Высокий счет

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

Здравствуй, автозавод!

Гигант угадывался в тебе с первых дней, когда геодезисты, размечая контуры стен, пугались результатов: уходя в перспективу, линии казались непараллельными, углы косыми.

Когда знатный бульдозерист Петр Досаев начинал своим ДЭТ-250 разработку котлована главного корпуса и по-хозяйски стаскивал чернозем в горы-курганы, не работа была ему непривычной, а размах ее: девяностогектарные поля Досаев пахал не раз, но чтобы пряталось это поле под единую крышу, становилось единым зданием — такого не видывал.

Конечно, знал Досаев, планы сбудутся, встанут в приволжской степи корпуса, сбереженный чернозем расстелется между ними газонами, обрастет молодой травкой. Знал, но дивился.

Экскаваторы под общим командованием Василия Клементьева зарывались тут на такую глубину, что и сами скрывались из виду. Да что экскаваторы! В котловане прессового корпуса мог бы спрятаться и четырехэтажный город на двадцать тысяч жителей — весь, даже крыши не высовывались бы!

А потом здесь выросли ряды железобетонных колонн. Сбивая с толку, на многие сотни метров прошагали их строгие серые стволы. Из этого непонятного прямоствольного леса я шел на автозаводскую ТЭЦ, выезжал на водозабор, на очистные сооружения. И там, в десятках километров от завода, ощущал ту же огромную мощь крупнейшей стройки восьмой пятилетки, по темпам перешагнувшей все ранее известные рубежи.

И если уж перейти к сравнениям военным, «Куйбышевгидрострой», или КГС, как его здесь называют, был не дивизией и не армией, а фронтом с его ударными частями и обозами, с приданными командованию инженерными и механизированными подразделениями нескольких министерств.

Здравствуй, автозавод! Великий в свершениях, жестокий в спешке, ты поднял сильных, подмял под себя слабых и неприспособленных. Вот вернулся и я. Едва соприкоснувшись с тобой, уже не смог отойти, оторваться, хотя у меня с тобой личные счеты — ты и с женой-то сумел меня разлучить.

Но об этом лишь вскользь, потому что влюблен я не только в Марику, но в сто тысяч героев, чьи судьбы гигантская стройка связала в один тугой узел.

Идя следом за ними, любуясь их трудом, врываясь в их дома и даже в раздумья, ну никак не мог я уйти разом в сто тысяч сторон! Потому и не рассказал о многих вдохновенных мастерах своего дела, например о строителях Олексеенко и Мельникове, монтажниках Горбунове и Прыгункове, заводчанах Кузнецове и Мироненко… Нет, даже высыпав ворохом сотню фамилий, я и то назвал бы лишь десятую долю процента достойных не одного упоминания — славы и любви.

Вот почему я посвящаю эту книгу не только Марике, не только невыдуманным героям моего повествования, но всем советским людям, дерзнувшим в небывало короткий срок поднять и оживить грандиозный завод на Волге и его прекрасный город — Тольятти.

ОСЕНЬЮ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТОГО

За огромным окном клубились тучи и под ними затаилась, притихла до трещин прокаленная солнцем, добела пропыленная степь, здесь почти не тронутая стройкой: корпус вспомогательных цехов, КВЦ, расположен на крайней грани стройплощадки.

Стоя на подлесках, Тоня Бойцова шпаклевала откос окна. Она работала споро, как и все ее подруги, как любой человек, причастный к этой стройке. Шпаклевка ложилась ровно, и поверхность, только что такая шершавая, становилась матово-гладкой, словно теплела, ее хотелось погладить рукой. Радуясь этому, Тоня оглянулась на Марику и удивилась, что та, опустив мастерок, печально уставилась в небо.

— Что с тобой, Марика? — окликнула Тоня подругу.

— Ничего. Вечереет. Тучи, кумулюс нимбус, мы в институте учили, дождевые. Дождь будет, осень уже, птичий перелет. Улететь бы и мне.

— Романтика?

— Да. Сюда романтика тянула и отсюда тянет…

Марика принялась за работу. Тоже невеличка, только чуть покрупнее Тони, тоже в комбинезоне. А волосы у нее другие: выбилась светлая-светлая прядь.

Смешная эта Марика, неприкаянная какая-то, все ей не по нраву. И чем только она так нравится парням? Разве что разговором, начитанностью? А так — ничего особенного. Брови у нее, правда, черные, не то что у Тони. Зато губы даже толстоваты…

Тонины руки привычно, как бы сами собой выполняли давно знакомую работу. Быстро надвигающиеся сумерки осторожно закрывали, прятали внешний мир; шум работающих станков в цехах КВЦ, пока что малолюдных во вторую смену, становился тише, и можно было думать о своем, сокровенном — о сыне, Сережке, который еще не родился, но уже вмешивается в ее, Тонины, дела, капризничает! По утрам стало так трудно вставать, Сережка хочет есть, а ждать не умеет, Тоне становилось от этого плохо. Правда, Леонид додумался, как помочь горю: утром он вскакивает первым и тащит жене кусок хлеба с маслом, яблоко, стакан молока — словом, что под руку попадется, благо в их будочке и стол, и кровать, все рядом. И от такой заботы главы семейства о них обоих Тоне становилось тепло-тепло…

Она и сама заботилась о Сережке, правда, почти бессознательно. Быстрая, даже чуть пританцовывающая походка вдруг сменилась осторожной, плавной, а в автобусе, где раньше Тоня протискивалась в любой давке, теперь она искала место в сторонке, а то и вообще дожидалась машины посвободней. Сергей отрицательно относился к переездам: в дороге Тоне становилось настолько не по себе, что в конце пути, когда машина проезжала мимо длинного-длинного, почти двухкилометрового главного корпуса, порой хотелось остановить ее и выбежать на волю.

Конечно, втроем трудно будет в их жилье. Но до этого далеко, так далеко, что, может, они еще комнату успеют получить. И подсчитывая, как долго все это протянется, она чуть слышно шептала: октябрь, ноябрь, декабрь… И загибала пальцы на левой руке, правой продолжая усердно орудовать мастерком.

Полюбовалась законченной работой. Тут еще будет много дела: откос подсохнет и станет пестрым от шпаклевки, его придется обрабатывать шкуркой, снова шпаклевать, грунтовать, красить. И все-таки она, опытный мастер, уже угадывала, какими красивыми скоро станут эти окна. Тоня любила свою работу, прихорашивающую все сделанное другими. Пускай ее Леонид гордится стальными конструкциями, которые он поднимает, все равно последнее слово за нею, Тоней. И все так нетерпеливо ждут, когда она сделает последний мазок!

Прежде чем подойти к Марике, Тоня распрямилась, потянулась, и с высоты подмостей взглянула вдаль, на шеренгу голубых домиков, где располагались различные службы. На этих домиках, приютившихся внутри корпуса, виднелись забавные вывески: УПИ, УПУ и УПО, то есть управления производства инструмента, устройств и оборудования. Потому что КВЦ, корпус площадью в одиннадцать гектаров, третий по величине после главного и прессового, будет не только обеспечивать автозавод инструментом, инвентарем и различными устройствами, но изготовит для него и часть оборудования.

Уже сейчас, даже в вечернюю смену, здесь тяжко ухали могучие станы, позванивали работающие ножницы и штампы ростом поменьше, отщелкивающие стальную плитку для настила полов завода. Неподалеку от них высились гиганты с желтыми капитанскими мостиками, у ног которых сверкала свежим срезом стали их продукция: кольца и шестерни диаметром метра по два. Между ними ходили маленькие пятитонные грузовики и шныряли красненькие электропогрузчики.

Какой чудесный парад современной техники! Обычно, добираясь до своего рабочего места, Тоня с удовольствием проходила вдоль строя строгих станков с фирменными дощечками: «Сделано в СССР». Рядом с ними щеголяли яркой, броской рекламной окраской детища фирм иностранных. Стояли тут какие-то «мясорубки», которые, наверно, были металлорубками. Красновато-коричневые великаны, похожие на спешенные комбайны, соседствовали со светло-зеленым кубом на тонких ножках, а дальше едва возвышалось над полом что-то круглое, высунувшее напоказ лишь черные головы электромоторов. Когда Тоня впервые зашла в КВЦ, она решила, что тут упрятано в землю что-нибудь вроде атомных реакторов, но потом оказалось, что это печи нормализации, видны их крышки, а электромоторы нужны для того, чтобы эти крышки открывать…

Позади печей, нацеленные на ворота, стояли большие красные автомобили, живущие на всякий случай: пожарные. Рядом с ними приютились десятка два легковых, достояние экспериментального цеха, все промежуточные модели — от исходной, фирмы «Фиат», до окончательной, принятой к производству, ради изготовления которой создан и этот корпус, размером с крупный машиностроительный завод, и строятся остальные корпуса автогиганта, и его город. Наконец, дальше расположилось целое полчище станков, укрываемых на ночь покрывалами и напоминающих в таком виде стадо уснувших бегемотов.

Возле откоса, который обрабатывали Тоня и Марика, кусок стекла был выбит, и снаружи, из степи, тянуло прохладой. Очертания туч за окном вдруг расплылись, смазались в единую, почти ночную темь, и пошел дождь, деловитый, уверенный, уже осенний, может быть, надолго.

Метнулся ветер, забросил к Тоне несколько капель дождя. Наверно там, за окном, пересохшие степные травы и сама земля жадно вбирают каждую дождинку, радостно дышат влажным и мягким воздухом. Небось, уже улеглась пыль на временных дорогах стройки, а бетон автострад завтра заблестит — чистый, омытый.

Но ведь это — осень, которую так давно и с таким опасением ждали в этом году!

— Осень, — тихо сказала Тоня, вздохнув.

И Марика тоже вздохнула, понимающе кивнув головой.

Дождь — значит снова, как весной, развезет дороги, снова будет невылазная грязь. Но разве только об этом тревога? Нет же! Придут дожди, холода, отопления во многих корпусах нет, даже крыш нет, а ведь оборудование можно монтировать только в тепле…

Казалось бы, что за дело до этих забот им, малярам? Тоня поймала себя на мысли: может быть, для нее так важны все дела стройки лишь потому, что ими живет ее Ленька, смешной очкарик, хватающийся за все дела сразу, непременный участник всяческих комсомольских штабов и оперативных групп, которых так много на стройке завода? Но сразу сдвинула жиденькие свои бровки, белесые, несмотря на ежедневное вмешательство черного карандаша или горелой спички, и тряхнула головой: ничуть, просто она тоже сознательный член коллектива. А о битве за тепло твердили плакаты, о ней рассказывали на собраниях, из номера в номер писала многотиражная газета «Гидростроитель».

Дождь — помеха для бойцов студенческих отрядов, вместе с кровельщиками работающих на крыше, помеха для транспортников, угроза даже для отделочников. Вот уже бьют струи в разбитое окно, только что зашпаклеванный откос может размокнуть, надо хоть рубероидом прикрыть — вон, кстати, внизу лежит целый рулон.

Тоня спрыгнула с подмостей. Сотни раз она спрыгивала вот так же бездумно, легко, по-гимнастически приседая — «соскок». Но теперь… Наверно, упала она лишь потому, что вспомнила о Сережке — не вовремя, уже на лету, когда робеть нельзя.

Бледная, не открывая глаз, прислушиваясь к себе, не сразу приподнялась на локте.

— Что с тобой? Как же ты так? Ах, Тоня! — склонилась над подругой встревоженная Марика.

В жилой будочке Бойцовых, пристроившейся на грани пляжа, обычно изо всех сил надрывался самодельный приемник. Но в этот вечер было тихо. Леонид вернулся домой хмурый и сердитый, а в таких случаях он всегда начинал что-нибудь перепаивать внутри своего могучего радиоагрегата.

Впрочем, сегодня даже это не успокоило его. Отодвинув приемник, занимающий чуть ли не половину столика, Леонид взялся ремонтировать электроплитку: скоро придут холода, Тоня будет мерзнуть. И вообще, плохо им будет зимой. И весь день сегодняшний — неудачный, плохой и трудный.

Если бы Лене сказали, что он суеверен, он страшно рассердился бы. Но в одно он верил: уж если что-нибудь портило ему настроение с самого утра, так и валилось все из рук до ночи.

Такой день выдался сегодня. Еще затемно, выкарабкиваясь из своей спальни, Леонид нечаянно разбудил Тоню, которая могла спокойно отсыпаться после вечерней смены. Потом, торопясь к автобусу, на опушке бора, где от сухих, еще не тронутых прелью палых листьев сладковато пахло свежим сеном, Леня увидел Строева, промчавшегося мимо не по возрасту быстрым и легким шагом. На строительстве Виктор Петрович всегда появлялся в свежем, словно только что отутюженном костюме, в белоснежной рубашке и при галстуке. Сейчас, в тренинге и кедах, он казался моложе и словно стройней.

Подбежав к приземистому дубку на самой грани леса, Строев перешел на шаг, широко разводя руки, сделал дыхательное упражнение, подпрыгнул, ухватился за корявый сук, подтянулся. Второй раз… Третий… И Леонид, как ни душил в себе досаду, не мог отделаться от злых мыслей: конечно, почему бы Строеву, правой руке генерального директора, не делать зарядку? Через час за ним придет машина, доставит его к подъезду здания дирекции. Ему не надо, как Лене, с боем втискиваться в переполненный автобус, а потом весь день, тяжело упираясь в дрожащую рукоять вибратора, уплотнять неподатливую каменистую массу бетона.

В тот день все обертывалось несравненно хуже обычного: вместо вибратора в руках у Бойцова оказался отбойный молоток, и тогда-то опять ощутилась острая неприязнь к Строеву.

— Ленька, — с утра сказал бригадир Тугров, — сегодня наш ударный труд пойдет в обратном направлении, бетона не будет.

— Монтаж? — обрадовался Леонид.

— Нет. Помнишь фундаменты под две автоматические линии? Ломать пойдем.

— Ломать? — голос у Бойцова дрогнул. — Что с ними?

— Что ты шире очков глаза разинул? Я в курсе событий в такой же малой степени, как и ты! Сказали, ломать, задание срочное, хорошо бы с другими посоревноваться, чтобы быстрее.

— Ты понимаешь, что говоришь? Это же наш труд, гордость! Соревновались, кто быстрее забетонирует, а теперь — кто скорее сломает?

— Значит, надо, Леня. Думал же кто-то!

— Плохо думали. Надо идти в народный контроль! Да за такие вещи…

Месяц назад фундаменты под автоматические линии понадобились срочно, и тогда не только строители принялись за них, но и монтажники, в том числе и бригада Тугрова, членом которой был Леонид. Когда их бригада опережала соседние, Ленька гордо рассказывал об этом своей Тоне: вот, мол, мы какие! На самом ответственном участке вперед вырвались!

Потом почти месяц бетон твердел, его поливали, укрывали, действовали во всем в соответствии с инструкциями, и серый камень становился все тверже, все прочнее срастался со стальной арматурой. Теперь, когда фундаменты стали массивными монолитами, чтобы разбить их, пришлось взяться за отбойные молотки. Гул стоял в ушах, и руки с непривычки болели.

Но что там руки! Еще сильнее у Леонида болела душа. Так ничего толком и не выяснив, он едва доработал до конца смены и помчался в партком, к Суворову. Хотя там шло какое-то совещание, Бойцов, взъерошенный и бледный от волнения, ворвался в кабинет, и все смолкли, повернулись к нему.

— Нас заставили ломать фундаменты, — срывающимся голосом выкрикнул Бойцов. — Бетонировали, соревновались, теперь соревнуемся, кто скорее сломает! Если мы все начнем…

— Стоп, стоп, стоп, — перебил его Суворов, — в этом мы уже разбирались.

А незнакомый Лене плотный мужчина, сидевший у стола и обернувшийся было к двери, добавил:

— Дирекция выдала нам наряд-заказ. Подписал сам Строев. Все в порядке. Будем продолжать, товарищи.

И никто больше не стал интересоваться Леонидом, все спокойно занялись своим делом, словно завороженные словами: «Подписал сам Строев». Недовольный всем белым светом, Бойцов под дождем прибрел домой, но и там поделиться горестями оказалось не с кем: Тони не было, уж такой выдался день!

Только около полуночи залаяла и сразу смолкла приблудыш Негри, раздался какой-то стук… Но вошла не Тоня, а Марика. Увидев ее, изумленный Леонид чуть не воскликнул: «Ты?..» Но удержался, просто сказал:

— Здравствуй.

Марика сняла косынку и тряхнула головой. По ее блестящему плащу стекали капли. И плащ, и мокрое лицо Марики в ореоле светлых волос, отражая лучи стоваттной лампочки, как будто сами светились. «Все-таки она очень славная!» — подумал Леня. И сказал:

— Раздевайся. Давай я помогу.

Он осторожно расстегнул мокрые пуговицы ее плаща, воду с него стряхнул за порог, в темноту. Усадив Марику на единственную табуретку, сам опустился у ее ног на краешек низенькой самодельной тахты.

На столе, рядом с приемником, алела раскаленная спираль электроплитки, погруженная в нечто керамико-асбестовое. «Фантазер», — подумала Марика. В будочке было тесно, тепло и уютно.

— А Тони все еще нет, где-то задержалась, — сказал Леня.

— Да, я потому и пришла к тебе, — объяснила Марика.

Он взглянул на нее удивленно, но очень спокойно, и Марика огорчилась: ну все-таки мог бы хоть вообразить, будто она пришла к нему именно потому, что Тоня задержалась. Правда, ей и самой раньше не приходило в голову, что ее приход можно истолковать так…

Сейчас это пришло ей в голову, и она смутилась, раздосадованная, недовольная собой, повторила:

— Я потому и пришла, Леня.

— Что случилось?

— Не беспокойся, я пришла, чтобы ты не беспокоился. Врачи сказали, что ничего страшного нет, совсем пустяки, ее оставили в больнице только на всякий случай. Тоня неудачно спрыгнула с лесов.

— Что ж ты не сказала сразу? Где она? — вскочил Леонид.

— Здесь, в Портпоселке. Я с ней ездила, дождалась ответа.

— Сейчас я к ней сбегаю.

Марика согласно кивнула головой. Бежать в больницу было совершенно нелепо, с Тоней не произошло ничего страшного, а дождь льет, не переставая. Скоро полночь, Леня помешает дежурной медсестре дремать за своим столиком, и она отчитает позднего посетителя. Но и оставаться здесь Леня не мог, он должен был что-то делать, раз Тоня в больнице. Это Марика тоже понимала.

Они вышли.

— Сильный дождь, — сказал Леня.

Они остановились под сосной, на сухом пятачке у ствола. Сосна роняла на них тяжелые капли, и они перебежали под соседнюю. Марике было холодно рядом с Леонидом, поглощенным заботой о Тоне. Она сказала:

— Пойдем? Хотя ты промокнешь.

— Ничего, пойдем.

Они дошли до больницы, и Марика дожидалась на крыльце, под навесом, пока дежурная медсестра сварливо отчитывала Леню за то, что он беспокоит людей по ночам, хотя единственная опасность заключается в том, чтобы его беременная супруга не вздумала в следующий раз прыгать откуда-нибудь повыше.

Только теперь, успокоенный, Леонид потеплел:

— Марика, и ты ради нас шла ночью, под дождем, в лес?..

— Ничего особенного. Ведь вы с Тоней все время ходите.

— Спасибо, Марика. Как же теперь быть? Автобусов уже нет, на попутку надежды мало.

— Подождем все-таки…

О том, как она доберется до общежития, Марика раньше не подумала. Они были такими хорошими, настоящими друзьями, что она могла бы заночевать и в бойцовской будочке. Но теперь об этом не могло быть и речи.

— Беги домой, Леня. Я доберусь.

— Что ты! Давай подождем попутки.

Она готова была идти в Автоград пешком. Лесной дорогой, вдоль берега, часа два ходу. Ну, ночью, под дождем, дольше, но не больше трех. Так ей и надо, если не умеет думать вовремя.

Но Леня довел ее до поворота, где принято было останавливать попутные машины. Придорожный тополь кое-как прикрыл их от дождя, и теперь, больше не беспокоясь о Тоне, Леонид заметил, что Марика дрожит от холода. Он обнял ее — и сразу начал рассказывать о том, какой страшный приказ отдал Строев:

— Что же он делает, Марика? Мы считаем дни до пуска завода, а он? Единым росчерком пера убить самое дорогое — веру в необходимость и срочность нашего труда, хладнокровно прикрыть чужое, а может быть, и свое головотяпство! И еще бегает по лесу! Ах, Марика, какой ужасный день у меня сегодня!

Даже не замечая, как крепко он обнимает Марику, Леонид твердил о своих фундаментах, пока вдали не сверкнули фары машины. Лучи, отраженные мокрым асфальтом, ширились и росли, и Марика подняла руку. Скрипнули тормоза.

— Может, и меня до пляжа подбросишь? — спросил Леня шофера.

— Садись, пока автоинспектор спит, — отозвался тот.

Несколько минут им было до смешного мокро и тесно. Потом Леня крепко пожал Марике руку и шепнул:

— Спасибо тебе! — И погромче шоферу: — Тормозни, друг, я доехал.

— Купаться пойдешь?

— Живу здесь. Доброго пути!

Машина мчалась новой дорогой, распоровшей приволжский бор, минуя темные здания пионерлагерей и здравниц. Лихо проскочила низину, с ходу взяла подъем среди опоясавшей бор чахлой дубравы и вырвалась в степь, посреди которой и сейчас, ночью, светились кое-где окна нового, автозаводского района Тольятти.

— Вот и Автоград, — сказал шофер, закуривая. — Этажи…

— Его еще называют голубым городом, — отозвалась Марика.

— Правильно называют. За плитку — облицован же… А может, и за мечту?

Машина катила широкой улицей города, вдоль многоэтажных домов, но Марика мчалась, даже не замечая, как стремительно вырос Автоград: непосредственный участник неизбежно теряет представление о крутизне подъема — каждый новый день, хотя и возвышается над предыдущими, отодвигает их лишь на шаг.

Другое дело, когда вот так, как я, приедешь на место после долгого перерыва. Помню простор желтеющей пшеницы, а правее, до горизонта, — степь, где шалый ветер гонял шары перекати-поля. После — чудовищные груды разрытой земли; но и они не стесняли простора. Даже сквозь бесчисленные ряды колонн еще просматривались дали.

Теперь стройплощадка была рассечена. Монтажники укрепляли между колоннами панели стен, организуя и ограничивая пространство. Появились заводские корпуса, где все казалось мне сложным и малопонятным. Лишь труба автозаводской ТЭЦ, поднявшаяся на дальнем краю стройки, приветливо позвала меня: я сам и строил электростанции, и писал о них, и когда сюда впервые приехал, изо всех объектов автозавода выбрал для наблюдения именно теплоэлектроцентраль. Было это в конце 1967 года, тогда я и познакомился с главным инженером СУ-44 Алексеем Кочетом, застав его в вагончике, приютившемся у подножия колонн будущего здания ТЭЦ.

— Вы неудачный день выбрали, — сказал Кочет. — Сдаем пиковую котельную, завод получит первое тепло, у нас буквально «часы пик». Впрочем, у нас всегда «часы пик». Хотите пройтись по участкам? Пожалуйста. Со мной? Мне самому позарез нужно в бригады, но сию минуту не могу. Освобожусь — пойдемте.

Дела административные еще какое-то время держали его. Что-то Кочет подписывал, что-то отвечал по телефону. Солидный, плотный субподрядчик напирал на Кочета:

— Спрашиваю, будет здесь порядок или нет? Каждый отключает, ни с кем не согласовывая! Будет здесь какой-нибудь порядок?

— Порядок нужен, Иосиф Лазаревич. А вы ставите аппараты где попало. Минутку, я распоряжусь.

Через «минутку» он пригласил меня:

— Идемте. Но, простите, я очень тороплюсь.

И мы побежали.

Алексей Кочет довольно высок, но это не бросается в глаза благодаря пропорциональности его фигуры, что ли. Чуть наклонясь вперед, он мчался передо мной замысловатым путем, в обход реденького, сквозного каркаса ТЭЦ, разрытой дороги, траншеи между какими-то колодцами, где еще трудились бетонщики, в здание пиковой котельной. Здесь все кишело, как в мешке со свежепойманными угрями. Мне казалось, о близком пуске и речи быть не может. Но мы все бежали, Алексей Николаевич на бегу перебрасывался короткими фразами с бригадирами, рабочими, мастерами, и понемногу я улавливал взаимосвязь явлений, невероятную нацеленность каждого звена на единую задачу — пуск. Гигантская строительная машина работала на полных оборотах. Где-то неподалеку еще брюзжал Иосиф Лазаревич, но это были стихающие раскаты грома улегшейся грозы:

— Нажимай, раз подключили! А то выдумали! Я его спрашиваю, будет здесь порядок?

Сверкала электросварка, искрили на металле ободранные кабели сварщиков, через кабель, искры, металл перешагивали работницы, уносящие строительный мусор, их теснили маляры, а рядом уже приживались эксплуатационники.

— Алексей Николаевич, вас в конторе ждут, из «Оргэнергостроя» приехали.

— Иду.

Он отправился в контору, а я решил повторить пробежку. И… не узнал только что виденных мест. Бульдозеры разровняли площадку, самосвалы подбросили поверх спланированного и утрамбованного грунта сколько-то наивного желтенького песочка. Геодезисты установили нивелир, прошлись с мерной лентой. Деловитые девушки с колышками, рейками наметили уровень подсыпки, ребята в шинелях — вероятно, только что приехавшие откуда-то демобилизованные из армии — приняли от автокрана и установили бортовые камни так, что по ровной, радующей глаз площадке разбежались округлые дороги. Исчезла чехарда траншей, где я только что балансировал на перекинутых досках, исчезли тросы, стержни, трубы — все, через что я перешагивал. Среди песочка виднелись аккуратные крышки люков. Строители один за другим выбирались из здания навсегда, с инструментами и чертежами.

Такого размаха и такой организованности работ я до этого не встречал. Стараясь осмыслить увиденное, я присел на скамейке под навесом возле строящейся дымовой трубы ТЭЦ. Скамейка стояла в верхней части пологого въезда, по которому самосвалы подвозили бетон. Тут кузова опрокидывались, и выше бетон поднимался внутри трубы небольшим юрким лифтом.

За трубой просматривался высоченный кран. Вот он медленно поднял стрелу, и на фоне мерно плывущих облаков стало не разобрать, что стоит, что движется. Казалось, сама труба медленно клонится к земле. И когда несколько камушков, просыпавшихся сверху, грохнули над моей головой по защитному навесу, я вскочил, почти убежденный, что падает именно труба.

Но ничто здесь не падало, все строилось надежно и прочно. Теперь, через два года, все стало выглядеть еще массивней и прочней: колонны корпуса ТЭЦ успели обрасти панелями, рядом с корпусом появились кирпичные дома. Только административный вагончик остался на прежнем месте, хотя Кочета в нем не оказалось:

— Алексей Николаевич теперь у нас не главный инженер, а начальник. А контора СУ-44 вон там, в доме дирекции.

Не застал я Кочета и в новом его кабинете. Секретарша любезно сказала мне:

— Пройдите в красный уголок, туда он придет наверняка: провожаем последний студенческий отряд.

На лестничной площадке бородатые первокурсники истово домывали свои сапоги в ведрах, наполненных глиняной болтушкой: после первых осенних дождей стройплощадка уже раскисла. Потом входили в большой, непропорционально низкий зал и чинно усаживались на длинных скамьях перед пустой эстрадой.

Едва я оказался в зале, нервно ходивший вдоль рядов ученого вида товарищ, в очках с золотой оправой, направился прямо ко мне:

— Послушайте, когда же это начнется?

— Не знаю.

— А кто же знает? Сговорились ровно в три, уже три пятнадцать, у меня в институте занятия…

— Простите, с кем имею честь?

— Резников, ректор института. А вы?

Я назвался, разочаровав профессора, заждавшегося строителей. Впрочем, тут же в зал вошел Кочет. Заметил меня, заулыбался, двинулся в мою сторону.

— Опять у нас? А мы тут…

— Алексей Николаевич, — зашептал я. — Вон стоит и огорчается профессор Резников, начинайте, со мной после. Я подожду.

И уже через минуту начался торжественный акт. Слегка запинаясь и умолкая на те доли секунды, которые кажутся не столь длинными слушателям, сколько самому оратору, Кочет произнес короткую взволнованную речь:

— Товарищи, разрешите поблагодарить вас. Жаль, что вы уходите в трудный для нас период, когда мы должны дать тепло и свет заводу и городу. Но помогли вы нам здорово. Надеюсь, мы не будем вас вспоминать: ведь кровельщиков вспоминают лишь тогда, когда крыша течет. Желаю вам так же успешно начать свой учебный семестр, как вы провели трудовой. Мне особенно приятно выступать перед вами, так как я и сам воспитанник вашего института — Тольяттинского политехнического. Еще раз спасибо!

Потом выступал ректор, на трибуне оказавшийся по-профессорски уверенным и лаконичным:

— Здесь вы были на высоте, на самой высокой из крыш автозавода. Желаю вам всю жизнь овладевать высотами. Молодежь часто завидует представителям старшего поколения — участникам революции, войны, строителям гидростанций. Будут завидовать и вам, вложившим свой труд в строительство Волжского автозавода. Я, например, уже завидую!..

А потом вручали награды особо отличившимся студентам, и зал в двести пар натруженных рук щедро аплодировал и лучшим производственникам, и одиннадцати героям-футболистам, завоевавшим переходящий кубок стройки.

Дружный и невероятно громкий джаз-ансамбль грянул нечто быстрое, когда, перекрывая даже эту музыку, изо всех репродукторов площадки раздался тревожный голос диспетчера:

— Инженер Кочет, инженер Кочет, вас ждут в северном туннеле. Инженер Кочет, северный туннель затопляет, вас просят срочно прибыть.

И мы помчались к северному кабельному туннелю, хотя доро́гой Алексей Николаевич сказал мне:

— Зря бежим. Чем я помогу, когда четвертый день идет дождь, а водоотвод не готов? Насос в туннеле есть, нужно включить, откачать, а откачивать некуда!

Но он оказался не совсем прав: бегать на подстанцию только для того, чтобы дать команду включить насос, не стоило, дать такую команду могли и без Кочета, однако Алексей Николаевич дотошно осмотрел площадку, выбрал траншею для временного отвода воды и, лишь убедившись, что все его поняли, повернул обратно, к своей конторе. Теперь он шел медленнее, осторожно переставляя по колено забрызганные ноги.

— Марику видели? — спросил он.

— Нет. А вы?

— Я вижу только ТЭЦ, с утра до ночи. И раза два в неделю — телевизор. Приходите в воскресенье, будем смотреть соревнования по баскетболу. Приходите. И Лида будет рада.

— Спасибо, приду. Сейчас вы домой? Рабочий день на исходе…

— Что вы, сейчас будет совещание. Хотите посидеть? Послушаете, потом вместе поедем.

— Ладно, посижу.

В кабинете Кочета собрались прорабы и бригадиры строительного управления, пришли представители заказчика и субподрядчиков и один из руководителей треста.

Десять трестов в составе «Куйбышевгидростроя» и среди них такие, как «Автозаводстрой», с огромной годовой программой. Увы, даже эти гиганты получают транспорт, механизмы и материалы лишь из рук самого «Куйбышевгидростроя» и фактически несамостоятельны.

Но об этом не принято говорить, этак у среднего звена, глядишь, и руки опустятся. И каждый вечер в назначенный час начальники покрупней и помельче усаживаются по конторам и кабинетам, начиная привычное длительное бдение.

Прорабы по очереди перечисляют, чего у них недостает, что они могли бы сделать, если бы… Заместитель управляющего трестом придирчиво допрашивает каждого, и когда кто-либо из молодых инженеров отвечает бойко, но в блокноте своем ни строчки не пишет, огорчается:

— Ты что же ничего не записываешь?

— У меня отличная память.

— У тебя память отличная, верю. Сейчас ты все помнишь! А я почему, думаешь, пишу? Думаешь, ты молодой, а я склеротик, вот и вся разница? Нет, милый, ты уйдешь и забудешь, а у меня все записано, следующий раз соберемся, уж я с тебя спрошу!

Мирно настроенный субподрядчик Иосиф Лазаревич говорит почти мечтательно:

— Десятого можно бы сделать промывку котла. Если бы мы числа восьмого получили воду…

— Получить — не проблема. Но куда ее потом сбросить? Алексей Николаевич, как ты думаешь?

— Если дирекция даст добро, можно по временной схеме, — отвечает Кочет.

У него вдруг разболелась голова, заныл зуб. Последнее время у него часто болит голова. Сейчас ему хочется послать всех присутствующих к чертовой матери, запереть за ними двери и уехать домой. Или нет, даже прилечь сначала здесь, хотя бы сидя положить голову на локоть и подремать, может, притупится боль. Ну и му́ка.

Но краем уха он продолжает слышать разговоры и машинально выхватывает из них все, что касается его непосредственно, неминуемо. И на чей-то вопрос быстро отвечает:

— Эту емкость мы сдадим через две недели.

— Мы же записывали в графике: ее нужно сдать завтра! — возмущается заместитель управляющего трестом. — Да понимаешь ли ты…

Алексей Николаевич понимает. Он так давно и так остро ощущает беды, ожидающие завод и город, если их оставить без тепла, словно сам уже замерзает. Интересно, может человек ощущать, как замерзает и лопается водопроводная труба или радиаторы отопления?..

— Хорошо, сдадим емкость через три дня, — обрывает он гневную тираду заместителя управляющего.

Сколько у него случалось таких разговоров! Как элементарно проста бесконечно повторяющаяся схема: «Когда сделаешь?» — «Через две недели». — «Ты с ума сошел! Нужно быстрей!» — «Неделя». — «Еще быстрей! Три дня сроку». И он капитулирует, мучает себя и весь коллектив, чтобы на четвертый день услышать: «Ну, Кочет, пеняй на себя! Сорвал! За такое с работы снимают!»

Никто его с работы не снимает, через две недели емкость или туннель, или котел, что-то очень важное, удается пустить. Но тем временем наваливается столько новых емкостей, туннелей или котлов, нужных позарез, немедленно, что вся история повторяется снова и снова.

Совещание длится, Алексей Николаевич мрачнеет все больше, все сильнее ноет злополучный зуб, треснувший почти тридцать лет назад, когда Алеша Кочет откусил кусок чугунка.

Тогда он учился в школе-интернате, а на праздники ездил к своей бабушке. Вернее, ходил, потому что автобус вез его по шоссе только двенадцать километров, а тридцать по проселочной дороге приходилось идти пешком. Шел быстро: голод — погоняльщик хороший, а тогда, в войну, Алеша редко наедался досыта.

Хлеба у бабушки в деревне не было, но всегда Алешу дожидалась большая миска горячей, рассыпчатой, растрескавшейся картошки в мундире. И молоко, великолепное молоко, такого больше нигде не бывало. А когда Алеша отправлялся обратно в интернат, бабушка еще и с собой давала ему круг замороженного молока, которое, впрочем, до школы не добиралось: мальчишка сгрызал его доро́гой.

Вот так однажды грыз и нарвался на отбитый край чугунка. Если верить семейной легенде — раскусил, ему что, и чугун мог схрупать, но зуб все-таки треснул. Надо бы к доктору сходить, да всю жизнь времени не хватает.

…На все это — на зуб, нервы, голову, бесконечные разбирательства — Алексей Николаевич пожалуется мне несколькими днями позже, в воскресенье. А пока я тихонько прощаюсь: с непривычки на таком совещании высидеть нелегко.

В субботу они опять работали, как во многие предыдущие субботы и воскресенья, но домой Алексей Николаевич приехал раньше обычного.

Держась за щеку, сразу после ужина ушел в свою комнатку, улегся с газетой в руках и моментально уснул.

В два часа ночи его разбудил телефон:

— Алексей Николаевич? Ваши люди отказались от бетона, мы снимаем вашу заявку.

— Как отказались? Кто отказался?

Но диспетчер уже положил трубку. Теперь хозяйство Кочета будет оштрафовано: кто-то из мастеров не принял бетон, отказался, и несколько дней заявки будут урезать, иронизируя: «Зачем вам? Вы же отказываетесь!»

Ладно, в понедельник он со всем этим разберется, а сейчас ничего не сделать, скорей под одеяло. Он снова проваливается в сон и утром спит безумно долго, невероятно долго. Вскакивает с ощущением вины: уже восемь часов, проспал!

Но ехать на ТЭЦ не нужно. Зато дома столько дел: и дверь пора утеплить, и помидоры в огороде не убраны, и к сыну в дневник давно пора заглянуть, и машину следует помыть… А неприятность висит на душе: от бетона кто-то ночью отказался. Обидно. Так сложно его выпросить… Странно, что же там случилось? Ночью только и должны были работать бригады на бетонировании да насосы на откачке. Может быть, опять затопило туннель?

Алексей Николаевич решает дозвониться до участка, но никто не подходит — видно, прораб на объекте.

До завтрака он успевает принести ведро помидоров. Они еще зеленые и твердые, но убирать нужно, со дня на день ударят холода. За завтраком он разглядывает своих детей, давно не видел их при дневном свете. Ирина бледненькая, серьезней, чем нужно в ее десять лет. Сергей отощал, но это не страшно, так ему и полагается по возрасту — ишь, вытянулся! Смешной парень, даже походка становится отцовской.

— Сережа, что там у тебя в дневнике?

— В дневнике порядок, папа. Полный.

Это хорошо, взрослеет сын. Как-то вдруг начал учиться не для папы с мамой, а по-настоящему.

— Папа, мы завтра всем классом поедем к тебе металлолом собирать. Учительница просила прислать за нами автобус. Пришлешь?

— Постараюсь.

— Нет, ты обязательно пришли!

— Хорошо. Пришлю обязательно.

— Ты сейчас в огород пойдешь? — с надеждой в голосе спрашивает жена, Лидия Васильевна.

— Нет, пожалуй, съезжу на Волгу, помою машину…

Еще открывая гараж, он собирается ехать на Волгу. Только за рулем меняет решение: раз машина грязная, можно сначала сгонять на ТЭЦ — не все ли равно, сколько грязи смывать? А на душе будет спокойнее.

Сразу все встает на место, даже зуб перестает болеть. Кочет улыбается и на предельной скорости мчится на свою обожаемую электростанцию.

…Когда я, облаянный соседскими собаками, прошел мимо куртины, где в тени высоких сосен буйно расцвели астры, Лидия Васильевна, выглянув из крошечных сеней, обрадованно воскликнула:

— Ну, хоть вы пришли! А то мой Кочет поехал вымыть машину и пропал. Входите, знакомьтесь — это Лешина мама, Софья Емельяновна.

Пока мать Алексея Николаевича, высокая, быстрая и хозяйственная женщина, хлопотала возле плиты, мы с Лидией Васильевной успели пошептаться.

— Неужели вам не хочется повидаться с Марикой? — недоумевала она. — Я надеялась, что в конце концов вы ее перевоспитаете.

— Наверно, ее нужно было не перевоспитывать, а просто воспитывать. Эта задача оказалась мне не по силам.

— Да, я и сама не раз пыталась поучать ее, ведь я много старше Марики! Но как-то всегда наши разговоры сводились к тому, что она начинала говорить, а я… поддакивать. С ней невозможно чувствовать себя старшей. И что самое удивительное, она легко находит общий язык и с моей дочкой, и с моей свекровью — с людьми любого возраста!.. А вы знаете, что у нее неприятности в институте?

— Нет. Какие же?

— Не отправила сколько-то контрольных, на сессию не ездила, хотя ее обязывали сдать «хвосты». Вы должны помочь ей!

— Что я могу сделать?..

Алексей Николаевич пришел довольный, веселый: на ТЭЦ все в порядке, теперь можно пообедать, расположиться возле телевизора и, вытянув ноги, посмотреть, как прыгают с мячом долговязые парни.

Впрочем, до начала спортивной передачи мы еще смогли потолковать о делах. Я поздравил Кочета с повышением, а он рассказал о своем новом главном инженере: несколько академичный, наивно полагает, что от него требуется лишь одно — вовремя отдавать правильные распоряжения. Знающий, толковый проектировщик, он даже не представляет себе, что его могут ослушаться. Да никто и не собирается его ослушиваться, распоряжения подчас не выполняются только потому, что «главный» еще не прочувствовал, какой дотошной, бдительной нянькой нужно быть руководителю, чтобы сложная машина вверенного ему объекта продвигалась вперед!

— Ничего, привыкнет, — улыбаясь, заключает Кочет. — Пока я ему даже немного завидую: вечером уйдет с объекта, и все, как отрезано, и душа у него не болит, думает, что если все расписано, так по писаному и пойдет. Но задатки у моего главного…

Он не успевает договорить, за окном угрожающе лает собака, раздается стук в дверь, в комнату входит высокий мужчина. Он грязен настолько, что и синева усталости под глазами, и сами его умоляющие глаза выглядят просто пятнами среди прочих бурых разводов.

— Легок на помине! — восклицает Кочет. — Что с вами?

— Алексей Николаевич, выручайте, вся надежда на вас! Увязли!

— Кто, где? — удивляется Кочет.

— Ездил на водохранилище «Москвича» своего помыть. В воду заехал, а обратно он не идет.

— Я свою только что вымыл, поставил…

— Понимаете, жена в машине сидит. Я завтра и вашу вымою! Едемте, вытащите, пожалуйста!

— У меня ведь «Волга», к ней и прицепиться не за что, не приспособлена буксировать, только сама ездить на буксире умеет…

— Ну, пятиться будете. У меня там вся семья в машине — двое детей, жена, ее брат…

— Эх, единственный вечер!.. Баскетбол вот начался…

Кочет поднимается, но так явно ему не хочется выбираться из дому, из уюта, что гостю становится окончательно не по себе. Погрустнев и от этого словно бы еще больше осунувшись, он рассказывает, пока Кочет собирается:

— Понимаете, к жене приехал брат. Лиля захотела прокатиться. Я их всех посадил, поехали. Мне и пришло в голову: Лилин брат ничего здесь не видел, покажу-ка я ему нашу ТЭЦ!

— Нашел место для воскресных прогулок! — теплея, уже по-доброму, ворчит Алексей Николаевич.

— Я только объехал вокруг. Так, всего на полчаса вылез из машины…

— Вы когда там были?

— Да вскоре после вас, — отвечает инженер. Он уже немного успокоился: раз Кочет собирается, все будет в порядке, вытащит его «Москвича». Кочет умелый и двужильный. Он все вытащит. Сейчас можно и улыбнуться, и поиздеваться над собой и над ним: ведь обоих черт понес в воскресный день на объект! Но острить и улыбаться не хватает сил.

— Как там насосы? — спрашивает Кочет.

— Работают. А вот бетон идет с перебоями. Дайте-ка я пока позвоню…

Ему повезло, прораб оказался у телефона, доложил — бетон идет.

— Ты, Лида, ложись, меня не жди, — говорит Алексей Николаевич. — Завтра понедельник, рано вставать.

На пляже было темно и противно, как бывает противно на пляжах только в ненастные октябрьские дни. Шторм разыгрался нешуточный, волны бились в кузовок «Москвича», подмывали песок под его колесами, словно задавшись целью утянуть машину на глубину, к себе. Но какое-то шевеление возле автомобиля было. На отмели топтались двое парней — один долговязый, другой покороче — и лаяла неведомо откуда появившаяся собака. Когда Алексей Николаевич подогнал свою «Волгу» нос к носу с «Москвичом», чтобы взять его на буксир, в свете фар стали видны сучья, камни и бревнышки, очевидно, подтащенные сюда, чтобы подкладывать под колеса.

— Алексей Николаевич, это Лилин брат… А где Лиля? Она так и не выходила?

Долговязый Лилин брат, вероятно, раскланялся, но видны были только его мокрые до колен ноги, которые сейчас недоверчиво обнюхивала большая черная собака с гладкой шерстью. Едва в луче фар появился Кочет с буксирным тросом, собака зарычала, и второй мокроногий парень отогнал ее:

— Негри, нельзя! Пошла прочь!

Лиля так и не выходила, Лиля томилась на заднем сиденье, от обиды и негодования даже не в силах задремать. Рядом с ней спал четырехлетний сын, завернутый в отцовское пальто. Старший, ученик пятого класса, философски наблюдал через ветровое стекло за манипуляциями взрослых.

Алексей Николаевич сел за руль «Волги» и дал задний ход. «Москвич» с места не тронулся. Вскоре выяснилось, что он не заводится, и уже впятером мы, мужчины, откапывали колеса, подкладывали под них камни и сучья, вывешивали машину вагами…

Опять Кочет за рулем «Волги», кто-то командует, все остервенело наваливаются на «Москвича», кряхтят, пыжатся, не обращая внимания ни на песок, набившийся в туфли, ни на волны, уже достаточно холодные. Но вот, наконец, «Москвич» выползает на берег, его хозяин уже за рулем, мотор заработал… Увы, он чихает и кашляет, как простуженный, пока, громко выстрелив, снова не замолкает.

Автомобилисты ковыряются в моторе, а ко мне подходит парень с собакой:

— С приездом! Узнаете меня?

— Простите, не узнаю…

— И я не узнал бы в темноте, просто тут назвали вас по имени и отчеству… А я Бойцов, Ленька. Помните?

— Леня! Как не помнить! Как вы очутились тут, на пляже?

— А мы здесь живем… Почти дом, почти собственный, идемте в гости. Только Тони сейчас нет, она в больнице.

— Что случилось, Леня?

— Ждем сына, а она не бережется, спрыгнула с лесов, и теперь у нее что-то неблагополучно, вот и положили. Пойдемте к нам, тут недалеко, шагов сто. Нужно поговорить.

— Промок я, Леня. Вам хорошо, у вас резиновые сапоги…

— Тоже черпанул за голенища. Приехал с автозавода, иду — на пляже люди, как не помочь? Но у меня в доме есть электроплитка, может быть, подсушимся?

Вмешался Алексей Николаевич:

— Нет уж, ни в какие новые гости не собирайтесь! Сейчас поедем, у нас и просушиться есть где, и согреться. Есть где и есть чем…

— Я обязательно приду, Леня, — сказал я. — Хоть завтра.

— Тогда до двенадцати, потом я к Тоне в больницу и на работу. Еще и в штаб придется забежать.

— Хорошо, до двенадцати. Кого-нибудь из общих знакомых видите?

— Да, на днях виделся с Марикой. В самый дождь…

— Как она живет?

— Ничего. Она теперь с Тоней работает. Она…

Леонид слишком старательно и долго подбирает слова. А оба мотора тем временем заработали. Кочет заторопился, я успел только наспех пожать Леониду руку и крикнуть:

— До завтра!

Мы помчались к городу, но метров через триста мотор «Москвича» опять замолк. Лилин брат снова цепляет трос, Кочет снова дает задний ход. Лиля шепчет мужу нечто уничтожающее, тот заводит свою машину — отчаянно, на одном самолюбии, — и мы снова мчимся вперед… до следующей остановки.

Вот уже окраина города, до коттеджа Алексея Николаевича рукой подать. Но главный почти трагически упрашивает:

— Не оставляйте меня!

Едем дальше, в соцгород, и, словно лошадь, учуяв, что дом близко, больше «Москвич» не останавливается.

Только в третьем часу ночи возвращаемся в коттедж Кочета. Ноги у нас мокрые, у Алексея Николаевича опять разболелся зуб и еще полчаса мешает ему уснуть. А уже в шесть утра Кочет делает зарядку и в семь, держась за щеку, спускается в сад, издали услышав шум подъезжающей дежурки.

— Не забудь про автобус! — вслед за отцом выскакивает на крыльцо Сережа: — Мы приедем за металлоломом!

Через несколько минут уходят и остальные. Долговязый Сергей идет по-отцовски, чуть наклонясь вперед, уверенно ставит ноги на сухую сегодня, тронутую первым морозцем дорожку. За ним выходит узколицая Ирина с Лидией Васильевной, еще по-утреннему бодрой, без одышки, без болей в сердце, так часто обнаруживающихся к концу дня. В доме, кроме меня, остается только Софья Емельяновна. Она спешно моет и прибирает посуду, ловко проходит тряпкой по мебели, вытряхнув окурки из египетской пепельницы, старательно протирает стерегущего ее латунного сфинкса (нашел же Алеша что привезти, из Арабской Республики!).

Когда Кочет вернулся из Асуана, бывало, примется рассказывать о Египте, а все норовит свернуть на бетон да стройку. Нет, конечно, оглядел Алеша и все другое, фотографий наснимал, показывал их: пирамиды, пальмы, набережные, снял даже футболистов — как они молятся аллаху перед матчем. Привез кокосовый орех и огромную, под стать ему, раковину. Но главное — орден и вот такое свидетельство к нему:

«Во имя Бога Милостивого и Милосердного,

От Гамаля Абдель Насера, Президента Объединенной Арабской Республики, мистеру Алексею Н. Кочету…»

Алеша еще волновался — удобно ли коммунисту получать награды во имя господа бога?

«…Высоко оценивая Ваше плодотворное участие и большие заслуги в строительстве Высотной плотины, награждаем Вас орденом Республики второго класса…»

И год поставили — 1384, подумать только! Так и написано: «Аль-Мохаррам, 1 дня месяца года тысяча триста восемьдесят четвертого Хиджры». Правда, и по-нашему добавлено: 16 мая 1964 года. Вот до чего — в тех местах и годам счет иной, незнакомый…

Да, Алеша побывал и там. А у самой Софьи Емельяновны один маршрут: Волга — Алтай и обратно. В войну довелось с берегов родной Волги перебраться в Сибирь, потом одна четверых детей поднимала. Когда младшая дочь, Галя, вышла замуж и уговаривала вернуться к ней в Тольятти, Софья Емельяновна собралась не быстро — прижилась на Горном Алтае. Хоть в недоброе время туда попали, а все вокруг стало близким и знакомым. Три года в детском саду работала, три — в пекарне, потом в столовой… Все на людях, все для людей. Вот и ездит туда. Из дому — домой. Видно, не там у человека дом, где ему родиться выпало, а там, где оставил он больше труда и сердца. И если щедро вкладываешь сердце во все свои дела, дом твой будет везде, где ты был, где есть и где будешь.

Софья Емельяновна собирает в огороде остатки помидоров, слегка опушенных инеем, но еще крепеньких, без единого пятнышка. И снова бегут раздумья: могли бы Сережа с Иришкой помочь родителям в огороде, не так уж заняты уроками. Алексей еще меньше был, а сколько всего делал! Иной раз упрашивала: отдохни! И сестры его росли работящими, никого понуждать не приходилось. Время, что ли, было другое?

Да, время было тяжкое, а дети росли надежные, помощники. Как бы объяснить нынешним, чтобы поняли, в каких муках поднялось наше богатство, чтобы не сорили им, а приумножали? Вот Алеша — тот все понимает. Много всяких трудов перенес, и всегда у него работа была нелегкая — вспомнить только гидростанцию, сколько он там земли своими ногами перебродил-перемесил! И сейчас трудно ему приходится, ой, трудно… Не пожалуется, характер не тот. Но материнское-то сердце разве обманешь?

Я прощаюсь:

— Спасибо, Софья Емельяновна! За все. Всего вам доброго!

У МОРЯ

Иду на пляж отыскивать домик Бойцовых. У дороги, за решетчатым забором, вдоль которого уже вровень с ним вытянулись молоденькие клены, — знакомый коттедж, где над крыльцом раскинула легкие ветви белая акация. Лишь однажды она расцвела осенью, не вовремя, и тогда каждое ее соцветие изумляло и радовало. Чудесны запоздалые цветы. Увы, обреченные: их настигнет зима.

Нет, сюда я заходить не буду. Зачем?

И ноги несут меня по гладкому шоссе — помнится, не было здесь такой гладкости два года назад, — а потом тропинкой вниз, под гору, с обрыва: поднятая плотиной Волга усердно обгрызает свои новые берега.

Увязая в рыхлом песке, выбрался на пляж. Передо мной ворочалось Куйбышевское море, еще не утихшее после вчерашнего шторма. В пятидесятые годы неподалеку отсюда, в местах, оказавшихся ныне на дне водохранилища, томился районный центр, неуважительно прозванный гидростроителями «ставропылью». Потом горожане перевезли отсюда свои дома в степь за приволжским бором, основав центр нового Ставрополя, ныне носящего имя Тольятти.

За наше, советское время мы так привыкли менять лицо земли, что перестали этому удивляться. И все же город Тольятти и его окрестности изумляют: тут неузнаваемо все, тут раскинулось величайшее в мире водохранилище, изменившее даже климат прибрежья. Так что не к чему и присчитывать деревянную историю Ставрополя, начинавшуюся с крепости, заложенной в 1737 году. Новая история этих мест была положена революцией, а новейшая — 21 августа 1950 года, когда Совет Министров СССР постановил:

«Построить на реке Волге в районе г. Куйбышева гидроэлектростанцию мощностью около двух миллионов киловатт… Создать строительную организацию «Куйбышевгидрострой».

Вот она, просторная водная гладь, где и волны ходят нешуточные, и дальний берег проглядывается не всюду и не всегда! Море, не зря народ наш называет свое творение «морем», пренебрегая казенным словообразованием «водохранилище». Какое уж тут «хранилище воды», когда оно живое, бурное, пенное, да еще как бы увенчано богатырской гидростанцией, торцовая стена которой гордо несет надпись:

«ВОЛЖСКАЯ ГИДРОЭЛЕКТРОСТАНЦИЯ

ИМЕНИ В. И. ЛЕНИНА

1957».

Надежно спроектированный и построенный, навсегда утвердился гидроузел на Волге.

Трудно было ее строить, один котлован чего стоил! Пекло! Все стихии бушевали в этом котловане — мороз и жара, темнота и слепящая электросварка, половодья и ледоходы. И еще стихия человеческая…

А какие выросли здесь командиры стройки, какие рядовые! Да и рядовой ли, скажем, бульдозерист Петр Досаев, Герой Социалистического Труда? Разве что гвардеец! И таких — сотни.

Нет, не случайно звалось это строительство великой стройкой коммунизма. Подлинно великой была стройка и подлинно величественна гидростанция. Работать ей на коммунизм.

А «Куйбышевгидрострой» сохранился, этот гвардейский коллектив по-прежнему строит дом за домом, завод за заводом.

Кто видел грибницу? Мы знаем грибы, срезаем их — все книги о природе требуют, чтобы мы не вырывали грибы с корнем, берегли грибницу. Гриб растет на ней, как огурец на плети, сам он всего лишь плод. А плети не видно, хотя она ветвится, расходится во все стороны.

Строители — та же грибница. «Куйбышевгидрострой», несмотря на нашу любовь к реорганизациям, уцелел. Первый его плод — Волжская ГЭС. Потом КГС вырастил два города и триста промышленных объектов. Сейчас созревал новый плод: Волжский автозавод.

Огромный объем работ? Ну что ж, примерно такой был и на гидростанции. Вдвое быстрей? Естественно! Ведь накоплен опыт, проверены люди, наготове механизмы.

Водозабор уходит глубоко под уровень моря? Кого этим удивишь! Из котлована гидростанции воду откачивали разом восемьсот мощных насосов!

Чем еще испугать? Ажурными, кружевными конструкциями? Но если пройтись вдоль улицы заводов, построенных КГС за последние годы, не может не поразить разнообразие, порой причудливость форм. За вереницей щедро остекленных, перекрытых изящными железобетонными дугами цехов одного завода стоят массивные с виду кубы соседнего. Следующий начинается хитросплетением трубопроводов, металлических ферм, эстакад… Нет, готов КГС и к конструкциям автозавода!

Когда выбирали площадку для строительства, немалую роль сыграло наличие в Тольятти орденоносного «Куйбышевгидростроя». Но было решено не допустить ни волюнтаризма, ни случайностей: чуть ли не семьдесят возможных вариантов размещения нового завода — Киев, Минск, Горький, Ярославль… — сравнивала электронно-решающая машина. И выбрала Тольятти.

Раздались протесты. Отдельные города и области настаивали: гигантское предприятие нужно строить у них, программа сравнения была составлена неполно!

Показатели лучших из площадок вновь были заложены в машину с уточнением всех получаемых выгод и убытков. Снова машина сказала: «Тольятти». И КГС со своими многочисленными субподрядными организациями развернул работы таким фронтом, что летом 1967 года, когда я впервые побывал на строительстве, за один день наш спидометр накрутил почти сто километров. Правда, тогда, хоть и наспех, я осмотрел многое. Видел, как опускается в землю железобетонный стакан водозабора — стаканчик таких размеров, что им можно было бы накрыть, например, купол Исаакиевского собора! Шагал вдоль котлованов, непривычных, невероятных размеров: поперек семь минут ходу, вдоль — почти полчаса. Меня, инженера, тогда поразила кажущаяся беспечность строителей, словно позабывших о близкой зиме: я еще не представлял себе всей мощи «Куйбышевгидростроя».

Кроме врезанных в землю гигантских котлованов будущих корпусов, отсюда уходили глубокие, как каналы, траншеи коммуникаций. Они шли на юго-запад, к водозабору, на юг — к новому городу, на юго-восток — к очистным сооружениям.

Как раз очистные были крайней точкой моего объезда. Еще открытые глазу железобетонные цилиндры и кубы попросту подавляли своими размерами.

— Успеете? — не без тревоги спрашивал я, помня о не столь уж давних временах, когда строительство отлично задуманных очистных не поспевало к пуску промышленных объектов.

— Обязательно! Торопят со всех сторон! — сказал бригадир Михаил Шунин. — Конечно, объект крупный, больше десяти миллионов рублей, тысячи кубометров железобетона… Но — не впервой!

В стареньком плаще с развевающимися полами, напряженный настолько, что даже чуть подергивалась щека, он всюду поспевал своей неровной, с хромотцой походкой. Вот взвалил на плечо ящик гвоздей, подошел к автомашине с досками, направил ее в дальний угол площадки и ящик сунул в кабину. Поспешил к бетономешалке — и как успел заметить, что там заминка? А вот его подозвал прораб, и Шунин принимает распоряжения так же уверенно, как только что отдавал. Всевидящий бригадир, всеуспевающий.

Наконец, он забежал в передвижной вагончик, присел, развернул чертеж. Вслед за бригадиром вошел и я:

— Михаил Федорович, я смотрю — вы здесь, как дома!

— Дом и есть: всю жизнь на строительстве, привык.

— А на очистных давно работаете?

— Тоже с самого начала. Сперва для кольца заводов строили, тоже огромные сооружения. Стоит сходить посмотреть — тут они, неподалеку, коллекторы идут почти параллельно автозаводскому.

Какая благородная задача — обеспечить полную механическую и биологическую очистку сточных вод, чтобы не загрязнять Волгу, не отравлять ее! Огромные средства вкладывает страна в решение этой задачи. Только зачем же тянуть трубы параллельно? Нужно будет узнать…

— Михаил Федорович, а объединить коллекторы нельзя было?

— Можно! Дешевле да и надежней. Но проект утвержден, никуда не денешься. Автозавод не захотел связываться с соседями. У тех сточные воды похитрее, синтетический каучук, всякая химия…

Да, так и есть. Автозавод не захотел связываться с химиками. Потом и Виктор Петрович Строев сказал мне:

— Нет уж, увольте!

И хотя я все равно был убежден, что очистные сооружения города Тольятти со всеми его заводами, включая автогигант, следовало кооперировать, со Строевым спорить не стал: даже я научился беречь его время.

Помню свою первую встречу с Виктором Петровичем. Тогда стройке был всего год отроду, дирекция занимала часть чужого административного здания, даже вывески еще не было. Вместо нее у подъезда стоял легковой автомобиль с отштампованной на радиаторе фирменной маркой «Fiat» — в итальянской модели кое-что менялось, велись испытания. Вокруг приземистой машины — пониже «Волги», вроде «Москвича-408», только шире и вместительней — собралась небольшая толпа, шли толки и пересуды. Тогда эта машина была еще в диковинку, и любопытство будила даже элегантная никелированная марка, укрепленная позади, возле багажника: «Жигули».

— Что, уже решено? Будет так называться?

— Может быть. Еще неизвестно. Испытываем вариант крепления марки…

На двух этажах, занятых дирекцией ВАЗа, шло ожесточенное составление спецификаций, заявок на материалы и оборудование, чертежей, графиков, пояснительных записок… В отделе оборудования тесно усаженные инженеры еще хватались за голову от расхождений между нашими и итальянскими стандартами станков, еще искали поставщиков, а в соседнем кабинете уже разрабатывалась технология работы на этих станках. Вовсю трудились начальники цехов, понемногу обраставшие персоналом, хотя сами цехи существовали пока только в воображении.

Строев рассчитывал освободиться к семнадцати часам, и я, испросив разрешения посидеть в кабинете, с интересом выслушал несколько деловых разговоров в очень разном ритме и тональности. Предельно корректный с проектировщиками, деловитый и краткий с подчиненными, со строителями Виктор Петрович становился попроще, пофамильярнее. А вот беседуя с крупным московским плановиком, он выторговывал у него дефицитные материалы на уровне матерого смекалистого купца.

— Обманываете! — укорял плановик.

— Да как можно! — обижался Виктор Петрович.

Посетители с неотложными делами сменяли друг друга, и не в пять, а лишь поздним вечером начался у нас разговор об автогиганте, о сроках небывало коротких даже для нашей страны.

Я показал свою статью, написанную для «Литературной газеты». Кое-что Строеву не понравилось, четким косым почерком он внес примерную правку. Чтобы зримее показать грандиозность работ, я дал несколько сравнений. Они удивили Виктора Петровича настолько, что он и сам начал пересчитывать, и помощника своего, заглянувшего по какому-то делу, привлек к этому занятию.

— Вот послушай, тут написано: «Грунтом, перемещаемым на здешней стройплощадке, можно было бы поднять на семь метров полотно Октябрьской железной дороги от Москвы до Ленинграда». Вы какую ширину поверху принимали?.. А откосы какие?.. Так, проверим…

Движок логарифмической линейки пополз вправо, глазок — влево. Виктор Петрович качнул головой:

— Правильно, сорок шесть миллионов кубометров. Дальше: «За счет кровли всех корпусов автозавода ту же дорогу можно спрятать под крышу четырехметровой ширины — как раз хватит»… Знаете что? Не хватит. Полоса получится несколько у́же.

— Хорошо, — согласился я. — Вычеркнем ширину. Пойдет?

— Пойдет. «Тут придумана своеобразная мера грандиозности, где за единицу принят объем МГУ на Ленинских горах — около двух миллионов семисот тысяч кубометров. Так вот, здание Волжской ГЭС, построенной «Куйбышевгидростроем», имело объем 1,7 МГУ, а на автозаводе один главный корпус — почти четыре МГУ».

Движок линейки вправо, глазок влево…

— Правильно. А общий объем всех производственных корпусов почти десять МГУ! Пойдем дальше. «Дважды сюда приезжали небольшие группы итальянских инженеров фирмы «Фиат»: сначала осматривали выбранную площадку, через год знакомились с ходом работ. В Тольятти находятся ярославцы и горьковчане, москвичи и куйбышевцы, кто угодно, только не туринцы. В Италию, в Турин и обратно, летает главным образом почта»… Ладно. Хотя в Турине постоянно находится группа наших специалистов во главе с техническим директором завода — увязывают детали проекта, закупают оборудование…

Добрались до конца статьи. Закурили.

— Да, вот уже и год прошел, — задумчиво сказал помощник Строева.

— Год будет в октябре, — поправил Виктор Петрович.

— Нет, для меня в августе. Работал я главным инженером УКСа одного из заводов. Вдруг заместитель министра Поляков вызывает в Москву. Приезжаю — там еще четверо таких же вызванных, с разных заводов. Виктор Николаевич ставит задачу: будем строить огромный автозавод. Имеется предварительное соглашение об участии в проектировании итальянской фирмы «Фиат», больше пока ничего нет, все нужно начинать с самого начала. Созвал представителей проектных организаций, рассказал о будущем заводе, о сроках.

— Проектировщики ахнули, конечно? — спросил я.

— Они сначала не поняли. Говорят, справиться трудно, но можно, за три-четыре года рабочие чертежи выдадим. А Виктор Николаевич смеется: «Придется уточнить, через три-четыре года наш завод будет выдавать автомобили, а чертежи нужны гораздо раньше, на земляные работы — немедленно!» Все шумят: «Невозможно! Утопия!». Но потом перестроились, большинство институтов справлялось с этими невероятно сжатыми сроками, на их фоне отстающие стали заметней, напыщенность их представителей как рукой сняло… Да вы сами побывайте на совещаниях у генерального директора, послушайте проектировщиков, это интересно…

Побывал. Поляков собрал около ста представителей различных проектных организаций, чтобы согласовать графики поступления чертежей на ближайшие недели работы. Всем заранее были розданы вопросы — индивидуальные, к каждому из институтов. Совещание началось с выступлений «наиболее благополучных». В вопросах и ответах — быстрота и конкретность:

— Вам все ясно? Срок исполнения принимаете? У кого-нибудь претензии к этому институту есть? Есть претензии? Нет? Вот наш представитель, идите вместе с ним, согласовывайте детали, подписывайте. Всего хорошего.

Внешне Поляков абсолютно спокоен, хотя изредка его плечи нервно подрагивают, того и гляди генеральный директор взорвется. Но он корректен и учтив, даже обрывая говоруна, делает это тактично. Тут собрались решать, а не разглагольствовать.

— Нам необходимы уточнения, — заявляет один из проектировщиков. — Мы ставим вопрос так: если «Промстройпроект»…

— Ставящих вопросы слишком много, — говорит Виктор Николаевич. — Привыкайте отвечать. Ссылаясь друг на друга, мы утонем в бумаге. Вы подпишете график?

— Вообще-то я не уполномочен…

— Получите полномочия. Давно изобретен телефон, телетайп. Некомпетентные люди нам в Тольятти не нужны. Свяжитесь со своим начальством. Переходим к следующему…

И так неумолима его логика, что никто не спорит. За минуты решаются вопросы, которые казались вообще неразрешимыми.

Брошена лаконичная фраза:

— Группа институтов, проектирующих промышленную базу КГС, до сих пор предлагает недостаточно современные решения.

— Серьезных претензий к нам не было, — обороняется представитель проектировщиков.

— Я не хотел превращать это в бумагу, — отвечает Поляков. — Если нужно, могу. База проектируется вами без учета того, что в дальнейшем она будет обслуживать завод. А засорять такими зданиями территорию около завода мы не позволим.

Еще вопрос:

— Жилые дома принятого типа оказались слишком дорогими, Виктор Николаевич, скажите, что выбросить: плитку или…

— Слишком скользким путем идете, — вдруг отвечает генеральный директор. — Вы стоите на базе спихотехники, заранее готовите себе оправдания, ищете их у нас. Вы не пробовали спросить не у нас, а у своей совести?

«Спросить у своей совести»…

Наверно, и ты, Марика, спросила у своей совести — остаться тебе или уехать. Успехов тебе. «Йыуду тээле», как говорят эстонцы, — «силы в работе».

Сейчас я все узнаю о тебе у Лени Бойцова. Что-то он скажет?

В позапрошлом году я бывал на этом берегу часто: мы ведь жили-то рядом…

Тут я и познакомился с Леней и Тоней, наверно, у этого самого камня. Вот и обрыв нависает за спиной, как тогда, два года назад, хотя стал он как будто повыше… Да, выше, конечно, выше! И свежая осыпь у его подножия — след новых обрушенных метров земли, и овражек, тогда чуть заметный, теперь глубже врезался в гору, разветвился. Волны-то ходят нешуточные, бьются о берег, шторм за штормом наносит удары.

Как пустынно сегодня на этом берегу! Ни души у осенней хмурой воды.

А тогда стояло лето, первое лето сотворения автозавода. Уже было ясно, что объем работ грандиозен, а сроки предельно сжаты, но сроки эти еще не приближались так катастрофически быстро, как сейчас, провести на пляже длинный летний день никому не казалось зазорным, и по воскресеньям тут бывало шумно и многолюдно. Приезжали сюда и степенные люди, уже коренные тольяттинцы, отправлявшиеся на пляж с термосами, детскими колясками, с надувными крокодилами и лягушками, и пожилые энтузиастки солнечных ванн, томившиеся долгими часами на разостланных одеялах с заклеенными бумагой носами, но тон задавала молодежь — разноязыкая, из разных республик примчавшаяся на ударную комсомольскую стройку, веселая и стройная молодежь.

Тут же возле колокольчиков своих донок застывали рыболовы.

Почему-то в тот шумный полдень клевал любитель тишайших зорек — лещ. Рядом перекликались купальщики, но почтенный рыбак, возле которого я остановился, даже среди пляжного галдежа хранил торжественное молчание, шепотом, односложно отвечал на стандартные вопросы: «Клюет? А ну, покажи, что выудил?»

Леня и Тоня присели на песок рядом со мной, и уже не рыбак, а я, тоже, разумеется, шепотом, рассказывал им, что клюет лещ, а улов плавает вон там, у колышка. И Леня вместе с Тоней, тихо-тихо, чтобы не шлепнуть по воде, хотя неподалеку отчаянно брызгались и орали какие-то парни, брели к колышку, на который было надето проволочное кольцо с трофеями небритого счастливца. Тоня дотрагивалась рукой до тепловатых рыбьих спин и восторженно попискивала.

Она была невысока ростом, казалась девчонкой, настолько, что и слова для ее описания напрашивались уменьшительные: еле упакованная в купальный костюм полненькая, аккуратненькая девочка с ямочками в углах рта. И шрам на щеке Тоню ничуть не портил, и вообще был не шрамом, а шрамиком.

Через четверть часа, уже доложив мне всю свою историю, Тоня добралась и до шрама:

— Это тоже Ленькина работа. Не то в первом классе, не то во втором, я учила его кататься на коньках. А он, нескладеха, падал, падал, пока не заехал мне коньком вот сюда. И как я после этого вышла за него замуж!

Она с притворным ужасом хваталась за голову, а лохматый Леня в тон ей говорил:

— Да, нужно было лягаться так, чтобы уж разом от тебя отделаться!

Может быть, из-за своих очков Леня выглядел много старше Тони, хотя родились они в один день и познакомились… в роддоме! Во всяком случае, именно в роддоме подружились их матери: обе семьи жили в Минске на одной и той же улице. Естественно, потом Леня и Тоня бегали в один и тот же детский сад, а затем учились в одном и том же классе ближайшей школы. Получив аттестаты зрелости, оба провалились на экзаменах в один и тот же институт и поступили на один и тот же завод рабочими. Потом Тоня два года дожидалась, когда Леонид вернется из армии, а дождавшись, предложила ехать на стройку. Они взяли комсомольские путевки, приехали строить автозавод и поженились.

Предоставлять семьям квартиры или хотя бы комнаты «Куйбышевгидрострой» пока не мог: одиночек в те же самые помещения влезало гораздо больше. Леню и Тоню поселили в разных общежитиях, и они получили возможность ходить друг к другу в гости по пропускам.

— Это даже интересно, — говорила Тоня, — а то мы больше двадцати лет все вместе да вместе, уже надоедать друг другу стали…

Леня тоже был настроен бодро: временные трудности будут преодолены, а пока чем они, Леня и Тоня, лучше тысяч пар, находящихся в таком же положении? Есть люди, оставившие семьи где-то и живущие здесь годами в командировке, таким еще хуже! И что это за любовь, если у нее на пути не встает никаких преград? Вся мировая литература дает бесконечное число примеров…

Словом, когда они начали встречаться по пропускам, их любовь стала еще глубже и трогательнее. Отрешенные от быта, они почти круглые сутки томились в разлуке и стремились друг к другу. Вероятно, в таких условиях любовь может быть вечной.

Леня так жадно смотрел на удочки, что рыбак, наконец, заметил это.

— А ты чего же без снасти? — спросил он.

— До того ли! Работаем, учимся, еще и почитать нужно…

— Хочется ведь половить, вижу! На, возьми одну доночку, попытай счастья!

И вскоре колокольчик на донке, доверенной Леониду, вздрогнул, звякнул. Леня довольно ловко сделал подсечку и осторожно повел сопротивляющуюся добычу к берегу.

— Отыдь! — шипел рыбак-наставник на болельщиков, столпившихся у Лени за спиной. — Слышь, отойди, не пугай рыбину, чуткая она, как увидит — махнет хвостом, и поминай, как звали! И ты сам, парень, ты пригнись, пригнись, и подружка тоже. Вы ему не показывайтесь, лещу показываться невозможно, уйдет! Да не торопись, тяни тихо, вон ходит красавец, уже спина показывается, мелко ему, сейчас ляжет… Лег! Теперь тяни, разом тяни на берег!

— Рыбка! — кричала Тоня в совершенном восторге. — Рыбка!

Разевая рот, снятый с крючка подлещик сделал последнюю попытку спастись и вырвался из рук. Он дважды подпрыгнул, но Тоня набросилась на него, схватила и, вся дрожа от охотничьего азарта, протянула хозяину удочки:

— Вот, возьмите…

— Ладно уж, — великодушно ответил рыбак, — оставь себе. Ваш улов.

Леня и Тоня с сомнением посмотрели друг на друга.

— Нет, — сказал Тоня, — нет, спасибо. Пришлось бы таскать рыбку с собой, потрошить…

— Подумаешь, хитрое дело! Бери, мне не жалко, сам видел, как обрадовалась!

— Нет, — сказала Тоня, — нет, спасибо. Пришлось бы жарить… Спасибо вам, не надо. Я знаете, почему обрадовалась? Я просто загадала: если Леня поймает рыбку, все будет хорошо!

Действительно, как просто! Если хочешь быть счастливым — будь им, как сказал Козьма Прутков.

Леня и Тоня выкупались еще раз, умчались от реки и полезли вверх по обрыву в нагретый солнцем молодой сосняк. Собрался домой и я: приближался час, когда Марика обычно возвращалась из своей «Гидрометеослужбы». Отлогой дорожкой я поднялся в бор и медленно пошел между сосен.

Леня и Тоня догнали меня по дороге.

— Мы вам все о себе рассказали, — прочирикала Тоня, — а сейчас спохватились, что даже не знаем кому. И поспорили: Леня считает вас инженером, а я подумала, что вы из редакции. Вы так внимательно слушали и о роддоме, где мы познакомились, и о коньках… Ну, обо всем!

— Оба угадали, Тоня. По образованию я инженер, а стал литератором. Пишу.

— Книги?

— Книги.

— А можно посмотреть?

— Можно. Заходите в эту калитку, я живу здесь.

…Помнишь, Марика? Мы пили крепкий чай и ели кекс, сотворенный из полуфабриката. Потом Леня читал на память стихи, и стихи были грустные, а за окном завечерело, и словно тени вечера и грустных стихов легли на нас, стерли недавнее веселье.

— А жить в Тольятти все-таки трудно, — печально сказала Тоня. — Ходить к Лене в гости я могла и не выходя замуж.

— Ты должна войти в положение строительства. Если каждой такой семье, как мы с тобой, выделять отдельные комнаты, придется строить не завод, а только жилые дома.

— Это было бы неплохо. Сначала дома, а потом автозавод.

— У тебя отсталые настроения. Все точно спланировано, скоро будут и дома. В срок.

— Мне надоело ходить к тебе в гости.

— Хорошо. Давай искать частную квартиру.

— Это дорого.

— Наймусь куда-нибудь еще, буду подрабатывать.

— Ты каждый день так устаешь…

— Ты тоже, — вдруг помрачнел Леня, сосредоточенно выковыривая из кекса изюм.

— Работаем врозь, — опять сказала Тоня, — живем врозь, даже учимся врозь; он на курсах монтажников, я по малярной части. Леню уже взяли на монтаж, а я еще на женской работе, таскаю раствор.

— Вы пробовали просить комнату? — спросил я.

— Да, ходил к одному деятелю, — ответил Леня. — Зря, конечно. Он мне популярно объяснил, что гораздо более достойные и нужные стройке люди живут вот так же, по разным общежитиям.

— Может быть, вам лучше вернуться домой, в Минск?

— Нет! — Леонид вскочил, зашагал по комнате. — Нет, — тихо, но решительно повторил он. И вдруг сорвался на страстную тираду: — Мы нужны здесь, мы строим автозавод! Конечно, нас, как и многих, сбили с толку слухи: мол, стройку ведет фирма «Фиат», незнакомая организация работы, никаких расценок, всем командуют итальянцы… Хотелось показать им, на что способен я, рядовой комсомолец, утереть нос, «подковать блоху» — ведь каждый из нас в душе Левша, даже если мастерства не хватает! Оказалось все не так, стройка во всем наша, советская, но значит тем большая ответственность за нее лежит на каждом из нас. А какой город строится! Эталон будущих наших городов! Ради одной перспективы жить и работать в таком городе стоит кое-чем поступиться, потерпеть.

— А вы, Тоня, так не думаете?

— Нет, почему же?.. — она улыбнулась. — Все-таки очень интересно жить самостоятельно, без пап и мам, своими руками строить автозавод… Вы приходите к нам на работу, особенно к Лене, он сейчас у Тугрова работает — не слышали? Арсений Тугров, монтажник. Они ставят металлоконструкции, я бегала смотреть. Там все такое громадное…

Прощаясь, я записал, где искать Леню и Тоню, но, наверно, потерял бы их из виду, если бы не та история с Марикой в снежный февраль 1968 года. Но о ней я расскажу потом.

А пока на меня с громким лаем мчится большая черная собака, и я, пряча свой испуг, радостно приветствую ее: «Негри! Не узнала? Здравствуй, Негри!».

Она круто останавливается, слегка пригибается, расставив передние лапы, и… виляет хвостом. Общий язык найден, я даже рискую погладить Негри по голове, и она ведет меня между сосен к своему дому.

Удивительный дом построил Леня!

Все началось с того, что молодожены все-таки сняли комнату «у частника». Чтобы подработать на квартиру, Леня нанялся по совместительству ночным сторожем на пляж.

— Ведь здесь основная работа — присутствовать по ночам, — рассказывал он мне, — тут и поспать можно. Воду никто не унесет, песок с пляжа — тоже. Тоня часто приезжала ко мне сюда, даже ночевать оставалась, но вдвоем нам в будке показалось тесновато, вот и пришло в голову пристроить спальню. Хорошо получилось?

Он говорил вполне серьезно, и я кивал головой, стараясь не рассмеяться. Все-таки эти молодожены были детьми с необузданной детской фантазией! Как можно было ночевать в этой будочке, да еще вдвоем, ума не приложу: разве что высунув ноги на улицу. Теперь, с пристроенной спальней, сооружение стало уникальным.

— Тут ящики продают здоровенные, с деревенскую избу, — продолжал рассказ Леонид. — Но нам-то зачем такие огромные хоромы? Правда, я немножко не рассчитал, наш ящик оказался маловат. Тогда мы решили не ставить его, а положить набок. Потолок получился низким, но в остальном все хорошо. И тахта!.. Правда, оригинально?

— Да, безусловно! — быстро согласился я.

Уж чего оригинальней! Ящик Леня Бойцов приколотил к задней стенке своей сторожки и выпилил часть этой стенки. Залезать в «спальню» приходится на четвереньках, а топчан, который Леня назвал «тахтой», едва возвышался над полом. Зато Леонид богато радиофицировал жилище, а Тоня повесила на окно занавеску, вбила в стенку напротив «тахты» три гвоздя и устроила там гардероб.

— Вот мы и домовладельцы, — сказал Леня, когда они вселились.

— Что ж, Ленька, — ответила Тоня, — домом это величать нельзя, но дачей можно. На дачах и хуже бывает. Жаль, пальто для гардероба длинновато…

— Ничего, потом пристроим еще что-нибудь, — успокоил Леня.

И когда они улеглись спать, Тоня обняла своего Леонида и зашептала:

— А когда у нас будет настоящая комната, мы купим модную мебель, сборную, ладно?

— Обязательно! И чтобы масса книжных полок, во всю стенку до самого потолка!

— Конечно. А вдоль книг я буду ставить куколок, деревянных, из разных республик. Много-много, коллекцию. Можно, Леня?

— Можно, — милостиво разрешил Леонид. — Тебе только бы в куклы играть! Я о серьезном думаю: как нам новоселье отпраздновать?

— Что ты, Леня! Кроме нас, тут никто не поместится!..

— Да… А Тугров, кажется, въедет в Васину засыпушку.

— Зачем ему такая большая? Он же одинокий!

— Твердит, что скоро женится.

— На Марике? Она за него не пойдет.

— Посмотрим. Сеня упорный.

— Он умелый… Мы тоже могли бы жить там… Там даже полки можно сделать…

— У них свои расчеты. Арсений добывал для Васи какие-то материалы, провода, абажуры: у Тугрова столько знакомых… А за это Кудрин его на какой-то срок поселил. Они комбинаторы, оба.

— Это плохо?

— А ты как думаешь?

— Плохо, конечно, плохо! — вздохнула Тоня. — Давай спать, Ленька!

Они поцеловались, чуть коснувшись друг друга губами, и долго лежали в своем ящике молча, думая о том, как хорошо и удобно будет жить нехороший Тугров у комбинатора Кудрина. Сейчас засыпушка возле яблоневого сада представлялась им почти дворцом. Сеня умелый! А Леонид не такой, он неумелый.

— Ты занимаешься самобичеванием? — тихо спросила Тоня.

— Да. А ты меня бичуешь?

— Немножко побичевала, — призналась Тоня. — Глупый, но ведь ты мне и дорог именно такой, потому что, если бы ты был другим, ты не был бы моим Ленькой! Понимаешь?

Она прижалась к Леониду, и было слышно только их неровное дыхание и тиканье будильника на полу, в изголовье. Тоня решила проверить, заведен ли этот будильник, и потянулась к нему, пронеся теплую мягкую руку над головой мужа, коснулась грудью его груди…

А сейчас Тоня была в больнице, и Леонид нахохлившимся совенком сидел рядом со мной на скамейке возле их домика. Ему казалось, что он сам во всем виноват: не уберег свою Тоню, не защитил, недозаботился. Он и свой домик построил кое-как, и в производственном корпусе еще ветер гуляет. Да что ветер! Их заставили ломать фундаменты под станки, и в этом тоже элемент его, Леньки, личной вины:

— Мог же я давно заметить, что за человек этот Строев! Его давно нужно было разоблачить! — горячо говорил он. И вдруг обратился прямо ко мне: — Послушайте, вы должны написать об этом! Понимаете, Строев подписывает такое…

Он рассказал мне всю историю.

— Такие решения принимаются коллегиально, — возразил я. — Один Виктор Петрович не мог…

— Мог! — перебил Бойцов. — И как ни в чем не бывало делает зарядку!

— Что ж, по-вашему, делать зарядку — тоже преступление?

— Скажите прямо: вы расследуете дело Строева?

— Ого, как громко! Леня, я постараюсь узнать, что там произошло… Если на самом деле это головотяпство, я попробую…

— «Постараюсь», «попробую»… — перебил меня Бойцов. — Нет, ненадежный вы союзник! Ладно, не затрудняйтесь, я сам узнаю и разберусь.

— В добрый час! — обиделся я. — Вы бы лучше подумали, как вы будете жить вот здесь с ребенком?!

— Ребенок будет не скоро. А дом можно утеплить. Кроме того, я прописан в общежитии, Тоня — тоже, в крайнем случае разъедемся, и она опять будет ходить ко мне в гости. А когда заслужим, получим квартиру. Почему вы не спрашиваете меня о Марике?

Он задал свой вопрос так, словно развивал ту же мысль.

— Ждал, когда вы сами о ней заговорите.

— Стесняетесь? Все это чистая условность!

— Леня, где она?

— Вы скоро ее увидите. Обязательно. Сейчас их перевели с КВЦ на главный корпус окрашивать фермы. Если ходить, задрав голову…

И как бы заканчивая разговор, холодно добавил:

— А с фундаментами я разберусь сам.

Бетон крошился плохо, отбойный молоток то и дело натыкался на стержни арматуры, к концу рабочего дня Леонид опять совершенно вымотался душой и телом. Нужно было что-то предпринимать. Но что? Все так подозрительно спокойны, будто сговорились, будто фундаменты только ему одному и дороги. Пойти в партком, к Кашунину? Но Суворов — его заместитель и ничего не сделал. К Семизорову, начальнику КХС? Но он получил наряд-заказ дирекции, значит, обо всем знает. К Строеву?..

Вот у кого Леонид потребует прямого ответа! Сегодня же, потому что промедление преступно. Все равно Тоня в больнице, на пляже в нем никто не нуждается. Негри, приблудыш, умеет как-то обходиться без хозяев. Да если бы и не умела — нашел о чем думать!.. К Строеву, сразу, сейчас! Только бы застать!

Застал.

Секретарши уже, как видно, ушли, даже свет в секретарской был выключен. Но в большом кабинете Строева еще слышались голоса, и Леонид решил обождать: конечно, разговор должен состояться с глазу на глаз. При посторонних Строев начнет увиливать, оправдываться… А если совесть у него не совсем потеряна, наедине с Леней он будет вести себя проще и откровенней. «Да, — скажет, — недосмотрели. Моя вина». И может быть, Леня посоветует ему подать заявление об уходе. Ну, допустим, по собственному желанию. Для такого крупного инженера уйти со стройки автозавода даже по собственному желанию — уже достаточное наказание. А другим будет неповадно.

Когда пропахшие табачным дымом «посторонние», наконец, вышли из кабинета, Бойцов решительно ворвался туда.

Строев успел снять с вешалки пальто и уже засунул в рукав правую руку. Левая в рукав не попадала, глаза у Строева были полузакрыты, и, если бы Леонид был не так зол, наверно, пожалел бы этого безмерно усталого человека. Но сейчас Леня только радовался, что застал противника врасплох, торжествовал первую, хотя и небольшую победу: ах так, Виктор Петрович, домой собрались? Попробуйте-ка теперь, скажите, что вы заняты! Не выйдет!

— Товарищ Строев, мне сказали, что распоряжение ломать фундаменты подписали вы.

— Да, я.

— Вот и хорошо, что не отпираетесь. А вы знаете, сколько труда мы в них вложили? Сколько там арматуры, бетона? Сколько денег?

— Да, знаю. — Строев назвал цифру, и сама она, значительно превысившая самые страшные подозрения Бойцова, и спокойствие, с которым Строев назвал ее, поразили Леонида.

— Вас кто-нибудь уполномочил меня допрашивать? Вы из штаба, из пресс-центра, или какой-нибудь пост?

— Совесть меня уполномочила, товарищ Строев. Я рабочий.

— Садитесь, — пригласил Строев, возвращаясь к своему креслу. Ему был приятен этот горячий паренек. Давным-давно, в годы первой пятилетки, Виктор Строев был таким же горячим рабочим парнем и сам подозревал во всех смертных грехах «спецов» в форменных фуражках. Правда, спецы тогда были другие. Но ведь и рабочие — тоже!

— Я могу и постоять, — сказал Леня, вдруг оробев перед инженером, распоряжающимся миллионами рублей с такой легкостью, как Ленька — гривенниками.

— Садитесь. Вы курите?

— Нет, — поморщился Леонид, отмахиваясь от протянутого портсигара. «Задабривает, — мелькнуло у него в голове. — Дипломатию будет разводить». От этой мысли он снова почувствовал себя уверенно и, наконец, уселся в предложенное кресло, причем как следует, а не как-нибудь там, на краешек.

Зазвонил телефон, Строев приложил трубку к уху, сказал: «Да?», потом довольно долго слушал, плаксивый женский голос доносился и до Леонида, только слов разобрать не удавалось.

— Хорошо, — сказал Строев в трубку, — значит, пускай опять ложится спать с нерешенной задачей. Я не могу, у меня еще люди, я вынужден задержаться.

Пальто мешало ему, воротничок душил. Строев положил трубку на место и покрутил шеей, словно стараясь вырваться и из пальто, и из воротничка. Но сказал деловито и ровно, почти докладывая:

— На прошлой неделе одна из фирм, изготовляющих оборудование, предложила нам свою новую автоматическую линию. Такая линия заменяет две, подобные тем, что мы собирались ставить. Это обходится почти вдвое дешевле и будет гораздо удобнее в эксплуатации. Могли мы отказаться?

— Зачем же отказываться?

— Для новой линии нужны другие фундаменты.

— Но ведь у нас все было сделано по проекту!

— Когда составлялся проект и даже месяц назад, когда вы укладывали бетон, новая линия еще не была изобретена.

— И вы решились?.. Решили ломать?

— А как поступили бы вы? Поставили бы устаревшее, морально изношенное — есть такой термин — оборудование? Проще же — никаких нареканий, никаких ломок… А потом? Потом начинать реконструкцию, едва пустив завод?

— Но если завтра изобретут еще что-нибудь?

— Тогда будем ломать фундаменты завтра.

— Виктор Петрович, мы так спешили…

— Знаю. И мы. Деньги, сроки… Мы обсуждали, подсчитывали и также страшно спешили, понимая, чего стоит каждый упущенный день. Это очень трудно — каждый день и час принимать решения, которые сразу отливаются в металл и бетон. Но ведь принимать их нужно!.. Как вас зовут?

— Бойцов Леонид.

— Леня, вы понимаете, почему я все это вам рассказываю?

— Понимаю, конечно: неспокойно на душе, хочется оправдаться.

— Нет, — покачал головой Строев. — Не угадали. Я сам очень болезненно перенес неизбежность этой ломки, но принятым решением горжусь. И рад, что вы пришли ко мне с обвинениями, Леня, — не инженер, не контролер, просто молодой рабочий, увидевший непорядок. Вы принесли мне свое горе, потому что ломать сделанное своими руками — всегда горе, если не знаешь, во имя чего это делается. Но подумайте — на каком же передовом уровне мы создаем завод, до каких технических высот поднялась страна, если в состоянии позволить себе такое! Это прогресс, Леня, техническая революция. А революция и прогресс несут радость, хотя и рождаются в муках.

Вошел шофер. Остановившись в дверях, по-свойски спросил:

— Виктор Петрович, вы не до утра ли остались?

— Едем! Вот и товарища Бойцова подбросим. Вы где живете, Леня?

— Там… в районе Портгорода… — махнул рукой в пространство Леонид.

Сейчас ему не хотелось рассказывать, что живет он на пляже, в тесной будке со спальней из ящика: зачем добавлять Строеву забот? Пусть будет счастливей.

МЕРТВАЯ ВОДА

Утро. Перехватываю Кочета возле здания ТЭЦ и с огорчением вижу, как искусственна радушная улыбка Алексея Николаевича: какую-то мысль я своим приходом сбил, какую-то ниточку оборвал.

Успокаиваю:

— Ни слова не скажу, ни о чем не спрошу, просто побегу сзади.

Кочет крепко жмет мою руку, уже безыскусственно смеется — и над собой, и надо мной. И устремляется вперед.

Он пробегает под котлом, где над головой нависают конструкции столь сложных очертаний, словно их выдумали не теплотехники, а скульптор-формалист, где работы ведут субподрядчики и разговоры поэтому специфические: кому чего недостает и кто в чем виноват. Потом бросается в сторону, где железобетонная стена пока что висит над землей, держась за колонны. Там одна бригада выкладывает под стеной кирпичный цоколь, а другая ведет засыпку — скорее, скорее, успеть до зимы, до морозов, закрыться!

Дальше бежим лабиринтом лесенок, держась за тонкий стальной поручень, наверх, к турбинам, где второй агрегат монтируется быстрее, чем первый, и сейчас оба в состоянии примерно одинаковом, и вводить их в строй придется почти одновременно, отчего забот прибавляется чуть ли не вдвое. Тут же, в машинном зале, необходимо проверить, как идут дела у стекольщиков, а потом подняться на крышу, откуда бойцы студенческих отрядов, к сожалению, уже ушли, а работы осталось немало. Это самая высокая точка автозавода, выше только дымовая труба той же ТЭЦ. Отсюда видны все строящиеся корпуса, слева проглядывается новый город, справа, на фоне перелесков, можно разглядеть сооружения водозабора, и даже водохранилище поблескивает у горизонта узкой светлой чертой.

Но Алексею Николаевичу не до этих красот, не ему они доверены и поручены. Низко склонив голову, так, что стекла очков чуть светятся под козырьком глубоко насаженной на голову кепки, он указывает мастеру на незаделанные отверстия в перекрытии возле трубопроводов, на недоклеенный рубероид, неубранный мусор, добавляет людей, назначает сроки…

А через четверть часа Кочет уже под землей, по железным прутьям лесенки опускается в узкий колодец и, чиркая спичкой, шагает кабельным туннелем, где вчера пробилась вода и случилось короткое замыкание. Сейчас начнут подавать бетон, чтобы лечить стенку, но, черт побери этих монтеров, они же ничего не сделали, как тут будут работать бетонщики?

Скорей на подстанцию, поругаться с электроначальством, получить заверение, что монтеры явятся немедленно!

Отсюда — на красавицу градирню, первую в стране градирню, обшиваемую алюминиевыми листами, сверкающую и нарядную. Скорей бы она засверкала на всю свою высоту… Но дело, конечно, не в красоте, здесь будет охлаждаться вода, без такого охлаждения не может работать ТЭЦ, и все тоже должно быть готово к сроку. Пока пиковая котельная принимает на себя нагрузку, но как только ударят морозы, ей с этим не справиться.

Кочет заглядывает на эстакаду, где монтируются трубопроводы, — они поведут горячую воду к заводским корпусам. Эстакада плавно снижается, трубы уходят под землю, в туннель. Там уже «чужое» хозяйство, туда Алексей Николаевич не спускается, в его неловкой улыбке читаю: «Хорошенькая прогулка, веселый разговор, но что делать, вот так и живем». Мы прощаемся, и он решительно и круто сворачивает к «своим» каменщикам, бетонщикам, слесарям.

А я спускаюсь в туннель, где идет жаркая работа, такая, когда и словом некогда переброситься, когда гудение компрессоров, лязг железа, рычание автомашин и механизмов — все сливается в единое звучание, в шумовой оркестр, где «оркестранты» в робах, спецовках и комбинезонах азартно «наигрывают» на своих инструментах.

Только на территории завода располагается больше шести километров туннелей, по которым до корпусов дойдут электроэнергия, вода, тепло. В том числе туннели-гиганты, где спокойно могли бы разъехаться встречные поезда метро. Есть и «станции» — врытые в землю десятиметровые башни. Но люди и механизмы движутся в этом «метро» только сейчас. Скоро они уйдут отсюда, и лишь многочисленные кабели и трубопроводы в глубокой тишине примутся за свою работу.

Тут же, внизу, разместятся полтораста фабрик чистого воздуха — кондиционеров. Они приготовят воздух нужной температуры и влажности, нужной «кондиции», и вентиляторы погонят его по десяткам километров воздуховодов в каждое здание, в каждую «треть».

На «трети» разбита громада главного корпуса, и не совсем условно. Южный фасад вытянулся по прямой, а северный имеет две глубокие врезки, так что с вертолета корпус смотрится как огромная буква «Ш». Вдоль нижней (примерно двухкилометровой!) линии этой «буквы» пойдет сборочный конвейер, каждые двадцать пять секунд будет сходить с него новорожденная автомашина. Левая «палочка» (почти в полкилометра длиной!) — первая «треть», царство сварки и окрасочных машин. Средняя — вторая «треть» — занята цехами гальваники, обивки, моторов. Наконец, последняя — цеха шасси, завершение сборки, выход автомобиля на трек.

В этой третьей «трети» меня встречает дождь: крыши пока нет, бетонщики еще возводят фундаменты под оборудование, экскаватор осторожно выбирает какой-то дополнительный, только что появившийся в чертежах котлован…

Как много сделано, а сколько еще нужно сделать! Одно утешение: каждый день, на каждом участке картина меняется, меняется… Еще совсем недавно так было и в первой «трети». А сейчас тут повсюду встают сложнейшие станки и механизмы, трудится целая армия слесарей, в том числе шеф-монтажники иностранных фирм.

Это будущее сборочно-кузовное производство, СКП. Вдоль главного фасада — законченные служебные помещения, занятые пока жильцами временными, главным образом строителями. Вот пресс-центр, его «молнии» густо покрывают соседние стены. Рядом — сообщения штаба ударной комсомольской стройки… Так трудно координировать работу коллективов бесчисленных участков, управлений и трестов, «столпившихся» на стройплощадке, что нелегкую эту задачу помогают выполнять десятки штабов, пресс-центров, оперативных групп, даже созданы «советы секретарей смежных парторганизаций».

Захожу в одну из комнат. Плакатик на двери настраивает на этакий комсомольский лад: «Не шутить!» — достаточно грозно, и не улыбнуться нельзя. Здесь все просто и пусто: два стола, за одним из них — смуглолицый худощавый брюнет, которого сейчас требовательно зовет звонок телефона. Он откликается:

— Оперативная группа СКП слушает.

— Кто у телефона? — голос столь громок, что вопрос слышу и я.

— Майор.

— Ваша фамилия?

— Майор, — терпеливо повторяет брюнет. — Начальник штаба Майор, Василий Артемович…

Закончив телефонный разговор, объясняет уже мне: и в детдоме его звали не Васей, а Майором, так интереснее. А был на военной службе — командиром взвода, тоже, конечно, сварочного, всю жизнь ведет сварку — сплошь и рядом возникали недоразумения: во время дежурства по части откликнется в трубку «Майор слушает», а ему и начнут докладывать: «Товарищ майор, на участке второй роты…».

Изволь объяснять, что Майор совсем не майор, а рядовой. Впрочем, сейчас он уже не рядовой, а начальник, хотя и небольшой, начальник участка в цехе сварки СКП. Сперва, когда нанимался на ВАЗ и предложили ему эту должность, огорчился:

— Двенадцать лет работал на производстве, инженер…

— Вот и отлично, значит, справитесь.

— Последнее время был начальником отдела сварки в одном из институтов, был ученым секретарем совета НТО сварщиков…

— Тоже хорошо! Сваркой и станете заниматься. А у нас, знаете ли, несколько инженеров приняты на работу слесарями, и ничего, не жалуются.

— Мне хотелось принести максимум пользы, познать что-то новое.

— Позна́ете!

Василий Артемович смолкает, закуривает. Завершает рассказ:

— И вот — познаю. «Бросили меня на нуль», как здесь говорят, оказался в штабе. Осваиваю все виды строительных и монтажных работ. А в общем, жаловаться не на что. Интересно…

Неожиданно в штаб вбегает Леня Бойцов:

— Товарищ Майор! В гальванике монтажники бетонировать не дают! Идемте!

— Идемте, разберемся…

Выходим все трое. Спрашиваю Бойцова:

— Леня, как вы оказались в гальванике?

— Включили в оперативную группу. Странно, правда? Строев, что ли, придумал? Я ведь его… допрашивал!

— И какой результат?

— Тоже переживает. Кажется, честный человек. И виноватого нашел: прогресс виноват, техническая революция. Знаете, я ему поверил. Очень все это сложно.

Мы идем быстро, теряя дыхание, Леня рубит фразы:

— С Тугровым на бетоне я упирался в свой кусочек. Даже на монтаже ферм, сверху, видны только внешние приметы роста. Сейчас, когда помогаю что-то увязывать, дух захватывает — как все переплетается! И робею. Широты недостает. Только и могу бегать да сигнализировать, самому ничего не придумать, не изменить. А завод срастается. Ну, как в старой сказке: сбрызнуть мертвой водой — срастется, сбрызнуть живой — оживет… До живой пока не добрались, брызгаем мертвой. С утра до ночи. И все спешат. Знаете, в «Куйбышевгидрострое» восемьсот бригад! И у всех спешка. Ведь еще и зима на носу…

Мы доходим до свежеразрытой земли, глина липнет к ногам. Василий Артемович оборачивается ко мне:

— Вы не ходите дальше, здесь трудно… Какой смысл?.. Подождите, вернусь — поговорим.

Соглашаюсь. Устал протискиваться между громадными ящиками с оборудованием, перебираться через котлованы и земляные валы. Майор с Бойцовым спешат дальше.

Интересно, сколько километров пути этот начальник штаба проделывает за день в диковинно огромном корпусе? Два километра вдоль, полкилометра поперек — не жизнь, а тренировка на марафонскую дистанцию. Почти кросс — ведь полы тоже еще в работе…

Но вот и отделение гальваники. Наверно, Майор вздохнул облегченно: тут пол уже забетонирован. Совсем бы хорошо, только почему здесь стоит вода? Обойти? Терять столько времени? Василий Артемович решительно шагает напрямик, никак не подозревая, что его подстерегает котлованчик с незаконченным фундаментом. Шаг, еще один торопливый шаг, еще… Глаза устремлены туда, где задержались бетонщики и самосвалы с бетоном выстроились цепочкой. Все из-за монтажников, протянувших кабель. Эту заминку нетрудно расколдовать, только скорей бы туда добраться! Ботинки вздымают крохотные волны, брызги летят во все стороны. Еще шаг — и начальник штаба исчезает под водой, весь, только черные волосы остаются в поле зрения.

К нему на помощь спешат Бойцов, бетонщики, но Майор и сам выкарабкивается из котлована: слишком холодна ванна, не задержишься!

— Вот это нырнул! — дрожа и постукивая зубами, пытается он пошутить. — Солдатиком. Пускай там уберут кабель, пропустят самосвалы туда и обратно, а потом…

— Бегите, согрейтесь! Сделаем!..

Василий Артемович достает из карманов партбилет, сводки, сделанные за день заметки и, держа намокшие документы в руках, мчится в помещение штаба, где можно согреться и обсушиться.

Но едва он, разоблачившись до трусов, начинает прыгать вокруг электропечки, раздается настойчивый звонок телефона.

— Оперативная группа СКП слушает.

— Почему никто не отвечал? Звоню третий раз! Доложите обстановку.

И Майор докладывает. Конечно, не о том, что «искупался» — кому это интересно? Он говорит о разных заминках и неувязках, о том, как «остывает» корпус: надвигается зима.

Ах, если бы не зима!..

Но зима подходит, она то напомнит о своем приближении легким утренним морозцем, то подцветит белыми крапинками частую сетку дождя. Озабоченно вздыхают те, у кого еще нет крыши над головой. Вздыхают и те, кто кроет эту крышу, — сколько еще работы! Кровля здесь непривычной конструкции: укладываются гофрированные листы металла, по ним пласты легчайшего пенополистирола, а уже поверх него слои рубероида на мастике. Отличная кровля — и прочная, и тепло держит хорошо, и дождя не пропустит, благодаря мастике даже дыры в ней сами затягиваются, так и называется: «самозалечивающаяся». Но ведь она все-таки не «самонаклеивающаяся», а кровли на главном корпусе девяносто гектаров — девятьсот тысяч квадратных метров — с ума сойти! И не станешь ее наклеивать ни в дождь, ни в мороз. Ах, если бы не зима!..

Все суровее прогнозы, выдаваемые синоптиками, все внимательнее изучает их генеральный директор строящегося автозавода, Виктор Николаевич Поляков, и, кроме сведений о ходе работ, требует ежедневных сводок о температуре в цехах: пять градусов тепла — это необходимый минимум, если ниже — монтаж оборудования вести нельзя.

Любят ли автозаводцы своего генерального директора?

Не знаю. С ним трудно. Говорят, когда у Полякова особо хорошее настроение да произойдет что-либо отменно смешное, он заливается долгим и добрым раскатистым смехом. Возможно, ни разу не слышал. Сколько ни встречался, всегда он был деловит до сухости, требователен до педантизма, лаконичен до предела. И предельно организован. Свое рабочее время — ежедневно от восьми часов до двадцати — он планирует на две недели вперед, с точностью до получаса намечая, где, с кем и какой круг вопросов он будет решать. На эти полчаса собираются задолго оповещенные строители, монтажники, проектировщики, эксплуатационники — все, так или иначе связанные с цехом, с делом, о котором пойдет речь. И каждый обязательно продумает свои претензии и пожелания, заранее подберет формулировки, точные и краткие. Потому что болтунам нечего делать на таких обсуждениях: тридцать минут — слишком короткий срок, легковесные слова, пусть даже красивые, неминуемо окажутся лишними.

Добром поминают Полякова на Московском заводе малолитражных автомобилей, где он был директором до назначения своего заместителем министра автомобилестроения. Этот пост Виктор Николаевич занимает и сейчас, в его двухнедельных графиках оставлены клеточки для министерства, для Москвы.

В Тольятти же вечерние тридцатиминутки Поляков отводит для обсуждения результатов дня прошедшего и наметок на день грядущий. Его непосредственные помощники, начальники управлений и производств, таких обсуждений побаиваются, называя их «КВН», что можно расшифровать как «Критикует Виктор Николаевич», а можно иначе.

Скажу о себе. Прорывался я к Полякову в минуты, отведенные в его графике для «прочих дел», прорывался в утренний час, пока сложная машина дирекции не раскрутилась и вместо бдительной секретарши в приемной у телефона сидел ночной дежурный инженер. Свидетельствую: на любой точно заданный вопрос получал ясный, но кратчайший из возможных ответ; при любой попытке порасспросить: «Что новенького?» — генеральный директор старался очень быстро и вежливо попрощаться.

Разговор получался примерно такой:

— Виктор Николаевич, я хотел бы написать о вас.

— Обо мне писать не следует. Дальше?

— Но, Виктор Николаевич…

Уже не глядя на меня, он берется за особо срочные документы, скопившиеся на его столе за ночь. Большинство заранее подготовленных мною четких вопросов, даже, признаюсь, письменно изложенных в блокноте, отпадает: не спорить же с ним! Впрочем, вот о чем я его спрошу:

— Что вы считаете самой важной задачей стройки в настоящее время?

Получаю ответ:

— В девять тридцать начнется совещание генеральной дирекции. Разрешаю присутствовать.

Иду на совещание и убеждаюсь, что никакая, даже многочасовая беседа не дала бы мне такого полного впечатления о ходе строительства. Потратив на меня около ста секунд, Виктор Николаевич предоставил мне возможность узнать обо всех делах автозавода на очень высоком и ответственном уровне.

Дирекция временно разместилась в новом, только что достроенном по ее заданию корпусе Тольяттинского политехнического института. Зал, в котором проходит совещание, очевидно, предназначен для будущей большой аудитории. Левая, наружная стена его выполнена из стекла, и весь зал залит светом. Ряды стульев поднимаются амфитеатром. Внизу, в партере, стоит длинный стол дирекции, человек на шестнадцать, за ним вдоль всей стены — стенды с образцами деталей автомобиля ВАЗ-21-01, справками о положении дел: как изготовляются эти детали в Тольятти и на комплектующих заводах.

Девять часов тридцать минут. Генеральный директор встает. Ростом он очень высок, чуть сутуловат. Выждав несколько секунд, открывает совещание.

Речь идет о сроках доставки и монтажа импортного и отечественного оборудования — около десяти тысяч единиц общим весом более полутораста тысяч тонн, в том числе триста автоматических линий.

— Наше государство заплатило очень большую сумму за опыт капиталистической страны, — говорит Виктор Николаевич, — нужно использовать его быстро и полностью, на нас лежит огромная ответственность! Несмотря на то что темпы строительства превышают все ранее достигнутые в стране, мы отстаем от графиков. Подача тепла на все производственные объекты и в новый район города — вопрос первостепенной важности. Срыв на этом участке приведет к таким колоссальным потерям, что их будет трудно возместить.

— Октябрь, — взглянув за окно, не удерживается от вздоха один из инженеров. — Дождит. Дороги развозит. А крыша?..

Удивленно взглянув на него, генеральный директор продолжает:

— График должен быть непреложным законом. Если развезет дороги, нужно чистить их бульдозерами, вероятно, вы сами это понимаете. Нельзя размокать нам самим. О положении с кровлей доложено Совету Министров. Материалы будут, и если сумеем воспользоваться каждым перерывом в осенних дождях, оставшиеся сто девяносто тысяч квадратных метров кровли на главном корпусе покроем вовремя. Для этого требуется дополнительно тысяча человек. Задачу будем решать с нашими общественными организациями.

Секретарь парткома Федюнин согласно кивает головой. Председатель завкома Правосуд, на вид очень спокойный человек, пододвигает Полякову листок — очевидно, с наметками, где эту тысячу человек найти.

— К этому мы еще вернемся, — говорит ему генеральный директор. — Хочу, чтобы присутствующим было ясно: пока не начнем выпускать автомобили, мы ежедневно замораживаем гигантские капиталовложения. Нужно готовиться к пуску. Как обстоит дело с кадрами эксплуатационников? Четыре тысячи триста человек у нас уже обучены, — словно размышляет вслух Виктор Николаевич, — обучение продолжается… Знаем ли мы, точно ли мы знаем, чему и как они обучены? В частности, люди, которые стажировались в Турине, — как организована передача их опыта остальным? Доложите!

Один за другим о своих кадрах коротко докладывают руководители отдельных служб не существующего пока завода… А потом обсуждаются вопросы обеспечения технической документацией строительства так называемой промышленно-коммунальной зоны нового города: хлебозавода, мясокомбината, овощехранилищ, завода коньячных и шампанских вин… Я понимаю, что и это нужно, но все же удивлен, что для этих дел нашлось время сейчас, когда сегодняшнее, казалось бы, должно заслонить столь далекую перспективу.

Гендиректор, как-то удивительно умело пользуясь паузами и заминками в речи каждого, вставляет острые, укорачивающие выступления реплики. Его спрашивают:

— Есть неувязки в проекте, мы уже писали об этом… Что делать?

— Кончайте эту свадьбу.

— Виктор Николаевич, но вопрос-то надо решать!

— Да, и срочно. Решайте.

Делается длинный доклад о положении дел в Автограде, и Поляков вмешивается вновь:

— Зачем нам ваше перечисление? Написали на двадцати страницах, отняли у нас полчаса… А в новых кварталах пока нет даже уличного освещения, кино негде посмотреть, одна столовая. Приходится удивляться долготерпению поселенных там людей! Примем решение: переселить в новый район руководителей УКСа, транспорта и общественного питания, чтобы положение стало для них наглядней. Пора приступать к строительству Дворца культуры, концертного зала, всего центра города. Как дела с этими проектами?

— Проект монументальных сооружений будет готов весной или летом, он ведь должен быть выполнен солидно.

— Только сейчас вы нам докладываете, что нужно солидно проектировать! Это демагогия, извините за выражение!

— Это не демагогия, а жизнь!

— Жизнь без театра, без культуры — не жизнь!

— Можно начать эти работы без проекта, потом даже легче будет проект утверждать.

— А если начнем не так?

— Обсуждали же…

— Вы навязываете нам свою техническую политику, и это гнилая политика. Примите меры к тому, чтобы проект фундаментов монументальных сооружений иметь в первом квартале будущего года.

Уже в феврале 1970 года я видел макет городского центра и не без удивления разглядывал двухъярусную площадь с величественными зданиями, создающими ансамбль своеобразного, сугубо современного кремля. Но это потом, в феврале, а пока что меня удивляет выступление Правосуда:

— Нужно вызвать сюда представителей проектных институтов, добиться, чтобы они дали через три-четыре месяца хотя бы чертежи фундаментов зданий центра, — говорит председатель завкома. — Необходимы проекты уличного освещения и озеленения новых кварталов. Медленно идут работы по благоустройству набережной, строительству спортивных сооружений.

Тогда я еще не представлял себе, какие дела может взвалить на свои плечи профсоюзная организация…

А генеральная дирекция возвращается к разговору о битве за тепло, и Василий Правосуд рассказывает, что намечено послать кровельщиками на крышу мастеров и начальников будущих цехов, будущих сварщиков автомобилей, инженеров отдела оборудования, геодезистов, работников управлений.

Василий Майор надевает рабочий костюм.

— На крышу полезешь? — спрашивает его жена.

— Так нужно. А то пойдет дождь и опять начнутся простои.

— У строителей простоев не бывает, нет другого дела — можно мусор вытаскивать.

— Ада, мы же не строители, а эксплуатационники, у нас задание: помочь покрыть главный корпус. Дождливую погоду приходится пережидать.

— Естественно, зарплата идет, отчего бы не подождать? Вы нарушаете основной принцип — распределение по труду. Ах, Майор, ты занимаешься странными делами: то бегаешь по заводу, то лезешь на его крышу.

— Я не виноват, что мне доверили оперативную группу! Думаешь, легко? Пришла бы, посмотрела!

— Приду. У меня как раз в институте свободный день. Идем, и не сердись, я пошутила: у меня идеальный муж, Майор. Но согласись — и жена у этого Майора идеально терпеливая. Идем!

На небе ни облачка, травы пустырей чуть опушены инеем — день начинается по-настоящему ясный…

— Майор, тут же целый город! — восклицает Аида Александровна, едва они поднялись на крышу. — Площади, дома, осталось только деревья посадить!

— Не размахивай руками и, пожалуйста, не упали, а то у меня будут неприятности.

— Если я упаду, у меня неприятностей будет еще больше, здесь достаточно высоко. Работай спокойно!

Надо же сказать такое: «Не упади, а то у меня будут неприятности»… Но Ада не обижается, сама напросилась, а ведь без разрешения медкомиссии к работе на крыше никто не допускается. Правда, работать она не собирается, только посмотрит — и обратно…

Снизу вздымается дым, кран подает порцию за порцией адского варева — мастики. Вот уже и Майор тащит ведра мастики, нашел себе место в какой-то бригаде инженеров и техников, они раскатывают рубероид и мажут его, мажут… Нет, надо отсюда уходить. Разве что еще посмотреть, что делают другие?

Для освещения главного корпуса на крыше смонтированы длинные, пятидесятиметровые световые фонари, по ширине здания помещается семь фонарей, высотою они три метра. И когда смотришь на готовую крышу, перед тобой встает диковинный сказочный город, ни на один из виденных в жизни непохожий: длинные ряды стеклянных домов, кое-где пологие въезды на их крыши. А по бесконечным «улицам» мчатся грузовые мотороллеры с прицепами, бойкие девушки, прозванные здесь «адскими водителями», развозят материалы на рабочие места — не только меж домов, но и наверх, на фонари, даже с фонаря на фонарь переезжая по мостикам!

А вон в сторонке ползет с прицепленной тележкой трактор «Беларусь». Трактор — на крыше! Чудеса!

Высокий кран подает снизу, с земли, материалы. Там, внизу, дымно и неуютно, там осенняя распутица и грязь. Здесь невиданная чистота, подчеркнутая штабелями белейшего пенополистирола. Девушки расстилают его, одна потащила для укладки целый штабелек. Она такая сильная или этот материал такой легкий? Надо попробовать… Вообще, когда все вокруг работают, бездельник чувствует себя ужасно глупо!

Аида поднимает огромную груду пенополистирола и кажется себе богатыршей. Жаль, что ее не видит Вася. А может быть и лучше, что не видит?

Она отнесла материал девушкам. Пошла за второй грудой… За третьей…

На этот день к рабочим «Куйбышевгидростроя» и работникам автозавода на крыше добавился еще один человек: старший преподаватель Тольяттинского политехнического института Аида Майор.

Вот какое дело — кровля!

А под этой кровлей упорно работают мастера сотен специальностей. Где-то среди них работает и Марика. Леня говорил, что найти ее нелегко, но если долго ходить, запрокинув голову…

Вот же она!

Или нет?..

Маляры в своих пестрых от краски комбинезонах высоко под крышей с удочками краскопультов в руках наступают на грубые рыжие фермы. Брызги распыленной краски ложатся на металл, и весь фонарь становится ажурней, легче, словно теряет свой вес. Позади маляров остается светло-серая гребенка настила кровли, опертая на угольники салатного цвета. Он очень точно назван, этот цвет, действительно «салатный»…

Я издали любуюсь Марикой и ее работой. Она занята делом и не замечает меня. Но вот опустила голову, посмотрела вниз, даже, кажется, улыбнулась и подмигнула: славная, гордая своей работой женщина, может быть, даже такая же хорошая, как Марика, может быть, даже еще лучше — но не она.

МАРИКА

Первый снег, еще не страшный первый снег ложится на землю, мокрыми разводами пятнает металл, каплями стекает по упрямо зеленым ветвям и травам, но мертвые доски уже прихорашивает по-зимнему, белит.

Первый снег, первый снег… Помнишь, Марика, тот удивительно снежный февраль, когда мы с тобой попрощались? В том году снег валил и валил, засыпал котлованы, надевал шапки-невидимки на склады со сборным железобетоном. Увязали автомашины. Снегоочистители сначала пробивали для них траншеи, а потом и сами захлебнулись.

…Когда поздним вечером к Досаеву постучались, дверь открылась не сразу. Но в квартире что-то зашуршало, послышались шаги, и, наконец, в пиджаке, кое-как накинутом на широкие плечи, выглянул хозяин, непривычно хмурый и ссутулившийся.

— За вами, Петр Алексеевич, выручайте! Простите, вы, наверно, спали уже, — извинился главный инженер участка.

— Не спал. Какое там! Радикулит разыгрался, а может, и почки… Так и режет!

— Ну, простите, что потревожил. Идите, ложитесь.

— Как тут ложиться, если нужен? Что случилось, Геннадий Евгеньевич?

— Сотни автомашин стоят на дорогах. Расчищали — и тракторы вязнут, и бульдозеры. Вся надежда была на вас, на ваш ДЭТ-250. Но раз у вас такие боли…

— На чем поедем?

— ГАЗ-69 у подъезда. Однако пробьемся вряд ли, только по городу, дальше пешком придется. Нет, оставайтесь!

— Я сейчас. Нюта, ты без меня обойдешься?

— Обойдусь, — ответила жена (голос трудный, с придыханием). — Ты оденься теплей, сам больной.

Геннадий Евгеньевич стоял в передней, потупившись. Вскинул голову, сказал решительно:

— Петр Алексеевич, оставайтесь. Нельзя вам ехать. Как-нибудь справимся. Всего хорошего.

— Чего уж тут хорошего. Готов я, оделся.

— Вам нельзя!

— Все равно ведь теперь, если уедете, так я пешком приду. Ехать нельзя? А не ехать, по-вашему, можно? Идемте.

Через город проскочили легко. Удалось пробиться и по шоссе, ведущему к родной деревне Досаева. Но едва свернули влево, едва миновали указатель «На строительство Волжского автозавода», сразу застряли: на автостраде столпились самосвалы и грузовики, а вокруг них уже выросли пухлые снежные сугробы.

Сколько-то еще удалось проехать на стосильном бульдозере, сколько-то пришлось пробиваться пешком сквозь колючие шквалы метели. Ничего, обошлось: дошел. Послушный Досаеву двинулся его дизель-электротрактор, и никакие сугробы не смогли устоять перед мощью двухсотпятидесяти лошадиных сил, брошенных в атаку многоопытным мастером своего дела. Освобожденные из плена автомашины с грузом сборного железобетона, с громоздкими ящиками сложного оборудования на приземистых трейлерах, младшие братья ДЭТ-250 — бульдозеры и тракторы — все двинулись вслед за ним.

Только один раз остановилась колонна: не находя себе места от невыносимой боли, Досаев распахнул дверцу, скорчившись, выбрался на широченную гусеницу и не то спрыгнул с нее, не то повалился в снег. Крупное тело его обмякло, он не чувствовал его, осталась только боль, от которой Досаев катался по рыхлому и, как казалось ему, жаркому снегу, хватая его запекшимися губами, вонзая в него скрюченные, ослабевшие пальцы.

Можно было даже кричать от боли, никто не услышал бы: рядом грохотал его трактор, позади — моторы автомашин. Хуже, что пелену снегопада пробивали лучи фар — никто не должен был видеть его мучений! Это же пройдет, это должно пройти! Но, черт побери, даже в сорок четвертом, в Латвии, на сопке Пати, когда совсем рядом разорвалась мина и чуть без ноги не остался рядовой Досаев, даже тогда не было такой боли, острой и долгой. Какое тяжелое тело…

Все равно — вперед!

Увидев, что досаевский дизель-электротрактор снова двинулся, шофер головной машины облегченно вздохнул: значит, ликвидировал неполадку Петр Алексеевич, выручит! Уж так всегда — если человек надежный, у него и машина долго не побарахлит.

Выручил. Под утро Досаева отвезли домой, и разве что главный инженер второго участка управления механизации, или, по-здешнему, СУМР-2, знал и понял, чего стоила Петру эта ночь.

И еще, конечно, знала Нюта. Жена.

А по дорогам, что пробил в сугробах Досаев, снова хлынул на стройку поток грузов. За ночь утих ветер, ушли тучи, солнце осветило такую тишь и белизну — глазам больно. Снегом оделись разлапистые сосны, и наша белая акация стояла возле дома белая-белая, прощально склоняя к нам ветви в крупных, пушистых хлопьях снега.

— Вот и все, — сказала ты, Марика, закрыв, наконец, крышку чемодана.

Мы заперли за собой дверь гостеприимного коттеджа.

В машине ты уселась рядом со мной. Такая спокойная, что я и представить себе не мог, как близка наша разлука.

Круглолицый Вася Кудрин тронул машину. Мимо нас побежали дома.

Помнишь, нас удивляло название автобусной остановки: «Индома»? Мы производили его от слова «индивидуальные» — и ошибались. Дома были «инженерские», построенные «Куйбышевгидростроем» для своего персонала. Ухабистую дорогу, петлявшую между сосен, спрямили, залили асфальтом, возле прохладного бора построили поселок и назвали его Портгородом. Этому уголку готовили громкую судьбу. Но потом ворота города — порт — соорудили ближе к гидростанции, а поселок с коттеджами оказался на отшибе…

Справа выглянуло из-за сосен здание биостанции, слева остался клуб «Гидростроитель». Мы покидали места, к которым успели прижиться. И я понял, что так нельзя, невозможно, что у нас еще есть несколько часов и нужно проститься с автозаводом и его городом, еще хоть раз взглянуть на все, остающееся позади. А вдруг мы больше не вернемся сюда?

— Вася, едемте на автозавод! Успеем?

Почти не тормозя, Кудрин съехал на обочину, круто развернулся. Только вернувшись к клубу и вырулив от него на Соцгород, наставительно сказал своим девичьим тенорком:

— До вечера в ваше распоряжение выделен, валяйте, командуйте. Хотя разом во все стороны ехать нельзя, заранее маршрут обдумать бы…

— Простите, Вася, такой день: последний.

Промелькнул город, шоссе вырвалось в поля, в степь, во вьюгу. Лихо крутанув налево, голубоглазый Вася помчал нас по прямой как струна автостраде. Только у начала главного корпуса он сбавил газ:

— Выходить будете?

— Не здесь. Дальше.

Бесконечные ряды колонн, рассеченные глубокими котлованами так называемых «вставок». И кажущееся безлюдье, хотя поворачивались, шевелились десятки кранов, поблескивала электросварка, в глубине вставок двигались экскаваторы и бульдозеры… Если приглядеться, можно было увидеть и людей — просто они почти не различались в этой чаще колонн, продутой степными ветрами и занесенной сыпучим снегом.

Мы остановились у корпуса вспомогательных цехов, где колонны уже обрастали панелями стен, а на фермы ложилась кровля. Все было не закончено, не доделано, сквозь любую стену можно было войти и выйти, да и внутри еще зияли траншеи и котлованы фундаментов, а сквозняки дули сильнее, чем ветер в степи. И все-таки это был уже корпус: ограниченный стенами, он стал понятен.

Между корпусами виднелись вагончики строителей и монтажников, поставленные так небрежно, словно их хозяева могли в любой момент прицепить к своему дому трактор и перекочевать на новое место. Был обжит даже трамвайный вагон, неведомо как докатившийся до степной жизни. И тут же рядом — домики, основавшиеся всерьез, стоящие по линеечке, друг против друга, двумя длинными рядами.

— Улица Кокина, — с уважением показал на них Вася. — Кокин с самого начала здесь. Первый ковш на КВЦ при нем вынимали.

— Откуда вы это знаете, Вася? — спросила Марика.

— Я? Смешно слышать! Я же здесь тоже поработал, да еще в какой разворот и заваруху! На самосвале, даже в бригаде Ремигайло!

— Васе здесь не понравилось, — объяснил я.

— Правильно, не понравилось. Я думал, что Давай Даваевич давно похоронен, а тут он за каждым углом сидит: «Давай, Вася, нажимай!». Нет, на легковой спокойней, не сравнить. А памятника мне все равно не поставят, это пускай Ремигайле выпадет, о нем во всех газетах пишут… На прессовом выходить будете?

— Обязательно.

Самолеты чертили в морозном небе длинные, медленно расплывающиеся линии. Два мотора с таких же самолетов, по старости списанные на землю, рыча от зависти, трудились в огромном котловане прессового цеха. Жарким дыханием они так усердно сгоняли снег и лед, что автоцистерны едва успевали отвозить талую воду.

Туда, в глубочайший котлован шел бетон. Решетчатые призмы арматурных каркасов показывали, как много еще нужно его уложить. Но слева и справа по контуру уже высились металлоконструкции стен и перекрытий, а подкрановые балки были готовы подставить стальные плечи под тяжелые грузы.

— Дальше поедем? — тактично поторопил Кудрин.

— Да, заедем еще в Автоград.

— На новые кварталы? Это можно, это почти по дороге…

Еще ни одна стена, ни один блок будущего прекрасного города не поднимался над уровнем земли: шли работы нулевого цикла, строители возводили фундаменты, заботливо укрывали их от мороза и принимались за соседние. Трудно было представить себе, что через четыре года здесь будут жить полтораста тысяч человек, слишком все было плоско. Или это снег зарыл сделанное, запрятал?

Хотя ведь работы здесь начались недавно, перед пятидесятой годовщиной Великого Октября. Тогда, оттеснив скирды совхоза имени Степана Разина, дорожники рассекли поля центральной магистралью города. Параллельно этой автостраде бригады «Спецстроя» в глубоком канале монтировали из сборного железобетона туннель, в котором, наверно, мог бы ходить автобус. Молодой, но мрачноватый прораб объяснил коротко:

— Проходной канал коммуникаций. Тут все пройдет: теплофикация, водопровод, силовые кабели, связь, радио…

— А этот котлован для чего?

— Для здания диспетчерского пункта. Вам это интересно?

— Разумеется.

Прораб внимательно посмотрел на меня, словно удивляясь, что нашел действительно заинтересованного слушателя. И вдруг сменил тон, начал говорить быстро, воодушевленно:

— Все ходят, смотрят на завод, даже на фундаменты здешних домов, а к нам и не заглядывают. А ведь здесь — будущее! Все артерии города! В диспетчерском пункте разместятся помещения для операторов, красный уголок, душевые. Персонал будет чувствовать себя отлично: все хозяйство под рукой, ничего не нужно разрывать, иди по туннелю и смотри, если нужно, ремонтируй! И строим коллектор заранее, чтобы траншей в городе не было…

Прораб снова осекся, повторил вопрос:

— А вам это нужно? Интересно?

— Да, конечно.

— Не напи́шете вы об этом, — покачал он головой. — И ко мне, наверно, случайно попали. Признайтесь: приехали на закладку первого дома, да?

Я не признался. Но действительно в тот самый день, 31 октября 1967 года, в десятом часу утра кран подал в один из котлованов первый фундаментный блок, и бригадир Валентин Павлов со своими каменщиками и монтажниками надежно установил его. Поодаль, вокруг котлована, толпились буровые станки, готовящие свайные основания. Вытянув длинные шеи, они напоминали не то конструктивистских жирафов, не то любознательных марсиан, привлеченных церемонией: Герой Социалистического Труда бригадир отделочников Марфа Шубина уложила в стык между блоками и замуровала капсулу с письмом домостроителей тольяттинцам 2017 года.

В тот год многие отправляли послания в двадцать первый век. Поток воспоминаний, хлынувший перед полувековым юбилеем страны на митингах, в печати, по радио и на телеэкранах, всем нам помог не только оглянуться на пройденный страною героический путь, но и задуматься над далекими перспективами: если столько сделано за минувшие полвека, каких же высот мы достигнем за следующие? Мы, именно мы, потому что каждый в эти дни острее обычного ощутил себя путником, прошагавшим полдороги к этому самому 2017 году.

Не знаю, все ли наши послания дойдут до потомков, все ли будут им настоятельно необходимы, но нам, сегодняшним, и мне, и тебе, Марика, они нужны.

Помнишь, ясным осенним вечером мы с тобой пришли на площадь Свободы в старый город? Невероятно: каких-нибудь десять лет назад эта часть Тольятти, центральная, едва появилась на свет! Дом культуры, здание горсовета, стадион, первый десяток трехэтажных домов… А теперь это уже был «старый город», похожий на бесчисленное множество наших городов и поселков пятидесятых годов: широкая провинциальная площадь с небольшим сквером, маленький очаг культуры с обязательными колоннами у входа…

В тот вечер здесь стояла трибуна. Веселая говорливая толпа молодежи росла перед ней, все новые отряды комсомольцев с факелами в руках прибывали на площадь. Слышались песни, смех. Митинг начался нескладно. С трибуны, где в почетном ряду стояли ветераны труда, разносились призывы: «Слушайте все!», репродукторы громогласно повторяли их, а молодежь никак не могла угомониться. Но постепенно слова ветеранов дошли до сознания, приковали внимание. Все тише становилась площадь, потом замерла в напряженном молчании.

Пылали факелы в руках комсомольцев, алый отблеск бросали фальшфейера, горевшие возле трибуны. Со стадиона «Труд» многоглазые обоймы прожекторов, повернутые к площади, впивались в шеренги юных. И текст письма комсомольцев города к молодежи двадцать первого века, может быть, слишком подробный из-за присущих нашим дням деталей, чтобы взволновать через полвека внуков этих юношей и девушек, кое в чем показавшийся мне наивным, — сейчас этот текст волновал.

На призыв с трибуны дать клятву верности делу Ленина, делу революции площадь ответила тысячеголосо и значительно:

— Клянемся! Клянемся! Клянемся!

Клялась и ты. Я видел, как шевелились твои губы.

Но клятвы в верности именно этому городу ты никогда не давала. Хотя мы прожили здесь всего полгода, ты не раз собиралась уезжать. Не мы с тобой, а наш сосед посадил молоденькие клены вдоль забора. Белую акацию вырастил тоже, наверно, он. И еще сказал мне: «Странники деревьев не сажают». Он неправ: остались и на моем пути где яблоньки, где тополя. Но в Тольятти — да, тут мы деревьев не сажали. Едем!

И ты словно ответила на мои мысли. Ты давно научилась читать их:

— Теперь, Вася, в Курумоч. Все.

— Бежишь? — обернулся Кудрин. — А я надеялся еще с тобой потанцевать.

Ты отмолчалась, хотя и улыбнулась Васе. Чего ты здесь искала, чего не нашла? Рвалась к необычному, а очутилась в дебрях арифметики? Даже не в дебрях — в плоской пустыне сложения и вычитания: день за днем вносила поправки в ведомости водомерных наблюдений, прибавляя или убавляя простые числа от одного до шести. От тебя требовалось прилежание, ничего больше — ни поиска, ни взлетов, ни падений, только чахлые цифирьки от одного до шести. И ради этого учиться в институте, сдавать интегралы и теорию вероятности?..

Вася Кудрин притормозил неподалеку от убогой, не по городу, каменной будки, ничем не оправдывающей громкого названия «автовокзал», просительно взглянул на меня:

— Заглянуть, что ли, на междугороднюю?

Я, соглашаясь, кивнул головой. Ты усмехнулась.

Пойми, не только ты, весьма ответственные товарищи также убеждали меня: город неудачно спланирован, сотни автобусов отвлечены на перевозку строителей до автозавода и обратно, что уж тут говорить о шоферских комбинациях, в конце концов сколько-то помогающих населению? Вспомни, и мы не раз стояли в терпеливой толпе горожан, по полчаса, а то и дольше ожидая автобуса на остановке…

Ладно, пусть уж Вася как-то компенсирует поездку. Вон тетка с чемоданом явно истомилась ожиданием. И гражданина с портфелем можно выручить из беды. Да и та компания молодежи, конечно, обрадуется — замерзли, щеголи…

Ладно, Вася, газуй! Все наладится, образуется. А пока пусть летят мимо нас каркасно-щитовые дома Портгорода, Комсомольское шоссе, приземистый кирпичный Комсомольск-на-Волге — Тольяттинский порт, а за ним процветающие поселки Шлюзовой, Федоровка, Жигулевское море со многими сотнями индивидуальных домиков, разбросанных вдоль реки и числящихся кварталами все того же города Тольятти.

— А что, Вася, хорошо живется в материнском доме?

— Жить можно… Тесновато стало, квартирантов напустил, надо же людей выручать. Мать долго крепилась, но сегодня и на ее половину кто-то въезжает.

— Там, говорят, в вашем районе сносить опять собираются?

— Прошла такая паника, гудят наши жихари, как жуки в коробке. Слышь, по Северному бульвару троллейбус пойдет на автозавод. Красивая будет улица, не то семьдесят метров ширины, не то сто. По домам, по садам, что со дна Куйбышевского моря вывезены, из Ставрополя. Ну, мой дом вроде уцелеть должен, но куда соседские поволокут — ума не приложу. А, не моя забота!..

Верно, Вася, не твоя! Газуй!

И мне-то со всеми моими заботами нелегко разобраться, почему по смете автозавода мы в силах создать ослепительно-великолепный город, а по смете гидростанции при стоимости строительных работ примерно такой же нагородили десяток поселков да провинциальных городков? По бедности? Так ведь на поверку оно получается дороже… Сил не хватило? Так ведь тот же «Куйбышевгидрострой» и это возводит, и то возвел…

На обочине шоссе мелькнула стрелка: «Аэродром Курумоч — 12 км». Мы взяли круто влево, в объезд холма с бойкими, растрепанными сосенками средних лет, лесом, полями, степью… И вот вдоль горизонта рассыпались плоские огни, заревце которых лишь невысоким куполом раздвигало темнеющее небо. Но тем ярче светился по-летнему, по-южному воздушный стеклянный павильон аэровокзала, сквозь стены которого виднелся подруливающий самолет.

Ладно, едем в Москву…

Вася Кудрин привычно собрал рубли с наших попутчиков, пожелал нам доброго пути и отправился подыскивать пассажиров на обратный рейс.

Ты вместе со мной подошла к весам. Но когда я поставил на них чемоданы, сняла свой. Я недоуменно пожал плечами: что за фантазия? И вдруг во мне проснулось подозрение — нелепое, но ведь я уже знал, что от тебя можно ожидать чего угодно!..

— Я тебя не обманывала, — предупредила ты мой выпад. — Просто один из наших инженеров должен был срочно лететь в Москву. И не достал билета. Я уступила ему свой. Ему нужно лететь.

— А тебе?

— А мне нужно остаться. Ты же сам меня уговаривал!

— Я? Я уговаривал тебя остаться вместе со мной! А теперь, когда…

— Неправда. Ты доказывал, что мое место здесь независимо от того, где будешь ты. Не сбивай меня, я решила.

Вместе с каким-то пестрым парнем подошел Вася и заговорщически остановился возле тебя, зная, что ты его поймешь. Понял и я: ты предупредила Кудрина, что вернешься в Тольятти, он пришел за тобой.

— Мы не торопим, — с великодушием доброго хозяина сказал пестрый парень, — прощайтесь. Однако я организовал на Васин «рафик» полный комплект пассажиров, и мы интересуемся, до чего вы договорились.

— Я сейчас, через минутку, — сказала ты. Тебе тоже было нелегко оставаться одной, и от этого мне стало чуть-чуть спокойней.

— Зачем же минутку! — по-прежнему великодушно бросил пестрый. — Разве Тугров не понимает? Вы прощайтесь по-хорошему, подождем до самого отлета. Недолго уже.

Тугров? Где я слышал эту фамилию? Я присмотрелся к нему внимательнее. Без шапки, несмотря на мороз, пышноволосый, может быть, даже завитой… Расстегнутое пальто, под ним — красный вязаный свитер с немыслимыми белыми и зелеными ромбами: вот откуда впечатление пестроты. А лицо энергичное, профиль резкий, как у индейца. Ему бы еще головной убор из перьев!..

Убор из перьев, убор из перьев, какая чепуха иногда крутится в голове в самые неподходящие минуты!

Вспомнил: Тугров — бригадир у Лени на монтаже. И от того, что я вспомнил это, кусочек тяжести свалился, захотелось щегольнуть:

— Тугров, — сказал я, — там у вас на монтаже что-то не ладится. Мне Бойцов жаловался.

— Бывает, — откликнулся он, ничуть не удивляясь, словно все и должны быть в курсе дел его монтажников. — Завтра выйду, разберемся. Прощайтесь и не беспокойтесь, ее я возьму на себя, все будет в полном надежном порядке. А вам уже проходить можно…

И верно, над дверью аэровокзала замигало табло: «Идет посадка на рейс…», светящиеся точки чуть угловатыми, как на компостере, цифрами писали номер рейса, а женский голос в репродукторе, нагнетая ощущение близкого взлета, напоминал: «Пассажирам необходимо приготовить посадочные талоны для следования на посадку».

…Мой самолет еще набирал высоту, а вы уже усаживались в кудринский автобусик.

— Ты только ни о чем не горюй и держись за меня, — покровительственно говорил тебе Тугров. — Мне уже за тридцать, а ты, очевидно, несколько моложе и не имеешь никаких гарантий от ошибок. Но я никогда ни одну девчонку не упрекал в ее ошибках и тебе ни слова не скажу о твоем прежнем образе жизни. Заранее все тебе прощаю, и точка.

— Меня не нужно «прощать».

— Я сказал: и точка. Понимаешь, сегодня, когда я увидел тебя, во мне что-то дрогнуло, и я шепнул себе: «Сеня, вот кто может стать твоей женой!».

— Нельзя же так! — рассмеялась ты. — Толком даже не разглядел, а уже сватаешься. Да еще к чужой жене!

— Так можно, — серьезно ответил Тугров. — Я много пережил, и пока мы едем этот долгий путь, могу пойти на риски и раскрыть тебе свою трагедию.

— На риск, — поправила ты его.

— Риски — это такие черточки на металле, от сих до сих, уж я-то знаю, и ты меня учить не пытайся. Были у моей Элеоноры такие же светлые волосы и хорошая, как у тебя, фигура. И мы с ней так дружили, что нас уже считали парой, и друзья по-хорошему шутили над нами. Я ей говорил, что у меня нашлись родители в черте Большой Москвы и что там я ее легко могу прописать как свою законную супругу, и ей это нравилось, хотя она и говорила, что любит меня безо всяких соображений о жилой площади.

— Видишь! А я не такая, — весело издевалась ты, — мне ты сразу скажи, какого метража твое приданое!

— Нам с тобой хватит, — уловив насмешку, отрезал Тугров. — Ты слушай… Было это на далеком монтаже на Ангаре, и уже назначив день нашей свадьбы, мы пошли окунуться в холодные струи. Моя Элеонора заплыла далеко. Я крикнул ей: «Норка, вернись!» — и бросился за ней, но тут ее уже схватила судорога. Я доплыл до нее, но когда нас обоих вытащили, откачать удалось только меня… Ты слушаешь? Ты переживаешь?

Ты не ответила. Тугров обиженно засопел и начал закуривать.

— Да, Сеня, я слушаю, — сказала ты. — Переживаю.

— Скажи, может, у нас с тобой и правда что-нибудь получится? Друг я верный, у кого хочешь спроси. В любом твоем затруднении помогу сразу и до конца. Давай запишу твой адрес, как-нибудь вечерком забегу.

— Адреса у меня пока нет, Сеня.

— Как так нет? Я же тебя не спрашиваю о прописке, прописки может и не быть, но крыша-то у тебя над головой есть?

— Была. Сегодня нет и крыши.

— Куда же ты едешь?

— Ну… переночую где-нибудь.

Неожиданно ты сообразила, что приедешь в Тольятти поздно вечером, даже к Кочетам идти неудобно, а ключи от коттеджа сданы, и на гостиницу никаких надежд нет.

— Вот и Элеонора у меня была такая же непродуманная, — сказал Тугров почти умиленно. — А я пока в общежитии живу, конечно, в мужском. Провести смогу, у меня все коменданты в руках, но тебе самой неудобно будет с дюжиной мужиков в одном загоне, так что это лишь в крайнем, исключительном случае. Подожди-ка…

Он прошел вперед, к шоферскому креслицу, пошептался с Васей. Вернулся довольно быстро, успокоенный:

— Порядок. Разиня ты, еще вчера у шофера был свободный угол, а сегодня какие-то квартиранты должны въехать, мать пустила. Но даже если въехали, все равно на одну-две ночи он тебя приютит, раскладушек у него запас, а тебя он давно знает. И ты его не опасайся, он женат, а если полезет, будет иметь дело со мной.

— Спасибо. Он не полезет.

Ты была искренне благодарна Тугрову, хотя и устала от его болтовни. Да он и сам спохватился:

— Устала? Заговорил я тебя? Ладно, поспи. Понимаешь, главная моя работа наверху, на колоннах, в полном одиночестве, вокруг только ветер, напряжение труда и смертельная опасность. Вот на земле и отдыхаешь от долгих часов молчания. Спи, разбужу…

Он разбудил тебя уже в пустой машине, когда все остальные пассажиры рассчитались и ушли, а Вася Кудрин докатил до своего собственного дома. Арсений подхватил твой чемодан и свой саквояжик, выскочил первым, помог сойти тебе, необычайно легко ориентируясь в незнакомом доме, провел тебя в одну из комнат.

Новые жильцы уже заняли ее и встретили поздних гостей настороженно. Но только в первый момент. Узнав тебя, они радостно бросились навстречу. Это были Леня и Тоня.

Через несколько дней Тугров зашел навестить Марику. Первым он увидел хозяина дома. Кудрин сидел на крылечке, баюкая сына, и тот, еще более круглолицый, чем Вася, потеряв соску, изредка шевелил во сне пухлыми губами. Картина была настолько благостная, что Арсений тихонько, чтобы не разбудить младенца, сказал:

— Мадонна! — И тут же спросил: — Как там моя, дома?

— Марика, что ли? Хорошенькое «твоя»!.. Там они все у матери моей в комнате кишат. Леню и Тоню мать пустила за так, не торгуясь, теперь еще Марика… Самим тесно, хочу засыпушку в саду построить, а пока приходится потесниться: человек человеку — друг!

— Ничего, я с Леонидом поговорю — заплатит. И за Марику рассчитаемся, не бойся. Как у нее дела?

— А кто ее знает? Не очень-то разговорчива. Дуется. Слыхать, работы не найдет.

— Так я и знал, разве без Тугрова обойдется? Ну, это я налажу в момент. Сына смотри не застуди, холодно.

Легонько постучавшись, Арсений, не дожидаясь ответа, шагнул в комнату, где каждый занимался своим делом: приткнувшись на тахте, вытянувшись как палка, спал измотавшийся за день Леня; сидя рядом с ним, штопала его носки Тоня, Марика вязала себе свитер, а в углу, под торшером, сидя в кресле, Васина мать, Дарья Петровна, негромко читала вслух газету.

— Идиллия, — констатировал Тугров. — Политинформация на сон грядущий. Марика, одевайся быстро, пойдем в кино на «Войну и мир», классиков знать нужно, а читать долго. Наряжаться не начинай, в кино не раздеваться. Как у тебя дела?

— Плохо. Не нашла работы по специальности.

— Ладно, поищем вместе.

— Пожалуй, наймусь маляром. В школе был строительный уклон.

— Нет, это ни к чему. Знаком я с девушками такой специальности: в рабочее время в пятнах, вечером еле отмываются, а запахи всякой шпаклевки и на ночь остаются. Мне это не подходит.

— Ты-то здесь при чем?

— Я же обещал тебе свою помощь и заботу! Собирайся быстрей, до кино далеко, есть шансы прогуляться…

По дороге Тугров расспрашивал, Марика отвечала:

— Понимаешь, везучие люди сразу решают, кем быть, и всю жизнь занимаются своим делом. А я мечтала стать журналистом, но отец посоветовал пойти в гидрометслужбу. Я учусь на гидролога. Конечно, заочно.

— Гидромет — это ничего, — сказал Тугров, — чисто, удобно общаться: телефонный аппарат всегда рядом. И дежурство идет в разбивку. Может, к тому и вернешься?

— К арифметике? Ни за что. Я хочу на автозавод. Говорили, там будет лаборатория гидравлики, но для нее, оказывается, еще и здание не начали строить. Думала стать геодезисткой дирекции, геодезию в институте учила, нивелир и теодолит в руках держала. Мне ответили: «Свободных вакансий нет, справьтесь через месяц-другой»…

— Ладно, сейчас нам будут крутить кино, а завтра, не падая духом, придешь ко мне в обеденный перерыв, все устроим. И с общежитием пора устраиваться, это я тоже для тебя смогу сделать…

И он сдержал слово. Он вообще оказался очень нужным человеком, этот Тугров! Он провел тебя сквозь строй мечтающих попасть в кино («Нет ли лишнего билетика?»), усадил на роскошные места — ни далеко, ни близко, в самом центре зала. Весь сеанс кормил шоколадными конфетами, ни в кино не лез целоваться, ни возле дома, проводив. А главное — на следующий день, когда ты пришла к нему в обеденный перерыв, едва завидев тебя, уверенно провел в один из вагончиков, где представил молодому чернявому инженеру в очках и при галстуке, сидевшему за столом с телефоном.

— Слушай, — на «ты» обратился к нему Арсений, — вот это как раз и есть моя Марика, о которой я говорил.

— Хорошо, — сказал инженер. — Оформляйтесь. Но штатных единиц у меня пока нет, придется поработать на рабочей сетке.

— Я гидролог. Не знаю, смогу ли я… Судя по вывеске, у вас монтажная организация.

— Странный ты человек, Марика, — сказал Тугров, — я как раз искал тебе работу поближе к твоей непосредственной. Но нету, понимаешь — нету! Тут хоть на вывеске «гидро»! И начальник давно знакомый. Заполняй, что там нужно, не пожалеешь!

Ты взяла листочки для оформления.

А на следующий день Тугров помог тебе поселиться в общежитии.

— Как это у тебя получается? — благодарно и удивленно спросила ты Арсения.

— «Просто я работаю волшебником», — пропел он, улыбаясь. — Совершенно твердо знаю, чего хочу и что люди могут. Чего не могут — и просить не стану, что могут — выжму до крайнего предела.

— Сеня, помог бы ты Лене и Тоне получить комнату.

— Этого не могу, Марика, это вне моих возможностей. Семейная комната — проблема. И нам с тобой тоже придется на частной поселиться, отдельной мне пока даже для нас самих не добыть.

— Сеня, селиться с тобой я не собираюсь.

— Разве я тороплю? Понимаю, пока не собираешься. У тебя еще голова кругом, все не налажено, полный переворот в жизни. А потом узнаешь меня поближе, и все будет тип-топ.

— Нет, Сеня, не надейся.

— Ну кто тебя тянет за язык? Никто тебя не торопит, буду ждать, пока ты не поймешь, что мы созданы друг для друга. Едем к Кудриным, у меня как раз есть полтора часа, чтобы перетащить твой чемодан в общежитие.

В своих — тогда таких частых — письмах ты писала мне и об этом:

«Что рассказать тебе? О том, как работаю? Довольно скучно и однообразно, но все дни забиты до предела. Числюсь монтером, принимаю и выдаю электротехнические материалы. А еще на мне — спецификации, переписка — абракадабра, требующая напряженного внимания. Пользу, как будто, приношу.

Мне во многом помог Тугров, я ему благодарна. Он уже сделал мне предложение, но, к сожалению, не могу принимать этого парня всерьез. Например, всем новым знакомым девушкам он рассказывает легенду о своей любви, как автомат: сунешь монетку — выдаст полную программу. Но это все о его словах. А на деле, по-моему, он не такой. Видела Тугрова однажды на монтаже — знаешь, это просто красиво, потом попробую описать подробнее, может быть, тебе понадобится.

В общежитии тесно, заниматься трудно, так что контрольных для института пока не делаю…».

«Все добрее солнце, под ногами уже глиняный кисель, только на обочинах подсахаренный снегом, всюду большие и маленькие моря, и чтобы они не пролились в наши котлованы, бульдозеристы, включая, конечно, и Досаева, воздвигают высокие валы. Даже мы, электрики, включены в общую борьбу с водой: нужны времянки для подключения насосов, что-то размывает, что-то заливает, все это касается и нас, а если не касается прямо, рвемся в бой сами: комсомольцы же! Кажется, никакая сила не заставила бы тебя лезть в холодную жижу, в котлован — но прибывает вода, насосы ждут, пока ты протянешь кабель к их моторам, вот и тянешь этот кабель — гордо, чуть ли не с восторгом! Чудеса!

Леня включен в состав оперативной группы и чувствует себя ответственным за всю стройку. А поскольку он, чтобы приработать на оплату квартиры (на Васю Кудрина!), по совместительству нанялся сторожем на пляж, он совсем исхудал, даже как будто почернел, типичный великомученик, хоть надевай терновый венец: кожа, кости и очки. И всем читает нотации, мне тоже. У людей, которые тощают, портится характер, пожалуйста, не забывай обедать!»

«…Паводок, борьба с водой, сейчас это позади, и даже распутица кончается. Пришла настоящая весна, самое тяжелое для меня время года, когда мне, как перелетной птице, хочется обязательно куда-то улететь. Моя соседка Оля с весенним азартом подыскивает себе жениха, да и остальные девочки в общежитии говорят главным образом о любви и парнях: кто на кого посмотрел, где и как, особенно выразительно или не особенно. Я немножко завидую им, а уж на такую пару, как Леня и Тоня, смотрю с черной завистью».

И, наконец, одно из последних писем:

«Нет, на аэродроме я тебя не обманывала. Нашему инженеру и правда нужно было лететь, и очень срочно. Иначе в тот раз я улетела бы с тобой. Но так, как получилось, лучше для нас обоих. Рубить так рубить.

Сейчас у меня вечер раздумий. Думала, счастлива ли я? Все-таки счастлива. И твердо знаю, чего хочу: самостоятельности.

Как трудно мне все доставалось! Отец погиб, мама пережила его ненадолго. Рядом были чужие люди, честные, но чужие. А потом появился ты, со всеми своими заботами обо мне. И у меня в ответ нашлось столько доброго! В сущности, я благодарный человечек, ведь я все помню, я ничего не забыла. Только…

Всю жизнь нас учили, что человек создан для счастья, только доро́г-то к нему гладких еще не проложено, того и гляди свернешь на окольные вязкие тропки. Хочу счастья настоящего, выстраданного, добытого своими руками, мозгом, душой.

Я все обдумала. Тольятти станет прекрасным городом, жить в нем будет чудесно. Получу работу по специальности и комнату, и… Все будет. Пока мне сиротливо, но ведь это пройдет? И ты все-таки не приезжай, не ищи меня. Обещаешь?»

ТРИ ДОРОГИ

Когда прекращался дождь, уже не дожидались, чтобы металлический настил кровли просох. Его дочиста протирали тряпками и принимались наклеивать пенополистирол и рубероид.

Все больше цехов сдавалось под монтаж оборудования, но дел от этого ничуть не убавлялось. Наоборот, теперь каждая недоделка задерживала что-то, все туже затягивались гайки сложнейшего механизма строительства. Настолько туго, что кое-кто срывался на крик.

Великолепно, что в эти дни осени 1969 года, когда все, казалось бы, силы были брошены на основные цехи завода и на ТЭЦ, раньше всех остальных объектов гигантского комплекса вошли в эксплуатацию очистные сооружения, первая их очередь. Можно ли не посмотреть на них? Нет, конечно, не так уж много действующих очистных в Куйбышевской области, ввод каждого нового такого сооружения — шаг на пути к осуществлению лозунга: «Волге быть чистой».

Еду. И снова встречаю бригадира Михаила Шунина. Он показывает мне железобетонные соты и круглые резервуары, где ему известна каждая стеночка. Воспользовавшись обеденным перерывом, ведет меня в молодой яблоневый сад, посаженный возле очистных на заведомо бросовых песчаных буераках; тут под каждую яблоньку сверлили круглые ямы, заполняли их черноземом. Хвастается: смотрите, площадка прижалась к самому бору, а ни одно дерево в нем не срублено, не искалечено! И хотя начинается дождь, Шунин ведет меня в лес, с такой гордостью показывая вековые сосны, словно и они посажены его бригадой.

Пройдя участком еще неоконченных работ, мы замыкаем полный круг, и Михаил Федорович покидает меня у входа в компрессорную:

— Тут уже не мы хозяева, мы компрессорную сдали.

У двери, на которой прибито строгое объявление «Вход посторонним воспрещается», жмутся девушки-маляры. Они продрогли, робко заглядывают во внутрь:

— Разрешите?

— Замерзли? — сурово спрашивает диспетчер.

— Старались для вас, все выкрасили, а теперь и погреться негде!

— Ладно, заходите.

Девушки втекают ручейком, одна за другой, и я провожаю взглядом каждое новое лицо, ожидая, что вот-вот мелькнет знакомое, взметнутся светлые кудряшки…

А диспетчер искренне рад моему приходу, дотошно показывает и машинный зал, и пульт управления. Он чувствует себя ужасно одиноким, этот молодой парень. Неожиданная проблема, он жалуется: тут все так автоматизировано, что на целое здание только и штата, что он один. Остальной персонал, человек десять, — в административном корпусе, есть рабочие и в мастерских, а тут, кроме него, — никого.

— Знаю, — говорит он, вздыхая, — существуют целые гидростанции, закрытые на замок, все управление ведет автоматика из общего центра системы. Но раз тут до этого не дошло, нужно было запроектировать хотя бы два рабочих места! Невозможно так сидеть! Космонавтов хоть в сурдокамерах испытывают на одиночество, а меня безо всякой подготовки бух — и сюда!

Посочувствовал диспетчеру: правда, невесело. Поднимаюсь на холм, куда перебрался городок строителей, освободивший место эксплуатационникам. В конторке нахожу старшего прораба. На мой вопрос о Шунине он восторженно отвечает:

— Другого такого бригадира во всем нашем тресте не найти! Вот часть его бригады забрали во второй «Промстрой» на ликвидацию прорыва, так мы все эти три месяца чуть не плачем!

— Полно, Сергей Николаевич, — смеется пожилой товарищ, сидящий за соседним столом, — шунинцы там еще и месяца не проработали.

— Ну? А ведь верно! Вот каков — без него небо с овчинку показалось! Ведь Шунину как: отдашь чертежи и задание, а уж дальше бригадир сам всех расшевелит… Жаль, отвлекают его на другие участки, хоть прячь!

— Не спрячешь! — кричит с порога рослый дядя в фетровой шляпе. — Дай мне его хоть на несколько часов, выручи, вода просачивается, насос не работает, по горло нужен Шунин!

С удивлением слушаю, как руководители разных участков, даже разных трестов, торгуются из-за одного бригадира. А когда спор решается в пользу приезжего — и на его участке тоже работают шунинцы, бригадир сегодня нужнее там, — прошусь с Шуниным и я.

— Михаил Федорович, захвати товарища с собой!

Сижу в кабине грузовика, обжатый слева шофером, справа бригадиром. Шунин внимательно смотрит перед собой, на дорогу, а я разглядываю его самого. Не богатырь — ростом невелик, в плечах не косая сажень. Суховат, зато прочен, жилист. И приметные шрамы на узком лице.

— Шрамы-то у вас… Война?

— Нет, мал еще был, не успел, в сорок первом только четырнадцать минуло. А в шестнадцать пошел работать электромонтером, линейщиком. Упал с одной опоры, да неудачно: бедро повредил и лицу досталось… Хотя, что я говорю — неудачно? Удачно упал: хоть и хромаю, а ведь жив!

— А с железобетоном давно дело имеете?

— На Волго-Доне арматуру ставил, на шлюзах. Потом бригадиром был на Волго-Балте, на Вытегорском шлюзе, — не бывали?

— Бывал.

— Красиво, правда?

— Красиво, Михаил Федорович!

Вот так идет человек по родной стране, неделю за неделей вяжет да сваривает каркасы арматуры, укладывает серую рассыпчатую массу бетона, радуется, когда удается продвинуть работу побыстрее, выдумать что-то, огорчается, если бетон подвозят с перебоями, жарится на солнце в яркие летние дни, мокнет под осенними дождями, и все-то торопится, все спешит.

А потом приходит незабываемый день, когда все тонны арматуры и кубометры бетона, уложенные Шуниным и его бригадой и всеми соседними бригадами и участками, сливаются в единое законченное сооружение, когда распахиваются стальные ворота шлюза и первый теплоход входит в длинную бетонную камеру, чтобы через положенное число минут вместе с водой подняться до верха серых стен, поднять над ними мостики и палубы, чтобы сами строители, впервые увидев свое детище в работе, радостно удивились: вон что мы сотворили!

Здесь, на очистных, сооружения не так эффектны — хоть и велики, но врыты в землю. Однако и эта работа почетная.

— Наловчились, все эти аэротенки да отстойники возводим одной своей хозрасчетной бригадой, сами и сдаем в эксплуатацию, — рассказывает Шунин. — Сорок семь человек, у каждого две-три профессии, мастера́ на все руки, под конец сами и торкретируем, и испытываем под напором. Ведь нужно так сработать, чтобы нигде вода не просочилась.

— А на фильтровальной что вышло?

— Там большие железобетонные баки со стенками довольно тонкими, так они при испытании потекли. Теперь приходится «лечить». Хоть и не мы бетонировали, но баки-то нужны!

— Михаил Федорович, там у вас в конторках много начальства — прорабы, мастера, кладовщики… Скажите, без них обойтись не можете?

— Конечно, нет! — сразу отвечает Шунин. — Без них я бы весь день только и делал, что выколачивал материалы да механизмы.

— А если бы снабжение шло бесперебойно?

Шунин долго молчит. Наконец, отвечает:

— Конечно, если бригаду всем обеспечить, строить можно и самим. Ну, снабженец все-таки нужен и еще какой-то инженер — руководить. А так наряд мы получаем аккордный, на весь объем работ, дальше мудрим сами.

— Наверно, прорабы у вас слабоваты?

— Что вы! Очень хорошие люди, замечательные!

И он рассказывает мне о руководителях, и самая частая его характеристика: «Замечательный человек, грамотный, толковый». На памяти Михаила Федоровича многие прорабы стали начальниками и главными инженерами, бригадиры окончили институты и пошли в прорабы. Сейчас мы едем на участок, где начальник давно знаком Шунину («Хороший, грамотный мужчина, замечательный инженер, раньше тоже был бригадиром»)…

Но ведь сами эти инженеры только что рассказывали мне, что примерно сорок процентов всего объема работ по очистным сооружениям выполнено шунинцами. Значит, три таких бригады с тремя такими бригадирами при налаженном снабжении могли бы выстроить очистные под руководством одного толкового инженера?

И вот «грамотный мужчина» ведет меня сейчас по фильтровальной станции. Он приятен, наверняка знает дело, конечно, мог бы и сам, своими руками наладить заупрямившийся насос — подумаешь, хитрость какая! Но по служебному положению ему не полагается лазать в баки и колодцы, и он посылает прораба за Михаилом Федоровичем. Теперь, успокоенный, ведет меня на экскурсию: вот посмотрите, это хранилище коагулянтов, шесть метров на двенадцать при глубине четыре с половиной…

А Шунин пока успевает сменить муфту, поставить прокладку, пробежаться вдоль баков и хранилищ, переставить своих торкретчиков туда, где фронт работы уже подготовлен… Вот он уверенно шагает по тонкой стенке, разделяющей эти самые резервуары глубиной в четыре с половиной метра — пропасть слева, пропасть справа, — спокойно тянет толстый шланг, положив себе на плечо стальную голову этой пятидесятиметровой змеи. Вот спускается по шаткой лестнице на дно резервуара, включает аппарат — и змея оживает, выгибается, дрожит мелкой дрожью, стараясь вырваться из рук бригадира. Но ему все нипочем, все легко: работа подлинного мастера часто производит впечатление легкой. Шунин усмиряет аппарат, и стальное сопло сердито плюется цементным раствором под давлением в десяток атмосфер.

— Наладил, Михаил Федорович? — уважительно спрашивает торкретчик, спустившийся туда же, на дно.

Кивнув головой, Шунин передает ему укрощенную «змею» и вылезает наверх. Полминутки наблюдает за работой торкретчика и снова спешит, кажется, к бетонщикам, где что-то не ладится, спешит так, что вразлет идут полы его короткого рабочего плаща.

…Через полчаса мы уже едем обратно, кружной дорогой, мимо ТЭЦ и «нахаловки» — пока не занятого автозаводом угла отведенной ему земли, где безо всякого разрешения целые семьи поселились… в ящиках.

Позже я побывал в этих домиках и не раз ахал от неожиданности. Это вам не будочка Лени Бойцова! Начнем с того, что ящик покрупнее дает «жилплощадь» более двадцати квадратных метров. И, например, в доме-ящике с номерным знаком «Степная ул., 25» я увидел крохотную кухоньку, а за ней две комнаты с телевизором, холодильником, с коврами на стенах и на полу!

Но внешний вид «домов»!.. Нигде больше не видал, чтобы на стенах были выписаны станции отправления и назначения, а возле окна вдруг виднелась надпись: «Не кантовать!» — или высокая рюмка на тонкой ножке — знак верха и низа, призыв к осторожности при перевозке.

Увидев «нахаловку», я вспомнил о Лене и Тоне и рассказал об их будочке Шунину. Надо бы помочь молодоженам.

— Может, им к депутату сходить? — подал мысль Михаил Федорович.

— Где ж там у них депутат — на пляже?

— По месту прописки найдут. А можно и к чужому. Вон, слышно, к Досаеву многие ходят…

Досаев! Как это я сам не додумался?

Люди многих специальностей, поднявшие стены автозавода, пустившие в ход сложнейшее оборудование, и через десятки лет узна́ют дело рук своих. Даже Михаил Шунин, хоть и зарыты в землю творения его бригады, всегда сможет найти их, показать.

Досаевская работа другая. Он меняет лицо самой земли, да так, что и сам не узнает с детства знакомых мест.

Неподалеку от стройки Досаев родился, много раз бывал здесь, где низкорослые степные травы жесткой щетиной топорщились на иссушенной солнцем земле. И не только бывал, «Куйбышевгидрострой» присылал его сюда на помощь совхозу, так что и пахать довелось Петру Алексеевичу как раз тут, где ныне раскинулся новый Тольятти. Гляди-ка, уже стоят нарядные дома в пять, девять, двенадцать этажей, встанут и двадцатиэтажные! А ведь еще в 1967 году тут расстилалась глухая степь.

Сушь в ней — это летом, а весной да в осеннюю непогоду колеса совхозных грузовиков и гусеницы тракторов разъезжали здешние земли в сплошное вязкое месиво. В непогоду и Досаев привел свой ДЭТ-250 на стройку автозавода. Комья чернозема и глины, густо налипая на гусеницы дизель-электротрактора, вползали по ним наверх и с жирным чавканьем сваливались, превращая ходовую часть в один сплошной ком. Через каждые полчаса приходилось спускаться счищать грязь, к вечеру все руки отбивал. Однако не роптал: не привыкать, сколько себя помнит, и в колхозе так было.

— Чернозем всегда раскисат, — говорит он своим волжским говорком. — Без того урожая не даст. Дождь выпадет — хлеборобу радость, а строитель к дождю применится. Человек, он горы сдвигат.

И сам Досаев сдвигает горы. Буквально. Не за один проход, не разом, но сдвигает. Если бы всю землю, что за год перемещает досаевский ДЭТ-250, собрать вместе, встала бы гора выше самых высоких, двадцатитрехэтажных зданий Автограда. Поднял он и те горы чернозема, что после, поздней осенью 1970 года, десятки малых машин растащили между корпусами автозавода, — растащили, спланировали, и под снег ушли нежные всходы уже посеянных на газонах трав, словно и не здесь была располосована земля траншеями да котлованами, словно и не здесь, рыча, врезалась в грунт досаевская машина — резерв главного командования, гигант, направляемый туда, где сроки были особо сжаты или объем земляных работ особо велик.

Вот и получилось, что нет на автозаводе корпусов, возведенных без участия Петра Алексеевича.

Надолго запомнились глубокие котлованы для подвалов главного корпуса, где потом расположилось хозяйство энергетиков и тепловиков, «спрятались» громоздкие кондиционеры. Так размокала вязкая глина в котлованах, что даже восьмидесятисильные тракторы не могли сдвинуться с места. Там и Досаеву пришлось хитрить, и у его-то богатырской машины гусеницы проворачивались в разболтанной глине.

Исхитрился: сначала по всему фронту поджимал воду в сторону, как бы готовил дорожку для разбега, создавал точку опоры, а затем добирался и до грунта. Правда, в помощь ему пришлось дать целую бригаду на очистку машины.

Одолел. Опыт огромный — на «Куйбышевгидрострое» с 5 мая 1951 года. Для Волжской ГЭС имени В. И. Ленина насыпа́л земляную плотину и откосы обрабатывал. Тогда еще он к отвалу угольники по шаблону приварил, чтобы сразу нужный откос получался. Удалась рационализация, ладно выходило. А потом были еще шлюзы и канал между шлюзами, и котлованы под жилье… Много земли перевернуто!

Знатный он человек, Досаев, Герой Социалистического Труда.

Получилось так, что, когда я решил пойти к нему, он только что переехал на новую квартиру, и девушка в отделе кадров растерянно перекладывала карточки, отыскивая для меня его новый адрес. Не отыскав, предложила:

— Могу дать адрес его отца. Пишите: Дорофеев Иван Николаевич…

— Простите, мне нужен Петр Алексеевич Досаев.

— Я поняла. А Дорофеев — его отец.

— Какой же это отец? Фамилии разные… А потом Досаев по отчеству Алексеевич, а Дорофеев — Иван. Так не бывает!

Потом узнал: бывает.

— Иван Николаевич мне отец, — подтвердил сам Досаев. — Не родной, но все равно отец.

Странно складываются подчас человеческие судьбы.

…Жестокий бой шел над Балтикой. Наши самолеты атаковали фашистские суда, и вулканическими извержениями всплескивались воронки от бомбовых ударов.

Корабельные зенитки гитлеровцев сшивали море с небом смертельными стежками трассирующих снарядов. Один из наших самолетов начал падать — круто, дымно… И вдруг он, пылающий факелом, ведомый заживо горящим экипажем, развернулся и пикировал на вражеский транспорт.

Несколько секунд боли, несколько секунд жизни оставалось в распоряжении младшего лейтенанта Носова и его боевых друзей, но и эти последние секунды они отдали Родине, победе. Носов шел на таран.

Летчик Виктор Носов, штурман Александр Игошин, стрелок-радист Федор Дорофеев… Два взрыва слились в один — и воды Балтики расступились.

Одинокой, страшно одинокой осталась молоденькая жена Дорофеева, Нюта. Вдовья доля, хоть ломай руки, хоть пальцы кусай — одна.

Жила она у мужа в Анновке, в родной деревне Досаева. Детей очень любила, а своих не было, часто забегала к соседям, хоть чужих понянчить. Особенно привязалась к Генке, тоже осиротевшему в войну. А приходился парнишка родным племянником Досаеву, и когда Петр пришел из госпиталя, все заботы о Генке он взял на себя, заменил ему отца. В том доме и встретила Нюта Петра, там они и познакомились.

Не знаю, как там они сватались, как поженились, дело давнее, сейчас сроки уже к серебряной свадьбе подошли. Но довелось услышать, что сосватал их старик Дорофеев. Надежным человеком был его сын Федор, и второго мужа снохе Иван подыскал такого же.

Вот сидит он передо мной, надежный человек Петр Досаев, сидит в гостиной, обставленной удобно, уютно. Плечи так широки, что могучая шея кажется коротковатой. Голова чуть запрокинута (и на тракторе за рычагами он так сидит), глаза поэтому немного прищурены, словно особо пронзительно приглядывается Петр Алексеевич к собеседнику. Лицо широкое, скуластое, а рот небольшой, почти женский.

Разговор течет неторопливый. Досаев вдруг замолкает, прислушивается: чем-то пошумела на кухне Нюта. Говорит доверительно:

— Хорошая она у меня. И заботливая, и работящая. Сначала курсы счетоводов окончила, в колхозе нашем счетоводила. Потом ушла на полеводство, стала звеньевой, орденом Трудового Красного Знамени ее наградили. Здесь уже, в городе, заболела. Сердце у нее не в порядке, и вдруг еще бронхиальная астма. Сейчас ничего, а было — страшно болела. Укол от астмы сделают и сразу второй — для сердца.

Накрывая на стол, Анна Васильевна печально улыбнулась:

— Уж и жилицей на свете меня не считали. Как-то раз Петя был на работе, соседка зашла, руками всплеснула: «Ты еще не померла?» Удивилась. А теперь, мне кажется, я здоровей Петра. Заработался совсем. Больной ли, здоровый ли, все на бульдозере…

— Ладно, Нюта, это к делу не относится. Вот здесь товарищ рассказывает — на пляже люди живут, и ребенка ждут. А ты о нас толкуешь! — Он задумался ненадолго. Досказал: — Твердо ничего не могу обещать. Понимаете, малы нормы жилья для строителей. Уж кажется, двадцать лет строим Тольятти, а все вроде временными нас считают. Но, думаю, выход найдется. Передайте своим Лене с Тоней, пускай зайдут. Я о них в парткоме расскажу, и вы там при случае потолкуйте. Как ваши Бойцовы работают, неплохо?

— Да, — уверенно начал я. И вдруг осекся: — Думаю, что хорошо. Не видел, как работают, но думаю, хорошо. Очень они славные.

— Это, значит, будет на вашей совести, проверьте, — спокойно сказал Досаев. — А сейчас обедать пора. Нюта, собери-ка на стол, мне скоро на работу идти… — Обернувшись ко мне, пояснил: — Сегодня во вторую смену, да еще добираться туда долго.

— Обед будет, — не сдалась Нюта. — Только тяжело так-то. Напарника отпустил, а сам за него и за себя, по две смены подряд целую неделю. В шесть утра уйдет, в два ночи явится. Где же это видано? Разве можно так себя не жалеть?

Пожав плечами, она ушла на кухню. Я поддержал Анну Васильевну:

— Это вы напрасно, Петр Алексеевич. Трудно же.

— Трудно? Бывает. Только, знаете, даже на рыбалке люди иногда полные сутки проводят и то ничего.

— На рыбалку каждый идет для собственного удовольствия.

— А если я на тракторе удовольствие получаю?

— Кроме того, это нарушение трудового законодательства, — сказал я, вызывая Досаева на спор. И он живо откликнулся:

— Насчет нарушений, это вы зря. Я же на крестьянской работе вырос, в колхозе и на трактор сел. Если хлеба поспели, а тракторист или, скажем, комбайнер, начнет на часы поглядывать, прав он будет по-вашему или нет?

— Там другое дело. Там зерно начнет осыпаться…

— Вот! А здесь, вы думаете, ничто не осыплется и не рассыплется? Ведь я напарника почему отпускаю? Он-то, Трегубов, как только меня вызывают заседать или совещаться, тоже по две смены тянет: и за себя, и за меня.

— Вам же полагается время для выполнения государственных обязанностей.

— Полагается, дают справки. Если вызвали, мне должны заплатить, на первый взгляд никто не страдает. А на самом деле невыгодно это получается. Садитесь, обедать будем, потом доскажу…

Уже дорогой мы вернулись к прежнему разговору.

— Петр Алексеевич, так что же получается со справками на самом деле?

— Никогда я их никакой бухгалтерии не представляю. Ухожу — Трегубов за меня работает, возвращаюсь — я за него. А справки в ящик, на память.

— Что, по ним мало платят?

— Почему? Платят среднюю сдельную. А бульдозер-то как? Я, значит, пойду заседать, и это моя государственная обязанность. А мой ДЭТ простоит. Двести пятьдесят лошадиных сил, весь табун будет ждать, пока я наговорюсь да наслушаюсь всякой премудрости. Норма на мой трактор пятьсот пятьдесят семь кубов, вырабатываю я около тысячи. Оценена машино-смена моего красавца в пятьдесят с лишним рублей. Значит, если я, допустим, вчера побыл на профсоюзном активе, сегодня — на парткоме, а завтра — в горсовете, три тысячи кубометров будет недобрано, нашему управлению полторы сотни убытку, а мне за весь убыток еще идти и деньги получать? Нет, братцы-кубанцы, партийную свою, государственную обязанность я иначе понимаю. Уж лучше мы с Трегубовым подменяться будем.

— А другие как?

— За других не скажу, — чуть прищурился Досаев. — Может, у них на руках машин таких нету?

Шел он немного враскачку. Вдали, где-то в конце улиц, зеленел бор, но возле новых домов пустырь не радовал ничем: диковато торчали сухие стебли полыни да репейника, а раскисшие осенние дороги и здесь, в старой части города, утомляли и огорчали. Впрочем, к домам и вокруг них уже протянулись асфальтовые тротуары.

— Деревья надо здесь сажать, — озабоченно сказал Досаев, показывая рукой вдоль улицы. — Недавно обсуждали на горсовете вопросы озеленения. Но кругом стройка идет, что ни пустырь — все перерыто. Натыкать деревьев, конечно, можно, да ведь машины повалят, переломают, только деньги бросать… А школу сдали, там и посадки на участке сделаны. И на улице Жилина — видите, высажены деревца? Где все построено, сразу и посадили… Природа — друг, о ней забота нужна во всем. А мы много чего тут теряем. Вот я недавно пахал в колхозе, посылали на помощь. Сколько там в округе раньше было озер! Камыш, утки, красота какая! А где они теперь, эти озера? Заиливаются, песком их заносит… При такой нашей технике почистить бы! Так нет, руки не доходят, да и головы о том не тужат.

— Вы кому-нибудь об этом говорили?

— Да я ведь в горсовете и сам состою в комиссии по охране природы, меры какие-то принимаются. И говорю, конечно. Без конца с берегами, например, разбираемся. Жигулевский цементный комбинат какую гору, самую хорошую, полувальную, всю разгромил! И пока ее подрывают на камень, сколько кусков в Волгу летит? Воду засоряем и берега обдираем… Столько хороших постановлений принимается, а что делаем?

Взглянул на часы:

— Что-то долго автобуса нашего нет.

— Петр Алексеевич, мне бы хотелось побывать у вас на работе.

— Пожалуйста, секретов нет. Только я сейчас далеко забрался, засыпа́ем траншею канализации, коллектор. Доехать туда трудно, дороги нет.

— А сами вы как?

— Пешком. До нового города автобус довозит, а дальше на своих двоих. Осень, распутица, а дорога туда никому, кроме нас, не нужна — только чтобы горючее нам подвезти да нас самих на смену или со смены доставить… Говорил я своему начальству, прикинули вместе — так и не решили, стоит ли на дорогу тратиться. Но вы-то сходите в управление, вас доставят… Заодно, когда там будете, хорошо бы вам разобраться, что с Клементьевым получилось. Сняли с работы, не посмотрели, что Герой… Зря так уж круто, ни взысканий, ни замечаний у него раньше не было.

— Вы с ним друзья, Петр Алексеевич?

— Давно в одном коллективе, в одном списке к награждению были представлены. Друзья? Нельзя сказать, тогда бы я сам все о нем знал… А вы сходите, беда у человека. Наверно, и сам Вася неправ, как-то он ото всего оторвался, и от общественных дел отошел… Тут одним махом не разберешься. Вы попробуйте не торопясь… Ну, до встречи, вот и наш автобус!

Впервые Героя Социалистического Труда Василия Михайловича Клементьева я увидел года два назад, причем в несколько неожиданной обстановке: в прошлом известный экскаваторщик, он тогда работал старшим прорабом в Управлении механизации, ведая, разумеется, экскаваторами. Собрался я с ним потолковать, дали мне машину, чтобы объехать его участок, но сколько мы ни мотались от экскаватора к экскаватору, везде-то Клементьев успел побывать, отовсюду «не так давно ушел».

Застал я его лишь в самом конце рабочего дня, точнее, уже после его окончания. Одетый не то чтобы парадно, но и не по-рабочему, старший прораб сидел в кабине экскаватора и азартно орудовал рычагами. Чуть запрокинув голову с гладко зачесанными назад редковатыми волосами, он так увлекся, что не сразу заметил меня. А заметив, застеснялся.

— Вот познакомьтесь, замечательный экскаваторщик, Чеволдаев Иван. А я теперь так, сбоку, администрация… — заговорил он. И вдруг излил душу: — Могу же я хоть немножко отдохнуть? Весь день бегаю, увязываю, утрясаю. Невмоготу! Вот и бегу к Ивану: друг, дай черпануть! Хоть пять ковшей! Чтоб душа на место легла.

Клементьев… В 1953 году на строительстве Куйбышевской ГЭС он дал на своем «Уральце» сто двадцать восемь тысяч кубометров грунта при норме пятьдесят тысяч. Длительность цикла он снизил до девятнадцати секунд, и нормативные станции изучали его опыт. Талант, умение — все налицо. А образование — пять классов да курсы — для старшего прораба маловато, на одном опыте и практике нынче не продержишься. Вот и берется человек за рычаги, чтобы… отдохнуть!

Что же с ним произошло?

На этот раз, прежде чем идти к Василию Михайловичу, я расспросил о нем в Управлении механизации. Суховатый секретарь парткома сказал мне безапелляционно:

— О Клементьеве писать не следует: проштрафился. Снят с должности и переведен слесарем на ремонт. У, нас передовые люди растут, как грибы, подскажем, о ком писать, а Клементьева оставьте, пусть вину свою искупает в цехе.

Спорить я с ним не стал, но и совета его не послушался — просил же меня Досаев разобраться!

Я отыскал цех, в большом пролете которого толпились стальные чудища двадцатого века, приползшие к своим добрым Айболитам. Здесь их выслушивают, осматривают. Одним наваривают новые зубы и восстанавливают подвижность изношенных суставов, другим, попавшим сюда с производственными травмами, ставят протезы, чтобы чудища могли распрямить перекошенные плечи, ворочать длинными шеями, двигаться, трудиться.

Айболиты собрались тут вида непривычного, в белых халатах возле таких машин не погуляешь: ржавчина, дочерна изработанное масло, стальная пыль. И хотя здоровенная шестерня, которую Клементьев устанавливает на место, сверкает свежими гранями, у Василия Михайловича на спецовке пятна и разводы.

Он занят своим делом настолько, что никого и ничего вокруг себя не видит и не слышит. Касается шестерни не только инструментом, но и рукой, мягким, почти ласковым движением. Губы его шевелятся, словно он уговаривает зубчатую железяку: не упрямься, милая, все равно меня не переспоришь!

И точно. Вот Клементьев уже склонил голову набок, взглянул удовлетворенно, вытер руки ветошью и спрыгнул с гусеницы экскаватора. Увидев меня, подошел, поздоровался, не подавая руки, — только показал широкую, лоснящуюся ладонь:

— Масло… Да и грязновато у нас: ремонт. Ну, ничего, меня этим не смутишь, и труда физического не боюсь, из прорабов и сам просился, то дело не по мне.

— Все-таки чем-то провинились, Василий Михайлович?

— Я? — Он вскидывает на меня веселый взгляд, в котором сквозит все же какое-то напряжение, так что веселость его кажется мне напускной. — Да ничем не провинился! Говорят — выпиваю. Бывает. А в общем, ко мне придрались. Сейчас рассказывать недосуг, вы вечером заходите. Сегодня же!

— Сегодня не смогу, Василий Михайлович.

— Понял, — нахмурился Клементьев. — Конечно, вам на линию фронта, а у меня так, обоз второго разряда, кому со мной интересно?

Я почти увидел, как ему трудно. Понял: не хочет и не может человек позабыть о тех не таких уж давних днях, когда был он в зените, когда бежали к нему хронометражисты, спешили с блокнотами литераторы всех рангов. А он, взглянув на «больной» экскаватор, дожидавшийся его помощи, словно попросил у него прощения за отлучку, и все-таки торопливо рассказал:

— Какой же это пьяный, ежели я в полном уме был? Да и само-то наше начальство непосредственное — что они и в рот, что ли, не берут хмельного? Но меня не пожалели, в одночасье притиснули. А ведь я когда-то за неполную минуту три ковша грунта вынимал да погружал, сколько в газетах писали!.. Вы заходите! Домой ко мне, вечерком!..

Я слушал его, потупившись. Были рекорды, был подлинно героический труд. А теперь?

Но это не вслух, зачем огорчать человека? Вслух:

— Зайду, Василий Михайлович. Посвободнее буду — зайду.

ЭТАЛОН

Решено: переезжаю в Автоград. В «старом» Тольятти, в роскошном «люксе» гостиницы, где меня поселили, заняты уже все диваны, в проходах наставлены раскладушки, только в ванне еще никто не спит. А в новом городе, оказывается, выделены квартиры под общежития инженеров авторского надзора, проектировщики пригласили меня к себе. Еду немедленно. Лет через десять смогу с гордостью рассказывать друзьям: «Знаете, а я еще осенью 1969 года жил в Автограде, в одном из первых заселенных домов». И тоже стану «одним из первых» — хоть в чем-то!

У автобуса, идущего в новые кварталы, по вечерам получасовой интервал, и жителям города будущего пока надеяться больше не на что: не втиснешься в машину — пеняй на себя. Заботливый шофер это понимает, на стоянках терпеливо дает пассажирам утрамбоваться. Я с чемоданом довольно легко влезаю с передней площадки, но вот встать мне уже негде, слишком плотно все прижались друг к другу. С разрешения шофера ставлю чемодан под штангу, маневрирующую дверью, и сам лезу туда же, размещаясь рядом с мальчуганом лет шести в буденновском шлеме.

— Все? — спрашивает шофер.

— Подожди, еще с ребенком лезут, одна нога уже здесь…

С ребенком лезет отец, матери такое доверить опасно, она лишь тревожно спрашивает издалека, от задней двери:

— Петя, ты сел? Петя, сел?

— Какое там «сел»! Стою на одной ноге! — откликается Петя, бережно держа над головой крохотный пакетик с младенцем.

— Осторожно, — говорит водитель, — я попробую закрыть дверь.

Дверь закрывается, становится чуть-чуть свободнее. Трогаемся. «Буденновец» пристраивается на моем чемодане, расспрашивает шофера:

— А как ты двери закрываешь, какой ручкой? А как фары зажигаются?

И шофер показывает ручку, мигает фарами.

Пассажиры приткнулись друг к другу, утряслись, на минутку даже притихли по-вечернему. Неожиданно где-то далеко за моей спиной, вероятно на задней площадке, раздается знакомый голос:

— Голубчик, ты на меня не ложись, всех качает, но не в такой же степени! Обопрись центром тяжести на что-нибудь неодушевленное и дыши носом. Это не ты сейчас на остановке за столб держался?

Тугров! Оглядываюсь. Но разве тут разглядишь кого-нибудь за сплошной человеческой стеной? И нужно ли мне разговаривать с ним вот здесь, на людях? Может быть, подойти уже на конечной остановке?

А он продолжает говорить, явно для всех в автобусе:

— Стои́т, понимаешь, за фонарный столб ухватился, а другой пьяный его предупреждает: «Смотри, друг, тебя с этим торшером могут в автобус не пустить».

Все вокруг смеются, но кто-то недовольно скрипит:

— Анекдот это, я уже слышал…

— Не любо — не слушай. А на днях наши ребята возле кладбища ямы рыли под опоры, один парень в таком был состоянии, что ввалился в яму и уснул. Утром сторож идет, слышит — кричат. Подошел, спрашивает: «Ты что?» — «Холодно мне», — из ямы доносится. — «Ах ты, бедолага, — сторож ему говорит, — что ж ты не в сезон воскресаешь, лежал бы до лета!»

— Опять это анекдот, — врезается в общий смех тот же скрипучий голос. — А может, из книжки даже, где-то я читал, по-моему.

— А ты-то чего вяжешься? — негромко укоряет его молодая женщина, очевидно, стоящая где-то там рядом. — Так дружно все едем. Раз ты такой начитанный, возьми да расскажи сам что-нибудь.

— А чего он врет? «Сейчас на остановке…», «Вчера на кладбище…»

— Хоть врет, да складно. Все понимают, что врет, а всем весело. А от правды твоей зубы ноют, помолчи уж лучше!

— Верно, Маруся! — резвится Тугров. — Жаль, нет возможности дотянуться, расцеловал бы за такие твои слова!

— Какая я тебе Маруся? Попробуй только дотянись!

Снова шум, смех, гомон.

Мальчишка-«буденновец» уснул, уронив голову, и чтобы он не ударился о лакированную жесть, я подложил ему вместо подушки свою ладонь, стараясь смягчить ею толчки. Мы едем, едем, едем, пока впереди не вырастают набегающие огни нового города. Дома громоздятся темными уступами, лишь кое-где прожекторами высвечены краны и панелевозы — там работает вечерняя смена. А дальше, линуя темноту пунктиром ярких окон, стоят готовые заселенные дома — здесь живут!

Конечная остановка. Сейчас я выйду и дождусь Тугрова. Мы не спеша пойдем по гладкому асфальту тротуара, в свете ярких фонарей, любуясь клумбами осенних цветов. Ведь проектировщики и строители города-эталона решили избавить его первожителей и от грязи, и от всяческих траншей — бича новостроек: канализация и все остальные коммуникации проведены заранее…

Шофер мягко тормозит. Вслед за другими, взмахнув чемоданом, я шагаю в темноту и… по щиколотку ухожу в липкую, холодную грязь.

Какое там Тугрова, тут и себя-то самого не разглядишь!

Вслед за другими перехожу автостраду, залитую жижей, и тропинкой, проторенной, как водится, наискосок, держу курс на светящиеся окна домов. Пешеходы, проявляя чудеса балансирования, сползают в глубокую выемку, почти канал, с лужами и ручейком на дне. Вслед за другими я тоже ползу по откосу, поскользнувшись, уже на четвереньках выкарабкиваюсь на другой берег. Черт побери, значит, все-таки и здесь что-то роют?

Выбрался на дорожку, где под грязью чувствуется твердая поверхность, не то бетон, не то асфальт, после консультации у попутчиков нашел дом Г-1, нужный подъезд. Долго открываю дверь, лишенную ручки, очевидно, кем-то унесенной на память о городе будущего.

Вот, наконец, моя квартира. С музыкой: оттуда рвутся танцевальные ритмы.

Коренастый взъерошенный товарищ в майке и трусах, услышав мой звонок, распахнул дверь, и звуковая волна ринулась мне навстречу.

— Мыть ноги и туфли в ванную, направо, — сказал он мне. — Занимайте комнату налево, пока она совсем свободна, выбирайте любую койку. Вот стул, садитесь, разувайтесь.

Стенной шкаф фанерован ясенем. Красиво!

Оставляя на линолеуме мокрые отпечатки босых ступней, отправляюсь в ванную. Чистота, блеск, стены облицованы плиткой, обильная струя теплой воды. Блаженство!

Хотя в большой комнате на сверхчеловеческой громкости грохотала радиола, возле которой колдовали два парня, гладковолосый и курчавый, тут же, за столом, небольшая компания невозмутимо занималась чаепитием, а рядом кто-то даже склонился над чертежом.

Худощавый седой инженер, сполоснув стакан, подошел ко мне:

— Нравится? На кухне электроплиту заметили? Хозяйки довольны. Мощные плиты, с духовками и ящиком для посуды… А здесь, видите, плоские блоки на три выключателя со штепсельной розеткой для бритья, рижский завод освоил… Почему об этом говорю? Я занимаюсь электрооборудованием. Ну, отдыхайте, у нас хорошо, тихо…

Гремящей радиолы он решительно не замечал! Как бы она меня отсюда не выжила.

В комнате, временно ставшей моей, две чистые, аккуратно заправленные постели, стол, стул, большое окно без признаков занавесок. Сразу потушил свет, чтобы не раздеваться на глазах у жильцов дома, стоящего напротив.

Там тоже живут мужчины. Впрочем, нет. Из одного окна свет просачивается сквозь пеструю занавесочку, в этой комнате либо женщины, либо семья. Остальные окна голы, как и мое. Там живут холостяки. Наверняка у большинства из них где-то есть жены, может быть, даже нежно любимые. И все равно, как бы верен семье ни оставался мужчина, живущий в командировке подряд полгода или год, он во многом возвращается на позиции холостяка. Женщины иначе: даже в сугубо временном жилище уют они наводят домашний.

Грохот музыки долго не давал мне уснуть, а когда утром я вскочил с постели, оказалось, что инженеры из нашей квартиры уже разошлись кто куда. Только вчерашние парни, курчавый и гладковолосый, выносили радиолу на лестницу. Кто-то им помогал. Судя по костюмам, — строители. Оказалось, что это даже не радиола, а какой-то невиданный агрегат, разместившийся в двух красивых ящиках. И совершенно напрасно я негодовал вечером. Хорошо, хоть от замечаний удержался: старшие инженеры научного отдела ЦНИИЭП жилища (веселенькое такое сокращение — ЦНИИ… ЭП, Центральный научно-исследовательский институт экспериментального проектирования жилища!) курчавый Саша Мейер и гладковолосый Леня Попков заполночь отнюдь не развлекались, а трудились, испытывая свою конструкцию. Уж я-то мог бы себе представить, что не всякий труд грохочет металлом, — результатом работы бывает и музыка, и песня.

В шкафу, под моим пальто, стояли резиновые сапоги — забота обо мне? Не раздумывая, обуваюсь и спешу вслед процессии.

Музыкальные ящики доставили в двенадцатиэтажный блок строящегося общежития, в один из холлов второго этажа, где пока столпотворение вавилонское: штукатуры, стоя на легких подмостках, промазывали щели потолка, за ними гнались маляры, а электрики на том же потолке уже крепили плафоны, хотя двое монтажников тут же дырявили отбойными молотками одну из стен. В дыры монтажники засовывали стальные кронштейны, а к реечному каркасу степенный бригадир крепил изящные, фанерованные ясенем деревянные плиты, постепенно одевающие эту стенку холла.

Молчаливый Саша, не выпуская изо рта папироску, пробурчал:

— Еще полмиллиметра нужно снять.

— Пятьсот микрон? Сейчас получишь, — орудовал ножовкой Леня. — Так? Что-то наш ящик длиннее стал! Не от той стенки гвоздь. Штекеры пройдут? Саша, смотри, какие девочки нами любуются! Эх, где мои восемнадцать лет!.. Маленькая отвертка у тебя? Нет? Естественно: потеряли.

Он балагурил, что было особенно заметно рядом с Сашей, редко и односложно отвечавшим ему. Но у обоих были одинаково красивы движения, обоими владело то особое состояние, когда завершается многомесячный труд. Саша завинчивал последние шурупчики, а Леня соединил оба ящика в один и теперь схватился за мастерок, подправляя заделку кронштейна. Наконец, уже вместе инженеры подвели провода и установили свой ясеневый ящик в оставленном для него просвете деревянной облицовки. Стена стала единой, теперь было понятно, что круглые отверстия в ней, украшенные небольшими решетками, — устройство акустическое.

Тем временем только что смонтированные на потолке плафоны пролили яркий, но не режущий свет. Кто-то начал подметать пол. Рабочие внесли в холл два десятка удобных мягких кресел. Саша щелкнул контактами, покрутил ручки — все вокруг наполнилось музыкой, захлестнувшей холл, лестницу, коридоры.

Саша прислушался, и такой радостью засветилось его лицо, что я подошел, пожал ему руку:

— Довольны своей конструкцией?

— Доволен. Но, знаете ли, для нас это не конструкция, это наш ребенок, бэби! Мой и Лени Попкова.

Привлеченные громким голосом «бэби», слесари, спешившие по своим делам с гаечными ключами, девушки в комбинезонах, заляпанных красками и раствором, парни с топорами в руках — все замедляли шаг, а то и вовсе останавливались, затаившись: музыка требовала внимания, тишины.

За окнами хлюпала медленно застывающая осень, еще невпроворот было работы, а тут словно раздвинулся занавес: вот оно, смотрите, близкое воплощение мечты!

Один за другим появлялись члены комиссии: небольшого роста, деловитый, не слишком довольный окружающим и поэтому слегка надутый доктор архитектуры Рубаненко, представитель автозавода, с портфелем, в беретике, с глубокомысленно-задумчивым взглядом, прораб-строитель, с ходу заявивший:

— Времени терять не будем, поскольку эталон музыкального холла готов, давайте принимать!

Где-то еще стучали молотки и топоры, за окном приглушенно лязгало железо и однотонно гудел мотор, но музыка разрасталась, перекрывала все строительные шумы и голоса, вступила с ними в единоборство и победила: только она и осталась звучать. Теперь люди стекались в холл со всех лестниц и коридоров.

Ко мне подошел Попков:

— Есть свободная минута, пока комиссия рассуждает, попробую объяснить. Итак, перед вами декоративная музыкальная стена, такие будут во всех секциях здешних общежитий, на всех этажах, но чересчур подробно ее не описывайте, конструкция новая. Кстати, и у Саши, и у меня уже есть несколько авторских свидетельств, а кое-что из наших работ демонстрируется на ВДНХ.

— Ну, радиоприемник изобрели не вы…

— Не мы. Но Саша сделал приборам, выпускаемым промышленностью, пересадку органов, трансплантацию, собрал оптимально удобный блок: трансляция радиопередач, магнитофонные записи, проигрывание пластинок, микрофон для выступлений — все что хочешь, полный звуковой комфорт. Перед вами результат долгих исканий и мук, идея, собственноручно доведенная нами до частного случая.

— Собственноручно?

— А что удивительного? Днем проектировали, по вечерам монтировали образец. Я краснодеревщик, с четырнадцати лет — в профтехучилище. А Саша собирает радиоприемники, вероятно, с дошкольного возраста. Может быть, еще в пеленках этим занимался, и первое его слово, вероятно, было «детектор».

— Наверно, у него болели ноги, — раздался рядом с нами женский голос.

— Да, — сказал Попков. — Саша все детство пролежал, три года ходил на костылях… Откуда вы знаете?

— Мой Леня, когда был в третьем классе школы… Я к нему каждый день бегала, вместе делали уроки… Он тоже собирал тогда разные приемники.

— Тоня! — обернулся я. — Здравствуйте! Вы меня узнаёте?

— Конечно. Поэтому и подошла. Стою, а вы и внимания не обращаете, пришлось подать голос. Вы заняты? Я подожду.

Комиссия уже писала акт, ничуть не поэтичный, похожий на все скучноватые акты:

«Составили… в том, что вышеуказанные представители осмотрели и проверили в работе декоративную стенку… с акустической системой, смонтированную инженерами и архитекторами ЦНИИЭП жилища в порядке авторского надзора… Принять данное изделие за эталон. Работы по устройству декоративных музыкальных стенок проводить в корпусах общежитий согласно выполненному эталону»…

Прячу блокнот.

— Ну, Тонечка, рассказывайте! Как ваше здоровье? Скоро будет сын?

Миловидное, кругленькое личико Тони Бойцовой розовеет от смущения:

— Еще очень долго…

— А как живется на пляже?

Тоня ежится при одном воспоминании:

— Плохо. Холодно. Особенно по утрам. Даже у Васи Кудрина нам жилось уютнее.

— Я говорил о вас с депутатом горсовета. Зайдите к нему, вот адрес.

— Спасибо!.. — Она так славно обрадовалась, схватила ласточек с адресом Досаева… И вдруг погрустнела: — Только, наверно, Леня решит не ходить к нему. Опять скажет: «Мы еще не заслужили».

Вспоминаю вопрос Досаева и мямлю:

— Надо сходить! А… как вы работаете?

— Сейчас все благополучно, меня перевели на легкую работу, теперь я на Южной базе. Какое приятное название, да? Юг! А на самом деле, знаете, ничего приятного — штабеля сборного железобетона. Все перепутано, всегда срочно нужна какая-нибудь определенная панель, пока найдешь, с ног собьешься! Даже сюда бегаю, на объекты, к прорабам. Надо же как-то распутаться!

— Там у вас знатный бригадир есть, Иван Ремигайло.

— Да, Иван Викторович тоже старается распутаться. Приходите, сами увидите, что там делается. У меня голова кругом идет! Леня хочет даже написать в газету.

— Напишите сами, Тонечка.

— Что вы, я не умею! Там даже Лене не разобраться, даже Иван Викторович затуркался, а ведь он сильный. Приходите. Вы где остановились?

— Здесь, у проектировщиков.

— Видите, совсем близко, Южная база рядом. А с Марикой вы так и не встретились? Она хочет видеть вас.

— Она говорила об этом?

— Нет. И не скажет. Она упрямая. Хотите, я передам ей, что вам нужно с ней встретиться?

— Спасибо, Тоня. Хочу.

— Я скажу.

— Тоня, она любит кого-нибудь?

Тоня посмотрела на меня очень внимательно, в раздумье вытянув трубочкой губы. Помолчав, сказала:

— Это все она расскажет сама.

И, прощаясь, неожиданно добавила:

— Больше всех она любит моего Леонида, но мы с Ленькой одно целое, и ей трудно, потому что он очень хороший… Так приходите на Южную базу!

Иду по городу с таким ощущением, словно вокруг сбывается давно увиденный сон. И пустырь на месте Дворца бракосочетаний воспринимается как случайный провал: в чертежах-то я Дворец видел! Даже показывал тебе, Марика: помнишь, когда наш теплоход приближался к Тольятти, я вглядывался в темноту безлюдного поля и, казалось, различал контуры знакомого мне по проекту огромного высотного города, плавно спускающегося к берегу?

— Видишь, видишь? — спрашивал я тебя. — Ах, какой город! Эта призма на набережной — гостиница. Не считай этажи, я знаю — их двадцать три. А там, в отдалении, над стройным единством кварталов — двадцатипятиэтажный инженерный центр автозавода. Смотри, как заботливо сберегли здесь каждое дерево! Город уступами входит в контуры старого бора, и зеленые лапы сосен, подсвеченные огнями улиц, дружески протянуты к домам.

Был поздний вечер, штормило, даже наш трехпалубный теплоход начал раскачиваться под ударами волн. Левый берег ушел, растворился в темноте, усталые красноглазые бакены натужно подмигивали среди волн. Начиналась гроза, дождь прогнал с палубы всех солидных людей, и только какой-то парень да мы с тобой остались мокнуть под брызгами, которыми косой ветер щедро обдавал наши лица.

Одинокий катерок, наверно, с такими же, как ты, гидрологами, отважно мчался наперерез горбатым гребням. Он то скрывался в пенном сумраке, то вновь возникал, выхваченный из темноты очередной яростной вспышкой…

Во вспышках молний мы и увидели город. Он не был голубым: светлые, блестящие стены его домов казались то лиловатыми, то ослепительно белыми. Но он был прекрасен, весь, от крайней обрывистой грани домов до дальней перспективы, открытой стопятнадцатиметровой шириной автострады…

До нас этот город вымечтал Виктор Петрович Строев, назвавший его голубым. А еще раньше на несжатых совхозных полях видели эти дома сотни инженеров и архитекторов из двенадцати проектных институтов. Каждый из них вложил кусочек души и разума в утесы многоэтажья, в автострады с подземными трассами для пешеходов.

Странное чувство: казалось бы, стена дома, вдоль которого я сейчас иду, гораздо наглядней и эффектней, чем линии чертежей и цифры пояснительных записок, но мне вдруг становится досадно, что эта стена закрывает от меня все, что находится за ней, — планировку и отделку квартир и лестниц, даже дома, стоящие позади. На меня, инженера, проект производил большее впечатление. И теперь я внимательно и придирчиво оглядываю все вокруг.

Вон там облицовщики трудятся возле подземного перехода. Он еще не закончен, им не пользуются, но траншея действительно проложена заранее, до устройства дороги!.. Еще не поднялось центральное здание микрорайона, но тем заметнее не прикрытые им подземные гаражи с плавными линиями съездов.

Дома, дома… Уже видел я квартиру проектировщиков. Ну, а если зайти хотя бы сюда, в первый попавшийся подъезд почти достроенного здания? Что я увижу здесь?

Перехожу из квартиры в квартиру, осматриваю ванны, электроплиты, изразцы, линолеум… И вдруг наталкиваюсь на удивительную картину: молодая, гибкая, темноволосая женщина остервенело сдирает со стен обои, а девушки-маляры недружелюбно наблюдают за ее действиями.

— Оля, — шепчет остроносая девушка пышногрудой соседке, — ну, скажи ты ей, объясни, ну, зачем она зверствует?

— Алла Борисовна, тут же не так плохо!

Темноволосая Алла Борисовна, не оборачиваясь, находит небольшой провис, запускает тонкие длинные пальцы за обои и с сухим хрустом сдирает их сверху донизу.

— Алла Борисовна, ведь это нас не только по зарплате стегнет, еще и обязательства наши погибнут. Если бы вы когда-нибудь маляром работали, вы бы нас поняли!

— Работала. Понимаю, — отзывается «зверствующая» Алла. — Два раза записала в журнале, что такого качества не потерплю. А вы и ваше начальство ноль внимания. Ладно, небось теперь переклеите!

— Ну и характерец! — язвит остроносая. — Как вас муж терпит!

— Не вытерпел. Сбежал, — бросает Алла, переходя в соседнюю комнату.

Девушки следуют за нею. Р-раззз… Обои снова валятся на пол.

— Видели бы вы, каким клеем мы работаем! — жалобно говорит Оля. И, очевидно, приняв меня за какое-то начальство, обрушивается на меня: — Что ж вы, даже клея путного достать не можете?

Ого, видно борьба за качество тут идет ожесточенная! Сконфуженно объясняю, что я посторонний.

Выхожу на улицу, выбираюсь на середину автострады. С удовольствием гляжу на пятиэтажные и девятиэтажные дома московской серии, то белые, как снятое молоко, до голубизны, то светло-серые или чуть зеленоватые. А вот там — палевые, даже, скорее, цвета какао, прямо-таки вкусные с виду здания общежитий ростом в девять и двенадцать этажей, с прилепившимися к ним у подножия низенькими кафе-столовыми, еще недостроенными, но уже сверкающими стеклом своих стен. Вдали — здание поликлиники, облицованное каким-то особенным, ровным и красивым ярко-красным кирпичом.

Когда смотришь вдаль, на просторы степи, на небо с плавно плывущими облаками, кажется, что и сам город вплывает в степь, как будто приподнимаясь над землей, настолько он светел и воздушен. Это уже город обитаемый, со всеми удобствами постоянного проживания, хотя и со всеми неудобствами временного. Тысяч двадцать жителей уже обосновались здесь.

Молодежь вселялась и в свои роскошные общежития с ясеневыми шкафами и встроенными холодильниками, и в обычные жилые квартиры, временно заставленные койками. А люди степенные, семейные, получали в свое распоряжение уже отдельное, индивидуальное жилье.

Одним из первых — точнее, по ордеру номер три — в Автоград перебрался Василий Майор.

До этого Василий Артемович жил в старом Тольятти, в одном из общежитий. В начале мая 1969 года, получив ордер и ключ, Майор вошел в свое новое жилище и, ахнув, замер на пороге: предоставленная ему комната была меблирована.

В первый момент он встревожился: а вдруг какой-то наглец уже занял комнату? Но мебель была настолько нова, все шкафчики и тумбочки столь пусты, что стало ясно: это предназначено ему, Майору!

Василию Артемовичу было известно, что проектанты связывались с мебельщиками, выбирали наиболее современные образцы мебели и продумывали, как ее расставить. Но то было известно по слухам: дескать, всю обстановку, включая холодильник, можно будет получить в кредит. Другое дело, когда чудо оказалось сотворенным, когда своим ключом открываешь комнату и задыхаешься от радостного изумления: полки для книг, стол, стулья, кровать — все стоит на своих наилучших местах, Что-либо переставлять даже в голову не приходит!

Ну, конечно, всего до мелочей не предусмотришь: например, полированная деревянная кровать сама по себе великолепна, но для двоих узковата. И для потомства ночлег нужно обеспечить, тоже нелегкий вопрос. Но все равно чудесно придумано, чудесно воплощено!

Майор открыл привезенный с собой чемодан, где лежало самое необходимое. Первоочередное: постельное белье и книги. Когда книги стали на свои места на полках, стало ясно, что после всех праздников, скопившихся в начале мая, сразу вслед за Днем Победы Майор вправе отмечать «День сбывшейся мечты».

Он отлично выспался и весь следующий день с восторгом рассказывал сослуживцам о чуде в новом городе. Но, увы, когда он вечером вернулся с работы, комната была пуста. Только аккуратными стопками на подоконнике лежали его книги, простыни и подушка.

Квартира № 142 оказалась эталонной. Здесь инженеры ЦНИИЭПа демонстрировали проектную расстановку эталонной мебели. Естественно, первые ордера были выданы именно на такие, раньше других законченные квартиры, и первожители успели застать в них мечту, уплывшую затем «на хранение», как полагается эталону.

Было от чего прийти в отчаяние. Пессимисты рвали бы на себе волосы. К счастью, Майор был оптимистом.

…Когда я зашел к нему в гости, Василий и Аида, расположившись друг против друга за крохотным столиком, что-то писали.

Историю с эталонной квартирой они рассказывали мне, весело пикируясь:

— Одному мне везде хорошо, но вот Ада…

— Конечно, я во всем виновата. Нашел себе покладистую жену и теперь ущемляет.

— На майские праздники я поехал к ней в Иваново…

— Причем все уезжали с первого по девятое, а мой Майор третьего мая появился у меня, а пятого, в День печати, уже уехал.

— Мы начинали форсировать первую треть главного корпуса.

— И все равно все остались у своих жен, а Майору треть корпуса, конечно, дороже.

— У них были отгулы. Правда, и у меня было дней десять отгула. Но мне не дали.

— Выражайся точнее: ты попросту не просил.

— Хорошо, не просил, не счел возможным.

— Так и говори. Взял и укатил обратно в Тольятти, благо жена идеальная, все вытерпит.

— Я же сразу вернулся за вами!

— Вернулся. Запихнул вещи в багажник своего «Москвича», посадил Игоря — это наш двенадцатилетний сын, меня — в обнимку с телевизором и повез из Иваново в Тольятти, не имея даже ордера на квартиру.

— Видите, какая у меня жена? Полгода терзает за то, что привез ее, не имея ордера: из эталонной квартиры уже выселили, новой еще не дали, пришлось несколько дней прожить в старом городе, в общежитии. Совсем неплохо было.

— Просто отлично. Все расшатано, все позеленело…

— Даже ванна была!

— Огромное удобство! Если ночью вода поднимется до вашего этажа, можно запасти целую ванну. А вода какая, вы обратили внимание? Голубая! У меня просто дыхание захватило. Жаль, мыться этой водой нельзя, слишком жесткая.

— И все-таки была и вода, и крыша над головой!

— Привез, оставил меня с водой и крышей и укатил на завод.

— У меня ненормированный рабочий день.

— Не только день, вечер и ночь тоже.

— Да, хоть до утра!

— Что ты и делаешь. Слушай, Майор, все-таки когда и где нам дадут квартиру вместо этой комнатки?

— Я уже ходил на субботники, ты же знаешь — и в понедельник, и в среду… А в воскресенье мы можем пойти вдвоем. Наконец, я же соглашался целый год прожить в общежитии, вместо этого уже через полгода получил отдельную комнату!

— Половинку «малосемейки».

— Да! Ты недовольна?

— Молодец! Заслужил! Подумать только: половинку малосемейки! Если сюда опять привезти Игорька…

— Игоря пока оставим у мамы.

— Конечно. Не привыкать. Сначала папа Вася был на военной службе, потом учился, теперь у него такая работа и такая комната… А Игорька воспитывает моя мама. На днях она впервые в жизни заплакала, раньше не умела. И сам Игорек пишет письма — вот последнее: «Я получил не очень хорошие отметки, но скоро их исправлю. Пришлите денег на духовку. Ваш сын Игорь».

— На духовку?

— Да. На духовое ружье.

— Недавно ему купили фотоаппарат… И вообще много расходов… Ада, нам придется жить поэкономнее.

— Еще экономней? Майор, ты вьешь из меня веревки! У тебя идеальная жена, сама не понимаю, за что я тебя так люблю?

Вечер. Взвизгивая, сползают на дно развалистой траншеи возвращающиеся с работы девушки. Смывая налипшую на сапоги глину, монтажники-домостроители бегемотами ворочаются в луже-великанше перед временным торговым центром.

«Центр» — этакое каре легкомысленных сборных ларьков и магазинчиков, приютившихся между домами Д-1 и Г-1.

Темнота сгущается. Возле ларька с хозяйственными и парфюмерными товарами несколько парней запасаются цветочным одеколоном. Посреди дороги кто-то очень молодой ведет любимую, положив руку на ее плечо. Они шагают прямо по лужам, никого и ничего не видя и не слыша.

Окна во всех домах закрыты, и все-таки на улицу вырывается музыка. На эти звуки, почти сливаясь со стеной, стараясь ступать по узенькой сухой полоске вдоль цоколя, спешит девушка в коротеньком платьице без рукавов, в изящных туфельках на высоком каблуке…

В моей комнате вновь прибывший молодой инженер поставил на подоконник фотографию жены и пишет ей длинное письмо. Он приехал из Москвы, а у нее намечается командировка на Урал. Он страшно боится разъехаться с ней, потому что ему после Тольятти предстоит поездка не то в Псков, не то в Ростов, а у нее после уральской намечается новая командировка.

Он показывает мне фотографию, чтобы и я убедился: такую красавицу никак нельзя оставлять одну. Я вежливо с ним соглашаюсь. Слышал здесь о подобных случаях «производственного травматизма»: пока один из проектантов торчал в Тольятти в командировке, в Москве его жена взяла свои пожитки и ушла к человеку оседлому…

В другой комнате убеленные сединами ветераны улеглись на свои койки с книгами в руках. Сегодня был тяжелый день, пришлось много спорить, доказывать, ругаться. Плохо налажен быт, одеяла тонкие и холодные, а завтра опять будет тяжелый день, потому что пока все дни в этом городе тяжелые. Впрочем, когда я вхожу в комнату, инженеры охотно откладывают свои книги в сторону и отвечают на мои недоуменные вопросы. Грязь? Ливневая канализация почти готова, но пользоваться ею нельзя, грязь все забьет, коллектор за несколько дней выйдет из строя. Лучше уж подождать…

Траншея под окном? Очевидно, какую-то линию забыли вовремя проложить, теперь копают. Но это для Автограда нетипично, основное заложено заранее…

Благоустройство? Да, еще не сделано…

— Но как же вы принимали этот дом?

— А мы его и не приняли! Строители пробовали сдать, но мы воспротивились, акт не подписали. Однако жить-то людям нужно? Дом начали заселять, и нам выделили две квартиры, вот эту и напротив, те самые, что мы отказались принять. Что нам оставалось делать? Доказывать свою принципиальность и ночевать на улице? Нет уж…

Перехожу лестничную площадку. Здесь расположились проектанты женского пола, «цнииэповки». Они постоянно меняются, только Алла Борисовна живет почти безвыездно.

Алла — старший инженер проектного отдела института. Она молода и красива, в такт ее быстрым движениям покачиваются распущенные волосы. В комнате та же мебель, что и у мужчин: тумбочки, стол, стулья, железные койки системы «для командированного сойдет». Но здесь гораздо уютнее: аккуратней заправлены кровати, где-то найдены половички, радуют глаз занавески, разрисованные самой Аллой.

Ее мама — архитектор. Может быть, поэтому Алла еще дошкольницей, умиляя родных, рисовала преимущественно домики. Потом занималась в изостудии при Доме пионеров, и все пророчили: художник растет!

Неожиданно на экзаменах в Московский архитектурный институт провалилась как раз по рисунку. Понадеялась на себя, а на экзамене пришлось рисовать с натуры гипсовые бюсты. Совершенно незнакомое дело.

Потом все же поступила в институт и окончила его. Но до этого успела выйти замуж, родить Павлика, развестись с мужем, поработать чертежницей-копировщицей и маляром. Уже будучи архитектором, решила уехать из Москвы в Тольятти. Взяла в райкоме комсомола путевку: на новой стройке нужны были маляры… Пошла увольняться, предъявила путевку руководителю архитектурно-планировочной мастерской. Он накричал: «В Тольятти? Зачем? Ах, новый город, по новому проекту? Ладно! Но с какой стати маляром? Поезжай авторским надзором!»

— И довольны? — спрашиваю.

— Довольна.

— Город-эталон получается?

— Получится. Потом, через несколько лет. Внешне строится почти задуманное, но пока трудно.

— Ну, сюда едут романтики!

— На целину романтики едут, заранее зная, что будут жить в палатках. Сюда едут на долгую оседлую жизнь, зная, что город будет великолепен. Будет, понимаете? А сегодня? Школа, библиотека, поликлиника, кино — ведь ничего этого еще нет! Своего Павлика я с великим трудом отдала в школу-интернат в старом городе, только выходные он проводит со мной. Среди взрослых, не всегда достаточно тактичных…

Однажды начальник их группы сказал Павлику:

— Знаешь, если бы я был твоим отцом…

— Нет, нам такого не нужно, — парировал Павлик.

— А такой подошел бы? — спросил начальник, показывая на одного из инженеров.

Павлик пригляделся:

— Мама, этот дядя, кажется, подходит. Может быть, возьмем?

— Что ты, он на пять лет моложе меня!

— Ничего, с нами он быстро состарится!

Все смеялись, и Алла смеялась. А когда однажды ей было очень пусто и одиноко, настолько одиноко, что она расплакалась, Павлик вдруг молча начал надевать пальто.

— Ты куда?

— Надо же что-то делать! Я пойду поищу себе папу!

…Возвращаюсь в «свою» квартиру. На койке, стоящей напротив моей, разметавшись настолько, что даже одеяло сползло на пол, забылся тревожным сном любящий муж. Заветная фотография стоит у него в изголовье, а на голой груди виднеется амулет на цепочке, очевидно, средство для укрепления семейного очага.

Осторожно поднимаю одеяло и укрываю спящего. Бедняга вздыхает так тяжело, что я понимаю: тревога гложет его, гложет наяву и во сне, невзирая на амулет…

Дом затих, и когда раздался стук в дверь, он показался мне очень громким.

— Мне нужен писатель, — сказал веснушчатый парень, рыжий и флегматичный, как теленок.

— Это я. Что случилось?

— Ничего. Вас просят спуститься во двор, говорят, для вас есть интересный материал.

— Хорошо. Иду.

Парень скрылся.

— Позавидуешь! — сонно пошутил выглянувший на стук сосед, почесывая живот левой рукой. — Прямо на дом материалы приносят. Даже ночью! Нам бы так!

Я быстро оделся и спустился во двор. Там меня ожидала Марика.

— Здравствуй, — сказал я. — Кто за мной приходил?

— Просто знакомый шофер.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Я попросила его довезти меня сюда и вызвать тебя. Как живешь?

— Хорошо. Только я боялся, что ты сделала ошибку. Жаль, что перестала мне писать.

— И мне очень недоставало твоих писем. Ты избаловал меня. А писала я тебе все это время, больше, чем всегда.

— Я не получил ни строчки.

— Конечно. Если хочешь, потом я отдам тебе письма. Мне нужно было с кем-то делиться.

— Спасибо, Марика. А муж? Ты же собиралась замуж за Тугрова!

— Мало ли глупостей мы собираемся делать? А ты поверил? — укорила меня Марика. — Подумай сам, ну как я могла выйти замуж? Зачем?

— Марика, но все…

— Не хочу, как все! Пойми, я хочу быть сильной, самостоятельной, полезной. Ах, найти бы только… эталон!

Марика умолкла. Вдруг взглянула на меня в упор:

— Слушай, ты мне не рад?

— Рад. Очень.

— Тогда пойдем гулять. И я все расскажу.

Мы медленно шли широченной улицей, и луна, вылезшая на нас посмотреть, подслушивала рассказ о Марике и любви к ней Арсения Тугрова.

ЛЮБОВЬ АРСЕНИЯ ТУГРОВА

Тем летом Вася Кудрин все свободное время отдавал возведению в саду нехитрого сооружения. Поставил стойки, обшил их изнутри и снаружи досками, насыпал между досками опилок — вот и стены готовы, даже теплые, отсюда название сооружения: «засыпушка». Покрой крышу рубероидом — и живи.

Возводилась «засыпушка» позади материнского дома, и Дарья Петровна негодовала:

— Все клумбы разорил, варвар, все мои цветники истоптал и шиповника не пожалел!

— Ничего, яблони целы остались, а от твоих цветочков никакого проку не было.

— Тебе бы только прок! Корыстный ты вырос, Василий!

— Ничуть. Не жалея сил, в неурочное время помогаю ликвидировать временные затруднения с жильем. Мне еще партия и правительство спасибо скажут, а жильцов пущу — те уж наверняка… Подай-ка мне ту доску!

— Соучастницей делаешь? — ворчала Дарья Петровна. Но доски подавала.

Помогали Васе и Леня с Тоней, еще обитавшие у Кудриных, а Сеня Тугров блеснул своими способностями, добывая строительные материалы то за пол-литра, то «в счет расчетов».

— Будем соседями, — говорил он Леониду. — Натаскаю в этот скворечник перышек, соломки и электроарматуры и совью свое малосемейное гнездо…

Но соседями они не стали. Вася получил странную телеграмму от своего брата: «Дом продал встречай сыр Дарьей десятого Шура». Не сразу Кудрин понял, что «Сырдарья» — теплоход и Шура с семьей десятого приезжает в Тольятти. Но когда понял, категорически предложил Лене и Тоне освободить жилплощадь: пока мог — выручал, а теперь, что же, родной брат будет по чужим людям скитаться?

Бойцовы попытались вернуться в свои общежития, благо оттуда не выписывались. Но койки их оказались занятыми, дополнительные вставали впритык, особенно плохо было в мужском общежитии, у Лени. Тогда-то и пришло решение совсем поселиться в сторожке, на пляже.

А кудринскую «засыпушку» все же занял Арсений. Мебель ему Вася выделил скуповато, правда, над широкой тахтой во всю стену развернулся красивый, едва траченный молью ковер, но вторая половина комнаты с простеньким столом и табуретками казалась подавленной этим великолепием.

Зато когда Марика, приглашенная на новоселье, вошла в «засыпушку», ее поразил свет. Проводку здесь монтировал сам Тугров, арматуру добыл и разместил на свой вкус, и всюду красовались разноцветные пластмассовые светильники, обращенные раструбами вверх. Зажженные разом, они словно приподнимали своими лучами обитый фанерой и покрытый лаком потолок, в комнате становилось празднично и светло.

— Все приглашены на попозже, — зашептал ей Арсений. — Не уходи, ответь на мою бескорыстную заботу хотя бы кратковременным уединением. Милая! Любимая моя!

Марика вскочила и метнулась к двери.

Ключа в замочной скважине не оказалось.

— Открой!

— Нет уж, теперь ты от меня не уйдешь!

Потом в одном из неотправленных Марикой писем я прочел:

«Мы знаем себя лучше, чем предполагаем. Оказывается, я заранее твердо знала, что уйду, не отплатив за бескорыстную заботу, хотя и не ожидала, что новоселье Тугрову придется справлять без меня, и с выбитым окном: сгоряча я высадила табуретом всю раму. Сеня уже просил у меня прощения, но теперь все, хватит, о нем я больше даже не думаю».

А вот Арсений — тот думал.

Нельзя сказать, что работа у него из рук валилась, такого не было. Но раньше он всю душу вкладывал в дело, а девчонки, танцы, ресторанчики да кино — это шло попутно, больше для форсу, чем по потребности, — уж очень легко все удавалось.

И вдруг — осечка.

Он бегал к телефону, привычно звонил Марике, но та коротко отвечала, что видеть его больше не хочет.

Арсений злился:

— Да забудь ты ту проклятую «засыпушку». Подумаешь, царевна, обидели ее! Ну чего ты в бутылку лезешь?

Марика вешала трубку.

Ах, такое отношение? Ну и черт с ней, с глаз долой — из сердца вон, баба с возу, возу легче или как там еще? Конец!..

Он терпел до вечера, томился в кудринской «засыпушке» до утра, еще и с утра выдерживал характер. Но в обеденный перерыв опять бежал к телефону.

— Марика, это я, но не бросай трубку, — скороговоркой выпаливал Тугров. — Приезжает на гастроли Куйбышевский театр, говорят, интересная постановка про какого-то Антония и его Клеопатру, билеты трудно достать, так что без меня не обойтись. Пойдем?

— Нет.

— Марика, клянусь чем хочешь, пока ты сама не сменишь своего гнева на милость, я тебя больше не трону даже пальцем! Марика, ты прости бывалого монтажника, ведь я…

Но в трубке начиналось противное кряканье, особенно обидное, когда ты только начал такой душевный разговор.

Сеня осторожно выспрашивал о Марике у Леньки Бойцова — у них-то дружба сохранилась, с очкариком чертова царевна встречалась. И когда выпадал выходной день, он бежал на пляж, и, конечно, в Ленькину сторожку: вдруг застанет гордячку?

В одно из июльских воскресений Тугров опять заглянул в будочку на пляже. Бойцовы были дома. Леонид заканчивал сборку радиоприемника, а Тоня делала вид, что читает книгу. На самом деле она украдкой наблюдала за мужем. Ей всегда казалось естественным, что Леня так ловко отвинчивает и завинчивает шурупчики, так точно, на место, сажает электропаяльником капли расплавленного металла. Она понимала, что разноцветная изоляция проволочек помогает Лене не запутаться в них. Но все-таки как сложны все эти переплетения, а он, ее Ленька, все понимает, все умеет. И это наполняло Тоню гордостью.

Она с удовольствием похвасталась бы мужем перед Тугровым, но удержалась: начнет еще Ленька задаваться! И когда Арсений, увидев, что Марики здесь нет, произнес равнодушно: «Ну, как живется?», Тоня решила пожаловаться:

— Плохо. Совсем мой Ленька спятил! Вчера прихожу домой, на столе записка: «Осторожно, в спальне живая змея», «живая» подчеркнуто. «Банка завязана плохо». Слово «плохо» тоже подчеркнуто. Самим жить негде, а он гадюк приносит!

— Она была такая удивительная, голубоватая, — поднял голову Леонид. — И совсем, оказалось, не гадюка, а очень полезная и неядовитая веретенница.

— Это кто же смог внести такую полную ясность? — поинтересовался Тугров.

— На биостанции сказали. Я ее туда отнес, надо же было выяснить!

— Чудак ты, Ленька, — сказал Арсений. — И что ты за все на белом свете хватаешься? Комсомольские дела — это я еще в состоянии понять. Собаку завел — ладно, это исторический друг человека. Но змей таскать для выяснения личности… Чудишь ты! — И все-таки не удержался от вопроса: — Марика сегодня не заходила?

— Нет… Подержи-ка эту проволочку, я припаяю…

Отношения у Тугрова с Леонидом были довольно сложными. Арсений с усмешечкой смотрел на его «завихрения» и нагрузки — вроде и в бригаде человек, а бросает его туда-сюда; но монтажник растет способный, хоть опыта и мало, усваивает любое дело в момент. Понадобилось по теодолиту колонны ставить, чтобы с полной точностью, техник только показал Леньке, как делать, и тот уже у теодолита. Понадобилось полы заливать так, чтобы ни миллиметра отклонений по высоте, — Ленька у нивелира, кумекает. Словом, голова у парня работает, он даже предложения всякие вносит. Есть за что уважать.

А Леониду в Тугрове многое не нравилось. Не устраивала внешность его, эти яркие свитера и шарфики, почти дамская прическа, иногда с парикмахерской укладкой; а уж делячество «симпатяги парня» Леню попросту возмущало. Однако все прощал Бойцов своему бригадиру на работе, на монтаже: так удивительно красив и сноровист был тот в труде. Иногда Леониду казалось, что ловкость Арсения в будничных делах тоже идет от умения разом схватить целое, оценить возможные помехи, найти кратчайший путь к их устранению. И одновременно вступали в дело его большие, сильные рабочие руки.

И сейчас, откладывая в сторону паяльник, Леонид сказал тихо, словно подумал вслух:

— Руки у тебя красивые.

— Да, — без ложной скромности согласился Тугров, играя пальцами. — Уход за ними нужен. И ты не стесняйся, не считай придурью. Прошли далекие времена, когда руки свои нежили исключительно барыньки. Пускай у тебя в монтаже громоздкий металл, но если требуется его установить с микронной точностью, разве можно подходить к нему с такими шершавыми руками, как у тебя?

— Спешу, рукавицы скину — готовы царапины… Не уберечься.

— А ты сумей, уберегись. Сколько всяких кремов выдает наша промышленность? Мажь! У Тони возьми и мажь! Почему инструмент полагается хранить смазанным, а руки, — он повысил голос и произнес значительно, с пафосом, — почему рабочие свои руки ты содержишь как попало? Парень смышленый, а тут халатность!..

— Сеня, не в мягкости рук дело. Таланта, что ли, нет? Стараюсь, выматываюсь, а монтаж идет медленно.

— Нормально. Ты ко мне приглядывайся.

— У тебя все легко получается.

— Тоже нормально, на то я Арсений Тугров. Ты балет видал?

— Конечно. Наверно, больше, чем ты.

— Легко пляшут, да? А возьми-ка ты, покрутись на одном носочке, то-то красиво будет! Чудак, я кинофильм о балерине одной смотрел: она всю жизнь тренируется, всю жизнь! А ты хочешь разом, на одном общем представлении! Вот когда-то был я на далеком монтаже…

Он вдруг умолк, рывком поднялся и выскочил из будки. На ходу обернулся:

— Пойду искупаюсь…

Подбежал к воде.

— Что, парень, тут широко? — спросил его какой-то матрос, видно, приезжий. В Тольятти много приезжих.

— А что, сам не видишь? Тут левый берег, там правый.

— Давай сплаваем?

— А доплывешь?

— Спрашиваешь! Мы с другом рекорды ставили! Конечно, если ты слабак, я и без тебя поплыву.

— Это я-то слабак? — уже раздеваясь, усмехнулся Тугров.

Особые пропорции у этих богатырских мест: так высоки Жигули, отделенные шестикилометровой ширью разлива, что расстояние теряется, скрадывается. Только суда, идущие посреди реки, дают представление о масштабе: маленькая курительная трубка, плывущая мундштуком вперед, вдруг оказывается грузовым теплоходом «Волго-Дон» водоизмещением в пять тысяч тонн.

…Когда Марика подошла к берегу, спасатели только что доставили на катере и Арсения, и матроса. Сенька лежал на песке, бледный и усталый, раскинув руки, а любопытствующие толпились вокруг выуженных из Волги смельчаков.

— Пьяные, — безапелляционно заявил кто-то. — Трезвые так не поплывут.

— Чудак ты, — откликнулся Тугров. — Пьяному тут сразу крышка. Я же отличный пловец, просто глазомер подвел. И настроение не то. А ну, товарищи зрители, можно расходиться, дайте в себя прийти!

Кое-кто послушался, толпа поредела. Марика подошла и опустилась на колени перед Арсением.

— Тебе плохо?

Сеня взглянул на нее и зажмурился, словно боясь, что это видение сейчас исчезнет. Прижался холодной щекой к ее руке.

— Нет, хорошо. Очень хорошо. Не уходи, Марика.

— Я не уйду. Лежи, грейся. Что это на тебе написано? «Сеня, 1938»…

— Накололи добрые люди, еще в войну, чтобы не потерялся. Только по татуировке и родителей нашел, уже почти взрослым. Очень я одинокий человек, Марика. Не уходи от меня!

— Только чур, без гадостей.

— Железно! Пальцем не трону!

И началась у Тугрова новая полоса тревог и раздумий.

Вот чего только не достиг: уважения, почета, в командировки ездит, одна даже заграничная выдалась! Вполне удовлетворительная зарплата, костюмчик первоклассный. А Марика интересуется другими, у которых язык лучше подвешен, образование, видите ли, повыше…

«Ну, ничего, — думал Арсений, — вот женюсь, не побегает! В бараний рог согну! За собой по командировкам стану возить, но уж никому не дам попользоваться се природными данными!»

И тут же пробивалось неожиданное, непривычное, казавшееся почти позорным щемящее чувство вроде бы своей вины: такая девочка, рассказывает интересное, а он и слушать толком не умеет, перебивает. Или еще хуже: развесит уши, так заслушается, что начинает сопеть.

Около такой можно научиться и жить иначе, и говорить. Верно ее начальник сказал как-то, зашли они тогда в ресторан: «Вы, — говорит, — пара, кое в чем похожи, только не знаю, сойдетесь ли. А сойдетесь — ох, трудно ей будет поднять тебя до себя». Тоже себе на уме мужик: Арсений и швейцару в лапу сунул, и столик достал, и заплатил больше половины, а ушла Марика с инженером. Целовались небось! А Тугрова отшили, ему, видите ли, «подниматься надо»! Таких высот достиг и вдруг, надо же, за сопливой девчонкой тянуться!

Почти презирая себя, он все-таки катил на попутной машине до ее дальней конторки, провожал с работы. Однажды вдруг напился, охмелел круто, ломился в ее общежитие и орал что-то непотребное. Это было совсем уж плохо. На следующий день, чтобы замять историю, долго вымаливал прощения и у дежурной, и у самой Марики. Прежде твердо знал: любви нет, выдумка одна, а тут, на тебе, голову потерял! «Марика, милая, — шептал он на высоте, где нечего бояться, что его подслушают и засмеют, — Марика, вей ты из меня веревки, сделай человеком! Знаю, что уменье — пустяк и трата времени, сплошной убыток в зарплате, видали мы этих молодых специалистов! Но если хочешь — и на это пойду. Полы за тебя стану мыть, стряпать помогу, я умею. Никому такого не говорил — на, бери Арсения Тугрова, поднимай на смех: пеленки буду стирать!»

А уж пеленки — это обязательно. С этого и начнем. Родишь мне богатыря — небось не разбегаешься, сама ниточкой привяжешься. Двойню бы хорошо или даже тройню, чтобы ни для какой дури минутки не осталось!

Словом, горел Сеня и плавился, как электрод под дугой. И однажды, незадолго до обеденного перерыва, позвонил Марике:

— Прости, опять я, но выслушай: в обед прибегай на наш корпус минут за десять до принятия пищи, покажу кое-что. Придешь?

— Приду.

Всякий раз, когда Марика видела Арсения на монтаже, ее поражали его умелость, точность и смелость, даже железная маска сварщика казалась рыцарской. Марика недоумевала: может быть, именно здесь Тугров проявляется по-настоящему, а его говорок и ловкачество — мелочь, напускное? Ведь сколько бы нелепостей ни сказал он ей, поступки Арсения по отношению к ней, Марике, всегда были рыцарскими. Ну, однажды сорвался…

Она пришла к его корпусу, и он заметил ее оттуда, сверху. Помахал ей рукой, медленно, из стороны в сторону, как машут в кино. И когда она ответила ему так же, Тугров выхватил сбоку, наверно с пояса фермы, небольшую конструкцию, какую-то решетку, сначала показавшуюся Марике плоской. Арсений развернул ее, брызнул искрами сварки… Еще раз… Еще… И вдруг перекинул свою стальную решетку так, что она выгнулась, повернулась, и над фермами, над всем корпусом Марика увидела крепкое, сваренное из металла, жаркое слово — «люблю».

Было немножко стыдно, что вот так признается ей Арсений, на всю стройку, напоказ. Но и тепло стало от такого признания.

Марика не стала ждать, пока он спустится на землю, убежала, даже не подумав о том, как Тугров истолкует ее побег. Но бежала она в растерянности: уж очень нужно любить, чтобы вести себя так гордо и открыто. Стоит ли метаться в одиночестве, когда здесь все так ясно, так удобно? В ней-то самой что хорошего? Почему же она позволяет себе так высокомерно относиться к хорошему парню, который на самом деле любит ее, обещает заботу, доброту, ласку, понимание, и ведь проявляет все это в меру своих сил и разумения! Может быть, как раз такой человек и нужен молодой женщине в меру интересной, в меру заурядной?

А работа? Разве можно сравнить напряженный и, конечно же, опасный труд Арсения с ее бумагомаранием «на рабочей сетке»? Рвалась к самостоятельности, а чего добилась?

Но так и не стал Арсений Тугров ее мужем. В полном смятении она уже прикидывала, как будет воспитывать Сеню, как он начнет «расти», подстегиваемый любовью. Через несколько дней, не в силах таить в себе это, вечером, когда в комнате потушили свет, она рассказала соседке по общежитию, Ольге, о великолепном сварном «люблю».

К ее удивлению, Ольга выслушала все абсолютно спокойно:

— Уже вывешивал, значит?

— Оля, это было так неожиданно, так красиво!

— Знаю. Это у него хороший инвентарь. Он свое «люблю» на мне первой испытал. А может, еще и до меня дуры попадались. Сильная штука, смотри, не потеряй голову…

Вряд ли гордая Марика побежала бы жаловаться кому-нибудь. Леня Бойцов подвернулся совершенно случайно, просто сидели рядом на комсомольском собрании, а потом вместе шли домой.

— Он пошляк, — выслушав Марику, сказал Леня. — Вымирающий тип пошляка. Это и моя недоработка, увлекся производственными успехами Тугрова и упустил из виду его другие качества. Придется заняться. Впрочем, ты и сама виновата: черт знает что себе позволяешь!

— Ты о чем?

— Ну, хотя бы это дурацкое новоселье…

— Леня, ты и об этом знаешь?

— Конечно. Сеня плакался и казнился. Марика, но мне не нравится и твоя жизнь, вся: что это такое, сидеть в конторе и выписывать на себя наряды?! «Смонтировала сорок пять бумажек в одной папке и сто три в другой» — так?

— Если только в штатном расписании появится единица…

— Позор! Нужен работник, пусть начальство добивается. Не нужен — пусть выполняет работу тот, кому это положено по штату. Твоя «рабочая сетка» — это же подлог, из месяца в месяц! А подлог никого нельзя заставить сделать, это добрая или злая воля каждого отдельного человека, вернее, безволие…

— Леня, на рабочей сетке живут многие.

— Как у тебя язык поворачивается? Да, есть такие случаи, но это же горько, противно, унизительно! Обманщики! Ну и черт с ними, мне с этим злом не справиться, мне до них дела нет. Но ты, Марика!

— Тебе есть до меня дело? Леня, ты серьезно?

— Черт побери, конечно! Ты мне дорога как человек, как комсомолка, как друг.

— Ура, Ленька! — воскликнула Марика так, что Леонид от неожиданности даже несколько отпрянул. — Значит, я тебе не безразлична! Я не умею жить одна, я должна кому-то тащить свою душу, понимаешь? А он вывешивает — «люблю». Сварное. Красивое. Но это инвентарь. Не хочу инвентарной души, не могу, не терплю! Ладно, ты будешь мною доволен. Слушай, к твоей Тоне возьмут меня в бригаду?

— Конечно, работать вместе с ней ты сможешь. Ты когда-нибудь видела, что маляры делают?

— Ленька, я с пеленок маляр! Я еще в школе коридоры красила!

На следующий день она попросила своего начальника освободить ее. Тот искренне огорчился: исполнительная и аккуратная Марика как нельзя лучше выполняла уйму мелких, но срочных дел — проверяла поступление материалов по спецификациям, выдавала инструмент и приборы из маленькой кладовки, а когда начальник и прорабы уходили на объект, дежурила у телефона, хотя и не решая вопросов, но четко передавая — кто о чем просил, кто что приказывал. При всем том, ее всегда можно было послать в любую бригаду с какой-нибудь деталью, с мелочью из породы тех, что часто задерживают крупное.

— Послушайте, — сказал начальник, — нельзя же так, вдруг! Еще вчера вы были довольны своей работой!

— Просто я не понимала всей низости своего и вашего поведения! Вы воспользовались моим безволием, я не хочу делать подлогов! — Не находя слов, она повторяла Ленькины.

— Но ваш друг Тугров в свое время…

Это переполнило чашу. Ах, Тугров? Ах, друг? Расчет! Немедленно!

— Потрудитесь написать заявление и отработайте положенные две недели! — вскипел и начальник. — Должен же я подобрать кого-нибудь на ваше место!

Марика вдруг успокоилась и мягко, пустив в ход все свое обаяние, сказала:

— Поймите, моего места у вас просто нет. Я только немножко облегчаю работу вам, прорабам, кладовщику… А вы подумайте обо мне: я целый человек, а вы раздробили меня на кусочки. И в каждом ложь: «электромонтер». Да если я кому-нибудь расскажу…

— Вы слишком порядочный человек для этого.

— Да. И вы. Так не будем никого обманывать. Отпустите!

И уже дня через два Марика радостно рассказывала Оле:

— Не понимаю, как я могла сидеть в своей конторке, когда вокруг столько интересных дел? Беру краскопульт — только брызги летят — буквально! И никаких Тугровых, хватит!

Все это рассказала мне Марика в осенний вечер 1969 года…

ОБИДА

Сто тысяч людей — сто тысяч дорог. За кем пойти, по которой? Расспрашивать Строева? Утешать Клементьева? Бегать позади Кочета?

Нет, поеду к Досаеву на коллектор. Если о Петре Алексеевиче не написать, так о ком же еще? Не проехать? Не может быть!

И верно: начальник управления механизации и секретарь цеховой парторганизации, оба Василии Степановичи, сразу взялись меня доставить на место, больше того, и сами решили проверить, как там идут дела, как быть с дорогой.

Сразу за Автоградом шоссе кончилось, и ехать пришлось степью, напрямик. Добрались до водохранилища, помучались на полевых дорогах и наконец завязли в седловине между двух округлых холмов — уже на трассе коллектора.

Могучие я увидел машины и людей: тугая земля, липкая глина на гусеницах, слабосильному тут невтерпеж. Так что либо тренировка сделала механизаторов-трактористов такими силачами, либо сами они подобрались под стать своим машинам. Во всяком случае, если бы новый Васнецов задумал рисовать богатырей сегодняшних, лучшей натуры и не сыскать, и не придумать. К примеру, младший из братьев Харитоновых («Старшие-то близнецы, — рассказывал мне потом Досаев. — Я до сих пор не научился различать, который Михаил, который Федя, тоже оба здоровые, а работают на стосильном, для нашего чего-то не хватат»). Или рыжеватый Владислав Калиновский, работающий на скрепере. Выпало мне счастье и с ним рядом посидеть в кабине гигантской машины, тянувшей на прицепе этакую колымагу от высоких отвалов под гору, по краю траншеи с уложенным на дне ее коллектором. Дрожа, покачиваясь, закатываясь на скользком грунте и опасно кренясь, подбирался скрепер к самой пропасти, чтобы опрокинуть туда очередную порцию грунта и по кругу уйти за новой.

Хотя трудно рисовать этих героев: не в том дело, кто здесь Добрыня Никитич, кто Илья Муромец, другая беда — кони великоваты, даже богатыря-человека не поднимешь в рисунке должным образом. Только умелый кинооператор может справиться с этой задачей, есть такие кадры в кинохронике «Куйбышевгидростроя».

Вот сидит за рычагами Петр Досаев, в телогрейке, в кепочке, с потухшей папиросой в зубах, в позе, не слишком напряженной, с головой, привычно запрокинутой, с прикрытыми глазами, будто и не очень зоркими. А отвал его бульдозера громоздит пласты грунта, как плуг Калевипоэга из эстонского эпоса. Дыбится, встает торчком рыжая глина, налипает, упрямится… Но ей ли перехитрить, осилить Досаева? Двести пятьдесят лошадиных сил доверены ему, и он пользуется ими расчетливо и точно, бульдозер лезет под кручу, под откос, пока гора глины, набранная отвалом, не рухнет в траншею, где ее разровняют и утрамбуют стосильные близнецы.

Наш ГАЗ-69 никак не мог выбраться из седловины, разворошенной всем этим стадом чудовищ, и два Василия Степановича принимают решение пробиваться не в объезд, а напрямую. Пробей-ка, просят, Петр Алексеевич, дорогу! Вон до той рощицы, там грунт покрепче. Все равно морозы того и гляди ударят по-настоящему, потом не придется мучиться на оледенелых кочках.

Я остаюсь в кабине, рядом с Досаевым, и опять не заметно в нем особого напряжения. Он рассказывает, каким отличным сменщиком был у него Василий Степанович Горбунов, что сейчас едет позади бульдозера по новорожденной дороге.

— Десять лет мы с ним на одной машине работали. И сейчас у меня напарник отличный, Трегубов, а все-таки Горбунова ни на кого не сменял бы. Тоже и он орден Ленина заслужил. Только болезнь заставила уйти с бульдозера, но с нами он остался, перешел на партийную работу. Он всегда общественными делами занимался, всегда с людьми, как магнитом к себе притягивает…

— Хороший коллектив?

— Коллектив отличный. Вот забота — не растерять бы: на автозаводе дела скоро к концу подойдут, разве что есть слух, сразу начнем достраивать, чтобы увеличить его мощность. Да жилья еще тысяч триста квадратных метров… Нельзя такой коллектив разбивать, тут и молодежь выросла крепкая, а уж ветераны, они ветераны и есть. Ну, газовый завод в Оренбурге, может быть, канал строить нам дадут…

Он ведет свои подсчеты чуть ли не на уровне Госплана, но я уже перестаю этому удивляться. Пойди разбери, что тут причина, что следствие? Избиратели разглядели досаевскую широту или, наоборот, широту воспитала в нем его общественная работа? В объединенным постройком «Куйбышевгидростроя» Петра Алексеевича избирают уже десять лет подряд. Был он и членом Центрального комитета профсоюза, и членом горкома партии. С 1953 года и до сих пор — депутат: сначала районного Совета, потом городского. Все на людях и с людьми, приходят с разными делами, кто из его избирательного округа, кто из других. Не в округе суть, в человеке!

Не так уж молод Петр Алексеевич, «за половину пятого» перевалило. А сменил работу за все годы только три раза. Да и то менялись места, марки машин и задачи, поставленные перед людьми, но сколько ни оглядывается Досаев на свою рабочую жизнь, всегда видит себя на тракторе.

В первые дни войны в родном колхозе, когда старшие ушли на фронт, стал работать самостоятельно. А подручным у него был родной брат — теперь и он на Гидрострое, неподалеку, крановщик. А тогда оба они малы были. Вдвоем на сиденье заберутся, а издали и не разглядеть, словно идет по полю трактор сам по себе. Не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать.

В сорок втором война пересадила на другую машину, шел на ней и на Ново-Ржев, и в Курляндию, пока в августе 1944 года не получил тяжелое ранение. Только вернулся из госпиталя в родную Анновку — опять на трактор: руки-то в порядке, одна нога цела, и на другой один палец даже шевелится. Немного неудобно трактором управлять, там же и руки, и ноги нужны, но ничего, справился, только рана раскрывалась, девять месяцев зажить не могла.

— Как же вы — с забинтованной ногой и в сапог?

Досаев глянул на меня задумчиво:

— Какие уж там сапоги! На плечах шинелка, а на ногах валенки и зимой, и летом. Этакая медицинская обувь, сами катали, с учетом всех изъянов.

— А сейчас как нога?

— Всяко…

Идет бульдозер по немыслимой, до того разбитой степной дороге, что на нее и смотреть тошно. Едва заметно, но непрестанно «играет» рука Досаева, и послушный ей отвал бульдозера то врезается поглубже в землю, срезая ухаб, то приподнимается, засыпая грунтом выбоину.

Смотрю в заднее стекло кабины и вижу изумительно ровную дорогу, остающуюся позади нас, по которой медленно, но плавно катится наш ГАЗ-69, даже след за ним еле заметен. Как же мастерски должен работать бульдозерист, чтобы отсюда, из высоко поднятой кабины, далеко отнесенной от отвала бульдозера, рассчитать, где сколько грунта убрать, где сколько подсыпать!

— Петр Алексеевич, как вы это угадываете?

— А я не гадаю. Только смотрю и… вижу! Привычка. Вот на скрипке даже ладов нет, а скрипачи играют все-таки. — Лицо Досаева светится радостью. — И ни одной фальшивой ноты!

Но вдруг он сдвигает брови:

— И Клементьев на экскаваторе так же работал… Вы уже у него побывали?

— Нет, все недосуг.

— Побывайте, — не то просит, не то приказывает Досаев. — Обязательно побывайте. Идеальных людей нет, может, он и виноват. И на руководящей работе ему тяжело было, немолод, образование не ахти какое. Так что бригадиром Васе даже лучше, наверно. Но зачем так-то? Не обсуждали, не предупреждали, зачем так, братцы-кубанцы? Тут копнуть нужно глубже… Выслушайте человека, расшевелите, ему это позарез нужно.

Саша Клементьева, беловолосая девушка со строгим, красивым лицом, провела меня в гостиную:

— Отец недавно пришел с работы, умоется — выйдет. Обрадуется. Он вас давно поджидает.

— Замотался я, Саша.

— Автозавод, — улыбнулась она.

— Как дела у вас?

— Теперь работаю техником-проектировщиком, заочно учусь в институте. Можете себе представить, механику не сдала! Это я-то! Просто не ходила сдавать. Ничего, на днях свой «хвост» отрублю. И комсомольские дела почти забросила, пороху не хватает на все.

— Как остальные в семье?

— Братья — на кранах, сестра — в детском саду, растит людей для последней четверти века… Отец, вы знаете, на ремонте.

— Недоволен?

— Люди всегда чем-нибудь недовольны. Спросите у него самого. Вот он идет…

И она оставляет нас наедине с Василием Михайловичем.

— Я уж считал — не придете. Дескать, что с куцым о хвосте толковать? Ладно, думаю, неволить не стану. А ведь, между прочим, и началась-то со мной карусель с того самого «Голубого огонька», вы должны его помнить. Помните?

Помню.

…Было это в конце декабря. Для передачи в День энергетика Куйбышевский телецентр пригласил передовиков стройки. Поехали ветераны — Герои Социалистического Труда Петр Досаев, Марфа Шубина, Василий Клементьев, дважды Герой Социалистического Труда сварщик Алексей Улесов, депутат Верховного Совета отделочница Валентина Савинова, инициатор почина «работать так, как мастера труда» (позже, в начале 1971 года, высокого звания Героя была удостоена и она). Меня же попросили принять участие в подготовке передачи.

На репетиции выяснилось, что таинственный глаз телекамеры гипнотизирует большинство участников, как удав, готовый слопать кролика. Только Клементьев вел себя весело, раскованно, да еще и остальных наставлял:

— Главное, ребята, не робеть. Эта черная дыра на тебя глядит, а ты на нее бросайся, как на амбразуру!

Хотя сценарий «Огонька» был написан заранее, наше телевизионное «кафе» угрожало превратиться в этакий «хозяйственный актив энергетиков»: крупные инженеры, приглашенные телецентром, присылали тексты своих выступлений — деловитые, но сухие. Среди них был даже один, названный «тезисами», — двадцать страниц на пишущей машинке! Такому докладчику дай слово — вот тебе и весь «Огонек»!

И как ни уговаривал режиссер передачи маститых энергетиков, они и на репетиции вылезали «на камеру», точно на трибуну, и начинали… докладывать. Названия предприятий были языколомными, на слушателей обрушивались тысячекилометровые и миллионнокиловаттные показатели. Редактор начал заговариваться, а режиссер восклицал:

— Проще! Проще говорите! Вернитесь к естеству!

Положение стало настолько угрожающим, что нас всех, литераторов, запрягли в работу по «очеловечиванию» языка маститых.

Потом мы искали утешения для работников линий электропередачи: у них не явился Герой Социалистического Труда Деньжонков, специально вызванный телеграммой с Урала. Он пробивался «на огонек» сквозь пургу и метель — и не пробился. Но ведь и это сюжетная находка: линия ведется в зной и стужу, по таким пустыням и болотам, что человеку даже на праздник не проехать! Увяз! А линия-то все равно пройдет!

И тысячи километров, замененные названиями, например, Москва — Байкал, становились весомее. Все знали: не замерзнет Деньжонков, до какого-нибудь селения доберется. И сам инженер, готовивший выступление, уже азартно спрашивал:

— А можно я его поздравлю? Так и скажу: наверно ты, друг, добрался где-нибудь до телевизора. Привет тебе, поздравляю с Днем энергетика! А нам не завидуй — мы, брат, совсем здесь запарились. Пожалуй, линию строить легче, чем о ней рассказывать!

Словом, волнений было много, сама передача прошла не так уж гладко, но — обошлось. Во всяком случае, «столик КГС» был на высоте. Сдается мне, что Улесов с Клементьевым перед началом «Огонька» промочили горло не только лимонадом, потому что, совершенно забыв про камеру, они весело, по-домашнему вспоминали о своей работе в Египте, на Асуанской плотине, где их обоих величали «мистерами». При этом «мистер Василий» задорно пикировался с «мистером Алексеем», и получалось это лихо.

Ночью, после «Огонька», все мы, тольяттинцы, отправились вместе домой. За стеклами, набрасываясь на кузовок микроавтобуса, выл ветер. В свете луны, словно волны по отмели, скользила по оледенелой дороге поземка. Клементьев шутил, остальные отшучивались, но и здесь — ночью, в дороге — они срывались на разговоры производственные.

— Опять у меня двоих экскаваторщиков на краны перевели, — жаловался Клементьев. — А ведь крановщик — не та марка. Ему покажи, откуда и куда, вира да майна, не то что на экскаваторе — там все нужно самому смекнуть. Каких асов на краны перевели: Чикашева, Оленина, Ухалова, Ватолина, Чернявского — виртуозов! А на экскаваторы вместо них юнцов насажали. Эти пока выучатся, сколько машин угробят! Тебе на арматуре хорошо, мистер Алексей, ты бы на моем месте побыл!

— Чего ж тут хорошего? Опять до вязки докатились, сварочных аппаратов недостает. Да и с бетоном: когда-то установили мировой рекорд укладки, а теперь каждой сотне кубометров рады…

Ввязался в разговор и я: положение с бетоном меня тоже тревожило. Когда-то «Куйбышевгидрострой» уложил девятнадцать с половиной тысяч кубометров бетона за сутки! Где база, где мощность, позволившая сделать такое? Оказывается, бетонные заводы, рассчитанные на потребности гидростанции, были расположены близ нее. А потом их демонтировали. Если бы строители были дальновидней, если бы весь промышленный узел Тольятти был решен заранее…

Да что там бетонные заводы! КГС, этот трест трестов, возвел больше трехсот промышленных объектов, причем для каждого заказчика выстроены «свои» жилые дома, детские сады, столовые, гостиницы — хоть на два человека (есть и такие), да своя!

На углах домов мне приходилось видеть дощечки с удивительными объявлениями: «Ответственный за уборку этой улицы — Куйбышевский завод синтетического каучука»… Тольяттинцы читают девять издающихся здесь газет, из коих одна — городская, одна — сельская и семь — ведомственных, многотиражных, отличающихся от городской лишь тем, что выходят несколько реже.

— Да, все вокруг ведомственное. Предприятия отличные, а вокруг них кто во что горазд. Хоть начинай… национализацию! — поддержал меня Досаев. — Вот новый город будет хорош — по единому плану…

Помолчали. Каждому по-своему привиделся будущий город.

— Холодно у тебя в машине, — сказал Улесов шоферу, поеживаясь.

— С закуской плохо, — понял его по-своему и посомневался Клементьев. — Правда, мне-то закуска — дело десятое, ни к чему…

Но сомневались мужчины недолго. А когда Валентина Савинова тоненько завела украинскую песню, остальные дружно подхватили. И так, с песнями, под утро мы докатили до Тольятти и распрощались…

События, разыгравшиеся через несколько часов, рисуются мне вот как: Клементьев, не переодеваясь, отправился на работу. Можно было и не ходить, обошлись бы денек без старшего прораба, но душа-то болит! Ничего, он только глянет, как там дела идут у его экскаваторщиков, — и домой.

Радостно начинался день, уважительно встречали Клементьева друзья и подчиненные:

— Василию Михайловичу! Вчера видали тебя на «Огоньке». Орел!

— Так ли уж? Мы там, как мокрые курицы, маялись, перепотели все, легче сто кубиков грунта вынуть, чем перед камерой посидеть. Ни к чему все это, один перевод времени.

— Не скажи, пускай знают наших. Это ведь на всю страну!

— Ладно, обошлось — и хорошо. Как тут у нас дела? На прессовом самосвалов хватает?..

И пошел рабочий день, играючи, с шутками-прибаутками…

— Ты что такой нарядный, Василий Михайлович?

— Да замучали телевизионщики, будь они неладны, до ночи провозились. Дорога дальняя, гололед, переодеться не успел. Добро бы дело было, а то…

Вроде жаловался друзьям на телестудию, но лишь для того, чтобы услышать уважительные слова. Зашел в ремонтный цех, поспорил с мастером, сам поднялся в кабину, показал, что нужно сделать, доказал. В тепле немного разморило, спускаясь наземь, может, и покачнулся, но все равно — ладный, нарядный, пальто нараспашку и шапка набекрень… Заметил своего начальника, от чистого сердца улыбнулся, подошел. И вдруг услышал:

— Что с тобой, Клементьев? Ты же пьяный на работу явился!

— Да что вы, разве что со вчерашнего маленько осталось…

— Вот-вот! Вчера — прогул, сегодня приходишь пьяный. И при Звезде! Ты же звание позоришь!

— Да я на «Огоньке» был, меня посылали!

— Не знаю, я тебя никуда не посылал.

— Вот командировочное, отметьте там «прибыл-выбыл».

— Кто командировал, тот пускай и оплачивает.

— Да я разве про оплату? Отметьте, чтобы мне напраслины не слушать. Видали, прогульщика нашли!

— Ничего я не буду отмечать. А сейчас, товарищ, Клементьев, уйдите с производства, проспитесь, это я для вашей же пользы советую… Ясно?

— Ясно. Зря цепляетесь! Счастливо оставаться!

Сказал это громко, отчетливо, чтобы все вокруг слышали. И сразу — в автобус, в город, прямиком в партийный комитет строительства.

Не застал ни секретаря парткома Кашунина, ни его заместителя Суворова, а к инструкторам решил не ходить. Обида в душе поостыла, отправился домой — зря и ездил в управление.

А на другой день — ишь, как круто взялись! — готов приказ: «За разложение коллектива… дела передать такому-то… Направить слесарем на ремонт». Туда, значит, где дочка работает, Саша! Хорошо, хоть не к ней под начало, а то и совсем бы срам. А оба сына теперь будут повыше батьки — крановщики, самостоятельные люди!

Пришел Василий Михайлович домой, односложно ответил на вопросы жены, уселся у окна и уперся взглядом в сплошное мутно-белое месиво снегопада. Ничего удивительного, Волга, чай, под окном, не какой-нибудь там Нил.

Распаляя обиду, вспоминал свои заслуги перед страной и все оказанные ему почести, и получалось так, что сами почести сходили за его заслуги. Сейчас вот всей стране показали по телевидению… И ведь не сам лез на глаза, не напрашивался, отказывался даже, сам Кашунин намечал, кому ехать, сам его, Клементьева, в список включил! А потом — такое…

К вечеру пришла домой строгая, длиннолицая, вся в отца, Саша. Наскоро стряхнула с пальто снег, принялась ходить вокруг да около, словно по своим делам. Схватилась за учебники, потом за шитье… Видно, язык так и чешется, но молчит.

Ладно, помолчим, посмотрим, кто дольше выдержит! Она обмотчица в ремонтном, еще и секретарь комсомольский, всюду бывает, небось уж наговорили ей про отца всякой всячины. Она и уши развесила, поверила!

У, отцовское отродье, то начнет говорить — не остановишь, а то бродит, как онемелая! Рассудительная удалась не по годам. И видом норовит раньше срока в старухи записаться: выкрасила себе волосы до полной белизны, ходит седая, как ведьма старая…

«Ну, чего душу-то тянешь? — мысленно обращается к ней Клементьев. — Так ни словечка и не обронишь?» Смотри-ка, опять за пальто берется! Конечно, дел у дочери много — работа, институт, комсомол. Но неужели так молча и уйдет, ни о чем не спросив, ничего не сказав?

Нет, все-таки подошла:

— Молчишь, батя? Доигрался?

— Наговоры это, Саша! Они так и остались кто такой, кто этакий, а я — все-таки Клементьев!

— Ты бы хоть о нас подумал!

— А чего мне о вас-то думать?

— А то, что и я — Клементьева! И сестра, и братья, и мама — все мы Клементьевы, понимаешь? Уж если нам за тобой выпало всю жизнь тянуться, так как же нужно тянуться тебе самому, отец!

Вошла и младшая, Зоя. Помешкала в передней и, видно, пока возилась со своим пальто, снег стряхивала, услышала разговор. Да и сама, конечно, обо всем уже знает. Хоть и в детском саду работает воспитательницей, но ведь за детьми родители приходят в детсад со стройки, а языки у всех длинные.

Зоя — кругленькая, пухленькая, мамкина дочка. Подошла, невесело улыбнулась, надула губы, как маленькая. Сказала:

— Вот, батя, какие пирожки. С котятами: их ешь, а они пищат.

— Ладно, мала еще над отцом шутить, — огрызнулся Клементьев. — И шутка дурацкая, что за пирожки такие?

Один человек мог бы судить его, Василия: жена, Маша, но она молчальница. Так и не понять, видит ли за ним вину или полвины, а ничем не попрекает и детей останавливает. Только смотрит внимательно, в душу будто все заглядывает.

Когда ушла Маша на ночное дежурство к своим насосам на водопроводной станции, оказалось, что есть и еще человек, от суда которого не уйти: он сам, Василий Клементьев.

Старомодная кровать с никелированными прутьями спинок вдруг показалась до стыдного удобной и широкой, хоть раскинься, хоть размечись, все равно мягко и душно, а не спится, черт те что думается — чуть ли не первая бессонница в клементьевской жизни.

Как же так? Ведь не по своему интересу ездил, люди послали… И вдруг — «За разложение коллектива отстранить от должности старшего прораба», передать дела инженеру Снежинскому. Молодой инженер будет экскаваторами командовать. Пусть толковый и ученый, да ведь опыта-то у него нету! А отстраняют кого? Его, Клементьева, сорок лет работы и ни одного замечания, ни одного порицания, всегда отличничал — на строительстве, в армии, в колхозе, за Куйбышевскую гидростанцию Героя дали!

Из соседней комнаты доносились звуки пианино. Зойка играет, ей нужно, в музыкальной школе учится. Жалостливое что-то играет, так за душу и берет.

А когда сам Василий бегал пацаном, на всю их волость было одно пианино, в Народном доме. Будь тогда у Клементьевых такая роскошь, раскулачили бы, пожалуй, ей-богу, раскулачили бы! Какое там — пианино, кусок хлеба не всегда в доме был. На девчонок надела земли не давали, а в семье, как на грех, сначала пять девочек появились, потом уже сын Василий родился, самый младший. Отец и на Трубочном заводе работал, в Самаре, и продольным пильщиком маялся. Сызмалу Василий запомнил, как забирался отец на высокие козлы, таскал вверх да вниз длиннющую пилу, бревна на доски распускал. Ради хлеба.

Хлеб! Сейчас иной пять кусков полапает, один съест, остальные бросит. Розгами бы таких… Ох, знает цену хлебу Василий, многое довелось пережить. Перед первой мировой родился, хоть мал был — и гражданскую войну помнит. В их домишко в Чувашском Сускане врывались беляки-золотопогонники, последнее отбирали.

Одиннадцать лет ему исполнилось, когда, надорвавшись, умер отец — прямо на козлах и умер, с пилой в руках. И стал Васютка добытчиком, кормильцем: то разносил сельсоветские повестки, то косил. Голоден, мал, ну никак не справиться с косой, а надо! В хозяйстве и лошади-то не было, купили жеребенка. Пока его растили, выпрашивал лошадь у соседей, на ней пахал. А вместо хлеба — черпачок затирухи. Хоть ешь, хоть плачь.

В тридцатом тракторы дошли и до Сускана. Все по-новому, коммуна! Мальчишка за десять километров бегал — хоть гайку в руках подержать. Тут же, в совхозе имени Степана Разина, окончил курсы трактористов, только работать мало пришлось: один пашет, двое облизываются, тракторов мало.

В 1933 году хватил суховей — засуха, неурожай. Василий, уже семнадцатилетний, затягивал ремень на последнюю дырочку, да и новые прокалывал. Дома подсчитывали запасы — полпуда хлеба на троих (старшие-то сестры замуж повыходили, разлетелись). Оставил парень эти полпуда матери, а сам с сестренкой махнул в Горький, автозавод строить. Не в лаптях поехал, обувка была фасонистая: галоши. Да еще и приметные: обе галоши на одну ногу.

Начинал на стройке разнорабочим, трактор и там не удалось получить. Подался учеником в механизацию, сдал на моториста, потом на помощника машиниста экскаватора. Петр Алексеев его бригадиром был, учил Клементьева. Между делом Василий курсы шоферов окончил, на всякий случай: стройка-то какая, автозавод! Может, и пригодится. И пригодилось, когда автокран в руки попал. А еще в войну: всю ее, от самого первого дня и до последнего, не прошел Клементьев, а проехал — крутил баранку. Между прочим, никогда из доверия не выходил: возил командира дивизии. В 1942 году приняли Василия в партию, и тоже ни одного взыскания…

Может, и дольше остался бы в армии, да судьбу повернула похоронная — не с фронта, из тыла: из сельсовета, где жена с ребятами оставалась. Получил телеграмму: «Лиза померла дети беспризорные приезжай». Пришлось демобилизоваться.

Скажи на милость, что запоминается человеку! Уж кажется, что страшнее да сильнее: война! Но вот перебрал всю жизнь по порядку и вспомнил не ее — все свои экскаваторы. А воспоминания о войне проскочили одной тучей, одной грозой: железная такая гроза — прошла, и думать о ней не хочется.

За окном метет и крутит, и, может быть, оттого и вспоминается так отчетливо давняя дорога: сорок шестой год, идет домой солдат жену хоронить. Да нет, жену уже похоронили, детей поднимать идет. До Мелекесса доехал, а там как хлестанул пешком — километров на пятьдесят переход. Ночью до Кондаковки добрался, переждал в одном доме до света. На дворе мокрый снег лепит, дорога на Сускан не промята, уговаривают хозяева — пережди! Нет, скорей домой, к ребятишкам. Ему сказали: дойдешь до реки, а там мимо амбаров… Мимо амбаров прошел, хоть и залепило всего, нашел наезженную колею, шагал шагал — уперся в скирды, а дальше некуда. Линий передачи, телефона — тогда ничего этого здесь не было, ни приметаны, ни столба, шагал вроде бы прямиком, то лесом, то полями. До Сускана девять километров, а он шел часа три. Выбрался к каким-то домам, постучался:.

— Куда это я пришел?

— Чубулдук.

— А до Сускана сколько?

— Верст восемь.

— А в какую сторону, покажите-ка!

— Останься, в такую погоду собьешься. Тут под гору, да лесом…

Не послушался. Спустился под гору, в лес вошел — ни дороги, ни просвета. Спортсменом был, ничего не боялся, но тут оторопь взяла: война за плечами, ни царапины, и вдруг погибнуть в двух шагах от родного дома! Ноги уже плохо шли, из последних сил двигался.

Опять избы.

— Что за деревня?

— Чурюмовка.

— А до Сускана далеко?

— Восемь километров. Ты ночуй, сейчас неспособно…

— Спасибо, спешу я.

Валился, поднимался, шел дальше.

Дошел. Сел на лавку, ногу на ногу закинуть не смог, двумя руками эту ногу поднимал.

Мальчишки уже спали. Генке было десять, Юрке шесть, сейчас у них у самих ребята даже постарше: Олешка у Геннадия в пятом классе, еще и музыкой занимается. Внуку пианино понадобилось и гобой. А сыновья…

Лежали тогда мальчишки в обнимку, рядом, тесть, Иван Яковлевич, сидел при коптилке да белыми нитками штопал Генкины штаны на коленках — прохудились, а утром парню в школу.

Как сейчас увиделась Василию эта белая, не в цвет, мужская штопка.

Начали жить — четверо мужиков… Мария Павловна, Маша, пришла в дом позже.

Еще не было точного решения, как быть, что делать. Раненые, ломаные собирались люди к родным местам, встречались да удивлялись: гляди-ка, уцелели! Ну не все уцелели, об иных только память осталась.

Экскаваторных дел поблизости не предвиделось, а далеко от сыновей не уедешь. Валял недавний солдат валенки, дышал тишиной, радовался ей. В лес ходил за хворостом — не столько за вязанкой сухостоя, сколько за той же тишиной. Просто бродить по лесу совестно было, а за дровами — вроде и по делу…

Однажды вышел из лесу с вязанкой, присел на околице возле деревенской кузни самокрутку свернуть. Смотрит — колхозный кузнец да заместитель бригадира (Долгополым его кликали) ремонтируют трактор. И не так стара машина, как разбита, тоже, видно, войны нахлебалась досыта. Всюду-то чинена, всюду-то ломана.

Посмотрел-посмотрел Василий, как паяют мастера бак для горючего, и совет подает:

— Тут прокладку латунную нужно поставить, иначе не выдержит вибрации.

— Н-ну? — язвительно усмехнулся Долгополый. — А ты, солдат, возьми да поставь, коли такой умный!..

Принялся Василий за работу. Поставил прокладку, запаял как надо. Увидели — мастер. Привязались: возьмись за дело!

Так механиком в колхозе и проработал до самого начала Волжской стройки. Начинал в хозяйстве трудиться — семьдесят пять гектаров ржи сеяли, уходил — одной зяби тысячу восемьсот гектаров вспахали. Так бы, может, в колхозе и остался, если бы не корова…

Сама-то корова не запомнилась, была она в клементьевском хозяйстве не то день, не то два: в премию дали, за ту самую зябь. И решили ее сразу продать, повели в Ставрополь на базар, километров за сорок. Василий тянул, Маша сзади подгоняла. Подошли к городу — народ кругом, уже строители понаехали, гомон, задор. Только успели продать корову, идет навстречу старый наставник Клементьева, Петр Алексеевич Алексеев. Увидел Василия, закричал:

— Тебя-то мне и нужно! Идем в управление, экскаваторы нужно монтировать, прибывают!

— Я в колхозе, Петр Алексеевич…

— Ты же прирожденный экскаваторщик, талант, сколько здесь пользы принесешь! Идем в управление…

Так и началось. Прибыли четыре английских экскаватора «Энсляйн», дали ему двадцать семь курсантов — монтируй, Василий Михайлович, да ребят знакомь, обучай. Дальше — больше: экскаватор готов, экипаж обучен, отправляй-ка ребят котлованы рыть. Второй, третий, четвертый смонтировал, взмолился: дайте же и мне за рычагами посидеть! Ладно, говорят, только такая машина тебе мала, пока поработай, а как придут новые экскаваторы, большие, — переведем.

Ох, была работа! Носился «Энсляйн» как метеор, траншеи как метлой выметал, ровненькие, чистенькие. В одну смену работали. Да разве одной смены хватало Клементьеву по его задору? Добавлял, для радости добавлял вечерами — жили-то теперь в Ставрополе, домой добираться все равно далеко и трудно.

…За окном — крупнопанельные дома, большой район немалого города Тольятти. А давно ли стоял тут городок Комсомольск? Если же вспомнить еще раньше, тут вот и ходил клементьевский «Энсляйн», и никакого не было еще городка — холмы, редколесье… На месте вот этого дома тоже сосенки тянулись. А за углом улицы, где сейчас почта, стояла бывшая господская дача с голубой верандой, ее под магазин отвели и пивом там торговали. Прозвище магазину такое дали: «Голубой Дунай». Дальше — деревушка Кунеевка, кладбище — в аккурат там, где сейчас порт!

С пустого места начинали, почитай, необжитого.

Когда пришел первый крупный экскаватор «Уралец», пришлось голову поломать: монтажная схема хорошая, документация в порядке, что болтов много крутить — не страшно, все в наших руках, а вот как такую махину с баржи стянуть, как собрать, если весит она сто восемьдесят тонн, — это загадка. На участке, смешно сказать, даже крана настоящего не было, только трехтонный.

Сейчас на стройке Волжского автозавода тысячи разных механизмов, и краны, и трейлеры — выбирай что хочешь. Это счастье и размах страны, что так она шагнула. Гидростанцию строили — радовались и «Уральцам», и «Воронежцам», гордились ими, а теперь какому-нибудь молокососу предложи такую технику: садись, поработай — так он и нос воротит. Что ты, говорит, на отжившей-то свое машине! Ему ДЭК подавай, чтобы с дизелем и на электричестве, чтобы при галстучке можно было работать и рученьки белые не особо утруждать!

Тогда, на монтаже первого «Уральца», довелось и с Комзиным познакомиться. Начальник строительства пришел на берег — высокий, прямой, строгий. Спросил:

— За сколько дней смонтируешь экскаватор?

— Не знаю. Подступиться трудно: как на берег доставить, как поднять без кранов… Подумать надо.

— Думай быстрее. Людей дадим, тракторы выделим. За двадцать дней соберешь — бочка пива, за двадцать один — полбочки, за двадцать два — не взыщи…

— Ладно, Иван Васильевич, постараемся.

Тащили ту тележку вместе с Горбанем — тогда Афанасий Афанасьевич еще только начальником участка был, и помоложе, и постройнее, чем сейчас, одно слово — кавалерист. Эх, Афанасьич, небось приказик-то и без тебя не обошелся, теперь ты величина, начальник Управления механизации всего «Куйбышевгидростроя»! Поставил где-нибудь и свою фамилию — согласовано, мол, и не вспомнил, как восемью тракторами тащили тележку на берег, а тросы натягивались, что струны, хоть играй… Только не до игры было, не до песен, тележка-то на гусеницах, гусеницы-то не крутятся, вдавливаются в грунт, как тормоза-мертвяки. Подкладывали под них стальные листы, тащили, метр за метром, шаг за шагом…

Дотянули до места. А как поднять? Никак не поднимать. Раз вверх тянуть нечем, будем опускать. Вырыли для тележки котлован, затянули ее туда, чтобы вровень с землей стояла, не высовывалась. Таким же манером приперли поворотную платформу и натащили ее тракторами на тележку. А дальше — мы короли! — дальше дело пошло ходко, за двенадцать дней все собрали.

Вот тогда Комзин правильный приказ подписал, не то что теперь выдумали — «отстранить»… Тогда премия была. Клементьеву и всем его машинистам да помощникам — по окладу. И для шутки время нашел Иван Васильевич: «Прости, — говорит, — бочку выкатывать не буду, теперь на пиво у вас и у самих должно хватить!»

Ах, как весело работалось! Насыпа́л нижнюю часть перемычки, под аванпорт вел выемку, долго сидел в основании плотины — там же ширина какая! Вода обижала: только со временем в котловане скважины сделали, через каждые двадцать метров поставили глубинные насосы, а поначалу…

На верхнем шлюзе случилось так: порядочно уже углубились, и чтобы не вязнуть, стояли на связках бревен. У Степана Медведева гусеница сползла с такой связки, и начала машина тонуть, вязнет — и конец. Пришел Клементьев на смену, — на краю котлована начальство собралось, экскаватор набок накренился, стоит, словно посреди озера, а вокруг мельтешат человек сорок с ведрами, жидкую грязь отливают. Начальство — к Клементьеву, он ведь не только сменщик, еще и бригадир: «Что будем делать, Василий Михайлович?»

— Людей из котлована убрать, ведрами из Волги воду не вычерпать. И сами ушли бы лучше. Когда народу лишку, всегда плохо…

Добрался сам до экскаватора, хоть и набрал оба сапога ледяной воды, хоть и вязли ноги. Опустил ковш, продавил его до крепкого грунта, нажал — приподнялась гусеница. Теперь давай, ребята, подмащивай бревна. Подхитрились! Вот уже и не тонет «Уралец», полдела сделано.

А с водой как быть? На соседнем участке под глиной песок открылся и воду впитывал. Может, и у себя рискнуть, черпануть поглубже?

Рискнул, хотя оторопь брала: и так-то глубоко, куда же глубже лезть? Вода прибывала без того быстро, а тут как хлынет! Но — ненадолго. Проре́зал глину, ушла вода в песок, как в воронку…

Да, на строительстве ГЭС поработал в охотку. Не думал, конечно, что труд его будет отмечен высочайшим в стране званием. Не за наградами гнался, просто работа столько радости приносила, что и не оторваться от рычагов, жаль было терять время и на то, чтобы смахнуть со лба капли пота в жаркой кабине.

А когда хронометражисты начали счет его, клементьевским, секундам и конструкторы экскаваторов пришли спрашивать, что нужно сделать в их машинах, чтобы другие смогли работать так же лихо, — тут и совсем отдался любимому делу Василий Клементьев. Словно это был уже и не труд, подчас тяжкий, а игра, соревнование — не только с другом-экскаваторщиком с соседней машины, а с самим собой, со временем, рассчитанным по ее, машинным, возможностям.

Весь опыт пригодился, все знания, принесенные еще со стройки Горьковского автомобильного. Машины стали мощней и поворотливей, делом чести было выжать из них все, что они могли, все, что мог он, Клементьев.

И выжимал. Молодые водители самосвалов, не очень еще опытные, получали свои ковши грунта как полагается, останавливаясь под погрузку. С шоферами, что были понадежнее, Клементьев сговаривался: «Ты, друг, проезжай без остановки, только не дергайся, выдерживай скорость». И грузил на ходу, красиво грузил, так, что стрела проходила над самосвалом, как привязанная, незаметно было, когда взял грунт, когда высыпал, словно сам ковш попался счастливому человеку такой умный: гуляет вперед-назад без натуги, на какую-то долю секунды задерживаясь, чтобы переменить направление.

Когда много можешь, с тебя и спрос больше. Другому ошибаться — невелик грех: молод, неопытен, а ты — Клементьев! Бывало и трудно. Ведь не на ровном месте вынуты и высыпаны клементьевские миллионы кубометров: коллектив КГС в то время преграждал путь Волге! Спокойна с виду, а попробуй встретиться с ней в прямом рукопашном бою! Всю мощь, всю хитрость и коварство потайных подземных струй, весь буйный размах половодий обрушивала река на строителей.

Управились. Не подкачал Василий. В награду — не только звание Героя Социалистического Труда, но и доверие высокое, задание, не легче прежних: поезжай в Асуан, поезжай в Демократическую Республику Вьетнам!..

Стал Клементьев красив и знатен своим трудом. Но в газетах и книгах рассказывали о его работе еще красивее. И попривык он смотреть на себя как бы со стороны. Любоваться.

Начнет рассказывать о своих былых делах, глядишь, кое-что, для интереса, из книжки ввернет. Ведь и там правда, только чуть повкусней подана, выбрана из ежедневного. Миллионы ковшей грунта пронес экскаватор Клементьева, тем Василий и славен. А журналисты выбрали из этих ковшей особенные, рекордные, то самые первые на стройке, то завершающие. Изо всех думок-задумок отобрали только сбывшиеся, давшие эффект. Так зачем же и говорить о будничном, когда уже сделан из его жизни сплошной праздник героического труда? О празднике и рассказывать.

А рассказывать надо было часто — и делегациям разным, и на встречах, и на проводах. Не раз просили посидеть в президиуме, показаться тоже, говорят, нужно.

Это все про себя, раздумья ночные. Но и мне сейчас Клементьев говорит доверительно:

— Плохо обернулось: привык показываться. Раньше как дело шло? Девятнадцать секунд цикл, это все рассчитать надо, девятнадцать секунд — четыре кубометра грунта! Кто хотит стать героем, никогда не станет, а я работать хотел, и работа сама меня подняла. А в старших прорабах загоревал: пять классов школы да курсы, ну еще в Челябинске, в институте переподготовка была… Теперь вместо меня Снежинский принял участок, он инженер, а недавно спросил: «Как ты только терпел? Трудно», — говорит. А я тянул все-таки…

Мария Павловна приглашает к столу: пришла Саша, вернулась из кино Зоя. Пользуясь перерывом, оглядываю двухкомнатную квартиру Клементьевых, где поселились они прочно, всерьез. В гостиной — она также комната сестер — сервант и пианино, диван и тахта застланы покрывалами, скатерть на столе заткана золотистыми листьями и ягодами…

Василий Михайлович за ужином продолжает рассказ — теперь о Египте, как приехали они на Асуан «в голые камни», как трудно было монтировать первый экскаватор.

— Вижу, кран работает, ну, думаю, организация есть, дело пойдет. Задаю вопрос начальнику, Комзину: «Иван Васильевич, кран возьмем?» А он отвечает: «Ты что, глупый, что ли? Это же частник заграничный, он, знаешь, сколько сдерет? Нет, брат, ты в Куйбышеве первый экскаватор монтировал и здесь соберешь». Ну, я говорю: «Прости, Иван Васильевич, понял». Подставил брусья, швеллера, ох, думаю, если лопнут! Рычагом работаю и домкратами… Об этом в «Огоньке» Беляев писал, может, знаете? Закончил я монтаж, дал арабу флаг — «На, повесь!» А потом этот наш экскаватор воронежский стал у меня точкой опоры, он двадцать тонн поднимает, я им, как лапти плел, семнадцать больших экскаваторов выгрузил и на ноги поставил! Иван Васильевич меня благодарил, на Доске почета я первым был вписан. И Малышев Николай Александрович — знаете, главный инженер проекта? — тоже культурный мужик — очень интересовался экскаваторами.

Клементьев рассказывает задорно, весело, и сейчас еще переживая давнюю радость, гордясь рабочей своей смекалкой и делом рук своих.

— Стройка автозавода нашего, я тоже понимаю, сложная! О ней весь мир знает. Когда в прошлом году паводок шел большой, вода вдоль дороги скопилась, вдоль насыпи, того и гляди на завод хлынет. Дали мне указание: пробить траншеи, заложить трубы, спустить воду. Ставь, говорят, экскаватор. Я для гарантии распоряжаюсь: гони два! Но ведь распорядиться может и глупый, да еще так, что пяти умникам не выполнить… Отправился туда и сам, да пять суток не уходил — довелось и покомандовать, и порыть-подолбить экскаватором да клин-бабой! Земля мерзлая, вода бурная — хорошо!

И вдруг, словно тучка набежала, погрустнел:

— А теперь на ремонте… Первый день совсем было тошно.

…Рабочий костюм Маша с вечера приготовила, и странно было его надевать, и сам на себя злился еще пуще: ишь, отвык, поправилось в начальниках ходить! Эх, люди!..

В ремонтный цех вошел скромненько, словно и не он всего неделю назад здесь же торопил-уговаривал: долго, мол, машины в ремонте находятся. Вот теперь и берись, не языком ремонт поторопи, руками!

Спросил у бригадира, за что приниматься, получил задание и — дивное дело! — как попали в руки давно знакомые железяки, горе поутихло и думаться стало меньше. Бригада встретила уважительно, только когда полез на экскаватор да случайно отодвинул в сторону какого-то сосунка, тот сказал обиженно:

— Ты чего сюда полез, отец? С этой машиной нужно на «вы» разговаривать, неученых она не признает, еще сломаешь что-нибудь.

— А ты меня поучи, — добродушно прищурился Клементьев.

— Тут сразу всего не поймешь, — паренек принял его слова всерьез. — Я и сам не очень еще силен. Вот этот узел РГЛ называется…

Тут уж не выдержали, прыснули со смеху все, кто неподалеку оказался: Клементьева мальчишка вздумал учить, самого Клементьева, чуть ли не старейшего в стране экскаваторщика! Паренек покраснел и потом прощения просить подходил, а в обеденный перерыв уже нарочно при нем Василия Михайловича расспрашивали о Египте и Вьетнаме, считали, сколько вот таких мальчишек разных наций вывел он в люди на своем веку, сделал машинистами экскаваторов. Много получилось и экскаваторов, и мальчишек.

— Дядя Вася, а на Горьковском автозаводе какие машины у тебя в руках побывали?

— «Ковровец» был… и на ППГ поработал — вот была трудная машина, с горизонтальным котлом, вроде паровоза. Только ведь паровоз по рельсам ходит, а этот где попало — стройка!

— Это что за название? ППГ… Паровой, а дальше?

— Паровой полноповоротный гусеничный… Мы его иначе звали: полноповоротный гроб. А еще я там на американском «Нордвесте» за рычагами сидел, на немецком «Везерхютте»…

— Интересно, а где они теперь? Небось в металлолом попали?

— По-всякому… «Везерхютте», говорят, в Горьком стоит в школе механизаторов, как историческая редкость.

Смена прошла по-хорошему, по-рабочему. А дома опять малость пощемило: вот и его, Клементьева, теперь впору молодым ребятам показывать, как того «Везерхютте». Был, мол, знатный экскаваторщик, старший прораб, а теперь если и представляет ценность, так только историческую.

Через две недели «повысили» Василия Михайловича — назначили бригадиром. Тут потруднее пришлось с народом, не сразу признали: все-таки экскаваторщик — это одно, а слесарь-ремонтник — другое. А может, прежнего бригадира жалели — остался он там же, в бригаде, только должностями с Клементьевым поменялся.

Но утряслось и это. Огромная стройка, огромный парк механизмов, работы невпроворот, долго не поогорчаешься. Жаль, теперь никто не прибежит, выручай, мол, Василий Михайлович, сделай вон тот котлован за неделю! Кто-то другой скомандует, кто-то другой поднимется в кабину, и в добрый час трудовой победы новое имя узнает вся стройка. И никто не вспомнит, чьими руками машина отремонтирована, хотя ведь без этого много ли наработаешь?

Что ж, Василий, разве мало таких дел, которых в целом и не углядишь? Разве они из-за того менее важны?..

Видно, перегорела уже обида, да и новая работа захватила. Хотя и возвращается Василий к своему понижению, но уже без боли, как-то не всерьез:

— А теперь на ремонте… Слышь, Саша, может, мне на Саяно-Шушенскую попроситься? Там работы большие открылись. Поработал бы на экскаваторе…

— Только тебя там и ждали. Романтик ты, отец! К старости и утихомириться можно бы, а ты и сейчас все куда-то рвешься.

— Скажешь тоже — «к старости»! — шутливо обижается Клементьев. — За мной, знаешь, сколько девок ходит? Табуном прут!

— Конечно, — в тон ему говорит Саша. — Кто в магазин, кто в столовую, так и бегут, за тобой и мимо.

— Ох, ты и рьяная у меня!.. Всегда была рьяной. Семи месяцев уже бегала, падала — ужас! На кол дубовый налетела, вот и метка есть: бог шельму метит!

— У каждого человека есть изъян, — смеется Саша.

— Не у каждого. У меня нет.

— Ты это всерьез?

— Нет. А если всерьез — есть у меня изъяны, но и у других не меньше. Вчера видел, как при планировке металл зарывали. Где бы спасти, вытащить, — нет, толкают его бульдозером в братскую могилу. Еле спас, да еще сколько спорить пришлось! Чуть в морду не полез… И в мастерской: просит человек насос ему переменить. А насос хороший, маленько подправить — пойдет еще. Зачем же ему, подлецу, новый? Нет, ты на этом поработай, возьми от него все что можно!.. Теперь я много старых деталей к жизни возвращаю. С марта у Крамара работаю, спроси, пусть скажет, как я работаю!

— Крамар-то тобою доволен, — говорит Саша. — Прежде, бывало, ты к нему приходил, спрашивал: «Довольны моей дочерью?» Теперь я забегаю: «Довольны отцом?» Дожили!

— Ладно, Саша, вот кончишь институт, уйду я на пенсию. В любом великом деле есть три полосы: на первой — хвалят, на второй — выгоняют, на третьей — награждают, на пьедестал возносят. Сейчас я на вторую полосу попал.

— Мы тут разбирались, — обращаясь прямо ко мне, говорит Зоя, — у отца даже экономия была, сто семьдесят тысяч!

— Больше всех была экономия, — объясняет Мария Павловна, — да еще за тяжелый зимний квартал. Значит, не давал Вася машинам стоять по пустякам, все ладно было организовано.

— Первое место в соцсоревновании занимал, — добавляет Саша. — Самому не до киностудий или телевидения было, и вдруг…

— Ладно уж… — Василий Михайлович безмерно доволен поддержкой жены и дочерей. — Пускай меня неправым считают, я-то правду знаю!

— Если ты прав, докажи! — вскипает Зоя.

— Прав!

— Зря артачишься отец, — спокойно говорит Саша. — Есть за тобой грехи…

— По правде бы, по справедливости все решать, — вмешивается Мария Павловна, стремясь погасить назревающую стычку.

— Вот соберу сто человек коллектива, спрошу: ну, ребята, давайте миром решать — кто прав?

— Вот, вот, только этого и не хватало! — обрывает отца Саша. — Ну, доброй вам ночи, приятной беседы, мы спать пойдем.

На несколько минут остаюсь с Клементьевым вдвоем, и он доверительно шепчет:

— Крепко меня обидели! Да если только написать заявление… Но ведь знали: никуда я не пойду, в жизни ни разу ни на что и ни на кого не жаловался!

— Утрясется, Василий Михайлович. Вы и на ремонте себя покажете.

— И покажу! Но вот что тошно: значит, не так уж я и нужен был, раз в момент разжаловали? Прораб-то из меня получился так себе, что из творога пуля, с таким расстаться никто за горе не посчитал. Вот к первому случаю и придрались. Избавились.

И еще тише, еще доверительней:

— Да и случай, если правду сказать, не первый, разбаловался на легкой работе. Хоть себя и соблюдал, но… всякое бывало.

Мария Павловна возвращается с бельем, постилает мне в гостиной на диване, уговаривает мужа:

— Ты не нервничай, вон и дочки говорят — мы, мол, не такие нервные.

— Кто сызмальства сыт, тот легко скажет: «Я не нервный». В Сускане жили — чугунок картошки варят, а я думаю: мне бы хлеба кусочек, силы было бы сколько, радости! А у дочек моих жизнь беззаботная. Не нами даже поставлена, еще отцами нашими…

Мысли его пошли по привычному кругу, он начал повторяться:

— Я с малых лет в работу пошел. Учитель мой, машинист экскаватора Петр Алексеевич, как-то раз скомандовал: «Эй, люкшня, разожги паяльную лампу!».

— Люкшня? — переспросил я.

— Ну да, люкшня — левша то есть, у меня левая рука посильнее. Я разжигал-разжигал, а она еле горит. Ее прочистить бы, а я не смекнул. В сердцах бросил лампу об пол, тут горелку-то пробило, как зашипит! Обрадовался я, подхватил лампу, подаю: «На, дядя Петя!» А он все видел. Ну, говорит, удачлив ты, парень, да и хитер… Недавно видел его. Еду на своем «Москвиче», а старик на мотопеде потрескивает. Поехал я сзади тихонько, в его темпе — догоню да отстану. «Фу ты, — говорит, — никак понять не могу, кто пенсионера задавить хотит»…

…Было уже далеко заполночь, дом спал. Записывать на круглом столе неудобно, локоть то и дело терял точку опоры. Мешало и то, что многое Клементьев рассказывал мне по второму разу.

Тускло и черно поблескивая полировкой, пианино вдруг дрогнуло, отделилось от стены и поползло на меня. Я протер глаза. Пианино отскочило на место, но я решительно предложил:

— Василий Михайлович, идемте спать, а то проспим завтра, опоздаете.

— Что вы! Как штык вскочу. Бывало, совсем чуток поспишь, час какой-нибудь, а на работе — минута в минуту. И завтра в пять встану, в шесть уже на автобус. Ни разу в жизни не опаздывал!

— Очень я устал.

— Ну, ложитесь. Спокойной ночи.

Постель пахла свежестью и чистотой, а может быть, просто стиральным порошком. Не знаю. Я провалился в сон, по-домашнему легкий.

Утром мы проспали, на служебный автобус Клементьев опоздал, и мы опрометью мчались ловить попутную машину.

Начальник Управления механизации, так круто распорядившийся клементьевской судьбой, встретил меня приветливо. Лишь голос его, приспособленный перекрывать шум моторов в степи, в служебном кабинете звучал грубовато и излишне громко:

— Вы что же, думаете, что я вот так, с кондачка? Нет, мы коллегиально, вместе с партсекретарем механизаторов решали. К слову сказать, у него точка зрения была даже более жесткая.

— Вины-то за Клементьевым нет никакой! Он на студию командирован был.

— Вам издали разглядеть трудно, а мы тут всех знаем. Результаты налицо: Клементьев сейчас неплохо работает, и старший прораб у нас — дипломированный инженер.

— Так же нельзя. Можно было собрать коммунистов, потолковать о Клементьеве, и с ним самим. Вместе подумать, стоит ли ему оставаться на инженерной должности… А вы просто придрались!

— Да, в этом промахнулись. А оно вон как обернулось… Но ведь не первый же раз, прощали и раньше кое-что: Герой! С него бы спрашивать жестче, а мы…

ЮЖНАЯ БАЗА

Леонид впустил в свой домик Негри, поделил с нею манную кашу и оставил спать у порога. Все-таки славная псина, наверно, даже породистая. Леня удосужился заглянуть в энциклопедию и среди прочих собак нашел похожую: доберман-пинчер. Правда, у той, на картинке, уши стояли торчком, а от хвоста оставался короткий обрубок, но в тексте говорилось, что и хвост, и уши полагается подрезать каждому такому щенку. Подумаешь, вывели породу! Леня даже гордился, что у их приблудыша все естественно и натурально: зачем калечить животных?.. И Тоня с ним соглашалась.

В этот день они с Тоней расстались с утра, она и сейчас еще на Южной базе — вечерняя смена. А дни без Тони редко бывали удачными. Вот и сегодня все складывалось плохо: предложенный Леонидом способ доставки бетона по каркасам арматуры начальство отклонило, как «не соответствующий требованиям техники безопасности»; среди сосен свистел холодный ветер, и Негри, растревоженная этим посвистом, зябко вздрагивала и тихонько скулила во сне.

Брр, до чего холодно… Может быть, зря он, Леня, заупрямился? Может быть, нужно было все же сходить к депутату Досаеву? А по какому праву? «Я случайно познакомился с одним писателем, помогите получить комнату по блату?» Нет!..

И Леонид горько позавидовал Досаеву.

Он не знал тяжести его забот, не знал о перебитой ступне, которая мешает работать, о его почках, печенках, о пояснице, обо всем, что скрипит и ноет в такую вот погоду. И видел-то его Леня только на демонстрациях, со знаменем, во главе колонны КГС. Ну, читал о нем еще в многотиражке, слышал восторженные отзывы…

Но и знал бы, догадывался бы о всех тревогах и хворобах Досаева — все равно завидовал бы прочности, надежности и целеустремленности этого человека, подлинно великого своим трудом.

В луче света, падавшего из оконца сторожки, закрутился, завьюжился мелкий снег. В сторожке было холодно, на улице и вообще мороз, а Тоня ушла на смену без рукавичек — вон лежат на столе.

Это было сигналом к действию: нужно снести рукавички, вместе с Тоней вернуться домой.

Снег клубился меж сосен, казалось, сами деревья пошли хороводом. Холодные, тяжелые волны, ломая ледяные закрайки, с таким хрустом наваливались на близкий пляж, что Леня поежился.

Он выбрался на шоссе и неожиданно увидел медленно удаляющуюся одинокую женскую фигурку. Леонид бросился вдогонку.

— Марика?! Что ты здесь делаешь?

— Гуляю.

— Здесь? Сейчас? Почему ты не зашла?

— Я передумала. Ты к Тоне на базу? Поедем вместе?

Она тянулась к Леониду просто в поисках дружбы, сопереживаний. В одном из писем толстой пачки, переданной мне Марикой, я прочел:

«Начала заниматься гидравликой, но времени мало, а мысли разбегаются. Испортила контрольную работу, посылаю одну ее страничку: «Гидравлика — прикладная механика жидкости, наука о законах движения и равновесия (относительного покоя) жидкости»…

Хорошо, когда установлен закон движения. Сейчас с меня хватило бы и равновесия, хотя бы относительного покоя. Но точка опоры потеряна, потеряна уверенность. Как легко мечталось еще недавно: самостоятельность, новая увлекательная работа. И что же? Все-таки моя судьба плоха. Как ни стараюсь обмануть ее, обойти стороной, она все равно бьет меня, и с каждым разом сильней. Скоро не смогу сопротивляться и поплыву по течению, как многие.

«Физические свойства жидкости: текучесть… Малая изменяемость объема… Плотность, объемный вес… Важное свойство жидкости — вязкость».

Вязкость… И ты, и Леня Бойцов — это разные варианты, но одинаковый тип людей. Я начинаю таких бояться. Всей душой прирастаю, а потом приходится отрывать, остаются рубцы. Но пройти мимо тоже не могу, это родные мне люди. И все же Ленька — табу.

А в общем, я просто роскошествую, ковыряясь в своих переживаниях.

Много читаю. В книге И. Е. Репина «Далекое близкое» третий раз возвращаюсь к отрывку о том, как его задержали в Жигулях крестьяне, испуганные колдовскими его занятиями: людей на картинки списывал! О том, как у него потребовали «пачпорт», и никого грамотного — ни одного! — в селе не оказалось, сгоняли верхового за писарем в Козьи Рожки, а когда тот прочел на оттиске печати слова «императорская Академия художеств», толпа крестьян в смутном страхе попятилась: «Слышь ты… императорская печать!»

Нам, сегодняшним, просто трудно себе представить такое. А ведь это — о здешних местах, воспоминания всего столетней давности!»

Какое доброе и ласковое слово: «Южный»! Южная ночь, южный берег Крыма… Распрямляешь плечи и потягиваешься, в памяти возникают горы и море, щедро цветущие берега, глубокое синее небо.

Нет, на Южной базе КГС не растут пальмы и кипарисы, не цветут магнолии. Южная база — комплектовочный склад изделий для крупнопанельных домов, расположенный на южной окраине стройплощадки. Есть еще Северная база, на другой окраине, у железнодорожных путей. На Северной порядку больше. Южную все время лихорадит.

Лучшие свои кадры, дефицитные материалы КГС направлял на возведение автозавода. И день за днем отставала от плана стройка Автограда. На помощь пришли домостроители соседних городов, пришел Главмосстрой. По каналу имени Москвы и вниз по Волге двинулись самоходные баржи с панелями. В Тольяттинском порту скапливались по десять, а то и по пятнадцать самоходок с грузами домостроителей.

Тоню уже давно не удивляли проползающие по дорогам панелевозы с квадратными железобетонными плитами, косо опертыми на стальные каркасы прицепов. Краны ставят эти плиты на фундамент, монтажники-домостроители «связывают» их в ленту первого этажа, устанавливают панели перегородок, потом собирают второй этаж, третий, четвертый. Из таких же панелей…

Стоп! Ничего подобного. Теперь Тоня узнала — не из таких же. Квадраты панелей, весом по несколько тонн каждая, только на первый взгляд одинаковы. Чем ниже будет стоять в здании панель, тем она должна быть прочнее. В одних панелях имеются окна, в других — двери, и поменять их местами при монтаже тоже, конечно, невозможно: ни окно из коридора в комнату, ни дверь из комнаты на улицу никого не порадуют.

На Южной базе Тоня увидела тысячи пирамидок панелей, штук по двадцать — совсем как книги в библиотеке на десятки тысяч томов. Только корешки у многих «томов» слепые: маркировка стерлась или вовсе отсутствует.

Представьте себе книгохранилище, где у тысяч томов оборваны корешки. Чтобы найти нужную, пришлось бы подержать в руках каждую книгу! А разве можно заставить краны вот так «подержать» каждую панель на Южной базе?.. И вот все: руководители и диспетчеры, стропальщики и такелажники, представители жилстроев и будущих жильцов, самые разные «толкачи» — круглые сутки разыскивают на базе то одни, то другие панели. И в очереди стоят не «читатели», а могучие машины-панелевозы, немалая стоимость простоя которых для наглядности выписана тут же, на стене конторки.

— Это что, — утешали Тоню, — видела бы ты, что здесь делалось, пока не пришел Иван Ремигайло!

Чернобровый красавец Иван Ремигайло в коллективе «Куйбышевгидростроя» человек новый. Как ни поворачивала жизнь, он всегда оказывался за баранкой. Еще мальчишкой влюбился в машины с их горячим бензиновым духом — может быть, тогда, когда наши моточасти прогнали из Донбасса гитлеровцев и освободили Ивана с матерью из ненавистного лагеря. И пошло: направили парня в школу ФЗО, сделали столяром-модельщиком, а он, сколько ни уговаривали, сбежал в гараж. В армии дали Ивану миномет — он умудрился и там пересесть за руль. И дома, и на Алтае, и на Дальнем Востоке, и здесь — шофер. Не на легковой — на машинах-работягах. В КГС начал с самосвала.

А шел «год земли», как здесь говорили, начальный год стройки автозавода. Длинными очередями выстраивались самосвалы к экскаваторам, восемьдесят учетчиц считали рейсы, проставляя точки в ведомости против бортовых номеров. Прораб на точки посмотрит, на грузоподъемность машины помножит — и пожалуйте в кассу, тут и кубометры, и перевыполнение плана, и экономия горючего, словом, рубли да рубли. Халтурщикам раздолье — хоть порожняком гоняй, точки будут, выручат. Ведь совесть у каждого своя, иному, чтоб ее пробудить, автомат нужен, как в метро.

Партком Гидростроя нацелил коммунистов: ищите, как улучшить организацию земляных работ. Ремигайло пришел в партком с идеей создать комплексные бригады, чтобы экскаваторщики, шоферы и бульдозеристы были одинаково кровно заинтересованы в фактическом выполнении работ с обмером грунта в натуре. С тем же предложением явился ветеран стройки Виктор Быков. Они и возглавили первые комплексные бригады.

Когда начали работать по-новому, с обмером в натуре, все поняли: если кто словчит, всем убыток. И машины пошли полновесные, тяжело оседая на рессорах. Не воздух везли — грунт. Кое-кто роптал, а один молодчик подошел к Ремигайло в ночную смену:

— Отступись! Вернемся к точковке! Не хотим общего этого котла. Сам варись, коли хочешь, а мы против твоей коллективизации. Добром говорю!

— Уж больно ты грозен! Выйди к фарам, хоть посмотрю, кто ты есть, а то голос писклявый, а чей — не узнаю. И кто это «мы»?

— Я тебе и так скажу, в темном месте… — Он придвинулся к самому уху бригадира, и на Ремигайло пахнуло водкой. — Учти — есть мысли, на одной стройке прораба как-то собирались забетонировать. Дело простое: подтолкнуть, и все, там, в бетоне, полная скульптурная форма получится. Найти бы, бронзой залить — статуя! Только где же найти? Смотри, и твою статую можно изготовить…

— Ты погоди, пойди проспись, пьян ведь! — отстранил его Ремигайло.

— Не толкайся, гад!

И вдруг боль, и короткая схватка, которой с десяти шагов не услышишь: так, шорохи какие-то. Это вблизи слышно и собственное сдавленное дыхание, и пыхтение противника, и свой ответный удар…

Зато после — пошло, только пыль столбом стояла. На семитонные машины по девять тонн грузили. И зарабатывали соответственно…

«Год земли» прошел, сунулся Ремигайло к сборному железобетону. Зачем? Сам не знает. Разве что совесть не позволила пройти мимо злополучных баз?

Принцип перестройки работ и тут был ясен: крановщиков, стропалей, шоферов — в одну бригаду. Опять пошел в партком, снова там поддержали, созвали совещание с хозяйственниками. А те на дыбы: как это будет — баз две, рабочие из трех организаций, и всех в одну бригаду? Возражал, убеждал бригадир — не убедил, отказались.

Отступиться бы, так нет: от хорошей жизни, от заработков из бригадиров пошел рядовым шофером на панелевоз. Из всей его бригады только один человек остался с Ремигайло — сменщик его, Иван Фролов.

Тут, на базах, в поисках панелей, с простоями по всяким на свете причинам, на собственной шкуре испытал Ремигайло всяческие беды и горести. И укрепился в правильности своей идеи взять обе базы в единое хозяйство, каждую панель, поднятую краном, отправлять на место, нужную — на монтаж, покуда ненужную — в определенную пирамидку, битую — на свалку. Добиться, чтобы каждый шофер чувствовал себя хозяином, понимал, что без разборки никогда толку не будет.

Опять заседал партком, на этот раз поддержал Ремигайло крепко. И стал он командиром диковинной бригады: полтораста человек (три смены при круглосуточной работе), в том числе одних крановщиков тридцать три человека.

Ремигайло, как и раньше, за баранкой. Там, где другие делали по четыре-пять рейсов за смену, он, работая со сменным прицепом, делал десять. Уже через месяц вся его бригада впервые на Южной базе вывезла деталей больше нормы.

За первые дни работы на базе по-женски аккуратная Тоня довольно быстро разобралась в старых записях и определила, где «ее» панели могут быть, а в каких пирамидках их не стоит даже искать. Но перепутанные детали продолжали непрерывно поступать, становились рядом со старыми, состав пирамидок менялся. В тот час, когда Леня и Марика шагали к базе, репродуктор разносил над ее территорией почти плачущий Тонин голос:

— Голубчики, ну пожалуйста, поищите мои панели в сорок первой пирамиде! Три верхние снимите, а дальше уже мои, они нужны срочно!

Усидеть на месте она все-таки не смогла и, выскочив из конторки, побежала в темноту, рассеченную редкими лучами прожекторов, проверять, достают ли «голубчики-такелажники» ее панели из сорок первой пирамиды. Маленькие Тонины следы заметала поземка, руки мерзли, отгрузка деталей шла медленно.

Тоня вернулась не скоро. Явились шоферы отмечать путевки, ругали погоду и начальство. Потом зашел их знатный бригадир, и хотя он говорил с начальником базы тихо и рассудительно, но тоже не скрывал своего разочарования и огорчения:

— Третий час стою под погрузкой. Ну, идемте, посмотрите сами, что там делается!

И они вышли вместе, причем Ремигайло хлопнул дверью. Хотя нет, слишком это было непохоже на Ивана Викторовича, не в его характере. Наверно, дверь из его рук вырвал порыв ветра.

А через несколько минут в дежурку вошел разминувшийся с ними крановщик и сказал, что панели «парусят», в такой ураган работать невозможно. Его подняли на смех: «Конечно, на улице метель, но если при таком ветерке бросать погрузку»…

Однако метеослужба подтвердила по телефону, что при шквалах скорость ветра превышает допустимую для работы кранов, и все посмотрели на крановщика, как на злого колдуна, остановившего работу на базе. А тот с видом победителя глянул на Тоню:

— Ясно? Пишите акт на простой. Нема дурных в такую бурю качаться. Коли стихнет — буди́те.

Он примостился в углу и мгновенно уснул, так что через полчаса, когда остановленная база доругалась и затихла, в конторке раздавалось только его мерное посапывание.

Ни сама погода, ни прогноз на ближайшие сутки ничего хорошего не предвещали. Вымотанный за день начальник базы оставил Антонину дежурить у телефона и укатил. Выдались свободные минутки, и Тоня, достав из сумочки сверток, принялась кроить распашонку.

Вдруг подняла голову, прислушалась, улыбнулась: к ней шел Леня. Она всегда чувствовала его приближение, может быть, издали слыша его шаги, узнавая его, Ленькино, постукивание по ступенькам. А может быть, на этот раз ветер донес звук его голоса, или то была просто телепатия? Не все ли равно? К ней шел Леня!

Но он ввалился в конторку не один, а вместе с Марикой. Оба казались такими возбужденными, раскрасневшимися и счастливыми, что Тоне стало не по себе.

— Ну и погодка! — оттирая щеки, мокрые от тающего снега, громко сказала Марика.

— Тише, тут человек спит! — заметил крановщика Леонид. И добавил вполголоса: — Всю дорогу встречный ветер, так и сечет!

И Тоня поняла, что их лица просто настеганы ветром, что все в порядке. Но все-таки не удержалась от вздоха, сказала:

— Счастливый ты, Ленька!

— Ты о чем?.. На, мы принесли тебе рукавички.

— Спасибо. Ты заботливый. Знаешь, Марика, мы с ним любим друг друга не так, как все. Мы с ним одно целое. Даже если бы нас перепутали в роддоме, мы все равно остались бы вместе. Он — это совсем я, а я — совсем он, только немножко разные. Ты, Ленька, не ухмыляйся, я хотела сказать, что мы настолько знаем друг друга, что даже разное в нас с тобой у нас общее.

Она уколола палец иголкой, ойкнула и уронила шитье.

— Больно? — поморщился Леня, поднимая упавшую распашонку.

— Видишь! — улыбнулась Тоня. — Вот об этом я и говорила. Тебе же больно, когда я укололась! Я видела, тебе больно. А когда болел ты… Знаешь, Марика, мы так давно вместе. Мы связаны.

— Я все это знаю, Тонечка. Он никогда не оставит тебя.

— Да, конечно. Хотя лучше Леньки человека найти трудно.

— Девочки, вы очумели, — пробормотал Леонид.

— Тут все очумели, — распахнув дверь, подхватил фразу Правосуд. — Это вы — диспетчер?

— Нет, — ответила Тоня. — Диспетчер в соседнем домике.

— Почему панели не поступают на монтаж?

— Ветер.

— Подумаешь, нашли шторм! Где начальство?

— Начальник уехал. Бригадир, наверно, где-нибудь здесь.

— Ремигайло? Ладно. Где крановщик?

— Тут я… Это внизу не шторм, а там — еще какой!..

— Идите на кран.

Пожав плечами, крановщик поднялся.

Вслед за Правосудом вышел и Леонид. Вряд ли он мог чем-нибудь помочь, просто ему не хотелось оставаться в конторке.

Марика тоже чувствовала себя неловко. Но Тоня, едва все вышли, как ни в чем не бывало перешла к новой теме:

— Ты этого знаешь, усатого? Председатель завкома Правосуд. Не первый раз к нам заходит, беспокойный. У них на автозаводе с жильем хорошо, не то что в Гидрострое. Я согласна с Ленькой, ходить выпрашивать неловко, придет и наш срок, только когда, Марика?.. А Ремигайло ты тоже не видела? Ему знаешь, опять давали квартиру, а он снова отказался. Представляешь себе? Настоящие стены, без дырок, потолки высокие, чтобы лечь спать, не нужно ползать на четвереньках… Кухня, даже ванная. И вдруг Иван Викторович отказывается. Другим, говорит, нужнее. Я думала, только мои Ленька самый глупый и хороший, а Ремигайло вдруг такой же. Странно, да? Просто не верится!

Когда-то не поверил и я. С полгода назад при мне сообщили Ремигайло:

— Иван Викторович, мы тут посоветовались, есть решение квартиру вам все-таки выделить.

— Нет, нет, ни в коем случае. Я же говорил, многосемейные у меня в бригаде, а живут у частника, хуже меня, теснее. Список я подавал, выделяйте, пожалуйста, по списку. У меня все-таки пятнадцать метров, а семья всего пятеро. Хватает.

— Вы заслужили. Со спокойной совестью берите ордер.

— Нет, не возьму. И другие заслужили. А насчет совести, так сейчас я любому скажу: приди, посмотри, как я сам живу!..

«Обязательно схожу», — решил я. И в ближайшее воскресенье отправился к Ивану Викторовичу в гости. В одной комнатке гостиничного типа двое детей, жена, теща — и отказаться от квартиры? Как они все там размещаются?

На улице Чапаева слева притаились низкие деревянные избенки, перевезенные сюда еще из прежнего Ставрополя, где-то здесь и Вася Кудрин живет. Эти домики отгорожены от жизни успевшими разрастись садами. Все тихо, провинциально, бродят куры, у водоразборных колонок перешептываются соседки с ведрами в руках… А справа наступают светлые многоэтажные дома.

В комнатке семьи Ремигайло на пятом этаже перегородка отделила закуток кухни, где хозяин смонтировал газовый баллон с двумя плитками, по одной конфорке каждая. Тут же виднелась водопроводная раковина с вечносухим краном. В глубине комнаты зеркальный шкаф отделял тещину кровать и диван, на котором ночью располагалась младшая дочь Ирочка, а в передней половине поместился сервант, телевизор, у входа — кровать супружеской четы Ремигайло, а в центре столик. Тесновато, но жить и правда можно.

— Стол мы на ночь сдвигаем и тут ставим раскладушку Ларисы. Очень удобно, — объяснила хозяйка.

— А эта девочка где спит? — спросил я у Ирочки, показав на большую куклу, лежавшую у нее на руках.

Ирина Ремигайло ответила мне серьезно:

— А мы все не капризные, моя Анжелка тоже. Она не плачет, ночью лежит со мной, а когда я ухожу, спит на моем диване.

— Мы в Северо-Донецке оставили трехкомнатную квартиру, но здесь другие больше нас нуждаются, — добавил Иван Викторович. — А нам неплохо.

— Хороший дом, — подтвердила теща. — Вода на первом этаже всегда есть, сбегаешь с пятого на первый с ведром, вроде физкультуры.

— Замечательно, — добавила хозяйка. — Видите, Ваня газовую плиту сделал, теперь даже вроде кухни имеем! Нет, другим квартира нужнее, я с Ваней согласна. Только по списку, без очереди не возьмет, характер у него твердый.

В скрещивающихся лучах прожекторов ветер крутил снежные столбы, массивные гаки кранов раскачивались, что-то хлопало и скрипело. Широкий въезд на базу казался кладбищем археоптериксов: словно скелеты этих летучих ящеров, всюду возвышались решетчатые фермы панелевозов, умудрившихся вместиться кучно, тесно, вкривь и вкось.

В одной из машин светился огонек, и Правосуд заглянул туда. В роскошной кабине, с местами и сидячими, и спальными, лица еле различались в клубах табачного дыма.

— Вы из бригады Ремигайло? И что делаете?

— Играем в трынку. Присаживайтесь, научим, несложная карточная игра.

— А что с работой?

— Ветер пятнадцать метров в секунду, — ответил за всех солидный шофер, — кранам при таком запрещено двигаться.

— Но возле кранов стоят нагруженные машины!

— Они из порта пришли, а там либо краны не те, либо ветер, а может, отношение к делу другое. Там работают. А тут крановщики хоть и включены в нашу бригаду, зарплату получают повременно, премию — за безаварийность, так какой им смысл шевелиться? Время идет, аварий на простое не будет, сплошная выгода!..

— Тут на Южной базе «нот», — подал голос другой водитель: — «Никудышная организация труда». Машины нам даны отличные, их стране недостает, а мы стоим, хотя всяких контролеров и помощников ходит видимо-невидимо, и вы в том числе. Не вы первый голову ломаете — вон, смотрите, бригадир наш седеть начал, в его-то годы!

Это об Иване Викторовиче, тоже заглянувшем «на огонек». Верно, виски у Ремигайло словно в инее, еще полгода назад такого не было.

— Василий Маркович, — подошел к Правосуду бригадир, — крановщик в будку залез, а включать отказывается. «Нехай, — говорит, — дурных шукают».

— Идем.

Правосуд первым ловко поднялся по узкой лесенке сквозь проволочные обручи. Ремигайло, не отставая, — за ним.

— Ну, как? — с угрюмой усмешкой спросил их крановщик. — А коли я панель нацеплю? Ведь хуже будет!

Кран широко раскачивался, мелко дрожа от напряжения. Ветер угрожающе свистел в его решетчатых фермах.

— Твоя правда, — сказал Правосуд. — Риск слишком велик.

Отсюда была видна вся база, которой Ремигайло отдавал столько сил. Он окинул ее взглядом и вздохнул: всюду коченели неподвижные панелевозы, и только тени, косые тени кранов и столбов, следя за качающимися фонарями, метались по холодным пирамидам панелей.

КОММУНИСТЫ, ВПЕРЕД!

Стройка так велика, что здесь теряется даже масштаб должностей. Вымотанный до предела, иной раз полубольной, Семизоров никак не представляется начальником десяти трестов, включая переросток — «Автозаводстрой». И начальство «Автозаводстроя» приземлено своим обитанием тут же, неподалеку от главного корпуса. А разве можно сравнить Кочета с начальниками строительства самостоятельных ТЭЦ или ГРЭС? Он руководит возведением электростанции, мощность первой очереди которой почти равна Днепрогэсу, а называется всего-то начальником СУ-44, и два года контора его ютилась в вагончике.

…На пороге 1970 года дела на ТЭЦ шли так круто, что я не мог уследить за ходом работ даже на этом, отдельно взятом участке. И у Кочета не имел права отнимать ни минуты.

Я уговорил Марику навестить Кочетов дома. Однако Алексея Николаевича мы напрасно прождали до позднего вечера, а Лидия Васильевна теперь ничего не знала о делах своего мужа:

— Страшно устает Леша, — сказала она, вздохнув. — Раньше всегда сам все рассказывал, а нынче и спрашивать боюсь. Спросишь — сердится, дай, говорит, хоть немного отвлечься. Но разве тут отвлечешься? Сегодня утром пора вставать, Кочет лежит. Подхожу: «Леша, скоро за тобой машина придет». А он: «Да, поставь ее на засыпку, подготовь фронт работ». И смешно, и печально…

Опять мы сидели вместе в этом гостеприимном домике, и невольно вспоминалось давнее, первое мое знакомство с Кочетом и тогдашние его «часы пик». Помнишь, Марика? Именно ты рассказала мне, что в один из тех дней он до того устал, что вечером даже есть не смог. Как только добрался до дому, сразу завалился спать.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— В нашей комнате сидит Лидия Васильевна, тоже гидролог. Она живет неподалеку от нас, мы вместе возвращались с работы, разговорились. Оказывается, она замужем за твоим Кочетом. Они познакомились в экспедиции «Гидропроекта» имени Жука, еще в самом начале строительства гидростанции, а когда поженились, им дали кусок Волги.

— В приданое?

— В приданое! — подхватила ты шутку. — Им поручили снять пятидесятикилометровый участок Волги ниже плотины, а в имущество экспедиции специально для них торжественно включили двухместную палатку. Чудесное свадебное путешествие! Знаешь, сейчас Лидия Васильевна сидит, как и я, ставит на графике точки и считает расходы воды. А когда перекрывали Волгу…

…Была поздняя осень, дул пронизывающий ветер. Иногда сыпал колючий дождь, но и в ясные дни на реке было холодно и неуютно.

С обоих берегов в Волгу вклинивались дамбы, строители готовились к перекрытию прорана. Заканчивалась последняя навигация в русле: весной суда пойдут уже через шлюз. А пока теплоходы, баржи и катера устремлялись в проран, одни вверх по течению, другие — вниз. И всем мешала десятая опора.

С берега на берег над Волгой перекинулась подвесная дорога, по ней в вагонетках катил щебень. Все опоры этой дороги были весьма солидны, однако больше всех десятая, утвердившаяся посреди Волги на мощном бетонном основании. Клыкастая, клокочущая река стремилась в проран и с ревом набрасывалась на десятую.

Вода мчалась со страшной скоростью, но определение «страшная» может удовлетворить только литератора. Строителям нужно было точно знать, какова скорость воды у десятой опоры. Поэтому катер ежедневно буксировал сюда суденышко гидрологов. Дощаник согласно инструкции вставал на якорь, и пеньковый трос его натягивался, как струна. Вертушка с тяжелым грузом уходила в воду и частым тревожным звоном сообщала о скорости стремнины.

День за днем сужался проран, менялся фарватер, посреди которого торчала глыба десятой опоры, и дощаник перед ней — скорлупка под зеленым «флагом водяного», как прозвали его на флоте. Под таким флагом ведут водолазные работы, такая посудина дороги не уступит, обходи, как умеешь. Капитаны судов, пройдя мимо дощаника, отирали пот: даже на осеннем ветру они взмокали от напряжения.

И один из капитанов ошибся. Седоволосый, с морщинами, глубоко врубленными Волгой в дубленое ветром и солнцем лицо, капитан не справился со своей самоходной баржей.

Ему дали отмашку флагом.

Он понял. Все могло, все должно было обойтись благополучно. Но капитан решил «для верности» немного отвернуть в сторону.

Волга только этого и ждала. Едва самоходка показала струям свой длинный бок, они яростно набросились на баржу и, разворачивая ее, потащили бортом на десятую, на дощаник.

— Трос! Руби трос! — крикнула Лидия Васильевна парню, стоявшему рядом с ней.

Парень был задиристый, боевой. Он всегда подтрунивал над остальными. Послушать его — он мог бы переплыть Волгу в ледоход, самого Нептуна потаскать за бороду. Парень сделал три шага к будке, за топором, но вдруг увидел неумолимо надвигающуюся баржу. Замешкался. Попятился. Отвернувшись и закрыв руками лицо, неожиданно, развернувшись, как пружина, прыгнул в воду, все силы вложив в этот отчаянный прыжок, — дальше, дальше от страшного места!

Стеной выросла над дощаником самоходка. Хотя все это были мгновения, Лидия Васильевна успела разглядеть и навсегда запомнить искаженное ужасом бессилия морщинистое лицо седого капитана, перегнувшегося через борт: он уже ничем не мог помочь, никому, ничему! Еще она успела кивком головы разрешить Мише и Коле попытаться вскочить на этот высокий борт, но они падали обратно, и руки их были изодраны в кровь шершавым железом борта.

Самоходка налезла на дощаник, косо вздыбив суденышко, подминая его под себя. Все, что было на палубе, покатилось в воду. Только двое мужчин с окровавленными руками да их начальник, женщина-инженер, старались удержаться, цепляясь за что попало.

Мелькнула отчетливая и спокойная мысль, как бы уже со стороны: «Кто же позаботится о сыне? Алексей всегда занят, плохо будет Сереже без матери. Ну, бабушка приедет с Алтая…».

Дощаник уползал под баржу.

И тут трос лопнул. Самоходка прошла рядом с опорой, но не задела ее. Уцелела и баржа, и опора.

За дощаником выслали катер, взяли его на буксир. Трусливого смельчака, которого унесло по течению еще ниже, тоже удалось выловить. Где-то все они отогревались, на чем-то Лидию Васильевну доставили домой — это в памяти не осталось. Почти сутки она проспала, а на вторые вышла измерять скорость. К десятой опоре…

Ты рассказывала мне об этом вдохновенно, с широко раскрытыми глазами, так, словно сама все это видела и пережила. И я радовался: наконец-то ты соприкоснулась с подлинной романтикой выбранного тобою дела. С героизмом, с борьбой.

Потом ты меня познакомила с Лидией Васильевной — милой, скромной, склонной к полноте женщиной. Чуть пойдет побыстрей — одышка, частенько после работы приходится заглядывать в поликлинику… Может быть, нелады с сердцем и начались у нее после десятой опоры?

Но это не пугало тебя. Наоборот! Ты увидела возможность подвига для любого человека, каким бы скучным ни казалось его ежедневное дело. И поняла, что романтический взлет в наши дни подготовляется кропотливо собранным опытом или систематически полученными знаниями. Без этого кто же спросит у тебя, какая скорость в проране? А для ответа на этот вопрос нужно стать на якорь у десятой опоры. Необходимо! И придется стать.

Тогда я был так уверен в тебе, Марика! А теперь? Хотя ты давала слово Лидии Васильевне, что обязательно поедешь на зимнюю сессию в институт, сдашь «хвосты», ты сидела в гостях у Кочетов колючая, настороженная… Маляром и штукатуром ты стала неплохим, об этом мне говорила и Тоня, и твой прораб. Да недостаток опыта сказывался — уставая больше, чем подруги, ты все же отставала от них. Но ты добивалась высокого качества работы, почин Валентины Савиновой «работать, как мастера труда» был близок тебе и понятен. Кроме того, ты умела читать инструкции — увы, как часто остается словами то, что мы говорим и пишем! А ты добивалась использования механизмов и приспособлений, даже внесла вместе с подругами рацпредложение о замене строительных лесов…

Но сейчас ты чувствовала себя дезертиром и бросалась в атаку, не дожидаясь расспросов:

— Теперь у меня настоящее, живое дело! Мы, маляры, украшаем все, до чего только дотронемся! Это радость!

— А помнишь, как ты обследовала здешние берега, наблюдая за их размывом? Усталая, охрипшая, нос от загара облупился, а тоже ведь радовалась!

Марика возбужденно продолжала свое, почти с неприязнью глядя на бывшую подругу:

— Говорят, я прирожденный маляр. Работа интересная, заработок повыше, и тоже есть свой героизм, хотя не приходится тонуть под баржами или около…

— Конечно, если гидрология так разонравилась… На автозаводе всем дела хватит.

…На автозаводе дела хватало всем.

Когда ударили морозы, над крышей возвели брезентовые шатры, и под ними наклеивали кровлю, задыхаясь от дыма и копоти, от жаркого духа мастики.

Чтобы ввести в строй первую очередь автозавода — треть его полной мощности, нужно было не только пустить первую из трех ниток сборочного конвейера, достроить не только главный корпус, но и десятки других, каждый из которых невелик лишь по сравнению с главным. Это литейные заводы, современные, по последнему слову техники оборудованные кузницы, это комплекс разнообразнейших производств, объединенных одной площадкой и единой задачей: обеспечить деталями выпуск автомобилей. И каждый из этих «заводов в заводе» поднимался, мужал.

Прихорашивался, обживался и прессовый корпус. Длина его — восемьсот метров, ширина — около трехсот. И всюду шел монтаж, виднелись конторки, среди них одна с ярким щитком «ФИАТ», занятая шеф-монтажниками, итальянцами. Строительные работы были еще не закончены, а механизмы не любят такого соседства, и, чтобы уберечь от пыли уже смонтированные прессы, на них накинули прозрачные пленки, ниспадающие свободными причудливыми складками. Сквозь эти «плащи» просвечивали зеленоватые плоскости прессов, казавшихся оледенелыми айсбергами, неожиданно вплывшими в корпус.

И как у айсберга лишь часть его возвышается над водой, так и здесь под уровень пола уходило многое. Оказывается, эти тяжелейшие прессы стоят не на привычных фундаментах, а на переплетении мощных железобетонных балок: под ними, в подвалах, пролягут конвейерные линии для удаления отходов. Конструкции там сложные, к ним и Тугров с друзьями руку приложил. Да и не только руку — здесь работа берет человека целиком.

Пришла пора строителям уходить подальше от прессов, конечно, закончив свои работы полностью. Немыслимо было ставить на каждый участочек разом узких специалистов всех профессий, жизнь потребовала универсалов. Одним из первых вызвался Тугров, его разросшаяся бригада без толчеи и неразберихи принялась доделывать и стальные конструкции, и фундаменты, и полы возле них — начисто, до конца, в три смены. А сам Тугров проводил здесь круглые сутки, лишь на считанные часы пристраиваясь вздремнуть тут же, у себя в бригадном вагончике-обогревалке. Был Арсений неплохим организатором, да и своими руками делал немало, не хватаясь за лопату или вибратор, но принимая на себя работу посложнее, особенно если приходила нужда смонтировать какую-нибудь конструкцию на высоте. В этих случаях Тугров поручал всю беготню кому-либо из своих звеньевых, а сам поднимался на каркас, на колонны.

— А то имеются риски забыть, что ты высотник и навеки потерять свою высокую квалификацию, — объяснял Арсений. Правда, сложные подвалы прессового корпуса бетонировали сразу несколько бригад, и как ни старался Арсений с товарищами, они так и не опередили ни молодежную бригаду Боркова, ни коллектива Комбарова, получавших и вымпелы, и премии, и звания передовых. Надежда выбиться «в самые заметные» становилась все слабее: столько разных дел шло вокруг, и так славно работали ребята, что и сам Арсений в конце смены забега́л ими полюбоваться.

Я встретил Тугрова возле готового ожить пресса. На самом верху, за каймой шин и ограждений, раскрашенных в косую, как на бортике авиаконверта, полоску, словно на капитанском мостике, четверо монтажников укрепляли электромотор. Ниже маслянисто поблескивали стальные штанги и цилиндры, среди которых тоже виднелись слесари. Еще ниже, под надежно заблокированной многотонной махиной штампа, стоя на четвереньках и склонившись друг к другу головами, шестеро парней укрепляли какие-то ролики и болты.

Кивком головы поздоровавшись со мной, Тугров указал на монтажников:

— Крупные своего рода специалисты. Заводчане. Прошлым летом их навызывали, итальянскому обучили, но вместо далеких заграниц сунули в нашу «Стальконструкцию» по совершенно низкому разряду. Знаете такое короткое слово «ВАЗ»?

— Конечно: Волжский автомобильный завод.

— Это всем общеизвестно. А они тогда грустно объяснили его по-своему: «Вызвали, а зачем?» — или даже: «Вот вам, аболтусы, и загранка!»

— Слово «оболтус» начинается с буквы «о», — заметил я.

— Ну что вы, право, разве главная суть в букве? Шутили они так, и с полной, скажу, определенностью — невесело шутили. Однако вскоре оказалось, что парни они более-менее, даже есть с высшим техническим образованием, так что справлялись и у нас…

Тугров многого недосказал: промучившись недельку в подсобниках, эти заводчане собрались в одну бригаду и решили утереть нос хозяевам — монтажникам. Принимая сложные задания, разрабатывали приспособления, подмости, системы блоков, благо, действительно, были среди них и механики, и технологи. Конечно, на результатах это не замедлило сказаться. Утерли нос. Тому же Тугрову.

— Я их всех знаю. Слева — Кожемякин, потом Колька Ревин, правее — Мочалов, Домненко…

Мочаловцы… Рассудительный, аккуратный во всем крепыш Валентин Мочалов, с виду больше похожий на оперного певца или научного работника, чем на бригадира из двадцать восьмого, ремонтного цеха; бледнолицый интеллигентный Володя Домненко, смахивающий на вдохновенного художника; Николай Ревин с открытым и энергичным лицом передового рабочего, подлинного представителя нашего рабочего класса…

Я любуюсь их слаженной работой и, как на многих участках автозавода, удивляюсь: «по форме» совсем другие наши организации должны вести монтаж прессов, другие должны бы и налаживать их, и пускать. Ну что ж, придет время, и станут мочаловцы работать на ремонте. А вот сегодня они — наладчики, вчера монтировали пресс, а год назад помогали строить корпус. Многое в нем прощупано их руками, поднято с их помощью.

Так всюду на ВАЗе вместе со стенами поднялся и окреп слаженный производственный коллектив…

Леня Бойцов неожиданно оказался на ТЭЦ.

Сложное было положение на этом объекте. Недоставало монтажников и строителей, хотя ведущие здесь работы подразделения многих трестов мобилизовали все свои силы. Тогда партийный комитет «Куйбышевгидростроя» направил им на помощь бригады коммунистов, возглавленные такими опытными мастерами своего дела, как Николай Зенков и Александр Шторм.

Ничего особенного эти бригадиры не выдумывали, просто их бригады всегда выполняли порученное дело. Но разве это — просто? Разве этого мало?

Бригадиры командовали необычными отрядами, из разных управлений были собраны под их начало представители четырехтысячной партийной организации КГС. Зенков и Шторм повели коммунистов на ТЭЦ — бетонировать фундаменты турбогенераторов, монтировать сложные конструкции из сборного железобетона, достраивать уникальную градирню. Коммунисты несли сюда не только опыт и умение, но и самоотверженность, твердую решимость выполнить поставленные задачи во что бы то ни стало! А кто из них находил время для шутки, кто был невозмутимо суров — это уже дело характера. Леня Бойцов, чуть ли не самый молодой здесь, еще даже не член партии, а кандидат, был предельно серьезен.

Ему не поручали работ, требующих особо высокой квалификации. Нет, он и тут укладывал бетон. Только конструкции ему были доверены изящные, ажурные, где каждый огрех в бетонировании мог в дальнейшем повести к тяжелым авариям. И прежде чем взяться за вибратор, Леонид стальным прутом прощупывал между стержнями арматуры каждый камешек, каждую щебенинку, ожесточенно вороша подвижную серую массу, пока она не заполняла опалубку надежно и полно, чтобы потом превратиться в добротно-единое целое.

Леониду было тесно и неудобно ворочаться в узкой щели, где его стискивали уже смонтированные трубопроводы, какой-то вентиль все время впивался в бок, а выступ стены мешал размахнуться. Больно ушибая локоть об этот выступ, Леня чертыхался: конечно, в свое время и эту работу можно было выполнить легче и удобней!.. Но не сейчас о том рассуждать.

Выполнив одно задание, Леня сразу получил другое. Он попал на градирню, где электролебедка легко вздымала на монтаж тяжелые щиты для обшивки. Вздымала-то легко, но в градирню прорвалась вода, и хотя кто-то уже готовил насосы и траншеи, многие сутки ушли бы в ожидании ее откачки. Бригада Шторма решила: медлить нельзя, на то и посланы сюда они, коммунисты. И Леонид взвалил на спину щит и одним из первых понес его к лебедке, шагая по колено в ледяной воде — когда стиснешь зубы, даже ноги не стынут от холода. А второй, третий, десятый щит — те пошли уже легче.

И, как его отец, тоже коммунист, идя в атаку, писал на броне тридцатьчетверки: «Победа или смерть!», так и Леонид мелом царапал на своих щитах те же слова. Встанет щит на место, высоко над землей, никто никогда не увидит бойцовской надписи. Но ведь и писал не на показ, а для себя…

Требовательный и придирчивый Кочет появлялся здесь нередко, но распоряжений не отдавал. Торопить эту бригаду было нелепо, с первого взгляда становилось ясно, что работа идет на втором дыхании, за пределами человеческих возможностей, только успевай обеспечить материалами. Приезжали, иной раз заполночь, Семизоров, Кашунин… Они тоже не агитировали, не торопили, но их присутствие помогало: уж если и командиры рядом с тобой, ночью, в воде и в грязи, — значит очень важен твой участок фронта.

Однажды вечером приехал Строев, помог не только головой, но и руками: посоветовал крепить щиты иначе, надежней и проще, да сам и показал, как именно. Будто заправский такелажник, управлялся с ломиком и с тросом. Не выходя из воды, закурил, привычно пряча в ладонях огонек спички, хоть ветра в градирне не было. Узнал Бойцова, улыбнулся ему, сочувственно кивнул: понимаю, мол, трудно, но что делать? А Леонид в ответ коротко махнул пятерней: ладно, дескать, не тревожьтесь, будет сделано.

И Строев уехал домой.

В прихожей его встретила по-праздничному нарядная жена. Разглядела, всплеснула руками:

— Боже мой, Витя, в каком ты виде? Даже сегодня!

А за столом сидели друзья Строева, как видно, не первый час. Старательно делая вид, что не замечают вошедшего хозяина дома, они обращались к его фотографии:

— Ваше здоровье, Виктор Петрович! С днем рождения!

Стало неловко. Как же это вдруг о собственном дне рождения забыл? И обрадовался: а вот друзья не забыли!..

Не только руководители приходили к градирне. Далеко за пределы ТЭЦ разносилась слава о работе коммунистов, и под вечер тянулись сюда строители: одни — поучиться, другие — полюбопытствовать.

Побывал на градирне и Тугров.

Скажи ему кто-нибудь, что он завидует Леониду, — поднял бы такого на смех: есть чему завидовать! Но душу щемило: не его, Тугрова, включили в бригаду коммунистов, а Леньку. Ясное дело, бригадирствовать там есть кому, а рядовым Тугрова поставить нельзя, это все равно что разжаловать, но вот, поди ты, щемило: без Бойцова не обошлись, без Тугрова обходятся!

— Схожу посмотрю на Леньку, — объяснял он друзьям. — Довыдвигался, добегался, своего рода человек, угодил в воду! Пойду выражу ему мое сочувствие…

Но Леониду на градирне сказал иначе: задержался, мол, а сюда дежурка позже приходит, вместе поедем домой.

— Сейчас, Арсений, еще три щита. Для ровного счета.

— Валяй, я подожду. Разве Тугров не понимает?

Но ждать в сторонке было не в его характере. Он помог Леониду взвалить на спину щит, хотя тут же подумал: «Зря сунулся, только ноги промочил». Но ведь и Ленька, и остальные весь день тут бултыхаются! И еще отметил про себя Тугров, что дежурка пришла, а никто к ней не побежал. Сознательные собрались, есть на что с интересом посмотреть…

Уже в фургоне дежурки Арсений вытащил из кармана четвертинку нагревшейся и от этого достаточно противной водки, сам пригубил и Леню заставил отхлебнуть.

— Раз уж у тебя фронт, принять сотню граммов — естественное требование обстановки, а то налицо возможность схватить простуду и воспаление. Работаете вы здесь красиво, Леня, однако… Давай я тебе анекдот расскажу: кончают ребята свою довольно среднюю школу, и учительница задает вопрос — кто кем хочет стать? Половина метит в космонавты, остальные — в инженеры и в доктора, причем лучше бы в доктора наук. А один паренек режет впрямую: хочу, говорит, в пенсионеры.

Леня громко рассмеялся, и Тугров взглянул на него в упор:

— Смешно? Да, но только на первый невнимательный взгляд. Бесконечной чередой, в поту и труде проходят молодые годы, и лишь тогда, когда нет уже у тебя особых потребностей, приходит долгожданное пенсионное обеспечение. Нет, нужно наоборот.

— Кто же тебе даст пенсию в тридцать лет? Этакому быку!

— Зачем непременно пенсию? Можно и умней. Портрет на Доске почета видал? Тугров! В газетах читал? О Тугрове! Скоро Тугрова за одну фамилию будут оплачивать по высшей марке и в президиумы сажать. А ты? Жизнь, Ленька, коротка, и зря ты суешься во все дырки. Ты на своем законном рабочем месте, не давай себе отдыха, добивайся, чтобы тебя заметили, в пример поставили, дали достойную квартиру и полное признание. А там можно и отдохнуть, не насилуя свои умственные и физические способности, все блага тебе по привычке пойдут.

— Сеня, это что же — герой на короткую дистанцию? Когда будет опыт, умение, сноровка — в кусты? Дурацкие твои речи! Да и сам ты разве так живешь?

— Так! Вот выбьюсь в самые заметные — и хватит, филонить начну, купоны буду стричь!

— Не верю, — тихо ответил Леонид. — Ты лучше.

Уезжала на сессию Марика, но столько событий происходило вокруг, что я спохватился лишь дня за два до ее отъезда. Друзья и подруги Марики, прощаясь, огорчались:

— А как же диспут о широте взглядов, о дружбе с природой, о человеке будущего? — спрашивал Леня. — Ты же сама предлагала, ты основной докладчик! Может быть, твой отъезд можно отложить?

— Ах, без тебя Арсений на мне не женится, — совсем уж нелогично сетовала Оля. — При тебе еще мог бы жениться, хоть с досады… Или ты что-нибудь придумала бы… Возвращайся скорей!

— Марика, а наше рацпредложение? Неужели ты уедешь, не дождавшись результатов?

Узнав, что Марика уезжает, Тугров собрался проводить ее до аэродрома. Но Марика обманула его, уехав вместо среды во вторник. Она опаздывала, мы едва застали ее междугородний автобус. Пользуясь исписанной конституцией вокзалов, я расцеловал ее, но сказать успел только одно: «Пиши!»

И еще смотрел вслед автобусу, когда до моего плеча дотронулся Вася Кудрин:

— Вам не на автозавод? А то садитесь, довезу. За так довезу, попутка.

Он распахнул дверцу своей новой машины с шашечками такси на боках. Был он по-прежнему круглым и румяным, как колобок, успевший уйти и от бабушки, и от дедушки. Едва набрав скорость, спросил:

— Куда же Марика уехала?

— В Ленинград, на сессию.

— Вернется?

— Да, обязательно.

И вдруг мелькнуло сомнение: вернется ли? Уж очень обстоятельно прощалась Марика со всеми.

— Слыхал я, в общежитии она живет? — не унимался Вася.

— Да, в общежитии.

— Ушла, значит? Я так и думал, молодежь теперь вся такая, никакой благодарности. А что, слыхал я, опять каких-то чертежей на заводе недостает?

— Не знаю. Проект приходит частями, но в срок.

— Зря говорить не станут. Тут всегда так, они только на людей жмут, а сами шаляй-валяй.

— Вася, кто это «они»?

— Известно кто — начальство. Им что, зарплата идет, дело чистое, ручки в брючки — и гуляй.

— Да знаешь ли ты… — У меня перехватило дыхание, но я взял себя в руки. — Ты и представить себе не можешь, какая нагрузка у этого самого «начальства»! Зачем такое нелепое разделение на «мы» и «они», словно это… — Я остановился, подбирая слова.

— Знаю, — не дождавшись конца тирады, обронил Кудрин. — Возил. И жен их, между прочим, возил, то в ателье на примерку, то на базар, за всякой овощью.

— Наверно, бывают исключения…

— А я не спорю, наверно, бывают исключения, — перевернул он мои слова и сказал примирительно: — Давайте и я взгляну, что на заводе делается, давно не был.

Мы вместе вошли в главный корпус, в первую его «треть», где уже красовался участочек конвейера с ярко-оранжевыми трубчатыми захватами — они будут нести собираемый автомобиль вдоль главного корпуса, пока машина сама не встанет на колеса. Поблескивала металлом окрасочная линия. Примерно полтора километра пройдет кузов автомобиля внутри этих камер, где операции многочисленных чисток, промывок, сушек, грунтовок и окрасок будут производиться автоматически. Поблескивали круглые, надежно остекленные иллюминаторы, необходимые для наблюдения снаружи за ходом процесса, сверкали три отсека линии, со своими мостиками и поручнями, как военные суда, готовые в любую минуту ринуться в бой.

— Да-а… — протянул Кудрин. — Вон сколько, оказывается, понаделали делов…

И вдруг у него, такого благополучного и процветающего, дрогнул голос: рядом был, а сотворено это без него!

— Я поеду, — горько сказал он, даже не стараясь бодриться. — Прощайте, клиент меня небось заждался, спешу по вызову…

А я шел дальше, шел невероятно длинным корпусом, вглядываясь в напряженные, одухотворенные лица работающих здесь людей. Может быть, и среди них еще затесался какой-нибудь стяжатель и приспособленец. Но у подавляющего большинства главное — отношение к своему труду — новое, коммунистическое.

Остальное — приложится.

Почти во всю длину корпуса бесконечным строем вставали ящики с оборудованием — в один ярус, в два, в три, с надписями на разных языках. Чем ближе к концу, тем меньше становилось смонтированных машин, тем больше нераспакованных ящиков. Но и здесь крышу над головой уже возвели, и несмотря на морозность ясного дня, в будущих цехах шасси было тепло. Фонари крыши раскладывали по готовым и неготовым полам одинаково ровные полосы мягкого света; от свежего бетона, а кое-где и от разрытой еще земли поднимался легкий туман, и пронизанная лучами солнца дымка, смягчая, стирая контуры, окончательно скрывала границы здания.

Всюду трудились люди, едва различимые в удивительных здешних масштабах: внизу, в котлованах для фундаментов оборудования, на фермах, у меня над головой, на бойких автопогрузчиках, в кабинах кранов, самосвалов, тракторов…

Лавируя между станками и фундаментами, подъехала «Волга», и вышел из нее Строев, как всегда, в ослепительно белой рубашке. Поздоровался, сказал негромко, словно выдавая секрет:

— Все время сроки кажутся фантастическими, но уже есть уверенность, что выдержать их удастся. Есть!

— Виктор Петрович, у меня к вам столько вопросов…

Он смотрит на часы: приближается «получас», выделенный Поляковым для этого цеха. Но сколько-то минут еще есть…

— Когда будет автомобиль? К столетию Ильича должны собрать. Хоть одну штуку, но по-настоящему, на конвейере! Обязаны успеть: выдал детали кузова прессовый цех, сварочный собрал «черный кузов», через месяц кузов уже пройдет окрасочную линию, месяца четыре уйдет на мотор, а там — готова автомашина!

— Стоило ли покупать технический проект заграницей? Да! Мы купили весьма прогрессивную технологию. Наш завод будет выпускать по одиннадцать автомобилей в год на каждого работающего, вдвое больше, чем на старых наших заводах. Фирма «Фиат» предоставила нам проект своего конвейера с накопителями. С тех пор как они внедрили такой у себя, их заводы работают бесперебойно. Вот смонтируем — увидите.

— Виктор Петрович, что сейчас тревожит вас больше всего?

— Головоломок много, только успевай решать… Простите!

Аудиенция закончена: минутная стрелка проскочила очередной круг, и, как говорится, «с последним коротким сигналом» машина пунктуального гендиректора появилась вдали. Строев прощается, бросая мне на ходу:

— ТЭЦ очень беспокоит, трудно будет пустить агрегаты к новому году… С жильем пока отстаем…

Разговор о строительстве жилья шел и в парткоме КГС: отставание серьезное, люди прибывают, селить негде, больше двух тысяч семей живут по общежитиям. Конечно, тут и я воспользовался случаем, чтобы привести пример Лени и Тони.

Кашунин и Суворов выслушали меня сочувственно. Суворов записал фамилию молодой пары, а Кашунин сказал:

— Досаев мне уже о них рассказывал. Пускай Бойцов зайдет.

— Он… не хочет. Говорит: «Мы еще не заслужили. А сына будем закалять».

Кашунин удивленно поднял брови:

— Ну пусть зайдет Бойцова.

Заметив кого-то на улице, быстро приоткрыл окно, крикнул: «Вячеслав Иванович, зайди-ка!..» — И снова обернулся ко мне:

— Вы вот о чем напишите — итальянцы предложили: господа, временно отсеките часть завода, не стройте ее, детали шасси пока у нас купите. Нет, говорят, такой силы, чтобы выполнить подобный объем работ за несколько месяцев. А сила нашлась, успеваем всюду, где нужно. И ТЭЦ пустим. Весь коллектив задачу понимает. Бесстрашные есть мужики — хотя бы Досаев. Как работает! Песни бы о таком писать! Послушайте, что к нам все прозаики ездят? Не знаете ли вы поэта, хоть плохонького, сюда бы заманить?

— Плохонький есть — к вашим услугам.

— Ну? Напишите-ка вы нам песню, а?

— Попробую…

Входит один из лучших пропагандистов, начальник СУ-11 Вячеслав Иванович Таланов, и снова идет разговор о главном корпусе, о сроках, о людях.

— Может быть, и у нас организовать бригаду коммунистов?

— Ты еще по линии административной не все сделал, — отвечает Кашунин. — Ты сделай все возможное.

— Возможное все сделано, — веско бросает могучий, круглолицый Таланов. — Робустов, Олексеенко, Корсаков — что с ними делать по административной линии? Если воспитать такую сознательность, как у них, в каждом, сделаем и невозможное!

— Ты меня агитируешь? — смеется Кашунин. — Ну, не торчи столбом, садись, будем думать вместе.

И они намечают следующий этап наступления, никак не предполагая, что через полтора года Кашунина изберут председателем горсовета, а его место в парткоме займет именно Таланов, чтобы все так же поднимать коллектив на «невозможное».

А в соседней комнате, у Геннадия Суворова, довольный Ремигайло рассказывает о том, как удалось уговорить шоферов увозить каждую поднятую краном панель.

— Я объясняю: конечно, так мы на заработке прогадываем, но только первое время. Разберем базу — наверстаем и в деньгах. Если мы, шоферы, ее не разберем, кто за нас это сделает?

— Из тебя, Иван Викторович, вышел бы неплохой партийный работник, — вслух думает Суворов.

— Какой из меня партработник! Я ведь оратор-то плохой. Я шофер.

— А я инженер-электрик…

Он прощается с бригадиром и снова склоняется над Положением о проведении ударных месячников на строительных объектах ордена Ленина «Куйбышевгидростроя», оказавшихся «наиболее эффективной формой мобилизации коллективов для решения главных тематических заданий строительства и монтажа, а также ввода объектов в эксплуатацию…». Сказано точно, но поярче бы!..

— Разрешите войти? — раздается стук в кабинет.

— Заходите!

…Долго не гаснет свет в окнах парткома. Нити, протянутые к сердцам человеческим, сходятся здесь.

В новогоднем номере «Гидростроителя» появилась моя песня, точнее — стихотворение, потому что песни без слов бывают, а вот без мелодии — никогда. Я-то сам напевал ее примерно на мотив «Степь да степь кругом…», но это дело мое личное.

А текст получился такой:

Троллейбусы идут в степи вчерашней,

в глухой, где замерзали ямщики.

Над ВАЗом небо в заревцах нестрашных,

и к морю добегают огоньки.

У Жигулей, на стройке, на просторе,

друг друга полюбили мы с тобой,

влюбились в гидростроевское море,

и в наш завод, и в город голубой.

Как памятник строителям-героям,

повсюду наши здания стоят.

Давай на всякий случай загс построим,

на всякий случай нужен детский сад…

Такие же упорные ребята

тут встретят много-много новых лет,

как мы встречаем год семидесятый —

встречаем юбилейный год побед!

Был у песни и припев:

Но пускай

не забудут горожане:

не сами вырастают города!

Мы тут в автобусах

друг друга жали,

месили грязь

и мерзли в холода.

Порой к металлу

руки пристывали,

но —

рук не опускали никогда!

Однако в то время кое-кто из моих героев едва не опустил руки.

Во второй половине декабря на ТЭЦ многие проводили по нескольку суток подряд. Кочет ночевал на станции редко, но с утра всегда был на месте, хотя домой приезжал и в два часа ночи, и в четыре…

Многодневный штурм подошел к концу 31 декабря. В 21 час 03 минуты на ТЭЦ автозавода закрутился первый турбогенератор, причем воду для него получили уже не по временной схеме, а от водозабора: на днище железобетонного «стакана» (того самого, размером с купол Исаакиевского собора) утвердились шестигранники насосов, погнавших по трубам волжскую воду.

Авария случилась именно здесь. 3 января прорвало клапан переключения, вода хлынула в «стакан», дренажные насосы откачать ее не смогли, и затопленный водозабор затих. В одном из вспомогательных зданий ТЭЦ, из швов и щелей плохо забетонированных тонкостенных баков тоже хлестала вода, затопляя площадку. Турбину пришлось остановить.

Остановка ТЭЦ лишила тепла ту часть голубого города, где отопление успели переключить на постоянную схему. Заселенные квартиры приняли удар мужественно, там были живые люди, электроплиты, «жилой дух». Подготовленные к сдаче дома тоже легко было спасти, но малочисленные дежурные даже не смогли отыскать ключи от запертых квартир, не смогли спустить из батарей воду. Рвалось там, где тонко.

На водозаборе за тридцать шесть часов откачали воду, сменили подмоченную аппаратуру и ненадежные прокладки. Начальника эксплуатации менять не стали: отлично знает сооружение, пришел сюда одним из первых. Но строгий выговор он получил.

На ТЭЦ авария была серьезней. Найти пути утечки воды из железобетонных баков не так-то просто, это ведь не сквозные дыры, а сложные ходы внутри давно окаменевшего бетона. Чтобы «вылечить» сооружение, нужны были очень умелые и самоотверженные люди.

Вызвали бригаду Шунина. Осматривая баки, все суровее становился Михаил Федорович. Вода окружила центральную насосную, нашла дорогу в машинное отделение. Ручейки и потоки застыли на морозе причудливыми наледями, а вода все равно пробивалась.

Две недели проводила «лечение» бригада Шунина, не ожидая указаний, что и как делать, забывая про отдых и сон.

У Шуниных четверо детей, все школьники, но не от членов семьи было тесно в эти дни в квартире бригадира. Тут собирались жены бетонщиков, иные с младенцами на руках, дожидались сообщения — как там, на баках? Приедет кто-нибудь ночевать? Когда?

На ТЭЦ побывал даже заместитель министра. Шунина похвалил, Кочета пообещал снять с работы за недосмотр. И когда Михаил Федорович доложил, наконец, Кочету, что работа закончена, тот, осунувшийся и измученный, ответил:

— Спасибо, профессор!

Профессор! Он сказал: «Готово, больше не просочится!» Баки заполнили вновь. На этот раз проверять отправилась исследовательская группа КГС. Убедилась: сооружения надежны, утечки нет нигде.

Вот и все. Шунинцев перебросили в чугунолитейный цех на сооружение фундаментов под печи Людвига («Сложные конструкции, капризные, а работу у нас будут принимать немцы, из ФРГ, эти печи они поставляют»). А сам Шунин ушел в отпуск, но не стал брать предложенных ему путевок, потому что «извелся бы там, изнервничался — как работа идет?» И теперь начальник участка прямо с объекта приезжал к нему домой и увозил в цех. Фундаменты печей Людвига, действительно, капризные, нужен хозяйский глаз.

— Без вас не обошлись бы, Михаил Федорович?

— Самому мне не обойтись… А ребята опытные, грамотные, есть даже свой техник, Гнетнев.

— Вы техник? И с дипломом — в бригаду?

— А что особенного? В бригаде этой я все время был. После работы бегом на занятия. Пять лет бегал. Ничего, окончил. Зато теперь — кругозор!..

Бригадиру приносят повестку: завтра к двенадцати часам просят явиться в Дом культуры на совещание партийно-хозяйственного актива. Туда, на актив, прихожу и я. В докладе начальника строительства встречаю много знакомых фамилий. Узнаю, что «на ТЭЦ ВАЗа из-за брака, допущенного при строительстве сооружений водооборотного цикла, пуск первого агрегата был осуществлен по временной схеме» и что основной виновник этого — товарищ Кочет А. Н.

Среди лучших бригадиров, чей опыт нужно перенимать, называют Михаила Шунина. Он сидит здесь же. В отличном темно-синем костюме, солиден, совсем не похож на когда-то увиденного мною торопыгу.

И еще я слышу, что замечательных результатов в своей работе достигли такие-то товарищи, и первым начальник строительства называет бульдозериста Героя Социалистического Труда Петра Досаева.

Южной базы я не узнал: работа идет спокойно, и конторке малолюдно, даже Тоню отсюда куда-то перевели, сидит один диспетчер.

— Разобрались? — удивился я.

— Пока порядок. Одного боюсь: неужели и в новую навигацию в спешке все перепутаем?

— А Ремигайло здесь?

— Нет, он свое сделал, его комплексная расформирована. Иван Викторович новую собирает, опять на самосвалы.

Значит, все-таки решил Ремигайло головоломки Южной базы! Он решил их, получая радость от каждого, даже маленького улучшения, как математик наслаждается не выведенной формулой, а самим процессом ее вывода. Тяжкая, необходимая работа шла все время, порядок наведен совместными усилиями многих людей. И наведен настолько радикально, что и писать о Южной базе не следовало бы, если б не другие, столь же незадачливые хозяйства, существующие, к сожалению, на иных перекрестках нашей хозяйственной деятельности.

Панели, вывезенные бригадой Ремигайло, были собраны в дома, впервые в Тольятти жилплощадь распределялась немножко щедрее. Разумеется, опять выделяли квартиру семье Ремигайло, но бригадир привычно заявил:

— Вот спасибо! А то у меня один шофер совсем извелся. Ему и передадим, как раз в моем списке он сейчас первым стоит…

Однако тут события развернулись неожиданно: вмешались партком и завком ВАЗа, особенно Правосуд: «Как, Ремигайло, вынесший на своих плечах такую тяжесть, останется в старом городе, в комнатушке? Не берет у КГС — выделить квартиру из фонда завода!»

Тут обиделись партком и постройком КГС, особенно Кашунин: «Неслыханное дело, что за подачка? Сами дадим, а Ремигайло уговорим!..»

Жаль, что не часто мы имеем возможность затевать споры за честь предоставить жилье хорошему человеку, хорошему труженику!..

Победил автозавод. Появилось решение: «Учитывая большие заслуги И. В. Ремигайло…».

— Не мог тут отказаться, — говорил мне Иван Викторович, когда я заглянул к нему на новоселье. — Ну, отказался бы — и что? Все равно в нашу бригаду эта площадь не попала бы. И ведь как человек устроен: на старой хорошо помещались, здесь тоже вроде бы лишнего места нет… Жена уже огорчалась, что погребов нет, картошку в старом городе у знакомых оставили… Но в общем-то она счастлива, Аня!

Аня была счастлива откровенно, по-детски. Она взяла в своем стройуправлении отпуск и принялась добавлять последние детальки к великолепию своей квартиры: флакончики, салфеточки, занавески…

Соседка Ремигайло уже успела переклеить обои на свой вкус: вместо старательно подобранных Аллой Борисовной и ее подругами бежевых и коричневатых, в тон полу, в одной комнате поклеила голубые, в другой — кремовые с красными розами. Ане больше нравились яркие и пестрые соседские комнаты, но что-то останавливало ее, какая-то прелесть угадывалась в строгости, заданной художниками, переклеивать обои она не стала. После их малосемейки четырехкомнатная квартира на Революционной улице была бесконечно хороша.

С утра, когда Иван уходил на работу, а дочки убегали в школу, Анна открывала двери во все комнаты, и в кухню, сама садилась посреди прихожей на стул. Если медленно поворачиваться, поочередно заглядывая в комнаты, они проходят перед тобой, как страницы сказки. И гостиная, у которой лоджия выходит во двор, на запад, и спальня, и мамина комната, и та, что отдали повзрослевшей дочке, ученице десятого класса, где лоджия выходит на восток и сейчас, утром, вовсю светит солнце.

Было и так: вернулась мать из магазина, начала искать Анну. Та сидела перед зеркалом — ведь в такой квартире самой тоже хочется быть красивой и прибранной, — а дверь ее заслонила. Мать ходила-ходила из комнаты в комнату, да как взмолится: «Анна, отзовись же, где ты есть?!».

Первые агрегаты ТЭЦ дают свет и тепло, быстро выполняются всяческие доделки-недоделки, а рядом идет монтаж новых турбин. Даже заместитель министра в свой очередной приезд говорит Кочету:

— Молодец. Дело знаешь.

— А не так давно вы меня с работы снимать собирались, — напомнил Алексей Николаевич.

— Значит, тогда было за что снимать, а сейчас есть за что хвалить.

Позади были «год земли» и «год бетона». Ленинский, семидесятый, тут называли кто «годом большого монтажа», кто «годом автомобиля». Но сколько еще нужно было сделать, чтобы лакированная коробочка «Жигулей» выкатилась из ворот главного корпуса!

На почте, в окошечке на букву «Р», мне дали письмо Марики, где коротко сообщалось, что сессия прошла благополучно, «хвосты» обрублены, но институт требует, чтобы Марика работала по специальности.

«Что же, бросить учение на полдороге? Ты сам будешь против этого. А меня принимают техником-гидрологом в экспедицию, для работы на одной из сибирских рек.

И я уеду, уеду далеко-далеко. Куда приведет меня мой путь, я не знаю, но начну оттуда, где разбился отец. Он был бы рад моему приезду, но его уже нет. Так порадуйся ты, порадуйся моим первым шагам по новой дороге.

Ты рад?»

ВЕСНА СЕМИДЕСЯТОГО

Как ни сжаты были все сроки на строительстве автогиганта, перед пуском напряжение еще повысилось. Ежедневно собирался штаб у начальника «Автозаводстроя» Цвирко, здесь и Майор отчитывался за сутки: сколько бетона заказано, сколько получено и уложено, где строители все еще мешают монтировать оборудование…

Для ускорения работ дирекция решила: направить на помощь строителям пятьсот эксплуатационников и за один месяц подготовить к монтажу цех сварки и соседние с ним производства в первой «трети» главного корпуса.

Расскажу сразу: через месяц этих заводчан перевели на вторую «треть», потом на третью, да и у всех строителей и монтажников ударный месячник стал двухмесячником, а потом, без особо громких слов — пятимесячником. Строители завершали свои дела, рванулся вперед и монтаж оборудования, так рванулся, что иностранцы диву дались. А их, иностранцев, в те дни собралось на автозаводе порядочно. Как только начался монтаж оборудования, появились в цехах и шеф-монтажники заводов-поставщиков, и наших, и зарубежных, и персонал фирмы «Фиат», по генеральному соглашению обязавшейся оказать помощь в приобретении иностранного оборудования, в обучении эксплуатационников, в наладке и пуске завода.

Шеф-монтаж во всем мире ведется издавна: представители фирм присутствуют при распаковке ящиков, осматривают фундаменты под свои станки и механизмы, в какой-то степени крышу над ними, передают чертежи, за чем-то наблюдают, в чем-то участвуют лично… «Шефами» становятся люди бывалые, удивить их трудно. Но масштаб и темпы здешнего монтажа изумили даже их. Начали поступать поздравительные телеграммы от некоторых зарубежных фирм… А один из «шефов» прибежал к Майору консультироваться:

— Пожалуйста, помогите! Ваши работать так хорошо, мы хотели сделать им, как делают у вас… Ну, эклер!

— Пирожное? — ничего не понял Майор. — Нашим монтажникам?

— Да, — не понял француз. — На стенку! Как у вас!

И он чертил пальцем в воздухе зигзаг: «молнию» они решили выпустить, по-французски «молния» — эклер.

Были на этой стройке и такие удивительные «молнии». Заграничные.

А был и такой случай: к приезду представителей другой французской фирмы рядом со штабом Василия Артемовича была приготовлена комната для «шефов». Внесли туда кое-какую мебель, но сейф для документации по ошибке затащили в штаб, так что в кабинете фирмы железного бумагохранилища не оказалось.

Представитель фирмы господин… ну, назову его, допустим, Патинье, нахмурился: как так?

— Пока положите бумаги здесь, у меня, — предложил Майор, — а ключи от сейфа и от комнаты возьмите себе. Сейчас я рабочими не располагаю, а завтра перенесут.

— Он не очень тяжелый, — задумчиво сказал господин Патинье, неплохо говоривший по-русски, и приподнял угол сейфа. — Попробуем?

— Господин Патинье, я вам гарантирую, что чертежи будут целы!

— Понимаю, — печально сказал Патинье.

— Наконец, вторую такую же линию мы будем изготовлять сами, здесь, во вспомогательных цехах автозавода, так что чертежи вам все равно придется передавать нам.

— Понимаю, — печально повторил Патинье. — Но, видите ли, моему отцу когда-то пришлось иметь дело с русскими, и он просил меня быть как можно осторожнее. Это я говорю вам доверительно. Я поражен тем, что здесь увидел, но понимаю, что без иностранной помощи вы… Впрочем, не будем вдаваться в политику. Вы, вероятно, коммунист?

— Да.

— Не сочтите за излишнюю недоверчивость, но, может быть, вы будете любезны — возьметесь за сейф с той стороны, а я с этой…

Представитель советского автозавода взялся с одной стороны, представитель капиталистической фирмы — с другой. Благополучно вышли из комнаты, доперли сейф до соседней. Первым в двери полез господин Патинье. И то ли сил своих не рассчитал, то ли порога не заметил, едва впятился — рухнул навзничь, уронив сейф себе на ноги.

— Господин Патинье!

Ни звука, и вообще никаких признаков жизни. Василий Артемович постоял, держа свой угол сейфа: опустить — как бы не отдавить ноги напрочь, но и стоять так совершенно невозможно! Майор рывком скантовал сейф в сторону, освободив ноги шефа. Господин Патинье не шевелился.

Поскольку события разворачивались на пороге, на ходу, в комнату заглянул случайный прохожий… Второй, третий… Убедившись, что господин Патинье дышит, Василий Артемович оставил его на попечение собравшихся и пустился бежать в санпункт.

— Без чувств лежит, понимаете, помочь надо человеку, — запыхавшись, объяснял он дежурной медсестре: — Французский подданный, международный конфликт может получиться! Спирту бы ему дать глотнуть, в таких случаях помогает!..

— Укол сделаю, нашатырного спирта дам понюхать, а внутрь не полагается. Бежим!

Впрочем, господин Патинье очнулся еще до укола, они спешили напрасно. Очнулся и просительно сказал:

— Водки бы… Отцу всегда помогала русская водка…

Дали бы — под рукой не нашлось. А что касается недоверия, впоследствии оказалось, что у господина Патинье для этого имелись основания: его отец когда-то давным-давно был русским промышленником, от революции бежал, скитаясь по заграницам, даже фамилию «потерял» — сменил. И долгие годы ждал: когда же русские большевики одумаются и позовут хозяев обратно — хозяйничать?

Не дождался. С тех пор ни в чем не верил советским людям и сыну заказал: не верь!

Но это — случай нетипичный. Многие зарубежные инженеры оказались неплохими товарищами, и сам Майор скоро получил возможность в этом убедиться.

В апреле юбилейного ленинского года чудо было сотворено: комиссия под председательством главного инженера ВАЗа Евгения Башинджагяна проверила весь бесконечно сложный механизм, все линии, ведущие к главному сборочному конвейеру. И в ночь на семнадцатое апреля конвейер «сбрызнули живой водой», он ожил, начал двигаться!

В честь столетия Владимира Ильича Ленина с конвейера сошли автомобили — самые-самые первые, почти экспериментальные, но сошли!

Случайно пропустив это событие, я попытался отыскать на заводе вездесущего Майора — уж он-то все подробно расскажет! Увы, как часто бывает, когда ищешь вездесущих, я его не нашел.

Вечером направился к Майору домой. В Автограде медово светились теплые соты окон. Радовали глаз ровный асфальт дорожек, газоны, окаймленные аккуратными рядами кустов. Давно бы так!

Знакомая половинка малосемейки…

— Майор верен себе, — пошутила Аида Александровна. — Если он привез меня сюда, то сам, естественно, уехал отсюда. Знаете, куда? В Италию. Хотите почитать его письма? Вот хотя бы это.

«…Наши города чище и свежее, в них — простор. А здесь, в Турине, каждый метр улиц и площадей настолько забит автомашинами, что прохожие почти не видны. Впрочем, обилие машин и разнообразие их марок подавляли только сначала, теперь все уже примелькалось. Основная масса автомобилей — типа нашего старого «Запорожца», «Фиат-124» среди них — очень большая машина.

На заводах фирмы «Фиат» — забастовка, и нашим обучающимся тоже приходится бездельничать. Надеюсь, наконец, отоспаться…»

— Ну, и как он, выспался?

— Конечно, нет! Вот последнее письмо.

«…Надежды отоспаться в Турине себя не оправдали. Итальянские рабочие одержали крупную победу над фирмой и теперь зарабатывают на житье, так как забастовка стукнула по их финансам здорово. Теперь у нас такой распорядок: подъем в 6-00, отход автобуса на завод в 7-00, с часу до двух обед, потом опять работа. Приезжаем в гостиницу поздно, так что не высыпаюсь. Еле проработал неделю, невыносимое напряжение. Буквально валюсь с ног, даже у нас на главном корпусе так не работал. Сейчас уже два часа ночи, а вставать опять в шесть, но пишу тебе, потому что скучаю…»

— Видите! Скучает! — шутливо ободряю я хозяйку. — И дальше столько нежных слов… Вернется!

— Конечно. Но нам так хорошо, когда мы вместе… Знаете, ведь я была его школьной учительницей — разумеется, в школе рабочей молодежи. Меня направили в Татарию преподавать, его туда же — сварщиком на нефтепровод. После первого же моего урока Майор заявил товарищам: «Историчка-то у нас — подходящая!.. Женюсь на ней». Друзья посмеялись и забыли. Вспомнили, когда мы позвали их на свадьбу. И до сих пор Майор любой свой шаг обсуждает со мной. Я не сильная натура, он сильнее, но общее направление задаю я. Пока он раздумывал, ехать ли нам в Тольятти, — он знал, что здесь мне будет трудно, — я направила сюда документы и раньше Васи получила сообщение, что «избрана по конкурсу старшим преподавателем кафедры философии». Профессия у меня наследственная. Отец, правда, был секретарем райкома, а вот мама — преподаватель истории.

— Она и сейчас работает?

— Нет, ушла на пенсию. Мы подбросили ей нашего Игорька, и это все решило. А то Игоря воспитывали пес Белый и улица. Серьезно, мы оставляли его в санках на улице. Белый — отличная сибирская лайка, улица — родная, ивановская, но все-таки… А теперь все наладилось. Игорек у бабушки, мы с Майором вдвоем, и иногда он донимает меня расспросами, почему есть еще среди наших людей корыстолюбцы, почему у нас, в том числе и на автозаводе, не все идеально… А я проповедую ему так же честно, как и своим студентам, что есть пока и мямли, и бюрократы, но в большом масштабе положительные тенденции необоримы. В программе партии сказано, что гармоническое развитие личности — это гармония духовного богатства, нравственной чистоты и физического совершенства. Меня увлекает задача исследовать гармонию рационального и эмоционального, соответствие физического развития гармонии нравственного и социально-психологического.

— Это целая научная работа!

— Да, кандидатский минимум я уже сдала, пишу диссертацию. Первая часть — теоретическая, исследование самих понятий. А вторая — о том, как условия социализма формируют такую гармоническую личность, в частности, в условиях нашего нового промышленного района. Мне очень помогает Вася. И не только потому, что он опытнее житейски, нет, у него замечательная черта: он очень много видит, делится впечатлениями, обсуждает их со мной да тащит меня всюду за собой, чтобы хоть присутствовала, наблюдала! А теперь уехал, один!..

— Всего на несколько месяцев.

— Это долго. А мне даже поворчать не на кого. Все та же комната с полосатыми обоями, но теперь еще и без Майора.

— Все будет, Аида Александровна, будет у вас и комната неполосатая, и даже квартира!

— Скорей бы!..

Все будет. Ах, если бы вовремя! Когда же мы научимся выполнять в срок не только «самое главное», но и все остальное? Сколько новых предприятий страны мучается из-за того, что запланированное для них жилье выстроено в половинном размере! Ведь произведены строгие расчеты потребности и в рабочих, и в квартирах для них, в сметы и графики внесено абсолютно необходимое, а мы позволяем себе отставать, в части «соцкультбыта» особенно. Сколько огорчений это приносит и строителям, и эксплуатационникам! И как трудно жить горожанам обживаемых городов.

А в исключительных случаях…

Исключительный случай был у Бойцовых. Зиму они провели в общежитиях, но чуть потеплело, вернулись на пляж, где домовитая Тоня весело хозяйничала во время декретного отпуска.

Схватки у нее начались рано утром, Леонид был еще дома. Тоня лежала, закусив губу, чтобы не закричать.

— Тебе не очень больно? — спросил Леня, склоняясь к ней.

— Нет, — она поморщилась, хотя старалась улыбнуться. — Наверно, Леня, это всегда так бывает. Просто непривычно. Нужно скорее дойти, чтобы все не началось тут. Идем, я, наверно, дойду.

Они дошли благополучно, и Леонид, сдав Тоню сестрам и санитаркам, остался в вестибюле, наивно рассчитывая, что все скоро окончится. Но прошли минуты, полчаса, час, пожилая санитарка положила ему на плечо руку и мягко сказала:

— Ну, чего ждешь? Иди домой, здесь изведешься только.

— Принести ей что-нибудь? Я бы сбегал.

— Принеси. Соку можно какого-нибудь или компоту в банке — ей пить захочется, и нужно пить, для молока, ведь кормить будет, хоть это-то ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ну вот и беги, если такой понятливый!

Леня помчался в магазин. Не замечая очереди, подошел к прилавку и объяснил продавщице:

— Жену в роддом отвел, сына сейчас рожает, дайте для нее что нужно, пожалуйста!

И очередь, в ранний час открытия магазина состоявшая почти исключительно из женщин, потеплела, безропотно отодвинулась, уступая Леониду место, принялась деятельно советовать:

— Вот апельсинов еще купи. И молока.

— Тоня сгущенку любит, прямо так сосет из баночки.

— И сгущенку купи, не помешает!..

Теперь надо было позвонить в роддом, наверно, уже пора. Вон как раз на углу новенькая будочка телефона-автомата…

Но трубка в будочке отсутствовала, очевидно, срезанная юными радиолюбителями. «За такое варварство неплохо было бы руки обрывать», — мелькнуло в голове у Лени. Но шевельнулась эта мысль неярко, смутно, сразу вытесненная другой: их Сережка никогда не будет обрывать трубки и вообще вырастет образцовым гражданином страны, они с Тоней воспитают его отлично, уберегут от всех ошибок, сделанных когда-либо ими самими.

Ах, как неловко Леня упал на катке тогда, в детстве, как нелепо он упал на спину! Хорошо, что обошлось благополучно, а ведь мог и глаз у Тони вышибить. Все прошло, остался только милый шрамик. Но опасность-то была! Смертельная!

Нет, не тогда. Смертельная опасность сейчас. Четыре раза Тоне приходилось ложиться в больницу, чтобы сохранить ребенка, что-то у нее было не в порядке. Они могут погибнуть — и Тоня, и Сергей. Может быть, пока Леонид запасается молоком и фруктами, он уже остался одиноким? Все это такое древнее, странное, не продуманное природой и до сих пор ничуть не измененное людьми! Ему до ужаса реально представилось, что Тоня уже погибла, лежит с лицом, настолько искаженным болью, что лишь по шрамику на щеке ее можно узнать!..

Он ринулся обратно в магазин, где, едва взглянув на него, все испугались и за Тоню, и за него самого. И только он бросил слово: «Телефон!», продавщица приподняла затертую локтями доску прилавка, пропустила его в служебную комнатку, где на столике, заваленном накладными, поблескивал черный аппарат.

— Все идет хорошо, — ответили из роддома. — Позвоните через час, могут быть новости. И не нужно так волноваться.

Голос был спокойный, Лене стало стыдно за свою слабость. Конечно, его Тоня молодец, сын будет великолепный! И сразу вздохнулось так глубоко, что в нос ударил слитный букет запахов селедки, сыра, ванили… Леонид заторопился на воздух, чтобы не было перед глазами пыльного стекла с частой и прочной решеткой. Он еще заставил себя позвонить на работу, предупредить, что не может прийти, потому что Тоня уже в больнице, новости ему обещают сказать лишь через час. И только тогда выскочил на улицу.

Вечером, когда совершенно изнемогший Леонид пришел в роддом не то в восьмой, не то в десятый раз, ему, наконец, сказали:

— Поздравляем, папаша. У вас родился сын, три кило семьсот.

— Ого, сколько!

Леонид не знал, какими родятся дети, ему не с чем было сравнивать, и он поразился: маленькая Тоня родила богатыря, это же страшно много, почти четыре килограмма! Ему остро захотелось подержать в руках своего Сережку, такого тяжелого парня! В крайнем случае, хоть издали взглянуть на него.

— Сестрица, пусть они подойдут сюда. Ну, пожалуйста!

— Ей нельзя вставать. Она не может.

— Ей плохо? Что-нибудь не так?

— Все так, ваша Тоня молодец. Ну, подождите вот здесь…

Она подвела его к стеклянной двери, занавешенной изнутри. Леня прислонился лбом к холодному стеклу и почувствовал, что переносица у него дергается. Скосил глаз: да, даже видно, как смешно она дергается. Дикость какая, у него сын, все благополучно, а нос вдруг начал прыгать!

Шторка отодвинулась, и сестра поднесла к стеклу какой-то белый, невероятно длинный сверток. Неужели Сергей такой долговязый? А лицо-то какое у него красное, маленькое-маленькое личико. Такое сморщенное, что Леня невольно передразнил сына, состроив уморительную гримасу. Медсестра широко улыбнулась. На лице у нее была марлевая повязка, но улыбка все равно вылезла наружу, а уж глаза и совсем смеялись.

Потом Леня писал восторженное письмо своей Тоне; еще раз опорожнив продуктовую сумку, соорудил новую передачу; вывел на песке перед окнами роддома: «Молодец! Я очень тебя люблю!» — и расписался, чтобы Тоня, когда она сможет подойти к окну, поняла, что это именно он, Леня, любит ее и знает, что она молодец. После этого началось нечто вообще несообразное: он почему-то подпрыгнул и зашвырнул пустую сумку на крышу двухэтажного корпуса роддома. Правда, очень обрадовался, когда, скользнув по крыше, сумка вернулась на землю. Древняя горбатая бабка, проходившая по улице, укорила:

— Ну чего хулиганишь, там люди мучаются!

— Бабушка, сын у меня! Мальчишка!

— Сам ты мальчишка, погляжу я. Сумку-то пожалей, пригодится, сюда еще наносишься, милок. Тут ведь как кому повезет…

— Уже, бабушка, родила! — не понял ее Леонид. — Три кило семьсот, понимаете, почти четыре кило!

И он помчался домой на пляж такой счастливый, что прохожие улыбались, глядя на него. И Негри, умница Негри, прыгала вокруг Леньки, смешно растопыривая лапы, что всегда было у нее признаком особенного восторга.

— Три кило семьсот! — рассказывал он утром шоферу попутной машины, потом Тугрову и другим ребятам из бригады. Совершенно ошалевший от счастья, он забыл, что ему и выходить-то нужно было в ночную смену: их бригада работала круглосуточно, чтобы скорее дать фронт работ монтажникам.

— Раз приехал, давай включайся, — сказал Тугров, — на ночь хотя бы я останусь…

— Сеня, что я буду один на пляже делать ночью? И сегодня-то намаялся. Давай, я пока похожу по нашему прессовому. В роддом позвоню, в штаб сбегаю… А ночью выйду.

— Дело твое.

И вот он у Леонида перед глазами — прессовый корпус. Каждый день Бойцов видел его мельком, торопясь к рабочему месту. Ну, еще в обед два прохода, тоже наспех. А сейчас Леонид идет по цехам неторопливо, подолгу останавливаясь возле каждой линии.

Стройными шеренгами, в затылок друг другу, выстроились прессы. Их массивные устои… Нет, ничуть они не массивные. Сейчас они раскрыты, распахнуты настежь зеленые и желтые дверцы, и за ними обнаружилось все тайное: белейшие шкафчики с трубопроводами и вентилями, разноцветные приборы и кабели.

Пульт управления — двадцать пять лампочек: белые, красные, зеленые, пятнадцать кнопок и ключей. Все предусмотрено. Например, смазка выключается только через минуту после остановки пресса: стой смазанным! А если смазки нет, весь пресс не включится. Если смазка отказала по ходу работы, одна из лампочек начинает мигать. Нажал кнопку — мотор закрутился.

Эксплуатационники шутят:

— Пресс работает автоматически, кнопку нажал — и спина мокрая…

— Тут как будто пульт не слишком сложный, — сказал Леня.

Бригадир электронщиков Александр Еременко, человек, влюбленный в свое дело, покосился на Леонида, усмехнулся: «несложный», видите ли, пульт! Сказал парню в тон:

— Да, тут элементарно, ни магнитных устройств, ни машинных.

— А это что за схема у вас в руках?

— Тоже элементарно: четыре транзистора, тринадцать резисторов, шесть диодов, два стабилитрона, потенциометр да четыре емкости. Ясно? — И видя, что парень этой мудреностью не добит, добавил сверх комплекта: — И еще тиристор.

— А тиристор тут зачем? — спросил Бойцов.

— Да ты слово-то такое раньше слыхал? — уставился на него Еременко.

— Тиристор — это управляемый диод, — сказал Леонид. — Причем управляющий сигнал опять дает электроника, очень просто.

— Верно. Ты откуда такой умный?

— С детства радио увлекался. И в армии пришлось с этим дело иметь. А вы давно работаете по электронике?

— Давно. Ладно, я пойду, там у меня с одной рулонницей нелады, надо посмотреть.

— Можно я с вами? У меня сегодня есть время.

— Пошли.

Шагая рядом с Еременко, Леня вдруг спросил:

— Александр Артемьевич, а что у вас с лицом? Оспа?

— А ты откуда меня знаешь?

— Ну, вы и в профкоме, и народный контроль, и вообще… Еременко!

— Я тебя тоже где-то примечал… В оперативной группе, пожалуй. Бывал? Тебя как зовут-то?

— Бывал. Бойцов Леонид. Так что же у вас с лицом?

— А ты въедливый! Что, некрасиво? По-моему, ничего, вроде тетради по арифметике — в клеточку… Ну, считай, что оспа. А некоторые думают, что я шилом бреюсь. Я, брат, с одиннадцати лет без отца, без матери, под лед проваливался, под пароход затягивался, в войну смертей навидался, так что лицо — не самое важное!

— И седина поэтому?

— Ты что, сквозь берет видишь?

— Нет, выбивается один клок.

— Так он один у меня и поседел… Глазастый ты, Ленька! Вот смотри — мучает нас эта штука!

Перед линией прессов стояла небольшая, на вид несложная машина: и вся то ее задача — размотать часть рулона листовой стали и подать ее на пресс. Хитрость в одном: рулон должен откручивать столько стали, сколько нужно прессу, ни больше, ни меньше. А пресс работает рывками: удар — и остановка.

— Видишь, — объяснял Еременко, — тут микропереключатели, рычажок. Пресс остановился, лента провисла, нажала на рычажок, тот включает микрушку, она говорит электронному блоку: задержи сигнал на возбуждение, понизь напряжение на генераторе. А блок завирается: нужно идти назад, а он командует вперед. Ложный сигнал. Откуда приходит, почему? Все молчит, что делать — не знаем.

— Давайте, попробую разобраться.

— Пробуй.

— Инструмент бы…

— Бери: паяльник, отвертка, плоскогубцы. Еще голова нужна, но это ты своей попробуй обойтись. Впрочем, и я сюда заходить буду… Счастливо!

К концу смены рулонница заработала.

— Как же это ты догадался? — недоумевал Еременко. — Тут у меня инженеры парились и техники!

— Да я разобрался потихонечку, она же сама говорит, где у нее нелады… Нашел, исправил…

— Да у тебя же талант, Ленька, у тебя незаменимое качество: техническая интуиция! Ты почему не на электронике?

— Когда нанимался, сказали, что таких не требуется, что нужны люди на монтаже корпуса.

— Было. Все было. А чего там задержался?

— Что ж набиваться? Где нужнее, туда и направили.

— Хорошо у тебя голова варит, а недоваривает. Теперь здесь нужнее. Ну-ка, говори, где тебя искать, откуда добывать?..

Записал. И уже примерно через месяц перетащил Бойцова в электронщики.

Но это через месяц. А тот день принес еще кое-какие события:

— Собирайся, — сказал Тугров, — я к тебе гостей пригласил.

— Я же сегодня в ночную!

— Все равно здесь болтаешься. Домой съездишь и вернешься. У нас и машина есть, в один конец довезем, это в нашей возможности.

Через час Тугров показывал Ленькины хоромы постройкомовцам:

— Вот, смотрите! Техника на грани фантастики.

— Не дворец получился, но жить можно, — упрямо сказал Леня.

— Не знаю, как родителям, а новорожденному тут даже не тесно будет, — усмехнулся один из гостей. — Ну, что ж, все ясно…

И когда через неделю Тоню выписали из роддома, встречать ее вместе с Леней пришел Арсений, выступивший и на этот раз в роли доброго волшебника. Даже не пришел, а приехал на «дежурке».

Больше того, когда тугровский грузовичок добрался до пляжа, Арсений сказал:

— А теперь собирайте свои манатки и давайте производить погрузочные операции. Поскольку Ленька так никуда и не ходил, ключ от вашей комнаты я вручаю тебе, Антонина. Поехали!

— Сенька! — закричала Тоня. — Сенечка, дай я тебя расцелую!

— Тише ты, психованная, — солидно отстранился Тугров, — ребенка травмируешь такими криками и действиями! Ну ладно уж, целуй, только осторожно…

К слову сказать, когда через месяц пришел срок кандидату в члены партии Леониду Бойцову получать партийный билет, вручал его Суворов. Он беседовал с Леней. Расспрашивал о делах, мечтах, о жизни, и Леонид как-то незаметно весело обмолвился, что долго прожил с женой в будке на пляже.

— Стойте, так я же о вас слышал! — сказал Суворов. — Вот у меня и в календаре давно записано: «Бойцов с женой на пляже». Просьба была устроить. Что ж вы ко мне не приходили?

— Не хотел, чтобы меня «устраивали».

Новоселье… Все еще не везде в Автограде были газоны и дорожки, потому что работы, коротко называемые «благоустройством», отставали. Но все равно новоселы были счастливы и азартно втаскивали на этажи свою нехитрую мебель, в комплект которой обязательно входили кровать (как же без нее?), телевизор (тоже предмет первой необходимости), холодильник (покупай, пока есть, потом не купишь!).

У Лени с Тоней на первых порах были сенник, радиоприемник, неожиданный подарок Тугрова — детская кроватка, и больше ничего: ведь в сторожке и стула-то доставить было негде…

Но уже через день у них появились тахта, шкаф, а Леня, раздобыв стремянку, долбил зубилом железобетонную перемычку над окном: Тоня купила занавески и карниз.

И в соседней комнате, и во всем доме шел стук и скрежет: новоселы делали такие же дыры. Шлямбуром. Зубилом. Электродрелью. Отбойным молотком. И даже ножницами.

— Почему так? — как всегда, немного по-детски допрашивал меня Леонид. И мы вместе считали, сколько тысяч человеко-дней уходит в масштабе страны на эту долбежку.

Пробовал я выяснить, в чем тут дело, у проектировщиков:

— Послушайте, это же эталон городов будущего! Что, и в далекой перспективе мы будем крошить железобетон, чтобы повесить занавески? Можно же на домостроительных комбинатах закладывать в перемычку деревянные пробки!

— Это им сложно технологически.

— Хорошо. Сразу ставить крюки.

— Они будут ломаться при перевозке.

— Ладно. Крюки с шарниром, пусть в дороге прижимаются, как уши у зайца.

— Конечно, какую-то закладную деталь можно сконструировать. Но ведь это мелочь! Почему, собственно, это вас так волнует? Зачем столько страстности?

Действительно, мелочь. Летают автоматические космические станции, механические руки манипулируют радиоактивными веществами в герметически закрытых камерах, изобретены сказочные конструкции и приборы, а вот приспособления для подвешивания занавесок освоить наша промышленность никак не удосужится.

— Новоселы все равно счастливы. Подумаешь, сложность — продолбить две дыры! Это своего рода обряд, священный ритуал, если хотите, — сказал мне один из проектировщиков.

К чему такие нелепые обряды, зачем мириться с мелочами, из которых порой вырастает и крупное? Конечно, счастливы новоселы, и все мы счастливы. Но можем быть еще счастливее!

Свой праздник Бойцовым пришлось отложить: уж очень ослабела Тоня. Но время взяло свое, и пришла та неделя, когда Тугрова позвали на новоселье.

— Приходи в субботу, — пригласил Леонид. — И Васю Кудрина прихвати, все-таки бывший хозяин.

— Кому бывший, а я и сейчас в его «засыпушке» обитаю, постоянно имею полное общение. Ладно, приведу.

Неожиданно для Тугрова Вася принял приглашение прямо-таки с энтузиазмом:

— Сеня! Это же здорово! Знаешь что, давай всех удивим, привезем Леньке рыбы? Живой, а? Как раз есть случай, звали меня на пятницу порыбачить! И «Москвича» своего мне нужно обкатывать…

— Чудик, я же в пятницу буду в поте своего лица монтировать стальные конструкции!

— Сеня, при твоих способностях ты не то что день — неделю отгула получишь. А рыбалка будет невероятная, обещаю!

— Нерест, что ли, идет?

— Ага, вроде нереста, — подмигнул Кудрин. — Едем?

Отпроситься с работы удалось. Хотя заядлым рыбаком Арсений не был и свысока глядел на чудаков, способных битый день просидеть с удочкой, идея притащить свежей рыбки Леньке на новоселье ему понравилась.

Выехали чуть свет, но добирались долго. В поселке зашли в один из домов, где высоченный вялый парнюга, подержав в руках привезенную Кудриным поллитровку, обиженно оттянул губу:

— Ты что, смеешься? Мало, Васька.

— Еще две таких есть. После рыбалки разопьем.

— Давай их сюда, обе давай. После рыбалки вам надо на машину и в темпе к дому. Пока загони «Москвич» во двор, чтоб глаза не мозолил, сети клади ко мне в мотоцикл, в коляску. Давай поскорей.

Василий послушно отправился выполнять распоряжение, а Тугров оглядел неказистое убранство комнаты, понаблюдал за ее хозяином. При богатырском росте тот выглядел таким раскисшим, словно ему трудно было таскать и широкие плечи, и смешную, под нулевку стриженую голову. От нечего делать Арсений спросил:

— Ты кем же здесь работаешь?

— А тебе что?

— Да ничего. Думал, что при таком размахе физического развития тебе можно бы податься в баскетболисты или хотя бы в женскую бригаду начальником, туда видных мужчин подбирают.

— Не могу. Нервный я, больной. Раздражусь — стукнуть могу.

— Знаешь, и я могу, — доверительно сказал Арсений. Но умолк: черт его знает, этого парня, лучше не связываться.

Василий передал парнюге еще две поллитровки и поторопил:

— Поехали!

Он уселся на седло позади хозяина. Тугрову предоставили коляску, и ноги его сразу запутались в прочном капроне сетей.

— Не порви! — угрожающе шепнул Васька. Он был полон охотничьего азарта, глаза его так сверкали, что и Арсений загорелся: может, и верно будет что-то невероятное? После короткого броска к озеру, к низинке, где столпились деревья молодой невысокой рощи, они остановились. Тугров охотно начал распутывать бредень вместе с Василием.

— Вы рыбачьте, а я пока вокруг поеду, — сказал парнюга.

— Давай вместе порыбачим, — предложил Арсений.

— Нет, мне надо вокруг. Я объеду и вернусь. Вы здесь и бросайте возле рощи. Много не ловите, не увезти будет.

Тугров рассмеялся: ох уж эти рыбаки, скажут же…

— Тут не глубоко? — осведомился Василий.

— По грудь. Все ровненько, бульдозером делано, потом еще вручную ровняли.

Парнюга уехал. Друзья разделись, забрели в воду. Василий забирался все дальше, радуясь гладкому дну, предвкушая добычу. Арсений шел ближе к берегу, и Кудрин шипел на него: «Быстрей иди, чего волынишь? Уйдут ведь, уйдут…» Наконец, повернул назад.

— Теперь на берег, быстрей тащи, слышишь? Да сходись ты, сходись, упустим!

Бредень наливался тугой непомерной тяжестью, оба тянули изо всех сил.

— Тины небось набрали, — высказал предположение Тугров.

— Не должно быть. Зацепили, наверно, за что-нибудь. Жаль, порвем сеть… Ладно уж, тяни!

Бредень тяжко выполз на отмель. Не было здесь ни тины, ни зацепов. Под еле заметной капроновой паутиной переливались живым золотом некрупные карпы, тесно, словно в авоську, уложенные в кудринскую сеть.

Рыбаки с трудом оттащили бредень от воды и высыпали улов в яму, кем-то до них выкопанную в тени деревьев и уже поблескивавшую мертвой рыбьей чешуей. Поспешно выбирая из мотни запутавшиеся рыбины, Васька твердил Арсению:

— Ты помогай, помогай, еще закинем!

— Куда тебе столько? Тут же центнер!

— Еще разок, прошу тебя, Сеня, вон туда, поправей сходим…

Капли пота выступили у него на лбу, чешуя блестела на голых ногах.

— Хватит!

— Сеня, давай еще, а? У меня мешки есть, затарим. А не влезет, в багажник можно просто так насыпать, потом вымою!

Голос у Кудрина дрожал от возбуждения. Тугров удивился:

— Ну и жадный ты!

— Смекать нужно, Сеня! Это же все рубли, рубли, без пыли, без мазута! Смотри — жирненькие, ладненькие, усатые, золоченые, как на монетном дворе!

Он перебрасывал обратно в яму карпов, выпрыгивавших из нее, увлеченно приговаривая: «Рубчик, рубчик, еще…»

— Идем, Сеня, черпанем! Нельзя такое упускать. Отменная рыба. Кормленая. Забредем скорей, пока сторож замешкался.

— Сторож?

— Ну да, это же пруд рыбхоза, а дружок мой в сторожах. Тут без сторожа нельзя, тут всякой сволочи налетит — саранча, воду вычерпают, не то что карпов! Ты что, Сеня?

— Ворюга ты, мразь! — исступленно выкрикнул Тугров. Стиснув рыбью голову в сильной руке, он ударил Василия рыбьим хвостом по щеке.

— Сенька, брось, гад! Да я тебя…

Кудрин пытался увернуться, однако Арсений ударил еще раз, и еще. Василий бросился на него с кулаками, но Тугров повалил его наземь.

Опомнившись, метнул рыбину Ваське в лицо и пошел мыть руки.

— Все воруют, дурак ты несчастный! — пискляво крикнул ему вслед Василий. — И ты со мной тянул, не отвертишься! Туда же, дерьмо собачье, еще драться лезет… Стой, куда ты собрался? Ну, погоди, я тебе это припомню! Продашь, сука, — задавлю. Так на «Москвиче» и наеду! Или в бетон толкну!.. Знаешь, на одной стройке… Стой! Сеня, мне же одному с ними не справиться!.. Сенька! Вернись, гад!..

Арсений шагал по степи к шоссе, в обход домиков поселка. Шагал, не оглядываясь, морщась от липкого запаха, совсем особенного, неотвязного запаха ворованной рыбы.

Странной процессией тянулись гости к Лене и Тоне, как на многие другие новоселья в голубом городе: кто шел со столом, кто со стулом, причем не для того, чтобы посидеть на новоселье, нет, несли в подарок. Несли, предварительно обсудив, кто что дарит, чтобы, упаси бог, не появились у Бойцовых две одинаковые кастрюли или ненужные безделушки.

И все это вставало на свои места, сразу жилой становилась комната, и на кухне появился «уголок Бойцовых». Праздничный стол был составлен из нескольких собранных в соседних квартирах. Потом и бойцовский столик пойдет кочевать по всем этажам, по новосельям.

Звучали тосты, повеселевшие мужчины выходили курить на лестницу, где заводили разговор о делах, а женщины за столом пели напряженными как струна голосами. Еще гости танцевали под гармонь вечный вальс, а кое-кто и этакого «модерн-русского» — и в присядку, и с вихлянием в коленках.

Потом все снова усаживались за столы, и Арсений Тугров не только исправно пил сам, но и «следил за уровнем налива», ухаживая за соседками, словом, вел себя, как заправский тамада. Наконец, он встал и потребовал тишины.

— Я хочу выпить еще раз за нашего дорогого хозяина, — сказал он. — Но под несколько иначе поставленным углом. Конечно, Ленька — чудик, зря он ушел из моей бригады. Но хочу все же питать надежду, что со своей электроникой он в короткий срок выдвинется, и грех не выпить за его близкое будущее. Ура!

И все дружно кричали «ура», дружно пили и дружно шумели. А Тугров, уже не поднимаясь из-за стола, шептал разомлевшей Оле:

— Ленька — золото, а люди есть, знаешь, еще какие? Хочешь, расскажу об одной рыбалке? Какая сволочь, оказывается, рядом с нами ходит и совершенно правильные слова говорить научилась! И разглядеть ее нутро нет у тебя ни времени, ни возможности.

— Ты о ком, Сеня?

— А, не будем омрачать праздник воспоминаниями о гнусной личности!.. Лучше давай обо мне. Ты знаешь, кто я такой?

— Знаю, ты Сенечка!

— Нет! Я Тугров, обо мне в одной только нашей многотиражке три раза писано! Но мне-то самому зачем все эти высокие почести, зачем мне квартира с лоджией, если утонула моя Элеонора в прозрачных и холодных струях? Рассказывал я тебе о своей Элеоноре? Давно? Тогда я лучше о Марике расскажу. Помнишь, какая она была? И зачем уехала?

В Тольятти цвела белая акация, но мало кто в городе замечал ее: автозавод выпускал первые сотни машин, и это событие заслоняло все остальное.

ГОСПОДА И ТОВАРИЩИ

Шло расширенное заседание завкома. Решили один вопрос, другой, третий, споткнулись на последнем — не слишком сложном, но срочном: необходима ограда на участке спортивного городка, материал подвезен, дело за рабочей силой. Откуда взять, кому поручить, как организовать?

— Знаете, что? — вдруг сказал Василий Правосуд. — Мы на этот разговор тратим больше времени, чем нужно на весь забор. Нас тут сорок мужиков, заедем за инструментом и сделаем. Принято? Против, воздержавшиеся? Единогласно. Заседание закрыто, поехали.

Поехали и поставили забор.

На следующий день захожу в кабинет к Василию Марковичу, когда он наставляет миловидную девушку, кажется, библиотекаря:

— Немедленно идите и покупайте Грина, Александра Грина, «Алые паруса», книга есть в продаже. И отправьте десять экземпляров вот по этому адресу.

— Проектировщикам? — изумляется библиотекарша.

— Именно! Пионерлагерь на берегу, уже утверждено название: «Алые паруса». Будем последовательны, пускай главный корпус возвышается над морем, как корабль, это же для наших детей, тут мечтать нужно, а в проекте предложено нечто привычное, бескрылое, без выдумки! Купите и отошлите, пусть читают Грина!

Заглядывает секретарша:

— Василий Маркович, телефон. Школа.

— Правосуд слушает… Да, просил позвонить. Помните наш разговор? Машины для картинга удалось достать, приезжайте оформлять, пускай ребята гоняют. Уж раз у нас город автомобилистов… Нет, не сегодня, сейчас уезжаю на строительные объекты, потом к проектировщикам. Хорошо. Завтра утром.

Внимательно просматривает мое удостоверение:

— Из Таллина приехали?.. Отлично, но сейчас не располагаю временем. Разве что — хотите, поедем вместе? Покажу наши объекты.

Дорогой он повторяет, теребя жесткий ус:

— Из Таллина… Что-то знакома мне ваша фамилия. Послушайте, не вы ли написали мне когда-то, что стихами мне заниматься не следует? Могло такое быть? Или даже вы лично мне это сказали в редакции флотской газеты?..

— В Таллине? «На вахте»?

— «На вахте»! Конечно! Это вы меня тогда отругали за стихи! Я писал, писал, а вы единым махом, раз — и конец.

— Не помню, Василий Маркович. Но если хотите, я могу посмотреть и ваши новые стихи, хоть сегодня. Я мог ошибиться…

— Нечего смотреть, нет у меня стихов, с того самого дня! Спасибо, вылечили! А то моряк-балтиец, первый заместитель командира — и вдруг в стихоплеты полез! Правда, у меня и командир писал, но тот знал, что делал, поэт, теперь у Володи свои книжки есть. Из меня, конечно, в этом плане толку не получилось бы. А без профессора Петрова и вообще на свете не было бы!

…Мы едем прибрежной дорогой, по сторонам — будущий лесопарк, а пока пригородный хоженый-перехоженный бор да редкие здания профилакториев и пионерлагерей, разглядывать которые особенно нечего. И еще одна судьба попадает в мою «копилку»…

Сорок два года, из них треть — на флоте: от юнги до капитана третьего ранга. Числился уже в «стариках», но тут произошло значительное сокращение. Надо начинать новую жизнь, а где, какую — кто его знает?

Положил на стол карту страны, завязал глаза и ткнул пальцем куда попало. Попало в Куйбышев. Друзья одобрили: Волга, дивные места, осетров будешь ловить руками, арбузами в футбол играть! Осетров оказалось мало, арбузов тоже, но работа нашлась: в куйбышевском «Промстройпроекте».

Учился заочно, дорос до начальника отдела. Отсюда и знание проектной работы, и вкус к ней. Потом избрали сначала в местком, затем в партком, стал секретарем парторганизации.

Было и так: заболел, чуть не умер: воспаление головного мозга, геморрагический нефрозонефрит, одно название чего стоит! Начал слепнуть. Утром сказал жене: «Включи свет, детям пора в школу». А она отвечает: «Что ты, Вася, свет давно горит…» Правда, живут люди и слепые, но взбунтовался — «Лечите!»

«Вот что, моряк, — сказал ему профессор Петров, — у тебя девяносто шансов умереть, девять — жить парализованным. Но есть один шанс остаться здоровым человеком… Попробуем?»

Семнадцать суток кислород, уколы, сиделка безотлучно. Три месяца больницы, еще полгода бессолевой диеты — черт бы побрал эти морковные пирожки и вообще все вываренное, вымоченное, вымученное, ни рюмки вина, ни папироски. Все праздники записывал: потом не забыть наверстать.

Когда много позже очень тяжело заболел сам Петров, отправился к нему домой с авоськой апельсинов — навестить. Профессор сначала решил, что это кто-то из его студентов: «Зачет нужен? Думаешь, я больной, так и пятерку сразу поставлю? Нет, я тебя погоняю!.. Постой да ты же не студент! Лежал у меня? Моряк? Выжил? Видишь, я же тебе говорил!».

Правосуд умолкает, закуривает.

— Замечательный был доктор. Если найдете место — напишите о нем хоть немного. Он умер. А я — как видите… Хорохорюсь. Несколько лет назад здешнюю площадку наш институт «прорабатывал» — тут собирались строить тракторный завод. Потом эти материалы лежали на полке. И вот понадобились и они, и я. Меня уже в декабре 1967 года выбрали в завком.

— Василий Маркович, как-то непривычно у вас налажена профработа, я обычно сталкиваюсь с менее широким охватом вопросов.

— Это общий дух автозавода — не делим, кому какой пирог есть. Иногда выполняем явно хозяйственные функции, например возглавлял я штаб строительства нового города, прямо там и сидел. Делаем то, что необходимо. Деньги мы считаем люто, бережем, но если что-то нужно для города, для людей, ездим выбивать и в министерство, и в Госплан. Обычно практикуется иначе: по любому поводу посовещаться, принять решение, довести до сведения и подшить в дело…

— А вы не совещаетесь?

— Приходится. Но у нас к руководству профорганизацией пришли люди, не обремененные грузом представлений: а раньше, мол, так не делали. Строителям туго? Поможем! Проектировщики зашились? И туда лезем! Доверено — значит, нужно оправдать доверие, принять на себя ответственность и там, где по всем канонам ее можно бы переложить на других. Требовать с хозяйственников? Святое дело. А если они не могут? Поставить вопрос и пускай стоит? Нет, мы стараемся и поставить, и решить.

— А бюллетени, путевки, квартиры?

— У нас комиссия соцстраха — двадцать пять человек, жилищная — двадцать один. Решают! Есть и другие вопросы. Например, брошен лозунг: не уходить с рабочего места, пока не выполнено дневное задание. Хорошо? Конечно! Нарушение? Безусловно!

— И что же вы делаете?

— Нарушаем! Дело-то двигается быстрее! А нас бьют, клюют, тяжело бывает, но, понимаете, иногда обстановка заставляет принимать огонь на себя. То ли воздух автозавода такой, то ли это веяние времени… Нормальный профработник трудится от и до, а мы, как и все на автозаводе, часов до девяти вечера. У нормального все охвачено протоколами и папками, а у нас — штабы, пресс-центры, помощь строителям, а протоколов-то мало, часто без них обходимся, хотя и влететь за это может. Надо ли все превращать в бумагу?

Улыбаюсь: слова «превращать в бумагу» я уже слышал.

— Да, это дух автозавода, — соглашаюсь я. — И Поляков говорит: «превращать в бумагу», «не превращать в бумагу»…

— Поляков молодец! Всегда мне везло с руководителями и тут повезло, есть чему поучиться. А познакомились забавно. Захожу к гендиректору: «Здравствуйте, Виктор Николаевич, буду у вас предзавкома». — «Посмотрим», — говорит. И так меня вдруг заело, что я ответил: «Смотрела профсоюзная конференция. Впрочем, и вы как член профсоюза тоже смотрели»… Знаете, минуты две он сидел молча, по-своему, по-поляковски, уставившись на меня. Потом опять же по-поляковски громогласно расхохотался. Сработались!..

Почти уперевшись в недостроенную высотную гостиницу, где из-за каких-то неувязок работы остановились давно и надолго, мы круто свернули влево и помчались под гору, к берегу моря.

— Вот наш объект.

— Набережная?

— Конечно. С пляжем. Купаться нужно? Видите, уже лезут, несмотря на все запреты, прямо под копры, того и гляди баба на голову свалится! Гулять нужно? Нужно! Тут будет такой приморский парк!.. И еще спортгавань, эллинги, ресторан, речной вокзал… Едемте!

«Объектами завкома» оказались не только дома отдыха, но и стадион, неожиданно поднявший чашу своих железобетонных трибун над землей («в будущем году введем, будем бегать, прыгать, играть в футбол»), и медицинский городок («из Гипроздрава приехали товарищи? Пусть зайдут, есть о чем поговорить!»), и строительство жилых домов, которое ведут рабочие и служащие основных заводских цехов в неурочное время («за счет мобилизации внутренних резервов»).

— Выходить на строительство жилья после работы на производстве нарушение? Да. Ютиться где попало, пока нам строят дома, — это не нарушение? Нарушение. Мы выбрали первое. Чтобы были дома!

Торговые центры, школы и детсады, разумеется, оказались также в сфере деятельности профсоюза. И многое другое — тоже. Гордо указав на тощенькие деревца и кусты вдоль улиц, Василий Маркович пояснил:

— Силами самих горожан. Высадили в питомнике сто тысяч деревьев — березы, липы… Уже выше человеческого роста! И улицы будут зелеными, парки создадим. У нас парки — предмет необходимости: ветер с моря, дует, как в трубе. Вот и сажаем. Сами.

— И я сажал, — подтверждает шофер Толя.

— Тут встанет Дворец культуры. Дворец! И мы его сделаем подлинным дворцом, а не «зрелищным предприятием», как теперь часто получается. Тут будет интересно всем, от детей до пенсионеров. Приходится за идеи воевать. Разок на меня гаркнули в одном проектном институте: не в свое, мол, дело лезете. Пришлось вежливо сказать: «Товарищи, а вдруг я сейчас тоже выскажусь, как балтийцы в крепкий шторм говорят? Тут же дамы!». Поняли, извинились. Нет, много задумок, только бы выполнить!

— Выполните!

— Знаете, кое-кому не нравится, сидят, критикуют, уговаривают: не трать силы, куме, опускайся на землю. Нужно уверовать в правильность задуманного, не поверить, а именно уверовать: сделать так-то, и только так! Вот и с жилыми домами… Толя, давай подъезжай к этому! Каждое производство строит сколько-то квартир для членов своего коллектива, и ничего, управляются, литейщики настилают полы, токари штукатурят, маляры — всегда маляры, и так далее. Идемте посмотрим!

И мы обходим подъезд за подъездом, квартиру за квартирой, всюду заставая заводчан, ставших на сколько-то дней или часов строителями. Наконец, Правосуд спрашивает у меня:

— Устали? Можем вас куда-нибудь подбросить.

— Пожалуйста, к главному корпусу. Есть там такой Василий Майор… Может быть, знаете?

— А, главный диспетчер СКП! Знаю. Удивительный человек! В Турине, на стажировке, поставил вопрос о том, что наши командировки в Италию слишком длительны, можно обойтись меньшим сроком, половину валюты сэкономить. Понимаете? Там тебе Рим, Колизей, Венеция и неаполитанские песни, а человек просится домой. Невероятно! Толя, подбросим товарища…

Завод похорошел и снаружи. Там, где были глубокие котлованы «вставок», теперь вырисовываются вертикали парадных входов, сквозь стекло видны лестницы и колонны. Верхний пояс длиннющего фасада поблескивает светлой облицовочной плиткой, ниже сверкает на солнце широкая лента стекла — здесь разместились административные помещения цехов.

Вот и окно, за которым я раньше видывал Василия Артемовича в штабе оперативной группы СКП. Сегодня Майора нахожу в другой комнате. Несколько столов, за ними молчаливые девушки составляют длинные ведомости, причем не какую-нибудь там отчетность для некой инстанции, а нечто живое, непосредственно влияющее на ход работ: потребность в деталях на сегодня, завтра. А за селектором — Василий Артемович, человек, в крайнем напряжении осуществляющий сиюминутную связь всех звеньев главного конвейера.

Тихо гудят сигналы, непрерывно поступает информация:

— Кончается запас кулачков фиксатора двери, деталь 6 205 206.

— Где застряли 1 009 147? Мы же остановимся, главный конвейер остановим! Дайте деталь 1 009 147!

— Василий Артемович? Вы просили сообщить насчет 6 814 076. Так вот, тяга каркаса сидений пошла, отправляем первую партию.

Уловив паузу, я здороваюсь. Удивленно спрашиваю:

— Сколько же деталей в автомобиле? У вас миллионные номера!

— Это, конечно, шифры. Деталей всего десять тысяч. Очень хочу с вами поговорить! Посидите, может быть, немного схлынет…

Но селектор не унимается:

— Где ступица? Через полчаса остановимся из-за ступицы!

Майор вызывает один из цехов:

— Что со ступицей? Я же вам звонил полчаса назад!

— А я вам говорил, товарищ Майор, ступица не идет, потому что не поступает эмульсия для охлаждения резца, не работает насос. Вызвали ремонтника, сейчас исправим.

— Поторопитесь, пожалуйста.

Поступает начальственный запрос:

— Сколько машин сошло с конвейера?

— Двести семнадцать.

— Мало. Если к концу смены триста пятьдесят машин не выйдет, будем работать, пока их не соберем. Сообщайте о каждой остановке конвейера, хотя бы минутной.

Когда конвейер только «оживал», позволяли себе, если недоставало каких-то деталей, снимать машины без них, а потом занимались доукомплектованием. Но автомобили-недоделки заполонили все проходы и площадки, стало ясно, что так работать нельзя. И сейчас, если нет хотя бы одной, хотя бы маловажной детальки, конвейер останавливается — и… горе виновным!

— Ступица пошла? — переключает селектор Василий Артемович.

— Нет, все еще нет, товарищ Майор. Начальник участка написал заявку, а ремонтника до сих пор нет. Безобразие!

— Послушайте, а других насосов у вас нет?

— Нет. То есть имеется еще один, но не работающий.

— А почему он не работает?

— Так он аварийный, кнопку нужно нажать, а она под пломбой.

— Сорвите пломбу и нажмите кнопку.

— Так нет же аварии, товарищ Майор!

— Есть! Сейчас остановится главный конвейер, это, по-вашему, не авария? Нажимайте на кнопку!

— Вы это официально? Ведь телефон к делу не подошьешь… Ну-ну, зачем же так сердиться? Нажимаю, нажимаю, не нужно так шуметь!

Майора у селектора заменяет другой инженер, а мы отправляемся вдоль главного сборочного конвейера.

— Ишь, нашелся: дайте ему официальное распоряжение нажать на кнопку! И сколько еще такой нерасторопности, нераспорядительности! А производство трехсот пятидесяти автомобилей в смену уже требует точного выполнения планов поставщиками и всеми нашими цехами. На днях недоставало бачков радиаторов, пришлось организовать вторую смену. Потом кончилась латунная лента для одной из деталей, доставили ее только ночью, пришлось поднимать штамповщиков: сами выгрузили, приступили к штамповке…

— Как вы умудряетесь все это увязывать?

— Я не увязываю, а развязываю, когда узлы начинают затягиваться. Всю увязку должны были взять на себя электронно-вычислительные машины. Сейчас становится ясно, что именно наш вычислительный центр, электронный мозг, для которого до сих пор недостроено даже здание, следовало создавать в первую очередь: мощную вычислительную технику можно было использовать в помощь управлению строительством и с первых же дней эксплуатации завода. Возникающие тут задачи далеко не всегда посильны человеку. Ада теперь называет меня «и. о. электронного мозга». Ей легко шутить…

— Она без вас очень скучала… Понравилась вам Италия?

— Конечно! Все интересно, но самое сильное впечатление — первомайская демонстрация в Турине. Приходите, она у меня записана, как раз в конце апреля купил магнитофон. Первого Мая мы сидели в гостинице, страна чужая, капиталистическая, мы не выходили. А мимо окон шествие — шумное, яркое, с алыми флагами, так бы и выбежал, комок в горле! Встал у окна с магнитофоном, записывал музыку и шумы, сам комментировал — рассказывал, что вижу…

— Получилось?

— Ну, не Левитан и не Синявский, но что-то есть.

Нас догоняет велосипедист:

— Василий Артемович, не поступают хомутики для подвески выхлопной трубы — на складе нет нужной полоски. Конечно, их можно поставить и после…

— Нет! Выпускать только комплектные машины!

— Но тогда остановится конвейер! Полоски-то нет!

Майор молча отбирает велосипед, уже накручивая педали, кричит:

— Конвейер не останавливать! — и оборачивается ко мне: — В другой раз! Обязательно!

И я иду вдоль конвейера без провожатого: ведь многое я уже знаю. Давно проникся уважением к конвейеру с накопителями и, кажется, постиг его премудрости.

Представьте себе сто пятьдесят километров конвейеров, детали и узлы автомобиля, этими дорогами стекающиеся из цехов к линии главного сборочного, где логические элементы (их-то пока и нет!) управляют стрелками. «Запасные пути» конвейера — гигантские склады-«накопители» — заполнены запасом узлов чуть ли не на целую смену. Сто́ит детали замешкаться, датчики сообщают об этом электронному мозгу, и автоматика переведет стрелки — из накопителя точно в срок выйдет точно такая же запасная деталь.

Чудо крупного современного механизированного производства совершается на глазах. Стремительно снижаясь почти к уровню пола, на конвейер вплывает нарядный, но абсолютно пустой кузов автомобиля. Он еще не опустился, а к нему уже спешит парень баскетбольного роста — специально подобран, что ли, для работы «на высоте»? Подходит второй сборщик, третий, девушка, еще одна…

Безостановочно движется кузов, обрастая проводниками, гайками, детальками и деталищами. Одни сборщики медленно идут рядом с машиной, в руках у них — электроинструменты. Другие забираются внутрь, там тоже немало работы! Вот уже кузов покрыт изнутри клеем, вот появилась обивка, вот установлены сиденья…

И поразительно совмещение конвейеров — главного, здесь вновь приподнявшего автомобиль над землей, и нижнего, напольного, где по длинному вытянутому овалу рельсового пути ползут тележки, строго чередуя свой груз: мотор, задний мост, опять мотор… Когда две соседние тележки совмещаются с кузовом, плывущим над ними, нажим кнопок заставляет домкраты запрессовать в машину снизу разом и мотор, и задний мост. Остается только закрепить несколько гаек. Чуть дальше, преодолевая сопротивление пружин, сборщики несложным механизмом загоняют в автомобиль передние подвески, включают гайковерты…

Где-то в конце конвейера машина «приобретает» колеса, наконец, в бензобак вставляется шланг, колонка отмеряет литры бензина первой заправки.

И вот из-под пола вырастают стальные полосы дорожки. Автомобиль касается их колесами, встает на них, разжимаются оранжево-красные захваты. В кабину садится шофер-испытатель, рядом с ним — спасибо, разрешили! — сажусь и я. Очередной автомобиль «Жигули» своим ходом преодолевает «гребенку», где в жестокой тряске проверяются все крепления; встает над ямой — первый осмотр; катится в камеру испытательного стенда, где накручивает первые километры спидометра, не трогаясь с места: колеса бегут по поверхности больших стальных валов, крутящихся навстречу им. Потом — на простор, за ворота, поразмяться на ухабистой дороге в обход главного корпуса, промчаться полсотни километров по гладкой автостраде. Стрелка спидометра подбирается к цифре «сто».

Пока — сто. Гарантируемые сто сорок километров в час можно давать лишь после надежной обкатки. (Довелось мне прокатиться по шоссе и с такой скоростью: свидетельствую, та же самая плавность хода, такая, что диву даешься, когда семь километровых столбов проскакивают мимо тебя за три минуты.)

А пока — сто. Испытатель поворачивает «к дому», на завод, и теперь навстречу нам проносятся близнецы нашей новорожденной машины. Час назад все эти автомобили, которые пятьдесят шоферов-испытателей один за другим уводят с конвейера, были всего лишь разобщенными между собой деталями. Только час назад!

Здорово!

Майор катит на велосипеде в корпус вспомогательных цехов, КВЦ. Нет стальной полоски для хомутов, но есть лист, есть ножницы. Нарезать полосы, согнуть хомутики — дело нескольких минут, Майор даже сам включает ножницы; чтобы не тратить времени на объяснения, сам отрезает первую полоску… Только первую, потом его вежливо просят посторониться.

И вот Майор уже «транспортное средство»: три десятка хомутиков он везет в главный корпус на велосипеде. Распоряжение дано, заказ сделан, через полчаса будет доставлено сколько угодно таких пустяковых деталек. Но сейчас нужно успеть установить хомутики на выхлопные трубы всех автомобилей, идущих по конвейеру без них.

Успел! Два сборщика бегут ставить хомутики. Они идут против хода конвейера, медленно возвращаясь к своему рабочему месту.

Остановка главного конвейера предотвращена, и никому ни о чем не нужно докладывать, все обошлось благополучно. Теперь можно немного расслабиться, передохнуть. У селектора дежурит отличный инженер.

Что? Звонили из цеха сварки? Неполадки? Черт побери, никак за всем не уследить! Доехать на одной из только что собранных машин? Ладно, тут недалеко. Хорошо, что дирекция обеспечила диспетчерскую службу хоть велосипедами…

Майор крутит педали, мчится в сварочные цехи, недавно бывшие ему такими родными. Здесь, чуть позвякивая металлом, ползет по конвейеру «виноградная гроздь» (название эффектное, гроздь налицо, при чем тут виноград — никто не знает). В одну гроздь подвешены все детали, идущие на автомобильный кузов, продукция прессового корпуса. Возле главного кондуктора рабочие рассуют, поставят в отведенные для них места пол и потолок, все боковины, крылья — словом, весь комплект. Одно нажатие кнопки, и детали сварены между собой. Правда, это всего лишь прихватка, варить будут еще долго, каждый свое. Сварщики выстроились вдоль конвейера, то поднимающегося повыше — там ведут потолочные швы, — то вновь опускающегося к полу. И все же, хотя из главного кондуктора выходит нечто безглазое, без ног и без рук, это уже некое подобие автомобиля.

Тут заминка оказывается пустяковой, Майор решает вопрос быстро. Но ведь его касается буквально все в этом цехе! И как не заглянуть на участок рихтовки, где ползут по полу уже намертво сваренные кузова — «черные», как именуются они на заводе? Отсюда кузова уйдут уже в окраску, но перед этим заботливые руки рихтовщиков должны выверить, выровнять, завершить всю работу металлистов.

О, сначала тут было нелегко… Инженер Ремиджо Бреда, с которым Майор познакомился еще в Турине, рихтовщик Энсо Балларин, прозванный нашими парнями «балериной», и другие — все они, старательно передавая свой опыт советским рабочим, никак не могли сговориться с мастером Аристовым.

Особенно волновался один из итальянцев, назовем его хотя бы Антонио. «Теста дуро, теста дуро!» — твердил он. Если перевести буквально — твердая голова, твердолобый, мол, человек, этот Аристов, никак не понимает, чего от него хотят!

А он, Виктор Аристов, понимал. Отлично понимал!

Ему втолковывали, что каждый рихтовщик должен знать и выполнять одну и ту же неизменную операцию, следить за «своим», крохотным, конкретным участком машины: кто за дверцей, кто за крышей… А Виктор Александрович добивался взаимозаменяемости, он ежедневно менял рабочих местами.

Бурно жестикулируя, Антонио показывал рихтовщику, как нужно стоять, как держать инструмент, как опираться. Но проходил день, другой, итальянец убеждался, что его ученик все понял, надо только потренироваться, и на всю жизнь будет человек обеспечен работой, как вдруг являлся к Антонио новый рихтовщик и, тыча себя пальцем в грудь, заявлял:

— Я, понял? Ма, или мио, как там по-вашему? Здесь, ясно? Труд, понял?

Антонио судорожно листал красный русско-итальянский разговорник, выпущенный фирмой «Фиат», пожимал плечами, кричал «теста дуро» и начинал обучение вновь. Однако и он, и другие «шефы» очень скоро поняли, что народ здесь собрался виртуозно владеющий делом и умеющий смотреть широко. Шуметь перестали. Задумка Аристова удалась.

На конвейере у каждого рабочего или группы рабочих — определенные операции, довольно однообразные. У рихтовщиков дело живее: каждую ямку и горбинку на металле, каждый перекос или заусеницу рихтовщик сам обнаруживает, принимает самостоятельное решение, как изъян ликвидировать, сам устраняет его — там стукнет молотком, там выжмет, в другом месте пройдется электромашинкой…

Майор с удовольствием понаблюдал за своими «взаимозаменяемыми» рихтовщиками и неистовым итальянцем.

— Но, но, — кричал Антонио, почти вырывая машинку из рук крепыша в синей спецовке автозаводца. — Порко мадонна!

Он так резко склонился к горбатенькой панели мотора, что из ворота расстегнутого коричневого комбинезона вылетел крестик на длинной цепочке. Антонио не заметил этого, только отмахнулся от неожиданной помехи и повел по металлу вращающимся диском. Остановился, выпрямился, высоко вскинув брови, трагическим взглядом уставился на машинку. Сорвал диск, повертел его в руках, согнул и, скрежеща зубами, бросил в сторону.

Машинка итальянская, диск немецкий… Крепыш подал ему другой. Антонио искоса взглянул на диск, рывком насадил на машинку, повел по металлу. Диск понравился, искры запрыгали конусом, расширяющимся, как хвост кометы. Антонио облегченно вздохнул, проводил взглядом уползающий кузов и принялся за новый.

Крепыш стоял рядом. Они работали молча, согласно, оглаживая хорошеющий и теплеющий под их руками металл. Уже совершенно спокойный Антонио похлопал крепыша по плечу:

— Так! Амико! Друг!

Возвратил ему машинку, показал на пальцах: десять и еще четыре.

— Домой? — понял крепыш. — Через четырнадцать дней?

Антонио закивал головой:

— Си, си, дом, четир…

Запутался, рассмеялся, дружески толкнул крепыша в плечо. Заметив Майора, обратился к нему по-итальянски — переведите, пожалуйста, сеньор Базилио!

Когда подошел Виктор Аристов, фирменный комбинезон Антонио мелькал уже далеко.

— Василий Артемович, что он сказал?

— Смешно! Мы в Турине считали дни до отъезда, а этот — здесь. Любимая его ждет. И вообще… Родина!

— А что такое он сказал «порко мадонна»? — спросил крепыш.

— Это у них присказка такая, — подсказал Аристов. — Вроде технического выражения.

— Ругательство это, — объяснил Майор, — богохульство. Мадонну вдруг свиньей назвал.

— Это помогает, — авторитетно заявил крепыш. — А как же!

Пора бы возвращаться в диспетчерскую. Василий Артемович еще раз окинул взором любимый цех и вдруг заметил поодаль высокую девушку с красивым лицом и иссиня-белыми волосами. Сразу понял: это посторонняя — так восторженно следила она за ходом конвейера, настолько забыла обо всем остальном, что даже электрокарщицы, делая изрядный круг, осторожно объезжали ее: не знаешь, куда такая метнется…

— Ваш пропуск?

Она спокойно подала Василию Артемовичу пропуск — нечто вроде визитной карточки в рамке. С фотографии, упрятанной под целлофан, на Майора глянул пожилой мужчина с черной бородкой.

— Давно снимались? — Майор показал седовласой девушке фотографию на пропуске.

— Ой! — густо покраснев, она сбивчиво объяснила: — Мне очень хотелось посмотреть… Эти подвески на конвейере я сама проектировала, мой первый в жизни проект — понимаете? — самый первый! Наш начальник дал мне свой пропуск и сказал, что если я прикрою фотографию пальцем… что тут смотрят не очень внимательно. Я же не посторонняя, а проектирую вот эти подвески!

— Фамилия? Не его фамилия, а ваша, настоящая?

— Клементьева. Саша. Александра Васильевна.

Всему научили Сашу отец с матерью, одному не учили: самим врать не приходилось, и дочка этим искусством не овладела. Сразу пала духом: ну, личность ее установить нетрудно, можно позвонить в проектную организацию, куда она перешла на работу, или в Управление механизации, там Сашу Клементьеву не могли забыть. Но у начальника будут неприятности, начнется разбирательство…

— Что ж вы не прикрыли фотографию, как вам велели?

— От неожиданности. На бумаге чертишь-чертишь, рассчитываешь — и вдруг твои подвески плывут, прямо над головой! Вы знаете, они такие разные, их нужно рассчитать и так и этак…

— Идемте со мной!

Вот привязался! Но не упрашивать же его: «Дяденька, я больше не буду»! Идет рядом, ведет велосипед, молчит. Прошли мимо охраны, обернулся:

— Почему вы не сказали, что ваш отец Герой Социалистического Труда?

— Зачем же мне еще и отца впутывать?

— Может быть, вы и правы… Ладно, Саша, все-таки оформите пропуск на свое имя, хоть временный. Всего хорошего!

А когда смущенная и счастливая — так все хорошо обошлось! — Саша почти столкнулась со мной тут же, возле главного корпуса, она потащила меня за собой:

— Обещали заходить, а сами все больше по телефону звоните? Идемте сейчас же, отец обрадуется!..

Но Василия Михайловича дома не оказалось, только Зоя, свернувшись в комочек на тахте, читала какую-то книжку. Выслушав веселый рассказ сестры о ее визите на автозавод, подтрунивает:

— Тоже еще нашлась… проектировщица!

— Нет, Зоинька, теперь ты надо мной не поиздеваешься! — погрозила ей пальцем Саша и обернулась ко мне: — Представьте себе, всю жизнь из-за нее одни неприятности! Даже в школе: я была уже ученица седьмого класса, председатель совета пионерского отряда, а эту пигалицу, шестиклассницу, вдруг избрали председателем совета всей школьной дружины. Я с ума сходила: позор, отдавать рапорт собственной младшей сестре!

Они очень разные, эти родные сестры. Зоя солиднее, Саша горячее. Их и в школе звали по-разному — а уж друзья-одноклассники, будьте уверены, в своих друзьях и подругах разбираются! Обеим сестрам прозвища произвели от знатной отцовской фамилии, обе ведь Клементьевы, но Сашу прозвали «Климкой», а Зою «Клемой». Выросли сестры, а поставь их рядом, спроси, которая Клема, которая Климка, острая и прямая, как клинок, — никто не ошибется!

Сашу в ремонтных мастерских запомнили надолго. Оказалась она талантливой электрообмотчицей, даже освоила какую-то обмотку, какой до нее никто в цехе не делал. А главное — избрали Сашу секретарем комсомольской организации, и очень здорово это у нее получалось. Может быть, помогало то, что особ женского пола среди механизаторов не так уж много, тем более таких. А Сашу как не уважать, как не выслушать? И не отмахнешься, и не ругнешься при ней.

Василий Михайлович пришел усталый и счастливый.

— Где был так долго, отец?

— Фокусы показывал! На одном ковровском экскаваторе узел РГЛ из строя вышел, сняли его для ремонта да куда-то завезли так, что нам и ремонтировать нечего! А экскаватор из комплексной знатной бригады, у Быкова того и гляди простой будет! Наш Крамар горюет: «У вас, — говорит, — скоро целые экскаваторы пропадать станут! Что делать? Валы есть, а пневмоцилиндра и барабана в запасе нету». — «Ладно, — говорю, — с вас бутылку, РГЛ я вам сделаю». — «А как?» — спрашивает. — «Не сомневайтесь, это уж дело мое!»

— Как же ты этот узел сделаешь? — удивляется Саша.

— А уже готово, сделал! У нас же РГЛ есть на списанных экскаваторах, такие же на «Ковровцах», похожие. Один старше, другой младше, но братья-то родные! И хотя старшие давно списаны, не все узлы в них сработаны, выбрать можно. Иду к токарю: «Виктор Михайлович, резьбу к этому фланцу подгонишь?» Подогнал. И сделали! Час назад сдали.

— Довольны, Василий Михайлович?

— Ремонт — дело серьезное, здесь душу машины нужно понимать тонко. А выпустишь экскаватор из ремонта хоть на сутки раньше, он много кубометров намахает дополнительно. Не мои будут кубометры? Как сказать… Конечно, их выгребет и в самосвал уложит другой мужик, помоложе, но дело-то общее! Вот еще одно предложение пробиваю: блок шестеренок поворотного вала сделать бы независимым, цапфу поставить… Не принимают пока, придется заводчанам написать.

— Ты бы лучше книжку показал гостю, — говорит Зоя.

Совсем свежую книгу Г. И. Сухарева «Подвиг на Ниле», видно, уже проштудировали в этом доме.

— Георгий Иванович сам из Москвы писал, предупреждал: скоро, мол, выйдет, полистай, там и о тебе есть. Вот, видите, фото, а главное — экскаватор мой тоже виден…

— У отца экскаватор — обязательная часть и жизни, и пейзажа, без экскаватора ничто не происходит и произойти не может, — смеется Саша.

Василий Михайлович на фотографии помоложе, чем сейчас, волосы погуще, лицо покруглей. Он показывает мне на снимке зубья ковша, а Зоя уже находит в книге страничку, где заместитель главного советского эксперта по строительству Асуанской плотины Г. И. Сухарев рассказывает, как быстро изнашивались эти зубья на разработке гранита, как он «пошел посоветоваться с нашим русским умельцем, человеком от природы одаренным, машинистом экскаватора В. М. Клементьевым. А тот посмотрел на эти зубья и говорит: «Надо помозговать. Хорошо, что-нибудь придумаем…».

И действительно, придумал.

Еще скупой рассказ о том, как «русс Василий» вытаскивал из Нила упавший с прибрежной дороги самосвал: «Думали-гадали и решили, что с этим может справиться только «мистер Василий», ему все нипочем»…

— МАЗ этот был — четвертак, двадцатипятитонный, — вспоминает Клементьев. — Дана была команда бульдозерам: не подчищайте бровку дороги, оставляйте упор для машин. А тут не оставили. Когда кузов поднялся, качнулся МАЗ, опрокинулся — и пошел… Начали вытаскивать с дощаника — водолаз зацепил, а там кран-укосина, блочок, бурили арабы, что ли… Стали поднимать, дощаник накренился, трос оборвался, — кто плачет, кто молится, переводчик мне говорит: «Немцев звать собираются на помощь, может, мы справимся?» — «Обязательно, — говорю, — справимся!» А вокруг уже фотографы, иностранные притом, один помочь хочет, трое норовят снять, как советская техника гробится. Там ведь господа такие попадались — только держись!

— Ну и что, вытащили?

— А как же! Подогнал свой ЭКГ и выдернул, будто спичечную коробочку. МАЗ хоть и со скалы летел и под воду на тридцать пять метров уходил, целехонек остался, стоит, как цветочек, — прямо не авария, а реклама минчанам! А то еще негабариты я там вывозил…

— Что за негабариты? — вскидывает брови Саша. — Контейнеры?

— Какие там контейнеры? Гранит в карьере, глыбы.

— Так бы и говорил.

— Так и говорю. Разрешите, мол, Иван Васильевич, я их погружу экскаватором, только занарядите машины двадцатипятитонные. «Как ты их погрузишь? Еще кувырнешься!» — «Нет, — говорю, — я осторожно». — «Ну, давай, только не подведи»… И получилось. Задним ходом четвертак подойдет, я на самом малом выносе глыбу р-раз — и спихну. Метра три свешивается. Араб-шофер боится, а я говорю: «Малейш, коййс, только на поворотах полегче». Так все негабариты и вывезли…

— Повезли и вывезли… — задумчиво говорит Саша. И вдруг добавляет: — И тебе, отец, повезло!

— Не совсем так. Сам везу!

— Сам — тоже. Девчонкой бегала смотрела, как ты на экскаваторе работаешь, — гордилась. Ты и не знал, не замечал. Своими руками ты поднялся отец, своим трудом. И смекалкой тоже — мужик ты у меня башковитый. А дальше — повезло.

— Это как понимать?

— Очень просто. Хотя бы и в Асуане: одного недостает, с другим не справиться. А ты же Герой, ты в Асуане ходишь рядом то с Комзиным, то с Сухаревым…

— Верно! Иван Васильевич и Георгий Иванович и в книжках своих обо мне написали!

— Вот-вот. Ты небось что ни придумаешь — сразу к ним?

— Сразу. Иван Васильевич — профессор!

— Вот он тебе и разрешал рисковать. Под его, профессорскую, ответственность.

— Кувырнулся бы — мне и самому несдобровать!

— Верно. А не разрешили бы — и не полез. Верю, отец, ради своего дела ты и голову готов положить. Но… с профессорского разрешения.

— Тоже не грех, они поученее…

— Грех, отец. Мог и ты выучиться.

— Когда же, Саша? Сама посуди — когда?

Саша молчит. Что уж спорить, верно, всю жизнь Василий Клементьев спешил так, что некогда ему было даже просто книжку почитать. И смешно, и горько: то, что о нем самом писано, еле прочел, и книжки те в доме не сохранились, друзья зачитали.

— Это уж ваша очередь, Саша, — тихо говорит Клементьев, — по-ученому жить. Это вам.

Давно вошла Мария Павловна, присела в сторонке, словно в гостях. Сейчас подает голос:

— Рассказал бы ты, Вася, что-нибудь смешное. Хоть про поезд… Когда вы на Асуан ехали.

— А что — нормально ехали. Сказал Иван Васильевич, что нужно в Египте добираться до Асуана, а там, дескать, Георгий Иванович встретит. А железная дорога идет по пустыне, колея узкая, в последнем вагоне трясет невероятно, пристегиваться нужно. Мы с Сашей Ватолиным едем. Уснули… Проснулись — стоим в пустыне, рассветает. Нам говорят: «Васальна», говорят: «Халас», а мы понять не можем, спросить не умеем, по шпалам бы пойти — не знаем куда.

— Отец, там же пустыня Сахара!

— Ну и что? Что я, не русский человек? Ух, и дунул бы я по этой Сахаре!.. Ладно, листаем разговорники, в Москве были куплены, понимаем, что паровоз сломался, а «халас» — значит приехали. Вылезаем, тут один верткий такой к нам приклеивается — там же люди всякие, один араб — настоящий рабочий человек, как в Асуане, а другие есть еще и с родимыми пятнами… И говорит это «пятно»: «Бакшиш! Флюс!»…

— Бакшиш?

— Ага. Листаем разговорники — денег просит. Он денег просит, мы давать не хотим, полное взаимное понимание: денег дашь, он может уйти, а куда нам самим идти — неизвестно. Дождались, пока паровоз наладили, — доехали… Ты, Маша, сама расскажи, как тебя частник в магазине обсчитал.

— Да это просто недоразумение вышло. Дала бумажку пять фунтов, продавец говорит: «Шукран» — спасибо значит, а сдачи не дает. Я говорю: «Муш коййс» — нехорошо. Он отвечает «Коййс» — хорошо значит. Я говорю: «Отдай, подлец, мои деньги». Он отвечает: «Я, мадам» — и отдает. Вот и все.

— Мария Павловна, — удивляюсь я, — разве в Египте и вы были?

— А как же? И в Египте, и в ДРВ… Как же Васе без меня? В Египет меня сначала не пускали, доктора пугали: у меня гипертония, а там жара.

— До семидесяти пяти градусов доходило, — говорит Василий Михайлович.

— Ну, это ты перехватил! — качает головой Зоя.

— Может быть, на экскаваторе? — лукаво спрашивает Саша.

— Конечно. В кабине.

— Словом, жарко, но оказалось сухо и мне на пользу, — говорит Мария Павловна. — И фруктов много. В Египте я была поменьше Васи, он три года, а я только два с половиной. Из Вьетнама тоже пришлось врозь уезжать, бомбежки начались, а Васе еще нужно было оставаться… Говорить по-вьетнамски тяжело, язык непохожий…

— Донгти, — вспоминает Клементьев, — товарищ значит. Лиенсо — советский. Камын — спасибо… Тхакба…

Гидростанция Тхакба в переводе вроде бы Бабушкины пороги. Не проверено, так ли, может, переводчик Тен пошутил? Нет, пожалуй, там не до шуток было. Там под руководством Клементьева монтировали экскаваторы и учились на них работать отличные ребята-вьетнамцы.

Жаркое солнце, жаркая земля…

— Сопки, а между ними низины, там рис сеют, пашут на буйволах, буйвол идет по грязи, весь в жиже, только голова торчит, рога, — говорит Мария Павловна. — Зелень вокруг буйная, река быстрая, только плотогоны проносятся между камнями, на плотах…

— Паро́м был, перевозил и людей, и машины…

— Помнишь, Вася, на чем паро́м держался? На лианах!

— А потом — «летающие крепости»… Бомбежки…

Жаркое солнце, страшное небо Вьетнама…

— Ну, малейш, — стискивает зубы Клементьев.

— «Ничего», — переводит Мария Павловна. — Вася, ты это по-арабски!

— Малейш, — упрямо повторяет Василий Михайлович. — Где ни бывал — все равно правда-то наша, ничем ее не сломить. Одолеем!

ШИРОТА

Еще уйма дел у строителей и монтажников, но конвейер-то уже пущен!

Отцы Магнитку строили,

а мы автозавод.

Мы время переспорили —

конвейер пущен в ход!

Конвейер идет плавно, небыстро, но ведь каждую минуту и секунду он требует заготовок, деталей, узлов, торопит автозаводцев! Спешит каждый пролет, каждый цех.

В прессовом корпусе кран укладывает на массивный стол перед первым прессом линии высокую стопку стальных листов. Как лист чистой бумаги еще не ведомость и не страница романа, так и у этих листов пока нет ничего общего с автомобилем. Но вот двое рабочих ловко опустили очередной лист на наклонную плоскость подачи, и он укатил в жерло пресса. Удар! И уже выгнутую часть кузова автомобиля с другой стороны пресса выхватывает из-под штампа зубастая «акулья пасть».

Нет, конечно, это механическая рука, но она так хищно целится, так нервно подрагивает, сторожа «добычу» у сомкнувшейся громады пресса, так жадно набрасывается на отштампованное изделие!.. А если удар сделан вхолостую, все равно бросается вперед и, досадуя на промах, лязгает немногими своими зубами.

Деталь, брошенная механической рукой на транспортер, попадает в руки новой пары рабочих. Штамп второго пресса. Удар! И уже пробиты какие-то отверстия, обрезаны кромки. Деталь уползает дальше, ее место занимает новая… Одна за другой идут детали, и работающий слева силач, почти не глядя, бросает и бросает тяжелые стальные листы таким изящным и непринужденным движением, словно они невесомы или отверстие пресса само притягивает их. А обрезки металла силач еле уловимым движением руки смахивает со стола, и они летят в пропасть глубоких подвалов, откуда конвейеры унесут каждый обрезочек в пакетировочный цех, чтобы уже в пакете отправить на переплавку.

Но это слева. Напарник силача, хлюпкий вихрастый парень, замучался. У него все не ладится. Глядя на него, понимаешь, как тяжела эта работа. Он запаздывает на доли секунды, за это время обрезки успевают нагромоздиться, с ними уже труднее справиться. А на одном шпеньке штампа все время зависает узкая полоска, и пока парень тянется за ней, новый лист, вздыбленный кантователем, тяжело переворачиваясь в воздухе, угрожающе ползет на рабочего.

На коротком перекуре вихрастый присаживается на ящик. Участливо спрашиваю:

— Давно работаете?

— Второй день, — отвечает он хрипловато.

Новичок! Он расслабляется, закрывает глаза. Вероятно, и сейчас ему видится вздыбленный фигурно отштампованный лист металла и проклятый обрезок, повисший над головой.

Снова ухают штампы, «акулья пасть» бросает новый лист, и вновь парень отстает, а силач слева укоризненно качает головой.

Новичок берет себя в руки, подтягивается. Он понимает, что производительность целой линии прессов зависит от него. Их пресс сделает удар только тогда, когда будут нажаты восемь кнопок. Восемь: два рабочих перед прессом и два позади должны нажать по две кнопки — одну левой рукой, другую правой. Это дает надежную гарантию, что обе руки каждого в момент удара будут находиться вне пресса, уцелеют. Но, отставая от других, нажимая свои кнопки последним, новичок замедляет рабочий ритм всей бригады. Реже следуют удары, а в конце линии, где детали кузова, пройдя руки контролеров, ложатся в стопы, уже заждался автопогрузчик: пошевеливайтесь, ребята, сборка ненасытна.

…Все быстрее идет сборочный конвейер, все меньше запас деталей, нужно вводить новые линии, создавать резерв. И монтажники новых прессов, новых линий спешат. Я нахожу старых знакомых — наладчиков из удивительного двадцать восьмого цеха, где немногим более семисот рабочих, и все, как бы сказать, люди образованные. Почти у всех имеется аттестат зрелости, у каждого десятого — диплом техника, а у десяти рабочих — законченное высшее образование!

Вижу знакомые лица: пресс монтируют Кожемякин, Домненко…

— Мочаловцы?

— Да. Правда, Валентин Мочалов теперь стал начальником участка, так что бригада стала Луневской…

— Нет, — поправляет Домненко, — Лунев уже несколько дней работает мастером, бригадиром теперь наш конструктор.

— Какой конструктор? — не понял я.

— Ревин, Николай Федорович. Он же инженер-конструктор!

Никаких шуток, все верно. Тридцать два года отроду, нешуточный трудовой стаж — семнадцать лет. После ремесленного училища прошел вторую свою школу на монтаже тепловых электростанций. Там, на монтаже, еще шестнадцатилетнего Кольку, уезжая куда-нибудь, бригадир оставлял за себя. Монтажники постарше сначала роптали, а потом поняли: молод, да смекалист, талант у человека к металлу!

На девятом подшипниковом заводе в Куйбышеве Ревин получил должность инженера-конструктора в одном из цехов еще за три года до окончания вечернего техникума! Немудрено, что нет от него тайн и у прессов — не очень-то поупрямятся у Ревина ни эти миланские «Инноченти», ни встающие рядом с ними прессы таганрогские, барнаульские, воронежские…

— Николай Федорович, и все же вы возглавляли конструкторское бюро… А теперь у вас всего лишь бригада…

— «Всего лишь»? Ах, какая бригада мне доверена! Люди знающие, думающие, образованные… Вам не кажется, что как раз такие ребята в близком будущем станут типичными представителями нашего рабочего класса? Знали бы вы, как сложны все эти устройства!

— Но тут у вас лично работа не только умственная…

— Да. Это, по-вашему, плюс или минус? Дать нагрузку и рукам — это же отлично! Я спортсмен, кстати, жена тоже, на лыжне и познакомились… Нет, меня отсюда не выманишь. Разве что, когда каждую деталь вот таких прессов прощупаю, семью потами полью, захочется конструировать нечто подобное. Сменить один творческий труд на другой.

— Устаете?

— Увлечешься — не замечаешь, трудись хоть сутки. Есть, пить, спать — это хочется уже потом, когда все закрутится. У меня дочки-двойняшки, дошкольницы, ухожу на работу — спят, прихожу с завода — спят. Недавно спросили у моей Розы: «Мама, а у нас папа есть?» Такая увлекательная работа! Да вы кого угодно расспросите, то же самое скажут. Вон хотя бы Домненко — тоже техник…

Володя Домненко отвечает, не задумываясь:

— Да, нравится. Только мне приятнее называть то, что я делаю, не работой, а трудом. Это здорово, когда пустишь такую махину и все ее разноцветные лампочки замигают, показывая, на что годишься ты и твои товарищи!

— Вы окончили техникум, а стали наладчиком?

— А может ли современный наладчик работать, не имея так или иначе приобретенных знаний в объеме хотя бы техникума? Я пользуюсь моими знаниями много чаще, чем техник-администратор, обеспечивающий меня материалами и механизмами. Скажу больше, хотя из наладчиков я уходить не собираюсь, поступил в институт, перешел уже на второй курс, доберусь и до диплома. Тогда будут писать в анкетах: «Рабочий. Образование — высшее».

К нам подходит невысокий развязный паренек. Прислушавшись к разговору, поняв, что приехал человек пишущий, он ввязывается в беседу, иронически поглядывая на Домненко:

— Ты, Володя, молодец, ты инженером будешь, и автомобиль у тебя есть, и квартира в новом городе, в гости пригласить не зазорно. А вы, товарищ, ко мне зайдите: три человека моя семья, сверх того теща, а в какой каморке ютимся! Зайдите, сами увидите.

— Получишь квартиру, — успокаивает его Домненко. — Такой город строится, все заводчане получат.

— Тебе хорошо говорить, ты уже получил…

— Я почти три года здесь работаю. Тоже по-всякому жил.

— А вы давно на автозаводе? — спрашиваю я у обиженного.

— Второй год.

— А давно второй год пошел?

— Да уже третий день…

Мы все трое весело смеемся. Все трое, потому что парень понимает: каждый день что-то завершают строители, нигде не получит он благоустроенную квартиру скорее, чем здесь. Он и сам это знает, просто не может упустить случая пожаловаться: вдруг поможет? Характер такой!

Увидев в стороне председателя завкома, мчится к нему.

— Я в эти дела не вмешиваюсь, — выслушав, отвечает Правосуд. — Все решает цеховой комитет. Если будет конфликт, обратитесь к нам, но поможет это вряд ли: товарищам по цеху виднее.

Подвожу Василия Марковича к линии прессов, где по-прежнему мучается новичок. Правосуд понимает меня без слов:

— Да, работа довольно тяжелая. А тысяч у сорока наших рабочих будет достаточно легкий физический труд. Легче ли станет работа у прессов? Да, обязательно что-то придумается и внедрится. Но останется ли она однообразной, монотонной? Да! Отказаться от конвейерной системы, как предлагают сейчас некоторые профработники за рубежом? Нет! Это значило бы задержать технический прогресс.

— Где же выход, Василий Маркович?

— Вопрос перерастает в политический, социальный. В капиталистической стране конвейер закабаляет человека, привязывая к одной операции.

— Чаплинские гайки…

— Именно! А у нас на конвейере трудятся люди образованные, большинство молодежи учится в техникумах, институтах, кто заочно, кто в вечерних отделениях. Могут они чувствовать себя привязанными, как Чаплин? Нет! А это уже психологическая разгрузка, играющая огромную роль: нет состояния обреченности. Всмотритесь в лица: как много улыбок! Видите? Видите? Но мы не обольщаемся, дела здесь много, идет постоянный поиск автоматизации, начиная с тяжелых участков. Система зарплаты поощряет освоение смежных операций: лаборатория психофизиологии труда доказала, что работа по полдня на разных операциях снимает усталость. Наконец, заботимся о том, чтобы всем было удобно и интересно за пределами завода: о жилье, спорте, культуре, быте… На первоочередные объекты нажимаем вовсю! Ведь очень важно, с каким настроением человек пришел на конвейер!

А детские ясли и детсад — вероятно, это не первоочередное! Тоня медленно катит колясочку со своим Сережкой по гладким асфальтам Автограда, между рядами кустов. Тоню догоняет такая же молодая женщина, она ведет за руку трехлетнего мальчугана, мальчонка так заинтересованно заглядывает в коляску, что Тоня останавливается.

— Игорек, не мешай тете!

— Он не мешает. Пусть посмотрит, мне спешить некуда. Это вы, кажется, торопитесь…

— Тоже не очень. На работу, но не тороплюсь.

— Когда я работала, я всегда торопилась, — вздыхает Тоня.

— Смотря какая работа. Я сейчас хожу на дежурство в общежитие. Туда можно идти с Игорем: я сижу, он бегает… А ведь я вместе с моим Домненко училась в техникуме, окончила его с отличием, лучше, чем он, защитилась! Мой Домненко теперь наладчиком работает, вместе с Николаем Ревиным. В Турине был, в Милане был, а я сижу с Игорем, четвертый год с Игорем, жду, пока достроят детский сад, ничего, кроме дежурства в общежитии, позволить себе не могу. Скоро все знания растеряю.

— А мы с Леней сначала устраивались в разные смены: он на работе — я с Сережей, я на работе — он с сыном… Ленька у меня хороший, смешной. Тут была перепись, помните? Переписчица к нам приходит, а там, в анкетах, есть вопрос: «Отношение к главе дома». Ленька смеется: «Хорошее». Она спрашивает: «А вы не глава?» Он отвечает: «Нет». Тогда переписчица говорит: «А, вы, наверно, одиночки?». Тут Леня не вытерпел и под угрозой потерять семью согласился быть главой. Но все-таки не преминул поговорить о равноправии. А сейчас Леонида нет, и мне пришлось уволиться…

Они, ровесницы, шли рядом по бульвару одного из лучших городов страны, опередившего многие другие по самым разным показателям, в том числе «по количеству новорожденных на душу населения». Тоня Бойцова, высококвалифицированный маляр, техник-механик Ира Домненко… Сколько их, натерпевшихся без работы только из-за того, что город и здесь строится медленно.

Хотя «медленно» — тоже понятие условное. Сотни тысяч квадратных метров жилья в год — не так уж мало. Все вольготнее селятся автозаводцы, перебираясь из общежитий в «малосемейки», оттуда, глядишь, и в отдельные квартиры. Но детсады, ясли… И катает Сережку в колясочке Тоня Бойцова, идет «на вахту» в общежитие Ира Домненко.

— А где же ваш муж сейчас? — спрашивает Ира.

— В Турине, — отвечает Тоня. — Теперь недолго ждать осталось…

Через месяц Леня вернется, будет показывать путеводители по Турину и открытки с видами Рима, включит привезенный с собою небольшой магнитофон: «Приемники у нас получше, а вот магнитофоны они делают отлично»…

Сначала он даже огорчался: как это вдруг, оставить Тоню с крохотным Сережкой, отправиться в чужой, незнакомый мир? Но и отказаться нелегко. Когда еще представится возможность посмотреть Италию? Тоня сама настояла: поезжай!

И завертелось: два месяца проучился в Тольятти на курсах итальянского языка, одолел эту премудрость — и в Турин. Смешно, на уроках бойко разговаривал с ребятами по-итальянски, а в Италии растерялся. Все вокруг говорят быстро, не успеваешь вникнуть и только твердишь: «Нон капито» — «не понимаю». Но потом нужда заставила, слова начали укладываться в голове.

Помогали и переводчики, однако в технике они разбирались плохо, путались. Зато с рабочими общий язык нашелся быстро: если слов не подобрать, можно нарисовать эскизик или объясниться жестами.

Каков Турин? Красивый город, но воздух загазован до того, что становится плотным, видимым: город в долине, выхлопным газам деваться некуда… Был на экскурсиях. В Риме, например, осматривали Колизей. Однажды итальянец, с которым пришлось вместе работать, Умберто, захотел угостить Леню ухой, возил его на озеро, на рыбалку. Но вышло неудачно: налетел полицейский, заявил, что они ловят в частном озере или что-то в этом роде, и оштрафовал Умберто на двадцать тысяч лир. Леня хотел помочь рассчитаться, но Умберто денег не взял, да еще и обиделся.

Хорошие ребята итальянцы, каждый отлично знает свой станок, свои операции, но — от сих до сих, не дальше. Откуда деталь пришла, куда пойдет еще, рабочий об этом и не думает. Больше того, есть кое у кого свой особый инструмент, особые приспособления, но все это держится в секрете: ведь обладатель такой маленькой «тайны» может выработать больше соседа, он нужнее фирме, угроза безработицы не нависает над ним столь неотвратимо…

Смешно, Леня и его друзья ездили стажироваться, а в конце концов сами объясняли своим наставникам, рабочим заводов «Фиат», технологию их автоматических линий и указывали на отдельные промахи. Умберто изумлялся: русские лучше его разобрались в делах цеха, в котором он проработал всю жизнь!

— А чему удивляться? — объяснял ему Леня, — у вас же отсталый, капиталистический строй, вот и недостает нашего простора, широты.

Широта…

Правосуд предостерегает меня:

— Если вы вздумаете писать, что Майор героически спасал оборудование, я первый буду возражать. Элементарное нарушение норм техники безопасности.

— Василий Маркович, вы-то сами чего только не нарушаете!

— Это дело другое. Мы нарушаем обдуманно и ответственно.

Я смеюсь, да и Правосуд не может удержаться от смеха: вот он, стиль автозавода!

Что же случилось с Майором? Ну, во-первых, остановился главный конвейер. Одно дело, когда конвейер только «учился» ходить, остановки были привычны. Другое — когда за смену выпускают триста пятьдесят автомобилей, нормальное расчетное число. В таком ритме конвейеры будут трудиться и после вступления в строй двух остальных «ниток». Значит, уже сейчас необходима ритмичная работа на самом высоком уровне. Чтобы никаких «вдруг».

И вдруг…

На главный сборочный перестали подниматься кузова из окраски. Василий Артемович схватился за телефон и выяснил, что у окрасочников нет подвесок. Мистика какая-то: пустые подвески в цех окраски уходили, а туда не поступали.

Майор помчался на велосипеде вдоль линии и быстро нашел причину загадочной остановки: грузовик с огромным ящиком пересекал линию конвейера, причем шофер-новичок не заметил знака, запрещающего проезд с негабаритным грузом. Подвеска задела за ящик, нажала, сдвинула, качнула, еще мгновение — и… Нет, ящик не рухнул, автоматика сработала, и умница конвейер остановился.

У машины собралось человек десять. Кто-то предлагал попросту свалить зацепившийся ящик. Правда, там оборудование, что-то может побиться, но зато конвейер сразу пойдет. Майор решил иначе: подогнал три автопогрузчика и, дирижируя их движениями, проследил, чтобы они осторожно скантовали ящик набок. Правда, ящик свесился из кузова, но конвейер пошел.

Теперь оставалось с помощью погрузчиков отвести автомашину в сторону так, чтобы ящик не упал. И все удалось, расчет был правилен. Почти правилен: когда один из погрузчиков дал задний ход, Майор не успел отскочить. Недоучел. Увлекся.

— Это несущественно, — отмахивается он от моих вопросов. — День-другой без меня обойдутся, а я…

Василий Артемович на мгновение умолкает, подбирая слова. Этим немедленно пользуется Аида Александровна.

— Видите ли, — обращается она прямо ко мне, — поскольку мой Майор выполняет функции электронного мозга, небольшие повреждения корпуса или нижних опор для него несущественны. У меня счастливая семейная жизнь: полумуж на полупроводниках…

— Ада, не иронизируй. Мы уже сегодня достаточно об этом говорили. Пока не построен вычислительный центр, должен быть человек, который…

— Понимаете, если должен быть человек, почему-то обязательно им оказывается мой Майор! — разводит руками Аида Александровна. И вдруг теплеет, улыбается, склоняется к мужу, лежащему на диване с забинтованной ногой: — Вася, расскажем гостю о белках!

…Этой ночью Василий Артемович проснулся спокойно и легко: с пересыпу. Редчайшее для него состояние благополучно выспавшегося труженика, все дела которого в полном ажуре. Никуда не нужно бежать, нельзя даже, медицина обидится. Нога почти не болит, ничто не мешает мирно лежать и думать.

Завтра-послезавтра выпишут на работу. Придет он к своему пульту, снимет трубку телефона, узнает, что какая-нибудь фитюлька за номером триста тысяч столько-то является тем узким местом, которое через час начнет лимитировать сборку. И опять придется спешить черт знает куда, чтобы распутать очередной узел.

Все люди, как люди, ведут свою работу, один Майор мучается на чужом деле, элементарном в каждом данном случае, но невероятно сложном при совокупности этих случаев. Название должности громкое, а по сути… Хотя, что ж, название «главный диспетчер», пожалуй, соответствует работе. Только напряжение все же сверхчеловеческое. Однако…

Ни один представитель техники безопасности не разрешит на производстве ни одному человеку поднимать тяжести, скажем, по сто килограммов. А Василий Алексеев поднимает по двести с лишним, ничуть не жалуясь на свою судьбу! И альпинист, карабкающийся на неприступную скалу, не размышляет, посилен его труд или нет. Все эти люди счастливы уже тем, что им удается кряхтеть под штангой немыслимой тяжести или висеть над пропастью в связке с таким же сумасшедшим…

Сумасшедшим? Почему? Может быть, это и есть нормальные люди? Может быть, безумие тянуть вполсилы нелюбимое тобою дело, теряя время и растрачивая на это жизнь?

Что же, вот так, в роли диспетчера прыгать как белка в колесе нормально? В этом счастье?

Конечно, счастье! Это великолепно: и белка прыгает в колесо в поисках счастья, больше того, во имя спасения! Если белка останется в клетке без движения, она погибнет.

— Ада! Ада! Слушай, это страшно интересно! Это прямо для твоей диссертации, слушай!

Крик мужа среди ночи испугал Аиду Александровну настолько, что она не сразу сообразила в чем дело. В ее сне Майор плыл над полом, подвешенный на конвейере, и кто-то пытался приболтить к его бедрам задний мост. Как хорошо, что это был сон!

Но потом, слушая рассказ мужа, она зажгла свет, села к столу и поспешно набросала несколько строк. Встала, потянулась. Василий Артемович с улыбкой взглянул на нее:

— Видишь, как полезно иметь в доме такое подопытное животное, как я! Хорош кролик?

— Ты белка, — тихо ответила Аида. — Понимаешь? Белка!

Оказывается, до чего просто открывается ларчик! Передо мной чередою прошли счастливые люди, люди, влюбленные в свое дело. Всегда спешит заботливый Алексей Кочет, пускающий который-то агрегат. Что ему, почести нужны? Зарплата? К слову сказать, его уже повышали в должности… с понижением оклада. Бывает, оказывается, и такое, шутки штатного расписания. Получал он за одну неделю и благодарность, и выговор, есть у него ордена… Не сразу нашел в жизни свое место — был техником-гидрологом, стал инженером-строителем, но уж теперь — никуда!

Белка!

И Василий Майор… У него в тридцать три года пробилась на висках седина. Невесело звучит шуточка, что в ходу у строителей автозавода, прозвали они одну модную болезнь «фиат миокарда». Есть жертвы, есть потери — слишком велик размах битвы.

Богатый материал для диссертации Аиды Майор.

Вот передо мной Досаев — сильный и надежный человек на сильной, надежной машине, рабочий высокого класса. Государственные, общественные интересы — его кровные. Увидит непорядок — примет меры, такое скажет, что и не выползешь из-под досаевского слова. Авторитет. А еще говорили мне о нем: «Совесть».

И никуда от своего любимого дела не уйдет, и незачем ему уходить… Пробовали уже Досаева «выдвинуть». Вернулся как-то он с очередных курсов, а тут механик в отпуск уходит, и у Петра Алексеевича давление повысилось, врачи рекомендуют временно перейти на работу полегче. Ну, и уговорил начальник: «Побудь пока механиком, там посмотрим»…

— Ох, намаялся же я на этой легкости! — вспоминает Досаев. — Извелся. Сто единиц машин, ты уже не механик, а сам у себя посыльный! Бегаешь, но толку от тебя мало: ведь если у кого-нибудь в моторе, скажем, нелады, я же не полезу, я в костюмчике! Только и слышишь: та машина не работала, эта ушла, и никто не знает, что с ней… Дождался своего отпускника. Нет, говорю, спасибо за легкость, возьмите свои бобочки, а меня пустите на мой бульдозер!

Никто не назовет Досаева добреньким, хоть и добрый он человек по натуре. И люди с ним хорошие, пусть кто и ошибется, взыскать можно, а так — хороши! Почему бы это в каждом человеке ему открывается хорошее?

На активе ли, на собрании, либо просто на улице много знакомых встречает Петр Алексеевич — двадцать с лишним лет в одном коллективе! Если кому понадобится Досаев — пожалуйста, вот он, весь тут. У него к кому-нибудь претензия, всегда выскажет, хоть тому же Борису Кашунину — тоже давний знакомый, тоже хороший человек. Когда-то пришел в Управление механизации из горкома комсомола, бегал в болотных сапогах от машины к машине… Подойдет, бывало, в чем нужно убедит, а если, скажем, гусеница у бульдозера расстегнется — ничего, и в грязь полезет, застегнет.

Если нужно, поговорит Досаев и с начальником стройки Н. Ф. Семизоровым или с главным инженером Д. В. Еремеевым, не только по старой дружбе, но по праву рабочего человека. Ездил как-то на завод принимать тракторы. И там, говорят, совсем новые для него конструкторы уважительно его замечания выслушали и учли.

На берегу Волги он родился, Волгой вспоен и вскормлен, в нем и сила богатырского края, и размах его, и кажущаяся медлительность… Ведь и в самой реке-матушке не сразу угадаешь ее исполинскую силу. А взглянешь на стремнину за гидростанцией, на высокие провода, рассекшие само небо, — поймешь.

Образцы трудового героизма и широту мышления показали на берегах Волги рабочий класс великой страны и плоть от плоти его — техническая интеллигенция. Показали зрелость.

НАД ВРЕМЕНЕМ

Посреди сквера на площади перед Управлением «Куйбышевгидростроя» монтажники сваривали из стальных фермочек нечто круглое столь внушительных размеров, что выглянув из окна парткома, Суворов спросил у меня:

— Как вы думаете, не попадет нам за это сооружение?

— А что это за каркас?

— Вроде Доски почета… Для портретов передовиков. Что-то уж больно грандиозно получается, впору себе на себя жаловаться: гляди, народный контроль, до чего партком додумался!

— Пожалуй, немного переборщили, — согласился я. — Но ведь дело-то нужное, да и организация у вас гигантская, двадцать лет существующая! Наверно, можно позволить себе и такое.

А когда через неделю я снова пришел на эту площадь, мне в глаза бросилась серая с красным башенка, увенчанная высокой призмой с призывом «Слава труду!» Надпись, идущая по кругу, по карнизу гласила: «Передовики и новаторы «Куйбышевгидростроя». И знакомые лица смотрели на меня с огромных фотографий.

Обходя башенку по кругу, я постоял возле портрета Петра Досаева, радуясь, что и тут встретился с ним. А еще больше, признаться, обрадовался фотографии, которой могло здесь и не оказаться: высокий лоб, гладко зачесанные редеющие волосы, взгляд внимательный, напряженный, несмотря на широкую улыбку, Золотая Звезда на лацкане пиджака. Подпись: «Клементьев Василий Михайлович, бригадир слесарей Управления механизации, Герой Социалистического Труда».

Тут же из диспетчерской КГС звоню Клементьеву:

— Поздравляю, Василий Михайлович!

И осекся: есть ли с чем поздравить, поймет ли меня он, столь славный былыми своими трудовыми делами? Может быть, Клементьеву и дела нет, висит его портрет на Доске почета или отсутствует?

Но Василий Михайлович отвечает радостно:

— Спасибо, видал. Вспомнили все-таки, уважили! А на днях у нас в Управлении механизации партсобрание было, так меня и в президиум выбрали! Жаркое было собрание, но ничего, во всех своих делах разобрались… А у вас какие успехи?

— Дописываю книгу. Теперь хотел бы показать вам все, что в ней о вашей семье написано, может, что-нибудь неверно?

— Ладно, хоть сегодня. Соберемся, обсудим…

И снова я сижу в комнате за круглым столом. Мы с Василием Михайловичем дожидаемся остальных:

— Ошибка вышла. Думал, все дома, а у них дела. Сынов-то не будет, пообженились, пооткололись, только в гости иной раз забегают, внуков показать. А женский пол соберется, эти придут. Вон, Саша уже и появилась! Саш, ты откуда такая нарядная?

— Прямо с работы, отец. Пришлось задержаться.

— Задержаться — это нормально. Я про туфельки да костюмчик. Ты знаешь, как на работу ездят? В фуфайке и кирзовых сапогах.

— Не та жизнь, отец. Все придут в лаковых туфельках, а я что, в лаптях?

— Не зазорно. Я в лаптях и ходил, и хожу.

— Неправда. Ты сейчас в тапочках, — смеется Саша.

— Да, и верно… Смотри, как люди жить стали! И грамотные все… Мой отец, дед твой, — уважаемый был человек, своему делу мастер, любой его знал: «О, Михайло!..» А он и шестерни рассчитать не мог.

— А ты, отец, можешь?

— Ну, как же! Конечно! Модуль там и всякое такое. А ты — неужели не можешь?

— Нет, — призналась Саша. — Не могу. Я, наверно, в деда!

— Слушай, это все шутки, Саша, а давай-ка посмотри эскизик!

Он показывает схему, рассказывает, и дочка радостно слушает. Умный у нее папка, Саша любит его выдумки!

Если деталь сносилась или треснула, по всем инструкциям полагается ее заменить или отремонтировать. Всегда получается одно и то же: как ни точи, с центрированием бьешься дольше, чем с остальным ремонтом. Вот если бы точить на месте, не вынимая…

Но как ее выточишь на месте, если обороты сумасшедшие? Тут и деталь запорешь, и резец, и никакая техника безопасности не допустит такой работы. А если пустить потише?..

— Я что сделал? — подмигивает Клементьев: дескать, знай наших! — Там же у нас высокое напряжение. А я подключил прямо к сети, на низком. Погудел-погудел мотор, да и пошел тихонечко, в самый раз для обработки. Ну, тогда я король! Остановил, сделал все что нужно, не снимая, укрепил резец и запустил на низком. Обточил — и все в порядке, никакой центровки не требуется! Саша, ведь так можно во многих случаях делать. Если машина заболела, но двигаться в состоянии еще, она же себя и вылечить должна.

Вот, значит, как можно влюбиться в машину, поверить в нее — как в живое существо!

Саша улыбается:

— Все-таки ты у меня молодец!

— А как же! Конечно, — смеется Клементьев. — Стройный, высокий и белокурый.

— Белокурый не очень.

— А это я из статьи. Была одна такая: идет, дескать, Клементьев, высокого роста, белокурый, а дочка Зоя просит нарисовать ей домик и елку. Сроду такого не случалось! А еще в той статье было опубликовано, что, дескать, жена Клементьева, Мария Павловна, гладит мужа по голове. И опять неправда, потому что Маша меня ни разу в жизни не погладила. Хорошая корреспонденция, по всем правилам загнуто! Ездят, понимаете, писаки, поскользят, да и напишут…

Мне становится не по себе. Неловко чувствует себя и Саша. Но ей что, ей слушать, а мне-то читать! Да не о белокуром Герое, а о нелегкой его судьбе последних лет… Вот уже и Зоя подсела к столу, и Мария Павловна устроилась поудобнее, чуть в сторонке.

Трудный надвигается вечер, сегодня трудный вечер у меня.

— Ну, все в сборе, больше ждать некого. Начнем?

Я читаю вслух. Нет-нет да и качнет головой Мария Павловна, по-детски надула губы Зоя, порывается что-то сказать Саша, но удерживается. А сам Василий Михайлович то хмурится, низко склоняя голову, то от души смеется, то останавливает меня:

— Нет, тут не совсем так было, это стоит поправить…

Наконец, я дочитываю до конца, вот до этой самой строчки. Дочитываю и умолкаю, ожидая приговора.

— Все? — спрашивает Клементьев.

— О вашей семье все.

— Много написали, — дипломатично говорит Мария Павловна. — И хорошее, и плохое…

— Без вашего разрешения я печатать этого не стану. Давайте решать вместе, публиковать как есть или, может быть, изменить фамилию?

— А как у вас остальные? — спрашивает Саша.

— Четверым фамилии заменил, одной не назвал, остальные названы подлинными.

— Это как же — заменить? — интересуется Василий Михайлович.

— Ну, можно написать «Климантьев», «Клемин» или вообще «Сидоров»… Как вы думаете, Зоя?

— Пусть решает отец. Нам тут обижаться не на что, а ему вдруг и обидно станет.

— О-бид-но… — цедит Василий Михайлович. — Нет уж, из песни, говорят, слова не выкинешь. Не стоит в прятки играть, пусть я останусь как есть, Василием Клементьевым. Когда Героя дают посмертно, там все понятно. А нам Героями нужно оставаться пожизненно, по самому высокому счету. Может, рассказ обо мне кому-то и на пользу пойдет, в науку. Верно, семья?

Спасибо, Василий Михайлович! Слава труду!

По цеху окраски, по камерам и между ними корпуса автомобилей ползут не на спроектированных Сашей Клементьевой подвесках, а на цепях либо катятся на тележках по полу. И когда окрашенный, уже красивый кузовок идет между линиями камер, к нему спешат девушки — маляры и контролеры, осматривают со всех сторон, на ходу исправляют пробелы в окраске. А можно и не на ходу. Если дефект легко исправить изнутри, залезай в машину и поезжай, хоть и без комфорта, присев на корточки на железном днище.

— Тоня, здравствуйте! Вот не ожидал увидеть вас тут! Что, Сережка опять с Леней?

— Нет, в яслях, построили! Знаете, все так радостно, так хорошо… А ведь весной я умирать собиралась.

— Тонечка, что вы! Если бы все умирали при родах, человечество вымерло бы!

— И Леня так говорит. Но ведь человечество большое, а я маленькая… Что с Марикой?

— Увлечена своей работой.

— Это хорошо! И Леня совершенно ошалел от своих релешек, микрушек, тоже очень счастлив. А по вечерам еще занимается алгеброй и физикой, надо готовиться к институту.

— Он поступает в институт?

— Нет, пока он меня готовит. Мы решили, что мне нужно стать интересней, шире, ну, вы спросите у него, он вам даже лучше объяснит!

— Наверно, вам скучно на конвейере?

Тоня смотрит на меня удивленно:

— Что вы, тут такая веселая работа! От тебя столько зависит…

— Но все время одинаковые машины…

— Нет, они разные, у каждой свой характер. Ну, мой фантазер Ленька здесь, наверно, не ужился бы, а нам с подружками хорошо! Я и папе Карло так сказала. Вчера он со мной минут пять разговаривал, вот так же, на ходу…

— Папа Карло? Это кто же такой? Итальянец?

Тоня густо краснеет, говорит шепотом:

— Нет, мы так прозвали нашего… Но ведь это не обидно, правда? Во-первых, он очень высокого роста, мы все рядом с ним как буратинки. А потом — ведь он же здесь главный, его забота, чтобы все эти железки ожили и задвигались…

Я иду вдоль конвейера, смотрю, как окрашенные кузова поднимаются на главный сборочный, проплывая мимо зыбкого металлического помоста, поднятого над уровнем пола метра на четыре. Там, возле небольшого пульта, стоит девушка, и машины идут рядом с нею, одна за другой, не спешно, но безостановочно. Когда войдет в работу электронный мозг завода, сортировка будет производиться автоматически, и девушка сойдет со своего пьедестала. Пока она нажимает кнопки, переводя стрелки, и кузов в зависимости от его цвета, конструкции, особенностей отправляется либо прямо на сборку, либо в одну из «ниток» накопителя, по усмотрению регулировщицы.

Ее силуэт четко вырисовывается на фоне огромного окна. Я вижу, узнаю светлые, почти светящиеся волосы и бегу к лесенке, поднимаюсь на помост… Невероятно, Марика далеко отсюда, в тайге, среди скал. Но такой знакомый силуэт, такие светлые волосы…

Нет, конечно, это не она.

Обознался.

А последнее ее письмо было такое:

«Я должна рассказать тебе об одной своей встрече. Встрече с рекой. Она тоже иногда кажется мне живым существом. С ней можно даже разговаривать.

Ты знаешь, именно здесь погиб мой отец. Мама боялась за меня, просила избега́ть этого места. Но где можно спастись от себя?

Волга успокаивает, помнишь наше путешествие по ней? А здесь от своей Угрюм-реки я всегда ждала чего-то неминуемого, и сейчас поняла, чего. Для проекта понадобилось срочно уточнить очертание дна, и я отправилась делать промеры. Не очень веселое занятие. Катер подходит к точке, где нужно измерить глубину, и держится сколько-то секунд на одном месте, сопротивляясь течению. Сегодня мотор заглох, и нас понесло.

Опасный участок, мы это знали, были готовы к чему угодно. Капитан, я и рабочий сидели в оранжевых спасательных жилетах. Я уже не боялась, я ждала встречи с Большим порогом — могилой отца.

Нас вынесло на стрежень. Чудом проскочили между скал, торчащих из воды. Гудела река, катер весь дрожал, словно это работал наш мотор. Я уже решила, что все позади, но тут катер на мгновение застыл и вдруг провалился вниз, в пучину! Я схватилась за борт, во мне что-то оборвалось, как на самолете, в воздушной яме и… и все — опять солнце, а позади, за нами, радуга над каскадом брызг.

Я пишу, конечно, дольше, чем это было на самом деле. Секунды предельного напряжения, мысль об отце, мелькнувшая, когда катер падал в воронку. Да и то — мелькнула ли? Наверно, уже потом, когда мы, обессилевшие, лежали на теплой палубе и молчали, я решила, что вспомнила отца именно там. И ко мне пришло успокоение. Нет, больше, уверенность: все правильно.

Мотор исправили, мы вернулись и сделали промеры. Уложились в срок, начальник скупо похвалил меня, никак не догадываясь о наших приключениях. Но сама-то я знаю, как трудно дались мне эти промеры!

И я счастлива. Очень! Наконец-то я нашла свое место, я влюблена в свою Угрюм-реку и в людей, дерзнувших ее обуздать. Я люблю их, люблю! А какое солнце светит над Угрюм-рекой, сколько солнца!

Пожелай мне удачи, родной!»

Ну, вот, Марика, теперь я знаю твердо: ты уже не вернешься сюда, не изменишь коварной реке, борьба с которой завещана тебе отцом. До этого был поиск — не всегда легкий, но только поиск. Теперь ты нашла.

И ты будешь счастлива, ибо из тысячи тысяч дел сплетается жизнь страны и нет и не будет большего счастья, чем уверенность в важности и необходимости сделанного тобой, на твоем посту, весомость в общем потоке и твоей капли, большой или малой.

Каждому свое: голосую и за маляра, кончающего строительный институт, и за инженера-механика, возглавляющего бригаду слесарей, — это гордая примета времени. Но гидролог, взявшийся за малярную кисть или засевший в кладовой электроматериалов, прости меня, это такая же издержка производства, как работающий в столовой хирург или агроном.

Так держать, Марика, хотя сейчас мне и жаль, что ты не пройдешь со мной вдоль главного конвейера, не увидишь, как сбегают с него «Жигули». Впрочем, сегодня и я не сяду рядом с шофером, да и сами испытатели никуда не едут: едва конвейер останавливается на обеденный перерыв, все торопливым шагом направляются на митинг.

И тут ко мне подходит длинноволосый, бородатый Тугров. О, как он наряден! На нем великолепная цветастая рубаха навыпуск, нечто скорее женское, чем мужское, бьющее в глаза своей эффектностью. Но смотрит Арсений хмуро и праздничность одежды только подчеркивает внутреннее его смятение.

— Что случилось? — спрашиваю его.

— Сдал экзамены. Приняли в техникум, — отвечает Арсений совершенно упавшим голосом, словно признаваясь в тягчайшем преступлении. — Заочно, ясное дело, но все-таки кругозор буду повышать. И уезжать собираюсь — в Набережные Челны. Мое дело — высота, монтаж, передний край.

— Так это отлично! Поздравляю!

— Вот и она порадовалась бы. А она даже не пишет. Вам-то небось находит время описать свое моральное состояние, а мне отвечает раз в два месяца, хотя я засы́пал ее всеми видами почтовой связи.

— Да, — бодро отвечаю я. — Мы с ней друзья!

Мне хочется прочесть ему лекцию о любви и дружбе. Но я смотрю на Арсения, и во мне просыпается сочувствие. Подумать только: Тугров поступил в техникум! Вот до чего доводит людей любовь!

И я говорю ему правду:

— Нет, Сеня, и мне она стала писать редко.

Густые брови Тугрова сползлись к переносью, но не я ему, а он мне сказал:

— А вы не отчаивайтесь, может быть, так и надо? Уж если она пошла на риски…

— На риск, — машинально поправил я.

— Конечно, на риск, — вздохнул Тугров. — А учиться я, между прочим, буду. Нельзя без этого, не получается полного соответствия с жизнью.

Я кивнул головой.

Мы входим в пролет корпуса, где кумачовые полотнища колышутся в свете юпитеров, а на трибуне, возникшей неожиданно, как все на автозаводе, — еще вчера ее не было, — собрались руководители города, стройки и завода вместе с лучшими из лучших передовиков.

С большой трудовой победой поздравляет притихших у трибуны людей Семизоров: строительство первой очереди главного корпуса завершено, она сдана в эксплуатацию с оценкой «хорошо».

Здоровенный символический ключ строители вручают заводчанам. Генеральный директор ВАЗа Поляков верен себе: коротки скупые похвалы и точны задачи — быстрее наращивать мощность до проектной, выдавать автомобили отличного качества…

А я смотрю на счастливые лица героев стройки, проживших такую бурную и долгую жизнь за три года нашего знакомства. Сколько боев и побед им еще предстоит! Еще много будет невероятно напряженных дней и ночей этой битвы на Волге, будет много радостных митингов в разных цехах и корпусах. Еще ни Семизоров, ни Поляков не знают, что через три месяца им обоим будет присвоено звание Героя Социалистического Труда. Но и сейчас у многих, стоящих на трибуне, поблескивают на груди Золотые Звезды.

А Клементьева на трибуне пока не видно, хотя уже к первомайской демонстрации он вернет себе право шагать в первом ряду, рядом с Досаевым — знаменосцем колонны КГС.

До моего плеча осторожно дотрагивается Василий Майор.

— Вам, наверно, пригодится, — шепчет он, — к началу митинга с конвейера сошла машина № 33096.

— Спасибо, — отвечаю я, старательно записывая.

Этот номер абсолютно не нужен мне, но для самого-то Майора это сейчас главное в жизни. А подумать — и верно, здорово: тридцать три тысячи!.. Они словно утверждают акт приемки, эти первые десятки тысяч автомобилей.

Их будет много, миллионы. Не только машин ВАЗ 21-01, в проекте предусмотрена возможность ежегодной переналадки производства на выпуск новых моделей. Да что там «предусмотрена возможность» — 27 апреля 1971 года с главного конвейера сошел опытный образец автомобиля марки ВАЗ 21-02, уже не «Жигули», а «Универсал», в сентябре 1972 года — ВАЗ 21-03, «люкс-Жигули», с семидесятипятисильным мотором. За первой «ниткой» конвейера в строй вступила вторая, третья… Нарастание рассчитано на несколько лет, казалось бы, медленно. Но ведь дело не в том, чтобы пустить саму стальную «нитку», — хотя и здесь есть свои сложности и хитрости, — дело в производстве огромного количества деталей и узлов. Вторая «нитка» — это удвоение, а третья — утроение всего производства по сравнению с первой очередью. А ведь каждая «нитка» дает легковых автомобилей больше, чем выпускали их все заводы страны, вместе взятые, еще так недавно — в 1969 году!

Вот и все, Марика, мне пора прощаться и с автозаводом и с тобой. И хотя ты не вернешься в сутолоку тольяттинских гостиниц и общежитий, никакие годы и расстояния не смогут помешать нам еще раз пройтись вместе по нарядным улицам Автограда, подняться куда-нибудь повыше и оглядеться.

В вестибюле высотной гостиницы дежурная даст нам ключи от комнаты. И гостиница будет — как в проекте! — просторная, сверкающая керамикой и стеклом. Светел и приветлив будет и вестибюль, а дежурная так расплывется в доброжелательной улыбке, что привычный плакатик «мест нет» просто померкнет в лучах этого сияния…

Скоростной лифт поднимет нас на последний этаж, чтобы мы могли увидеть сразу все, на обоих берегах Волги. А если для этого окажется мало двадцати трех этажей — ну что ж, мы поднимемся еще выше, над самим временем. Что нам стоит?! Ведь каждый в нашей стране научился взбираться на те высоты, откуда виден не только Волжский автозавод, но просматривается позади и Горьковсккй, возведенный отцами нашими, строившими впроголодь да впроброску, и создаваемый ныне завод в Набережных Челнах, и еще неназванные сегодня автозаводы, что поднимут свои корпуса по всей стране — может быть, в Абакане или Тарту, в Якутске или Усть-Илиме…

Отсюда мы увидим сбереженные нами зеленые Жигули, увидим леса и луга на месте недавних карьеров. А на этом берегу, среди зелени лесопарков нам откроется прекрасный Автоград.

И всюду — видишь? — автомобили «Жигули». На открытых стоянках вдоль главного корпуса от них пестрит в глазах — на десять тысяч личных автомашин рассчитаны эти стоянки!

Автомобили бегут отсюда по всем дорогам страны. Добегая до бездорожья, они сердито прыгают по ухабам и настойчиво требуют для себя новых дорог. Это тоже неплохо. То есть плохо что прыгают, но что требуют — неплохо.

Где-нибудь далеко от Тольятти комсомольцы семьдесят которого-то года, глядя на эти машины, со вздохом скажут: «Вот и тут мы опоздали — последняя была романтическая стройка!» И как хорошо, что это неверно! На могучих сибирских реках встают еще только первые-вторые ступени каскадов гидростанций, намеченных проектировщиками. А ведь еще позовут своих покорителей окраинные пустыни и тундры, зубчатые кладовые Памира, Саян…

Вот и все. Надежно проторены пути к нашим бесконечноэтажным высотам — только иди. Мчатся автомобили, автобусы и троллейбусы, тысячи людей бесконечным потоком вливаются в заводские проходные, чтобы героически и самозабвенно творить свое чудо.

Автомобиль? Да, в том числе и автомобиль. И нечто несравненно большее: все, что может вместить в себя короткое слово — жизнь.

Тольятти — Таллин

1967—1972

Content

Высокий счет

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

ОСЕНЬЮ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТОГО

У МОРЯ

МЕРТВАЯ ВОДА

МАРИКА

ТРИ ДОРОГИ

ЭТАЛОН

ЛЮБОВЬ АРСЕНИЯ ТУГРОВА

ОБИДА

ЮЖНАЯ БАЗА

КОММУНИСТЫ, ВПЕРЕД!

ВЕСНА СЕМИДЕСЯТОГО

ГОСПОДА И ТОВАРИЩИ

ШИРОТА

НАД ВРЕМЕНЕМ