и клятвы ничем не помогли. «— Нет — нет, — возразил он, — что видно, то видно: у вас свои дела, у меня свои…Не станем их смешивать.» Взгляд, сопровождавший эти слова, пояснил их смысл: он был холоден, тверд и прям, как стрела. Я остался пристыженный, а он ушел.

— Вы за ним не последовали? — спросил Кок-Эрон.

— Как же, но нашего негодяя не проведешь, чтобы он того не заметил. Едва сделал я за ним полсотни шагов, как он обернулся, помахал мне рукой и исчез в воротах. Это меня рассердило и я бросился вперед, решившись на этот раз начать с ним ссору. Но я напрасно ходил вокруг дома, построенного на углу улицы Арбр-Сек, входил на крыльцо и шарил повсюду. Я не нашел никаких его следов.

— В доме, наверно, два-три выхода, — сказал Поль.

— Я думал так же. Ну, берегись он у меня теперь! Я беру свою долю в вашей вражде, маркиз, и ручаюсь своей бородой, что она не в дурных руках.

— Скажите, — спросил Эктор, — он назвал вам свое имя?

— У него их два…Какое же подлинное?

— Посмотрим, что за имена, — произнес Эктор.

— Сначала его называли мастер Симон.

— Мастер Симон! — вскричали Эктор и Поль в один голос.

— А, кажется, он вам знаком!

— Да, немного, но это потом. Его второе имя? — спросил Эктор.

— Мастер Симон именуется шевалье де Сент-Клер.

— Шевалье! — опять вскричали Эктор, Поль и Кок-Эрон.

— Какое эхо! — сказал брат Иоанн, потирая руки. — Вы, стало быть, слыхали о шевалье?

— Случалось, — отвечал Поль, — И мы не станем даже утаивать от вас, что он с нами немного знаком.

— Дурное знакомство, ваше благородие, очень дурное, от которого вы получите много неприятностей, если дадите ему на то время.

— Постараемся, чтобы этого не было, приятель, я в том ручаюсь.

— И вы правы. Это тигр, а не человек. Ах! Если бы вы могли открыть его логово!

— Я его открою, — сказал Эктор.

— Вы! — воскликнул брат Иоанн, вставая.

— Не помните ли вы, мой милый граф, то письмо, которое Кок-Эрон взял у хозяина «Серебряного кубка»? — спросил Эктор.

— И которое он должен был передать барону Клейну? — добавил Поль.

— Именно. В нем был адрес…

— Да, — сказал Кок-Эрон, — в гостинице «Царь Давид», на улице Арбалетчиков.

— Там живет мастер Симон, то есть шевалье Сент-Клер.

— Ну, — сказал брат Иоанн, протянув руку, — я в этом удостоверюсь завтра же, и если шевалье будет иметь неблагоразумие показаться, я клянусь раздавить его, как змею.

— Я клянусь в том тоже, — сказал Кок-Эрон.

— И я, — произнес Поль, увлеченный примером бывшего пустынника.

Три шпаги были вырваны из ножен и сверкнули в свете восковых свечей.

— Минуту, господа, мщение принадлежит мне, — заявил Эктор, опуская шпаги, — и я его не уступаю никому. Если Богу угодно, чтобы я встретил шевалье, первый удар — мой.

— Вам первый, — сказал Поль, — но мне второй, если ваш будет неудачен.

Эктор протянул руку товарищу и продолжал:

— Господа, уже поздно, а честные люди стерегут врага днем. Нам известно логово тигра, так до завтра!

— До завтра! — сказали брат Иоанн и Кок-Эрон.

ГЛАВА 38. УЛИЦА АРБАЛЕТЧИКОВ

На рассвете громкий голос брата Иоанна, который ночевал у господина Рипарфона, разбудил Эктора, Поля и Кок-Эрона.

Все отправились пешком, опасаясь, чтобы вид четырех всадников не внушил подозрений хозяину гостиницы «Царь Давид».

Улица Арбалетчиков находилась на краю Парижа. Это была в то время самая бедная и уединенная улица предместья Святого Иакова. Она состояла из нескольких старинных почерневших домов, неровно выстроенных по обеим сторонам ручья, своевольные изгибы которого наводняли половину улицы. Многочисленное поколение кур и уток блуждало посреди улицы, клюя там и сям и плескаясь в лужах. Лица молодых девушек в ночных чепчиках мелькали за зелеными стеклами окон. Дети в лохмотьях со взъерошенными волосами с любопытством следовали за четырьмя искателями приключений.

Брат Иоанн, давно знакомый с такого рода похождениями, остановил приятелем за углом и стал держать совет.

— Господа, — сказал он, — когда охотятся за человеком, самой трудной дичью, необходимо принять предосторожности. Наше приближение подняло на ноги всю улицу.

— Вот что объясняет мне, откуда столько безобразных лиц, — сказал Фуркево.

— Ребятишки, которые бегут впереди нас, шумят больше, чем стая диких гусей. Они нас выдадут.

— Так что же нам делать? — спросил Эктор.

— Мое мнение такое, — небрежно бросил граф, — нападем на гостиницу, выломаем двери, пересчитаем ребра прислуге, если она осмелится преграждать нам дорогу, осмотрим дом от подвалов до чердака и проткнем шевалье шпагами.

— При первых признаках тревоги, мсье, шевалье вскарабкается на крышу, как кошка, или выбежит в задние ворота, как лакей, которого сгоняют со двора.

— Так станем по углам дома и посмотрим, вылетит ли шевалье через трубу.

— Лучший способ привлечь внимание уличной стражи.

— Так что же, мои распоряжения никуда не годятся?

— Совершенно.

— Благодарю.

— Не за что.

— Ну, послушаем ваши, — сказал Эктор.

— Один из нас станет на караул в одном конце улицы, другой — в противоположном, чтобы преградить выход. Остальные пойдут прямо к гостинице и вежливо попросят позволения переговорить с мастером Симоном.

— И схватим его, лишь только он явится.

— Если он явится, — поправил Эктор. — Но если он замешкается, мы подожжем дом, — мне это нравится, говорите, что хотите. Разве что шевалье из породы саламандр, иначе ему придется выйти.

— Мы об этом поразмыслим, — рассмеялся брат Иоанн.

— Теперь, — произнес Эктор, — назначим каждому задание.

— Я буду действовать. Это мне больше по душе, — сказал Поль.

— Как раз этого и нельзя вам поручить, милый граф, — сказал Эктор, — именно по причине пылкости вашего характера.

Фуркево готов был возразить, но брат Иоанн, бывший главным предводителем, пришел на помощь Полю.

— Шевалье, — сказал он, — узнает нас с первого взгляда. У него есть какая-нибудь потайная дверь, и тогда вам достанется главная роль.

— Могу ли я его убить? — живо спросил Поль.

— Да, — отвечал Эктор.

— Если так, я согласен.

— Вашим помощником будет храбрый Кок-Эрон, — продолжал пустынник. — Что касается маркиза, ему принадлежит честь посетить гостиницу, и я прошу взять меня в товарищи.

— Хорошо, а как с этими детьми? — спросил Эктор.

— Все очень просто… — Брат Иоанн вынул из кармана горсть мелочи и обратился к толпе маленьких зевак: — Послушайте, дети, — сказал он, — у меня тут множество монеток в двенадцать су, не хотите их заработать?

— Да, да! — закричали те в один голос.

— Так бегите скорее на набережную Турнель, где меня ждут несколько моих приятелей. Вы проводите их сюда…Тот, кто воротится первый, получит три монеты. Поторапливайтесь.

Ребятишки набросились на монетки и разлетелись, как стая воробьев.

— Теперь пойдемте, — сказал пустынник, — а вы, мсье, на караул.

Все разошлись, как договорились. Кок-Эрон побежал в один конец улицы, Поль отправился в другой, а брат Иоанн в компании Эктора пошел по направлению к гостинице.

Гостиница с харчевней, построенная почти на середине улицы Арбалетчиков, была окружена садом, обнесенным старинными стенами, и состояла из двух корпусов разной высоты, соединенных между собою павильоном, окрашенным в желтый цвет. У входа поваренок щипал курицу.

— Эй, приятель, где хозяин, скажи, пожалуйста? — спросил брат Иоанн.

Поваренок снял колпак.

— Хозяин в конюшне, но если вам что угодно, мсье, извольте сказать, я к вашим услугам.

— Нам нужно повидаться с мастером Пьером Симоном, — спокойно отвечал Эктор, — не можешь ли ты нас проводить к нему?

Мальчик взял экю, который Эктор сунул ему в руку, и почесал за ухом.

— Имя мне знакомо. Но я не знаю, есть ли у нас в трактире человек, которого так зовут.

— Вспомни хорошенько, — возразил Эктор, сунув ещё одно экю в руку мальчика.

— Я вспоминаю и готово вспоминать долго, если это будет вам угодно…

— Все за ту же цену? — спросил брат Иоанн.

Мальчик глуповато улыбнулся.

— Еще бы, когда не помнишь, — ответил он.

— Так позови к нам хозяина и живо.

Мальчик повернулся спиной и исчез в дверях.

— Этот осел, — сказал брат Иоанн, — вытянул бы из вас мало-помалу все деньги, не говоря ни слова…

— Станет ли хозяин говорить яснее?

— По крайней мере он скажет «да» или «нет».

Подошел хозяин, человек маленького роста, жирный, плотный, краснощекий, с низким лбом, серыми глазами и рыжими волосами. Несмотря на эту грубую оболочку, лицо трактирщика выражало высшую степень хитрости и скрытности.

— Гм! Этот трактирщик, — прошептал брат Иоанн, — одного покроя с пустынниками.

Хозяин гостиницы снял фуражку, низко поклонился двум посетителям и, указывая им на скамейки, вежливо попросил отдохнуть.

— Это ни к чему, — отмахнулся брат Иоанн, — то, что мы хотим спросить, не так важно, чтобы стоило терять ваше время.

— С благородными господами вроде вас время никогда не будет потеряно, — отвечал трактирщик.

Тут брат Иоанн, не любивший уверток, принял смелое решение и перешел прямо к делу.

— У вас живет шевалье по имени Пьер Симон, к которому мы имеем дело. Проводите нас к нему поскорее.

Хозяин трактира «Царь Давид» 1 0молча погладил подбородок с видом человека, пытающегося что-то вспомнить.

— Мастер Пьер Симон, — прошептал он. — Это имя мне вроде знакомо. Мастер Пьер. Не можете ли вы мне напомнить ещё раз?

— Он у вас или нет? — спросил выведенный из терпения Эктор. — Я, кажется, ясно спрашиваю.

— Конечно…Если его здесь нет, он где-нибудь в другом месте…Это понятно.

— У вас же есть книга с именами постояльцев. Справьтесь в нем.

— Он в таком беспорядке…

— Ничего, — возразил пустынник, делая шаг вперед.

— Не трудитесь понапрасну, — воскликнул трактирщик. — Эта забота вверена попечениям моей жены, но добрая женщина не умеет писать. Вы, по-видимому, хорошо его знаете; не можете вы мне сказать, чем занимается мастер Пьер Симон? Здесь в округе есть два или три Симона.

— Это путешественник, человек, бывающий почти везде, — сказал Эктор.

— Ясная, точная и краткая примета, — буркнул брат Иоанн.

— Ни-ни! — возразил трактирщик, покачивая головой. — Ее явно недостаточно. Я вижу стольких путешественников всякого сословия и всех стран…

— Имя и занятие! И этого недостаточно? — воскликнул Эктор, мечтающий тут же задушить трактирщика.

— Увы, нет! У меня такая дурная память. Позвольте мне спросить, господа, от чьего имени вы ко мне пожаловали?

Глядя прямо ему в глаза, Эктор спокойно ответил:

— От имени барона де Клейна, и дело очень спешное.

— Хорошо, — протянул трактирщик, маленькие серые глазки которого внезапно загорелись.

— Барон ждет…Поспешите, прошу вас.

— Не можете вы мне что-нибудь ещё сообщить или напомнить?

— Ничего.

Три собеседника оставались с минуту лицом к лицу, молча глядя друг на друга исподлобья.

— Итак, мсье, — сказал трактирщик с печальным видом, — решительно и хорошенько подумав, я не могу вспомнить, кто такой мастер Симон.

— Подумайте хорошенько, — сказал брат Иоанн.

— Это напрасно. Я хорошо помню.

— Кажется, нас обманули, — сказал брат Иоанн Эктору. — Воротимся домой и будем искать мастера Симона в другом месте. Что касается вас, почтеннейший, — обратился он к трактирщику, — возьмите экю за причиненное беспокойство.

Все было сказано с видом, который бы обманул самого хитрого сыщика. Эктор хорошо понял брата Иоанна.

Трактирщик взял экю и поклонился.

— Мне кажется, господа, — сказал он в ту минуту, когда они готовы были удалиться, — что есть гостиница «Царь Давид» на другом конце Парижа, близ Монмартрской заставы…Может быть, вам следовало справиться там.

— Спасибо, приятель, — ответил брат Иоанн, — это ценный совет и мы непременно ему последуем. У Монмартрской заставы, говорите?

— Да.

— Сейчас же идем туда.

Эктор и брат Иоанн быстро отправились восвояси.

— В чем дело, почему мы ушли? — спросил Эктор.

— Этот плут убедится в нашей простоте и успокоит шевалье, а нам только того и надо. Я поселюсь поблизости и дам вам отчет об этой таинственной персоне.

— Он же предупрежден.

— Я говорю вам, что трактирщик принял нас за дураков. Заметили вы его улыбку при прощании? Это единственная сделанная им глупость.

Все четверо собрались за столом, чтобы освежиться и договориться. Подали бутылки и брат Иоанн наполнил стаканы.

— Ну, послушаем друг друга, пусть каждый скажет свое мнение.

— Я, — сказал Фуркево, — за немедленное нападение на гостиницу, а чтобы заставить трактирщика говорить, я предлагаю его на некоторое время повесить.

— С плутами это бесполезно, — не согласился брат Иоанн.

— Расскажите про ваши намерения, — предложил Эктор.

— Вот оно: завтра я переоденусь солдатом и расположусь на зимние квартиры по соседству с гостиницей. Немного серебряных монет подружат меня с людьми и дадут возможность ознакомиться с округой. Я попотчую вином трактирщика, он меня не узнает, а шевалье будет очень хитер, если от меня ускользнет.

Тут брат Иоанн вдруг схватил Эктора за руку и, приказывая молчать, показал на стеклянную дверь, отделявшую их от улицы.

Все взглянули в ту сторону.

Мимо проходил мужчина в шляпе набекрень, опершись рукой на эфес своей шпаги. Его нос был вздернут, как у легавой собаки.

— Коклико! — вскричал Эктор.

— Тихо, — прошептал пустынник, — вот плут, который доведет меня до цели. Он идет по следу.

— Кто такой Коклико? — спросил Фуркево.

— Это его товарищ. Разве вы не понимаете, что шевалье, отказавшись от моих услуг, обратился к Коклико?

И осторожно отворив двери кабака, брат Иоанн помчался по следу Коклико.

Десять минут спустя он вернулся.

— Я был в этом уверен, — сказал он. — Наш приятель остановился перед харчевней, хозяин поговорил с ним минуту-другую, и оба вошли в гостиницу. Мы должны узнать пароль, и его нам скажет Коклико.

— Гм, — буркнул Кок-Эрон, — этот Коклико кажется мне не слишком сговорчивым. Вы уверены в том, что он скажет пароль?

— Уверен, приятель Кок, твердо уверен. Если Коклико будет так невежлив, что откажет мне в этом, я добьюсь ответа силой.

ГЛАВА 38. ПАЛЕ-РОЯЛЬ

Между тем Сидализа, проникшаяся глубокой и искренней дружбой к Кристине, может быть, потому, что Кристина столь сильно от неё отличалась, не пренебрегала ни одной возможностью доставить затворнице утешение и надежду. Но она ничего не говорила маркизу и под тысячью предлогов оттягивала требуемые от неё объяснения.

— Дайте мне действовать свободно, — говорила она, — я стала на верную дорогу и взяла на себя довольно трудную роль. Положитесь на меня.

И когда он настаивал, она его прерывала:

— Каждому свое, избавьте нас от шевалье, а я уберегу Кристину. Но берегитесь: малейшее слово, малейшая неосторожность все погубят.

После чего она поворачивалась к нему спиной, напевая песенку.

Лицо Сидализы говорило Шавайе, что она знала больше, чем говорила, и что её новости не обещали ничего дурного; она уверила его, что Кристины жива. Эта уверенность придавала ему мужество ждать.

Со своей стороны брат Иоанн не терял понапрасну времени. В одно прекрасное утро к Эктору пришел человек без шпаги, в старой лисьей шапке, нахлобученной на глаза, и с таким нищенским видом, что он невольно протянул руку, чтобы взять свой кошелек и предложить ему денег. Тут человек громко расхохотался.

— Я вижу, — сказал посетитель, — проверка удалась! — и приподнял свою шапку.

— Брат Иоанн! — вскричал Эктор.

— Он самый, желавший убедиться в успехе своего превращения. План военных действий готов.

— Наконец-то! — вздохнул Эктор.

— Хотя дело, маркиз, идет не о Нимеге, но лачуга на улице Арбалетчиков не без секретов.

— Я это знаю по опыту.

— Я знаю время, в которое обыкновенно отлучается Коклико. И с завтрашнего дня принимаюсь за дело.

Брат Иоанн нахлобучил свою лисью шапку до бровей, поправил седую бороду, которую приклеил, и вышел.

Между тем герцог Орлеанский, любивший разнообразные удовольствия, устраивал иногда представления небольших опер и комедий. Господа Рипарфон и Фуркево, а также Эктор, когда бывал в Париже, были неотменными посетителями ужина, тянувшегося далеко за полночь. Однажды представление комедии с музыкой было назначено в Пале-Рояль. Сидализа тоже участвовала в вечере. Ей дана была роль в одной из интермедий, и в назначенный час она первая явилась за кулисы в самом щеголеватом наряде.

Придворные дамы, знакомые мадам д'Аржансон, наполнили ложи, молодые вельможи прогуливались в коридорах. Там слышались самые сумасбродные речи. Идиллии и мадригалы, акростихи и объяснения в любви, напыщенные речи и пламенные вздохи, и все это в сопровождении громкого смеха. Сами костюмы дразнили воображение: обнаженные руки, едва прикрытые нескромным газом и обольстительным шелком, с колчаном за плечами и полумесяцем на челе, — божества этих мест обладали совершенным подобием лесным нимфам, обитающим в дуплах древних дубов, или милым призракам, воскрешавшим «Метаморфозы» Овидия. Улыбка раскрывала уста гордой Юноны, платье целомудренной Минервы доходило до колен, Прозерпина резвилась подобно пастушке в тени картонных деревьев.

В то время было принято, чтобы дворяне лучших фамилий участвовали в балетах. С тех пор, как Людовик XIV появился на театральных подмостках в костюме Аполлона, хореография была в большой чести в Версале. Случалось часто, что наследники славнейших имен Франции облачались в позолоченную броню Персея или вооружались жезлом Меркурия.

Злословия, остроты, эпиграммы, порывы смеха не прекращались на этих собраниях, где волокиты собирали обильные жатвы. Но герцог де Рипарфон с надменной важностью проходил мимо, а Шавайе разгуливал с рассеянным видом человека, сердце которого занято своей мечтой. Напротив, Поль вздыхал, танцевал, говорил и действовал за троих.

Сегодня на представлении присутствовала герцогиня Беррийская. С самого её прибытия в Пале-Рояль Эктор, как жаворонок, завороженный зеркалом птицелова, приблизился раскланяться с принцессой.

— Не будете ли вы участвовать на сцене, маркиз? — спросила она.

— Нет, сударыня. Я простой смертный, и наряды богов меня не прельщают.

— Но ведь наряд недурен и состояние отнюдь не неприятное.

— Нужно же обладать достоинствами героев.

— Ваша скромность может привести в отчаяние! Скажите, пожалуйста, в чем так трудны достоинства Юпитера во времена Ио или Семелы?

— Сударыня, мне не представлялся случай видеть это на опыте. Но моя скромность, или, если хотите, гордость, ждет, чтобы случай представился мне как простому смертному, полковнику из окружения короля.

— То есть должности Аполлона, победителя нимф, вы предпочитаете роль прекрасного Париса, победителя богинь?

— Что вы подумали бы обо мне, ответь я — да?

— Что вы, возможно, правы, — отвечала принцесса с тонкой улыбкой, делавшей её столь обольстительной.

— Ваше одобрение подтверждает мой выбор, и я навсегда отказываюсь от Олимпа.

— Чтобы оставаться на горе Ид, где будете ожидать прихода какой-нибудь богини.

Эктор покачал головой.

— Подобным мечтам предается всякий, но кто когда им верил? — возразил он. — Диан более не существует.

— Откуда вам знать? — отвечала принцесса, рассеянно обрывавшая лепестки большого букета роз.

Заиграли скрипки, и разговор прервался.

— Цирцея, — прошептал Эктор, уходя от принцессы.

Можно понять, что если бы он не любил Кристину, то обожал бы до безумия герцогиню Беррийскую.

В середине вечера Сидализа, взяв под руку Эктора, увлекла его за картонный грот.

Она имела вид важный и таинственный, сильно его заинтриговавший. Взгляд Эктора говорил, что творилось у него в душе.

— Да-да, — сказала она, — я вас понимаю, и намерена говорить с вами о ней.

Эктор сжал руки Сидализы с чувством благодарности и страстно их поцеловал.

— Такая страсть? Вот что значит сила воспоминаний, — заметила она.

— Бывают случаи, когда любовь и дружба все равно что брат с сестрой.

— Я принимаю родство…Хотя, правду сказать, не без опаски…Вы смеетесь?

— Немного.

— Право, напрасно!

— Почему?

— Я так мало привыкла к равнодушию, что ваше меня удивляет и несколько сердит.

— Разве?

— Вы этому не верите?

— Не совсем.

— Стало быть, люди, служащие в армии, очень молоды?

— Дни там продолжаются двадцать четыре часа, а месяц тридцать дней, как и повсюду.

— Значит, годы зависят от влияния воздуха. В Марли всем вообще лет по пятьдесят, хотя на вид не более тридцати, во Фландрии же остаются лет шестнадцати или восемнадцати, хотя если счесть верно, наберется двадцать семь или двадцать восемь.

— Скажите, пожалуйста, к чему вся эта арифметика?

— Она ведет к тому, неблагодарный, чтобы вы знали, что я едва не полюбила вас, и именно потому, что вы не любили меня.

— Что за глупость!

— Это женская логика. Но ваш внезапный отъезд пять лет назад немного пригасил это прелестное пламя, а время и ваше отсутствие сделали остальное.

— Вы восхитительны!

— Это вас больше не касается. Теперь, окончив мою исповедь, забудем о Сидализе и поговорим о Кристине.

— Вы с ней виделись?

— Да.

— Где она?

— Вот этого я вам и не скажу. Но от вас зависит возможность её видеть.

— Что для этого нужно?

— Во всем повиноваться мне.

— Я готов.

— Место, куда она удалилась, небезопасно. Оно стало известно. Нужно найти другое, более укромное.

— Это нетрудно.

— Вот и займитесь этим сию же минуту.

— Завтра будет сделано.

— Это ещё не все. Нужно предупредить короля о положении Блетарена и побудить его к великодушному прощению.

— Это не так легко.

— Да, но это самое важное.

— Ги даст мне добрый совет, а может быть, и что-нибудь получше.

— Так не теряйте времени.

— Ваша поспешность меня пугает…Возникла опасность?

— Ваш страх преждевременен. Опасность ещё не угрожает, но я её предвижу и спешу принять предосторожности.

Прозвенел колокольчик.

— Балет кончился, — сказала Сидализа, — Лизетту ждут и я бегу.

Оставшись один, Эктор отыскал Рипарфона в углу театрального зала и, отведя его в сторону, передал разговор с Сидализой.

— Если Сидализа говорила с вами подобным образом, дело не терпит отлагательства.

— Мне самому так кажется.

— Я не имею большого влияния на короля, но это возьмет на себя герцог Орлеанский.

— Согласится ли он?

— Я надеюсь.

— Но он в дурных отношениях с королем, и госпожа де Ментенон к нему не расположена.

— Это справедливо.

— Так я боюсь, чтобы его покровительство не оказалось более опасно, чем полезно, людям, которым я хочу помочь.

— Все же попробуем, — отвечал Ги.

Он провел Эктора в ложу герцога Орлеанского и, наклонившись к уху хозяина, просил того удостоить минутного разговора.

— Теперь? — спросил герцог.

— Да, если возможно.

— В то время, как Юпитер устилает символическими цветами путь Данаи?

— Оставьте! Юпитер станет победителем Данаи и без вашей помощи.

— Дело серьезное?

— Да, ваша светлость.

— Если так, тем хуже. Предупреждаю вас, что если дело идет о войне, мирных переговорах или посольстве, я не при чем.

— Дело гораздо важнее.

— Неужели?

— Дело идет о влюбленном и его возлюбленной.

— Ах, вот как!

— Он боится её потерять. Видите, дело не терпит отлагательства.

— Согласен.

Ги проводил герцога с Эктором в уединенную комнату.

— Как! — сказал герцог Орлеанский, — уж не касается ли дело господина де Шавайе?

— Увы, да, — отвечал Рипарфон.

Принц протянул полковнику руку и дружески пожал её.

— Скажите, чем я могу быть вам полезен.

Эктор изложил принцу все факты, угрожавшие жизни Блетарена, не скрывая своего намерения жениться на Кристине.

При слове «женитьба» герцог Орлеанский нахмурил брови с комическим огорчением.

— Вот пошлый конец, подобный тем, которые мы видим во всех комедиях, — сказал он. — Начало обещало большее.

— Пошлость удобна, и если я буду обязан ей счастьем, я с ней смирюсь.

— Вам нужен одновременно ходатай перед королем и верное убежище для мадмуазель Блетарен, которое могло бы скрыть её от чужих глаз?

— Так точно.

— Место — не самое трудное. О нем вы узнаете сегодня же вечером. Мадам д'Аржансон держит на границе Марлийского леса и Версаля павильон, который я подарил ей для отдыха в дни охоты. Она уступит вам его без затруднений. Блетарен с дочерью будут там в полнейшей безопасности. Никто их найдет.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам мою благодарность, — склонился Эктор.

— Тем лучше! — возразил герцог, прерывая его. — Я знаю вас, и все слова на свете не скажут мне ничего более. Но я сказал вам, это не самое трудное. Сложнее с ходатаем к королю.

Эктор молчал, но глаза…

— Вы желаете спросить, почему я не предлагаю самого себя? — улыбнулся герцог.

— Верно.

Герцог слегка оперся на руку маркиза.

— Не помните, что я вам говорил лет шесть назад при осаде Турина? — спросил он.

— Все ваши слова хранятся здесь навечно, — отвечал Эктор, ударяя себя в грудь.

— Ничто не изменилось, понимаете?

— Слишком хорошо понимаю.

— Не отчаивайтесь, не надо. Чего не сделаю я сам, по моей просьбе сделают другие…Но если вдруг случайно я получу отказ, тогда решусь на все! Поверьте, никто не сможет упрекнуть меня, что я не ценю друзей.

Несмотря на поздний час, герцог Орлеанский переговорил с мадам д'Аржансон о деле Эктора. Она тут же передала Эктору записку для сторожа павильона.

— Благодарите мадам д'Аржансон, — сказал при этом герцог Эктору с изяществом и галантностью. — Она не похожа на меня и сразу делает все, что ей нравится.

— Друг мой, сердечные дела — самое важное для меня, — ответила та, — и я их никогда не откладываю.

Эктор поцеловал графине руку и понес письмо Сидализе. Кокетка забавлялась с офицером егерского полка и переодетым в Вулкана гвардейцем, совместно занимаясь стихотворством.

Сидализа заложила письмо за корсаж и бросилась на шею Эктору.

— Ну, — сказало она, смеясь, — не церемоньтесь и возвратите мне то, что я даю вам. Я передам все Кристине.

Тут вдруг все актеры вышли на сцену. Актрисы, танцовщицы, певцы, фигуранты, герои, сатиры, нимфы, пастухи, субретки, скоморохи, слуги, фавны устремились из-за кулис, чтобы занять свое место, и на протяжении нескольких минут царил всеобщий хаос. Началась импровизация.

Рой наяд и амазонок, скользивших взад — вперед, окружил вдруг Эктора. Он почувствовал, как чья-то рука скользнула по его руке, оставив в ней бумажку, и исчезла. Когда он обернулся, рой мифологических богинь был уже далеко и вился на сцене, размахивая золотыми колчанами и гибким тростником. Он был один и держал в руках записку, на которую невольно устремились его глаза.

Имя стояло его. Мечта ли, сходство ли, но ему казалось, что имя было написано рукой Кристины; поспешно развернув записку, Эктор прочел следующие слова, начертанные торопливой рукой:

«Завтра в девять вечера будьте на Кур-ла-Рен. Будьте одни, я также буду одна.»

Эктор поднес записку к губам. Невыразимое смущение наполнило его заколотившееся сердце. Ему казалось, эти две строчки, полные таинственных обещаний, возобновляли прерванную нить его существования, и бросившись вон из-за кулис, он вскричал:

— Я приду!

ГЛАВА 39. КУР-ЛА-РЕН

Кур-ла-Рен был в то время любимым местом гуляний в Париже, где можно было встретить мещан, дворян, студентов, писцов, падших женщин, циркачей, чиновников, гризеток, знатных дам, кавалеров и мошенников. Но хотя вся эта публика назначали свои свидания в садах Пале-Рояля или Тюильри днем, являлись они в Кур-ла-Рен только с наступлением ночи.

Там тысячи лавчонок теснились со всех сторон. Канатоходцы, шарлатаны, уличные балаганы, цветочницы, предлагавшие всем прохожим свои цветы и улыбки, удваивали шумный беспорядок этого гулянья, места самого живописного и самого любопытного тогда в Париже.

Мода манила туда всех; огромные деревья, тень, обширное пространство сулили таинственность. Молодые придворные вельможи и их любовницы, самые знаменитые актрисы, знатные дамы, приехавшие нарочно из Версаля или Марли, офицеры свиты короля катались по набережной в открытых колясках. Другие проезжавшие коляски были наполнены молодыми людьми, чьи уста в пене шампанского дразнили прохожих своим громким смехом. Актрисы и знатные дамы ограждали свое инкогнито покровом маски. Некоторые закутывались в домино, другие надевали фантастические костюмы или наряжались торговками, цветочницами, пастушками, с бантами из лент, приколотыми на плече, чтобы быть узнанными своими близкими приятелями или таинственными фаворитами.

Нередко случалось встретить в глухом углу, меж двух лакеев, вооруженных фонарями, кавалеров, скрестивших оружие и храбро пускавших один другому кровь. Тут смеялись, там дрались, повсюду волочились или, по крайней мере, делали вид, побеждали, обманывали, и ночь улетала, оставляя за собой жатву улыбок и поцелуев, смоченных несколькими слезами и слегка окропленных кровью. Неизвестно, какие следы исчезали скорее: следы слез или поцелуев. Шрам затягивал рану, сердцем овладевало забвение, и все проходило.

Легко можно угадать, что Эктор не преминул быть на месте свидания. Прибыв одним из первых в Кур-ла-Рен, он блуждал по набережной, заглядывая под маски, внимательный к малейшему знаку, нетерпеливый, любопытный, встревоженный и полный восхитительного смущения. С каждой минутой толпа прибавлялась; коляски пролетали быстрее комет, влача за собой молниеносный шлейф; в тени слышался нежный и кокетливый шорох шелковых платьев; там отыскивали друг друга, убегали, встречались, укрывались, преследовали, сближались; слабые возгласы удивления, взрывы смеха, неожиданные вопросы, имена, брошенные на ветер, временами прорывали гул голосов, висевший над Кур-ла-Рен, как шелест листьев в лесу или кроткий отзыв волн необъятного океана в тихие ночные часы.

Эктор переходил от компании компании и не переставал ждать. Он расхаживал уже больше двух часов, комкая в кармане таинственную записку, как будто хотел убедить самого себя подлинным доказательством, что память его не обманывала, когда нежная ручка скользнула украдкой под его руку. Эктор вздрогнул и живо обернулся.

Рядом стояла женщина, покрытая капюшоном и закутанная в широкий плащ голубого атласа. Маска скрывала её лицо; она была одного роста с Кристиной и имела живую и грациозную походку. Впрочем, какая другая женщина могла опираться на руку Эктора с такой нежной близостью и милой симпатией? Сердце Эктора готово было вырваться из груди. Он склонился, прижался губами к щеке своей дамы, и вся душа его изошла в этом поцелуе.

Голубое домино приложило палец ко рту и увлекло его в сторону, в непроницаемую тень. Ее походка обладала грациозностью и гибкостью плывущего лебедя. Ее маленькие ручки, скрещенные на руке Шавайе, слегка трепетали, даже сквозь шелковистые складки плаща слышно было биение её сердца.

— Как я люблю вас! — сказал Эктор, наклоняясь к уху своей спутницы.

Домино вздрогнуло и крепко сжало его руку.

— Тс-с! Вас могут услышать.

Эктор подумал, что Кристина опасается преследования, и поспешно окинул взглядом улицу вокруг себя. Окружали их студенты, гризетки и двое-бродяг подозрительной наружности, всегда бывающих там, где толпа.

— Ничего не бойтесь, — успокоил он, — со мной моя шпага.

— О, я знаю, что вы храбры, но шпага тут не уместна, — отвечала его дама тихим голосом.

Она ускорила шаги и вошла в темную аллею, где несколько влюбленных гуляли в уединении.

Голос домино, которое Эктор вел под руку, доходил до его слуха подобно восхитительной музыке. Он был полон волнения, нежен, звучен и чист, как кристалл. Волны неги проникли в его жилы, и взяв её руки, он покрыл их пламенными поцелуями.

Домино сделало легкое усилие, чтобы их освободить, но Эктор удержал их, и домино предоставило свои руки поцелуям любовника. Ночь окутывала их покровом своей тени; луна проливала робкий свет на дорогу; шум, ослабленный расстоянием, доносился подобно ропоту, и лишь видны были вдоль темной аллеи блуждающие парами молчаливые привидения.

— Как вы поздно пришли, — сказал он, не отрывая губ от хорошеньких пальчиков своей возлюбленной.

— Поэтому вы меня ждали? — спросила она.

— Я надеялся вас видеть, прежде чем получил вашу записку.

— А если бы я не пришла?

— Я ждал бы завтра, ждал бы всегда!

— Так вы меня любите?

— Как могли вы в том когда-нибудь сомневаться? — с жаром вскричал Эктор, передав в голосе всю свою сердечную муку.

Дама нежно посмотрела на него.

— Да, — сказала она, — я хочу быть любимой с такой силой.

На миг она замолчала, опустив голову на плечо кавалера, потом продолжала:

— О, если вы мне когда-нибудь измените, берегитесь, Эктор.

Он вздрогнул при звуке этого голоса, полного страсти. Никогда Кристина не выражалась с таким темпераментом. Разлука усилила её любовь вместо того, чтобы её ослабить! Это стало для Эктора поводом новой радости, куда глубже той, которую он испытывал до сих пор. Неспособный одолеть порывов сердца, он обнял руками стан подруги и привлек её к себе.

Она хотела было его оттолкнуть, но осталась в его объятиях, полная смущения. Вдруг мимо них быстро прошел мужчина и слегка мимоходом её коснулся. Дама вырвалась из рук Эктора и живо отступила назад. Между тем мужчина удалился, даже не повернув головы.

— Как же она меня напугал, — сказала она.

— Кого вы боитесь?

— Откуда я знаю? Ничего и всего!

— За вами наблюдают, может быть, следят за каждым вашим шагом?

— Да, может быть! Вы не знаете, сколько хитрости и лукавства мне пришлось употребить, чтобы оказаться здесь…

— Я вас люблю, и каждое произносимое вами слово усиливает эту любовь, столь страстную, что она меня пугает…

— Ваша страстная любовь ко мне не беда, напротив…

— Как мне не любить вас, пренебрегающей для свидания со мной…может быть, большими опасностями?

— Я пренебрегаю опасностями, я хотела быть здесь, дала себе в том слово прежде, чем обещала вам, и я пришла.

— Что я должен сделать, чтобы быть достойным вас?

— То, что вы уже делали: любить меня, — улыбнулась она с невыразимой прелестью.

— Если я когда-нибудь лишусь вас, я не переживу этого, — сказал глубоко взволнованный Эктор.

— Зачем вы думаете о смерти? Любовь — жизнь, от неё не умирают.

Эти слова были произнесены с дерзкой веселостью, которая, надо признаться, несколько удивила Эктора. Но безграничное счастье, наполнявшее его душу, не позволило долго размышлять об этом.

— Понимаете, — продолжала домино, — дело не только в том, что мы видимся теперь, надо подумать о способах видеться в будущем.

— Я хотел просить вас об этом.

— А я об этом думала.

— Вы добры и прекрасны.

— Мы никогда не кончим, если вы будете беспрестанно меня прерывать.

— Послушайте! — вскричал Эктор в порыве страсти, — я готов вас сделать французской королевой.

— Но, — гордо отвечала домино, — мне кажется, что я заняла бы это место не хуже другой.

Тон голоса, прозвеневшего вдруг подобно металлу, поразил Шавайе. Но прежде, чем он мог поразмыслить, беленький пальчик подруги слегка коснулся его рта.

— Не говорите о таких вещах так громко, — сказала она, — деревья Кур-ла-Рен могут быть подобны тростникам из басни, и это более чем достаточно, чтобы погубить вас в Марли.

— Потерять все, но сохранить вас? Это меня нисколько не пугает.

— Хорошо! — согласилась она. — Я устрою так, чтобы вы сохранили меня, ничего не теряя…Но для этого вы должны повиноваться мне во всем.

— Это легко.

— И быть готовым на все.

— Я уже готов.

— Если так, мы увидимся скорее, чем вы надеетесь.

— Могу ли я верить?

— Я хочу сделать ещё лучше.

— Каким образом?

— Вы не догадываетесь?

— Говорите.

— Ну, я лучше вам это докажу…

— Когда?

— Стало быть, вы желаете, чтобы это было как можно скорее?

— Разве ваше желание не таково?

— Признаю.

— Так исполните ваше обещание завтра же.

— Или сейчас, не так ли?

— Я желал бы этого.

— Завтра это невозможно.

— Тогда сегодня вечером.

— Опять невозможно.

— Вот вы ни на что и не решаетесь.

— Потому что я хочу решиться наверняка.

— Каждый час без вас кажется мне годом.

— Значит двадцать четыре часа стали бы слишком долгими.

Эктор улыбнулся.

— Обещайте мне не очень состариться, — вздохнула она, — и я обещаю вам немного сократить это время.

Продолжая беседовать, Эктор с подругой медленно шли рука об руку, так близко друг к другу, что их лица почти касались.

Голос голубого домино шептал на ухо Эктору нежнее и легче, чем дыхание призрака; он был немного неясен, но сердце любовника вдыхало в себя всякий его звук с упоением. Окружавшая их таинственность удваивала прелесть разговора, и Эктор уже забывал о времени, но тут она вернула его к действительности.

В тот момент они были возле Пон-Турнана. Толпа молодых людей удалялась с песнями, как ласточки, манимые весной. Коляски и их свиты всадников исчезали во мраке ночи; ещё час, и в Кур-ла-Рен воцарится тишина.

Невдалеке стояла карета без герба. На козлах сидел кучер. Два лакея в серых фраках ждали, сложа руки.

— Нам надо расстаться, — сказала домино.

— Уже! — вскричал Шавайе.

— Я должна быть дома до рассвета.

— Если возвратитесь немного позже, что такого?

— Тогда мы не увиделись бы больше.

— Если так, я уступаю.

— И я хочу, чтобы вы уступали всегда; впрочем, это на прощание.

— Хорошо; так сделайте для меня милость.

— Какую?

— Снимите эту маску, скрывающую вас от моих глаз, и дайте мне взглянуть на себя…Ваш образ будет запечатлен в моем сердце и воскресит во мне надежду.

— Вы этого желаете?

— Я вас прошу.

Домино быстро огляделась, стало лицом к бледному и нежному свету луны, поднесла руку к маске и сорвала её.

Эктор застонал: он узнал герцогиню Беррийскую.

— Что с вами? — вскричала она и, опасаясь неожиданной встречи, поспешно вернула маску на лицо.

Эктор оставался неподвижен, растерявшийся, безмолвный, как человек, встретившийся лицом к лицу с привидением.

— Что это значит? — спросила герцогиня, в испуге приблизившись к Эктору.

— Извините меня, сударыня, — сказал он едва внятным голосом, — я видел…мне показалось…там…

— Кто?

— Один из придворных…господин де Рипарфон, кажется.

Эктор лгал, и лгал дурно, но иначе не умел объяснить своего смущения.

— Я боялся, чтобы он вас не узнал, — продолжал он.

Герцогиня Беррийская посмотрела в ту сторону, куда показывал Шавайе.

Там проходил дворянин, закутанный в плащ; он был почти одного роста с Ги, но не имел его осанки.

— Это не он, — сказала она, покачав головой, — ах, как вы меня испугали!

— Дело шло о вас, сударыня, простите меня, — отвечал Эктор, немного оправившись от смущения.

— Это искупает ваш поступок, — сказала герцогиня, — но прощайте…Ваш испуг может быть предчувствием. Я еду.

Она поспешно подошла к карете, один из лакеев подал ей руку, она проворно нырнула внутрь и экипаж покатился, прежде чем Шавайе успел шевельнуться.

Если бы молния вдруг ударила у его ног, она не произвела бы на Эктора такого действия, как появление герцогини Беррийской. Теперь, когда та исчезла, он спрашивал самого себя, точно ли он видел дочь герцога Орлеанского, точно ли это была герцогиня Беррийская, её ли он водил под руку, разговаривая и покрывая руки поцелуями, предназначенными Кристине. Эктор застыл на месте, провожая глазами исчезнувшую вдали карету, и ему казалось, что это была фантастическая колесница внезапно появившейся волшебницы. Он осмотрелся кругом, чтобы убедиться, что это не сон, он прислушивался к тысячам разных звуков, долетавших от Кур-ла-Рен, и немного прошелся, чтобы привести свои мысли в порядок.

Какие могли быть последствия у этого случайного приключения? Какова будет развязка этой любви, признание в которой герцогиня Беррийская приняла на свой собственный счет? К каким неожиданным происшествиям вело его новое положение дел? В то время, как он искал и призывал Кристину, он встретил герцогиню Беррийскую, влюбленную, страстную, и что всего более, обманутую словами, обращенными не к ней, но которые она могла приписать себе. Как ему выйти из этого щекотливого положения, полного опасностей, с какой стороны ни смотри? Эти мысли мелькали в уме Эктора, как стрелы. Он медленно вышел из Кур-ла-Рен, зашагав к заставе Сент-Оноре, чтобы возвратиться в дом Рипарфона, нерешительный, взволнованный, не знающий, на чем остановиться.

Понурив голову, шагал он вдоль домов, как вдруг столкнулся с человеком, шедшим со стороны улицы Нев-де-Пти-Шан. В ту же минуту он узнал брата Иоанна и остановился.

— Тьфу, пропасть! А я шел к вам, — сказал пустынник. — Время не терпит!

— Шевалье?

— Уезжает завтра.

— Надо ему помешать…

— За этим-то я и шел…Мы открыли его след.

— Коклико сказал?

— Нет, но он был пьян, а это одно и то же. Простодушен, как дитя.

— Что же он сказал?

— Пустяки, которые ничего не значат для других, но для человека умного — просто сокровища. Теперь мы знаем часы, в которые они с шевалье обыкновенно встречаются; знаем также, что он следит за дворянином, очень похожим на вас.

Теперь, оказавшись лицом к лицу с опасностью, Эктор преобразился. Он стряхнул с себя удручавшие его заботы и смело взглянул в будущее.

— Теперь мне нужен только пароль, но его я узнаю завтра, — продолжал брат Иоанн.

— Вы полагаете, Коклико будет достаточно словоохотлив?

— То, чего не возьмет вино, вырвет кинжал…

— Брат Иоанн!

— Э, мсье, оставьте вашу щепетильность…Разве с волками церемонятся? К тому же я знаю, с кем имею дел: когда он почувствует сталь у горла, он заговорит.

Эктор больше не спорил.

— Так завтра? — спросил он.

— Да, завтра…И мы задушим лиса в его логове. Не нужно предупреждать об этом мсье де Фуркево. Молодой человек слишком пылок для предприятий, в которых нужна осторожность. Хватит одного Кок-Эрона.

— Хорошо.

— Я возьму с собой Биско. Для Кок-Эрона и Биско у меня уже есть работа. Вы поедете верхом вместе с Кок-Эроном, как благовоспитанные дворяне, едущие на прогулку. Поскачете по Марлийской дороге, после чего вернетесь через заставу Святого Иакова, чтобы быть на площади Эстрапады.

— Что я должен делать?

— Отыщете вывеску «Под лебедем». Это харчевня, где собираются люди почтенные, из моих приятелей. Я буду там…Хозяин мне совершенно предан.

— В котором часу?

— На заходе солнца…Это час пробуждения ночных птиц, и в это время шевалье ожидает Коклико.

— На закате, на площади Эстрапады, у «Лебедя»…Решено.

— Решено…И вы увидите, как соколы, вроде меня, душат сов.

ГЛАВА 40. ПРИЗРАК

Все произошло, как условились Эктор и брат Иоанн. На другой день на закате Эктор в сопровождении Кок-Эрона выехал верхом из Парижа через поля к заставе Святого Иакова.

В сумерках они нашли таверну «Под Лебедем», где их ожидал брат Иоанн.

В комнате находились человек пять подозрительной наружности. Они косились на Эктора и Кок-Эрона, но ни один не двинулся с места, встал только брат Иоанн, сидевший в углу.

— Сюда, господа, сюда, — говорил он, карабкаясь по деревянной лестнице, начинавшейся в глубине комнаты. — С вашего позволения, нам нужно будет переговорить.

Они вошли в комнату, где на широком столе была разложена разная одежда.

— В какой лачуге вы скупили это тряпье? — спросил Эктор.

— В это нам всем придется нарядиться, — отвечал пустынник.

— Гм, — заметил Кок-Эрон, — разве сейчас время карнавала?

— Время делу не помеха. Выберите, что вам нужно, и мы отправимся в засаду.

Кок-Эрон покачал головой и объявил, что не согласен менять свой плащ частного воина на балахон какого-то разбойника.

— Кок-Эрон прав, — спокойно сказал Эктор. — А так как его присутствие может помешать успеху дела, он не откажется подождать нас здесь: заведение довольно приличное и вино хорошее.

Кок-Эрон ничего не возразил, покусал усы и вдруг, развязав шнурки своего плаща, взял со стола костюм зеленого сукна.

Каждый выбрал то, что ему понравилось. Эктор и брат Иоанн нарядились в одежду двух отставных солдат, Биско надел наряд лакея, а Кок-Эрон — кожаные штаны и поверх них свой плащ. На всех были широкие шляпы и крепкие кожаные пояса со шпагами.

Но такого превращения для подозрительной натуры брата Иоанна оказалось недостаточно. Он раздал своим товарищам накладные бороды и парики, после чего ещё раз осмотрел их наряд и видимо остался доволен.

— Теперь, господа, в путь, — сказал он. — Костюмы надеты, пора начать спектакль и как следует разыграть пьесу.

Когда они вышли на площадь, уже темнело. По пути пустынник объяснил свой план Эктору.

— Мне известны условия Коклико, — сказал он. — С седьмым ударом часов он повернет за угол, постучит о мостовую каблуками своих тяжелых сапог и отсалютует шпагой. В нескольких шагах от поворота есть темная подворотня. Там мы будем его поджидать.

— Хорошо. А когда подойдет, возьмем его за горло, — сказал Кок-Эрон.

— Ладно, но что потом? — спросил Эктор.

— Завяжем приятелю рот, взвалим на плечи и отнесем в таверну «Под Лебедем», где он подождет конца нашего предприятия.

Решив так, они притаились в темной подворотне.

Улица была глухая, не слышалось другого шума, кроме отдаленного лая собак. Когда пробило семь часов, на углу улицы Угольщиков появилась фигура мужчины.

Опершись рукой на эфес своей шпаги, он шагал посреди улицы, там, где тень граничила с лунным светом.

Брат Иоанн толкнул Эктора локтем и привстал. Эктор тоже привстал и сбросил плащ.

Коклико крепко стучал сапогами по оледеневшей земле и насвистывал сквозь зубы.

— Мы не отнимем у него дохода, — прошептал брат Иоанн, — он получил вперед.

Когда негодяй приблизился, не подозревая об угрожавшей опасности, брат Иоанн тихо подкрался, прыгнул, как волк, и прежде чем Коклико успел испустить крик, схватил его за горло и повалил.

Коклико отбивался, как дикий зверь, но железная рука пустынника пригвоздила его к земле.

— Ну, ты, смотри, — сказал ему брат Иоанн, — если будешь дергаться, я тебя задушу.

И сдавил Коклико глотку. Когда подбежали остальные, Коклико понял, что всякое сопротивление бесполезно, и затих.

— Хорошо, — сказал брат Иоанн, — этот малый умен, и с ним можно будет что-нибудь сделать. Господа, завяжите ему покрепче ноги, чтобы отнять охоту бегать — в такой темноте это опасно. Да скрутите ремнями руки. Так, теперь завяжем ему рот.

Окончив дело, Коклико взвалили Биско на спину и отправились к таверне. Большой плащ, брошенный на тело пленника, скрывал его от глаз редких прохожих и придавал вид обычного тюка.

Хозяин таверны взял свечу с камина, тайно провел всех в комнату и удалился, как человек, которому хватает своих дел, чтобы интересоваться ещё чужими.

— Не беспокойтесь, я его уже выучил, — сказал брат Иоанн, заметив, с каким вниманием Эктор наблюдал за всеми движениями хозяина.

— Вы хороший учитель, — смеясь, отвечал Эктор.

Пустынник со скромным видом поклонился и, подойдя к Коклико, вытащил кляп.

— Ну, приятель, — сказал он, — давай немного поговорим.

Коклико, которому заодно развязали ноги, сел на стул и окинул комнату взглядом с живостью кошки, отыскивающей выход.

— Вот что, — сказал брат Иоанн, от которого ничто не могло укрыться, — не пытайся бежать. Даю тебе этот совет, если дорожишь своей шкурой.

Коклико пристально взглянул на собеседника.

— Если ты желаешь познакомиться со мной поближе, я с удовольствием, — прибавил пустынник, снял накладную бороду, шляпу и парик.

— Капитан! — вскричал пленник, вскочив на ноги.

— Теперь ты будешь отвечать мне без обиняков, как водится между старыми приятелями.

— Увидим, — отвечал Коклико, снова садясь.

— А, ты хочешь поважничать. Но мы тебя знаем, и ты ещё удивишь этих господ своей кротостью.

Коклико молча ударил каблуком в пол.

— Послушай, — продолжал брат Иоанн, — я расскажу твою историю в четырех словах. Тебя нанял шевалье де Сент-Клер, или мастер Пьер Симон, как тебе больше нравится, живущий здесь неподалеку, на улице Арбалетчиков, чтобы подсматривать за мсье де Шавайе. Ты исполняешь свою должность по совести, и каждый день спешишь донести шевалье о своих наблюдениях. Но мы знаем, на что способен шевалье, и если он тебя выбрал, ему нужен негодяй, готовый на все. Вы вместе замышляете какое-то подлое дело, и ты шел, чтобы переговорить, может быть, в последний раз, в гостиницу «Царь Давид», так как шевалье уезжает завтра или на днях.

— Но если вам так хорошо все известно, зачем вы меня расспрашиваете? — спросил коклико.

— Затем, почтеннейший Коклико, что в комнату шевалье не проникают так же свободно, как на парадную площадь Версаля.

— Быть может.

— Я знаю это по опыту. Есть пароль, и ты его знаешь.

— И что же?

— Дело ясное…Ты будешь так добр, что откроешь мне эту маленькую тайну.

— Что я, дурак?

— Если ты заупрямишься из противоречия, я настою, чтобы вынудить у тебя признание.

— Ладно. А если я буду продолжать молчать?

— У меня есть шесть дюймов доброй стали, и поневоле мне придется открыть твою тайну в твоей глотке.

Коклико побледнел.

— Убийца! — вскричал он.

Брат Иоанн пожал плечами.

— Вовсе нет. Это — самоубийство, ведь ты сам этого хочешь.

Коклико посмотрел вокруг себя: Кок-Эрон, Биско и Шавайе оставались безмолвными.

— Послушай, — добавил брат Иоанн, — ты меня знаешь: я не люблю долго ждать.

Коклико видел, как сверкнул кинжал в его руках.

— Говори, и ты получишь двадцать дукатов, — сказал Эктор, позволявший брату Иоанну угрожать, но не потерпевший бы ничего более.

— Скажу, скажу, — зачастил Коклико, помертвев от страха.

— Вот видишь, — заметил брат Иоанн, вложив кинжал в ножны, — я знал, что мы поладим.

— Вы хотите знать пароль?

— Ни больше, ни меньше.

— Хорошо, вы его узнаете.

— Еще пару слов, — сказал брат Иоанн, прерывая Коклико, — не трудись понапрасну нас обманывать. Ты останешься здесь заложником под караулом людей бдительных и недремлющих…Если ты солжешь, по возвращении я выкупаю тебя в Сене, и это будет твое последнее купанье.

— Я не намерен вас обманывать…

— Увидим. Теперь говори.

— Когда вы подойдете к гостинице «Царь Давид», попросите переговорить с мастером Пьером Симоном. Трактирщик тотчас придет.

— Маленький плешивый толстяк…Знаем.

— Он вам низко и молча поклонится. «Мсье, — скажете вы ему, — мне нужно переговорить с мастером Пьером Симоном по делу касательно барона де Клейна.» Имя ничего не значит, важен способ его произнесения.

— Посмотрим, какой это способ.

— Вы постараетесь сунуть в руку трактирщика серебряную монету, которая у меня в кармане.

Брат Иоанн пошарил в кармане Коклико и вынул оттуда австрийский дукат с четырьмя пробитыми дырочками.

— Все? — спросил он.

— Нет еще. Когда монета будет у него в руках, вы произнесете вполголоса одно слово: «Вена». Он ответит: «Париж», и вы войдете.

— Все ли это, и увидим ли мы шевалье? — спросил Эктор.

— Лицом к лицу в его комнате, — отвечал плут.

— Так за дело, и поправим наш наряд! — сказал брат Иоанн, вновь приняв облик старика с помощью бороды, парика и большой шляпы.

Уже уходя, он обернулся к Коклико.

— Эй, приятель, если ты голоден — кушай, хочешь пить — пей, но советую не шуметь.

— Ладно, посижу смирно, — сердито буркнул Коклико.

— Через час — другой мы вернемся, тогда ты получишь двадцать дукатов или шесть дюймов стали. Берегись!

— Идите уже.

Все вышли, оставив Коклико под надзором хозяина, и отправились на улицу Арбалетчиков.

— Вы были слишком щедры, маркиз, — заметил брат Иоанн, ускоряя шаги. — Обещать двадцать дукатов, когда клинок моего кинжала и так развязал бы язык этому негодяю.

— Он был так жалок…К тому же он тут же решился заговорить…

— Ну, немного раньше, немного позже, а он бы все сказал.

Они подошли к гостинице.

— Ну, маркиз, условимся, — сказал брат Иоанн. — Нельзя к подобному мерзавцу проникнуть вчетвером: возникнут подозрения, к тому же благоразумие требует стеречь все выходы.

— Это справедливо, — согласился Эктор. — Кок-Эрон останется на карауле у дверей.

— Гм, — заметил солдат, — мне больше нравится атака, чем караул.

— Караул небезопасен, — возразил брат Иоанн, — неизвестно, какое войско населяет крепость.

— Хорошо, я остаюсь, — кивнул солдат.

— Что касается Биско, он последует за мной, — продолжал брат Иоанн. — Позади заведения большой сад, из него ведет калитка. Легко можно сбежать этой дорогой…Я поставлю там Биско.

Брат Иоанн проводил своего товарища и спустя несколько минут вернулся.

— Дело сделано, — сказал он, — Биско разместился в саду по вязом. Ручаюсь, что мимо него никто не проскользнет.

Кок-Эрона поставили на углу, откуда ему легко было наблюдать за входом. Брат Иоанн вместе с Эктором постучались в дверь гостиницы.

Хозяин выбежал на стук, и все произошло, как сказал Коклико. Вид серебряной монеты с четырьмя пробитыми дырочками и пароль, тихо сказанный на ухо маленькому толстяку, смыли все препятствия. Трактирщик попросил двух шевалье следовать за ним.

Они поднялись по лестнице, пристроенной вдоль стены со стороны внутреннего двора. Лестница вела к длинному коридору во флигеле, который отделял двор от сада.

Брат Иоанн изображал полнейшее равнодушие, но подмечал все. Что касается Эктора, тот шел, горя желанием увидеть шевалье лицом к лицу.

Их проводник остановился посреди коридора и указал на дверь, возле которой висела оленья нога.

— Ударьте три раза, — сказал он, — это здесь.

Эктор схватил оленью ногу и ударил три раза.

Послышался скрип стула по полу и резкий щелчок поднятой щеколды.

— Он дернул за шнурок, — тихо сказал трактирщик.

— Войдите! — послышалось из комнаты.

Этот голос заставил встрепенуться сердце Эктора. Трактирщик удалился. Эктор отворил дверь и вошел в сопровождении брата Иоанна.

В кресле перед столом сидел мужчина. Он писал, повернувшись спиной к двери.

— Садитесь, я сейчас буду к вашим услугам, — сказал он, продолжая писать.

Лампа, стоявшая на столе, освещала его черную одежду. С первого взгляда Эктор узнал шевалье.

Он положил руку на ключ и повернул его в замке. Услышав скрип ключа, шевалье поспешно встал.

Эктор вскрикнул и отступил назад, словно увидев привидение.

Перед ним стоял аббат Эрнандес.

ГЛАВА 41. СКРЫТЫЙ УДАР

Три действующих лица этой сцены несколько минут оставались пораженными видом друг друга. При возгласе Эктора аббат Эрнандес замер. В один миг Эктор сорвал с себя маскировавший наряд. Неподвижнее и бледнее статуи, аббат стоял у стола, трепеща под взглядом Эктора. Тот неподвижно смотрел в мрачное лицо старого врага, которого считал мертвым.

Брат Иоанн знал, конец этой встрече должна положить смертельная дуэль, не беспокоился о такой безделице и терпеливо ждал.

Аббат был в черном платье шевалье, но его без накладных усов, остроконечной бородки и парика. Это было все то же бесцветное лицо, покрытое там и сям красненькими пятнышками, тот же тусклый, стеклянный отблеск глаз и та же гордая надменности.

— Аббат Эрнандес! — вскричал Эктор, воздевая руки к небу словно в знак благодарности.

— Да, — холодно отвечал аббат, уже оправившийся от растерянности.

— Брат Иоанн, — произнес Эктор, — заприте двери и загородите окно. Этот человек принадлежит мне.

Аббат не шелохнулся, лишь презрительно откинул голову.

— Вам? — сказал он. — Это ещё не решено.

Пустынник извлек свою шпагу, и закрывши ставни, стал в двух шагах от аббата.

— Я здесь, маркиз, — произнес он.

— Это просто засада, я вижу, — заметил аббат. — Двое против одного. Поступок, достойный дворянина.

— Вы знаете, что я дерусь один, — возразил Эктор.

— Вижу! — аббат бросил презрительный взгляд на брата Иоанна.

— Этот человек здесь, чтобы помешать вашему бегству.

— Вы уверены, что я намерен бежать? — спросил надменно шевалье.

— Вам я не доверяю. Вы в моих руках, я вас не выпущу.

— Вы, стало быть, твердо уверены в моей смерти? — спросил аббат с насмешливым видом. — Как и в первый раз?

— Несколько больше.

— Позвольте мне в этом усомниться.

— Ваше сомнение будет недолгим, — ответил Эктор, вырывая шпагу.

Шевалье, наблюдавший за поведением маркиза и брата Иоанна, не последовал их примеру, хотя его шпага, брошенная на стол, была на расстоянии вытянутой руки.

— Разве вы меня не поняли? — спросил Эктор. — Ведь я слишком долго ждал.

— Тем легче подождать еще. У нас впереди целая ночь.

— Я даю вам только пять минут…

— Это немного.

— Через час вы можете выскользнуть у нас из рук, — сказал Эктор, делая несколько шагов вперед. — Разве не может быть где-нибудь тут потайной двери, через которую вы скроетесь?

— Поищите.

— Хватит…Наши шпаги уже знакомы, все остальное — слова.

— Их теряют столько, что не стоит обращать на это внимание. Но если вы хотите драться, я согласен.

— Вы знаете, что я могу обойтись и без вашего согласия, — гордо заявил Эктор.

Шевалье слегка поклонился.

— Ваши манеры не забыты, маркиз, при необходимости вы замените дуэль убийством.

— Мсье! — вскричал Эктор.

— Что ж, разве этот честный малый, вас сопровождающий, — возразил аббат с невозмутимым хладнокровием, — здесь не для того, чтобы помочь вам, если надо, потихоньку меня зарезать?

Пустынник одобрительно кивнул.

— Видите, мы все с этим согласны, — продолжал шевалье.

Видно было, что шевалье хотел выиграть время. Однако его взгляд был спокоен — он не прислушивался, как человек, ожидающий посторонней помощи, и не поглядывал на небольшие часы, стоявшие на камине. Между тем его осанка, бесстрастные движения, рассчитанная медлительность речей — все обличало принятое намерение продлить объяснение.

Эктор стоял против шевалье, не сводя с него глаз.

— Жив! Он жив, — повторял он, как эхо.

Шевалье поднял глаза, как дипломат, пользующийся случаем возобновить прерванный разговор.

— Это вас удивляет? — спросил он.

— Вы же лежали на земле, почти умирающий, кровь текла у вас из горла…

— Да, я получил две раны, и их следы ещё не изгладились, — сказал аббат, расстегивая платье. — Видите, вот они, — прибавил он, показывая на два белых шрама на груди и шее. — Признаюсь, это были две широкие двери, открытые для смерти.

— Однако она не пришла!

— Честный воин умер бы двадцать раз после такого славного удара, но он выжил! — вскричал пустынник.

— Уезжая из замка Волшебниц, Кок-Эрон оставил вас при последнем издыхании, — произнес Эктор. — Почему же в Авиньоне распространилась молва о вашей смерти?

— Эта молва — следствие моей шутки. Однажды утром я приказал вместо себя похоронить в часовне замка бревно, которое вы найдете при случае под надгробной доской, — продолжал аббат, — так что мое пребывание в замке не могло быть потревожено.

— Ага! — сказал Эктор. — Следовательно, вы имели на то личные опасения?

— Человек, подобный мне, не способен оставаться в мире с правосудием…Оно уже причинило мне немало неприятностей.

— И вы в этом признаетесь?

— Почему же нет? Самые честные люди бывают подвержены заблуждениям. К тому же я здесь не читаю курса добродетели. Мы знакомы уже десять лет и можем быть друг с другом откровенны.

— Что же, продолжайте, — кивнул Эктор.

— Ваше любопытство слишком справедливо, чтобы я отказался его удовлетворить. Да, вы владели сильной и верной шпагой, маркиз. Я выздоровел только после шестимесячной болезни. Скажу вам, что в глубине сердца я произнес клятву Ганнибала…И вы знаете, сдержал ли я её.

— Знаю.

— О, между нами ещё не все кончено.

— Мне кажется, — сказал Эктор, упершись шпагой в пол, — что вы принимаете конец за начало.

— Словом, — продолжал шевалье, не поморщась, — выздоровев, я решился покинуть замок Волшебниц. К тому же причин, принудившие меня искать убежища у доброй женщины, уже не существовало.

— Конечно, это были причины, о которых умалчивают, но о которых догадываются.

— Правосудие так придирчиво! Притеснять аббата под предлогом, что он передал неприятелю план военных действий — что за мелочность…

Эктор с трудом подавил в себе отвращение. Любопытство, пробужденное рассказом, заставило его сдержаться.

— Видно, что вы не привыкли к подобным речам, — продолжал аббат, — но если будет случай встретить меня ещё когда-нибудь, вас ничто более не удивит.

— Ну, — сказал Эктор, — этот случай я нашел, одного его для меня достаточно.

— Вы рано запели, мой молодой петушок. Но оставим это и возобновим наш разговор там, где мы его прервали.

Брат Иоанн сделал шаг, потом другой, приблизился к ближней от него стене и украдкой осмотрел её. Речи и хладнокровие шевалье казались ему подозрительными. Медленно насвистывая сквозь зубы, он обошел кругом комнату, шаря во всех углах и ища повсюду, не скрывалась ли где потайная дверь.

Шевалье притворился, что не замечает этого, но неуловимая улыбка промелькнула на его губах. Затем он продолжал:

— Итак, я весело отправился в путь верхом в одежде, придававшей мне вид зажиточного странствующего студента. Счастье, некоторое время мне непокорное, не позволило мне ехать в Италию, где я надеялся вас встретить. Но в ту минуту, когда я отчаялся вас где-нибудь настигнуть, счастье обернулось и поставило вас на моей дороге. Не помните ли вы нашего разговора на краю бассейна, посреди которого плакала унылая наяда?

— Помню, — отвечал Эктор.

— С того дня я решил часто доставлять вам о себе известия, и это мне счастливо удавалось до сих пор.

Эктор, которого слова шевалье погрузили в бездну воспоминаний, поднял глаза на собеседника и сделал несколько шагов вперед. Его губы тряслись, ноздри раздувались.

Вдруг шевалье схватил со стола шпагу.

— Что же! — вскричал он, — мне ли напоминать вам о том, что привело вас сюда?

Эктор выпрямился при звуке его резкого голоса и поднял шпагу.

— Так начинайте! — воскликнул он, топнув ногой.

Шевалье сделал три шага и стал против маркиза. В ту же минуту их шпаги скрестились. Пылкость шевалье и быстрота его нападения на Эктора, тогда как минуту назад он, казалось, так мало желал начать эту дуэль, сильно беспокоили пустынника. Боясь какого-нибудь обмана, он оставил свое место и приблизился, положив руку на эфес своей шпаги. Но все в комнате оставалось по-прежнему, и он вскоре успокоился.

Тем временем после первых выпадов легко можно было заметить, что ни быстрота нападения, ни верность взгляда, ни проворство руки шевалье не могли одолеть Эктора, так что пустынник вскоре вздохнул свободно, убедясь в превосходстве маркиза. Два раза шпага Эктора разодрала платье аббата, вынужденного отступать.

Пустынник погладил бороду и прикинул взглядом расстояние, отделявшее шевалье от стены.

»— Еще пять — шесть шагов, — подумал он, — и ему конец.»

Вдруг шевалье сильно топнул ногой, пол расступился и Эктор исчез в черном провале.

Пустынник испустил крик и бросился на помощь маркизу. Но шевалье неожиданно и сильно толкнул его, брат Иоанн потеряло равновесие и рухнул в ту же яму.

Шевалье вторично топнул ногой, и сместившаяся половица плотно встала в пазы пола.

Шевалье отер лоб, на котором выступили капли пота, и прислушался, наклонившись, к неясным звукам, глухо раздававшимся под ногами.

Вскоре он выпрямился и, сунув шпагу ножны, вынул из стола два длинных пистолета, заткнул из за пояс, открыл окно, перелез через него и спрыгнул в сад.

Эктор и брат Иоанн очутились в совершенном мраке. Их падение было ослаблено мешками овса и отрубей, наваленных в погребе. Разбитые, немного ушибшиеся, но не раненые, маркиз и пустынник встали на ноги.

— Вы живы? — спросил пустынник.

— Жив! А вы?

— Несколько синяков; впрочем, это ничего.

— Поищем выход.

Они вынули шпаги и пошли во мраке наощупь.

— Неужели этому плуту, — вскричал брат Иоанн, спотыкаясь на каждом шагу о мешки, тюки и ящики, — суждено вечно от нас ускользать?

— Есть ещё надежда на Кок-Эрона и Биско, — отвечал Эктор.

— Я прекрасно знал, — добавил пустынник, — что за этим необыкновенным и внезапным нежеланием драться скрывалась какая-то хитрость. Но кто может подозревать предательство, когда у человека в руке шпага? Ах, маркиз, он же был в моих руках, и я его не задушил! Надо же быть таким дураком!

Пока они пробирались среди непроглядного мрака, до них долетел глухой отдаленный звук, похожий на выстрел.

Брат Иоанн схватил Эктора за руку.

— Вы слышали, маркиз? — спросил он.

— Да…

— Это был выстрел.

— Мне тоже показалось.

— Выстрел из пистолета. Кто-нибудь из троих умер: Биско, Кок-Эрон или шевалье.

— Если он убил моего Кок-Эрона, он умрет тысячью смертей! — вскричал Эктор, сжав кулаки и обезумев от гнева.

Наконец они нащупали стену; в одном из углов их руки встретили деревянную загородку, сквозь щели которой проникал слабый свет. Эктор приложил к ним лицо и почувствовал свежий воздух; брат Иоанн нажал своими мощными плечами на доски, и они подались. То была дверь.

Подняв валявшиеся под ногами деревянные чурбаны, с помощью которых перекатывали бочки в погребе, друзья ударили ими в дверь.

Изъеденные червями доски разлетелись при первом же ударе. Эктор и брат Иоанн перескочили обломки двери и с обнаженными шпагами бросились наверх по крутой лестнице. Они очутились во внутреннем дворе, бросились наудачу в сторону и встретили Кок-Эрона. Тот бежал, волоча одной рукой рукой трактирщика, а в другой держа шпагу.

— Вы живы! — вскричал Кок-Эрон, выпуская из рук несчастного трактирщика, ноги которого дрожали от страха.

— Да, все живы. — ответил брат Иоанн, пока старый солдат обнимал своего господина. — Но что сделали вы с шевалье?

— Разве вы его не убили?

— Нет.

— Эй, Биско, мы тут! — вскричал брат Иоанн.

Ответа не было.

— Может быть, он спит, — сказал пустынник, лицо которого выражало крайнее беспокойство.

Эктор и Кок-Эрон не ответили, но пустились к калитке, возле которой пустынник поставил Биско караулить.

— Если ты, разбойник, когда ещё дашь ему убежище, я тебя зарежу, как собаку, — прибавил пустынник, обращаясь к трактирщику, рухнувшему от страха на колени.

Три искателя приключений помчались в сад. Там царила мертвая тишина, слышался только одинокий крик ночной совы, притаившейся в густых ветвях деревьев.

Калитка была отворена. Брат Иоанн выскочил на улицу, никого не увидел, однако на грязи отпечатались следы.

— Эй, Биско! — вскричал он снова.

Никто не ответил.

— Может быть, Биско преследует шевалье, — предположил Кок-Эрон.

Брат Иоанн покачал головой.

— Нет, — возразил он, — один из них убил другого.

Эктор бродил вокруг калитки, покусывая кончики усов. Он страшился за Биско и боялся в то же время, что Биско, убив шевалье, лишил его возможности отомстить.

— Вот он! — воскликнул Эктор, остановясь под густыми ветвями толстой яблони.

Подбежали брат Иоанн и Кок-Эрон.

Биско лежал на траве более недвижимый, чем самый ствол дерева, уронив голову на толстый корень. Брат Иоанн стал на колени и приподнял безжизненное тело своего товарища. Пуля попала в лоб, немного повыше брови, смерть должна была быть мгновенной. Однако тело ещё не остыло, и крупные капли крови, вытекавшие из раны, тяжело падали на ствол яблони.

Брат Иоанн приложил руку к сердцу Биско. Затем грустно покачал головой.

— Умер…

Две слезы медленно скатились по его грубому загорелому лицу.

— Мой старый товарищ, — сказал он. — Вы знали его ещё в башне на горе Ванту, маркиз…Бедный Биско! Двадцать лет мы жили душа в душу…Он шел за мной тенью…Теперь все кончено…Бедный Биско!

Брат Иоанн замолчал и прикусил усы, чтобы подавить в себе стон. Эктор и Кок-Эрон молчали. Спустя минуту пустынник поцеловал бледное лицо Биско и положил его на траву, после чего обмакнул свои пальцы в крови, лившейся из раны, и потряс ими в воздухе.

— Клянусь этой кровью, в которой замараны мои руки, отомстить за тебя, — сказал он.

Эктор и Кок-Эрон сняли шляпы.

Брат Иоанн отер руки о траву и встал.

— Идемте, мсье, — сказал он, — мертвых не воскресить.

ГЛАВА 42. ПЕРЕКРЕСТОК

Когда Шавайе снова появился в Марли, его мысль обратилась к герцогине Беррийской. Время, когда она обещала появиться, приближалось. Желал ли Эктор её видеть или страшился? Признаться, он сам того не знал.

В её присутствии он испытывал поистине магнетическое влечение, в её отсутствие забывал о ней.

На другой день была назначена охота с гончими. Эктор, со времени своего свидания с королем ставший известным, добился своего включения в списки охотников. День был особенный — 10-е октября, и число это перенесло его в то счастливое время, когда Кристина обещала ему не проводить этот день без свидания с ним.

Между тем общество охотников постепенно собиралось, и вскоре появилась герцогиня Беррийская. Она ехала на испанском жеребце, белом как снег, гордо танцевавшим под своей легкой ношей. Принцесса, молодая, прекрасная, пылкая, как Диана-охотница, управляла им со свободной и величавой грацией. Яркий румянец оживлял лицо герцогини; никогда глаза её не сыпали столько искр, никогда более радостная и надменная улыбка не освещала её лица, преобразившегося от душевного довольства. Она устремилась в середину круга, ища взглядом де Шавайе.

Этот взгляд, быстрый и острый, как стрела, заставил его вздрогнуть и подъехать к ней.

— Чего вы ждете от этой охоты? — спросила она с явным намеком.

— Вы будете там, сударыня, ваше присутствие более чем надежда, — сказал он, — это уверенность в успехе.

Принцесса ласкала рукой роскошную гриву жеребца.

— Вы приписываете всемогущество моей воле и думаете, что мы добьемся успеха?

— Сударыня, случай в вашем распоряжении.

— Предупреждаю вас, что охота, как я надеюсь, будет обильна самыми разными происшествиями.

— Тем лучше.

— И вы готовы идти им всем навстречу?

— Готов, — отвечал Эктор.

— Если так, то следуйте за моим белым пером. Оно будет вести вас к счастью.

Она опустила поводья, и в четыре прыжка её лошадь была вне круга придворных.

Эктор последовал взглядом за длинными белыми перьями, осенявшими шляпу герцогини Беррийской.

»— Конец ли это прошедшего? Начало ли будущего?», — подумал он.

Неизвестное открывало свои таинственные перспективы перед его воображением. Не влекло ли оно ещё раз к безграничным просторам капризов и обольщений?

Тут егеря затрубили в рога, слуги спустили собак, и кавалькада охотников понеслась в глубину аллей. Эктор помчался вслед за этим ураганом людей и лошадей.

Поль, ехавший рядом с Эктором, вдруг спросил его:

— Если вы не самый хитрый из придворных, то самый неблагодарный из людей, не так ли?

— Почему это? — резко спросил Эктор.

— Мы объясним это после; вопрос щекотливый и требует размышления. Теперь отвечайте мне откровенно, прошу вас, и без церемонии.

— Извольте.

— Когда вам мое общество станет лишним, просто отошлите меня. Вдвоем иногда помогают друг другу, но чаще мешают.

Эктор пристально посмотрел на Фуркево.

— Вы думаете, — сказал он, — дело дошло до этого?

— Да. Я ничего не слышал, но слух и не нужен, чтобы понять значение некоторых жестов и безмолвный разговор взглядов.

— Вы ужасный человек!

— Я дальновиден, вот и все. Да, мой милый маркиз, мы приближаемся к пятому акту комедии.

— Между предвидимой так скоро развязкой и настоящим временем ещё немало сцен.

— Очень коротких, мой друг, очень коротких! Одна или две, не более.

Эктор готовился было ответить, но тут мимо них проскакала герцогиня Беррийская. Она мчалась во весь опор; её свита отстала на сотню шагов. При виде двух дворян она подняла голову, приветствовала их движением руки и понеслась узкой аллеей, углублявшейся в чащу леса.

— Да, — сказал Поль, — она скачет быстро, но недостаточно скоро, чтобы опытный глаз не успел заметить легкого движения её бровей. Когда ищут людей в числе единственном, не любят встречать их во множественном…Прощайте, я удаляюсь.

Прежде чем Эктор успел сказать хоть слово, Поль повернул лошадь и исчез в противоположном направлении.

Эктор осмотрелся вокруг. Туман, гонимый ветром, немного рассеялся. В конце узкой аллеи, по которой проскакала герцогиня Беррийская, видно было, как развевались её белые перья. Эктор полетел вслед не столько по собственной воле, сколько из-за увлечения таинственной прелестью, которою он покорялся, не переставая бунтовать.

Герцогиня сдержала быстрый бег своего скакуна. На повороте аллеи она бросила взгляд назад и узнала Эктора, приближавшегося во весь опор. Свернув за поворот, дама дождалась всадника.

В ста шагах позади слышался галоп её свиты.

В ту минуту, как грудь лошади Эктора коснулась её длинной амазонки, она склонила хорошенькую головку к кавалеру и торопливо произнесла:

— Через час будьте у перекрестка Фавнов.

— Буду, — отвечал Эктор.

— Одни!

— Один.

На повороте показалась свита.

— Вперед, господа! — вскричала герцогиня Беррийская.

И опустивши поводья лошади, полетела, как стрела. Эктор отправился дорогой, которая вела к перекрестку Фавнов.

Этот перекресток находился в одной из самых отдаленных частей леса. Кроме совсем уж непредвиденных случаев, охота не могла появиться вблизи этого уголка, скрытого в густой зелени старых деревьев.

Дрожь нетерпения, тысячи различных ощущений волновали Эктора, когда он прибыл на место. Он не мог понять, что происходило в его сердце, наполненном образом Кристины. Мысль о герцогине пробуждала странные волнения. Он жаждал любви, но, обманутый мечтами юности, спешил утолить свою жажду обильными струями из чаши, к которой никогда не должен был прикасаться.

Его мечты были внезапно прерваны галопом лошади. Эктор приблизился к началу аллеи и наклонился вперед, чтобы лучше видеть. Его сердце забилось ещё сильнее.

Это была герцогиня Беррийская, размахивавшая своим платком. Через миг она была уже на перекрестке. Необыкновенное воодушевление сияло на её юном и прекрасном лице. Оглянувшись назад, прелестным движением она протянула руку Эктору.

Эктор наклонился к ручке и поцеловал её.

— Я знала, что Актеон 1 0меня унесет, — сказала герцогиня, улыбаясь. — Они потеряли мой след. Сдержала ли я свое слово?

— О, сударыня, чем заслужил я столько милостей? — воскликнул Эктор.

— Дело не в том, чем вы это заслужили; довольно того, что это мне нравится.

— Слушайте, — продолжала она, между тем как Эктор покрывал её руку поцелуями, — прошу вас, исполните то, что я вам скажу.

— Жизнь моя в вашем распоряжении, сударыня.

— Потому-то я и ею располагаю…Тсс! — шепнула она. — Вы ничего не слышите?

Эктор прислушался. Топот многих лошадей раздавался в глубине леса, но ничего не было видно из-за волнующегося покрова туманов, окутавших со всех сторон перекресток Фавнов.

— Меня ищут, — продолжала герцогиня. — Оставим середину поляны.

Они отъехали к деревьям, осенившим их своей мрачной тенью.

— Мы не можем терять ни минуты, — сказала она, смеясь. — Теперь они преследуют не оленя, а лань.

— Что я должен сделать? Говорите.

— Чтобы к завтрашнему дню была готова почтовая карета.

— Будет.

— Чтобы в одиннадцать часов, когда король, возвращающийся сегодня вечером в Версаль, отправится в свои комнаты отдохнуть, она была заложена.

— Хорошо.

— Она будет ждать на первом повороте дороги, в конце Пикардийской аллеи.

— Очень хорошо.

— Вы будете стоять у дверец, в сером плаще, без перьев на шляпе, без шарфа и лент.

— Закутанный в плащ до носу и надвинув шляпу до бровей. Знаю.

— Женщина выйдет из кареты в конце аллеи, вы пойдете ей навстречу и отведете её в свою карету…Это буду я.

— Вы, сударыня?

— У вас будут четыре добрых лошади. Надо, чтобы они неслись в весь опор.

— Похищение! Ваш сан, различие наших состояний…Подумали ли вы о том, сударыня?

— Я обо всем подумала…Не знаю, кто из нас двоих похищает другого. Но я вас люблю, я любима вами…Надо бежать!

Герцогиня была немного бледна, её глаза сверкали, а приподнятые уголки рта гордо трепетали. Любовь, смелость, гордость сменялись на её лице. Молния блеснула перед глазами ослепленного Эктора. Он открыл было рот, чтобы отвечать, но тут герцогиня положила на него руку, протягивая другую по направлению к аллее де Бют.

Там показалась черная точка, приближаясь с быстротой камня, брошенного пращой.

— Едут, — сказала она, — может быть, мой паж Варей.

— Я его убью! — сказал Эктор, опуская руку на эфес своей шпаги.

— Нет, — возразила она. — Станьте в тень. Я поеду. До завтра. Прощайте.

Герцогиня выехала на луговину и поскакала навстречу пажу, мчавшемуся во весь опор.

Эктор въехал в чащу. Из своего убежища он видел, как герцогиня остановила молодого всадника и исчезла вместе с ним в глубине аллей.

Лишь только потеряв их из виду, он выехал на перекресток и поехал наудачу. Чувство более живое, чем удивление, поглощало его мысли. Он машинально повторял самому себе последние слова герцогини. Вдруг его лошадь, которая спокойно щипала траву, приподняла голову, громко фыркнула и звонко заржала.

Эктор огляделся. Среди тумана появилась фигура женщины, верхом ехавшей к нему.

Он подумал, что это вернулась герцогиня Беррийская, и бросился к ней навстречу, полный невыразимого смущения.

Но когда он приблизился к женщине, смущение сменилось небывалой радостью. Сердце его замерло, он распростер объятия, и имя Кристины слетело с его уст.

ГЛАВА 43. ТА ИЛИ ДРУГАЯ

Это и в самом деле была Кристина, казалось, нарочно появившаяся из туманов, чтобы рассеять все его сомнения. Эктор же не думал, не рассуждал. Безграничная радость наполняла его душу, и прежде чем Кристина успела раскрыть рот, он схватил её в объятия, снял с седла и опустил на землю.

Кристина стала румяней цветка гранатного дерева, но не противилась. Ее глаза, полные нежности, не отрывались от глаз любимого, и руки, обвившиеся вокруг шеи Эктора, обнимали его.

Несколько минут они оставались безмолвными, полными неописуемого восторга.

Наконец сердце Эктора не выдержало, и он вскричал:

— Кристина! Любите ли вы меня?

Был ли это тайный упрек самому себе, говоривший ему, что он не заслуживал более этой любви, единственной мечты своей юности?

Крупные слезы покатились из глаз Кристины.

— Посмотрите на меня и скажите, люблю ли я вас? — сказала она, взявши руки Эктора в свои.

Когда первые порывы обоюдной нежности излились, Кристина села на лошадь, и они покинули перекресток.

— Куда вы меня ведете? — спросил Эктор.

— Следуйте за мной.

— О, бегите, спешите, я буду за вами следовать хоть на край света.

То, что Кристина рассказывала уже Сидализе, она передала Эктору. Страдания, перенесенные ею в юные лета, довели сердце Эктора до безумия.

Он молча взял руку Кристины и поцеловал её, повторяя в душе клятву убить шевалье.

Кристина по выражению его лица поняла, что происходило в его сердце.

— Я вижу вас, — сказала она, улыбаясь, — и все забыто.

— Но, стало быть, теперь вы свободны?

— Конечно, раз могу быть с вами.

— Какой покровитель помог вашему освобождению?

— Все сделала покровительница.

— Сидализа?

— Вы угадали.

— Добрая душа.

— Она приехала вчера в Шеврез и бросилась мне на шею, не говоря ни слова. Я очень хорошо видела по её лицу, что она принесла добрые вести. «— Мы спасены» — сказала она, — вам найдено убежище и можете переселиться в него завтра же.»

— О, понимаю…Охотничий павильон мадам д'Аржансон.

— Да, именно.

— И вы туда переехали?

— В тот же вечер.

— Вы и ваш отец?

— Мы с отцом. Там я ничего не боюсь…Ведь мы под покровительством его светлости герцога Орлеанского, которому принадлежит дача?

— Только приказ короля может извлечь вас оттуда. Но король будет предупрежден.

— Сегодня 10 октября. Я хотела разделить с вами мое счастье, и я пришла.

— Одни в этом лесу?

— Мне казалось, — сказала она с простодушной нежностью, — что каждая потерянная минута была мной похищена у вас.

Если бы в эту минуту кто-нибудь шепнул на ухо Эктору, какая тайная связь существовала между ним и герцогиней Беррийской, он выслушал бы его с удивлением человека, не понимающего, о чем ему говорят. Он лишь спросил:

— Как вы отыскали меня среди этой охоты?

— Надежда была моей путеводительницей, и вы видите, что я хорошо сделала, следуя ей: она привела меня к вам.

— Но, — сказал встревоженный Эктор, — кто-нибудь мог вас встретить и все изменить?

— Кто знает меня при дворе? Я думаю, что шевалье там не бывает.

— Как знать.

— Что? — вздрогнула Кристина. — Вы полагаете, что этот человек…

— Я ничего не полагаю, Кристина, но всегда его опасаюсь.

— Хорошо, — сказала она, приближаясь к Эктору, — если я подвергалась какой-нибудь опасности, не вознаграждена ли я за это?

Такая самоотверженность наполнила сердце Эктора восхитительным волнением; слезы выступили у него на глазах, и он прижал Кристину к сердцу.

— Вы заслуживаете любви на всю жизнь!

— Я именно на это и надеюсь, — сказала она простодушно. — Я спрашивала о вас у пажа. Он мне сказал, что вы были с герцогиней Беррийской, но что вас потеряли из виду.

При имени принцессы Эктор немного покраснел.

— Я поехала аллеей, указанной пажом, — продолжала Кристина, — и аллея за аллеей, перекресток за перекрестком, ведомая тайным предчувствием, добралась до вас.

— И несмотря на расстояние, вы меня узнали?

— С первого взгляда. Прежде чем я бросила на вас взгляд, я угадала, что это вы, и ваш крик доказал мне, что я не ошиблась.

Эктор вздохнул свободно: Кристина не видела герцогини Беррийской.

Они выехали вместе из леса и поехали равниной.

Павильон, уступленный Эктору графиней д'Аржансон, находился недалеко от опушки леса, на склоне холма, осененного группой старых деревьев. Это было хорошенький маленький домик, белый и свежий, как лилия, всего в один этаж, возведенный посреди сада с множеством источников, водопадов и фонтанов.

Господин де Блетарен и Сидализа ожидали Кристину в дверях. Когда они увидели её в сопровождении Эктора, старик встал, а актриса побежала им навстречу. После первых объятий господина де Блетарена и его названного сына, Сидализа отвела Эктора в сторону.

— Ну, — сказала она, — я вижу, что мне здесь больше делать нечего, и убегаю.

— Уже! — Эктор взял её за руки.

— Не пятый ли это акт комедии?

— Чего-то ещё недостает.

— Свадьбы?

— Да.

— Эта развязка придет в свое время. Теперь нет ещё девяти часов, но если этого так желаете…

— Очень желаю.

— Неблагодарный, — возразила актриса, грозя ему пальчиком, — кто бы мог раньше сказать, что придет день, в который я, Сидализа, стану играть роль поверенной?

— Это, по крайней мере, оригинально.

— Вот это меня и доконало. Теперь выслушайте меня.

— Готов слушать, сколько вам будет угодно, — отвечал Эктор, смотревший искоса на комнату, где осталась Кристина.

— В этих словах много любезности, но мало истины.

— Сидализа!

— Хорошо, хорошо! Вы сказали мне это для того, чтобы я долго вас не задерживала. Я вас скоро отпущу…Я вырвала овечку из пасти волка, но волк может вернуться и бродить возле овчарни. Берегитесь.

— Я буду осторожен.

— С человеком, подобным шевалье, любые предосторожности не лишние. Предпринимайте их как можно больше.

— Постараюсь.

— Старый трагик, переделывающий из угождения мне римскую историю в любовную комедию, часто мне говорил о наслаждениях Капуи. Пусть этот павильон не будет вашей Капуей. Там, где засыпает Ганнибал, бодрствует римлянин, и римлянина зовут шевалье де Сент-Клер.

— Не бойтесь ничего.

— Хорошо. Но вы бойтесь всего.

— Герцог Орлеанский обещал заняться судьбой Кристины. Я ему напомню.

— Так лучше сделайте это сегодня, чем завтра, и лучше завтра, чем послезавтра.

Эктор пожал руку Сидализы, говорившей с жаром и решимостью.

— Еще слово, — сказала актриса в ту минуту, когда уже готова была уйти.

— Говорите.

— Если Фуркево спросит у вас, каким образом я открыла убежище Кристины, скажите ему, что ничего не знаете.

— Это будет справедливо.

— Хорошо. Больше я ничего от вас не требую.

Сидализа прыгнула в карету, ожидавшую её за стеной сада, и уехала.

Вечером Эктор простился с Кристиной и Блетареном, чтобы отправиться в Марли, где надеялся встретить герцога Орлеанского. Сказанное ему Сидализой не выходило у него из головы.

Герцог в игорном зале проигрывал свои дукаты её высочеству наследнице престола. Эктор выждал свободную минуту и отвел его в сторону.

— Мадмуазель де Блетарен переселилась в убежище, данное ей по милости мадам д'Аржансон, — сказал он.

— Вы не теряли времени, — заметил герцог.

— Я не теряю ничего, ваша светлость, даже памяти.

Герцог устремил на Эктора проницательный взгляд.

— То есть, — улыбнулся он, — раз я вам что-то обещал, вам хочется напомнить?

— Я никогда не осмелюсь этого сделать без позволения вашей светлости.

— Так я сделаю лучше…Я сам это вспомню. Дело касается отца мадмуазель де Блетарен, как мне кажется.

— Да, ваша светлость.

— Вы просили меня поговорить об этом с королем, и я обещал вам обратиться к лицу, более могущественному, чем я, так как я не имею никакого влияния на действия короля.

— Это опять-таки справедливо.

— Итак, маркиз, это уже сделано.

— Как, вы сделали милость…

— Случай представился сегодня вечером, я им воспользовался…Меня благосклонно выслушали, и через некоторое время я представлю вас этому всемогущему лицу. Но прежде чем действовать, оно хотело бы справиться, как велико было участие де Блетарена в возмущениях Фронды.

— Самое маловажное, — ответил Эктор.

— Я в том не сомневаюсь, — ответил принц, — но нужны доказательства, а ваше свидетельство, согласитесь, в подобном деле несколько подозрительно.

— Хорошо, я буду ждать.

— А я употреблю всю свою власть, чтобы вы ждали недолго.

— Ваша светлость, чем мне заслужить все эти милости?

— Любите меня немного, если это возможно, и не верьте хотя бы половине того зла, которое мне приписывают.

И герцог Орлеанский пошел к группе вельмож, оставив Эктора одного.

Зал был полон народа; разговаривали, играли, прогуливались. Но шум не доходил до слуха Эктора и глаза его не замечали происходившего. Он стал поодаль и углубился в свои мысли. Тут к нему подошел Поль, проходивший мимо.

— Как вы грустны! — сказал тот.

— Я? — спросил Эктор, внезапно пробужденный от своих мечтаний.

— Да, вы, я ведь не с великим султаном разговариваю.

— Мой милый граф, вы не знаток людских физиономий… Я счастлив.

— Незаметно. Вы стоите в углу, как страус посреди пустыни.

— Потому что мое счастье серьезно, мой друг.

Поль вздохнул.

— Вот почему, видно, мы со счастьем не ладим…Моя горесть происходит от моей веселости. Я перестану смеяться и посмотрю, не развеселит ли это меня, наконец.

Тут наступил час ужина короля, и молодые люди прервали беседу. Растворились двери, и принцы королевской крови отправились в комнаты короля. Эктор и Поль смешались с толпой поблизости от входа.

Вдруг герцогиня Беррийская возникла перед Эктором, и их взоры встретились. Она небрежно шагнула в его сторону.

— Вы не были при окончании охоты, мсье де Шавайе, — заметила она. — Вас не было видно, мне кажется.

— Правда, сударыня, я заблудился и опоздал.

Она сделала ещё шаг и, проходя мимо него, склонила за веером голову.

— До завтра, — сказала она живо, но тихо.

Эктор вздрогнул: он все позабыл, и это слово ему все напомнило. Следовало решать немедленно. Пока он почитал себя свободным, это похищение было безумием. Теперь же, после встречи с Кристиной, это было преступлением.

Эктор удержал Поля за руку и молча увлек его в противоположный конец зала.

— Вы были правы, мой друг, — сказал он.

— Я всегда прав, — отвечал Поль. — Но по какому поводу я прав в эту минуту?

— Некоторое время назад я совершил ошибку. Хорошенько поразмыслив, я вижу, что несчастлив.

— Вот новость! Впрочем, это не стоит того, чтобы огорчаться. Несчастье — обычное положение человека.

— Мое продолжается двадцать семь лет, а мне двадцать восемь…Считайте!

— Этот расчет меня не утешит…

— Есть несчастья, которые убивают.

— Они редки.

— Но есть.

— Да, как Бурбоны…Они есть, но их очень немного.

— Дуэль, например.

— От дуэли иногда умирают, но это не несчастье…

— Все зависит от того, как посмотреть…

— Вы, стало быть, деретесь?

— Да.

— Ну-ну. Это меня восхищает.

— О, не от чего.

— Как же! Ведь я буду на этом празднике?

— Да.

— Благодарю вас.

Поль дружески пожал руку Эктору и продолжал:

— Когда состоится ваша дуэль?

— Завтра.

— В котором часу?

— На рассвете.

— В каком же месте?

— Под Марлийским водопроводом есть свод, который я заметил мимоходом; трава гладкая, место ровное, вокруг деревья, и нет любопытных.

— Превосходно. Имя дворянина, с которым вы деретесь?

— Граф Поль-Эмиль де Фуркево.

ГЛАВА 44. ГОРДИЕВ УЗЕЛ

Фуркево отступил в удивлении.

— Как, вы деретесь со мной?

— Да, — отвечал спокойно Эктор.

На этот раз Поль подумал, что его друг сошел с ума, и в испуге посмотрел ему прямо в глаза.

— Это вас несколько удивляет? — заметил Эктор.

— Очень удивляет, — ответил граф.

— Жизнь так устроена, что не знаешь, что случится завтра.

— Звучит, конечно, прекрасно, но я ничего не понимаю. Вы шутите, я думаю.

— Совсем нет. Это очень серьезно.

— Вы хотите, чтобы мы дрались друг с другом?

— Хочу.

— Хорошо. Но скажите мне, по крайней мере, какая причина побуждает вас возобновить со мной туринскую шутку?

— Позвольте возвратиться немного назад и кое-что вам объяснить.

— Говорите.

— Помните ли, милый граф, что вы мне заметили насчет герцогини Беррийской?

— Конечно, и то, что я говорил, я подтверждаю.

— Итак, мой друг, вы были правы.

— Наконец-то вы соглашаетесь.

— Я не могу спорить с очевидным.

— Стало быть, с тех пор дело пошло?

— Оно не шло, а бежало.

— Вот что значит шестнадцать лет!

— Я достиг последней главы.

— Уже!

— Да.

— Каким тоном вы это говорите!

— Хотел бы я вас видеть на моем месте.

— Я тоже бы хотел.

Эктор улыбнулся. Поль топнул ногой.

— Все это не объясняет, — возразил он, — зачем вы хотите меня убить.

— У герцогини странные фантазии, и говоря вашим языком, она требует, чтобы я поступил с ней, как будто я Юпитер, а она Европа.

— Похищение!

Де Шавайе кивнул.

— Я вам удивляюсь, — вскричал Фуркево. — К вам приходит величайшее счастье, и вместо радости вы принимаете жалобный вид, от которого хочется плакать. Похищение! Да знаете ли, что из-за похищения герцогини я соглашусь получить сто ударов шпагой. Вы неблагодарный!

— Не забывайте о Кристине, — заметил Эктор.

— Кристина? При чем тут она? — вскричал Фуркево.

— Для вас ни при чем, но для меня — другое дело.

Поль покачал головой полушутя, полусерьезно. С минуту он смотрел на друга, барабанившего пальцами по пьедесталу статуи, и наконец произнес:

— Я взял бы одну и не оставил бы другой.

— Вы есть вы, а я есть я, и поневоле повинуюсь своей природе.

— Итак, вы решились не похищать герцогиню Беррийскую?

— Решился.

— Да покровительствует вам тень Сципиона, мне же вас жаль.

— Жалейте, сколько вам будет угодно, но исполните то, чего я требую.

— А, вы о дуэли?

— Да.

— Вы все об одном и том же. Посмотрим, какие у вас причины.

— Можно не похищать герцогиню, но для этого нужен предлог. Дуэль будет служить таким предлогом.

— Как вы ловко придумали, удивляюсь!

— Это же очень просто. Обе любви опутывают меня, как гордиев узел. И то, чего не могут развязать…

— Разрубают.

— Поэтому мы любезно будем драться, и вы мне нанесете удар шпагой.

— Я вам? Но вы же знаете, что это невозможно!

— Вам в том помогут.

— Конечно, если вы не будете защищаться.

— Вы должны будете меня ранить. Мне только того и нужно.

— Потом?

— Остальное само собой разумеется. Раненый, я ложусь в постель и не являюсь ко двору. Герцогиня забудет меня, и когда я вернусь в Версаль, о похищении и разговоров больше не будет.

— Прекрасно придумано.

— Итак, вы решаетесь?

— Как я могу вам отказать? Эта дуэль дает мне возможность оказать вам услугу и сделать глупость…Достаточно, чтобы убедить меня.

— Хорошо. Я вас буду ждать.

— На рассвете моя шпага и я будем к вашим услугам.

Двое молодых людей сделали несколько шагов по направлению к дворцу.

— Кстати, — спросил Поль, — а вдруг герцогиня станет упорствовать в своей любви к вам?

Эктор пожал плечами.

— Вы знаете, что прихоти — это розы души и живут одно утро.

— Это справедливо, но бывает, что когда оборачиваются спиной к счастью, оно начинает вас преследовать.

— Тогда я приму крайние меры.

— Какие?

— Я женюсь.

— Самоубийство, — весело воскликнул Поль, — это геройство.

— Нет, это любовь.

На другой день все произошло, как условились: два друга стали под аркадами Марлийского водопровода в присутствии секундантов. Они вежливо раскланялись и бросили шляпы на траву.

— Итак, вы настаиваете, маркиз? — сказал Поль с важным видом.

— Вы знаете, граф, что я никогда не отказываюсь от своих слов, — отвечал тем же тоном Шавайе, едва удерживаясь от смеха.

— Так начнем, мсье.

Эктор и Поль выхватили шпаги.

— По крайней мере, забудем прошлое, граф, что бы ни случилось, — сказал Эктор, протягивая руку противнику.

— Я и не думал иначе!

И, наклонившись к уху Эктора, Поль тихо прибавил:

— Не забудьте быть очень неловким.

— Сделаю в лучшем виде.

— Если вы меня убьете из-за такой глупости, я умру безутешным.

Эктор лишь улыбнулся. Два дворянина поклонились и скрестили оружие.

Эктор защищался достаточно для серьезной дуэли, после чего позволил себе пропустить укол шпагой в плечо. Брызнула кровь, и Фуркево опустил клинок.

— Вы, кажется, ранены? — произнес он.

— Мне самому тоже так кажется…Однако, если вам угодно продолжать…

— Нет, нет, — отвечал Поль, смеясь, — не стоит умирать из-за подобной безделицы.

Завязавши платком рану, Эктор поблагодарил своего секунданта, Фуркево — своего. Двое молодых людей сели в карету и отправились в Париж.

— Теперь вам следует, — сказал Эктор, — предупредить герцогиню Беррийскую о случившемся.

— Да, поручение довольно щекотливое.

— Поэтому-то я и доверяю его вам.

— Это очень любезно с вашей стороны, однако что я скажу ей?

— Что хотите.

— Скоро сказано, но трудно выполнить. Милая прихоть хорошенькой женщины родилась в её сердце…

— В сердце? — с недоверчивым видом прервал Эктор.

— Или ещё где хотите, — отмахнулся Поль. — Место не влияет на каприз, и как тяжкий шмель, опускающийся на распустившуюся розу, я грубо раздавлю все мечты её весны. Но мой поступок отвратителен, смешон, сумасброден…Он не согласуется с правилами всей моей жизни, и я заслуживаю, чтобы первый бродяга проколол меня насквозь шпагой за мое согласие на вашу затею…Если она заплачет, что я сделаю с её слезами?

— Но, — возразил Эктор, — мифология, на которую вы ссылаетесь так часто, не говорит, что покинутая Ариадна умерла с горя.

Поль посмотрел пристально в глаза Эктору.

— Уж не думаете ли вы, что я способен играть роль торжествующего Бахуса?

— А почему?

— Счастье делает вас неверующим и легкомысленным одновременно. Влюбленный в мадмуазель де Блетарен, вы не думаете, что она могла бы вас когда-нибудь забыть. Равнодушный к герцогине Беррийской, вы считаете, что она забудет вас завтра же. Одной вы охотно согласились бы выдать свидетельство вечной верности. И вы же готовы усомниться в постоянстве другой. Сердце человека — лабиринт.

— Потому-то я и советую вам взять нить Ариадны, — отвечал, смеясь, Эктор.

С наступлением вечера, весь укутавшись от чужих глаз, Эктор отправился в карете в павильон Кристины.

Кристина побледнела при виде крови, но Эктор успокоил её.

— Мне осталось только это средство, чтобы не разлучаться с вами, и я к нему прибегнул, — сказал он.

— Дуэль! — вскричала она.

— Да, — подтвердил несколько смущенный Эктор, — дуэль без причины, последствия которой соединят меня с вами.

Кристина умолкла и не очень жаловалась на рану, принуждавшую мсье де Шавайе оставаться дома.

В тот же день Фуркево возвратился в Версаль, куда переехал двор. Его живой характер заставлял видеть лишь приятную сторону возложенного на него странного поручения. То, что ужасало его в первую минуту, теперь забавляло.

Когда он вступил в игорный зал, герцогиня Беррийская, по обыкновению, занимала один из столов; её окружала многочисленная толпа. Дукаты сыпались на бархат.

Полю удалось поместиться возле герцогини. Нужен был лишь случай с ней заговорить.

Принцесса казалась очень занятой игрой, но внимательный и предупрежденный наблюдатель, каким был Фуркево, мог заметить взгляды, бросаемые ею повсюду украдкой.

»— Ладно, — подумал Поль, — наступила минута нанести первый удар.»

Он бросил несколько дукатов на стол и закашлялся, как герой комедии, желающий привлечь к себе внимание.

Герцогиня Беррийская подняла на него глаза.

— А, вот и вы, мсье де Фуркево, — сказала она, — вы приехали поздновато.

»— Она говорит со мной, но думает о нем, — сказал он сам себе. — Как гибок наш язык для выражения того, в чем мы не хотим признаться.»

И громко произнес:

— Я замечаю не с сегодняшнего дня, сударыня, непостоянство времени наоборот. Когда дело касается вашего высочества, время — олень, и благодаря его проказам в часе только пятнадцать минут. Я спешу, приезжаю. Но слишком поздно. Сударыня, когда мы возле вас, запретите времени идти.

Герцогиня Беррийская кротко улыбнулась.

— Останьтесь, мсье, — сказала она, — мы постараемся это исполнить.

Она начала игру и выиграла; золотые волны хлынули в её нежные руки.

Ее глаза быстро скользнули по толпе и вновь остановились на Поле.

— Вы, кажется, проигрываете, — заметила она.

— Да, сударыня…Еще три подобных хода, и вам нужен будет казначей.

Принцесса, тасовавшая карты, подняла свой огненный взгляд на Фуркево.

— Мсье де Шавайе прекрасно исполняет эту должность, — сказала она. — Не видели ли вы его?

— Ах, сударыня, какой удар был бы для маркиза, если бы он вас услышал!

— Что же ужасного в моих словах?

— Их любезность, — ответил Поль.

Герцогиня сдала карты и снова выиграла; дукаты сыпались в её руки.

— Ваши слова загадочны, — возразила она. — Объяснитесь.

— Если приехать поздно — всего лишь неприятно, не быть совсем — ну не несчастье ли?

Сверкающие глаза герцогини впились в лицо Фуркево, потом внезапно потупились.

Поль видел, как она побледнела под румянами. Тасуя карты дрожащей рукой, она молчала несколько минут, и наконец возразила:

— Но как бы поздно не приезжали, однако приезжают.

Поль покачал головой.

— Ни поздно, ни рано, сударыня.

Эти слова были произнесены таким серьезным голосом, что принцесса вздрогнула.

Разговор в ту же минуту стих. Игра продолжалась, прерываемая только восклицаниями.

»— Лед тронулся, — подумал Поль, — или я разучился понимать сердце женщины, или она станет меня расспрашивать.»

Он вынул из кармана горсть дукатов и очень серьезно принялся за игру. Герцогиня не обращала на него внимания; он не смотрел на нее.

По окончании игры герцогиня встала; легкое движение её длинных ресниц предупредило Фуркево. Это движение было почти незаметно, но его проницательный и верный взгляд все понял. Он пошел за герцогиней Беррийской в сад.

Она вошла в аллею, которая вела к бассейну Аполлона.

В ту минуту, когда герцогиня обернулась, Поль был рядом.

— Это вы? — она искусно притворилась удивленной. — Я думала, вы далеко…

— Я должен бы быть далеко, потому что вы желаете быть одни. Но вечер — час раздумий. Я думал о Венере, сияющей в небе, и следовал за вами против воли.

После этого небольшого мадригала Фуркево поклонился, как человек, готовый удалиться.

— Нет, — живо прибавила герцогиня, — раз вы уж здесь, так оставайтесь.

»— Наконец-то, — подумал Поль. — Сколько хитростей, чтобы добиться немного откровенности.»

— Кстати, — простодушно спросила герцогиня, — что это вы говорили мне за игрой? Я вас не поняла.

— Но, — отвечал Поль столь же простодушно, — я, кажется, говорил о непостоянстве времени…

— Да, сначала, но потом…

— Сударыня, я не смею о том вспомнить.

— Хорошо, я буду смелее, чем вы.

— Так помогите мне, сударыня.

— Вы говорили, кажется, о де Шавайе.

— Точно.

— По этому поводу вы задали какую-то загадку, решить которую я совершенно не могу.

— Это и есть причина моего смущения.

— Вы пробуждаете мое любопытство.

— Поэтому я должен объясниться?

— Сию же минуту, если не боитесь меня разгневать.

— О, сударыня, эта угроза возвращает мне мою смелость…Я скажу.

— А я слушаю.

— Но прежде, сударыня, простите ли вы меня?

— В загадке, стало быть, таится преступление?

— Почти.

— Хорошо! Вы обратитесь к отцу Телье, и он даст вам отпущение грехов.

— Берегитесь, сударыня, дело ведь идет о казначее вашего королевского высочества. А до этого рода преступлений отцу Телье нет дела.

— Да говорите же, я умираю от нетерпения.

— Итак, сударыня, казначей вашего высочества дрался на дуэли.

Герцогиня поспешно переспросила:

— На дуэли, вы говорите?

— Да, сударыня.

— И его не было, потому что он…

— Ранен, — живо прервал её Фуркево.

Герцогиня Беррийская побледнела и оперлась на мраморный пьедестал бога Пана, игравшего на флейте.

— Жизнь де Шавайе вне опасности, — продолжал Поль, — но он довольно серьезно ранен и будет оставаться в совершенном уединении на протяжении шести недель или двух месяцев.

Принцесса поднесла платок к немного дрогнувшим устам и посмотрела на собеседника.

— Вы не напрасно колебались, граф, — сказал она, — королевские указы так строги. Но открывшись мне, вы забыли только одно.

— Что именно, сударыня?

— Имя противника господина де Шавайе.

»— Вот, наконец, переходим к главному,» — подумал Поль.

— Что ж, вы опять колеблетесь? — продолжала она.

— Он перед вами, сударыня.

— Вы, вы, его друг, самый искренний! Это невозможно, — вскричала она.

— Если другой утверждал бы мне это, я усомнился бы, как ваше высочество. Но согласитесь, сударыня, что мое свидетельство в этом случае не может быть подозрительным.

— Причина этой дуэли, причина, мсье?

— Причина, сударыня, из числа тех, — отвечал Поль, смело преклоняя колено, — которые поверяют на исповеди, шепчут в летние ночи нежному зефиру, пересказывают внимательным и молчаливым озерам. Ее нетрудно угадать!

Дерзость этого движения и ещё более неожиданность этих речей смутили герцогиню Беррийскую. Взволнованная и раскрасневшаяся, она смотрела на молодого человека, стоящего на коленях, и сделала, наконец, ему знак встать.

Поль грустно покачал головой.

— Нет, сударыня, не прежде, чем вы простите мне мое преступление. Я не заслужил этой милости и надеюсь только на ваше великодушие.

— Но, мсье, встаньте же; кто-нибудь может зайти и вас застать…

Поль думал, что он бы точно мог заночевать в Бастилии, войди сейчас кто-нибудь. Но такая безделица его не пугала.

— Мне нужно прощение моей вины, сударыня. Если я не получу его, я останусь у ваших ног с опасностью умереть.

— Ну, мсье, не умирайте, — вздохнула принцесса. — Довольно и одного раненого. Я принуждена вам простить…Но с условием.

— Приказывайте, сударыня.

— Не возобновляйте нашего разговора.

В аллее послышались шаги, и герцогиня исчезла, подобно лани.

Поль видел, как она бежала во мраке, и встал.

»— Не прав ли был Эктор?» — подумал он.

ГЛАВА 44. ПРИДВОРНЫЙ ЛАКЕЙ

После всех тревог предшествующих дней наступило полное спокойствие. Погребенный в уединении павильона, Эктор жил для Кристины и предавался мыслям о счастье. Его отсутствие при дворе, замеченное людьми, привыкшими за всем наблюдать, приписано было болезни, в которую одни верили искренне, другие притворялись, что верили, что было одно и то же. Одна только герцогиня Беррийская, может быть, помнила о нем, но не показывала вида. Мсье де Фуркево, выдумавший такой чудный предлог для дуэли, смело вступил в область любезных отношений и вел себя как подлинный Амадис. Что касается шевалье, он исчез, и пребывание его в Париже оставило так же мало следов, как полет ласточки в воздухе. Он больше не появлялся в гостинице «Царь Давид» и, несмотря на неутомимые поиски брата Иоанна, чей изобретательный ум истощался в новых хитростях, не удалось открыть, где скрылся их неуловимый враг.

Это полное спокойствие тревожило больше всего Сидализу. Она видела и слышала шевалье. Холод пробегал по её жилам при одной мысли о нем. В один день он открыл перед ней тайные бездны своей души. Она углубилась до дна в это бесстыдство и коварство. То, что она о нем знала, не позволяло ей надеяться, что он отказался от своих намерений. Ей только невозможно было угадать, с какой стороны готовился удар. Она хотела выпытать кое-что у мсье д'Аржансона, но тот оставался непроницаемей ночи. Гибкий, как змея, он избегал беспрестанно сетей, которые Сидализа ему расставляла в их кратких дружеских беседах.

Однажды, выведенная из терпения, она прямо перешла к делу. Начальник полиции слегка нахмурил брови.

— Я ожидала этого, — возразила она, — но все ваши грозные взгляды меня не остановят.

Мсье Вуайе-д'Аржансон взял тогда руки Сидализы и посмотрел на неё с особенным выражением лица, принимаемым им в подобных случаях.

— Милое дитя, — сказал он, — вы играете, как птичка, но берегитесь, чтобы не попались в сети птицелова. Вы прикусываете свои хорошенькие губки, и я вижу, что тысячи вопросов готовы с них сорваться. Позвольте мне только сказать вам, что если бы я, начальник полиции, имел своим противником, — не говорю шевалье, — но подобного ему, — клянусь честью дворянина, я отказался бы от борьбы.

После этого мсье Вуайе-д'Аржансон встал, и актриса не могла больше ничего от него добиться. Этого было достаточно, чтобы усилить её беспокойство.

Прошло некоторое время. Обитатели павильона мадам д'Аржансон, мсье де Блетарен, Эктор и Кристина наслаждались днями спокойствия.

Однажды одно слово вывело Эктора из состояния блаженного покоя. Это слово было произнесено Рипарфоном.

— Его светлость герцог Орлеанский виделся с его высочеством наследником, и наследник вас ожидает.

Эти простые слова произвели на Эктора действие, производимое военной трубой на доброго коня. Но затем им овладело сомнение и беспокойство, которые часто тревожат самые твердые души. Он удержал свою лошадь, возвращавшую его в Версаль, и глядя на Рипарфона, произнес:

— Не безрассудно ли я поступаю? Что мешает мне наслаждаться мирным и спокойным счастьем в продолжении долгих лет? Сотня лье — это расстояние, которое можно преодолеть за четыре или пять дней.

Ги обратил свои проницательные глаза на Эктора.

— О чем вы? — спросил он.

— О том, что мадмуазель де Блетарен, её отец и я могли бы безопасно выехать за границу, скрыться в Англии, Голландии, Швейцарии, где бы то ни было, и жить там никому не известными, счастливо и далеко от всякого шума, как ласточки в своем гнезде… Это счастье, я его чувствую, я его понимаю, я его угадываю…

— Что же вас тогда останавливает?

— То, что остановило бы и вас. Честь моего имени и моего рода.

Ги пожал руку Эктора.

— Я ожидал этих слов, — сказал он, — вы правы, друг. Мы, дворяне, рабы имени, и если мы изнемогаем под его гнетом, мы не имеем права жаловаться. Но эта неволя — законная плата за преимущества! И поверьте, счастья вне Франции вы не найдете. Не покинули ли вы, как воин, свое знамя в опасности; как дворянин, своего короля, находящегося в опасности; как француз, вашу отчизну среди бедствий? Вы будете влачить за собой тройные угрызения совести, и все ваше счастье испарится через раны сердца, как вода, вытекающая в трещины разбитой вазы.

— Я очень хорошо знаю, — ответил Эктор, — что я остаюсь, и останусь, хотя бы сама смерть ожидала меня в конце пути.

Впереди показался огромный парк Версаля.

Эктор выпрямился в седле.

— Я мечтал, — сказал он, — а теперь начинаю действовать.

Герцог Орлеанский, предупрежденный о прибытии Шавайе, ожидал его в своих комнатах.

— Идите же сюда! — воскликнул он, лишь только завидел маркиза. — Столько дней вас не было видно; но найдите средство вырвать подобного вам Телемака с острова Калипсо…

— Ваша светлость, — сказал Эктор, — вы превращаете в огорчения всю мою радость.

— Почему?

— Потому что ваши слова заставляют меня бояться, что я потерял много времени.

— Именно потому, что вы потеряли свое время самым приятным образом, я ждал до последней минуты, чтобы вас не потревожить.

— Это ваши правила, — сказал Рипарфон.

— Тем хуже для вас, если ваши не таковы…Эти самые лучшие. Но оставим этого нелюдима, мой милый Шавайе, и следуйте за мной к его высочеству наследнику, желающему вас принять.

Наследник встретил Эктора холодновато. Ему было тогда тридцать лет, и он тщательно готовился к трудному ремеслу короля, к которому призывало его рождение, но которое ему никогда не суждено было исполнить. Он был аккуратен, верен данному слову, неутомим в труде, любознателен в делах, относящихся к поддержанию блеска его короны и благоденствия его народа. Двадцать три или двадцать четыре миллиона людей были благодарны ему за его намерения и ожидали часа, когда могли бы отблагодарить его за заботу о них.

Со времени смерти отца, первого наследника престола, молодой герцог Бургундский посвятил себя изучению дел, присутствовал на совещаниях министров, свыкался с самыми трудными сторонами управления государством и приказывал подавать подробный отчет об иностранных делах.

Немного застенчивый, но уверенный в себе, наследник обладал, подобно знаменитому деду, великим искусством удерживать каждого на своем месте и дать почувствовать силу своего достоинства, никого не оскорбляя. Короткость отношений с ним была невозможна, но он был любим за свою правоту и добродушие и умел, не показывая вида, внушать каждому почтение и преданность к себе. Франция больше предчувствовала, чем была убеждена в добрых и святых качествах его сердца и ума. Она надеялась когда-нибудь отдохнуть под легким скипетром молодого короля и избавиться от продолжительных и ужасных войн, ознаменовавших таким блеском первые годы царствования Людовика XIV, но принесших столько тени и траура на закате его жизни.

— Мой кузен, герцог Орлеанский, говорил мне о деле, в котором вы принимаете большое участие, мсье, — сказал наследник, лишь только увидев Эктора. — Вы преданно служили королю. То, что я смогу для вас сделать, я сделаю. Это мой долг, положитесь в том на меня.

— Я вам признателен навечно, — ответил Эктор.

— Я требую только, чтобы вы продолжали, как начали.

— Ваше высочество!

— До меня также дошла молва о ваших военных подвигах. На некоторое время вы были забыты, но король уже загладил несправедливость, жертвой которой вы стали, и я постараюсь, чтобы вы не подверглись подобной несправедливости впредь.

— Я исполнял свой долг, не рассчитывая на награду.

— Я знаю, но мой долг вам её предоставить.

— Если ваше высочество так ко мне милостивы, то позвольте мне взять на себя смелость просить вас за друзей, милых мне, страждущих и не заслуживающих своих страданий.

Наследник улыбнулся.

— Герцог Орлеанский говорил мне об этих милых друзьях. Об отце и дочери, если не ошибаюсь.

— Благородной девушке, на которой я пламенно желаю жениться, — отвечал Эктор, хорошо понявший взгляд, брошенный на него наследником, самым скромным и невинным человеком при дворе.

— Мы долго разговаривали о вас с моим кузеном, герцогом Орлеанским. Он был свидетелем ваших действий в Италии. То, что рассказал он мне на ваш счет и что слышал я от короля, породило в моей душе уважение к вам, которое я не замедлю продемонстрировать.

Эктор благодарил герцога Орлеанского взглядом и готов был отвечать, но наследник остановил его.

— Но дело не о вас, — продолжал он, — господин де Блетарен, как и его дочь, подвержены опасности. Займемся сначала ими.

— Они уже спасены, если вы удостаиваете их своего покровительства.

Наследник покачал головой.

— Будь я тем, кем есть милостью Божьей король, наш повелитель, я смело бы вам сказал: да, они спасены. Но царствует Людовик XIV, мсье.

— Да, — сказал герцог Орлеанский, — более гордый среди бедствий, нежели при своих победах, он пережил своих современников, как надменный дуб, возвышающийся над сокрушенными деревьями леса.

— Да продлит Господь его жизнь для счастья Франции! — воскликнул наследник.

— Да хранит его Бог! — повторили герцог Орлеанский и Шавайе.

— Я говорил вам, кажется, — сказал наследник после краткой паузы, — что положение господина де Блетарена было неважным. Я получил подробный отчет о его деле. Случаю было угодно, чтобы в беспорядках, ознаменовавших регентство её величества Анны Австрийской, этот вельможа часто привлекал к себе внимание. Он проявил храбрость, неукротимую пылкость и редкие военные достоинства, которые продемонстрировал в победах над королевскими войсками. Но как был он забыт в милостивом манифесте, простившем преступления стольких виновных? Не знаю. Была ли это случайная забывчивость или скрытая воля? Кто это может знать? И, извлекая его имя из забвения, в которое оно погрузилось, не пробудим ли мы этим дремлющую опасность?

— Если он виновен, ваше высочество, я в том согласен, что другие были столько же и больше него виновны. Он был в дружеских отношениях с семейством Конде. Он уступил слепой пылкости молодых лет и влечению сердца.

— Я это знаю и справедливость требует, чтобы он получил прощение, данное другим. Не губят же кустарники, когда щадят большие деревья.

Это было сказано твердым голосом, в котором уже слышался король. Видно было, что говоривший — внук Людовика XIV.

— В общем, — продолжал наследник, — если в молодости господин де Блетарен был виновен — и мы надеемся, что с Божьей помощью междоусобные войны не возвратятся более в государство, — он много страдал в продолжение своей скитальческой жизни и безутешной старости. С тех пор протекло много лет. Милосердие приличествует королям, представителям милосердия Господня на земле, и я постараюсь, чтобы дед мой проявил его в отношении де Блетарена.

— На вас снизойдут благословения трех сердец, ваше высочество. Они уже молят за вас.

— О, не торопитесь! Я знаю, чего хочу, но не знаю, что могу.

Разговор был окончен. Эктор хотел удалиться, но наследник, взяв под руку герцога Орлеанского, вышел вместе с ним из кабинета.

В соседней комнате в этот момент оказался придворный лакей. При виде трех особ он обернулся, и на лице его явилось удивление.

Это был брюнет с румяным лицом, лет пятидесяти отроду.

Он стал в простенке, наблюдая в зеркале за движениями трех собеседников. Его руки слегка дрожали, губы немного побледнели.

— Эй, — сказал наследник, заметивший его. — Здесь очень жарко, прошу подать мне стакан смородинной воды.

Лакей молча вышел и вернулся через минуту с подносом, на котором стояли стакан и графин.

У выхода наследник остановился.

— Положитесь на меня, — сказал он, обращая взгляд к Эктору, — я уважал вас, не зная лично. Познакомившись же с вами, я вполне готов служить вам. Поэтому почитайте сделанным все то, что я смогу.

Придворный лакей стоял рядом, он взял стакан в одну руку и наливал другой. При последних словах наследника рука его так сильно задрожала, что слышен был звон горлышка графина, ударявшегося о край стакана.

Но Эктор, полный признательности, не обратил внимания на смущение лакея, как и герцог Орлеанский с наследником.

Он снова поблагодарил своего покровителя и вышел, оставив наследника, который возвратился в свой кабинет.

Оставшись один, придворный лакей перевел взгляд, горевший огнем, с двери, в которую вышел Эктор, на дверь, закрывшуюся за наследником.

— Хорошо, — сказал он, — а я-то ещё колебался! Теперь я решился!

ГЛАВА 45. ТРАГЕДИЯ

Когда Эктор передал свой разговор с наследником Блетарену, старый вельможа поднял руки к небу в знак благодарности. В первый раз, может быть, за долгие годы надежда зародилась в его сердце, и он предался мечтаниям. В чем могли отказать будущему королю Франции? Оставалось ждать только несколько дней, не более как несколько недель, и престарелый отец сам поведет свою дочь к алтарю.

Вечером при прощании Блетарен обнял Эктора и соединил его руку с рукой дочери, сказав:

— Дети, мы можем ждать. Ночь проходит, и для нас начинает светать.

Удар грома должен был пробудить всех троих.

9-го февраля 1712 года её высочество наследница внезапно занемогла, 12-го её уже не было на свете.

Она была прелесть и душа двора. С её смертью траур поселился в Версале. Странная болезнь, её похитившая, не имела названия. На её теле показались страшные признаки. К ужасу этой внезапной кончины присоединялся ужас её неизвестной причины. Грозные слухи носились между придворными; повторяли шепотом слова, вырвавшиеся из уст медиков; пересказывали некоторые замеченные признаки, и ужасные подозрения, переходя из уст в уста, поколебали вскоре умы самые твердые и самые неверующие.

13-го его высочество наследник отправился в Марли, чтобы не видеть погребальных приготовлений, готовых наполнить своим ужасом комнату усопшей. Король выехал из Версаля в ночь и ожидал внука.

Людовик XIV был более растроган, чем хотел показать; смерть её высочества наследницы была величайшим огорчением, которое он когда-либо испытал. При жизни она его развлекала, и он любил её за доставляемую радость. Она умела нравиться этому угрюмому и важному старцу, для которого в жизни уже не оставалось радости. Выходя от нее, когда дыхание смерти уже коснулось бледного лица наследницы, король заплакал.

Небольшое число придворных собралось в приемной в Марли, чтобы приветствовать наследника. Шавайе, Рипарфон и Фуркево прибыли первыми. Когда наследник показался в дверях приемной, придворные вздрогнули.

Перед ними был другой человек. На лице принца был заметен отпечаток ужасного расстройства. Его глаза были красны. В них читалось выражение безграничного всепожирающего отчаяния. Смертная бледность покрывала его руки, по которым пробегала иногда лихорадочная дрожь. Блеск молодости исчез с лица, постаревшего на десять лет. Наследник шел медленно, глядя перед собой невидящими глазами.

Движение в толпе придворных пробудило его от горестного уныния. Он поднял голову и окинул собравшихся взглядом. Рипарфон, Шавайе и Фуркево приблизились, чтобы с ним раскланяться; он узнал их и грустно улыбнулся.

— Я не забыл о вас, маркиз, — сказал он Эктору

— Выше высочество, — произнес Эктор, готовясь поднести к губам руку принца.

— Не благодарите меня, — сказал принц, — пребывая в собственном несчастье, приятно сделать немного добра…Жизнь поддерживается в нас счастьем наших друзей.

Две слезы блеснули на ресницах наследника.

— Я собрал доказательства для короля, — продолжал он, — и с ним скоро переговорю…Но вы позволите мне отложить это на несколько дней, не так ли?

— Ваше высочество, думайте только о себе, об одном себе! — вскричал Эктор.

— О себе? А зачем я буду думать о себе? Я теперь один.

Голова наследника опустилась на грудь, руки бессильно повисли, а лицо покрылось бледностью.

Глубокое молчание водворилось вокруг. Придворные, неподвижно застыв в приемной, старались сдерживать дыхание. Даже самые молодые и легкомысленные уважали ту необъятную горесть, в которую погрузилась душа принца.

Между тем король ждал принца, который оставался неподвижным.

— Ваше высочество, — сказал Рипарфон, — король вас ожидает. Перенесите это последнее испытание с мужеством.

— Ваше высочество, — сказал Рипарфон, — король вас ожидает. Перенесите это последнее испытание с мужеством.

— Ваше высочество, дворянство Франции обращает к вам взор, как на свою единственную надежду. Неужели вы позволите покорить себя несчастью и предстанете королю с этим убитым видом?

— Ее нет на свете, мсье. Ее нет более на свете, говорю я вам…И она меня призывает к себе.

Эктор вздрогнул при этих зловещих словах, но почтительно взял принца за руку и тихо увлек к дверям комнаты короля. Наследник машинально повиновался. Его лицо было покрыто слезами, которые текли, им не замечаемые.

Дверь ещё не притворилась, как послышались рыдания престарелого деда и внука, бросившихся в объятия друг друга.

Сердце Эктора рвалось из груди. Он не смел поднять глаза на своих друзей, боясь прочесть на их лицах опасения, наполнявшие его душу. Рипарфон и Поль не могли отвести глаз от двери, закрывшейся за наследником престола. Мрачное беспокойство выражалось на их лицах. Внезапно пораженные ужасом, они измеряли мыслью расстояние, которое наследник миновал за эти три дня, приближаясь к своей могиле. Будущий король стоял в ней одной ногой; ещё шаг, и он в неё низвергнется.

— На то воля Божья, — прошептал Рипарфон.

Вечером разнесся слух, что наследник слег с сильным жаром. У него проявились те же признаки, что сопровождали болезнь её высочества наследницы. Ужас распространился при дворе. Многие чистосердечно плакали. Старые вельможи, видевшие Людовика XIV во всемогущем блеске его славы, спрашивали сами себя, что станет с этим несчастным государством, вверенным рукам ребенка, и с горечью вспоминали бедствия, обозначившие регентство королевы Анны. После стольких ударов, смерти первого наследника, жестоких поражениях в стольких битвах, после столь продолжительных бедствий, когда король со дня на день мог быть призван к престолу Господню и присоединиться к своим предкам в подземных склепах Сен-Дени, — неужели истощенной Франции готовилось это последнее и ужасное испытание?

Другая грустная мысль тревожила Эктора. Болезнь наследника отсрочивала исполнение его самых сладких надежд. Его смерть их уничтожала. Роковая судьба тяготела над его жизнью и вынуждала к новой борьбе в ту минуту, когда его усилия, казалось, увенчались успехом.

Смятение, царившее при дворе, было неописуемо. Стало известно, что болезнь час от часу усиливалась, и что врачи, призванные к изголовью наследника, исчерпали все способы в бесполезных попытках спасти положение. Страдания мученика временами становились невыносимы. Едва медики выходили из комнаты наследника, на них набрасывались с вопросами, но их молчание и короткие ответы ясно заявляли, что болезнь оказалась сильнее медицинского искусства.

Старый Фагон суетливо расхаживал взад — вперед со встревоженным лицом. Буден, врач наследника, говорил, что он никогда не видел ничего подобного, и что только чудо могло спасти внука Людовика XIV. Только Марешаль, королевский хирург, упорствовал в том, что у наследника просто горячка. Все внимали их словам, схватывали их на лету, перетолковывали, и общий ужас возрастал ещё больше.

Красные пятна, показавшиеся вдруг на теле, позволили думать, что это могла быть корь, и воскресили надежду. Молва о том разнеслась было повсюду. Но тут многие вспомнили, что те же пятна и в большем числе появились на теле её высочества наследницы перед смертью.

К концу третьего дня, 16-го, из комнаты умирающего вышли Фагон, Буден и Марешаль, страстно споря между собой.

— Нет! Нет! — вскричал Марешаль, ударяя о ковер своей длинной тростью, — я утверждаю, что это невозможно, что вы принимаете вымышленный страх за действительность, и что подобные случаи встречаются ежедневно!

— А я утверждаю, — отвечал в запальчивости Буден, — что я никогда не видел подобных ужасных признаков ни у одного больного, что это превышает наши знания, и что все средства на свете нисколько не помогут.

— Это болезнь без имени, — сказал в свою очередь престарелый Фагон, покачивая головой, — или лучше сказать, её имя я не смею произнести вслух.

Марешаль покачал головой.

— Это корь.

— Это яд! — вскричал гневно Буден.

Бомба, упавшая посреди галереи, не произвела бы среди присутствующих такого действия, как эти слова, произнесенные с необычайной запальчивостью.

Трепет ужаса пробежал по толпе. Рипарфон взял под руку Марешаля и увлек его в сторону. Эктор и Поль пошли с ними.

— Мы слышали и вас, и того, другого, — сказал герцог Марешалю, — ваши мнений противоположны. Скажите нам честно, положа руку на сердце, какое из них справедливо.

— Я сам того не знаю, — сказал Марешаль. — Но я не считаю нужным пугать старого короля ужасной мыслью о систематических отравлениях в его семействе.

В это время камердинер наследника, подойдя к Марешалю, спросил, не видел ли тот ящичка с испанским табаком, присланного королем Филиппом V её высочеству наследнице, — его спрашивал принц.

— Постойте, — сказал Эктор, — кажется, я его видел в кабинете его высочества на туалетном столике. Я заметил его мимоходом. Сейчас найду.

В ту же минуту он оставил Поля и Ги и вошел в кабинет наследника через боковую дверь.

Войдя, он нашел там придворного лакея. При виде Эктора лакей, отворявший маленькую дверь, побледнел и остановился. Но стоял он в тени и Эктор не заметил его внезапного смятения.

Обшарив все углы, Эктор не нашел ящичка.

»— Странно, — подумал он, — я же помню, что его видел.»

Лакей замер неподвижно перед полурастворенной дверью.

— Не видели вы ящичка на этом столике? — спросил его Эктор.

— Ящик с испанским табаком, присланный в подарок её высочеству наследнице? — спокойно спросил лакей.

— Да, точно.

— Вот уже час, как я повсюду роюсь, чтобы отыскать его…Его высочество спросил про ящичек в моем присутствии.

— И вы его не видели?

— Я его видел сегодня утром, но он исчез.

Эктор ещё раз окинул взглядом все вокруг и вышел из кабинета.

После его ухода лакей вынул из-под полы довольно большой ящичек и опустил его в карман.

К вечеру наследник начал бредить, и двор узнал, что не осталось никакой надежды.

Король в последний раз пришел обнять внука. Мертвая тишина сопровождало его по пути.

В полночь отслужили мессу в комнате наследника с отворенными настежь дверями. Придворные офицеры его свиты, множество преданных ему дворян, собравшихся в приемной, присутствовали при совершении таинства, опустившись на колени в глубоком благоговении. Наследник приобщился Святых Тайн и попросил приблизиться близких ему людей.

В ту минуту, как наследник велел приблизиться Эктору, придворный лакей, бывший в комнате, будто неумышленно подошел к кровати. Его руки и глаза, казалось, были заняты приведением в порядок склянок и чаш, но слух навострен. Эктор же видел перед собой только наследника.

— Маркиз, — сказал ему наследник слабым голосом, с лицом, выражавшим ужасные страдания, — смерть застигла меня прежде, чем я успел выполнить то, что намерен был сделать…Но будьте спокойны…Я составил некоторые выписки, которые лежат в кабинете на моем письменном столе…Герцог Беррийский, мой брат, вручит их королю, и он, из любви ко мне, исполнит все, что я от него прошу.

Эктор стал на колени, взял руку принца и поцеловал её со слезами.

— Ступайте, мсье, и молитесь обо мне, — произнес наследник.

Придворный лакей не пропустил ни единого слова.

В восемь часов принц глубоко вздохнул и отдал душу Богу.

ГЛАВА 46. НЕМНОГО ПЕПЛА

Эктор не сомневался, что король не решится отказать в просьбе умирающего внука. Оставалось только ждать.

Торжественный траур омрачил дворцы Версаля и Марли, где замолк малейший шум. Но самые глубокие огорчения в душе короля вскоре миновали. Прогулки, карты, приемы, охота снова заняли свое обычное место, а этикет наложил на все свой холодный и важный отпечаток.

Однако вскоре стало заметно явление, на которое Эктор сначала не обратил внимание, слишком погруженный в чистосердечность своей скорби: общество вокруг него редело.

Странные взгляды сопровождали его, когда он являлся в приемных Версаля или Марли. Принужденные поклоны отвечали на его вежливость. Можно было сказать, что его сопровождала отравленная атмосфера.

Наконец случай открыл ему глаза. И если ослепление было глубоко, то пробуждение — ужасно.

Однажды утром, возвращаясь со свидания с Кристиной, он встретил в лесу Фуркево в сопровождении Рипарфона и Кок-Эрона.

При виде Эктора Поль едва сдержался от удивления и завернул руку в плащ. Эктор спрыгнул с лошади и взял руки своих друзей.

— Ах! — поспешно вскрикнул Фуркево, отдергивая свою.

— Что еще? — спросил Эктор.

— Ничего, — ответил Поль, поправляя плащ.

Эктор взглянул на Кок-Эрона, в отдалении покручивавшего свои усы.

— Кровь! — вскричал он, видя одежду и руку своего слуги, обрызганные в крови.

— Тьфу! — заметил Кок-Эрон, пряча руку в складках плаща. — Наверно, я оцарапал пальцы о какой-нибудь куст.

— Вы дрались, дрались оба! — вскричал Эктор.

Друзья молчали.

— Дуэль без меня…Я этого вам никогда не прощу, — сказал Эктор.

Рипарфон стоял, потупив глаза и не говоря ни слова.

— Все заставляет меня думать, что тут замешан я. Ваше молчание говорит мне это довольно ясно, — сказал Эктор. — Скажите мне всю правду, прошу вас.

Рипарфон колебался. Но тут вмешался Кок-Эрон. Топнув ногой, он произнес:

— На ваш счет говорили оскорбительные вещи в присутствии мсье де Фуркево, и мсье Фуркево дрался за вас.

— Вот большое дело, — прибавил Поль, видимо, раздосадованный словами Кок-Эрона, — вы бы то же сделали на моем месте.

— Не в этом дело, — ответил Эктор, — и я не стану благодарить вас, боясь обидеть. Мы — три старых товарища и отвечаем друг за друга.

— Разумеется, и к чему столько слов из-за небольшого удара шпагой, — сказал Поль, старавшийся предотвратить дальнейший разговор.

— Но мне кажется, я имею право спросить, — продолжал Эктор, — какое оскорбление нанесено моему имени.

— Оно смыто кровью…Этого достаточно, — произнес Рипарфон.

— Нет же, недостаточно! — вскричал Кок-Эрон. — О! Вы можете хмурить брови и сердиться сколько вам угодно…Я скажу всю правду, и ничто мне не помешает…Вы родственник маркиза, моего господина…Ваша воля молчать насчет дела, касающегося чести маркиза, но я поклялся служить маркизу повсюду, и я расскажу.

По поведению Кок-Эрона было видно, что никто не может удержать его. Рипарфон это понял.

— Говори, если тебе это нравится, — сказал он, — но не здесь, по крайней мере.

— Вы правы, герцог, — холодно отвечал Кок-Эрон, — я подожду.

Приехали кареты, за которыми посылали, и все молча отправились в Париж.

— Ну, наконец, — сказал Эктор, когда они вошли в комнату графа, — вы расскажете мне все, я надеюсь!

— Откровенно признаться, вам нечему радоваться, — ответил Поль.

— Стало быть. то, что вы мне скажете, — ужасно?

— Пусть говорит Кок-Эрон, раз уж вызвался, — вмешался Рипарфон.

— Пожалуй! — буркнул старый воин.

Кок-Эрон с сердитым видом отстегнул шпагу, бросил плащ, и став против Эктора, произнес:

— Во-первых, маркиз, надо, чтобы вы знали, как вы должны быть благодарны этим господам.

— Начинай с главного и оставь свою благодарность в покое, — заметил Поль.

— Всякий говорит, как ему нравится, и я расскажу по-своему! Либо говорите вы.

— Да говори же!

— Продолжаю. Господин Рипарфон, который не говорит ни слова, тоже дрался. Эта тройная дуэль началась вчера вечером в саду. Два дворянина разговаривали на берегу пруда. Ваши друзья шли мимо, они слышали, что произнесли ваше имя, и остановились. Я был с ними. Разговор продолжался. Я готов был броситься на говоривших, но герцог удержал меня. «-Еще не время,» — сказал он. Наконец мсье де Фуркево бросился к собеседникам: «-Вы лжете,» — вскричал он. Тот и другой отступили. Граф держал руку на эфесе своей шпаги. Они уже вынули свои, когда вмешался герцог. «— Граф де Фуркево, мой приятель, прав, — сказал он. — Вас двое, нас тоже двое, но здесь не место для объяснений, и мы будем драться днем, если вам угодно.» Условились о времени и месте, и разошлись. Я был взбешен. Слышать то, что я слышал, и спокойно лечь спать! На рассвете мы отправились в глухую часть леса, меж двух холмов, где караульные проходят не чаще раза в год. Те лгуны вскоре к нам присоединились. Лакей, бывший с дворянином помоложе, начал отпускать шуточки. «— Эй, приятель, замолчи, — сказал я ему, — или я тебе переломаю ребра.» Он не слушался. Наши господа уже принялись за дело. Я выдернул шпагу и принудил шутника сделать то же, и миг спустя ранил его в горло. Его товарищ, человек с характером, хотел за него отомстить. Я убил его на месте. Тут я услышал громкий стон. Это противник Фуркево качался, прижимая руку к груди. Кровь струилась через его пальцы. «— Ей-Богу, поделом,» — сказал я. Что касается господина Рипарфона, тот опустил шпагу. Перед ним стоял его противник, обезоруженный, пристыженный и безмолвный. В общем итоге — двое убитых и двое раненых. Но низкие клеветники ничего больше не скажут.

— Это прекрасно, — возразил Эктор, — но что говорили эти дворяне?

— Это прекрасно, — возразил Эктор, — но что говорили эти дворяне?

— Отравитель? — воскликнул Эктор, вскочив с места.

— И что вы отравили его высочество наследника.

Эктор испустил вопль.

— Так и сказали?

— Да, — ответили его друзья.

— И они ещё живы! Их имена, чтобы я мог их убить!

— Они уже наказаны…Впрочем, мы поклялись молчать, — сказал Рипарфон.

Мертвенная бледность разлилась по лицу Эктора. Он упал в кресло и обхватил голову руками.

Но тут прибыл гонец и доложил, что герцог Орлеанский повсюду спрашивает Рипарфона, желая его видеть.

— Сейчас буду, — сказал герцог. — Если рана вас не очень беспокоит, поедем, Фуркево, и вы тоже, Эктор. Я предвижу, в чем дело, и думаю, что вы будете нелишними.

— Ага, — сказал Поль, — вы, стало быть, не забыли, что имя его светлости так часто поминалось вместе с именем Эктора?

Прибыв в Пале-Рояль, трое молодых людей нашли герцога Орлеанского, молча вышагивающего по кабинету. Его выразительное лицо носило на себе следы сильного огорчения и негодования.

— А, вот и вы, мсье, — сказал он при виде Рипарфона. — Да вы не один. Тем лучше. Добро пожаловать, господа. Мы все достаточно знакомы и можем говорить откровенно. Знаете, господа, что здесь произошло? — продолжал он, терзая пальцами кружево своей сорочки. — Вещь любопытная, даю честное слово! Вы молчите? Хорошо, я вам скажу, я сам. Меня, Бурбона, внука Анны Австрийской и короля Людовика XIII, главу младшей линии, обвиняют в отравлении.

— И вас тоже? — воскликнул Эктор.

— А, так я не один? — отозвался принц, — вас, Шавайе, тоже обвиняют?

— Друзья, дравшиеся за меня, кое-что знают на этот счет.

— Итак, самая низкая клевета чернит самых благородных, самых храбрых! О, вам, господа, тоже не избежать её, — прибавил принц, обращаясь к Фуркево и Рипарфону, — ваши отношения со мной слишком дружеские, чтобы вас пощадили.

— По крайней мере, мы будем в хорошем обществе, — улыбнулся Поль.

— Вы так воспринимаете дело, милый граф! Вы с удовольствием слушаете самые трагические истории! Вы смеетесь!

— Ваша светлость, я смеюсь…Да разве вы не видите, что дай я волю моему гневу, поджег бы Версаль?

— Вот что называется говорить дельно, — произнес принц, пожимая руку Фуркево. — Знаете, что я готов был сделать сегодня утром при первом известии об этих ужасных сплетнях? Я хотел ехать к королю, в Марли, и именем крои, текущей в моих жилах, просить у него позволения публично вызвать моих клеветников на дуэль.

— Прекрасно! — сказал Поль.

— Какое сумасшествие! — прибавил Рипарфон.

— Я сделал бы это, но герцогиня Орлеанская мне в том помешала.

— Она правильно сделала…Этого требовало благоразумие.

— Послушайте, милый герцог, — возразил Поль, — вы хотите взбесить меня своим благоразумием. Прекрасное благоразумие — оставаться сложа руки! Его светлость был тысячу раз прав. Надо смело бросить вызов, извлечь шпагу и убить тех, кто дерзнул представиться!

— Поэтому вы никого не убьете и никто не представится! Вы с ума сошли, воображая, что вся эта клевета примет человеческий образ и скажет:» — Разите, я здесь!» Нет, клевета таится, пресмыкается, отравляет, но не выходит с открытым лицом. Вы бы наделали много шума, вызвали много злословия, и больше ничего.

— Но нельзя же терпеть гнет этих ненавистных обвинений! — воскликнул герцог Орлеанский.

— Вы принц и не умеете терпеть? — возразил Рипарфон.

— Тереть, всегда терпеть. Вся жизнь моя прошла в покорности и терпении.

— Разве вы убьете клевету ударом шпаги?

— Нет, но, по крайней мере, убивают клеветников, — заметил Поль.

— Да, тех, которые имеют неосторожность разговаривать, когда считают, что они наедине, но кто будет достаточно дерзок, чтобы стать обвинителем перед его светлостью герцогом Орлеанским? Разве при дворе найдется дворянин, достаточно безумный, чтобы это сделать? — спросил Рипарфон.

— Это справедливо. Герцогиня Орлеанская говорила мне то же самое, — заметил принц.

— Ваше происхождение, ваше громкое имя вам покровительствуют. С вами дружит король, который в глубине сердца вас любит, потому что никакие наветы не могли заглушить в нем голоса крови. Пристыдите же ваших врагов вашей честностью, и вы заставите их молчать.

— Все это политика и интриги, а вам известно, как мало я в них сведущ, — сказал принц.

— Ваша светлость, — возразил Рипарфон, — обязанность принца изучать то, чего он не знает.

Герцог Орлеанский, ходивший по комнате, остановился и покраснел. Пламя гнева блеснуло в его глазах, но он сдержался и, шагнув к другу, протянул ему руку.

— Вы меня искренне любите, Рипарфон, — сказал он, — вы правы, и я вам верю.

— Господа, — вмешался в разговор Эктор, — теперь моя очередь говорить. Его светлость может ждать. Его происхождение служит ему защитой, но я — другое дело. Согласитесь, что я значу? Простой дворянин, все достояние которого — его честное имя. И этому достояние осквернено. Я буду защищать его до смерти. Имя, которое я хочу дать мадмуазель Блетарен, я принесу ей незапятнанным. Я объяснюсь с королем.

— С королем? — воскликнул Рипарфон. — В подобную минуту и о таком предмете?

— Я рискую своим будущим, своей свободой, может быть, жизнью, если хотите. Но я с ним объяснюсь.

— И прекрасно сделаете, — кивнул Поль.

— Наследник оставил некоторые выписки относительно дела мсье Блетарена, — продолжал Эктор. — Они находятся в его кабинете в Версале. Бумаги, которые меня интересуют, не были найдены: я справлялся и знаю это. Но я пойду сам в комнаты наследника, и когда бумаги будут в моих руках, я передам их королю, и он все узнает.

— Вы ставите на карту все, — заметил Рипарфон.

— Так ставьте же скорее, — произнес герцог. — Решительные меры всегда самые лучшие.

— Вы выиграли в первый раз, и выиграете во второй, — прибавил Поль.

Эктор пожал друзьям руки и вышел.

Он знал камердинера наследника и отправился к нему, едва приехав в Версаль.

Камердинер его выслушал.

— Я слышал мимоходом о приготовленных им выписках и отопру вам его кабинет. Туда входил только его секретарь. Один из придворных лакеев и я, мы вместе имеем один ключ от кабинета и оба туда не входили.

Эктор последовал за камердинером. Часы, в углу коридора пробили пять.

— Сейчас здесь будет его высочество герцог Беррийский…Я должен вручить ему некоторые вещи, оставшиеся от покойного наследника, — сказал камердинер.

Эктор вступил в кабинет, дверь которого, завешенная драпировкой, была полуоткрыта.

За столом, спиной ко входу, сидел мужчина. Большое зеркало, висевшее напротив на стене, отражало его лицо. Он ничего не слышал. Перед ним стояли две-три открытые шкатулки и лежала куча развернутых бумаг, которые он просматривал с лихорадочной поспешностью.

Человек был в платье придворного лакея.

Эктор остановился на пороге; шум его шагов заглушали складки драпировки и ковер на полу.

Взглянув в зеркало, Эктор узнал лакея, уже виденного им однажды в кабинете наследника в Марли, в тот день, когда он искал ящик с испанским табаком.

Эта случайность его поразила. В голове его мелькнуло странное подозрение.

Шкатулки опоражнивались одна за другой, вверяя свои тайны жадному вниманию лакея. Просматривая бумаги, он клал их на прежнее место и переходил к другим. Оставался лишь один ящик. Он нажал замок и отворил его.

В руки ему попался запечатанный пакет, лакей прочел надпись, проворно разорвал конверт, жадно пробежал глазами содержавшиеся в нем бумаги и вскричал вполголоса:

— Наконец-то!

Тут Эктор шевельнулся, и лакей поднял глаза. Взгляды их встретились в зеркале. Лакей побледнел и быстро бросил бумаги в огонь, пылавший в камине.

— Негодяй! — вскричал Эктор, устремившись к нему.

Но быстрее кошки лакей бросился в противоположный конец кабинета. Парик сполз с головы, открыв бледное чело шевалье.

Это было подобно кошмарному видению.

Эктор выхватил шпагу и прыгнул, как тигр. Но шевалье открыл дверь, скрытую в стене, и бросился бежать.

— Поздно! — вскричал он.

Эктор с разгону ударился лбом о захлопнувшуюся дверь.

Схватив обеими руками золоченые рамы, он изо все сил их рванул. Дверь немного подалась, но не отворилась. Эктор провел трепещущей рукой по лбу и прислушался. Ни малейшего звука не долетало из коридора.

Он хотел было поднять тяжелое кресло, чтобы ударить им в дверь, но остановился.

— Поздно! Поздно! — сказал он глухим голосом.

Это было предсказание цыганки, и через семь лет оно вновь поражало его слух.

Эктор обратил глаза к камину. Последние листы бумаги догорали. Он вынул лоскуток, наполовину уничтоженный пламенем, на котором ещё виднелись некоторые буквы. То было имя Блетарена, написанное рукой наследника.

Вздох вырвался из груди Эктора. Черный пепел полетел вокруг него, гонимый дыханием.

— Бедная Кристина! — сказал он, пряча на груди остатки бумаги.

Немного пепла, немного дыма — вот все, что осталось от его надежд.

— Поздно, поздно, — невольно прошептал Эктор.

Наконец он встал, бледный, но решившийся.

— Теперь к королю, — сказал он себе.

И вышел.

ГЛАВА 47. МОНАХИ — ФРАНЦИСКАНЦЫ ИЗ БЛУА

Эктор подошел к королю в ту минуту, когда Людовик XIV выходил от мадам Ментенон.

— Вам нужно говорить со мной, мсье? — спросил король.

— Да, ваше величество, — отвечал Эктор, — дело идет о моей жизни и моей чести. Я пришел просить моего короля спасти их.

Король любил, чтобы признавали его могущество. К тому же он сохранил от своей первой беседы с Эктором хорошее о нем воспоминание.

— Следуйте за мной, — отвечал король, входя в свой кабинет.

— Монсиньор, — сказал Эктор, преклонив колени, — позволит ли мне ваше величество воскресить ужасное воспоминание?

— Воспоминание, мсье? Какое?

— То, которое мне следовало забыть: воспоминание о разговоре, случайно слышанном мной в одном из постоялых дворов Фландрии.

Людовик XIV слегка ударил по ковру концом своей трости.

— Вы пробуждаете воспоминания, всегда живущие во мне, когда я желал бы их забыть, — сказал он. — Зачем напоминать мне эти низости?

— Потому, что дело идет о чести дворянина, а честь дворянина — ваша собственная, ваше величество!

— Говорите, мсье, я вас слушаю. — Эктор поднялся, а король сел в кресло, скрестив ноги, оперевшись руками на трость и глядя на Эктора в упор.

— Монсиньор, — сказал Эктор, — было совершено ужасное преступление: внук вашего величества, его высочество наследник умер от яда.

— Что вы посмели сказать, мсье? — вскричал король, приподнимаясь с кресла.

— Правду, ваше величество…Я говорю по убеждению моей совести, выслушайте же меня.

— Берегитесь, мсье, подобные слова заводят слишком далеко, — предупредил король.

— Они не могут вести дальше могилы, ваше величество, и я приношу свою жизнь в жертву.

— Вы сами того хотите. Продолжайте, — ответил Людовик XIV, снова садясь.

Глубокий ужас выражался на его лице, где королевское достоинство напрасно боролось с чувством страха, пробужденного словами Эктора.

— Преступление, поразившее его высочество наследника, сначала убило его покойную супругу, — произнес Эктор.

Людовик XIV вздрогнул.

— И тот, кого обвиняют во всех этих преступлениях, перед вами, ваше величество.

— Вы! — вскричал король, снова вставая.

— Да, ваше величество!

Король посмотрел на Эктора.

— Это невозможно,..

— О, ваше величество, благодарю вас за это слово! Я его ожидал. Оно достаточно для моего оправдания, и я не требую лучшего, но обвинен был и другой…

— Другой?

— Герцог Орлеанский, ваше величество!

— Бурбон, мсье! — вскричал Людовик XIV, у которого взыграла родовая гордость. — Бурбон! И вы смеете говорить это мне…

— Это голос клеветы, и я повторяю его для того, чтобы открыть истину.

Глаза старого короля сверкнули.

— Не трудитесь, мсье, — сказал он. — Герцог Орлеанский одной с нами крови…С его именем не нуждаются в оправданиях. Я король, и я ему покровительствую.

— Я передам эти слова его светлости, и он сокрушит клевету своим презрением. Но это ещё не все, государь.

— Что же еще? — сказал король, нахмурив брови.

— Преступление было совершено…Виновный существует, и я его знаю! Час назад он был здесь, при дворе.

— В Версале?

— Да, в Версале, возле вашего величества. Теперь он бежал.

— Его имя, мсье, его вы знаете?

— Помните, ваше величество, мнимого купца, беседовавшего с принцем Евгением в гостинице «Серебряный кубок»? Случай открыл мне его имя…шевалье Сент-Клер.

— Итак, этот шевалье?

— Он был одет придворным лакеем; я видел его здесь час назад. Этот человек — призрак, чародей, демон! Но если вашему величеству угодно будет дать мне приказание арестовать его, клянусь именем отца, я его вам представлю.

— Вы требуете королевского указа, мсье?

— Да, ваше величество.

Король вызвал секретаря.

— Проставьте имена, которые вам продиктует маркиз, и напишите таким образом, мсье, чтобы владельцу этого приказа повиновались повсюду, как мне самому.

Секретарь поклонился и взял перо.

— Довольны ли вы, маркиз? — сказал король с привычным достоинством.

— Ваше величество, даже пожертвовав жизнью, я не отплачу за все милости вашего величества. Но наступит время битвы, и я постараюсь заслужить их.

— Оно наступит, мсье, оно наступит! Действуйте, и желаю вам успеха.

На пороге король остановился.

— Я не считаю нужным прибавлять, — сказал он, — что сказанное в этом кабинете не должно выйти за его пределы.

Эктор поклонился, и король вышел.

— Какое имя следует проставить? — спросил секретарь.

— Напишите: Сент-Клер, иначе именуемый аббат Эрнандес, — отвечал Эктор.

Секретарь написал и подал Эктору королевский указ с большой королевской печатью.

— Вот, мсье. С этим указом, — сказал он, — вы имеете право арестовать шевалье Сент-Клера хотя бы у принца королевской крови.

Эктор спрятал драгоценную бумагу, сел на коня и отправился к Сидализе.

Актриса внимательно его выслушала и спросила:

— Вам нужен сам шевалье или, по крайней мере, избранное им убежище?

— Вот именно на этот счет я и пришел посоветоваться с вами.

Сидализа улыбнулась.

— Вы принимаете меня за прорицательницу?

— Нет, за прелестнейшую фею, какая только существует на земле…Мне кажется, что если вы захотите, для вас нет тайн на свете.

— Вы говорите это потому, что я случайно открыла убежище вашей возлюбленной?

— Вы так же сможете открыть убежище моего врага.

— Хорошо, я попробую.

Актриса, подперевшись хорошенькой ручкой, на несколько секунд задумалась.

— С вами ли королевский указ? — спросила она.

— Вот он.

— Доверите вы мне его на несколько минут?

— Охотно.

— Так ждите меня здесь…Я скоро вернусь.

Сидализа набросила плащ, велела подать карету и уехала.

Когда она примчалась к мсье Вуайе-д'Аржансону, дежурный швейцар доложил, что начальник полиции занят делами и никого не принимает.

— Это меня не касается, — отвечала Сидализа, поспешно написав несколько слов. — Подайте ему это и скажите, что мне некогда ждать.

Две минуты спустя Сидализу ввели в кабинет д'Аржансона, который встал ей навстречу.

Сидализа быстро окинула глазами кабинет.

— А ваши важные занятия, которые мешали меня принять? — спросила она, смеясь.

— Отложены, но не надолго, это важные дела.

— Тем лучше…Уверены ли вы, что они подождут?

— Ваши, кажется, менее терпеливы.

— Да, с терпением я не знакома.

— Я это подозреваю.

— И вы жалуетесь? Видя меня здесь?

— Я забываю причину при виде следствия, — любезно сказал граф, целуя руку Сидализы.

— Хорошо! Дар за дар; я жертвую рукой, вы предоставьте мне слух.

— Я им рискую, хотя мне предназначена была судьба Адама.

— В самом деле? — кокетливо спросила актриса. — Дело не в яблоке и ни в каком другом запретном плоде.

— Тем хуже.

— Дело в справке. И вы мне её дадите сейчас же.

— Сначала надо узнать, в чем дело.

— Откройте…Это ваша должность.

— Лучше пусть ваша собственная должность заставит меня позабыть мою.

— Вам не на что жаловаться, я вынуждена это вам напомнить.

Сидализа вынула королевский указ и, помахивая им перед мсье Вуайе-д'Аржансоном, спросила:

— Не знакома ли вам эта печать?

— Очень знакома.

— А это имя? Так что говорите мне, где он скрывается.

— Положим, что скажу. Что дальше?

— Остальное решится само собой.

— Остальное-то меня и беспокоит.

— Успокойтесь. Взят и повешен — это одно и то же.

— Посмотрим, — недоверчиво буркнул начальник полиции.

Актриса топнула ножкой.

— Ну же, вы будете говорить или молчать? Выбирайте. Я объявила войну шевалье. Тот, кто меня любит, пусть следует за мной.

— Более прелестного предводителя избрать невозможно.

— Поэтому вы скажете?

— Иначе нельзя…Разве я не на службе короля? — прибавил начальник полиции, постукивая кончиками пальцев по королевскому указу.

— Хорошо, я вас слушаю.

— Человек, преследуемый вами, не раз уже в самых различных случаях покидал Париж и укрывался в Блуа.

— В Блуа, вы говорите?

— Да, и всегда в обители добрых иноков, которые принимают его не за того, кем он есть.

— То есть волк надевает овечью шкуру.

— И наши добрые отцы забывают, что не платье делает человека монахом.

— Название обители?

— Монастырь ордена святого Франциска. На площади святого Николая, возле собора.

— Это ясно. Но являлся ли шевалье к братьям под своим подлинным именем?

— Он на это не решился. Шевалье назывался почтеннейшим отцом Исидоро Эрнандесом. Он выдает себя за испанского аббата, занятого составлением большого богословского труда, из-за чего он путешествует от библиотеки к библиотеке и из монастыря в монастырь.

— Итак, граф, будьте уверены, что это последнее путешествие шевалье Сент-Клера.

— Аминь.

Граф проводил актрису до двери.

— Вы не забудете, — прибавил он, — что вы со мной не виделись, что я вам ничего не говорил и что все это дело, от начала до конца, мне совершенно неизвестно.

— Ах! — вздохнула Сидализа, — Сколько предосторожностей! После такой откровенности — такая скрытность?

— Ну, — возразил граф, — мы уверены в прошедшем, но никогда — в будущем.

— Я буду молчать.

— Вот лучшее доказательство преданности, которое вы можете мне дать, — сказал граф.

Сидализа улыбнулась и поспешила к Шавайе.

— Ну, не теряйте терпения, — сказала она, входя, — я все знаю.

— Наконец! — воскликнул Эктор.

— Теперь, — сказала Сидализа, окончив свой рассказ, — я дам вам лишь один совет. Подождите до завтра, подождите даже день — два. Надо дать время шевалье спокойно устроиться и перестать опасаться погони.

— Возможно, вы правы, — признал Эктор.

Два дня спустя они с Кок-Эроном отправились в Блуа. Карета их въехала в город уже довольно поздно ночью. Эктор велел остановиться у ворот монастыря ордена святого Франциска.

При первом же ударе привратник отворил калитку.

— Не можете ли вы, отец мой, проводить меня к аббату Исидоро Эрнандесу? — спросил Эктор.

— Уже поздно, — отвечал монах, несколько смущенный при виде двух приезжих.

— Неважно. То, что я должен сказать аббату, не терпит отлагательств.

— Почтенный аббат много работал и теперь отдыхает.

— Он отдохнет завтра.

— Если вы непременно этого требуете, мсье, я пойду доложить. Аббат не замедлит выйти в приемную.

— Это не нужно, — сказал Эктор, останавливая монаха, — проводите нас к нему.

— В подобный час? В его келью?

— Я приехал от имени короля, отец мой, и должен выполнить приказ.

При волшебном имени короля нерешительность монаха исчезла. Он взял лампу и повел Эктора с Кок-Эроном внутрь. Там монах остановился перед дверью на первом этаже, из-под которой пробивался луч света.

— Здесь, — сказал монах.

Эктор поспешно отворил дверь и вошел. Келья была пуста. Восковая свеча горела на столе между разбросанными книгами.

— Должно быть, он в своей молельне, — сказал монах. — Когда достойный аббат не трудится, он молится.

Эктор приподнял тяжелую драпировку, прикрывавшую нишу, и вошел в молельню.

Шевалье стоял на коленях перед распятием со сложенными руками. Эктор подошел прямо к нему и коснулся его плеча.

— Встаньте, шевалье, у меня к вам дело.

Аббат вскочил на ноги при звуке столь знакомого ему голоса.

Два противника посмотрели друг другу в глаза.

— Вы, кажется, не ожидали меня видеть, — сказал Эктор.

Аббат огляделся и увидел лишь монаха, с удивлением смотревшего на эту сцену. Через миг к нему вернулась прежняя самоуверенность.

— Что вам угодно, мсье? — сказал он со смиренным видом.

— Чтобы вы следовали за мной, — отвечал Эктор.

— Следовать за вами? Куда, прошу покорно? — спокойно спросил шевалье.

— Куда будет угодно его величеству королю вас отправить. У меня приказ вас арестовать.

— Арестовать аббата! — вскричал бедный монах. — Тут какое-нибудь недоразумение.

Эктор вынул королевский указ из кармана.

— Вот печать и подпись короля, — сказал он. — Не думайте ускользнуть от меня.

— Хорошо сыграно, — прошептал аббат, наклонившись над королевским указом.

Затем выпрямился во весь рост с видом оскорбленного благородства.

— Я всегда готов повиноваться воле короля, — сказал он. — Но прежде, чем следовать за вами, позвольте мне рассмотреть в вашем присутствии несколько важных бумаг… Я прошу у вас время до рассвета…Согласитесь ли вы на мою просьбу?

Эктор колебался, но добрый монах смотрел с таким умоляющим видом, что он согласился. Впрочем, чего ему было опасаться? Он имел в руках приказ короля и решился не терять шевалье из вида ни на минуту.

— Извольте, шевалье, — кивнул он.

— Благодарю вас, маркиз, — отвечал аббат.

И с холодным спокойным видом, как будто действовал в самых заурядных обстоятельствах своей жизни, он попросил монаха позвать отца Оноре. Монах вышел.

Аббат сел к столу, уложил свои книги, сделал выписки из некоторых бумаг и сложил их связками перед глазами Эктора.

— Это мои богословские труды, которым я посвящаю свободные минуты, — сказал он.

Монах возвратился с отцом Оноре.

То был старец с седой бородой, высокого роста, хотя немного сгорбленный, но ещё бодрый. При виде Эктора он надвинул на глаза свой широкий капюшон.

— Я велел вас позвать, брат мой, — сказал аббат, — чтобы просить привести в порядок мои книги и бумаги. Я уезжаю с этим мсье в Париж по приказу короля. Не знаю, много или мало продлится мое отсутствие, почему и желал бы, чтобы все было рассмотрено и размечено по данным мной наставлениям.

— Положитесь на меня, — ответил отец Оноре.

— Помните, что я вам говорил, — сказал аббат, делая ударение на каждом слове. — Не пренебрегайте ничем, прошу вас. Труд важный…Вы окончите его по моим предыдущим наставлениям, если я слишком долго не вернусь.

— Все будет исполнено по вашему желанию, даю вам слово.

Эктор взял наудачу два-три листа бумаги, бывшие на столе. Один был исписан по-латыни, другой по-французски. Оба содержали глубокомысленные рассуждения по схоластическим богословским вопросам.

Аббат ему не препятствовал.

Отец Оноре и аббат Эрнандес пожали друг другу руки, и отец Оноре вышел.

Едва он завернул за угол коридора, как выпрямившись во весь рост, сошел с лестницы твердым и поспешным шагом, отворил свою келью, заботливо запер её дверь, снял толстую шерстяную рясу, достал письмо, спрятанное в потайном отделении большого сундука, где также лежали пистолеты, охотничий нож, сапоги и воинское платье. Потом вскарабкался на окно, посмотрел на улицу, не было ли кого из стражи, и, держась одной рукой за железную решетку, заблаговременно им подпиленную, спустился на землю.

Письмо, которое мнимый монах спрятал у себя на груди, было надписано несколько каббалистическими словами: «Преподобному отцу Телье, духовнику короля.»

В четыре прыжка он был у соседней харчевни и постучался в ворота.

— Эй, — сказал он мальчику, сонно протиравшему глаза, — здорова ли лошадь, которую я поставил сюда три дня назад?

— Да, мсье, — отвечал слуга, зевая.

— Возьми экю и проводи меня на конюшню.

Тут же совершенно проснувшийся мальчик указал дорогу всаднику, который опытными руками оседлал лошадь. Лошадь была крупная, сильная, и всадник пустил её во весь опор, миновав площадь святого Николая под самыми окнами аббата Эрнандеса.

Кок-Эрон смотрел в окно и видел несущуюся во мраке ночи тень. Но не смог узнать и разглядеть смелое лицо и хитрый взгляд Коклико.

ГЛАВА 48. ПРИЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Три часа спустя после отъезда Коклико аббат Эрнандец бросился в постель, совсем одетый. Эктор поместился в кожаном кресле, стоявшем в углу кельи. Кок-Эрон стал на часах у двери с пистолетом в руке, готовый убить аббата при первом подозрительном движении.

Но аббат спал сном праведника.

На рассвете пленник и его два стража сели в карету и выехали из монастыря, провожаемые слезами добрых иноков, пожимавших руки аббата и просивших его благословения.

— Это испытание посылается мне Богом, братья, — говорил аббат. — Я должен вынести его с терпением. Но будьте спокойны, моя невинность прояснится, и мы вскоре увидимся.

Когда лошади рванули с места, аббат поместился как можно спокойнее в одном из углов, вытянул ноги, скрестил на груди руки и спросил Кок-Эрона, который сидел перед ним:

— Сколько вам лет, друг мой?

— Во-первых, я вам не друг, — отвечал Кок-Эрон с сердитым видом, — а потом я не знаю, зачем вы меня спрашиваете.

— Просто для того, чтобы поговорить. Вам уже перевалило за пятьдесят?

— Давно.

— Это незаметно.

— Вы мне льстите.

— Я не то хочу сказать. Вы седы, но голова ваша чрезвычайно молода.

— Оставьте мою голову в покое и займитесь вашими собственными делами. Они достаточно запутаны и достойны того, чтобы занимать все ваше внимание.

— У меня есть приятель по имени случай. Он вмешается, если надо.

— Не надейтесь. Если вы задумываете какие происки, мои пистолеты вмешаются в дело.

— В них не будет нужды, любезный Кок. Люди, подобные мне, не позволяют себя убить понапрасну. Видите ли, мой милый, надо уметь пользоваться в жизни всем, даже самой смертью. Наши дни, мысли, способности, сила, все наши врожденные или приобретенные дары составляют капитал, который не следует расточать бесполезно. Я говорю вам это потому, что мне кажется, несмотря на ваши седые волосы, вам не достает опыта. Что принесла вам жизнь?

— Что это? Уж не хотите ли вы мне читать нравоучения? — вскричал Кок-Эрон.

— А почему бы нет? Я занимаюсь всем понемногу, вы это знаете. К тому же погода чудесная, дорога хорошая, лошади бегут прекрасно. Это время для дружеских признаний. И сказать ли вам, Кок-Эрон? Вы слишком простодушно удивляетесь для ваших лет. Час тому назад вы вытаращили глаза, потому что монахи орошали мои руки слезами. Они принимают меня за праведника. Что же тут для вас удивительного?

— Вы хотите, чтобы я равнодушно смотрел на глупую роль, которую вы заставляете разыгрывать этих бедных монахов? Когда я видел, как они цеплялись за складки вашей рясы и плакали, прося вашего благословения, я готов был вас задушить.

— Вы сделали бы из меня мученика, и они стали бы почитать меня ещё более.

— Какое бесстыдство! — фыркнул Кок-Эрон.

— Но, приятель, — возразил аббат, — надо уметь рассуждать обо всем на свете. Что сказали бы вы о полководце, который, желая овладеть городом, велел возвестить при звуке трубы, что в такой-то день, такой-то час он пойдет по такому-то направлению со всей своей армией и атакует стены крепости? Вы скажете, что он сумасшедший, и будете правы. На свете, мой друг, когда хотят идти направо, искусно распускают слухи, что намерены повернуть налево, иначе найдутся люди, которые вам преградят дорогу. Плут принимает облик честного человека…Удивительно, если бы они имели обо мне мнение, которого я заслуживаю.

— Вы его слышите? — вскричал Кок-Эрон, вскакивая.

— Я знаком с господином Шавайе с давних пор. Он не станет устраивать подобные сцены из-за такой безделицы. Оставьте эту привычку, мой добрый Кок, она не идет ни к вашим летам, ни к вашей должности наставника. Неужели вы понапрасну потеряли время, которое прожили на свете, и не из тех ли вы неблагодарных существ, для которых наука жизни остается навсегда неведомой? Посмотрите на свет. Из чего он составлен? Из умных людей и глупцов. Одни дурачат других. Каждому свое место, и надо уметь хорошо его знать. Если бы я скоро не освободился от некоторых предрассудков воспитания, стесняющих умы свободные, я никогда бы не был в состоянии избавиться от опасностей, в которые вовлек меня случай. Вы бы в них двадцать раз умерли, дедуля.

— Зато теперь вам не уйти от смерти. Увидим, на чьей улице будет праздник.

— Только на это и надеюсь. И уже готов к празднику.

— Вы все ещё надеетесь ускользнуть от нас?

— Как знать…Разве не родившись герцогом или пэром королевства нельзя иметь друзей и покровителей? Есть люди могущественные, личные выгоды которых заставляют не забывать меня.

— Король положит этому конец.

— А почему вы думаете, что эти люди не имеют влияния на решение короля?

— Хвастовство, — возразил Кок-Эрон.

— Это дело судьбы, и вы не властны над ней.

— Пока что вы мой пленник.

— И что из этого?

— То, — возразил выведенный из себя Кок-Эрон, — что я вооружен, а вы нет, и я могу убить вас, как собаку.

Шевалье пожал плечами.

— Если бы я был на вашем месте, а вы на моем, — возразил он, — конечно, так бы и случилось, но теперь я не подвергаюсь этой опасности.

— Почему это?

— Потому что вы очень неопытны во взятой на себя должности…Другой, приехавши в дом и встретивши лицом к лицу своего непримиримого врага, убил бы его ненароком. Как удержать пистолетный выстрел?

— Так вот что бы вы сделали на нашем месте?

— Непременно.

— Хорошо, я также не промахнусь! — вскричал Кок-Эрон, выхватывая пистолет из кармана.

Но Эктор схватил его за руку и обезоружил.

— С ума ты сошел? — воскликнул он.

Пристыженный Кок-Эрон забился в угол.

— Что, разве я не говорил, приятель? — спокойно заметил шевалье. — Мне так же безопасно в вашем обществе, как в монастырском пансионе.

— Вы были правы, храня честь вашего имени, маркиз, — сказал Кок-Эрон, не отвечая на слова шевалье, — но я думаю, что вы напрасно удержали мою руку.

— Убийство? Подумай хорошенько!

— Мсье, мертвые не вредят.

Разговор прекратился, и дальше путешествие шло без всяких приключений.

К вечеру третьего дня их отъезда из Блуа Кок-Эрон заметил в сумерках на горизонте старинные башни собора Парижской Богоматери.

— Париж, — сказал он.

Кок-Эрон посмотрел вокруг, ожидая увидеть толпы разбойников, собравшихся для освобождения шевалье.

Но дорога была пустынна и безмолвна.

Шевалье украдкой наблюдал за всеми движениями Кок-Эрона и улыбался.

Эта улыбка раздражала честного воина.

— Мсье, — сказал он, — за этими черными башнями, вон там, находится Шатле. Подумали ли вы об этом?

— Нет, — ответил шевалье.

— Вам придется вскоре познакомиться с этим местом.

— Быть может.

И не отвечая более, он начал барабанить по стеклу марш Ста Швейцарцев.

Четверть час спустя карета приблизилась к стенам Парижа.

— Наконец-то, — прошептал Эктор.

Едва они въехали на заставу Святого Иакова, караульный офицер подошел к дверцам кареты.

— Извините, — сказал он, — не принадлежит ли эта карета маркизу Шавайе?

— Я, мсье, маркиз Шавайе, а что вам нужно? — ответил Эктор.

— Лично от вас — ничего. Но я должен объявить вам приказ его величества.

— Приказ? Мне?

— Да, мсье, приказ в надлежащем виде и форме, который мне вручили вчера. С вами, если я не ошибаюсь, должен быть пленник?

— Вот он. Шевалье Сент-Клер.

— Я прошу вас передать его мне.

— Передать вам шевалье? — вскричал Эктор. — Это невозможно.

— Однако, маркиз, я имею приказ с подписью короля.

— Если для того, чтобы отвезти его в Бастилию, я возьму этот труд на себя.

— Совсем нет, маркиз, о Бастилии здесь нет речи.

— Вы не отвезете этого плута в темницу? — спросил Кок-Эрон.

— Нет…Но я отвезу туда того, кто осмелится не повиноваться приказаниям короля.

— Так что же вы с ним сделаете?

— Я не обязан отвечать, — возразил караульный офицер, — однако из уважения к маркизу я скажу, что, по-видимому, шевалье будет возвращена свобода.

— Мсье, — сказал Эктор, — я имею в кармане королевский указ.

— А я — приказ короля.

— Вот он.

— Вот он.

— Мой указ от 25 мая.

— Мое приказ новее, посмотрите.

— Он от 30. Боже мой! — вскричал Эктор.

Кок-Эрон испустил крик бешенства, взял приказ из рук своего господина и пробежал его глазами. На нем была подпись и печать короля. Непреодолимое желание убить шевалье мелькнуло в его уме, но глубокое уважение к своему господину его удержало.

В течении всей этой сцены шевалье сидел спокойно в глубине кареты. Но по лицу его блуждала едкая насмешка.

— Теперь вы видели собственными глазами приказ и подпись короля, — сказал офицер, — и я надеюсь, вы не замедлите передать мне пленника.

Ужасная борьба происходила в голове Эктора. Шевалье вновь ускользал от него в последнюю минуту. Он мог, конечно, с помощью Кок-Эрона, готового на все, противиться, обратить в бегство караульного офицера и его подчиненных, удержать шевалье, даже убить его, но что бы было завтра и не навсегда бы он потерял Кристину? Людовик XIV повелел; следовало повиноваться.

— Я повинуюсь, мсье, — сказал он, — можете увести с собой шевалье.

— Я не ожидал другого от дворянина, подобного вам, — ответил офицер.

Шевалье встал и не спеша вышел из кареты. В ту минуту, как его нога коснулась земли, он со значительным видом взглянул на Кок-Эрона и спросил:

— Ну что, приятель, на чьей улице праздник?

Кок-Эрон грыз ус и молчал.

Шевалье улыбнулся, спрыгнул на дорогу и важно поклонился Эктору.

— Я, право, в отчаянии, маркиз, что был виной столь неприятного для вас путешествия. Примите уверения в моих сожалениях на этот счет.

— Мсье, — сказал Эктор, — придет день, и мы увидимся.

— Надеюсь, — отвечал шевалье, надменно выпрямившись.

Два непримиримых врага обменялись последним взглядом. Караульный офицер приблизился, и шевалье последовал за ним в карету, стоявшую в стороне у дороги. Оба сели в нее, и она покатилась.

— Не говорил я вам, что вы напрасно меня удержали, — сказал Кок-Эрон, — Позволили вы мне убить его, так что ж? Меня бы повесили, но вы бы избавились бы от шевалье на весь остаток вашей жизни.

— Что сделано, того не воротишь, — отвечал Эктор, крепко пожимая руку Кок-Эрона. — Я надеюсь, что первая же наша встреча с шевалье станет последней.

— А я клянусь в том! — сказал солдат, поднимая руку.

Эктор приказал кучеру ехать прямо в Версаль. Он жаждал видеть короля и переговорить с ним.

В час ужина, проходя залами, Людовик XIV заметил Эктора, стоявшего у самой двери. Король подошел к нему, и толпа придворных отступила несколько назад.

— Вы возвратились, маркиз, — сказал король.

— Я пришел дать отчет вашему величеству в результатах вверенного мне поручения, — отвечал Эктор.

— Я вижу по вашему лицу, что конец не был таким, как вы хотели.

— Признаюсь, ваше величество, человек из гостиницы «Серебряный кубок» был в моей власти, и завтра он бы дал отчет правосудию во всех своих преступлениях.

— О, я знаю, что вы в точности исполняете все предприятия, которые на себя берете.

— Но, ваше величество, — продолжал с жаром Эктор, — у заставы Парижа караульный офицер объявил ваш приказ…

— Которому вы повиновались, мсье.

— Это был мой долг, ваше величество, хотя дело шло о моей жизни, о моей чести, может быть.

— Ваша честь под моей защитой, и я за неё отвечаю. Что касается вашей жизни, извольте не иметь на этот счет опасений. Тут знают, кто вы и как умеете вы действовать.

— Но этот приказ, ваше величество, этот приказ!

— Мне кажется, вы задаете мне вопросы, мсье? — заметил король.

— Я арестовал преступника, вашему величеству угодно было освободить его. Да будет сделано по воле вашей, — отступил Эктор, кланяясь.

— Мы не так должны с вами расстаться, — милостиво возразил король, — уважение, которое я питаю к вам, заставляет меня отвечать. Я подписал этот приказ потому, что того требовали интересы государства. К тому же я думаю, что вы введены в заблуждение страшный стечением обстоятельств.

— Государь мой…Вам донесли ложно. Положа руку на Евангелие, я поклянусь…

— Я не сомневаюсь в вашем чистосердечии, — поспешно прибавил король, — но необходимость требовала, чтобы арестованный вами человек был освобожден, преступник он или нет. За него мне ручался отец Телье.

— Отец Телье! — вскричал Эктор, вспомнивший этого всемогущего покровителя, имя которого произносилось шевалье в доме Мазарини. — Он замешан в этом деле! Да избавит вас Бог когда-нибудь раскаяться в вашем добросердечии. Вы знаете, что он за человек, ваше величество.

— Он готовился принять духовный сан, его жизнь посвящена некоторым образом делам церкви, и уголовный суд породил бы большой соблазн…В ваше время многие и без того готовы восстать против религии, вооружиться всеми предлогами к её поражению…Пусть этот человек умрет с монастырским покаянием.

— Он его не примет, ваше величество.

— Отец Телье берет на себя его к тому принудить, а вы знаете, что если отец Телье, мой духовник, чего хочет, он этого добивается.

— Знаю.

— Я принес мой праведный гнев в жертву его благочестивому заступничеству. Последуйте моему примеру и забудьте все эти горестные происшествия.

— Ваше величество, я постараюсь вам повиноваться.

— А я не останусь в долгу за сделанные вами усилия. Теперь ступайте и будьте спокойны. Вскоре, может быть, я возложу на вас более важное поручение…Будьте готовы его выполнить…Вы понимаете, что не должны теперь удаляться от двора. Прощайте и положитесь на вашего короля.

Через несколько минут после этого разговора Эктор выехал из Версаля и поскакал к павильону Кристины.

ГЛАВА 49. ДВЕ ЛЮБВИ

Чтобы понять последующий ход событий, вернемся несколько назад в нашем повествовании.

Когда Эктор снова явился ко двору после своей дуэли с Фуркево, время, обстоятельства и поддержка Поля несколько ослабили пламень страсти герцогини Беррийской. Но если она сохранила об этой мимолетной привязанности только слабое воспоминание, будучи женщиной, она конечно не хотела, чтобы Эктор последовал её примеру.

Поэтому она с досадой заметила его равнодушие при их первой встрече и холодную важность его поклона. Для герцогини было достаточно нескольких минут, чтобы заметить эту перемену. В её уме родилось подозрение о тайной сопернице.

Герцогиня искусно выспрашивала у придворных дам, замечала, отыскивала, но ничего не открыла. Можно было подумать, что Эктор никого не любил. Но этому-то и не могла поверить молодая красавица, видевшая в любви начало и конец всех вещей. Все любили, Эктор наверняка тоже. Но кого? В этом заключался весь вопрос.

Хотела ли она отомстить? Она сама не знала. Прежде всего она хотела узнать таинственную соперницу, изгнавшую её из сердца Эктора. Случай довершил бы все остальное.

Фуркево мог знать имя этой скрытой любовницы, но он был осторожен и молчал. Эта скрытность и это молчание со стороны человека, известного своей врожденной ветреностью, раздражало до крайности любопытство герцогини, начинавшей подозревать какую-то важную тайну. Со своей стороны, Поль продолжал усердно за ней ухаживать. Герцогиня не оттолкнула его, и дворянин упорствовал в своих намерениях.

Если сердце Фуркево все ещё принадлежало Сидализе, голова его поворачивалась при виде первых же хорошеньких глазок. Он был из числа тех людей, которые добродушно резвятся, готовые сразу влюбиться в новую красотку. Герцогиня Беррийская должна была рано или поздно воспользоваться слабостями подобного характера.

Однажды она задумчиво гуляла в прелестных садах Марли. Поль шагал рядом, и у него темнело в глазах.

— Я должна упрекнуть вас, — сказала вдруг герцогиня, поднимая свои прекрасные глаза на Поля.

— Мне? В чем же мое преступление?

— Дело не в преступлении, — возразила она, — хотя сердце мое оскорблено.

Принцесса была в эту минуту так хороша, что Фуркево готов был не колеблясь в одиночку завоевать хоть весь Китай, только чтобы удовлетворить малейшую её прихоть.

— Говорите, ваша светлость. Если я мог вас оскорбить, то заслуживаю тысячи смертей! — вскричал он.

— Я не хочу вашей смерти, — возразила она с улыбкой, которая совершенно ослепила Поля, — к тому же вы виновны не одни…

— Кто же еще? — вскричал Поль, которому участие третьего лица было не слишком приятно.

— Мсье Шавайе также оскорбил меня…Вы оба уверяете меня в своей преданности, и с каким жаром! Я имею некоторое право числить вас в числе моих друзей. Я храню эту мысль в глубине сердца, а вы оба не только не чистосердечны со мной, но ещё и не имеете ко мне доверия.

Все это было сказано очень быстро. Поль дал бы все на свете, чтобы понять, к чему все эти речи.

Он не смел отвечать, страшась, чтобы имя Сидализы не пробудило его вдруг от возвышенных мечтаний.

— Вы молчите, — заметила герцогиня, — ну ясно, что вы можете ответить? Надо было, чтобы вмешался случай…Тогда мсье Шавайе все-таки решился и доверился мне наполовину.

Поль вздохнул свободнее. Дело было в Экторе, а не в нем.

— Теперь, когда я почти все знаю, — продолжала герцогиня, глядя Фуркево прямо в глаза, — почему вы мне не сказали, что Шавайе был влюблен?

— Это не моя тайна, — отмахнулся Поль.

Легкая дрожь пробежала по розовому личику принцессы.

— Любовь — такое ужасное преступление, — заметила она, — чтобы её никому нельзя доверить?

— Вот мое оправдание, — ответил Поль, указывая принцессе на её отражение в бассейне фонтана. — Возле вас нельзя думать о других.

— Это эгоизм, — возразила она, — вы знали огорчение и беспокойство мсье де Шавайе и не сказали мне о них. Он мне признался, наконец, в том…Бедный маркиз! Такая романтическая привязанность. Его возлюбленная не при дворе и не может там быть, когда он сам может только изредка отлучиться из Версаля и Марли…Какое ужасное мучение. И почему я не знала о нем раньше? Неужели вы так мало цените мою дружбу, что даже не подумали ею воспользоваться — ни он, ни вы?

Эти два слова в конце фразы в устах герцогини приобрели удивительное значение. Ни он, ни вы! Это заключало в себе тысячу прелестных признаний, одетых в самые прозрачные покровы.

Будь Поль в саду с герцогиней наедине, он бросился бы к её ногам, чтобы покрыть поцелуями подол её платья.

— К тому же, — торопливо продолжала она, будто желая скрыть свое смущение, — не внучка ли я короля, не принцесса ли королевской крови, и не могу ли я обязать чем-нибудь тех, кого хочу? Но нет! Любят, страдают и молчат. Только случай открыл мне однажды то, что уже давно могла я ожидать при той преданности и чистосердечии, что у всех на устах. Но в действительности их нет.

Поль смотрел на герцогиню Беррийскую, любовался ею, обожал и безмолвствовал. Она угадала свою победу и решила довести её до конца.

— Ну, — сказала она, меняя тон, — вы, стало быть, все ещё сердитесь на него за нанесенный ему удар шпагой?

— Я? — вскричал Поль, как человек, пробужденный спросонок.

— А о ком, вы думаете, я говорю? Деритесь сколько вам угодно. Я даже не буду слишком громко бранить вас за причину, вложившую вам шпагу в руки. Но при случае не забывайте связывавшей вас с ним дружбы.

— И по-прежнему нас связывающей, — возразил дворянин.

— Приятно слышать от вас подобные слова; но берегитесь, мне потребуется доказательство.

— Какое?

— Мсье Шавайе признался мне, но не так, как я бы того хотела. Расскажите мне в точности, как обстоит дело, и, может быть, он не станет раскаиваться, что выбрал меня в поверенные.

— Эта роль вам совсем не подходит, ваша светлость. Но вы пробуждаете во мне решимость рассказать вам все.

— Говорите откровенно, я этого желаю.

Поль был побежден. Он принял слова принцессы с совершенной верой в их истину и не усомнился ни на минуту в её чистосердечии. Ее улыбка была так кротка, взгляд так ясен! Могла ли ложь сочетаться с этой юностью и красотой? Он должен был говорить, и он говорил.

Но его нескромность не открыла герцогине все то, что она желала знать. Полагая, что ей многое известно, Поль не переставал говорить о неизвестной в третьем лице. Герцогиня, боясь пробудить его подозрения слишком точными вопросами, не смела их задать, но дала себе слово открыть остальное с помощью узнанного. План её опирался на слова Поля, что возлюбленная Эктора жила в охотничьем павильоне мадам д'Аржансон.

На другой день после этого разговора герцогиня Беррийская отправилась с небольшой свитой в лес. Вскоре она остановилась у ворот павильона, окна которого выходили на юг.

Было жарко, и она желала отдохнуть.

Навстречу выбежала молодая женщина. То была Кристина.

Герцогиня Беррийская никогда её не видела, но узнала с первого взгляда. Она с любопытством посмотрела на незнакомку и нашла её прекрасной. Конечно, это было большое несчастье для Кристины.

— Что вам угодно, ваша светлость? — спросила Кристина с врожденной приветливостью.

— Я заблудилась, — отвечала герцогиня, — и ищу место, где можно отдохнуть.

— Входите к нам, сударыня. Дом и все, что в нем находится, в вашем распоряжении.

Кристина усадила герцогиню в зеленой беседке, куда благодаря её заботам были поданы фрукты, варенья и прохладительные напитки.

— И вы не боитесь оставаться в этом уединении? — спросила принцесса.

— Чего же мне опасаться? Женщина и старик никому не могут внушить ненависти.

— А, вы здесь не одна?

— Со мной отец.

Когда разговор завязался, герцогиня Беррийская как бы случайно назвала имя Шавайе.

Кристина вздрогнула.

— Вы знаете маркиза Шавайе? — с живостью спросила она.

— Мне кажется, вы также с ним знакомы? — возразила герцогиня.

— Да, давно.

— Значит больше, чем я.

— Вы встречаете его при дворе?

— В Версале, Марли, Пале-Рояле, словом, везде, но при дворе можно встречаться и не встречаться. Видят друг друга, раскланиваются иногда, и все тут. Однако мсье Шавайе в числе моих друзей.

— Значит между нами возникла связь.

— Мне кажется, связь перевешивает больше в вашу сторону, чем в мою.

— Мы с отцом видимся с мсье Шавайе ежедневно, когда он находится вне двора по какому-то делу, как теперь.

— А, ежедневно,.. — сухо протянула герцогиня.

— Он наш лучший старый друг. Что стало бы с нами в этом уединении, если бы он не радовал нас своим присутствием? Отец привык видеть в нем сына…

— А вы?

— Я его невеста, — простодушно ответила Кристина.

— Давно?

— С тех пор, как себя помню.

Герцогиня вздрогнула: стало быть, Эктор её обманывал. Любовь, которую он будто бы питал к ней, была лишь шутка! Все демоны ревности вселились в её сердце, где зародилась ненависть. Она взглянула на Кристину, глаза которой сияли от удовольствия.

— И он вас любит? — спросила герцогиня.

— О, сударыня, он меня любит и всегда будет любить.

Герцогиня Беррийская поспешно встала и выпила большой стакан холодной воды. Потом молча прошлась по аллее, срывая там и сям цветы, как будто для того, чтобы собрать букет.

— Но, — задала она вопрос, — почему вы не явитесь ко двору? Я уверена, что вы хорошего происхождения, вы молоды, прекрасны, я это вижу…Место ли здесь скрывать все эти сокровища?

— Я не могу этого сделать, сударыня, — отвечала Кристина.

— А! Стало быть, есть препятствие? Какое?

Кристина подняла глаза на герцогиню и промолчала.

— О, — продолжала та, кротко улыбаясь, — вы можете говорить без опасений. Будь я вам более известна, вы бы знали, что я могу многое сделать для тех, кого люблю. Мсье Шавайе из числа моих друзей, я вам уже сказала, и то, что я сделаю для вас, будет, я полагаю, отчасти сделано и для него.

— Я думаю, даже более, — отвечала Кристина.

— Так говорите же, — герцогиня прикусила от досады губы. — Я герцогиня Беррийская.

При этом имени, близком к трону, Кристина больше не колебалась.

— Я — Кристина де Блетарен, дочь графа де Блетарен, изгнанного за участие в возмущениях Фронды, — сказала она.

— Теперь мне все понятно: и глубокое уединение, в котором вы находитесь, и горечь маркиза Шавайе. Итак, я вас видела…Поверьте, что я вас не забуду.

Разговор продолжался: с одной стороны была полная откровенность, с другой — большое внимание. Когда герцогиня Беррийская собралась ехать, ей уже были известны малейшие подробности.

— Не стоит, — сказала она Кристине, — уведомлять о нашем свидании мсье Шавайе. Если мне удастся что-нибудь сделать для вас, для него это станет сюрпризом.

— Мне стоит большого труда скрыть от него хоть что-нибудь, но если вам угодно, чтобы я молчала…

— Я этого требую.

— Я буду молчать, сударыня.

Герцогиня Беррийская возвратилась в Марли, безмолвная и задумчивая. Намерений она пока что не имела никаких. Досада кипела в её сердце, оскорбленном в самом нежном чувстве — самолюбии. Конечно, она желала мести, но ещё не решилась на нее. Следовало наказать одного виновного или обоих? Самой сладостной местью стало бы бросить Эктора к своим ногам, уничтожить его своим презрением и возвратить Кристине, как человека, недостойного её любви.

Но на это герцогиня и не надеялась.

Когда Шавайе вернулся из Блуа, герцогиня все ещё пребывала в досаде. Что касается Кристины, та, верная своему слову, молчала. Фуркево тоже ничего не сказал. Поэтому Эктору о происшедшем ничего не узнал. Но у герцогини был слишком пылкий характер, чтобы медлить с нанесением первого удара.

Однажды вечером Эктор оказался рядом с ней вне толпы придворных.

Герцогиня подняла на него кроткие глаза и тихо, голосом более смущенным, чем она желала, произнесла:

— Завтра охота на оленя, вы знаете?

— Не знал, ваша светлость.

— Мне приятно вас о том уведомить. Вы на охоте творите чудеса, и, разумеется, будете на этой?

— Я боюсь быть лишенным этого удовольствия.

— Однако оно зависит от вас, только от вас.

— Нет, сударыня, на этот раз такое невозможно.

— Как невозможно? Даже если охота пройдет по перекрестку?

Намек был ясен и на этот раз Эктор не мог уйти от ответа. Он мог обмануть герцогиню выражением притворного чувства, но слишком чистосердечно любил Кристину, чтобы прибегнуть к обманам, которые почитал недостойными себя. Приняв решение, он посмотрел на герцогиню, комкавшую хорошенькими пальчиками веер.

— Вы говорите о перекрестке Фавнов? Но я утратил право о нем помнить.

— То есть вы не поехали бы ни в коем случае? — живо спросила она, с огнем в глазах и мраморной бледностью на устах.

— Я отдаю себе отчет, ваша светлость, что вещи, которых более не заслуживают, должны быть забыты.

Сломанный веер выпал из холеных ручек герцогини, которая встала и молча прошла мимо Эктора.

Час назад она ещё колебалась. Теперь она решилась и мечтала о мести всеми силами души.

Случай представился в тот же вечер, и она им воспользовалась.

Король был в своем кабинете, герцог Беррийский и принцессы королевской крови его окружали.

Говорил вельможа, к которому король особенно был расположен, говорил о стрелке, который, несмотря на строгость постановлений об охоте, убил украдкой фазана.

— Это вас удивляет, мсье? — спросила герцогиня Беррийская. — Со мной случались встречи более странные и такие удивительные, что ничто больше не в состоянии меня поразить.

Такое начало пробудило любопытство слушателей, засыпавших герцогиню вопросами.

Она обратилась к королю.

— Знаете ли, государь, что полиция Франции устроена странным образом? Вам говорят о тайной охоте? Что тут удивительного? Что значит тайная охота в сравнении с уголовным преступником?

Людовик XIV поднял голову.

— Что вы говорите? — вскричал он.

— Истину.

Людовик XIV нахмурил брови.

— Не моя вина, если люди, сражавшиеся против вашего величества, имеют дерзость выбирать местом своего пребывания жилища, столь близкие к королевским дворцам. Они живут там преспокойно, и я не знаю, почему бы им не поселиться в окрестностях Марли. Местность прекрасная, здоровая, удобная, и они там почти под покровительством короля.

— То, что вы говорите, сударыня, очень важно. Объяснитесь, — повелел король.

— С удовольствием, ваше величество. Недавно, заблудившись на прогулке между Шавнэ и Сен-Пон, почти на землях Версальского парка, я была принята в доме известного дворянина, сражавшегося против вашего величества во время возмущений Фронды.

— Его имя?

— Граф де Блетарен.

— Он жив еще…И так близко? — король всегда хранил в памяти имена тех, кто противился его власти.

Он позвонил, вошел придворный лакей.

— Позвать сейчас же первого президента, — последовал приказ.

Мсье Мем был в тот день в Версале, и король это знал.

— Мсье, — сказал он первому президенту Парижского парламента, не замедлившего явиться, — уголовный преступник граф де Блетарен, один из главных зачинщиков бунта в царствование королевы Анны, нашей матери, живет здесь рядом, между Шавнэ и Сен-Пон. Безнаказанность подобного человека служит дурным примером.

— Ваше величество, мне это было неизвестно…

— Идите, мсье, и чтобы все было сделано по закону; правосудие строгое и скорое, вы слышали?

Первый президент вышел. Герцогиня Беррийская вздрогнула.

Затеянная ею месть превзошла её желания.

ГЛАВА 50. ТАЙНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Происшедшее в кабинете короля осталось тайной. Эктор с Кристиной не могли подозревать грозу, собиравшуюся над их головами. Оба пребывали в ожидании: он — важного поручения, о котором говорил король, она — результатов неясных обещаний герцогини Беррийской.

В один прекрасный день посыльный известил маркиза Шавайе, что Людовик XIV ожидает его в своем кабинете.

— Ступайте скорее, — сказал ему Поль, — мне кажется, вас зовет само счастье.

Людовик XIV приветствовал молодого полковника с важным и благосклонным видом.

— Я вызвал вас, мсье, — сказал он, — для важного дела, требующего полной тайны и немалого усердия. Я полагаюсь на вас.

— Благодарю вас, ваше величество, — ответил Эктор, тронутый спокойной строгостью этого начала.

Король с задумчивым видом взял со стола бумаги.

— Вот, — продолжал он, — депеши из Фландрии, убеждающие меня в том, что пришло время принять решительные меры. Вам известны Фландрия и тамошняя армия, мсье?

— Да, государь. Но вот уже несколько месяцев, скоро год, как я их покинул.

— Итак, мсье, со времени вашего отъезда дела шли все хуже. Лучшие крепости захвачены неприятелем, границы беззащитны. Наши полки, поредевшие от продолжительных войн, утомлены и лишены мужества, страна разорена. Но это зло, как бы велико оно ни было, ещё не самое главное. Во Франции недостает людей и денег. Страна истощила все средства, повсюду нищета, самая ужасная. Из конца в конец государства слышны только жалобы и стоны. Я хотел заключить мир, его отвергли. Я соглашался на все условия. Неприятель видел, что Людовик XIV уступал…Он думал, что может меня унизить и навязать самые оскорбительные условия. Если бы дело шло только о моей жизни, я покорился бы воле Божьей; но дело шло о моей чести, и я их отверг…Война будет продолжена.

— Господь за Францию, Господь за вас! — воскликнул Эктор, видевший в словах великого монарха пример на удивление всей Европе.

— Я могу погибнуть в борьбе, — прибавил король, — но я паду без стыда. Души моих славных предков, Генриха IV и Франциска I, не будут, по крайней мере, принуждены краснеть, скорбя о бедствиях нашей прекрасной страны.

Глубоко растрогавшись при этих последних словах, Людовик XIY замолчал.

— Теперь, мсье, нам во что бы то ни стало нужна победа, — продолжал король. — Франция не может больше ждать, и я сам утомлен надменностью врага. Мсье де Вийяр даст сражение принцу Евгению. Мой выбор пал на вас, чтобы доставить ему приказ на этот счет.

— Ваше величество, такое поручение будет честью для меня.

— Не спешите благодарить меня, мсье, — возразил король, — вы же можете при этом лишиться жизни.

— Это несущественно, мсье.

Смелый ответ понравился королю.

— Надеюсь, мсье, что вы вернетесь, — сказал он, — и тогда увидите, что благодарность короля соответствует преданности его дворянства.

Эктор склонился под благосклонным взглядом Людовика XIV.

— Если теперь, — добавил тот, — несмотря на искусство предводителей и храбрость солдат, судьба будет к нам не расположена, я обращусь с воззванием к моему народу, сам стану во главе французского дворянства, и мы отправимся к границам, где вместе падем. Вот что можете вы сказать от моего имени мсье де Вийяру. Обстоятельства не терпят отлагательств. Пусть он поторопится.

Король выбрал среди бумаг запечатанное письмо.

— Это письмо, написанное мной самим, — сказал он, — даст вам свободный доступ к маршалу…Вы объясните ему на словах причины, делающие войну необходимой. Вы скажете ему, что больше нет ни рекрутов, ни податей, что когда Франция не движется вперед, она отступает: что губернаторы наших провинций представляют нам ужасную картину всеобщего уныния. Нужно сильное потрясение, чтобы пробудить страну от тяжелого сна. Победа придаст нам бодрость духа, уверенность, восторг. Поражение же…Ну, поражение придаст народу храбрость отчаяния. Самые мужественные усилия родятся среди бедствий. Одним словом, вы скажете маршалу, что я так хочу.

— Он повинуется, ваше величество.

— Что касается вас, мсье, вы явитесь в Версаль после выигранного или проигранного сражения…Вы сами должны мне принести о том известие.

— Если Богу угодно, известие будет счастливое, и я не замедлю его доставить.

— Я не считаю нужным добавлять, — продолжал король, — что вы никому не должны говорить об услышанном здесь.

— Даю слово вашему величеству.

— Хорошо, мсье. Вы отправитесь этой же ночью; карета будет ждать. Вы должны быть во Фландрии прежде, чем при дворе заметят ваше отсутствие. Если у вас есть дела, поспешите привести их в порядок…Будущее определит Господь.

Король умолк, но его взгляд, казалось, говорил:» — Вы можете и не вернуться.»

Эктор его понял. Мысль о Кристине заставила его решиться на просьбу, от которой зависело её спасение.

— Ваше величество, — произнес он, преклоняя колени, — позвольте мне обратиться с просьбой.

— Говорите, мсье.

— При жизни я вознагражден честью этого поручения, на случай смерти мне остается просить у вас единой милости…

— Говорите смело, мсье. Вы предупреждаете мои желания, давая мне возможность быть обязанным вам в чем-то.

— Вашему величеству будет вручен запечатанный пакет. Если я не вернусь, удостойте бросить на него ваш милостивый взгляд. Вы увидите в нем желание воина, последнюю просьбу дворянина.

— Чего бы вы ни требовали, просьба ваша исполнена. Теперь ступайте, и если Богу угодно, возвращайтесь со спасением Франции.

Эктор вышел от короля с высоко поднятой головой и радостным сердцем. Ноги его едва касались земли. Его первой заботой было написать королю письмо, в котором он объяснил положение Блетарена и его дочери и просил взять их под высочайшее покровительство. Потом запечатал письмо и велел передать королю, который запер его в свое бюро.

Сделав это, Эктор поскакал к Кристине. Предварительно он отправил Кок-Эрона к Рипарфону и Фуркево, прося их также немедленно прибыть в павильон.

Ему казалось, что на этот раз злая судьба побеждена: если таинственным щитом шевалье был духовник короля, Эктору покровительствовал сам король.

Эктор нашел Кристину, читавшую отцу, в садовой беседке. Сиявшее лицо Эктора поразило их обоих.

Не в силах обуздать свое волнение, Эктор прижал отца и дочь к своему сердцу.

— Извините меня, мсье, — сказал он, — теперь я уверен в будущем…Вы спасены! Еще несколько дней, и вы получите доказательство этого. Вам известна моя недоверчивость. Так вот теперь я смело утверждаю — что бы ни случилось, вы вне ударов рока.

В это время подъехали Поль и Ги. Удивленные и обрадованные, они засыпали Эктора вопросами.

— Не спрашивайте меня, — сказал он, — я не могу вам дать ответ.

— Тогда мы будем ждать, — сказал Поль. — Когда-нибудь вы объяснитесь.

— После…Когда я вернусь…

При этих словах Кристина побледнела.

— Вы уезжаете? — спросила она.

— Да.

— Когда?

— В ночь.

— Куда? — спросил Фуркево.

— Во Фландрию.

— А мне пришла идея тоже туда поехать.

— Так едем, я возьму вас с собой.

Рипарфон понял, что в этом внезапном отъезде заключалась какая-то тайна. Но он также понимал, что если Эктор молчал, то имел на то причину.

— Теперь, — обратился к ним Эктор, — я должен переговорить с вами о важных вещах. Надеюсь, что предстоящее путешествие не задержит меня во Фландрии более двух-трех недель; но, с согласия господина Блетарена, я хотел бы до отъезда соединить свою судьбу с судьбой его дочери.

Это неожиданное заявление заставило троих дворян подумать, что путешествие связано с немалой опасностью.

Блетарен посмотрел на Эктора.

— Вы мне напоминаете, сын мой, — сказал старец, — о моих самых сладких надеждах. Если ваши намерения действительно таковы, скажите мне, и я готов исполнить ваши желания.

— Да, я желал бы этого, — ответил Эктор.

— Если так, я согласен. А ты, дитя мое?

— Я готова.

Ответ Эктора не оставил у Рипарфона сомнений, что во Фландрии маркиза ждали серьезные опасности.

То же пришло в голову Кристине. И эта мысль заставляла её пламенно желать соединить свою жизнь с судьбой Эктора.

— Вы будете нашими свидетелями, — обратился Эктор к своим друзьям.

— Скажите, — спросил Поль, отводя Эктора в сторону, — вы действительно едете во Фландрию?

— Да.

— И там будут драться?

— Вероятно.

— Ваши слова рождают уверенность.

— Я тоже так думаю.

— Тогда я еду с вами, и мы вернемся вместе. Дайте мне только два-три часа; я скачу в Париж, прощаюсь с Сидализой и тут же обратно…Мы вас обвенчаем и уедем.

— В полночь, не забудьте.

— На горизонте битва, и вы хотите, чтобы я забыл?

Фуркево уехал, Кок-Эрон пошел за священником. Новое будущее открывалось перед Кристиной и Эктором. Был ли это подводный камень или тихая пристань?

В десять часов раздался топот лошади. Это из Парижа возвращался Фуркево.

— Дело сделано, — сказал он Эктору, — я взял, сколько мог, золота, чтобы поиграть там и сям немного, и вновь сшитое платье, чтобы не уронить себя перед нашим старым знакомым, принцем Евгением. Я посвятил десять минут своим друзьям, четверть часа Сидализе, желавшей ехать со мной переодетой мажем.

— Какая самоотверженность…

— Потому-то я её и удержал… Мы обнялись, как два голубка, она попробовала немного всплакнуть, потом рассмеялась. Я сделал то же и уехал. Теперь за дело.

В уединенной комнате павильона приготовили алтарь, над которым возвышалось распятие и были поставлены святые дары. Множество цветов расставили повсюду. Великолепно пахли благовония. Сам Поль был растроган, и покоряясь своему чувству, сам же ему и удивлялся.

Кристина, приведенная отцом, преклонила колени перед алтарем. Она была вся в белом, безмятежна и спокойна.

Священник совершил таинство и соединил их руки, супружеское благословение осенило их чело, и когда Эктор Шавайе и Кристина встали, жизнь их была слита в одно перед Богом.

Час спустя Эктор стал думать об отъезде; он взял Рипарфона за руку и отвел его в сторону.

— Не знаю, вернусь ли я, — сказал он. — Война во Фландрии предстоит страшная, и я буду подвержен всем её случайностям…Что бы ни случилось, обещайте мне не покидать Кристину.

— Обещаю, — кивнул Рипарфон.

— Теперь я уезжаю спокойным…И если умру, то унесу с собой уверенность, что Кристина и её отец спасены.

Эктор заключил юную жену в объятия и поцеловал. Ведь, может быть, он видел её в последний раз. После невыразимого счастья, которое он испытал в тот миг, когда священник соединил их руки, теперь сердце его наполнилось горечью. Он долго держал Кристину в объятиях, и когда опустил, ему показалось, что он расставался с жизнью. Но тут Эктор подумал, что, разумеется, война увенчается победой, вдохновленной королем Франции, и что для дворянина, который принесет ему счастливое известие, не будет невозможного. Он гордо поднял голову и отогнал тяжелый рой грустных предчувствий.

Когда Эктор достиг заставы Ла-Бретенг, тихая ночь окутала землю своими покровами, озаренными кротким сиянием звезд.

Прежде чем въехать в длинную аллею, полную мрака и тишины, он остановился. Лошади Кок-Эрона и Фуркево танцевали по обе стороны.

Эктор оглянулся на равнину. В минуту разлуки Кристина поставила лампу на окно павильона, и этот маяк сверкал посреди мрака ночи, подобно надежде в сердце человека. Лишь ясная точка, и этой искры, которую могло бы потушить малейшее дуновение, достаточно было, чтобы наполнить светом мысли Эктора.

Вдруг отдаленный пронзительный крик разнесся в воздухе. За ним последовал другой, более слабый и прерывистый.

Эктор побледнел и схватил Поля за руку.

— Вы слышите? — вскричал он.

— Что? — рассеянно спросил тот.

— Эти два крика.

— Да, крик оленя, преследующего робкую лань. Или пастуха, отыскивающего свою пастушку.

— Мне кажется, пастушка ответила, — сказал Кок-Эрон.

— Вы так думаете? — усомнился Эктор.

— Что же может быть еще?

— Ничего…Эти крики раздались на равнине.

— Олени ходят туда на водопой, а пастухи для любовных свиданий. Жителям равнины надо встречаться посреди равнины или вовсе не встречаться.

— Эти крики заставили меня содрогнуться, — сказал Эктор.

Поль пожал плечами.

— Влюбленные безумны. Во всех окружающих звуках им слышен голос их возлюбленной, — сказал он.

Эктор посмотрел на горизонт. Лампа все ещё горела на том же месте, бледная и неподвижная; никакой шум не нарушал покоя ночи. Он послал последний вздох этому уголку вселенной, заключавшему в себе всю его жизнь, и поскакал вперед.

Три всадника помчались вдоль аллеи, трепещущие своды которой скрыли священный маяк.

В Марли Эктора ожидала карета. Они с Полем и Кок-Эроном поспешили в нее, и карета помчалась во Фландрию.

Два дня спустя Эктор вручал свои бумаги в руки маршала де Вийяра.

Закончив чтение письма, маршал посмотрел на молодого полковника.

— Вы должны мне передать что-то на словах, — сказал он, — я вас слушаю.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал Эктор, — его величество приказал мне просить вас дать сражение неприятелю в самое ближайшее время.

— Это зависит от случая, — ответил старый герцог.

— Если случай не представится, их величеству угодно, чтобы его создали.

— Хорошо, мсье, я дам это сражение.

ГЛАВА 51. ПРОБУЖДЕНИЕ ТИГРА

Крики, слышанные Эктором, издала Кристина.

Вот что случилось.

Пока Эктор с Фуркево удалялись к Марлийскому лесу, группа мужчин, верхом и пеших, окружили охотничий павильон мадам д'Аржансон. Одни рассыпались вокруг павильона, другие под предводительством того, который казался их начальником, а полной тишине столпились возле главного входа.

Начальник постучал в ворота, которые отпер слуга.

— Именем короля, — сказал постучавшийся мужчина, — веди нас к своему хозяину.

Слуга, дрожа от страха, направился к павильону; начальник следовал за ним. Некоторые из сопровождавших его подчиненных проникли в сад.

Лампа все ещё горела на окне, куда её поставила Кристина, а Блетарен разговаривал с Рипарфоном в небольшой комнате нижнего этажа.

Лакей отворил двери и молча показал незнакомцу старого дворянина.

— Я, конечно, имею честь говорить с графом Блетареном, — спросил последний.

— Да, мсье, — отвечал граф, вставая.

Рипарфон живо обернулся, посмотрел на незнакомца и узнал шевалье.

— Я имею приказ его величества арестовать вас.

— Арестовать графа де Блетарена? — вскричал Рипарфон.

— Да, мсье.

— Это невозможно!

— Вот вам доказательство, — произнес шевалье, доставая приказ с королевской печатью. — Мсье Блетарен обвиняется в возмущении против правительства и измене его величеству. Мне велено отвезти его в Бастилию до решения парламентом его участи.

— Я готов, мсье — ответил старый дворянин.

Из окна, через которое она пыталась отыскать во мраке ночи исчезнувший силуэт своего возлюбленного, Кристина слышала неясный шум голосов вокруг павильона и видела в саду мелькавшие черные тени. Спустившись по лестнице, она вошла в комнату в ту минуту, когда Блетарен отвечал шевалье.

Кристина узнала своего врага, поняла случившееся и бросилась в объятия отца.

Шевалье ей низко поклонился.

— Присутствие мадмуазель де Блетарен напоминает мне, — сказал он, — что поученные мною указания приказ касаются и её тоже. А когда король повелел, мой долг повиноваться.

— Исполняйте его, мсье, — отвечала Кристина, крепко держа в объятиях отца.

— Минуту, мсье, — вскричал герцог Рипарфон, — по какому праву вы завладели этим приказом? И кто поручил вам его исполнить?

— Я мог бы отвечать, что я не знаю вас, мсье, вас, так хорошо толкующего о праве и не имеющего его, чтобы задавать мне вопросы. Но я покажу вам свой патент на должность полицейского офицера, который разрешает мне делать то, что я делаю.

Рипарфон взял патент из рук шевалье. На нем было проставлено имя Блеза-Гийома Пайо, офицера королевской полиции.

— Под этим вас никогда не знали, как мне кажется? — спросил де Рипарфон.

— Это мое дело, мсье. Патент принадлежит мне, приказ на арест — по должной форме…Вот граф де Блетарен и его дочь. Мне велено их арестовать, и я их арестую.

— Но, мсье, меня зовут Ги де Рипарфон, я пэр Франции. И я за них ручаюсь.

— Это бессмысленно.

— Вы сомневаетесь в моем слове?

— Меня это не касается…У меня есть приказ, и я его исполняю.

— Я прошу у вас только ночь, чтобы видеть его величество и говорить с ним…Если мне не удастся, тогда вы сможете отвезти ваших пленников в Бастилию.

— Ночь, герцог! Да я не дам вам и часа.

Несмотря на свое хладнокровие, Рипарфон не выдержал и топнул ногой.

— Не знаю, что мешает мне заколоть вас как собаку! — вскричал он. — И я бы это сделал, не бойся замарать своей шпаги…Но покуда я жив, вы не арестуете этого старика.

— Как вам будет угодно, мсье. Живите или умирайте, воля ваша.

Шевалье кликнул, и четыре полицейских, вооруженные пистолетами и шпагами, появились в дверях.

— Мерзавец! — вскричал герцог, хватаясь за эфес своей шпаги.

Блетарен остановил его.

— Не противьтесь, герцог, это все испортит, — сказал он. — Сделайте лучше так: берите лошадь и спешите в Марли, и если Господу угодно тронуть сердце короля нашими несчастьями, завтра вы принесете нам эту весть в Бастилию.

— Вы правы, мсье, — ответил тот. — Подобные мерзавцы не стоят чести, которую я готов был им доставить…

Ги вышел с гордым видом, и растолкав подручных шевалье, остановился в дверях павильона.

— Эй, кто там! — позвал он.

Явился слуга, отпиравший ворота.

— Седлай мне лошадь, живо, — бросил герцог.

При этих словах лицо шевалье омрачилось. Он сделал знак одному из людей, стоявших у дверей. Тот приблизился.

— Ты слышал? — шепнул ему шевалье.

— Да, — ответил ни кто иной, как Коклико.

— Если Рипарфон увидит короля, все пропало.

— Я тоже этого боюсь.

— Надо, чтобы этого не случилось. Задержи его.

— Понятно.

Рипарфон вернулся в комнату, а Коклико вышел.

— Граф, — окликнул шевалье, — я вас жду.

— Я следую за вами, мсье.

— Надейтесь, — сказал старику Рипарфон, — на рассвете я повидаюсь с королем, и если есть ещё тень правосудия на земле, к полудню вы будете свободны.

— Забудьте обо мне, — отвечал тот, — и просите короля только за мою дочь.

— Эй, подавай-ка лошадь! — крикнул герцог, сходя с крыльца.

— Мсье, — трепеща, сказал слуга, — какой-то человек сорвал седло и перерезал подпругу…И даже побил меня.

— Где он? — спросил герцог, бледнея от гнева.

— Вот он, мсье.

Слуга указал на Коклико, стоявшего небрежно опершись на дерево и скрестив ноги.

— Ты помешал ему седлать мне лошадь? — спросил герцог Рипарфон.

— Я.

— Тогда седлай её сам, и живо.

— А если нет?

— Я разукрашу твою рожу…Пошел, за дело!

Коклико не двинулся с места.

— Нам велено, — сказал он, — никого не выпускать из павильона…Так что это невозможно.

— Это значит, что я тоже пленник? — спросил герцог, обращаясь к шевалье, который оставался недвижим.

— Это значит, что будь я полицейским офицером, — прибавил Коклико, — вы бы давно молчали…

— Наглец! — вскричал герцог.

И хлыстом, бывшим у него в руке, стегнул по лицу Коклико.

Тот бросился на него и вонзил кинжал в грудь Рипарфона, тяжко рухнувшего на землю.

Кристина испустила ужасный вопль, первый крик, долетевший до Эктора, — и хотела броситься к герцогу. Шевалье схватил её поперек тела и потащил. Она испустила другой крик, слабее, и лишилась чувств. Два человека схватили Блетарена. Их поместили в карету, ждавшую за деревьями, шагах в ста от сада, и шайка похитителей понеслась во весь опор.

На другой день, около полудня, Сидализа, желавшая поздравить молодую, подъехала к павильону. Она отворила приоткрытую дверь сада, но никого не заметила. Не было никого и в павильоне. Проходя по аллее, она заметила, что трава у подножия одного дерева была примята, и остановилась. На земле лежала шляпа. Нагнувшись, чтобы её поднять, она заметила, что подол её белого платья стал мокрым и красным. Истошно закричав, Сидализа метнулась на дорожку.

Окружавшее её безмолвие ужасало. Она не могла оторвать глаз от крови, оросившей дерн и запятнавшей её платье, и трепеща от страха, закричала вновь.

Слуга, спрятавшийся после убийства Рипарфона и отъезда шевалье, вышел из своего убежища.

— Сударыня, вы? — воскликнул он.

— Что здесь случилось? — сквозь слезы спросила Сидализа.

Слуга, едва пришедший в себя, рассказал актрисе обо всех происшествиях ночи — со времени отъезда Эктора до похищения Кристины.

Сидализа, слушавшая его с невыразимым огорчением, не могла понять причины столь внезапного похищения. Когда же первое изумление миновало, она села в карету и отправилась к Вуайе-д'Аржансону.

— Я угадываю причину вашего посещения, — сказал ей начальник полиции с важным видом, — но дела дошли до такой точки, что лучший вам совет — больше в них не вмешиваться.

Сидализа покачала головой.

— Вы знаете, что я с благоразумием всегда была в разладе. К тому же речь идет о людях, которых я люблю больше всего на свете! Отвечайте же откровенно: чего им нужно опасаться?

— Всего.

И он уведомил актрису, что дело Блетарена разбиралось в парламенте по приказанию короля, и, вероятно, будет решено очень быстро.

— Теперь вы понимаете? — спросил он наконец.

Сидализа затрепетала.

— Вы думаете, что они погибли?

— Вероятно, разве что будут спасены каким-то чудом.

— Если вы знаете какой-то способ, укажите мне, и я сделаю все…

— При дворе много говорят о симпатии короля к мсье Шавайе…Рассказывают о тайном совещании между ними, после которого маркиз исчез, и так как это совещание осталось для всех тайной, полагают, что оно было очень важным. Нужно бы, чтобы мсье Шавайе поговорил с королем…Но где он?

— Я знаю, где.

— А, — Вуайе-д'Аржансон посмотрел на Сидализу с любопытством, — в таком случае, советую вам повидаться с ним.

— Это невозможно, но я ему напишу.

— Учтите, надо поспешить.

— Вы меня пугаете.

— Граф де Блетарен в Бастилии…Завтра или послезавтра его переведут в Пти-Шатле: вот уже несколько дней разбирается его дело. Приговор не за горами.

— Но, — вскричала Сидализа, — кто мог открыть королю убежище Блетарена? Надеюсь, не вы?

— Я доставлю вам удовольствие и скажу имя, но вы должны забыть его.

— Имя, имя!

— Герцогиня Беррийская, — шепнул начальник полиции.

Сидализа вернулась домой, написала письмо Эктору и вверила его преданному слуге с приказом немедленно отправиться во Фландрию.

— Загони хоть десять лошадей, — сказала она, подавая полный золота кошелек, — но скачи быстрее королевских курьеров.

Однажды вечером, когда Эктор прогуливался перед своей палаткой, к нему подскакал всадник, покрытый пылью, и вручил письмо.

— Слуга Сидализы! Какое-нибудь нежное послание, — произнес Фуркево, выходя из палатки.

Эктор сорвал печать, причитал первые строки и побледнел, как смерть.

Бледность его испугала Поля.

— Что случилось?

— Кристина похищена, Рипарфон убит, — ответил Эктор.

— Убит! — воскликнул Фуркево. — Кем?

Эктор передал ему письмо Сидализы.

Актриса коротко пересказывала все слышанное ею от слуги Блетарена и от Вуайе-д'Аржансона. В конце письма упоминалось имя герцогини Беррийской.

— Убейте меня! — воскликнул Поль. — Обвороженный этой сиреной, я ей все рассказал, все, как влюбленный юнец; её слова были так нежны! Она отомстила Кристине за то, что вы ею пренебрегли.

— Друг мой, я вам прощаю, — ответил Эктор, протягивая Полю руку.

— Но я себе этого не прощу, — мрачно заявил граф, — и я погибну или сумею возвратить вам Кристину.

Письмо Сидализы оканчивалось такими словами:

«Приезжайте скорее. Час промедления может все погубить. Речь идет о Кристине, и один вы можете её спасти.»

— Лошадей! — громко крикнул Эктор.

Кок-Эрон, не проронивший ни слова из разговора двух дворян и смело прочитавший письмо Сидализы через плечо Фуркево, взял Эктора за руку.

— Куда вы хотите ехать?

— В Версаль, — ответил Эктор.

— А сражение?

— Меня ждет Кристина.

— А какая польза мадмуазель Блетарен от мужа, запятнавшего свое имя?

При этих словах Эктор прикусил губы до крови.

— Не будь ты старым слугой моего отца, я убил бы тебя! — вскричал он… — Седлай мою лошадь и убирайся!

— Ваша лошадь перешагнет через мой труп, но вы меня выслушаете. — Старый солдат говорил с необыкновенной страстью.

— Ваша супруга, говорите вы, в опасности, но думаете ли вы о том, что ваша честь погибнет? Если вы обратитесь к ней спиной, то принесете вашей жене обесчещенное имя и запятнанную жизнь. Солдата, бегущего перед лицом неприятеля, расстреливают. Чего же заслуживает дворянин?

— Пусть меня казнят, если хотят, я еду.

— Вы властны жертвовать вашей жизнью, но не добрым именем вашего отца. Что вам сказал король, наш повелитель? Вы объявили нам это, когда мы ступили на почву Фландрии. Он приказал вам остаться до сражения и явиться ко двору только с известием о победе или поражении…Сказал он это вам?

— Да.

— Будь жив покойный ваш батюшка, он бы сказал вам:"Останься! Умри, если нужно, но останься.» Поэтому я, которому он передал часть своей власти, я, видевший его на смертном одре и принявший от него вас в свои руки, я говорю вам от его имени:» — Останьтесь!» Но если вы хотите ехать, убейте меня прежде, чтобы я не пережил бесчестья вашего рода.

Говоря это, Кок-Эрон стал на колени перед Эктором и обнажил свою грудь. Несколько минут молчания последовало за этим простым и торжественным поступком, после чего Эктор протянул Кок-Эрону руку.

— Ты прав, мой друг, — сказал он, — встань, я остаюсь.

Кок-Эрон удержал руку своего хозяина и поцеловал ее; у бедного солдата были слезы на глазах.

— Теперь, — сказал Эктор, — приготовь наших лошадей. Я наблюдал сегодня за войсками принца Евгения. Он готовится выступить…Если моя надежда не обманет, сражение произойдет завтра же.

— Но если случится иначе, на что вы рассчитываете? — спросил Поль.

— Сражение все-таки будет; оно необходимо, — ответил Эктор.

Лошади были поданы, оба вскочили в седла и углубились во мрак ночи.

ГЛАВА 52. ПОСЛЕДНИЙ АКТ

Эктор и Поль переправились через Шельду вплавь и поскакали в сторону армии принца Евгения. В стане принца царила суматоха; казалась, вся армия готовилась покинуть лагерь. В густом мраке ночи, свободно объяснявшийся по-немецки Эктор легко смог все разведать.

Они воротились, когда бледная заря начинала рисовать на горизонте светлую черту.

— Отправляйтесь к маршалу де Вийяру, — сказал Эктор Полю, — и доложите ему, что мы видели; я же поеду к маршалу Монтескье. Он человек предприимчивый и велит пробить тревогу при первых же моих словах. Мы атакуем неприятеля.

— Не дожидаясь приказаний герцога де Вийяра?

— Не дожидаясь ничего…Сражение будет начато до восхода солнца и выиграно или проиграно до полудня.

— Лечу на крыльях! — вскричал Поль.

Он вонзил шпоры в бока своей лошади и полетел, как стрела.

Эктор же поскакал галопом к Монтескье.

То было 24 июля 1712 года.

Когда Поль доложил, что прислан от мсье де Шавайе, его провели к де Вийяру.

Поль передал главнокомандующему, что видел в ночном дозоре.

— Стало быть, — произнес победитель Хохштета, — вы полагаете, что принц Евгений удалился за Эскайон?

— Я в этом уверен.

— Поблагодарите Шавайе за присланное им известие, а я прикажу предупредить об этом Монтескье.

— Это уже сделано.

— Тем лучше, он скоро будет готов к атаке.

— Он уже должен выступить.

— Со своим авангардом, не дожидаясь главный сил?

— С принцем Евгением следует спешить, как на пожар.

Вдруг грохот пушек прервал разговор.

— Господин маршал, бал начинается, я спешу туда! — воскликнул Поль.

Он достиг берегов Шельды в ту минуту, как батальоны под предводительством Монтескье и Шавайе осаждали Денен. Поль промчался в первые ряды и присоединился к Эктору.

В полдень Денен был взят, гарнизон пленен или уничтожен, все склады и запасы неприятеля с многочисленной артиллерией достались французской армии. Принц Евгений не мог атаковать крепость, где укрепился маршал Монтескье.

Этот первый успех, суливший важные последствия, вернул французской армии первоначальное мужество. Войска испускали тысячегласный крик восторга. Полки, отправленные тут же для взятия Маршьена, пошли в атаку с песнями. Непостоянное счастье вернулось под знамена короля, и храбрые солдаты надеялись удержать его отныне при себе.

Эктор дрался в первых рядах, лично заинтересованный в победе, и был в крови с головы до ног.

— Вы ранены? — спросил его Поль, обтирая клинок своей шпаги.

— Я сам не знаю, — сказал тот.

И, повернув лошадь, прибавил:

— Я еду к маршалу де Вийяру. Вы со мной?

— С удовольствием, но зачем?

— Получить известия для Версаля.

— Ну, — ответил граф, — я был при отъезде, буду и при возвращении.

Маршал принял маркиза де Шавайе в присутствии всех своих офицеров.

— Ваше высокопревосходительство, — произнес Эктор, — мое поручение окончено: принц Евгений обращен в бегство. Я везу известие об этой победе королю и пришел к вам за депешами.

— Справедливость требует вверить их вам, принимавшим такое жаркое участие в этом счастливом бою, — отвечал маршал. — Через час они будут готовы.

Эктор получил две-три раны, из-за которых потерял много крови. Он велел медику перевязать себя и бросился в карету.

Кок-Эрон смотрел на него с беспокойством: видно было, что маркиз горел в лихорадке.

Путешествие продолжалось молча. Эктор считал часы и находил, что едут слишком медленно.

На третий день, вечером 27-го, карета въехала в Версаль. Доложили королю, бывшему в комнатах мадам Ментенон, он перешел в свой кабинет, и привратник ввел Эктора.

Король был очень бледен. Он сделал шаг навстречу де Шавайе.

— Сражение дано, мсье?

— Да, государь. Войска вашего величества осадили неприятеля в Денене, принц Евгений обращен в бегство.

— Значит одержана победа, мсье?

— Победа полная, ваше величество, и следуя вашему приказу, я вам принес известие о ней.

— Франция спасена…Благодарю тебя, Господи! — вскричал король, снимая шляпу.

Людовик XIV хотел знать все подробности сражения. Эктор передал их глазами очевидца.

Вдруг король прервал его.

— Вы ранены, мсье?

Одна из повязок сползла, и капли крови запятнали платье Эктора.

— Это ничего, ваше величество…Это живое свидетельство битвы.

— Мой медик здесь, и если…

— Нет, государь, я спешу к другим делам, более важным, не терпящим промедления.

Король внимательно взглянул на Эктора. Его волнение, бледность и смущение поразили его.

— Мсье, — сказал он, — если у вас есть ко мне просьба, говорите. В чем могу я отказать человеку, который так усердно служит своему королю?

— Государь, — ответил Эктор, — не помнит ли ваше величество о письме, которое я имел честь вручить вам до отъезда моего во Фландрию?

— Оно здесь, мсье, — сказал король, указывая на бюро.

— Теперь, ваше величество, я вас прошу прочесть его.

— Сейчас?

— Да.

Король отпер бюро и вынул письмо. Уже при первых строчках лицо короля исказило сильное волнение.

— Блетарен! — воскликнул он.

— Да, государь, — ответил Эктор, преклоняя колени; — я прошу ваше величество помиловать преступника: его дочь — моя жена, государь.

Король побледнел.

— Боюсь, что уже поздно…

Эктор вскочил.

— Вечно то же слово, — прошептал он.

— Мсье, — продолжал король, — я не могу вам ни в чем отказать…Но может быть вам неизвестно случившееся за время вашего отсутствия?

— Я все знаю.

— Так спешите и не теряйте ни минуты. Это может стоить жизни.

Эктор задрожал при этих словах короля.

Людовик XIV взял со лист бумаги и быстро его подписал, добавив несколько слов.

— Вот, мсье, — прибавил он, — возьмите это, прикажите седлать лучшую лошадь из моих конюшен и спешите.

Эктор поцеловал королю руку и выбежал.

Три минуты спустя он мчал во весь опор по дороге к Парижу.

Поль с Кок-Эроном его сопровождали.

Перед глазами Эктора стояло лицо короля. Оно порождало в нем самые мрачные предчувствия, и этот страх придавал ему крылья.

Три лошади, выбранные из самых резвых, не скакали, а летели.

Меньше чем через полчаса они въехали на улицы Парижа.

Эктор отправился прямо в Шатле.

Проезжая Луврской набережной, они встретили толпу бегущего народа и должны были придержать лошадей, пробиваясь среди любопытных.

В окрестностях Гревской площади толпа была ещё многочисленней. Уже настала ночь, и во мраке виднелись движущиеся тени, между тем как с площади доносился неясный гул.

Когда они выехали на площадь, ужасное зрелище представилось их взорам.

Посредине был сооружен эшафот, освещенный зажженными факелами в руках всадников. Его окружали вооруженные солдаты.

Три человека, палач и два помощника, прохаживались по подмосткам, их силуэты были ярко освещены красноватыми бликами факелов, колеблемых ветром.

Трепет пробежал по телу Эктора.

Он пришпорил лошадь и, рискуя раздавить прохожих, устремился к эшафоту.

Его товарищи последовали за ним, и толпа расступилась.

В ту минуту, как лошадь Эктора уперлась грудью в солдат, окружавших печальное сооружение, мужчина, лицо которого было закрыто широкими полями шляпы, отделился от толпы любопытных и обошел трех всадников. Рассмотрев их внимательно, он поспешно пересек площадь и бросился в один из прилегавших переулков.

На подмостках видна была лужа крови, сочившейся через щели и капавшей на землю. Большая корзина стояла на полу, покрытая белым сукном, запачканным там и сям кровью.

— Мсье, — спросил Эктор, — чья это была казнь?

— Уголовного преступника, обвиняемого в измене королю, ответил офицер, командовавший солдатами.

— Имя можете прочесть там, на столбе, — сказал палач, отирая обагренную сталь топора.

Эктор перевел взгляд на надпись и при свете факела, поднятого одним из солдат, прочел имя Блетарена над переломленным гербом.

Кровь застыла в его жилах.

— Клянусь, — сказал Поль, — что если я не убью шевалье, он меня убьет!

— А что стало с его дочерью, не можете сказать? — спросил де Шавайе едва слышно.

— Не знаю, — покачал головой капитан стрелков.

Шавайе сошел с лошади и преклонил колени возле корзины. Он молился несколько секунд, взял один из углов сукна и молча поцеловал его. Поль и Кок-Эрон также сошли с лошадей.

Окончив прощание, Эктор встал, и обращаясь к офицеру, сказал:

— Со мною было, мсье, прощение несчастного дворянина. Прошу вас позаботиться, чтобы тело его было погребено на церковной земле.

— Даю вам в этом слово, — отвечал офицер. — Почему вы не приехали часом раньше? Несчастный был бы спасен.

Эктор молча повернул лошадь и поскакал во весь опор к Шатле.

Каждое слово, слышанное им, напоминало о пророчестве цыганки и пронзало сердце, как нож. Опоздав спасти Блетарена, он боялся опоздать и к Кристине.

Королевский приказ отпер ему ворота темницы.

При имени мадмуазель де Блетарен тюремщик покачал головой.

— Ее нет с самого утра, — сказал он.

— Где же она?

— Может быть, в Сен-Лазаре.

В глазах Эктора потемнело при этом ужасном имени.

— Но полицейский офицер, приехавший за ней, — прибавил тюремщик, — вам лучше скажет, что стало с бедной барышней.

— Его имя?

— Блез-Гийом Пайо.

— Где он живет?

— На улице Тиктон.

Эктор дал шпоры лошади и помчался на улицу Тиктон.

Лавочник указал ему дом офицера. Эктор вошел туда.

Женщина с ребенком на руках отворила ему дверь. При виде офицера она побледнела.

— У меня дело к Блезу Пайо, офицеру полиции. Он здесь? — спросил Эктор.

— Он вышел, мсье — ответила женщина.

— Надо найти его. У меня приказ короля…

При этих словах женщина затрепетала и упала к ногам Эктора.

— Ах, мсье! — воскликнула она, заливаясь слезами. — Не погубите нас!

Она рыдала и протягивала к Эктору улыбающегося ребенка.

— Объясните, в чем дело — попросил её Поль.

— Несколько дней назад, когда мой муж получил приказ арестовать дворянина по имени, кажется, Блетарен, пришел человек. Он предложил моему мужу тысячу дукатов за его патент офицера полиции и приказ на арест, обещая вернуть патент через пару недель. Вид золота ослепил моего мужа…

— И он согласился?

— Да, мсье. Но потом им овладел страх, и он бежал.

— Но где же человек, купивший приказ?

— Я не знаю.

Эктор молча вышел.

По мере того, как он двигался вперед по своей горестной стезе, каждый новый шаг лишал его одной из надежд. Лихорадка пожирала его. Отчаяние терзало сердце.

Сев на лошадь, Эктор взглянул на Поля.

— Этот полицейский офицер — шевалье. Бедная Кристина, — сказал он. — Едем в Сен-Лазар.

Три всадника поскакали к ужасной темнице.

Кристины там не было уже часа два.

Когда этот ответ потряс слух Шавайе, он грустно обратился к Кок-Эрону.

— Ты этого хотел, — сказал он. — Мой честь спасена, но Кристина потеряна.

Совесть старого солдата его оправдывала, но он не знал, что отвечать.

— Господи милосердный! Возьми мое доброе имя, но спаси её, — простонал Эктор, провел рукой по лбу и нерешительно взглянул вокруг себя. Затем произнес:

— Она ещё недалеко, я её отыщу. Кок-Эрон, скачи к брату Иоанну в харчевню на улице Старых Августинцев. Я же отправлюсь к Сидализе.

— Вы полагаете, что Сидализа что-то знает? — простодушно спросил Поль.

— Сидализа женщина.

— Это верно…В хитрости одна женщина стоит троих мужчин.

— Место сбора на Пон-Нев, — заметил Эктор, обращаясь к Кок-Эрону.

— И если я застану брата Иоанна?

— Веди его прямо к Сидализе.

Солдат отправился на улицу Старых Августинцев, а два дворянина поехали на улицу Турнон.

Сидализы дома не было.

— Ах, мсье, — сказала горничная, узнав Поля, — барышня как с ума сошла. С самого утра только и знает, что ездит взад-вперед и не перестает плакать.

Сгорая от нетерпения, Эктор готов был ехать к Пон-Нев, когда явилась Сидализа, в ужасном виде. Увидев Эктора, она бросилась в его объятия.

— Что с ней? — вскричал Эктор.

— Вы этого не знаете? Лучше ей было умереть.

— Что же случилось?

— Ее отправили в Луизиану или Канаду, не знаю, вместе с распутными женщинами, которых полиция собирает на улицах для заселения колоний!

Эктор издал ужасный крик. Он боялся сойти с ума.

— Боже мой, — сказал он, — возьми мою жизнь и спаси ее!

— Нет, — возразила Сидализа, — никакое человеческое могущество теперь её не спасет.

— Читайте, — сказал Эктор, показывая актрисе приказ короля.

— Так идите же скорей! — вскричала Сидализа, и её глаза вспыхнули надеждой. — С этим приказом вы все можете, правда?

— Да.

— Прекрасно. Аржансон советует искать Кристину в каком-нибудь морском порту. Вы её проводите…

— И я, — добавил Поль.

— С Богом!

Друзья приехали в Пон-Нев и встретили Кок-Эрона. Через него они узнали, что брат Иоанн ждет Эктора у Вуайе-д'Аржансона. И действительно встретили его у дверей начальника полиции.

— Есть новости! — сказал брат Иоанн, увидев трех всадников.

— Шевалье? — спросил Поль.

— Вы его видели? — спросил Эктор.

— Как вас, с утра. К полудню он был уже в мундире офицера полиции. Знать бы, как он его достал.

— И вы его не прикончили? — Кок-Эрон был поражен.

— Да нет же! Не убьешь человека, окруженного десятью сопровождающими. Но зато я знаю, куда он направился.

— Куда? — быстро спросил Эктор.

— В Гавр.

— С ним Кристина! — воскликнул Эктор.

— И правда, я видел с ним женщину.

— Немедленно в погоню!

— Отдайте мне приказ, — произнес Фуркево. — Так будет надежней. Сами понимаете, шевалье вас знает…

И четверо всадников пустились вскачь.

ГЛАВА 54. СЛИШКОМ ПОЗДНО

Но когда ещё Шавайе скакал по дороге в Париж, в тюрьме Сен-Лазар происходила ужасная сцена. Туда прибыл шевалье, чтобы сопровождать Кристину в пути.

Несколько дней, проведенных Кристиной в тюрьме в ожидании помощи от Эктора, который все не появлялся, привели её в ужасное состояние.

Но, услышав шаги шевалье, она гордо подняла голову.

— Мадмуазель, — произнес он, входя, — прежде чем поставить все точки над «и», позвольте последний раз побеседовать с вами.

Кристина не ответила.

— Вы молчите. Хорошо, выслушайте меня. Но если мы не договоримся, вы развязываете мне руки.

Он расположился, как человек, собирающийся говорить долго.

— У нас с мсье Шавайе, — начал шевалье, — в жизни разыгрывается целая трагедия. Началась она в замке Волшебниц. Где закончится, неизвестно. Но судя по всему, конец близок. В этой трагедии было много событий и не было недостатка в развязках. Первый акт, должен признаться, закончился совершенно в пользу Шавайе. С того дня завязалась борьба. Она была бескомпромиссной с обеих сторон, и часто один из противников оказывался близок к смерти: Шавайе едва не убили в лесах Марли, я чуть не погиб на улице Арбалетчиков. Мы были квиты, и ни один не мог ни в чем упрекнуть другого. В другой раз я был в руках маркиза. Его удержало глупое понятие о чести…Теперь он в моих…И ничто меня не удержит. Вот к чему мы пришли.

Шевалье перевел дух, будто давая Кристине время поразмыслить, понюхал табак и продолжал:

— Я ненавидел всех, кто любил Шавайе, и всех, кого любил он. Он захотел на вас жениться…И во втором акте нашей трагедии я неожиданно отправил его во Фландрию, где он оставался целых пять лет. Пока он дрался с неприятелем, я был возле вас. Знаете, чего мне стоило преуспеть в этом? Только нескольких слов, сказанных на ухо монаху: «— Шавайе — янсенист.» В третьем акте внезапное возвращение, один из тех неожиданных поворотов, что бывают в хороших трагедиях, едва не лишило меня плода долгих усилий. Победа была на стороне моего соперника. Его шпага коснулась моей груди, вас у меня похитили, и он завоевал симпатии короля. Другой бы уступил — моя жизнь была на волоске. Но мое имя — шевалье Сен-Клер, и когда я отступаю, то для того, чтобы дальше прыгнуть. Мое убежище было открыто, я нашел укрытие во дворце короля. Кто мог меня здесь преследовать? Зато отсюда мне было видно все. В разгар борьбы между мной и Шавайе появился его могущественный покровитель. Он должен был исчезнуть. Он исчез.

— Исчезли и бумаги, которые могли спасти вас с Блетареном. Я это сделал.

— Но потом я все же попался и едва не заплатил за свои успехи дорогую цену. Король подписал приказ о моем аресте. Но он же подписал приказ о моем освобождении. Здесь мне пригодились некие тайны, которые я разузнал, скитаясь по различным местам.

— Знаете ли вы, что сказал отец Ла-Шез королю на смертном одре? Иезуиты это знают. Я тоже это знаю, вот почему отец Телье мне покровительствует. Это все равно, что обладать сверхъестественной силой. Нет решетки, которая меня задержит. Мне стало известно место вашего уединения, и я поспешил ускорить катастрофу, которую подготовила некая принцесса. Я предоставил свободу её ревности: она иногда приводит к ненависти.

Кристина пристально взглянула на шевалье.

— Я вас понял, — сказал он, выдерживая этот взгляд. — Вы, стало быть, не знаете, что герцогиня Беррийская обожает вашего Эктора? Я видел момент зарождения этого чувства, хотя не слышал слов. Но зато попытался извлечь их этого пользу. Отсутствие любви со стороны господина Шавайе вызвало ревность герцогини. Этого было для меня достаточно. Она сказала что надо королю, а он мне предоставил возможность отомстить.

Несколько слезинок упало на руки Кристины. Шевалье, заметив это, иронически усмехнулся.

— Надеюсь, это слезы счастья, которые вы найдете в том, что представляете несчастьем. Я тоже ощущаю счастье, поскольку последние события приводят вас ко мне.

Кристина вздрогнула.

— Вы, разумеется, и не подумали об этом, — продолжал шевалье, — но я-то постоянно о вас мечтал. Один мой друг сообщил мне о том, что подписан приказ о вашем аресте. Мой друг сообщил мне также имя полицейского офицера-исполнителя. Немного золота и…Остальное вы знаете. Сегодня последний акт трагедии. Вы на пороге пропасти: она разверзнется завтра, сегодня вечером, через час…Время не ждет. Я вам предлагаю сделку.

— Очередную низость! — прошептала Кристина.

— Судите сами, — хладнокровно заметил шевалье. — Наше с вами положение весьма определенно. Ваш отец арестован. Ваш защитник Рипарфон мертв. Шавайе, Фуркево и Кок-Эрон во Фландрии. Когда они вернутся — если вернутся, — где будете вы?

— Бог мне поможет.

— Бог или случай — я философ, и для меня название не имеет значения, — конечно, возможен. Но я его первый министр, и я действую. Вы в моих руках. Есть приказ отправить вас в Гавр. Там вас посадят на борт судна с девицами легкого поведения, которое направляется в Новый Орлеан…Вижу, вы дрожите. От вас зависит избежать всего, включая пребывание в Америке.

Шевалье выждал несколько мгновений и сделал круг по комнате.

— Вы ведь помните монастырь кармелиток в Шеврезе? И то, что я вам говорил? — Он остановился и уставился на Кристину.

— Я говорил, что люблю вас, и повторяю это снова.

Краска стыда залила лицо Кристины.

— Вы можете меня убить! — воскликнула она. — Но зачем вы меня оскорбляете?

— Послушайте меня внимательно. Я не скрываю, что моя любовь сопряжена с ненавистью к Шавайе. Но вы можете, в конце концов, спасти ему жизнь. Одно ваше слово, и мы с вами покидаем Францию. Я богат, и трагедия окончится мирно. Если же откажетесь, вы погибли, а он умрет. Ибо я посажу вас на борт судна, которое только вас и ждет, возвращаюсь в Париж, и поразив Шавайе в его чувствах, поражу его в жизни…Выбирайте!

— А что мне выбирать? — воскликнула Кристина. — Бесчестие, ожидающее меня в Луизиане? Бог избавит меня от него, призвав к себе. Что же касается предлагаемого вами позора, он хуже тысячи смертей.

— Это ваше последнее слово?

Громкий удар, раздавшийся в дверь, прервал разговор. Шевалье отпер, появился Коклико.

Он отвел шевалье в сторону и рассказал о своей встрече с Шавайе на Гревской площади.

— Они были втроем, на лошадях, покрытых пеной. Конечно, они вас ищут. Что теперь делать?

— Ехать сию же минуту.

Шевалье обернулся к мадмуазель де Блетарен и, кланяясь, сказал:

— Вы решили…Все кончено. Будьте готовы ехать.

Она встала, и пять минут спустя карета уносила её по дорогам Нормандии.

Шевалье скакал возле дверей, сопровождаемый несколькими полицейскими.

Была глубокая ночь, и он надеялся, прежде чем нападут на его след, оказаться намного впереди всякой погони. Но для пущей предосторожности он оставил в арьергарде Коклико с тремя людьми.

— Если они явятся по нашим следам, — сказал он при отъезде, — у вас есть ружья и пули…Не щадите их.

Шевалье хорошо понимал, что пора разыграть наконец последний акт.

Когда Эктор выехал из Парижа, пробило полночь. Шевалье опережал их на два или три часа. Но карета и тяжелые солдатские лошади не могли ехать так скоро, как всадники, несущиеся во весь опор.

На рассвете около Манта им сказали, что карета проехала не более часа назад.

Спустя четверть часа им показалось, что черная точка катилась по горизонту вдоль белой черты дороги.

Они пришпорили лошадей, но больше ничего не было видно. В этом месте дорога делала тысячу поворотов и проходила через большое болото, покрытое кустарником. На всем расстоянии видимости дорога была совершенно пуста.

Вдруг четыре вспышки сверкнули из-за деревьев. Легкое облачко дыма поднялось над их вершиной, и над дорогой раздался пронзительный свист пуль.

Одна пуля перешибла ветвь вяза возле Кок-Эрона, другая пробила шляпу брата Иоанна. Лошадь Поля бросилась в сторону.

Эктор подпрыгнул в седле.

— Вы ранены? — спросил брат Иоанн.

— Нет, — ответил Эктор, наклонясь к лошади.

Тут из-за деревьев на дорогу выехали четыре вооруженных человека. Ехавший позади на ходу заряжал ружье. Брат Иоанн быстро скинул с плеча свое, прицелился и выстрелил.

Заряжавший раскинул руки, выронил ружье, наклонился к шее своей лошади и скатился на дорогу.

Четверо всадников подъехали к трупу, упавшему навзничь поперек дороги.

Лошади попятились, чтобы не задеть его.

Брат Иоанн наклонился, чтобы лучше видеть.

— Это Коклико, — произнес он.

— Значит, шевалье неподалеку, — прошептал Фуркево.

Он не договорил, как его лошадь рухнула наземь. Пуля попала ей в шею. Друзья остановились.

Поль топал ногой и грыз усы.

— Бедное животное, — сказал он. — Ну, брат Иоанн, посадите меня за собой.

Но тут Эктор вынул из под одежды руку всю в крови.

— Возьмите мою, — сказал он, хотел сойти на землю, но упал на колени.

Кок-Эрон вскрикнул и спрыгнул с седла.

Лицо Эктора покрыла смертельная бледность.

— Пуля попала сюда, — сказал он, прижимая руку к груди. — Я не хотел говорить…Я надеялся успеть… Но силы меня покинули…Поль, возьмите приказ и скачите вперед!

Он сделал усилие и, поддерживаемый Кок-Эроном, сел у дерева на краю дороги.

Старый солдат дрожал всем телом.

— Не теряйте ни минуты, — произнес Эктор, — и забудьте обо мне…Спешите и вернитесь ко мне с Кристиной.

Кок-Эрон протестующе отбросил узду своей лошади. Видно было, что старый слуга желал остаться.

— Я, может быть, требую от тебя в этот раз последней услуги, — продолжал Эктор, — ступай, прошу тебя…

И поскольку Кок-Эрон не торопился, Эктор прибавил:

— Раз так, я тебе приказываю!

Кок-Эрон вскочил в седло, подобрал поводья, и ударивши обеими шпорами, полетел, как стрела.

Поль с грустью пожал руку Эктора и понесся следом за старым солдатом.

— Положитесь на нас! — закричал брат Иоанн.

Вся эта сцена заняла не больше трех-четырех минут. Бешеный галоп позволила им наверстать потерянное время.

Три солдата, бывшие под командой Коклико, устрашенные смертью своего начальника, разбежались в ту же минуту. Один из них, унесенный своей лошадью, прискакал к шевалье, когда тот менял лошадей.

— Коклико убит! — сказал всадник, оглядываясь назад на дорогу.

Шевалье побледнел.

— Четверо несутся по нашим следам во весь опор, — продолжал солдат. — Их лошади летят, как на крыльях…Мы в них выстрелили. Ни один не упал, хотя Коклико оперся ружьем на ветку, чтобы лучше целиться во всадника, скакавшего впереди.

— Запрягайте скорее! — закричал шевалье.

Конюхи засуетились.

Но Кристина слышала рассказ беглеца. Она пробудилась от оцепенения и выскочила из кареты, догадываясь, что Эктор спешит к ней на помощь.

Шевалье с беспокойством смотрел в сторону Парижа и кусал побледневшие губы.

— Торопитесь же! — вскричал он снова, обернулся и увидел Кристину посреди дороги.

Испустив крик ярости, шевалье бросился к ней. Она хотела бежать, но упала на колени, полуживая от страха и изнеможения. Шевалье соскочил с седла, поднял её, как ребенка, и бросил в карету.

— Эй, вы, по коням! А ты на козлы! — кричал он солдатам и кучеру.

— Бедная девушка! — прошептал один из них.

Они в нерешительности теснились вокруг шевалье. Между тем черная точка все росла. Светало, и можно было различить три черных фигуры, которые неслись с быстротой ветра.

— Я размозжу голову первому, кто не будет повиноваться, — сказал шевалье, выхватив пистолет.

Кучер сел на козлы, солдаты выстроились позади кареты.

— Вперед! — закричал шевалье.

Карета двинулась, но тут раздался выстрел, и одна из лошадей, пораженная в грудь, упала.

Карета остановилась.

Солдаты обернулись и увидели человека, бросившего ружье на дорогу. То был Кок-Эрон.

Шевалье позеленел. Приближалась последняя сцена трагедии.

Он быстро отворил дверцы и схватил Кристину, чтобы бросить её через седло и ускакать.

Но Кристина защищалась с мужеством отчаяния.

— Сабли наголо и вперед на эту сволочь! — закричал шевалье, близкий к сумасшествию от ярости.

Солдаты лениво повиновались.

— Приказ короля! — кричал Фуркево, скакавший с поднятой шпагой.

Солдаты вложили оружие в ножны.

Лошадь Кок-Эрона проскакала между каретой и шевалье, отскочившим в сторону, чтобы не быть раздавленным.

Вскочив в седло, он огляделся. Полицейские оставались в нерешительности. Три храбреца, его непримиримые враги, окружали его; положение было ужасное, но шевалье был не таков, чтобы отступать. К тому же Шавайе среди них не было.

— Приказ короля? — сказал он. — У меня тоже приказ короля.

— Он ещё рассуждает, — возмутился брат Иоанн, взводя курок пистолета.

— Эй, брат Иоанн, без подобных шуток в моем присутствии! — сказал Поль, проворно оттолкнув руку товарища.

— Мсье, — продолжал он, обращаясь к шевалье, — я согласен оказать честь драться с вами, хотя людей, подобных вам, просто бьют. Потому прошу вас вынуть шпагу, и кончим дело.

Граф был с правой стороны шевалье, почти касаясь его коленом; брат Иоанн немного впереди, а Кок-Эрон возле Кристины.

Побег был невозможен. К тому же полицейские казались вовсе не расположенными вступиться за шевалье.

Его рука дергала узду лошади, которая плясала и становилась на дыбы.

Шевалье хорошо понимал, что победитель или побежденный, он погиб. Потому он хотел не дуэли, а побега, чтобы после возобновить борьбу, и медлил.

— Вы меня слышали? — спросил Поль.

— Очень хорошо, мсье, но вы видите, что с такой лошадью я не могу драться, — отвечал шевалье.

— За этим дело не станет. Мы можем сойти на землю.

Поль соскочил с седла, но в тот миг, как нога его коснулась земли, шевалье схватил его за волосы, и выхватив пистолет, размозжил ему голову.

Поль упал на землю, не издав ни звука.

Избавившись от одного врага, шевалье вонзил было шпоры в бока лошади, но брат Иоанн был тут как тут. Он схватил лошадь шевалье за узду и ударил кинжалом с такой силой, что ноги животного подкосились. Шевалье спрыгнул на дорогу. После совершенного им он не мог ожидать пощады; но прежде смерти он хотел довершить свою месть.

Кристина стояла возле кареты рядом с Кок-Эроном, который поддерживал её одной рукой, держа шпагу в другой.

Шевалье навел на неё второй пистолет.

— Ах, негодяй! — вскричал брат Иоанн.

Бросившись на шевалье, он схватил того за горло. Грянул выстрел, но пуля пролетела мимо.

Шевалье заревел от злости и обхватил туловище брата Иоанна.

Они были почти одних лет и одной силы. Если брат Иоанн был немного выше, шевалье имел, быть может, больше гибкости.

Они боролись с бешеной злобой и кружились несколько минут на одном месте, не уступая один другому.

В этом месте от края дороги начиналась пропасть, обрываясь рядом утесов до самых вод Сены, протекавшей пятьюдесятью шагами ниже.

Борьба увлекала противников к обрыву.

Кок-Эрон осторожно следовал за ними. Едва можно было различить их лица, беспрестанно заслоняемые одно другим. Они быстро кружились, стараясь повалить друг друга, но руки подобно клещам не выпускали добычи.

Десять раз Кок-Эрон готов был прицелиться в шевалье, и десять раз страх ранить брата Иоанна его удерживал.

Он не смел оставить Кристину одну, не зная, какого рода люди их окружали. В их числе мог легко оказаться какой-нибудь сообщник Коклико.

Что касается полицейских, те хладнокровно смотрели на борьбу, не принимая в ней участия.

Оба противника были вооружены кинжалами и старались поразить один другого. Незначительные раны только усиливали их бешенство, не истощая сил.

Вдруг колени шевалье подкосились и он застонал: кинжал брата Иоанна пронзил его бок.

— Умри! — закричал брат Иоанн, вырывая оружие.

Но шевалье откинулся назад, обхватил пустынника и в последнем яростном усилии увлек его с собой в пропасть.

Они соскользнули с обрыва одновременно.

Кок-Эрон подбежал к краю пропасти и наклонился вперед. Кристина тоже едва подошла, полумертвая от ужаса.

Шевалье и брат Иоанн были распростерты рядом на утесах, неподвижные и изувеченные. Красноватая пена реки омывала их головы, погруженные в воду.

Кок-Эрон взял Кристину за руку.

— Пойдемте, — сказал он, — вас ждет маркиз.

Между тем Эктор, сидя на краю дороги, считал минуты. Он приложил платок к ране, но кровь сочилась сквозь пальцы и медленно стекала на траву. Биение его сердца слабело; красное облако застилало глаза, и он чувствовал, как холод смерти растекается по его телу.

— Приедет ли она? Приедет ли? — спрашивал он себя, не сводя глаз с дороги.

И на память приходила вся его жизнь со времени горестной потери отца до той минуты, как он приложил уста к окровавленному савану Блетарена. Сколько грустных дней и как мало светлых!

Он все ждал и чувствовал, как уходит жизнь.

Наконец стук копыт двух лошадей заставил его приподняться, опираясь на локоть. В этот раз он не ошибся — то были Кристина и Кок-Эрон.

Он раскрыл объятия, Кристина бросилась в них.

— Где Поль? — спросил Эктор.

— Мертв, — ответил Кок-Эрон.

— А брат Иоанн?

— Тоже.

Эктор опустил голову на плечо Кристины.

— Все, меня любившие, умерли, все, кроме тебя, — сказал он, протягивая руку Кок-Эрону.

В эту минуту взошло солнце и озарило поля. Небо было ясное, день обещал быть прелестным. Пели жаворонки.

Эктор посмотрел на горизонт, залитый светом, и сжал Кристину в слабеющих объятиях.

— Жизнь была бы так прекрасна! — сказал он.

Его голова упала на грудь, легкий трепет пробежал по телу. Кристина покрыла его лоб поцелуями, чувствуя, как холодеют руки Эктора.

Он приподнял веки и взглянул на рыдавшего Кок-Эрона.

— Помнишь цыганку? — раздался шепот. — Она была права.

Кок-Эрон хотел отвечать, но рыдания заглушили его слова.

— Поздно! Поздно! — прошептал Эктор.

Он обнял Кристину, закрыл глаза, тяжело опустил голову на её плечо…И его не стало на свете.

Несколько минут спустя подъехала кареты, которой Кок-Эрон приказал следовать за ними. Старый слуга положил в неё тело своего хозяина, и Кристина села рядом.

— Куда прикажете вас везти? — спросил Кок-Эрон.

— В монастырь кармелиток, в предместье Святого Иакова, — ответила она.

Когда они прибыли, Кристина взяла Кок-Эрона за руку.

— А вы, — спросила она, — куда вы отправитесь?

— Во Фландрию…Там я надеюсь встретить пулю, которая меня убьет.

Каждый из них бежал от жизни: Кристина оставляла её для молитвы, Кок-Эрон спешил потерять её на войне…

1

Бог любит нечет (лат.).

2

Шаржполь!

3

Женщина изменчива, и очень глуп тот, кто ей верит (фр.).

4

Ашар говорит о визире Кеприли, начальнике турецких войск после Карамустафы, казненного за неудачную осаду Вены.

5

«Правым и неправым путем» (лат.).

Content

Ашар Амеде Сборник "Граф Монтестрюк + Приключенческие романы". Компиляция. Книги 1-5

Амадей Ашар В огонь и в воду

I Игорный дом в осеннюю ночь

II Ночное свидание

III Стычка в чистом поле

IV Обещание сдержал смертью

V Воспитание молодого графа де Монтестрюка

VI Уроки и советы

VII Гостиница «Красная лисица»

VIII Комедия и трагедия

IX Безумный шаг из-за любви

X Добрый путь

XI Старинная история

XII Дама с голубым пером

XIII Поцелуй в темноте

XIV Маски и лица

XV Игра любви и случая

XVI Буря близка

XVII Подготовленная дуэль

XVIII Спасайся кто может!

XIX Что бывает за стеной

XX Старое знакомство

XXI «Король-Солнце»

XXII Кто сильнее?

XXIII Чего хочет женщина

XXIV Открытая борьба

XXV Куда ведут мечты

XXVI Буря в сердце

XXVII В темном лесу

XXVIII Рыбак рыбака видит издалека

XXIX Зальцбург

XXX Мина и контрмина

XXXI Коршуны и соколы

XXXII Тишина после бури

Амеде Ашар Золотое руно

1. В лесной чаще

2. Рыбак рыбака видит издалека

3. Зальцбург

4. Мина и контрмина

5. Ястребы и соколы

6. Тишина после бури

7. Молния перед громом

8. Зеленый кафтан

9. Дела запутываются

11. Обольстительница

12. Охота на людей

13. Мрачные мысли

14. Одни остаются, другие уходят

15. Сражение

16. Милость короля

17. В четырех стенах

18. Мышеловка

19. Комедия и комедиантка

20. Женский союз

21. Мина и контрмина

22. Выходец с того света

23. Ночной визит

24. Тайное сборище

25. Гордиев узел

26. Похищение

27. Орел или решка

Амеде Ашар Бель-Роз

ГЛАВА 1. СЫН СОКОЛЬНИЧЕГО

ГЛАВА 2. ПЕРВЫЕ СЛЕЗЫ

ГЛАВА 3. ДОРОГА В БУДУЩЕЕ

ГЛАВА 4. СТЫЧКА

ГЛАВА 5. В КАЗАРМЕ

ГЛАВА 6. ЗАБЫТЫЕ МЕЧТЫ

ГЛАВА 7. КАПЛЯ НА ЛЕПЕСТКАХ ЦВЕТКА

ГЛАВА 8. ДОМ НА УЛИЦЕ КАССЕ

ГЛАВА 9. ДРУГ И ВРАГ

ГЛАВА 10. ДОЧЬ ЕВЫ

ГЛАВА 11. МГНОВЕННАЯ СТРАСТЬ

ГЛАВА 12. МЕЧТЫ В ЛЕТНИЙ ДЕНЬ

ГЛАВА 13. ЗМЕЯ ПОД КОЛОДОЙ

ГЛАВА 14. АГОНИЯ

ГЛАВА 15. ШАГ К МОГИЛЕ

ГЛАВА 16. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

ГЛАВА 17. РУКА ЖЕНЩИНЫ

ГЛАВА 18. ЛЕГКОМЫСЛИЕ СЕРЬЕЗНОГО МУЖЧИНЫ

ГЛАВА 19. ЗЕРНО СРЕДИ ПЛЕВЕЛ

ГЛАВА 20. ИГРА В КАРТЫ И ИГРА В КОСТИ

ГЛАВА 21. ХОРОШО И ПЛОХО

ГЛАВА 22. ИСПОВЕДЬ МАГДАЛИНЫ

ГЛАВА 23. ЗАПАДНЯ

ГЛАВА 24. КРИК ДУШИ

ГЛАВА 25. ВЗЯТ СЛЕДУЮЩИЙ БАРЬЕР

ГЛАВА 26. ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ МИССИЯ

ГЛАВА 27. ДВЕ ЖЕНЩИНЫ — ДВА СЕРДЦА

ГЛАВА 28. АРГУМЕНТЫ МИНИСТРА

ГЛАВА 29. ЧЕГО ХОЧЕТ ЖЕНЩИНА, ТОГО ХОЧЕТ БОГ

ГЛАВА 30. ОГНЕННАЯ СКАЧКА

ГЛАВА 31. ОБРАТНАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ

ГЛАВА 32. ДОВЕРИТЕЛЬНАЯ ПРОФЕССИЯ

ГЛАВА 33. МОНАСТЫРЬ НА УЛИЦЕ ШЕРШЕ-МИДИ

ГЛАВА 34. БЕЛАЯ НОЧЬ

ГЛАВА 35. ОТРЕЧЕНИЕ ОТ МИРА

ГЛАВА 36. ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

ГЛАВА 37. УДАЧНЫЙ СЛУЧАЙ

ГЛАВА 38. МОНАСТЫРЬ НАЙДЕН

ГЛАВА 39. ПЛЕМЯННИК САДОВНИКА

ГЛАВА 40. УДАР КИНЖАЛОМ

ГЛАВА 41. ПОМОЩЬ НА ПОЖАРЕ

ГЛАВА 42. БРОДЯГА

ГЛАВА 43. АББАТИССА МОНАСТЫРЯ СЕН-КЛЕР

ГЛАВА 44. ГНЕЗДО В МОНАСТЫРЕ

ГЛАВА 45. ШЕВАЛЬЕ Д'АРРЕНЕ

ГЛАВА 46. ПО ГОРАМ И ДОЛАМ

ГЛАВА 47. ВОЛЧОНОК

ГЛАВА 48. ПОБЕДИТЬ ИЛИ УМЕРЕТЬ

ГЛАВА 49. ВЕСНА 1672 ГОДА

ГЛАВА 50. УВЕСЕЛИТЕЛЬНАЯ ПРОГУЛКА

ГЛАВА 51. РЕЙН

ГЛАВА 52. ЛУЧ СОЛНЦА

ГЛАВА 53. УЛИЦА АРБР-СЕК

Амеде Ашар Доблестная шпага, или или Против всех, вопреки всему

Часть первая

1. Кастор и Поллукс

2. Гранд-Фортель

3. Первые вздохи

4. Глава, в которой появляется Каркефу

5. Человек с красным крестом

6. Разговор при закрытых дверях

7. Большому кораблю — большое плавание

8. Коршуны и соколы в пути

9. Глава, из которой видно, что впереди ещё много трактиров, не похожих друг на друга

10. Обнаженная шпага

11. Скачки с препятствиями

12. Добрый самаритянин

13. Две кузины

14. Белый домик

15. Птичка в гнездышке

16. Раскаты грома

17. Змея в траве

18. Ла Рошель

19. Неожиданные приключения на суше и на море

20. Тигровая шкура и львиное сердце

21. Маска сброшена

22. Ловкий человек

23. Королевские сады

24. Харибда и Сцилла

25. Да здравствует король!

26. Партия и реванш

27. Возвращение блудного сына

28. Откровения и прожекты

29. Черная вуаль и белый парус

30. Граф Эберар

31. Старая знакомая

32. Объявление войны

33. Неожиданная встреча

34. Совет четырех

35. Увеселительная прогулка

36. Хитрость против хитрости

37. Завтрак двух друзей

38. Предлагаемое меню

39. Спасайся, кто может

Часть вторая

1. Серьезные обстоятельства

2. Магдебург

3. Предсказания Магнуса

5. Цена западни

6. Шутки вокруг теста

7. Хор монахов

8. Таверна отца Инносента

9. Клятва Магнуса

10. Укол булавки и удары когтей

11. Помощь судьбы

12. Каждому свой стакан

13. Сражение

14. Мошенничество Евы

15. Глава, где мадемуазель де Сувини и мадемуазель де Парделан узнают о прелестях города и деревни

16. Замок Драшенфельд

17. Предложения и провокации

18. Маленький домик в Нюрнберге

19. Четверо против одного

20. Конные аргонавты

21. Вперед!

22. Привал возле стен

23. Все, что хочет женщина

24. Потайной ход Драшенфельда

25. Первые потери

26. Отступление драгун

27. Голос пушек

28. Болото

29. Волчица и волк

30. Бой до конца

31. Затравленный тигр

32. Удары судьбы

33. Смерть приходит быстро

Амеде Ашар Королевская охота

ГЛАВА 1. ЛАЦЦАРОНИ

ГЛАВА 2. ШПАГИ НАГОЛО

ГЛАВА 3. ВЛАДЕЛЕЦ ЗАМКА

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ ДНИ

ГЛАВА 5. ДОБРЫЙ ОТШЕЛЬНИК

ГЛАВА 6. БАШНЯ НА ГОРЕ ВАНТУ

ГЛАВА 7. ПРОСЕЛКИ

ГЛАВА 8. ОРЕСТ И ПИЛАД

ГЛАВА 9. СОЛДАТЫ ПАПЫ

ГЛАВА 10. КОГДА ВЫ НЕ ОРИГИНАЛЬНЫ

ГЛАВА 11. ЦЫГАНЕ

ГЛАВА 12. КОРОННЫЙ ПОЛК

ГЛАВА 13. КОРОЛЕВСКИЕ ВОЛОНТЕРЫ

ГЛАВА 14. ПРИНЦ КРОВИ

ГЛАВА 15. СЧАСТЬЕ И НЕСЧАСТЬЕ

ГЛАВА 16. ДАМЫ СЕРДЦА

ГЛАВА 17. ФАВОРИТКА

ГЛАВА 18. БОЛЬШАЯ КОРОЛЕВСКАЯ ДОРОГА

ГЛАВА 19. ПЛЕМЯННИК ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА

ГЛАВА 20. НАКОНЕЦ-ТО ПАРИЖ!

ГЛАВА 21. КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР

ГЛАВА 22. МАРЛИЙСКИЙ ЛЕС

ГЛАВА 23. СТАРОЕ ЗНАКОМСТВО

ГЛАВА 24. ДВЕ ПОЧТОВЫЕ КАРЕТЫ

ГЛАВА 25. ПОХОДНЫЙ БИВУАК

ГЛАВА 26. ГОСТИНИЦА «СЕРЕБРЯНЫЙ КУБОК»

ГЛАВА 27. ДВА КУПЦА

ГЛАВА 28. АТАКА

ГЛАВА 29. ШКАТУЛКА ЧЕРНОГО ДЕРЕВА

ГЛАВА 30. ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО

ГЛАВА 31. СТАКАН ВОДЫ

ГЛАВА 32. КРАСНЫЙ ДОМИК

ГЛАВА 33. ЗАКУЛИСНАЯ ПОЛИТИКА

ГЛАВА 34. МАСКА СПАДАЕТ

ГЛАВА 35. ДВА ПРОТИВ ОДНОГО

ГЛАВА 36. ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ, А ЖЕНЩИНА РАСПОЛАГАЕТ

ГЛАВА 37. ДРУЖЕСКИЙ ДОГОВОР

ГЛАВА 38. УЛИЦА АРБАЛЕТЧИКОВ

ГЛАВА 38. ПАЛЕ-РОЯЛЬ

ГЛАВА 39. КУР-ЛА-РЕН

ГЛАВА 40. ПРИЗРАК

ГЛАВА 41. СКРЫТЫЙ УДАР

ГЛАВА 42. ПЕРЕКРЕСТОК

ГЛАВА 43. ТА ИЛИ ДРУГАЯ

ГЛАВА 44. ГОРДИЕВ УЗЕЛ

ГЛАВА 44. ПРИДВОРНЫЙ ЛАКЕЙ

ГЛАВА 45. ТРАГЕДИЯ

ГЛАВА 46. НЕМНОГО ПЕПЛА

ГЛАВА 47. МОНАХИ — ФРАНЦИСКАНЦЫ ИЗ БЛУА

ГЛАВА 48. ПРИЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

ГЛАВА 49. ДВЕ ЛЮБВИ

ГЛАВА 50. ТАЙНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

ГЛАВА 51. ПРОБУЖДЕНИЕ ТИГРА

ГЛАВА 52. ПОСЛЕДНИЙ АКТ

ГЛАВА 54. СЛИШКОМ ПОЗДНО

1