Эдельман Ольга Валериановна

Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I: 1878 – лето 1907 года

Ольга Эдельман      Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I. 1878—лето 1907 года

Под общей редакцией

чл.-корр. РАН С. В. Мироненко

Научный редактор

д. э. н. А. А. Белых

В книге использованы документы ГА РФ, РГАСПИ, Красноярского краевого архива

Рецензенты Л. А. Роговая, О. В. Хлевнюк

© О. Эдельман, 2021

© Издательство Института Гайдара, 2021Введение

Дореволюционная биография Сталина: источники, историография, проблемы

Кажется, что книге о жизни Сталина до революции следует иметь в заглавии слово «молодой», «молодость». Между тем Иосифу Виссарионовичу Джугашвили, более известному как Сталин, к моменту свержения самодержавия было 38 лет. К 1917 г. он уже отнюдь не был молод. Более половины из отведенных ему судьбой 74 лет он провел при старом режиме, а к революции подошел вполне зрелым, сложившимся человеком. Странно, что при неослабевающем внимании к Сталину и феномену сталинизма эта часть его биографии до сих пор недостаточно изучена, изобилует неясностями, пробелами, слухами и версиями разной степени фантастичности и недостоверности.

Фигура Сталина в период руководства Советским Союзом находится в центре внимания, и он же в роли революционера-подпольщика продолжает оставаться в тени. С одной стороны, это совершенно естественно. С другой – все же несколько странно приступать к изучению биографии исторического деятеля в его 40-летнем возрасте, почти не зная предыстории. Чем конкретно он занимался в революционном подполье? Какой опыт – политический, житейский, человеческий – мог оттуда вынести? Что умел, в чем преуспел, чем ему никогда прежде не случалось заниматься (помимо тех очевидных соображений, что он прежде, конечно же, не управлял государством, не командовал армиями, не вел переговоров с главами других государств – но как раз такого рода вещами любой вышедший на должный уровень политик или полководец когда-то начинает заниматься впервые). Как оценить его образованность, насколько идейным человеком он был, когда и в какой мере успел изучить марксистскую теорию? Почему стал большевиком? Какие отношения связывали его с Лениным? А с другими соратниками по подполью? Серго Орджоникидзе, Климент Ворошилов, Вячеслав Молотов, Михаил Калинин – эти люди, вместе со Сталиным оказавшиеся у власти, были его товарищами по подполью (одни давними, другие не очень), как и многие из тех, кого он уничтожил (со Львом Каменевым они познакомились еще в 1904 г. в Тифлисе). Другие соратники во власть не попали, хотя и среди них были те, кто благополучно жил и имел тихие почетные должности при сталинском режиме (Сергей Аллилуев, Михаил Цхакая), и те, кто оказался в числе репрессированных. Существовали и очень давние политические противники, такие как Ной Жордания, Карло Чхеидзе, Ираклий Церетели. Истории взаимоотношений, товарищества, вражды, сложившихся мнений друг о друге начались задолго до 1917 г. и не могли не сказываться впоследствии. После Октябрьской революции Сталин, как и его соратники по партии, пришел к власти с багажом жизненного опыта, приобретенного именно в революционном подполье. Это было и специфическое знание страны и народа (взгляд подпольщика, вовлекающего рабочих в революционные кружки и массовые акции, взгляд ссыльного, очутившегося среди обывателей Вологды, Сольвычегодска, Туруханска), и усвоенные методы действий, и опыт личного общения.

Начало сталинской биографии изучено слабо, это имеет серьезные причины, не исчерпывающиеся тем очевидным фактом, что вторая половина его жизни представляется гораздо более значимой. Сыграло свою роль и традиционное деление исследовательской специализации на «досоветский» и «советский» период, и заметная в постсоветские десятилетия потеря интереса к некогда набившей оскомину истории большевистской партии. В сущности, она пока так и не подверглась пересмотру, что становится все более зияющим историографическим пробелом. Для понимания биографии Сталина-революционера недостает обновленного, очищенного от фальсификаций и цензурных изъятий историко-партийного и историко-революционного контекста, без которого невозможно обсуждать его личность.

Предлагаемая вниманию читателя работа имела целью собрать воедино основной корпус документальных источников о жизни И. В. Джугашвили до Февральской революции 1917 г. и сопроводить их детальным авторским текстом, причем так, чтобы и то и другое присутствовали в каждой главе. Эта не вполне обычная структура, соединяющая сборник документов с биографической монографией, была выбрана из-за специфики темы и материала. От мысли о традиционном сборнике документов пришлось отказаться из-за особенно сложной в случае сталинской биографики проблемы достоверности информации, сообщаемой документами, прежде всего мемуарными источниками. Они практически не подлежат простому чтению без детального сопоставления, критического разбора и приведения часто замалчиваемого и искажаемого исторического контекста. Кроме того, биография Сталина успела обрасти слоями противоречивых версий, умолчаний и легенд, без своеобразной «расчистки» которых невозможно выстроить более или менее правдивую картину.

Исследователь, принявшийся за дореволюционный период жизни Иосифа Джугашвили, вынужден столкнуться с рядом трудностей методического и технического характера. Технические связаны с необходимостью масштабного поиска документов, распыленных по десяткам и сотням архивных дел и порожденных сложнейшим делопроизводством политической полиции Российской империи. Методические же коренятся в той источниковедческой головоломке, с которой приходится иметь дело историку, собравшему наконец достаточно представительный документальный комплекс. Не существует ни одной категории источников о молодом Сталине, которые можно было бы счесть априори более или менее объективными и заслуживающими доверия. Иосиф Джугашвили рос, взрослел, начинал самостоятельную жизнь в среде, где не вели дневников и почти не писали писем. Идея записать воспоминания о нем появлялась лишь вместе с появлением и развитием культа его личности, от которого ни один мемуарист не мог быть свободен, вне зависимости от того, был он другом или недругом. Большевики-сталинисты и большевики, Сталиным репрессированные, меньшевики-эмигранты – каждый исходил из собственной позиции, положения и судьбы, и это не могло не отразиться на содержании мемуаров. Царские жандармы оставили обильную документацию, но по понятным причинам их осведомленность о делах РСДРП была ограниченной.

Сталинская биография во всех ее аспектах и во все времена была чрезвычайно политизирована, причем разнонаправленные и даже взаимоисключающие позиции авторов со временем наслаивались друг на друга, зачастую создавая весьма причудливые сплавы. К примеру, до сих пор не вполне забыт вопрос о «завещании Ленина». Между тем сам Ленин давно уже перестал быть почитаемым вождем и носителем абсолютной истины, к тому же вне большевистской парадигмы невозможно всерьез оценивать Сталина с точки зрения того, был ли он верным учеником и соратником Ленина. Однако, когда нужно уличить Сталина, участники дискуссий склонны опять прибегнуть к ленинскому авторитету. Другой пример – это вопрос о знаменитой тифлисской экспроприации 1907 г. Грузинские меньшевики тогда же обвинили Кобу в ее организации и даже личном участии, хотя никаких серьезных тому доказательств нет, но и среди большевиков в 1920-е гг. ходили упорные слухи, что Сталин все-таки был причастен к «тифлисскому эксу». Применительно к нему в устах старых большевиков слухи эти принимали характер компрометирующих, хотя одновременно в советских изданиях «тифлисский экс» преподносился как один из подвигов Камо, то есть Сталину ставили в вину ту самую акцию, за которую Камо считали героем. Изобличавшие Сталина за экспроприаторство большевики отнюдь не считали себя ревизионистами партийной истории и от большевизма не открещивались. В то же время никто из них не предъявлял претензий, к примеру, Емельяну Ярославскому, который возглавлял большевистскую боевую группу на Урале и экспроприаций за ним числилось не в пример больше. Как ни странно, обвиняя Сталина в причастности к «эксу», большевики вторили своим ярым врагам – грузинским меньшевикам, продолжавшим в эмиграции публицистическую борьбу, решительно обвиняя Кобу в организации не только тифлисской экспроприации, но и других террористических акций и вообще в руководстве львиной долей бандитских выступлений в Грузии (со своей стороны преувеличивая его роль – будто бы этому человеку непременно следовало приписывать руководство хоть чем-нибудь). Воспоминаниями эмигрантов пользовались как основным источником западные авторы книг о Сталине, и этот эпизод довольно устойчиво трактовался как порочащий советского вождя. При жизни Сталина в советской печати этот вопрос не обсуждался, да и о Камо почти перестали упоминать. После XX съезда КПСС и разоблачения культа личности стали слышнее голоса старых большевиков, многие из которых вернулись из лагерей и ссылок. Они сохраняли верность убеждениям своей молодости и охотно приняли и поддержали хрущевскую концепцию извращения Сталиным ленинских норм партийной жизни. Их стараниями возродились слухи об участии Кобы в «тифлисском эксе», опять же с негативной оценкой. При этом в пропагандистскую историко-партийную литературу вернулся героизированный образ Камо, более того, выходили книги, где организация тифлисской экспроприации… ставилась в заслугу Степану Шаумяну, одному из 26 бакинских комиссаров[1].

Враги Сталина любили задним числом упрекать его в трусости. Оставим в стороне вопрос, каким образом трусливый человек вообще оказался бы в революционном подполье. Кобу называли трусом, но также главой боевиков-террористов, участником (лично!) тифлисской экспроприации и, наконец, бандитом-уголовником. Как согласовать все это? Можно вообразить совмещение в одном лице боевика, экспроприатора и уголовника; однако как тот же самый деятель мог оказаться человеком не в меру боязливым? Остается констатировать полнейшую непоследовательность сталинских врагов.

Что касается его апологетов, то содержание их мемуарных рассказов менялось в зависимости от смены политического и идеологического курса, так что зачастую важно не столько то, что говорит рассказчик, сколько дата, когда рассказ записан. Это несколько сходно с ходившей в СССР графической антисоветской шуткой: чертились расходящиеся из одной точки две прямые линии, а между ними змеящаяся кривая. Прямые обозначали соответственно «левый уклон» и «правый уклон», кривая – «генеральную линию партии».

О Сталине существует такое множество работ, что даже простое их перечисление является задачей непосильной. Однако, за несколькими исключениями, трудам многочисленных биографов Сталина свойственна общая особенность: о дореволюционном периоде десятилетиями писали, используя весьма узкий круг свидетельств и источников, введенных в оборот достаточно давно и кочующих из книги в книгу. Причем вернее даже было бы говорить о наличии в историографии двух несходных и лишь отчасти пересекающихся наборов фактических сведений и цитат: одни фигурировали в официальной прижизненной сталинской биографии, писавшейся в СССР (а также в зависимых от нее западных текстах, таких как книга Анри Барбюса «Сталин»), другие – в работах, вышедших за рубежом.

При жизни Сталина любые биографические материалы о нем в СССР публиковались весьма сдержанно, даже скупо. Документальные публикации строго дозировались и исчисляются единицами. То же касается книг и статей о его революционном прошлом. Жесткий контроль за всем, что публиковалось относительно сталинской биографии, имел свою предысторию и причины.

Первая известная попытка найти в прошлом Сталина компрометирующие сведения относится еще к 1918 г. Лидер меньшевиков Ю. О. Мартов в статье в № 51 газеты «Вперед» заявил, что Сталин в свое время был исключен из партии за участие в тифлисской экспроприации 1907 г. Сталин обратился в революционный трибунал с жалобой на публичную клевету со стороны Мартова. Решение революционного трибунала оказалось крайне невнятным и относилось только к вопросу о том, было ли исключение из партии; вопросом о причастности Сталина к экспроприации трибунал не занимался (подробнее см. гл. 14[2]).

Не зная логики внутрипартийных баталий, взаимных обвинений и предрассудков, зачастую сложно объяснить, почему та или иная деталь рассматривалась как компрометирующая, замалчивалась одними и вытаскивалась на свет другими. К примеру, какая, казалось бы, беда в том, что в декабре 1925 г. центральный орган Закавказского краевого комитета ВКП (б) газета «Заря Востока» опубликовала под рубрикой «Двадцатилетие революции 1905 г.» два архивных документа: письмо Сталина из сольвычегодской ссылки и донесение начальника Тифлисского охранного отделения ротмистра Карпова, сообщавшее, что Иосиф Джугашвили в 1905 г. был арестован и бежал из тюрьмы? Или что в 1929 г., к 50-летнему юбилею вождя, та же «Заря Востока» и «Бакинский рабочий» поместили найденную в архиве бывшего Бакинского губернского жандармского управления фотографию Кобы, указав, что она относится к 1905 г.?[3] А проблема была в том, что со времен подполья считалось, что если кого-то арестовали и вскоре отпустили, то это бросает на него серьезные подозрения: значит, во время допросов его завербовали и теперь он полицейский осведомитель (см. гл. 10). Сталин же, заполняя после революции биографические анкеты, ареста в 1905 г. не указывал. Возникало подозрение, что он его скрывал, потому что был завербован. Сейчас, собрав большой массив жандармских документов, можно уверенно утверждать, что этого ареста не было, после побега из первой ссылки в январе 1904 г. Джугашвили не попадался в руки полиции вплоть до 1908 г. Но в 1920-е гг. история самой партии и биографии виднейших большевиков еще не имели четкой хронологии, даты путались, все было неясным и неочевидным. Не менее подозрительным, чем арест и освобождение, мог казаться и слишком легкий побег. О побеге Джугашвили из Иркутской губернии в начале 1904 г. как раз и ходили нехорошие слухи, будто бежал он с согласия жандармов (см. гл. 7). Впрочем, невозможно определить, в какой момент эти слухи возникли: тогда же или значительно позже. Публикация тюремной фотографии Иосифа Джугашвили с датой «1905 год» могла, конечно, быть невинной ошибкой, этого нельзя исключить, но гораздо вероятнее, что это был коварный подкоп под его репутацию.

Еще более очевидным компрометирующим материалом было опубликованное письмо Сталина из Сольвычегодска, где он со свойственной ему грубоватой иронией обозвал развернутую тогда Лениным борьбу с очередными партийными оппонентами «бурей в стакане воды» (см. гл. 20, док. 6). Несогласие с ленинской линией в 1920-х гг. стало считаться одним из худших большевистских грехов, поскольку в ходе соперничества за место партийного лидера, освободившееся после смерти Ленина, серьезным аргументом стала былая близость к Ильичу. Как этот аргумент использовался в борьбе за власть, убедительно показал Р. Такер[4].

Публикации в закавказских газетах в декабре 1925 г. служат иллюстрацией того, что внутрипартийная интрига не сводилась к соперничеству в узкой руководящей группе. Верхушка Закавказского краевого комитета ВКп(б) вела какую-то свою игру, и особенно странно, что первым секретарем крайкома в тот момент был Серго Орджоникидзе, который считался человеком, близким к Сталину. Очевидно, мы недостаточно знаем о подспудных процессах, происходивших в местных комитетах ВКП(б), их цели и участники нуждаются в дальнейшем изучении. Немаловажно, по-видимому, что указанные публикации появились как раз в те дни, когда проходил XIV съезд ВКП (б), ставший одним из этапов борьбы Сталина за власть.

В преддверии 25-летнего юбилея бакинской социал-демократической организации в 1923 г. в Баку местным Истпартом был издан сборник «Из прошлого». В 1924 г. под эгидой Бакинского комитета Компартии Азербайджана вышли одновременно две книги под схожими названиями: «25 лет Бакинской организации большевиков (основные моменты развития Бакинской организации)» и «Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков». Первая представляла собой небольшой исторический очерк, составленный Истпартом при ЦК и БК АзКП, вторая – сборник воспоминаний и статей. В нем, как и в сборнике «Из прошлого», участвовали такие заметные партийные деятели, как А. И. Микоян, С. М. Эфендиев, М. Мамедъяров, А. Стопани, А. Енукидзе, С. Орджоникидзе, В. Стуруа, Г. Стуруа, С. Я. Аллилуев. Изумительной особенностью обоих сборников является почти полное отсутствие имени Сталина, есть только несколько скупых упоминаний. О нем нет ни слова даже в статье С. Аллилуева (который десяток лет спустя превратил воспоминания о собственном революционном прошлом и о дружбе со Сталиным чуть ли не в главное свое занятие). А ведь именно в бакинском подполье Сталин сделал революционную карьеру и выдвинулся в число ведущих большевиков. Умолчание о нем выглядит нарочитым, демонстративным. Очевидно, это было следствием неприязненного отношения к Сталину в тогдашней верхушке бакинского партийного руководства, под влиянием или в угоду которой его имя исчезло из статей не только сугубо местных деятелей, но и Микояна, Орджоникидзе, Аллилуева. Мы не знаем точно истоков и конкретных причин этой враждебности, но можно предположить, что здесь имелись два разновременных пласта. После гибели 26 бакинских комиссаров Сталина упрекали в том, что он, находясь на Царицынском фронте, не пришел на помощь Шаумяну и бакинской коммуне. А это заставило вспоминать, актуализировало какие-то давние, дореволюционные еще счеты. В чем они состояли, не ясно; по сведениям опытных исследователей темы, речь могла идти об обстоятельствах, касавшихся бакинской подпольной типографии[5]. Видимо, отсюда же, из Баку 1920-х гг., происходит передававшаяся устно и всплывшая много позже, в годы хрущевской оттепели, со ссылкой на старых большевиков версия о том, будто Сталин вообще не играл никакой роли в кавказском революционном движении.

В 1927 г. в грузинском Госиздате на русском языке вышла книга Ф. И. Махарадзе «Очерки революционного движения в Закавказье». Филипп Махарадзе был видным грузинским большевиком, десятью годами старше Иосифа Джугашвили, учился в той же Тифлисской духовной семинарии, с 1903 г. входил в состав Кавказского союзного комитета РСДРП. В советское время Махарадзе занимал крупные государственные посты в Грузии, был председателем ЦИК и СНК Грузинской ССР, председателем Госплана, ЦИК ЗСФСР. Позднее, в разгар политического террора в 1938 г., Махарадзе стал председателем Президиума Верховного Совета Грузинской ССР и заместителем председателя Президиума Верховного Совета СССР. Одновременно он являлся директором грузинского Института марксизма-ленинизма. Жертвой политического террора Махарадзе не стал и мирно скончался в декабре 1941 г. в Тбилиси. Упомянутая его книга о революционном движении в Закавказье отличается той же особенностью, что и бакинские юбилейные издания к 25-летию партийной организации: Сталин в ней не упоминается. Махарадзе даже батумскую стачку и демонстрацию 1902 г. ухитрился описать, ни слова не сказав о Сталине. Впрочем, как и авторы очерка к 25-летию бакинской организации, Махарадзе вообще старался называть минимум имен. Какие именно старые счеты были к Сталину у тбилисских большевиков, не ясно. Пока эта тема не исследована глубже, можно лишь констатировать такого рода факты. Возможно, там же – в партийных склоках начала 1920-х гг. – следует искать и истоки настойчиво циркулировавших в Закавказье слухов, что Коба был уголовником, налетчиком, главарем банды (см. гл. 10).

В 1924 г. во втором номере журнала «Печать и революция» впервые были изданы письма Я. М. Свердлова из туруханской ссылки, в которых он жаловался на Сталина, бывшего его товарищем по изгнанию, охарактеризовав его как «слишком большого индивидуалиста в обыденной жизни». Это, несомненно, был еще один шаг в той же внутрипартийной борьбе биографий и компроматов. На все эти публикации обратил пристальное внимание Л. Д. Троцкий: в заметке «К политической биографии Сталина» он обсуждал и документы 1905 г., и слухи об участии Кобы в тифлисской экспроприации, и письмо из Сольвычегодска, а в бумагах его сохранилась копия публикации в «Заре Востока»[6]. Эти работы Троцкого о Сталине написаны позднее, не были опубликованы при жизни автора и принадлежат уже к эмигрантской линии обсуждения прошлого советского диктатора. Но то обстоятельство, что Троцкий был убит, не успев закончить работу над сталинской биографией («У каждой книги своя судьба. Но не каждого автора убивают во время работы над текстом по приказанию героя его произведения»)[7], только подчеркивает, насколько острой была эта тема.

Еще один нехороший слух кавказского происхождения о Кобе, ходивший в партийной среде, – это подозрение, что он являлся агентом охранки. Обвинение гораздо более серьезное с точки зрения ветеранов подполья, нежели слухи о причастности к экспроприациям. Упомянутые выше публикации 1920-х гг. содержат намеки этого рода; С. Шаумян в своем окружении говорил, будто его арест был следствием сотрудничества Кобы с охранкой (см. гл. 19). Очень прозрачные намеки на провокаторство Кобы находим даже в автобиографическом романе бывшего бакинского подпольщика[8], опубликованном в 1925 г. в Ленинграде, где либо редакторы, не знавшие бакинских слухов, не заметили в тексте этот опасный момент (что, по правде говоря, сомнительно), либо же выход книги был еще одним из антисталинских маневров, на этот раз со стороны верхушки ленинградской партийной организации во главе с председателем Петроградского совета Г. Е. Зиновьевым, который на XIV съезде партии выступил с критикой Сталина. Однако все архивные поиски не дали решительно никаких достоверных документальных подтверждений сотрудничества Иосифа Джугашвили с полицией, зато нашлось много серьезных аргументов, опровергающих выдвинутые подозрения[9]. Этот вопрос подробно рассмотрен крупным знатоком архивов Департамента полиции и приемов агентурной работы того времени З. И. Перегудовой. Она с исчерпывающей убедительностью доказала, что так называемое письмо Еремина, документ, опубликованный И. Левином в 1956 г. в журнале Life, якобы происходивший из переписки жандармских офицеров и свидетельствовавший о сотрудничестве Сталина с охранкой, является подделкой, изготовленной в среде эмигрантов, вероятно, бывшим жандармским офицером Руссияновым[10]. В настоящей книге возникавшие в разное время слухи и подозрения о связях Кобы с охранкой рассматриваются в соответствующих главах. Проблемой является время появления этих слухов. Возникли они более или менее вскоре после событий еще до революции или же появились много позже и были озвучены политическими врагами Сталина? Известные примеры первого рода относятся к кавказскому периоду его жизни, то есть можно с известной осторожностью вычленить бытовавшие в Закавказье до 1917 г. слухи о его провокаторстве.

А вот что касается того промежутка времени, когда И. Джугашвили покинул Закавказье и стал деятелем общероссийского уровня (после вологодской ссылки, то есть с 1912 г.), то синхронных слухов о его сотрудничестве с полицией не заметно. Письмо Еремина, датированное летом 1913 г. (насколько это можно сказать о фальсификации), по содержанию отсылает также к периоду пребывания Кобы в Закавказье. Оно является в чистом виде продуктом эмигрантских кругов, и из появления этой фальшивки никоим образом не вытекает, что в 1913 г. в большевистской среде кто-то подозревал Сталина как секретного сотрудника. То же можно сказать о статье советского перебежчика А. Орлова: она доказывает в лучшем случае бытование таких слухов после революции, а не до нее[11]. А версия, будто бы о связи Сталина с охранкой свидетельствуют его отношения с Р. Малиновским, вообще появилась в годы перестроечных поспешных публикаций и есть не что иное, как плод недоразумения и недостаточной исследовательской компетентности. Таким образом, до сих пор прямых либо косвенных документальных доказательств связей Сталина с охранкой выявить не удалось, а выдвигавшиеся прежде версии не выдерживают критики[12].

В общем, нет ничего удивительного в том, что, утвердившись у власти, Сталин к началу 1930-х гг. взял под твердый контроль все, что выходило из печати не только касательно его собственного революционного прошлого, но и вообще истории партии. Отныне любые публикации на эти темы требовали санкции ЦК ВКП (б), а деятельность различных общественных организаций, работавших на этой ниве, была свернута, прекратили существование и сами эти организации: Комиссия по истории Октябрьской революции и Российской коммунистической партии (большевиков), более известная как Истпарт (действовала до 1928 г.), Общество старых большевиков, Общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев (оба закрыты в 1935 г.).

Очевидно, что в условиях формирования культа Сталина и утверждения официальной идеологии была неизбежной фальсификация недавней истории, а подлинная история, опирающаяся на документы, становилась совершенно неуместной. Но только ли потому, что из революционных анналов приходилось вычеркивать одну за другой фамилии большевиков, «оказавшихся врагами народа», чьи имена теперь не подлежали упоминанию, а заслуги следовало приписать либо самому вождю, либо его верным сподвижникам? Критики Сталина полагали, что он прежде всего боялся разоблачения своего темного прошлого, оттого история по его приказу подвергалась ревизии, а архивы – чистке и изъятиям. Эта точка зрения была очень распространена в эмигрантских кругах и базировалась на убеждении в истинности слухов, что Сталин был агентом охранки и уголовником. Однако слухи эти на самом деле вряд ли когда-либо имели под собой документальную основу, а в том, что в СССР была проведена чистка полицейских архивов, были убеждены эмигрантские авторы, не имевшие к ним доступа, но отнюдь не хранившие и хранящие по сей день эти фонды сотрудники архивов[13].

Между тем историко-партийной литературе свойственна одна любопытная тенденция. В 1930-е гг. из рассказов о революционерах-подпольщиках постепенно исчезает ряд сюжетов: подробности похождений боевиков-бомбистов, экспроприации, убийства штрейкбрехеров, предателей и полицейских агентов, вообще покушения и теракты, транспортировка оружия и прочее – то, что так любили живописать партийные летописцы 1920-х гг. и чем полны были до некоторых пор страницы журнала «Пролетарская революция», выходившего вплоть до 1941 г. Описания всего связанного с техникой революционной работы (способы перехода границы, устройства подпольных типографий, принцип создания гектографа и тем более самодельных бомб) также уходили со страниц публикаций сталинской эпохи. Параллельно тогда же была практически закрыта тема истории террористов-народовольцев, которые хоть и были немарксистами и, хуже того, прямыми предшественниками эсеров, но в 1920-х, а затем в 1960-1980-х гг. вполне успешно вписывались в ряды героев-революционеров. В 1930-х гг. история подполья стала пресной, чинной, состоящей исключительно из штудий марксизма, теоретических споров, публицистики, изготовления листовок, а также моментов, когда большевики возглавляли восстания трудящихся масс (что описывалось преимущественно обтекаемыми фразами об «агитационной и организационной работе»). Было ли это связано с тем, что лично Сталину нечем было похвастаться по части «боевой работы»? Очевидно, такое объяснение не годится, соответствующие эпизоды в биографии Сталина были, а роль его в этом точно так же могла бы быть раздута и преувеличена, как и в любом другом отношении. Кстати, она и преувеличивалась, но, как это ни парадоксально, в той самой негласной, антисталинской устной традиции воспоминаний старых большевиков и меньшевиков-эмигрантов, приписывавшей Сталину участие в тифлисской экспроприации и бандитские рейды по Грузии.

Представляется, что имелась еще одна серьезная причина для умолчаний, не связанная с личной историей советского вождя и его перешедших в разряд «врагов народа» былых соратников. 13 декабря 1931 г. во время большого интервью Сталина немецкому писателю Эмилю Людвигу был задан примечательный вопрос: «Людвиг. За Вами десятки лет подпольной работы. Вам приходилось подпольно перевозить и оружие, и литературу, и т. д. Не считаете ли Вы, что враги Советской власти могут заимствовать Ваш опыт и бороться с Советской властью теми же методами? – Сталин. Это, конечно, вполне возможно»[14]. В самом деле, разве советское правительство, утвердившись у власти, было заинтересовано в пропаганде техники подпольной работы? Не значило ли это на собственных официозных изданиях обучать своих потенциальных противников?[15]

Кроме того, правящей партии следовало позаботиться о своем престиже. Советские руководители претендовали теперь на роль солидных, серьезных государственных деятелей, разве пристало им рассказывать о своем участии в таких делах, как контрабанда оружия или кустарное изготовление бомб? Гораздо благопристойнее был образ партийных публицистов, доблесть которых проявлялась в организации подпольных типографий да смелых побегах из ссылок.

В таком ключе и должна была быть выдержана официальная биография вождя. Уже сложившаяся традиция партийного историописания, декларируемые идейные и моральные ценности большевика, принятый у высших партийцев этикет и стиль публичного поведения задавали достаточно узкие и сложные для исполнителя рамки. Ведь предполагалось, что жизнеописание великого вождя должно стать результатом изучения документальных свидетельств, строгих научных изысканий. Ни в коем случае никто не дал бы сотрудникам Института Маркса – Энгельса— Ленина (ИМЭЛ) прямого задания сочинять и фальсифицировать биографию Сталина. Все участники процесса должны были делать вид (если не вправду верить), что речь идет именно об изучении свидетельств прошлого. Но результат этого изучения должен был совпасть с заранее заданными рамками.

О том, как должна писаться партийная история, Сталин высказался в 1931 г. в статье «О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала «„Пролетарская революция“»[16]. Сталин критиковал журнал за помещение умеренно полемической статьи, которую он определил как «антипартийную и полутроцкистскую». Автор статьи осмелился сказать, будто Ленин «недооценивал опасности центризма в германской и вообще предвоенной социал-демократии[17], и среди прочего сослался на то, что «не найдено еще достаточного количества официальных документов, свидетельствующих о решительной и непримиримой борьбе Ленина (большевиков) против центризма». Сталин объявил эту претензию совершенно не обоснованной, а наличные партийные документы вполне достаточными, прибавив характерную инвективу: «Значит ли это, что наличия только лишь бумажных документов достаточно для того, чтобы демонстрировать действительную революционность и действительную непримиримость большевиков по отношению к центризму? Кто же, кроме безнадежных бюрократов, может полагаться на одни лишь бумажные документы? Кто же, кроме архивных крыс, не понимает, что партии и лидеров надо проверять по их делам, прежде всего, а не только по их декларациям?»[18] Отсюда прямо следовало, что документы должны не более чем иллюстрировать такую историю, которая нужна партии. Однако в иных случаях Сталин выступал в противоположном смысле, требуя еще и фактической точности. Так, именно за «ряд непозволительных искажений в области истории большевистского движения в Баку, объясняемых несерьезным отношением автора к вопросу о конкретной истории большевизма» он пенял М. Москалеву и Е. Городецкому, авторам двух статей о большевиках в Баку, появившихся в начале 1940 г. соответственно в журнале «Историк-марксист» и газете   «Правда»[19]. Примечательно, что адресованное обоим авторам и редакциям письмо Сталина не предназначалось для опубликования, но являлось как бы рабочим указанием, призванным скорректировать их выступления.

При таких условиях задача создания «правильной» биографии вождя становилась практически нерешаемой.

Выходом стала демонстративная «сталинская скромность», важная часть его образа, подчеркивавшаяся пропагандой. По выражению Яна Плампера, автора исследования визуальной составляющей сталинского культа, посвятившего «сталинской скромности» отдельный раздел своей книги, «сложился образ Сталина, находившегося в откровенной оппозиции к своему культу или в лучшем случае неохотно его терпевшего»[20]. В 1935 г. Е. Ярославский просил разрешения Сталина на доступ к архивам ИМЭЛ для составления его биографии. Сталин оставил на письме Ярославского резолюцию: «Я против затеи насчет моей биографии. У Максима Горького тоже имеется намерение аналогичное с Вашим […] Я устранился от этого дела. Я думаю, что не пришло еще то время для „биографии Сталина!!“»[21]. Это был поистине остроумный и дальновидный маневр: Сталин под видом нежелания «выпячивать» свою личность пресекал излишнее любопытство насчет своего прошлого, заодно оставляя себе возможность отбирать то, что сам считал годным для печати. Таким образом, снималась проблема соответствия между неумеренными славословиями, восхвалением выдающейся роли вождя и значительно более скромной исторической реальностью: последней предстояло пока пылиться в архиве.

Сталинское «самоустранение» от создания собственной биографии имело еще одну грань: к нему нельзя было обращаться за сведениями и справками о его прошлом. Среди материалов фонда Сталина можно видеть дела, отразившие архивные изыскания таких приближенных к нему лиц, как А. Н. Поскребышев и даже Л. П. Берия: подобно любому исследователю, они разыскивали сведения об арестах и побегах Сталина, сопоставляли даты. 5 марта 1937 г. Л. П. Берия, тогда секретарь ЦК КП (б) Грузии, направил Поскребышеву составленную под его руководством «хронику арестов, ссылок и побегов товарища Сталина», сопроводив ее заверением, что «все даты сверены с имеющимися у нас архивными документами и другими материалами»[22]. Присланная им хроника носит следы тщательной проверки по московским архивам: возле дат стоят крестики и знаки вопроса, некоторые даты исправлены карандашом; в обновленной версии, составленной в Москве, даже особо указано, какие сведения исходят от «т. Берии», а какие взяты из своих источников[23]. Встречаются такие пометы карандашом, как: «Март 1902 года—арест, неверно. Есть у нас документ об аресте 5.IV.02 года, те же данные, что у Берия»[24]. Таким образом, даже казалось бы близкие помощники Сталина не могли прибегать к нему самому как к источнику. Он оставил за собой роль арбитра, принимающего или отвергающего предложенный вариант. К примеру, 20 февраля 1938 г. директор ИМЭЛ В. Адоратский обратился к Сталину с официальным письмом о том, что Музей революции хочет использовать на выставке, посвященной Г. К. Орджоникидзе, фотокопию документа Департамента полиции, касающегося Сталина и Орджоникидзе, и приложил указанную фотокопию «на Ваше разрешение». Сталин наложил лаконичную резолюцию: «Не стоит»[25].

В делах сталинского архива сохранилось значительное количество образчиков представленных на согласование текстов о нем с его резолюциям^[26]. Иногда он кратко, но выразительно мотивировал свое решение, как, например, случилось с опусом его детского приятеля Г. Елисабедашвили, решившего написать о детстве и юности Сосо Джугашвили: «Против опубликования. Кроме всего прочего, автор безбожно наврал. И. Сталин»[27]. Но главный мотив этих резолюций сводился к ссылкам на базовые тезисы русского марксизма о партии и роли личности в истории: «Зря распространяетесь о „вожде“. Это не хорошо и, пожалуй, не прилично! Не в „вожде“ дело, а в коллективном руководителе – в ЦК партии»; «Упоминания о Сталине надо исключить. Вместо Сталина следовало бы поставить ЦК партии»[28].

Исследователи фонда Сталина полагают, что даже при формировании своего секретного архива он тщательно следил за тем, как эти материалы будут обрисовывать его образ, и заботился о создании впечатления скромности и нелюбви к избыточной лести[29]. Впрочем, заглянув в некоторые из отвергнутых им сочинений, нельзя не заметить, что Сталин не был лишен определенного чувства меры и отказывался выпускать в свет тексты действительно нелепые или не учитывавшие нюансы столь тщательно продуманного образа («Че-пу-ха» – написал он, запрещая печатать статью некоего Разумова о своей жизни в туруханской ссылке[30]   ). По-видимому, предпочтительны были тексты, восхваляющие Сталина в рамках современности, привязанные к текущим событиям, ретроспективные же вкрапления не поощрялись, тщательно отбирались и дозировались. Среди отвергнутых рукописей имеются, например, книги о детстве и юности вождя, ориентированные на детскую аудиторию (как упомянутая работа Елисабедашвили, а также книга другого его детского друга – П. Капанадзе[31]).

Художественно-документальная литература, посвященная молодому Сталину, не поощрялась. Мы не найдем о нем того количества назидательных рассказов для детей, документальных повестей о похождениях большевика-подпольщика, вообще беллетризованных его биографий, какими изобиловал насаждавшийся в позднем СССР культ Ленина или какие писались о других известных большевиках (как многократно переизданная повесть А. Голубевой «Мальчик из Уржума» о юном Кирове). В этом контексте следует рассматривать и запрещение пьесы М. А. Булгакова «Батум»: дело было не столько в конкретных промахах автора или отношении к нему Сталина, сколько в нежелательности самого биографического жанра[32].

Сталин наверняка прекрасно понимал, что чем больше подробностей из его прошлого окажется достоянием публики, чем больше они будут муссироваться, даже в апологетическом ключе, тем больше риск, что пытливые читатели заметят какие-то несоответствия и несообразности. Вместо полной, подробной биографии появилась «Краткая биография» (1939) – этот текст стал эталонным[33], как и несколько других работ, задававших тон и сообщавших тот набор фактов, которыми и следовало впредь оперировать. Это в первую очередь обнародованный под именем Л. П. Берии доклад «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» (1935), дававший официальную трактовку наиболее спорного периода деятельности Иосифа Джугашвили[34]. Примечательно, что он составлен именно как рассказ о партийной истории, а не лично о Сталине – в полном соответствии с его требованием к соратникам быть скромнее и не забывать о том, что главными действующими лицами революционной борьбы были большевистская партия и ее ЦК.

Можно назвать еще все-таки написанную книгу Емельяна Ярославского «О товарище Сталине» (1939) или книгу Анри Барбюса, которому, как иностранцу, даже были позволены маленькие вольности в трактовке событий. Впрочем, дело было не только в его статусе сочувствующего иностранца. Проблема состояла в том, что даже при тщательном отборе и дозировании фактов не удавалось добиться единообразия в изложении биографии вождя. Например, в докладе Берии и биографической хронике в собрании сочинений Сталина сообщается, что после побега из первой ссылки в январе 1904 г. Иосиф Джугашвили приехал в Тифлис; в опубликованных воспоминаниях революционных рабочих уточняется, что сначала он побывал в Батуме, а Е. Ярославский выдвинул версию, будто бы он отправился за границу к Ленину (см. гл. 8). И это не единственный случай, когда именно Е. Ярославский оказывался инициатором создания очередного плохо продуманного мифа из жизни вождя (см. гл. 9, 19). Возможно, именно по этой причине Сталин не захотел видеть его в роли своего биографа.

Никакой более или менее полной биографии Сталина при его жизни не появилось, а усилия сотрудников ИМЭЛ вместо этого были направлены на подготовку многотомного собрания его сочинений, первые тома которого вышли в свет в 1946 г. Это также был хорошо продуманный ход: статьи и выступления Сталина так или иначе переиздавались, и он внимательно следил за тем, чтобы тексты были выправлены и приведены в порядок (не только политически, но и чисто стилистически, примеры его правки сохранились в архиве). Собрание сочинений, которое не замышлялось как полное, позволяло создать эталонный корпус текстов.

К томам прилагалась биографическая хроника Сталина, в силу самой формы позволявшая обходить сложные вопросы.

Разумеется, и публикации документов, касавшихся прошлого Сталина, при его жизни внимательно выверялись и дозировались. Было их немного.

К 35-летию батумской стачки и демонстрации был издан сборник материалов, куда вошли воспоминания участников и некоторые архивные документы[35]. В том же году в центральном столичном издательстве вышел сборник воспоминаний «Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине»[36]. К 60-летнему юбилею вождя в 1939 г. объемная подборка отрывков из воспоминаний и архивных документов «Детство и юность вождя» появилась в журнале «Молодая гвардия»[37], хронологически она охватывала период от детства Сосо Джугашвили до конца 1901 г., то есть до переезда в Батум, таким образом, как бы смыкаясь со сборником о батумской демонстрации.

Наиболее значительная из вышедших при жизни Сталина публикация документов о его революционной деятельности вышла во втором номере журнала «Красный архив» за 1941 г. Журнал специализировался на архивных публикациях и выходил шесть раз в год, то есть второй номер должен был выйти в марте-апреле, там были помещены «Архивные материалы о революционной деятельности И. В. Сталина. 1908-1913 гг.», занявшие 30 страниц. Готовила к печати документы Софья Марковна Познер, старая большевичка, в прошлом член петербургской боевой группы большевиков, в 1920-1930-х гг. занимавшаяся историей партии и выпустившая сборники по истории большевистской боевой организации, первой русской революции и др. Предисловия публикация не имела, документам было предпослано лишь краткое пояснение, что выбраны материалы, «относящиеся к периоду столыпинской реакции и нового революционного подъема» (таким образом, проблемный период 1905-1907 гг. в Грузии был обойден), большинство их публикуется впервые, оригиналы хранятся в архиве Института Маркса – Энгельса – Ленина и в Центральном государственном архиве Октябрьской революции НКВД СССР[38] и что они «составляют лишь незначительную часть того огромного материала, который выявлен по данному вопросу в государственных архивах СССР». Обращает на себя внимание выбор момента публикации: учитывая редкость и продуманность обнародования любых касающихся Сталина документов, сложно считать их появление весной 1941 г. случайным. Столь же неслучайным, вероятно, было и то, что непосредственно вслед за материалами о революционной деятельности Сталина в том же номере журнала был помещен довольно большой материал Е.Бор-Раменского «Иранская революция 1905-1911 гг. и большевики Закавказья», включавший вступительную статью и документальную подборку. Речь шла о том, что «большевистская организация в Закавказье, созданная и руководимая соратником В. И. Ленина—товарищем Сталиным, принимала живое участие в иранской революции»[39], рассказывалось о походе в Персию в 1909-1910 гг. боевого отряда во главе с Серго Орджоникидзе. Орджоникидзе считался давним другом и соратником Сталина, это было общеизвестно. И между прочим, в изданной журналом «Красный архив» к юбилею Орджоникидзе в 1936 г. хронологии его жизни и деятельности персидский эпизод не был упомянут вовсе[40]. Появление обоих этих материалов вместе весной 1941 г. могло быть неким сигналом, намеком на фоне происходивших в предвоенные месяцы закулисных дипломатических игр вокруг Ирана, спорной сферы влияния великих держав. Вопрос этот совершенно не исследован и нуждается в помещении в контекст предыстории Второй мировой войны, ведь подробности биографии Сталина и его соратников ни на минуту не переставали быть фактором текущей политики.

Некоторые документы из архивов полиции, касавшиеся деятельности Сталина в подполье, появлялись то в виде отдельных журнальных публикаций, то в книгах о других большевиках (так, в книгах о Я. М. Свердлове приводились документы об их совместном пребывании в ссылке), то в изданиях краеведческого характера, рассказывавших о связанных со Сталиным мемориальных местах. Как правило, в такого рода изданиях наблюдается ротация одних и тех же цитируемых документов. Можно отметить выделяющиеся на общем фоне работы М. А. Москалева, который ввел в оборот ряд документов, особенно в своей книге о сибирской ссылке Сталина, где опубликовано довольно много материалов Красноярского краевого архива[41]. Отдельной темой исследования могла бы стать разница в издательской политике на союзном и республиканском уровнях, а также на разных языках – русском, грузинском, азербайджанском. По-видимому, республиканским издательствам в некоторых отношениях позволялось несколько больше, в других – наоборот, меньше, нежели центральным, а культ Сталина в грузинской печати имел свои особенности. К сожалению, этот аспект советской пропаганды совершенно не изучен.

Качество публикаций 1920-1930-х гг. было весьма посредственным. Помимо цензурных изъятий и сокращений, как правило, не отмечавшихся никакими отточиями, они бывали очень небрежными. Иногда, открывая журнальную статью или брошюру, трудно определить, где текст документа, а где комментарий публикатора, нет ни внятного заголовка, ни даты документа, редко даются ссылки на архивные шифры, а приведенные шифры часто оказываются неверными и отсылают к несуществующим делам. Вероятнее всего, это было следствием неумения и безграмотности ринувшихся преподносить историю партии старых большевиков.

Когда Сталин стал диктатором, его биография подверглась строгому контролю, цензуре, фальсификации, превратилась в парадное жизнеописание. После XX съезда КПСС и речи Н. С. Хрущева о культе личности Сталина были сделаны очень осторожные шаги по частичному раскрытию прежде запретной партийной истории. Впрочем, о ее ревизии речь не шла, общая трактовка сохранялась, по-прежнему замалчивались неудобные факты, считались врагами лидеры партийной оппозиции Н. И. Бухарин, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, А. И. Рыков и, конечно же, Л. Д. Троцкий. Разоблачение культа личности никоим образом не означало, что о фигуре Сталина стало можно писать более честно. Наоборот, имя Сталина теперь отовсюду вычеркивалось и подлежало забвению. Смена ориентиров произошла достаточно резко и внезапно, так что в парадной книге к 50-летию первой революции в Грузии[42] во вводной части остались несколько статей и прокламаций, написанных Сталиным, но затем, на следующих восьмистах страницах книги, его имя встречается лишь однажды (в тексте жандармского донесения).

Такое впечатление, что указание исключить упоминания о Сталине пришло, когда начало книги уже было сверстано в типографии, и переделывать его не стали.

Авторы многократно переиздававшихся мемуаров, такие, например, как вдовы Орджоникидзе и Свердлова, меняли текст, выбрасывая эпизоды со Сталиным. В лучшем случае шли на умолчания, как З. Г. Орджоникидзе, в первой версии книги которой «Путь большевика. Страницы из воспоминаний о Серго Орджоникидзе» (М., 1939) рассказывалось о совместной деятельности Серго и Кобы, например о том, как Орджоникидзе в 1912 г. приехал к Сталину в вологодскую ссылку, помог организовать побег из Вологды[43]. В очередном издании, переработанном практически в другую книгу, но вышедшем под тем же названием в 1956 г., этого эпизода нет, как нет и вообще упоминаний о Сталине. З. Г. Орджоникидзе постаралась по крайней мере не писать явной неправды, тогда как иные престарелые большевики умолчаниями не ограничивались.

Запрет на упоминание в печати имени Сталина продержался до самого конца существования СССР, хотя в течение 1970-80-х гг. понемногу слабел. Сигналом послужили слова о «Государственном Комитете Обороны во главе с Генеральным секретарем ЦК ВКП (б) И. В. Сталиным» в торжественной речи Л. И. Брежнева к 20-летнему юбилею Победы[44]. Стало возможным приводить имя Сталина в научных изданиях, но так, чтобы оно звучало нейтрально, стояло в ряду других имен и не привлекало лишнего внимания. Из таких солидных, многотиражных и имевшихся в любой библиотеке изданий, как протоколы съездов РСДРП или тома сочинений В. И. Ленина, Сталин изгнан не был (там остались и гораздо более запретные имена Бухарина, Зиновьева, Каменева и даже Троцкого). Но в рассчитанных на широкого читателя массовых пропагандистских и историко-партийных книжках, равно как и в многочисленных книгах о Великой Отечественной войне, упоминать имя Сталина по-прежнему не полагалось.

За рубежом первые книги о Сталине стали появляться еще в 1930-х гг., они были, конечно же, частью политической публицистики и заложили традицию, так или иначе оказывавшую влияние на последующих авторов. Западные ученые не могли пользоваться советскими архивами, небезосновательно не доверяли официозным историко-партийным изданиям (к тому же, наверное, не все эти издания были им физически доступны) и основывались прежде всего на эмигрантских мемуарах. Рассказы эмигрантов, политических (а зачастую и личных) противников Сталина, именно в силу этого считались более объективными – в противовес его безудержной апологетике. Исследователи охотно ссылались на книги Л. Д. Троцкого («Портреты революционеров», «Сталин»), воспоминания И. Иремашвили, Г.Уратадзе, Р.Арсенидзе. Книга Иремашвили появилась в 1932 г. и долго служила одним из основных источников для выходивших за пределами СССР работ о советском диктаторе. Незаконченная книга Троцкого о Сталине впервые увидела свет в 1941 г. Говоря об их информационных возможностях, следует отметить, что Иремашвили, приятель Иосифа Джугашвили по горийскому духовному училищу и тифлисской семинарии, достаточно рано примкнул к меньшевикам, следовательно, он лишь в какой-то степени являлся непосредственным свидетелем деятельности Джугашвили в рядах большевиков. Не был таковым и Троцкий, осведомленность о более поздних партийных делах не делала его знатоком революционного подполья в Закавказье периода первой русской революции. Впрочем, в отличие от других писавших за рубежом авторов он обладал материалом, почерпнутым из советских историко-партийных публикаций 1920-х гг., и общим знанием партийной истории. Воспоминания крупных грузинских меньшевиков Г.Уратадзе и Ноя Жордании были опубликованы позднее, в 1960-х гг.

Зарубежная сталиниана испытывала острый дефицит фактических сведений, в первую очередь о деятельности Джугашвили – Кобы – Сталина в партийном подполье. Как следствие, при значительном количестве работ ранняя часть его биографии была представлена весьма схематично, а скудость сведений побуждала авторов изощряться в бесконечно варьирующихся интерпретациях.

Повышенное внимание уделялось детству Сталина, тем более что именно о нем много повествовал Иремашвили. Особенности его личности выводились из впечатлений детства, в полном соответствии с фрейдовским учением. В центре внимания оказывалась обстановка в семье. Противоречивые свидетельства нескольких грузинских мемуаристов приводили к дискуссиям: был ли Виссарион Джугашвили горьким пьяницей; бил ли он маленького Иосифа; в какой момент отец покинул семью; были ли у Екатерины Джугашвили любовники; была ли она строга к единственному сыну или безмерно его баловала и т.д. Соответственно выстраивались гипотезы идущего из детства невротического поведения, Иосиф Джугашвили представал то ребенком, оказавшимся между жестоким отцом и обожающей матерью, то избалованным материнским любимчиком с завышенной самооценкой и комплексом отсутствующего отца[45]. Обращение к теории З. Фрейда служило заодно удобной маскировкой весьма скудной фактографии и пунктирного рассмотрения тех трех десятилетий, что отделяли Сталина-ребенка от Сталина, командующего на Царицынском фронте и затем утверждающегося у власти в огромной стране.

Недоверие к подцензурным советским публикациям приводило к упущению источников, которые при внимательном чтении и критическом сопоставлении могли бы расширить набор фактических сведений. Удивительно, но писавшие о Сталине западные авторы даже не использовали протоколы IV и V съездов РСДРП, в которых он принимал участие. Отметая советские историко-партийные издания как заведомую фальсификацию, исследователи обедняли свою источниковую базу. В конце концов кто, кроме самих большевиков, мог рассказать о большевистском подполье?

Вместе с тем именно за рубежом, на фоне этого информационного голода, получали хождение такие фальшивки, как «письмо Еремина» или же сомнительной достоверности сообщения А. Орлова, бывшего сотрудника НКВД, бежавшего на Запад и издавшего там мемуары. Орлов рассказал о якобы попавшей в его руки папке из секретного сейфа наркома внутренних дел. В папке, как он утверждал, лежали документы о сотрудничестве Иосифа Джугашвили с охранкой. В настоящее время авторитетные исследователи сталинизма убеждены, что рассказ Орлова не заслуживает доверия[46]. Совершенно очевидно, что, как и другие перебежчики, он пользовался существовавшим на Западе спросом на антисоветские разоблачения и тем, что проверить его слова было невозможно.

Располагая минимумом данных, исследователям приходилось проявлять немалую виртуозность в стремлении извлечь из них понимание, что представляет собой загадочный советский генералиссимус и что происходит и происходило в стране под его властью. В течение полувека, начиная с 1930-х гг. и до перестройки, множество авторов, от откровенных политических публицистов и пропагандистов до строгих академических интеллектуалов, писали о Сталине. Он, конечно же, интересовал всех в первую очередь как глава государства, но и здесь возникал своеобразный парадокс. Уже первые авторы сталинских биографий 1930-х гг. столкнулись с дефицитом актуальных сведений о советском руководстве, но зато могли использовать рассказы Иремашвили и других эмигрантов; не имея возможности анализировать Сталина-правителя, они переключали внимание на Сталина-подпольщика, пытаясь понять его через прошлое. Таким образом сложилась длительная традиция обсуждения сталинской биографии, дискуссий вокруг таких проблем, как его вероятное сотрудничество с охранкой, причастность к экспроприациям, связь с уголовным миром. Развиваясь параллельно, советская и зарубежная сталиниана не были полностью независимыми друг от друга. Время от времени происходила инфильтрация тех или иных сведений, слухов, циркулировали те же сюжеты (иногда как предметы умолчания). Сейчас при наличии доступа в архивы большинство старых работ о Сталине уходят в область истории исторической науки, но наработанные за десятилетия «способы говорить о Сталине» продолжают довлеть и требовать ответов все на те же вопросы.

Среди западной историографии с точки зрения широты круга источников выделяются труды Роберта Такера. Американский ученый, волей судьбы проживший многие годы в СССР, воспользовался этим для того, чтобы включить в свои размышления о личности Сталина документы и воспоминания, опубликованные в советской печати. Плодотворность такого подхода, не отметающего подцензурные советские издания, демонстрируют труды Р. Г. Суни[47] и других современных исследователей.

Первым смог увидеть еще секретные советские архивы, касающиеся Сталина, генерал и заместитель начальника Главного политического управления Советской армии Д.А. Волкогонов[48]. Он получил возможность ввести в оборот много новых источников, само по себе появление его книги служило индикатором радикально сменившихся в СССР идеологических установок. Но этим ее значение ограничивается, в плане осмысления обнародованной информации она относится скорее к публицистике, нежели к историографии, а концептуально целиком принадлежит к эпохе горбачевской перестройки.

Затем последовало открытие архивных фондов, кардинально изменившее ситуацию с изучением советской истории. За последние четверть века исследования сталинской эпохи стали интенсивно разрабатываемой областью исторической науки. Из печати вышло множество книг о Сталине, его политике, крупнейших, переломных моментах – коллективизации, индустриализации, политических репрессиях. Конечно же, в фокусе внимания по-прежнему остается именно Сталин как глава государства, его продвижение к власти, механизмы принятия решений. Что касается молодости советского диктатора, то вновь изданных материалов не так уж много. Как правило, это журнальные публикации отдельных документов или небольших комплексов[49], особо следует отметить сборник «Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927» (М., 1996), вышел ряд статей и книг. Однако изучение дореволюционной биографии Сталина пока сильно отстает от исследований Сталина во власти. Работ, специально посвященных начальной части его жизни, все еще немного, все так же ощущается неполнота источников, по-прежнему нет цельной картины, на повестке дня остаются те же самые вопросы, что родились еще в среде эмиграции первой волны. Осуществленные несколько лет назад полная оцифровка и размещение в открытом доступе в интернете архивного фонда Сталина[50] пока не привели к радикальному перелому ситуации. Слабым остается и общий интерес исследователей к истории РСДРП, хотя в последнее время наметилось некоторое его оживление.

Наиболее значительным из вышедших является труд петербургского историка А. В. Островского «Кто стоял за спиной Сталина?». Автор впервые ввел в научный оборот по-настоящему большое количество документов, в том числе из архивов Грузии. В его скрупулезном исследовании основное внимание уделено фактографии жизни молодого Сталина. Усилиями автора дореволюционный период его биографии наконец-то достаточно детально прописан, стал цельным, без лакун и «белых пятен». Сильной стороной работы, безусловно, является готовность подвергать сомнению и проверке сведения из документов (в первую очередь недоверие у автора вызывают документы, исходящие от полицейского ведомства). Книга А. В. Островского является значительным этапом в разработке темы, но, к сожалению, она не лишена слабостей. Многие выводы далеко не бесспорны, многие вопросы, особенно связанные с внутрипартийным контекстом, обойдены стороной, а критический настрой по отношению к источникам то перерастает в настоящую подозрительность, то вдруг исчезает вовсе (причем иногда именно там, где скептицизм был бы полезен). А. В. Островский сосредоточил внимание на установлении фактической канвы жизни Иосифа Джугашвили, детально отследил его перемещения и местонахождение, при этом мало интересовался его развитием и ролью как партийного деятеля, местом в подпольных организациях, в конце концов тем, чем Коба в этом подполье занимался. Островский справедливо поднял тему финансовой поддержки деятельности большевиков и искал ленинских спонсоров среди крупной буржуазии и сановников Российской империи. Тема эта актуальна и закономерна, однако Островский трактовал ее не как проблему поддержки большевизма и других радикальных течений русским обществом, но в конспирологическом ключе, что вряд ли продуктивно. Так или иначе, книга А. В. Островского служит отправной точкой для дальнейших исследований.

Одной из актуальных в работах последних лет стала тема Сталина как человека пограничья, формировавшегося под перекрестным воздействием нескольких культур. Родная грузинская культура, имперская и школьная русская; более далекая европейская, узнаваемая через книги, и, напротив, присутствовавшие рядом и считываемые на основе бытового повседневного общения армянская, разновидности мусульманской у местных азербайджанцев, турок, персов. Параллельно привычное с детства грузинское богослужение, полученное в семинарии русское православное образование, революционные материалистические и интернациональные теории.

Михаил Вайскопф анализировал стиль, язык, метафорику сталинских статей и выступлений, прослеживал источники используемых им риторических приемов[51]. Вайскопфа интересовало, как повлияли на речь и мышление Иосифа Джугашвили полученное им образование, библейские и православные коннотации и не прошедшие даром уроки риторики; его круг чтения, русская и грузинская классика, популярная в революционной среде литература, специфический большевистский речевой стиль; наконец, низовой, бытовой субстрат грузинской традиционной культуры.

О том, как на личности, мировосприятии и манере действовать Сталина отразилось его грузинское происхождение, о разных аспектах этой проблемы, используя разные материалы, размышляли Р. Г. Суни, Й.Баберовский, А. Рибер, Э.ван Ри, Р. Сервис, С. С. Монтефиоре, Б. Н. Илизаров, Я. Плампер и другие исследователи[52]. Так, Йорг Баберовский, не говоря непосредственно о самом Сталине, сосредоточился на истории Кавказа в первой половине XX в., а в качестве развернутой предыстории рассмотрел колониальную политику Российской империи в этом регионе[53]. Разумеется, этот контекст необходим для понимания особенностей революционного движения в Закавказье, а фоном для действий большевика Кобы служат события в Баку, в том числе кровавые столкновения на национальной почве между азербайджанцами и армянами, происходившие там одновременно с развертыванием революционных волнений в 1905 г. Р.Г. Суни описал череду внутренних конфликтов, актуальных для молодого грузина, чьи детство и взросление происходили на фоне проблем в семье Виссариона и Кеке Джугашвили, исказивших привычные представления о мужской и женской ролях; в более широком контексте – изменения традиционного уклада жизни, развития национальных чувств в среде грузинской интеллигенции, национального романтизма, господствовавшей в духовных учебных заведениях политики русификации[54]. Заслуживает внимания написанная на основе богатого архивного материала статья Э. ван Ри о практиковавшихся закавказскими социал-демократами террористических методах борьбы, вариациях их форм и целей, трансформации во времени и о том, как партийные вожаки использовали этот инструмент[55]. Альфреда Рибера интересовали преломление марксистской доктрины в локальной кавказской культурной среде, разница позиций меньшевиков и большевиков, вопросы самопрезентации молодого Сталина и в связи с ней история смены его авторских псевдонимов[56]. Рибер полагал, что молодой большевик Джугашвили усиленно подчеркивал свою близость к пролетариату (даже выбором одежды) и противопоставлял себя интеллигенции. Дискутируя с этой точкой зрения, Эрик ван Ри напомнил о традиционной для русских революционеров просветительской тенденций[57]. По его мнению, Коба претендовал не на принадлежность к пролетариату, но на положение лидера, ведущего рабочую массу к революции под руководством партийцев-интеллигентов. Обосновывая этот тезис, исследователь выявил влияние классических просветительских идей в стихотворениях семинариста Джугашвили. Э. ван Ри обсуждал также интерпретацию марксизма в статьях молодого Сталина[58]. Я. Плампер, изучающий механизмы функционирования культа Сталина, показал, в какой мере в его публичной презентации был задействован и какую роль играл факт его грузинского происхождения[59].

Автор статьи волен выбирать тот или иной аспект темы по своему усмотрению. Историку, принимающемуся за биографию, приходится рассматривать ее целиком, уделяя внимание всем основным периодам и проблемам и заботясь о пропорциональности частей. О молодых годах Сталина с разной степенью детализации писали все его биографы. В некоторых случаях они ограничивались кратким пересказом давно известных фактов, в других, например в книге Р. Сервиса[60], можно найти квинтэссенцию последних на момент выхода книги достижений в этой области, пополненных собственными открытиями автора. Так, Р. Сервис, пользуясь новыми архивными источниками, указал на то немаловажное обстоятельство, что Иосиф Джугашвили покинул тифлисскую семинарию по собственному желанию, не явившись на итоговые экзамены, а вовсе не был, как гласила официальная версия его биографии и как он сам утверждал, исключен за революционную деятельность и чтение Маркса; автор высказал свои соображения по поводу рецепции марксизма в Закавказье; заметил, как с изменением положения Кобы в партии он сменил язык, с определенного момента перестал писать статьи и листовки по-грузински и полностью перешел на русский язык.

Автор недавнего труда о Сталине С. Коткин[61] также обратил пристальное внимание на контекст формирования личности Иосифа Джугашвили и затем его революционной деятельности. Причем фоном служат как особенности развития Российской империи и имперской политики в Грузии, так и разворачивавшиеся во всем мире процессы модернизации. Таким образом, С.Коткин нашел чрезвычайно плодотворный фокус рассмотрения фигуры Сталина, поместив его в контекст, дающий исследователю право сопоставлять его с другими действовавшими в сходных исторических обстоятельствах диктаторами – не только с Гитлером, с которым Сталина сравнивают неизбежно и постоянно, но и с менее очевидными, например с Саддамом Хусейном. Важно для С. Коткина также сравнение Сталина с двумя, как принято считать, образцовыми для него историческими персонажами – Иваном Грозным и Петром Великим. Такой подход избавляет автора от погружения в детали, уже столько раз обсуждавшиеся сталинскими биографами, но позволяет заметить, что, к примеру, пресловутое детство Иосифа Джугашвили было не таким уж драматичным (даже его близким соратникам и друзьям Кирову и Орджоникидзе выпали гораздо более трудные обстоятельства). Возвращаясь к проблеме Сталина как человека с окраины империи, из провинции, с ничего не обещавшими стартовыми позициями (и проводя здесь аналогию с Наполеоном Бонапартом), Коткин приходит к принципиально важному наблюдению, что Иосиф Джугашвили, в юности отдав дань национализму и грузинскому патриотизму, свойственным тогда тифлисской интеллигенции, затем выбрал более широкую перспективу, «сменил свой национализм маленькой грузинской нации на более широкие горизонты», и именно в отказе от национализма заключается его кардинальное отличие от Гитлера.

Современные исследователи заново прочли сталинские тексты и пришли к ряду весьма плодотворных наблюдений и о его взглядах, и об особенностях его личности. Но наряду с этим по-прежнему чувствуется дефицит конкретных, предметных знаний о том, что Иосиф Джугашвили делал в закавказских партийных организациях, как складывалась его карьера подпольщика. Конечно же, эти лакуны не случайны и обусловлены сложностью сбора и интерпретации источников.

С. С. Монтефиоре при работе над книгой «Молодой Сталин»[62] обратился к неопубликованным архивным источникам, в том числе хранящимся в Грузии. Книга выдержана в жанре беллетризованной биографии. Монтефиоре предложил свою интерпретацию молодого Сталина, обрисовав его как часть грузинского мира с уважением к силе, жестокими уличными драками, высоким уровнем насилия. Иосиф Джугашвили, воспитанный в духе специфически кавказского культа грубой силы, предстает террористом, бандитом и налетчиком, а его революционная деятельность мало отличается от уголовной. Проблема в том, что этот образ не нов. Он коренится, с одной стороны, в наборе романтических шаблонов о жестоких и в то же время свободолюбивых и благородных разбойниках, жителях гор. С другой стороны, возвращает нас к мемуарам грузинских меньшевиков, которые обвиняли Кобу во властолюбии, разбое, экспроприациях. Приложив усилия по изучению архивов, в результате Монтефиоре цитирует лишь те источники, которые подтверждают его концепцию личности Сталина, игнорируя противоречащие (даже если они преобладают), и воспроизводит старую однобокую версию, разве что повторяет ее с большей литературной убедительностью.

Источников, в той или иной мере касающихся дореволюционной жизни Иосифа Джугашвили, очень много. Помимо больших компактных комплексов множество ценных упоминаний рассеяно по десяткам и сотням архивных дел, и всегда есть шанс найти еще что-то не лишенное значения среди бесчисленных, опубликованных и неопубликованных, воспоминаний и рассказов. Главная трудность состоит в том, как распорядиться полученной информацией, ведь большинство этих источников заведомо могут быть заподозрены в пристрастности, необъективности, фальсификации, намеренной лжи. Поскольку рамки предисловия не позволяют с должной подробностью обсудить хотя бы основные типы возникающих при работе со сталинской биографией источниковедческих коллизий, они были рассмотрены нами в отдельной книге, которая и рекомендуется вниманию читателя[63]. Здесь же ограничимся кратким обобщенным обзором.

Основной массив информации сосредоточен в двух архивных фондах: фонде Департамента полиции (Государственный архив РФ (ГА РФ). Ф. 1026[64]) и именном фонде Сталина (Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 558). Следует подчеркнуть, что фонд 558 не является личным архивом Сталина. То есть это не комплекс бумаг, некогда лежавших на столе, в сейфе, в канцелярских шкафах кабинета Сталина. Это обширная коллекция материалов о нем, собранная в Центральном партийном архиве Института Маркса – Энгельса – Ленина (ЦПА ИМЭЛ), преемником которого является РГАСПИ. Сейчас коллекция документов о жизни Сталина дореволюционного периода входит в опись №4 фонда 558; в описи №1 этого фонда сосредоточены рукописи самого Сталина, а сравнительно недавно переданные в этот фонд из Архива Президента РФ материалы секретариата Сталина составляют опись №11, среди них также находятся отдельные документы, касающиеся его дореволюционного прошлого, и переписка, отразившая сталинскую политику публикации материалов о его личной биографии и партийной истории. В прочих описях фонда 558 собраны документы советского периода.

Материалы о Сталине отыскиваются также в некоторых других фондах ГА РФ, РГАСПИ и других архивных учреждений: архивах прокурорских и судебных инстанций дореволюционной России, личных фондах большевиков – соратников Сталина, фондах историко-партийных комиссий. В целом их удельный вес невелик, а отдельные документы иногда обнаруживаются в неожиданных местах. Архивы Департамента полиции находят продолжение в региональных архивах губернских жандармских управлений. В части, касающейся материалов о Сталине, равно как и о Ленине и других крупнейших советских деятелях той же генерации, эти фонды находятся в сложном соотношении с фондами РГАСПИ, которые отчасти их дублируют, так как материалы о видных большевиках передавались в ЦПА ИМЭЛ.

Документы Департамента полиции создавались по правилам, определенным как законодательством Российской империи, так и принятым в ведомстве порядком делопроизводства. Во второй половине XIX в. не только в России, но и в Европе бурно развивалась теория делопроизводства, понятие о правильном движении документов, о видах и разновидностях служебных бумаг, изобретались картотеки, карточные указатели, системы сопряженных друг с другом классификации, учета, нумерации. В ту эпоху делопроизводство Департамента полиции считалось образцовым, но именно благодаря этому обстоятельству сейчас исследователю непросто бывает вникнуть в разнообразие форм документов, обозначавшихся литерными кодами и подчинявшихся довольно сложной системе делопроизводства. В настоящее время дела и описи фонда сохраняются в том виде, в каком были сформированы в самом департаменте. Более того, дошла до наших дней даже общая справочная картотека, которую вели сотрудники департамента. Архив департамента частично пострадал от пожара во время Февральской революции 1917 г., но это не коснулось основной части документов, относящихся к борьбе с социал-демократическим движением. Для сталинской темы важнее, что в революционных потрясениях погибли архивы жандармских управлений и охранных отделений в Закавказье[65].

Вопреки распространенному среди эмигрантских авторов мнению о проведенных в сталинское время архивных чистках их следов не заметно в существующих архивных фондах, и прежде всего в фонде 102 ГА РФ (Департамента полиции). Решительно отвергает факт чисток и устная память архивистов, а в российских (и советских) архивах сотрудники работают долго, зачастую всю трудовую жизнь, что обеспечивает преемственность внутриархивного опыта. В материалах фонда 102 есть очевидные изъятия, но они были сделаны при передаче относящихся к Сталину документов в специально организованный его фонд в Центральном партийном архиве (ф.558 РГАСПИ), и сейчас эти документы находятся там.

Эмигрантская версия о чистке архивов не лишена абсурдности и явно придумана людьми без малейшего опыта административной или государственной службы. Ведь для осуществления такой акции пришлось бы задействовать целую команду исполнителей, стало быть, посвятить их в зловещие личные тайны вождя – они же должны знать, что искать! Сложно себе представить советского диктатора в апогее власти, поручающего кому бы то ни было найти и изъять документы о своем сотрудничестве с охранкой. Кому он мог дать такое деликатное задание, кому из подчиненных мнительный, хитрый Сталин дал бы такой компрометирующий материал на самого себя? Неужто умному и коварному Лаврентию Берии, которому поручил архивные изыскания по истории партийных организаций Закавказья? (Кстати, одно это доказывает, что Сталин не чувствовал за собой лично никакого «темного прошлого», которое нужно надежно прятать.) А Берия бы не сам отправился в архивы и, конечно же, не мог самостоятельно обнаружить нужные документы среди тысяч единиц хранения. В поиске компрометирующих Сталина документов должна была бы участвовать целая команда проверенных работников органов госбезопасности и помогающих им архивариусов. Разве осторожный, подозрительный диктатор мог бы устроить такое собственными руками? Даже если бы он предполагал, что в недрах архивных папок может найтись нечто бросающее на него тень, любой сколько-нибудь расчетливый правитель (а Сталин, несомненно, таким был) предпочел бы просто максимально ограничить доступ любопытствующих к этим папкам и стеллажам и не стал бы делать их содержимое достоянием всей иерархии НКВД.

Таким образом, мнение об изъятии из архивов компрометирующих Сталина документов является далеким от действительности порождением богатой околосталинской мифологии[66].

Документацию Департамента полиции, как ни странно, можно назвать самым взвешенным и если не объективным, то хотя бы свободным от явного идеологического противостояния и политической подтасовки из существующих источников о Джугашвили-революционере. Исследователь, обращающийся к ней после листовок, статей и воспоминаний большевиков и меньшевиков, не сможет не заметить разницы языка и стилистики. В отличие от сподвижников и противников Сталина из революционного лагеря чины полиции не имели никакой надобности в ведении политизированной идейной полемики. Демагогической риторике революционеров противостоял не безликий суконный канцелярит, как можно было бы ожидать, но вполне живой и, как правило, грамотный язык жандармских офицеров. Они не прибегали вовсе ни к какой риторике, излагали суть происходящего внятно, по существу. Впрочем, беспристрастными и точными свидетелями они, разумеется, также не являлись. Жандармские офицеры имели перед собой прагматичную задачу борьбы с революционными организациями и изучали противника.

Жандармские офицеры отправляли в Петербург очень дельные, превосходно написанные, обстоятельные донесения с описанием происшествий, анализом ситуации и положения подпольных партий. При небольшой штатной численности губернских жандармских управлений, охранных отделений и розыскных пунктов составление этих донесений, оформление на арестованных всех требуемых законодательством и ведомственными правилами бумаг поглощало львиную часть служебного времени офицера. Они сетовали на недостаток переводчиков с «туземных» языков и квалифицированных филеров. Полицейский аппарат по самой постановке своей деятельности не был готов к борьбе с массовым революционным движением – новому явлению, с которым пришлось столкнуться властям на рубеже XIX и XX вв.

Естественно, что, несмотря на обилие секретной агентуры, жандармы были не вполне осведомлены о положении дел в революционных комитетах. Не всегда донесения агентов были точны и достоверны, а жандармским офицерам зачастую требовалось приложить много усилий для выяснения личностей революционеров-нелегалов, скрывавшихся за часто менявшимися партийными кличками и фальшивыми паспортами. Усугублялось это медленным и слабым обменом сведениями между жандармскими учреждениями разных губерний, обмен информацией был до странности неспешным, хотя использовался телеграф: от побега революционера из ссылки до издания розыскного циркуляра проходили недели, если не месяцы. Это обстоятельство породило немало сомнений в связи с побегами Сталина, казавшимися подозрительно легкими.

Документы, хранящиеся в архиве Департамента полиции (ф. 102 ГА РФ), находятся в сложном соотношении с материалами фонда Сталина (ф. 558 РГАСПИ). В результате копирования и передачи из архива в архив документов, касающихся Сталина, произошло их частичное дублирование, при этом подлинник документа мог или остаться на своем месте, а ЦПА ИМЭЛ получал копию, или же, наоборот, туда передавался подлинник, а в исходном деле его заменяла копия. Иногда даже копий не делали, хорошо если вместо вынутых листов в дело подшивали справку о передаче документов в ЦПА. Копии могли быть фотографическими, а могли быть просто машинописными. Сложно угадать логику этих действий, однако, пожалуй, все же заметна определенная тенденция: в фонд Сталина преимущественно попадали подлинники и копии документов, подтверждающих пропагандируемый образ Сталина-большевика. Требования передать документы в ИМЭЛ встречали подспудное, молчаливое сопротивление работников других архивов, под разными предлогами от этого уклонявшихся. Например, в фонде 1764 ГА РФ «Коллекция копий документов других государственных архивов бывшего СССР» вопреки названию наряду с копиями хранится ряд подлинных дел, происходящих из архивов Департамента полиции и касающихся Сталина, Свердлова, Дзержинского и др. По свидетельству З. И. Перегудовой, фонд этот был образован в свое время как раз для того, чтобы припрятать под названием «копии из других архивов» дела, которые могли быть затребованы Партархивом.

Таким образом, сейчас подлинные документы распределены между фондами 102 и 558. В фонде 558 нередко наряду с подлинником часто имеются по нескольку его копий, которые могут как храниться вместе в составе одного дела, так и быть рассыпанными по нескольким единицам хранения, порядковые номера которых к тому же по описи довольно далеко отстоят друг от друга. Сходным образом обстояло дело с пополнением фонда 558 материалами местных жандармских учреждений: некоторые дела поступили в подлинниках, другие в копиях, есть и такие, которые представлены как копией, так и подлинником, находящимися в разных единицах хранения. В результате в литературе встречаются ссылки на разные архивные шифры, под которыми на самом деле хранятся копии одного и того же документа. Дабы навести порядок в этой путанице, в настоящем издании в документальной части сведены воедино встретившиеся шифры одного документа с указанием на подлинность и копийность.

Подлинники сталинских рукописей интересующего нас периода сосредоточены в описи 1 фонда 558 РГАСПИ. Автографов дореволюционных произведений Сталина сохранилось больше, чем можно было ожидать, учитывая, что он вел жизнь подпольщика-нелегала, не только не имевшего возможности хранить архив, но и, напротив, систематически уничтожавшего все, что могло его скомпрометировать. Тем не менее некоторое количество его рукописей и черновиков уцелело. Часть из них были захвачены жандармами при обысках и приобщены к делам как вещественные доказательства. Письма Ленину, Крупской, Зиновьеву сохранились среди их бумаг. Часть партийной переписки дошла до нас в составе дел Департамента полиции по перлюстрации в виде машинописных копий перехваченных писем. Причем встречаются копии как первого уровня, сделанные непосредственно во время перлюстрации, так и второго уровня, когда полученный путем перлюстрации текст письма пересылался в одно из губернских жандармских управлений для дальнейшей разработки. В таких случаях в целях завуалировать методы работы полиции и факт перлюстрации (которая формально находилась вне закона) письма назывались не перлюстрированными, а «полученными агентурным путем»[67]. Часть этих писем в настоящее время остается в делах Департамента полиции, часть была передана в Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма (ЦПА ИМЛ) и находится в фондах Ленина, Сталина.

Текстология сталинских произведений, особенно ранних, является отдельной проблемой. Уже в пору собирания материалов истпартами в 1920-х гг. выяснилось, что участники событий зачастую сами не могут вспомнить, кем из них написана та или иная листовка. Дело осложняется тем, что в первые годы активной революционной деятельности Иосиф Джугашвили писал воззвания на грузинском языке. При подготовке собрания сочинений И. В. Сталина сотрудники ИМЭЛ провели выявление его работ, и сейчас в фондах РГАСПИ хранятся перечни и подборки текстов, атрибутированных как сталинские, с указанием оснований для атрибуций[68]. Не все они были включены в собрание сочинений, состав которого, как известно, определял сам Сталин. В задачи настоящего исследования текстология сталинских произведений не входит, важно лишь отметить, что не вошедшие в собрание или вовсе не опубликованные тексты ни в коей мере не открывают какого-то «другого Сталина».

Среди разнообразных материалов, собранных в фонде 558, центральное место занимают воспоминания о Сталине. В фонде аккумулировались копии мемуаров большевиков; рассказы о Сталине, собранные и записанные усилиями истпартов; непосредственно присланные в ЦПА ИМЭЛ воспоминания о тех или иных, часто мимолетных, встречах со Сталиным. Копийные материалы поступали из Тифлиса и Баку, Ленинграда, Вологды, Курейки и др. Воспоминания, написанные на грузинском и азербайджанском языках, тогда же были переведены на русский. Как и в отношении изданной в закавказских республиках литературы, принцип отбора текстов, копии которых присылали в Москву, а затем еще одного отбора, так как на русский переведено было не все, заслуживал бы отдельного исследования. Как бы то ни было, наличное в фонде 558 собрание представляет собой солидную источниковую базу, в определенной степени снимающую необходимость обращаться к местным архивам.

Сотрудники истпартов осуществили в свое время впечатляющих масштабов деятельность по сбору воспоминаний о Сталине. Жители города Гори, приятели детства, соученики по горийскому училищу и тифлисской семинарии; тифлисские, бакинские, батумские участники революционного движения, рабочие, слушавшие пропагандиста Сосо в социал-демократических кружках, видевшие его на митингах, в редакциях большевистских газет, сидевшие с ним в тюрьмах; товарищи по ссылкам, квартирохозяева и их соседи; чуть ли не все обитатели станка[69] Курейка – число оставивших рассказы о молодом Сталине поистине огромно. При сопоставлении всех этих свидетельств между собой и с другими источниками удается установить, чем он занимался, где был в то или иное время, каким видели его товарищи по подполью. Но помогает ли это узнать его как человека? Не очень. Все рассказчики как бы находятся поодаль, никто не может сказать, что был близким другом и конфидентом Сосо-Кобы. Судя по всему, он ни перед кем не раскрывался, никого не подпускал близко. Ни одна из любивших его женщин не обмолвилась о нем ни словом. Примечательно также, что никто из видных партийных деятелей, соратников Сталина сначала по подполью, а затем во власти не откликнулся на призывы Истпарта и не оставил о нем воспоминаний[70].

На всех воспоминаниях о Сталине лежит нестираемый отпечаток культа его личности. Первая волна их массового появления относится к концу 1920-х гг., когда культ складывался и формировался. Как известно, в процессе прославления вождя большую роль сыграли его официальные юбилеи, первый из которых – 50-летие Сталина – был отпразднован в декабре 1929 г. Сложно сказать, существовала ли прямая причинно-следственная связь между писанием воспоминаний и подготовкой к юбилею, непосредственный заказ, или то и другое было проявлением одного процесса становления диктатуры и культа Сталина, но, так или иначе, юбилей должен был стимулировать мемуаристов.

Если в Баку в 1923-24 гг. при издании юбилейных сборников к 25-летию партийной организации о Сталине демонстративно умолчали, то через несколько лет те же самые бакинские партийцы принялись наперебой вспоминать о его выдающейся и руководящей роли в революционном движении. В 1930-е гг. культ нарастал, однако на фоне разгула прославления Сталина процесс создания воспоминаний о нем развивался отнюдь не столь же поступательно: в начале 1930-х гг. заметен спад и новое оживление к концу десятилетия, видимо, связанное с подготовкой к следующему юбилею Сталина в декабре 1939 г. Впрочем, говоря о динамике написания воспоминаний, нужно учитывать еще более или менее случайные локальные обстоятельства. Например, большой массив рассказов жителей Курейки был записан директором местного музея Сталина в начале 1940-х гг., и обусловлено это было, очевидно, его личной активностью.

Таким образом, во время относительной свободы описания недавней партийной истории в 1920-е гг. о Сталине не писали по причине отсутствия широкого интереса к его персоне, а если и писали, то это были скорее вбросы компрометирующих сведений на фоне борьбы за власть. В период культа личности писать было можно лишь в рамках, заданных официальной пропагандой: восторженно, с преувеличением его значения и заслуг, приписывая ему чуть ли не с пеленок руководящую роль в закавказском революционном движении.

Не только политические мотивы побуждали людей писать воспоминания о Сталине. Многих побуждали к тому запросы истпартов, обществ старых большевиков, местных музеев или пионерских организаций. Простые рабочие или обыватели простодушно радовались возможности похвастаться знакомством  с великим человеком. Видимо, именно это чувство заставляло их иногда пускаться в безудержное фантазирование («У мне был 16-17 лет когда я видел тав. Сталина 1906 году и 1907 году. Т. Сталин бил дилинным, черными полто, цилиндир на голове, дростик на рука, курчави голови волосами»[71]). Некоторые рассчитывали на вполне практические выгоды, приписав себе не только знакомство с Кобой, но и помощь ему. Причем зачастую эти люди совсем не имели в виду, что их претензии будут доведены до самого Сталина; напротив, они скорее всего рассчитывали произвести впечатление на более близком, низовом уровне и могли надеяться, что Сталин об их фантазиях и не узнает никогда.

Два товарища детских игр и соученика Сосо Джугашвили по Горийскому духовному училищу, П. Капанадзе и Г. Елисабедашвили, написали каждый по несколько вариантов воспоминаний, часть этих текстов была опубликована. Причем в печать попали, надо заметить, наиболее сдержанные из них[72] . П. Капанадзе написал целую книгу о детстве вождя[73], не раз вводившую в заблуждение сталинских биографов[74]. Между тем это никакие не воспоминания, а типичная советская пропагандистская детская агиография, рисующая образ маленького Иосифа Джугашвили как идеального ребенка, обладающего, по меркам литературного стиля тех лет, образцовым характером – волевой, бодрый, всегда веселый, настойчивый и бесстрашный, вступается за обиженных и с ранних лет задумывается о социальной несправедливости. Зачастую фантазийные псевдовоспоминания о Сталине очевидно переходят в жанр своеобразного фольклора[75]. Определенной, твердой границы между собственно воспоминаниями и их ложной имитацией нет, зачастую то и другое перемешано в одном и том же тексте.

Проблема псевдомемуаров в последние годы осложнилась появлением на книжном рынке чисто коммерческих фальшивок, к числу которых следует отнести так называемые воспоминания Камо[76]. Камо, это известно, действительно писал воспоминания, но по непривычности к писанию продвигался с трудом и не закончил их. Большие фрагменты его текста были опубликованы в 1934 г. в книге В. Бибинейшвили о Камо[77]Сравнив их с появившейся недавно книгой, нетрудно убедиться, что это весьма далекие друг от друга тексты, написанные в абсолютно разной стилистической манере. Публикаторы недавней книги утверждают, что рукопись была передана самим Камо И. Г. Капанадзе и происходит из семейного архива последнего. Не вдаваясь в вопрос, были ли мемуары переделаны Капанадзе или же являются плодом современного творчества, ограничимся замечанием, что по целому ряду заметных специалисту признаков стилистического и фактографического характера они не могут быть включены в число достоверных источников о жизни И. Джугашвили.

Мемуары профессиональных большевиков, видных партийцев отличаются тем, что эти авторы лгали со вполне рациональными, легко прочитываемыми целями: подтвердить официальную версию событий своими как бы свидетельствами очевидцев. Так поступал С.Я. Аллилуев, в поздние годы имевший огромный авторитет среди старых большевиков. Он был давним знакомым Сталина по подполью, «Иосиф» был другом семьи Аллилуевых, с которой породнился. В фондах РГАСПИ имеется изрядное количество различных редакций воспоминаний Сергея Яковлевича, как в фонде Сталина, так и в личном фонде самого С. Я. Аллилуева[78]. По сравнению с печатной версией его мемуаров архивные представляют собой отнюдь не более полную и честную книгу, из которой партийная цензура выбросила какие-то важные, острые места, а многословные повторы одного и того же, с разрастающимися все пространнее славословиями и рассуждениями о Сталине как вернейшем соратнике Ленина. Приходится признать, что издательская редактура книги Аллилуева просто сделала ее более пригодной для чтения.

Пример воспоминаний С.Я. Аллилуева показывает, что наличие помимо напечатанной еще и неизданной версии большевистских мемуаров отнюдь не всегда означает, что в последней найдется некая нелицеприятная правда. Напротив, в ряде случаев именно печатная версия похожа на сколько-нибудь реалистичные воспоминания, а в отвергнутых рукописях наблюдается все более пышный расцвет авторской фантазии. Но случалось и наоборот, например многократно перерабатывавший рукопись своей мемуарной книги большевик Б. Иванов, встречавшийся со Сталиным в Туруханске, после его смерти внес в новую редакцию текста ценные подробности о конфликтах между туруханскими ссыльными (см. гл. 24).

Специфической источниковедческой проблемой воспоминаний о Сталине является обратное влияние на мемуаристов советской пропаганды и созданного ею образа «отца народов». Исследователь обречен блуждать будто в зеркальном лабиринте, где зрелый Сталин не то напоминает молодого Кобу, не то подменяет его своими поздними парадными, льстивыми портретами, да еще и изготовленными с учетом меняющейся моды на идеальный образ вождя[79]. К тому же в дело вмешивается кино: в сознании мемуариста давний облик Иосифа Джугашвили мог заместиться кинематографическим образом Сталина.

Авторы воспоминаний придерживались различных повествовательных стратегий. Иногда заметно, как мемуарист в пределах возможного старался не грешить против правды, прикрываясь вместе с тем славословиями Сталину и не очень заботясь о том, что они входят в ощутимое противоречие со скромным содержанием его рассказа. Иногда в таких рассказах переход от реалистичного повествования к повторению формальных, ритуальных фраз о руководящей роли Сталина в революционном движении бросается в глаза и позволяет легко отделить истину от ее обрамления. В иных случаях реальные воспоминания оказываются сильно деформированными стремлением изобразить «правильного» вождя, автор погружается в обычную демагогию восхвалений, в предельном случае в таких текстах элемента собственно воспоминаний не остается вовсе, они полностью вытесняются набором пропагандистских общих мест.

Собранные истпартами рассказы о Сталине имеют также и локальную специфику. Воспоминания, записанные в Тифлисе и Баку, по стилю, тональности заметно отличаются от присланных из Вологды, Курейки или Ачинска. Те, кто знал Сталина в Закавказье, были преимущественно товарищами по подполью; жители Вологды и Сибири – простые обыватели, описывающие живущего с ними рядом ссыльного. Первые лучше знали его качества партийного работника, конспиратора и т.д., вторые наблюдали его повседневные бытовые привычки. Кавказские мемуаристы в большей мере сталкивались с необходимостью подстраиваться под официальную версию истории РСДРП. Важно еще иметь в виду, что Кобу в тех местах хорошо знали с самого детства. Там он, хоть и нелегал, был на виду, за ним следовал шлейф слухов. Сколько бы он ни менял имен, паспортов, конспиративных квартир, он оставался самим собой, Сосо и Кобой. Напротив, для тех, кто встречался с ним в ссылке, он был каким-то грузином с труднопроизносимой фамилией, одним из множества ссыльных кавказцев. Изрядное число авторов воспоминаний простодушно признавались, что вплоть до середины, а то и конца 1920-х гг. они не отождествляли когда-то квартировавшего по соседству, а то и в их собственном доме Осипа с товарищем Сталиным.

Западные биографы Сталина, опиравшиеся на эмигрантскую традицию, полагали, что враги должны были судить и рассказывать о нем более правдиво, нежели друзья и адепты, находившиеся под диктатом советской цензуры. Однако именно в мемуарах меньшевиков находятся не только не поддающиеся проверке и неправдоподобно преувеличенные сплетни, но и легко выявляемая прямая клевета. Не забудем и о политической ангажированности авторов, и о том, что для них, проигравших свое дело грузинских меньшевиков, страницы мемуаров стали способом продолжить задним числом свою войну и даже в буквальном смысле переписать неудачные эпизоды. Достаточно сдержанные на общем фоне воспоминания Ноя Жордании[80] при сопоставлении с другими документами обнаруживают, что мемуарист искажал события в своих интересах. Например, он довольно решительно меняет в свою пользу результаты голосований по ряду вопросов на V съезде РСДРП, объявляя большевиков проигравшими, тогда как по протоколам съезда видно обратное. Мемуары Иосифа Иремашвили, на которые особенно часто ссылались зарубежные авторы, менее прочих заслуживают доверия. Иремашвили, бывший друг детства и соученик Иосифа Джугашвили, стал меньшевиком, в революционные годы вошел в состав меньшевистского правительства Грузии и был выслан из СССР в 1922 г. Книгу «Сталин и трагедия Грузии» он издал в 1932 г. на немецком языке[81] в Берлине, где провел оставшуюся жизнь и умер в 1944 г. Л. Д. Троцкий замечал, что по взглядам Иремашвили стал «чем-то вроде национал-социалиста»[82], хотя и счел текст Иремашвили не лишенным «бесспорной внутренней убедительности». Однако книга Иремашвили суть не более чем политический памфлет, пристрастный и далекий от правдивости. Иремашвили выступал как ярый грузинский националист, путавшийся во взаимоисключающих демагогических заявлениях о своей приверженности демократическим и социалистическим ценностям. Рассказы его на поверку оказываются фантазиями и даже клеветой. Забавно, что сделанный Иремашвили очерк детства Сосо Джугашвили удивительным образом напоминает аналогичный опус П. Капанадзе. Хотя один автор выступал как апологет, другой – как разоблачитель Сталина, у обоих он совершенно одинаково описан как чудо-ребенок, превосходящий сверстников. Только у Капанадзе он лучший пловец, а у Иремашвили превосходит всех в грузинской борьбе и лазанию по скалам. Образ бывшего друга вышел у Иремашвили настолько карикатурным (чего стоит, например, заявление, что Ленин не раз покорялся Сталину, потому что боялся его больше, чем любил)[83], что трудно понять, как этот текст мог пользоваться доверием исследователей.

Грузинские меньшевики, злейшие враги Кобы, так же не были способны дать более или менее объективный его портрет, как и соратники. Политическая конъюнктура действовала повсюду, только по одну сторону железного занавеса имелся спрос на восхваления Сталина, по другую – не менее стабильный спрос на его разоблачения.

При отборе документов, публикуемых в данной книге, мы никоим образом не ставили задачу создать полный свод источников о Сталине до 1917 г., что в силу их количества вряд ли осуществимо. Были отобраны наиболее информативные документы и их фрагменты (во многих случаях Сталину посвящены лишь несколько абзацев, а то и фраз в объемном документе), многие использованы только при написании авторского текста и не включены в документальную подборку. По мере необходимости в тексте обсуждаются причины, по которым те или иные документальные свидетельства представляются достойными доверия или сомнительными, однако, поскольку в сущности такими оговорками можно было бы сопровождать абсолютно все выбранные источники, мы ограничились только действительно важными комментариями. В остальном в книгу включены материалы, которые составитель счел достойными внимания, априорно же недостоверные оставлены за кадром. Вдаваться в каждом случае в пояснения причин, по которым мы не доверяем тому или иному документу, совершенно невозможно. Также невозможно и пускаться в аргументированную критику всех сопряженных с молодостью Сталина фантастических версий, гуляющих в популярной литературе. Мы остановились лишь на наиболее существенных и отразившихся в литературе академической.

Составляя документальную часть, мы старались свести воедино опубликованные и неопубликованные источники, предпочитая выбирать менее известные; однако в книгу включены также выдержки из протоколов IV и V съездов РСДРП, писем Ленина – по той причине, что они существенно дополняют общую картину, содержат ключ к пониманию событий, и в то же время снова приходится констатировать, что утрата исследователями интереса к истории РСДРП привела к тому, что эти, казалось бы, очевидные материалы оказывались систематически упущенными сталинскими биографами. Выбранные для документальной части фрагменты документов снабжены архивными легендами и ссылками на опубликованность. Последние не претендуют на исчерпывающую полноту, так как ряд документов были введены в оборот еще в сталинское время, зачастую публиковались в изданиях, не посвященных жизни Сталина непосредственно (например, в книгах о Я. М. Свердлове), кочевали из книги в книгу, так что бывает сложно определить первую публикацию и учесть их все. При дублировании материалов между несколькими архивами (прежде всего между фондами 102 ГА РФ и 558 РГАСПИ) сделаны указания на подлинность, копийность и характер копии (фотокопия, машинописная копия), в остальных случаях подлинность документа подразумевается по умолчанию.

Идея нового изучения сталинской биографии с новым, тщательным архивным поиском принадлежит директору (в настоящее время научному руководителю) Государственного архива РФ Сергею Владимировичу Мироненко, руководившему исследованием и оказывавшему всевозможную помощь.

Бесценны были беседы и советы авторитетных коллег, щедро делившихся знаниями и опытом: Альберта Павловича Ненарокова, Исаака Соломоновича Розенталя (ныне, увы, покойных), Олега Витальевича Хлевнюка, Ларисы Александровны Роговой, Ларисы Николаевны Малашенко, Олега Леонидовича Лейбовича. Я признательна также РональдуГрегору Суни и Яну Пламперу. Незаменимы были консультации Зинаиды Ивановны Перегудовой, заслуженного сотрудника ГА РФ, как никто знающей архивы и практику работы политической полиции Российской империи. Хранители фондов ГА РФ Лариса Вячеславовна Крячкова и Виктория Александровна Закирова, верные товарищи, всегда были готовы помочь сориентироваться в материалах и демонстрировали настоящий профессионализм, когда сам поиск дела под указанным где-нибудь в публикации 90-летней давности сложным шифром иногда оборачивался маленьким детективом. Щедрым было содействие помогавшей разрешать как научные, так и организационные затруднения Татьяны Викторовы Царевской-Дякиной. Я признательна сотрудникам читального зала РГАСПИ и Красноярского краевого архива. Беседы и ироничные замечания историка и журналиста радио «Свобода/Свободная Европа» Владимира Тольца (смело давшего мне шанс попробовать себя в роли радиоведущей) наводили на новые мысли и способствовали прояснению старых. Незаменимы были беседы с профессором ВШЭ Русланом Заурбековичем Хестановым, который помог мне разобраться в феномене Сталина как выходца из кавказского пограничья, и переписка на эти же темы с доцентом Северо-Осетинского университета Костой Георгиевичем Дзугаевым.

Я глубоко признательна С. В. Мироненко, Л. А. Роговой, О. В. Хлевнюку, Р.-Г. Суни за то, что они взяли на себя труд прочесть рукопись этой книги и высказали ценнейшие замечания.

Я много обсуждала свои архивные находки с коллегами и друзьями Модестом Колеровым и Кириллом Кобриным. Дабы приблизить завершение моей затянувшейся сталинианы, оба они требовали писать статьи и содействовали их публикации, за что я, конечно же, очень благодарна. Бесценна была деятельная помощь Модеста Колерова, обратившего мое внимание на ряд редких и неочевидных изданий, более того, разыскивавшего их для меня на букинистических книжных развалах.

Благодаря заинтересованной поддержке Владимира Александровича Козлова, долгие годы проработавшего заместителем директора ГА РФ, и доктора Франческо Бенвенути (Болонья) первая скромная часть работы, источниковедческий анализ документов о дореволюционной сталинской биографии, вышла отдельным изданием в итальянском университетском издательстве «Aracne». Русское издание этой небольшой книжки под названием «Сталин, Коба и Сосо» состоялось при решительной поддержке Валерия Анашвили, он же определил и издательскую судьбу настоящей книги, которая не состоялась бы без доброжелательной поддержки В. А. Мау и издательской программы РАНХ и ГС, нацеленной на публикацию фундаментальных научных исследований. Опытный редакторский глаз А. А. Белых избавил рукопись от многих оплошностей.

Глава 1 . Детство Иосифа Джугашвили

Детство Иосифа Джугашвили было довольно заурядным, обыкновенным. В свете всего, что было до сих пор написано на эту тему, такое утверждение выглядит неожиданным. Однако, строго отобрав источники и отбросив недостоверное, мы придем именно к этому: ничем особенным не примечательное детство мальчика из бедной семьи в уездном городке на окраине Российской империи.

Биографы Сталина уделяли преувеличенное внимание его детским годам, пытаясь тем самым компенсировать недостаток сведений о последующих десятилетиях его жизни. К тому же в рассказах былых товарищей детство вождя обрастало легендами, перекочевывавшими затем в труды исследователей.

Легендами окружено появление Иосифа Джугашвили на свет. Разнообразные слухи о том, что он якобы не был сыном сапожника Виссариона (Бесо) Джугашвили, в мемуаристике не отражены, но зафиксированы в биографической литературе. Народная молва подбирала будущему «великому Сталину» не столь заурядного, а более эффектного отца, от знатных соседей до путешественника Н. М. Пржевальского и даже императора Александра III, как и положено молве, не смущаясь значительным хронологическим расхождением между поездкой императора на Кавказ и рождением маленького Иосифа[84]. Отметая эти домыслы, задумаемся о том, что они отсылают нас к архаичным парадигмам мифологического мышления. Похоже, что культ Сталина активировал глубинные уровни фольклорного сознания, особенно у его грузинских земляков, и заметнее всего это сказалось на букете преданий о его детстве. Будущему герою, гениальному вождю, практически полубогу полагалось иметь и чудесное происхождение, и отмеченное печатью необыкновенности детство. Герой эпоса рождается не от банального земного отца, но от явившегося будущей матери бога[85]. Сказочное мышление страны победившего диалектического материализма, не отваживаясь на откровенные отсылки к сверхъестественному, готово было видеть отцом советского вождя одного из царей только что свергнутой династии.

В мифологизацию своего детства внес вклад и сам Сталин, устроивший путаницу с датой своего рождения. Официально принятая в годы его правления дата – 9 декабря (по новому стилю – 21 декабря) 1879 г. – оказалась неверной. Опубликованная в годы перестройки запись в метрической книге горийского Успенского собора свидетельствует, что Иосиф Джугашвили родился 6 декабря (18 декабря по новому стилю) 1878 г.[86] Та же дата – 6 декабря 1878 г. – значится и в свидетельстве об окончании Горийского духовного училища, выданном Иосифу Джугашвили в июне 1894 г.[87] Ее и следует считать достоверной. Знал ли ее сам Сталин? Несомненно, поскольку в 1920 г. своей рукой написал ее в ответе на анкету социал-демократической шведской газеты[88].

Дата 9 декабря 1879 г. называлась в его многочисленных анкетах начиная с 1921 г.[89], а после празднования 50-летнего юбилея Сталина в 1929 г. утвердилась как официальная. Зачем Сталину понадобилось изменить год своего рождения? Ответ можно было бы легко свести к той мысли, что политическая обстановка в конце 1928 г. не благоприятствовала юбилейным торжествам, тогда как год спустя, в конце 1929 г., они оказались очень кстати и стали своего рода этапом в закреплении Сталина у власти. Но ведь неверная дата появилась значительно раньше. Как указывают авторы статьи о времени рождения Сталина, анкеты партийных съездов и конференций заполнялись депутатами собственноручно, но вопреки общепринятому порядку Сталин сам этого не делал, его анкеты написаны регистраторами или помощниками[90]. Быть может, тогда и появилась не замеченная сразу ошибка, которая затем переносилась из анкеты в анкету, пока не оказалась весьма кстати в 1929 г.?

В полицейском делопроизводстве Российской империи на арестованных и ссылаемых революционеров заполнялись специальные формы с анкетными данными, источником для которых служили, по-видимому, слова самого обвиняемого. Затем эти данные могли быть использованы в других документах, таких как розыскной циркуляр, «список о состоящих под гласным надзором» и т. п. Нами обнаружены десять документов такого рода, содержащих указание на возраст И. Джугашвили. Кроме того, имеются показание его матери Е. Г. Джугашвили и воспоминание сольвычегодской квартирной хозяйки. Единообразия сведений о годе рождения Иосифа Джугашвили в этих документах не наблюдается.

Самый ранний из них был составлен в марте 1904 г. в Иркутском губернском жандармском управлении после побега Джугашвили из первой ссылки[91]. Согласно этой ведомости, ему тогда было 24 года. Учитывая, что родился он в декабре, отсюда следует 1879 год рождения. Эта ведомость была отправлена в Петербург, в Департамент полиции. Однако в изданном департаментом 5 мая 1904 г. розыскном циркуляре значится, что Иосиф Джугашвили родился в 1881 г.[92] Во время допроса в Бакинском ГЖУ (губернском жандармском управлении) 1 апреля 1908 г. Сталин объявил, что ему 27 лет (следовательно, родился в 1880 г.)[93]. 27 февраля 1909 г. в «Списке о состоящем под гласным надзором полиции в г. Сольвычегодске» было указано, что ему 29 лет, стало быть, год рождения – 1879-й[94]. То же число лет указано в сольвычегодских документах еще дважды: в аналогичном списке от 5 марта 1909 г.[95] и 30 июня 1909 г. в составленной уездным исправником «Ведомости лицу, подлежащему розыску»[96]. 26 марта 1910 г. на допросе в Бакинском ГЖУ И. Джугашвили показал, что ему 30 лет[97], значит, 1879 год рождения. Но 31 марта Бакинское ГЖУ направило сведения об арестованном в Петербург, указав годом рождения 1880-й[98]. Эта ошибка легко объяснима: в протоколе допроса указано только число лет, если не принимать во внимание, что Джугашвили родился в декабре, то простым вычитанием из текущей даты получается 1880 год. 7 октября 1911 г. при заполнении сведений о подследственном в Петербурге было указано, что ему 33 года[99] (1878 год рождения – или 1877-й, если считать, что целое число лет ему исполнялось в декабре). 18 июля 1912 г. в присланном из Вологды «Списке о состоящем под гласным полицейским надзором» указано, что Иосифу Джугашвили 31 год  [100] (выходит, 1880 год рождения), тот же возраст значится и в еще одном вологодском списке за 1912 г.[101]

Существует рассказ сольвычегодской квартирной хозяйки М. Кузаковой, относящийся к январю – июню 1911 г.[102]:

«Я как-то спросила его:

– Сколько вам лет, Иосиф Виссарионович?

– А сколько вы дадите? – сказал он.

– Лето 40, пожалуй, будет, – говорю я.

Он рассмеялся:

– Нет, только 29 лет»[103].

Таким образом, отсюда следует 1881 год рождения.

24 октября 1911 г. мать Сталина Екатерина Джугашвили была допрошена унтер-офицером Тифлисского ГЖУ и подтвердила, что имеет сына 33 лет, но давно его не видела и не знает, где он[104]. То есть, по мнению матери, он родился в 1877 г.

Итак, мы имеем разброс от 1877 до 1881 г., наиболее часто фигурируют 1879 и 1880 гг. Забавно, что 1878 г. отсутствует вовсе. Скорее всего это означает, во-первых, общее безразличие к точной дате рождения, во-вторых же, привычку подпольщика Кобы на всякий случай темнить и путать даже в ответах на самые невинные вопросы.

Еще одной темой, окруженной противоречивыми воспоминаниями и множеством спекуляций, стали отношения в родительской семье. В целом очевидно, что Виссарион Иванович (Бесо) Джугашвили и Екатерина Глаховна (Кеке) Геладзе были не самой благополучной парой. Виссарион, одно время успешный горийский сапожный мастер, владелец собственной мастерской, запил, разорился, нанялся на работу на обувную фабрику в Тифлисе, и с тех пор супруги проживали раздельно. Эта картина обрисована многими рассказчиками, в том числе самим Сталиным (см. док.3). Недавно введенная в научный оборот запись воспоминаний Екатерины Джугашвили, сделанная в 1935 г., снабжает читателя рядом не лишенных интереса деталей, хотя мало что добавляет по существу[105]. Мать Сталина, а тем более те, кто записывал ее слова, зафиксировали приемлемую, благопристойную версию детства вождя, в меру сентиментальную (маленький Сосо очень любил цветы, особенно ромашки), очищенную от нежелательных грубых подробностей. Особенно это чувствуется в тех местах, где мать говорит о пьянстве отца и о том, что малыш его боялся, но не уточняет, что, собственно, делал пьяный отец, бил ли он ребенка или приучал его к вину, как утверждали иные мемуаристы.

По одному из рассказов, отец уехал, когда Иосифу было пять лет[106]. Сам он говорил, что ему было около десяти (см. док.3), а в прошении, написанном в Батумской тюрьме в ноябре 1902 г., указал, что его мать оставлена мужем «вот уже 12 лет», то есть около 1890 г.[107] А. В. Островский, скрупулезно собравший сведения о семье Джугашвили, относит ее распад к 1890-1892 гг.[108]В это время Иосиф Джугашвили уже был учеником Горийского духовного училища. Училище было четырехклассным, Сосо поступил в первый класс в сентябре 1890 г., но перед этим учился в подготовительном отделении для грузинских детей, не владевших русским языком.

Изыскания Островского о родственниках и ближайшем окружении маленького Сосо следует дополнить важной ремаркой: за исключением нескольких сверстников, родня и люди из детства не имели, по-видимому, ни малейшего значения для подросшего Иосифа Джугашвили. Ничто не указывает на то, чтобы он о них когда-либо вспоминал. Главное, что мы должны сказать о нем в связи с родителями и другими родственниками, – это отсутствие эмоциональных привязанностей. Вырастившую его одинокую мать, добившуюся, чтобы он получил образование, хотя это было ей не по средствам, он покинул, став революционером, не навещал ее и ничем не помогал. Находясь в туруханской ссылке, Сталин получил по крайней мере одну посылку из дома[109]. Впоследствии, когда он стал кремлевским властителем, Екатерина Глаховна отказалась переехать в Москву. Известны письма к ней от сына 1920-30-х гг., приветливые, но в высшей степени лапидарные («Мама – моя! Здравствуй! Живи десять тысяч лет. Целую» или: «Привет маме – моей! Как живешь и как здравствуешь? Тысячу лет тебе жизни, бодрости и здоровья. Я пока чувствую себя хорошо. До свидания. Привет знакомым»); из них явствует, что время от времени он посылал ей немного денег и лекарства, еще реже кое-какие подарки. Она, в свою очередь, слала в Москву кавказские лакомства[110].

Нет никакой возможности определить меру правдивости слухов о супружеских изменах и женском легкомыслии Кеке, равно как и предположение, что именно это стало причиной семейного разлада[111]. А вот рассказы о пьянстве Бесо Джугашвили представляются правдоподобными. Ортодоксальные большевики 1920-х гг. усматривали в ремесленном прошлом отца обстоятельство, порочащее Сталина: выходило, что он не пролетарского происхождения (см. док. 1). На эти специфически партийные и не имеющие смысла в иной системе моральных координат подозрения есть прямой ответ самого Сталина (см. док. 3, 4).

О том, как жил Виссарион Джугашвили после переезда в Тифлис, сохранились лишь глухие отрывочные сведения. Из прошения ученика 2 класса Иосифа Джугашвили ректору духовной семинарии от 28 августа 1895 г. явствует, что отец к тому времени три года как перестал оказывать ему помощь «в наказание того, что я, не по его желанию, продолжал образование» (см. гл. 2, док. 12). Таким образом, «отцовское попечение» прекратилось около 1892 г., когда Сосо было лет 14. Дата смерти Бесо установлена. 7 августа 1909 г. он был доставлен из ночлежного дома в городскую больницу в Тифлисе и 12 августа умер от острого цирроза печени. Похоронен был на общественный счет, могила не известна[112]. Единственный его сын в это время находился в Баку, бежав из сольвычегодской ссылки.

Из протоколов допросов и анкетных сведений об Иосифе Джугашвили видно, что он по крайней мере был осведомлен, жив ли Бесо. В апреле 1908 г. он показал, что его отец Виссарион Иванович живет в Тифлисе, в феврале 1909 г. – что «отец ведет бродячую жизнь», а 26 марта 1910 г. на допросе в Бакинском ГЖУ сообщил, что отец умер[113]. Светлана Аллилуева утверждала, что дед погиб в пьяной драке, «кто-то ударил его ножом»[114]. Впрочем, в ее рассказах о прошлом семьи очень много неточностей. Неизвестно, виделся ли Коба с отцом, но по меньшей мере он знал, где тот находится, жив или умер.

Здесь мы подходим к вопросу, получившему чрезвычайное развитие в исследовательской литературе: об отношениях с родителями и предполагаемых детских фрустрациях Сталина, наложивших отпечаток на его личность. На самом деле, принимая во внимание живую фантазию жителей Гори, проявившуюся в их мемуарных рассказах, невозможно рассудить, была ли Кеке суровой или балующей единственного сына матерью[115], был ли Бесо жесток, груб с ней и с ребенком, действительно ли он избивал мальчика.

Наиболее категоричное свидетельство о ненависти маленького Сосо к отцу оставил друг его детства, товарищ по семинарии, а впоследствии политический враг-меньшевик Иосиф (Сосо) Иремашвили. Его книга представляет собой в большей мере политический памфлет, нежели воспоминания. Иремашвили обрисовал Виссариона Джугашвили самыми черными красками, придав ему демонический оттенок (Бесо «с черными густыми бровями и темной грубой бородой, был высоким, представительным человеком»). Сосо, по мнению Иремашвили, «всегда избегал отца», именно от него «научился презирать людей», «больше всех он ненавидел собственного отца», «незаслуженные побои от отца сделали его таким же грубым и бессердечным», а характер юноши определила жажда мщения отцу, трансформировавшаяся в ненависть ко всем, кто чем-то превосходил самого Кобу. Картина у Иремашвили получилась столь мелодраматическая, что должна насторожить читателя. Тем более что рассказчик немедленно разоблачает себя, продолжая о Бесо: «По национальности он был осетином […] и, как все осетины, живущие на Кавказе, был по природе тяжелым и неловким»[116]. Итак, в подтексте приписываемой Сосо Джугашвили ненависти к отцу находится банальная неприязнь самого мемуариста, грузинского националиста Иремашвили к соседнему народу.

Зато Иремашвили дает очень лестную характеристику Кеке Джугашвили, которую называет типичной грузинкой. Здесь кстати замечание Л. Д. Троцкого о том, что в отличие от Иремашвили (жившего в Берлине) «грузинские эмигранты в Париже заверяли Суварина, автора французской биографии Сталина, что мать Иосифа Джугашвили была не грузинкой, а осетинкой»[117]. Эти парижские грузины были теми же меньшевиками и также националистами. В их устах осетинское происхождение – это порочащая Сталина черта. Очевидно, аналогичные суждения уже не эмигрантов, а противников Сталина из среды грузинской советской интеллигенции были заимствованы и повторялись интеллигенцией московской («и широкая грудь осетина»), которая вообще-то мало вникала в обоюдную неприязнь кавказских народов[118] А. В.Островский, искавший сведения о корнях семей Джугашвили и Геладзе, пришел к выводу, что предки по обеим линиям происходили из зоны смешанного проживания двух народов на территории Южной Осетии и точно определить их национальную принадлежность невозможно[119]. Между тем в Осетии Сталина уверенно называют осетином и указывают традиционную родовую башню его семьи. По мнению профессора Р.З.Хестанова, «если оставить в стороне вопрос о национальной самоидентификации Сталина, то можно утверждать, что его предками по отцовской линии были осетины. Об этом свидетельствует его фамилия, которая является огрузиненной версией осетинской „Джауатае“ („Дзугатае“). Изначально Дзугаевы (это русская версия фамилии) происходят из древнего села Цамаде в Алагирском ущелье Северной Осетии. Часть этого большого рода после XV-XVI вв. поселилась в верховьях реки Большая Лиахва, вдоль которой протянулась Транскавказская автомагистраль, связывающая Северную Осетию и Южную»[120] . По сообщению доцента К. Г. Дзугаева, существует полная родословная этого большого рода, начиная с первого поселившегося в их родовом горном селе Дзомаг Абела Дзугаева[121].

По-видимому, амбивалентное отношение грузинских мемуаристов и информаторов к осетинским корням Сталина (для них он был безусловно грузином, когда нужно было восславлять и гордиться таким соотечественником, или, напротив, как для Иремашвили, осетином, если нужно было выразить неприязнь) мешало до сих пор биографам (как помешало

А. В. Островскому) внести ясность в этот вопрос. Вместе с тем, конечно же, в отличие от грузинских меньшевиков для нас не имеет ровным счетом никакого значения, к какому народу принадлежал Сталин по рождению и примеси каких кровей текли в его жилах. Важнее понимать условия его формирования, а также контекст тех или иных похвал и обвинений и соответственно судить о степени доверия к источникам. Так, рассказы И. Иремашвили следует признать тенденциозными и лживыми, а детскую ненависть Сосо Джугашвили к отцу как минимум поставить под серьезное сомнение.

И. Бесошвили – первый литературный псевдоним, который придумал себе Иосиф Джугашвили в марте 1906 г.[122], до того он публиковал статьи и листовки без подписи или от лица партийных комитетов. Странно, если человек, ненавидящий отца, взял себе псевдоним, производный от его имени. В марте 1908 г. он был арестован с паспортом на имя Кайоса Нижерадзе, но отчество было прописано настоящее – Кайос Бесов, и про отца Виссариона на допросе показал, что тот «проживает на родине» (см. гл. 15, док. 53).

Иосиф Иремашвили утверждал, что детское знакомство с Сосо Джугашвили началось с того, что появившийся в классе духовного училища новый мальчик одержал верх в грузинской борьбе над Иремашвили, прежним школьным чемпионом. Рассказывая о совместных детских забавах, Иремашвили описывал Джугашвили как склонного уже тогда к жестокости, верховодившего сверстниками, главным его удовольствием было ползать по скалам, «подниматься на высокие вершины, лазать по пещерам и ущельям»[123] . П. Капанадзе в так и оставшейся не опубликованной книге (вероятно, на публикацию не дал разрешения Сталин) тоже говорил о Сосо как о лидере в играх, якобы лучше всех плававшем и нырявшем[124]. Такого рода рассказов, снабженных убедительными на первый взгляд подробностями и исходящих от соучеников и товарищей детства из Гори, насчитывается множество. И всюду он – лидер, предводитель, вожак, а то и защитник товарищей. «Сосо плавал так хорошо, что в этом отношении никто не мог с ним равняться. С ним мог конкурировать лишь торговец овощами Миха Бицадзе (он великолепно плавал), но ведь это был мужчина во цвете лет… Мальчики – сверстники Сосо специально приходили поглядеть, как хорошо плавает Сосо. Он часто без передышки переплывал Куру туда и обратно»; «в бросании мяча рукой или лаптой Сосо не имел себе равного среди сверстников» (Д. Папиташвили). «Мы мастерили лук и стрелы, деревянные мечи и играли в «войну». Сосо выстраивал нас в ряд, сам выступал впереди в роли командира, а мы, по его команде, молодцевато вышагивали по площади»; «Сосо лучше всех владел рогаткой. Никто из сверстников не мог равняться с ним в этом. Удивительно точно умел он целиться! Упражнялись мы в метании камней из пращи. Пущенный Сосо камень положительно терялся в небе, да и в цель он умел попадать прекрасно»; «Мы играли также в разные осмысленные игры. Из этих игр Сосо особенно любил „везирианоба“. Когда мы выбирали его „властителем“ […], он давал своим „визирям“ […] очень остроумные распоряжения. Он обычно требовал, чтобы рассказали ему хорошую сказку» (А. М. Цихитатришвили).[125]

По более позднему свидетельству дочери – С. Аллилуевой, Сталин вообще не умел плавать[126]. А полученная в детстве травма привела к усыханию и ограничению подвижности левой руки[127]. Он физически не мог плавать, бороться, лазать по скалам, соперничать с другими мальчиками в подвижных играх. Сын Л. П. Берии, ссылаясь на мать Сталина, утверждал, что Сосо был слабым, хилым мальчиком и переплыть Куру было его несбыточной детской мечтой (см. док. 12).

На сохранившихся групповых фотографиях учеников Горийского духовного училища Иосиф Джугашвили стоит в последнем ряду, едва выглядывая из-за голов одноклассников, превосходящих его ростом. В последнем ряду он и на групповом снимке семинаристов. Зато Иосиф Иремашвили неизменно располагается полулежа на самом первом плане[128].

Очень сомнительно, что маленький Сосо Джугашвили, физически слабый, самый бедный ученик в классе, мог претендовать на какое-то лидерство среди сверстников и тем более верховодить ими. Цветастые рассказы вкупе с сообщениями, что он к тому же лучше всех знал народные сказки и предания, уже в училище выказывал характер бунтаря, с раннего детства вступался за обездоленных и разъяснял друзьям сущность социальной несправедливости, – все это лишь проявления склонности горийских жителей к мифотворчеству. Они по тем же законам классического мифа и волшебной сказки наделяли будущего вождя качествами чудесного, необыкновенного ребенка. Если же попытаться отсеять заведомо неправдоподобное, в остатке мы увидим обычного мальчика, умного, способного, в меру шаловливого, имевшего причины чувствовать себя рядом со сверстниками ущербным физически и социально (бедность, распавшаяся семья), старавшегося компенсировать это усердной учебой. Если уже в том возрасте он и обладал какими-то незаурядными качествами, то увлекшиеся неумеренными славословиями свидетели его детства как раз о них-то и не поведали.

Документы

Город Гори с юга и запада омывают Кура и Лиахва. Он окружен плодовыми садами. В городе возвышаются развалины древней крепости – памятника средневековья.

В старом Гори было около восьми тысяч человек населения, много церквей, лавок, духанов и на весь тогдашний уезд четыре учебных заведения: городское четырехклассное училище, духовное четырехклассное, учительская семинария и женская прогимназия.

Гогохия Д. На всю жизнь запомнились эти дни // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. М., 1937. С. 7.

№ 1

Н. С. Хрущев:

Сталин рассказывал о своем отце, что тот был сапожником и сильно пил. Так пил, что порою пояс пропивал. А для грузина пропить пояс – это самое последнее дело. «Он, – рассказывает Сталин, – когда я еще в люльке лежал маленьким, бывало, подходил, обмакивал палец в стакан вина и давал мне пососать. Приучал меня, когда я еще в люльке лежал». Об отце его не знаю, как сейчас в биографии Сталина написано. Но в ранние годы моей деятельности ходил слух, что отец его – вовсе не рабочий. Тогда придирались, кто какого происхождения. Если обнаруживалось нерабочее происхождение, то считался человеком второго сорта. […]

Итак, говорили, что у Сталина отец был не просто сапожник, а имел сапожную мастерскую, в которой работало 10 или больше человек. По тому времени это считалось предприятием. Если бы это был кто-либо другой, а не Сталин, то его бы на партчистках мурыжили бы так, что кости трещали. А тут находились объяснения обтекаемого характера. И все-таки люди об этом говорили. Я этот факт здесь просто припоминаю. Он не служит поводом для каких-нибудь особенных выводов, ибо не имеет никакого значения. Я просто рассказываю, как тогда относились к такого рода вопросам.

Хрущев Н. С. Время, люди, власть: Воспоминания. М., 1999. Т 2. С. 118.

№ 2

Светлана Аллилуева:

Это было 8 ноября 1952 года, в двадцатилетие маминой смерти. […] Я взяла в этот день своих детей и поехала к нему на дачу […] Как водится, мы сидели за столом, уставленным всякими вкусными вещами, – свежими овощами, фруктами, орехами. Было хорошее грузинское вино, настоящее, деревенское, – его привозили только для отца последние годы, – он знал в нем толк, потягивал крошечными рюмками. […] Было славно, он угощал детей вином, – кавказская привычка, – они не отказывались, не капризничали, вели себя вполне хорошо, и все были довольны[129].

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. М., 1990. С. 57.

№ 3

Сталин:

Человек может быть сыном непролетарской семьи, а работать честно, и наоборот, может быть сыном пролетарских родителей и быть мерзавцем. […] Нельзя брать для определения работы человека этот момент за основу. Я, например, сын не рабочего и не работницы, мой отец рабочим не рождался, у него была мастерская, были подмастерья, был эксплоататором.

Жили мы неплохо. Мне было 10 лет, когда он разорился в пух и пошел в пролетарии. Я бы не сказал, что он с радостью ушел в пролетарии. Он все время ругался, не повезло, пошел в пролетарии. То, что ему не повезло, что он разорился, мне ставится в заслугу. Уверяю вас, это смешное дело (смех). Я помню, мне было 10 лет, я был недоволен, что отец разорился и что придут плюсы для меня через 40 лет, я этого не знал. Но плюсы совершенно мною не заслуженные.

Из речи Сталина на совещании командного и начальствующего состава ВВС РККА с членами правительства 22 марта 1938 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1121. Л. 49-50.

Опубликовано: «Жили мы неплохо». Документальный штрих к биографии И. В. Сталина /публ. М. Леушина //Источник. 2001. № 2. С. 54-55.

№ 4

Сталин:

Представьте себе сапожника, который имел крохотную мастерскую, но не выдержал конкуренции с крупными хозяевами, прикрыл мастерскую и, скажем, нанялся на обувную фабрику в Тифлисе к Адельханову. Он поступил на фабрику Адельханова, но не для того, чтобы превратиться в постоянного наемного рабочего, а с целью накопить денег, сколотить капиталец, а затем вновь открыть свою мастерскую. Как видите, у этого сапожника положение уже пролетарское, но сознание его пока еще не пролетарское, оно насквозь мелкобуржуазное. […]

Работает пролетаризированный сапожник и видит, что скопить деньги – дело очень трудное, так как заработка едва хватает даже на существование. Кроме того, он замечает, что и открытие частной мастерской не так уж заманчиво: плата за помещение, капризы клиентов, безденежье, конкуренция крупных хозяев и тому подобные хлопоты – вот сколько забот терзают частного мастера. Между тем пролетарий сравнительно более свободен от таких забот, его не беспокоит ни клиент, ни плата за помещение, он утром приходит на фабрику, «преспокойно» уходит вечером и в субботу так же преспокойно кладет в карман «получку». Здесь-то впервые и подрезываются крылья мелкобуржуазным мечтам нашего сапожника, здесь впервые и зарождаются у него в душе пролетарские стремления.

Время идет, и наш сапожник видит, что денег не хватает на самое необходимое, что ему крайне необходимо увеличение заработной платы. В то же время он замечает, что его товарищи поговаривают о каких-то союзах и стачках. Здесь-то и сознает наш сапожник, что для улучшения своего положения необходимо бороться с хозяевами, а не открывать собственную мастерскую.

Сталин И. В. Материалистическая теория. Из серии статей «Анархизм или социализм?» за подписью «Ко…», публиковалась в газетах «Ахали Дроеба» («Новое время»), № 5, 6, 7, 8 – 11, 18, 25 декабря 1906 г., 2 января 1907 г.; «Чвени Цховреба» («Наша жизнь»), №3, 5, 8, 9 – 21, 23, 27, 28 февраля 1907 г.; «Дро» («Время»), № 21, 22, 23, 26 – 4, 5, 6, 1о апреля 1907 г. Перевод с грузинского.

Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 314-316.

№ 5

Машо Абрамидзе-Цихитатришвили:

Сосо был во втором отделении[130], когда Бесо стал говорить, что он возьмет ребенка из училища и повезет его в Тифлис для обучения своему ремеслу.

Долго разъясняли ему мой муж, Эгнатошвили и другие близкие товарищи Бесо всю несуразность такого решения.

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 43-44.

№ 6

П. С. Гогличидзе:

Между Виссарионом и Кеке возникли неприятности по вопросу о воспитании сына. Отец был того мнения, что сын должен унаследовать профессию своего отца, а мать придерживалась совершенно иного взгляда.

– Ты хочешь, чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником, да и все равно будет он сапожником! – так часто говорил Виссарион своей жене.

Несмотря на то, что Виссарион жил и работал в Тифлисе, а Кеке с сыном – в Гори, она постоянно беспокоилась:

– А ну, как приедет Виссарион, да увезет сына и окончательно оторвет его от учебы?

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 44.

№ 7

Е. Г. Джугашвили:

Учился он прекрасно, но его отец – покойный муж мой Виссарион – задумал мальчика взять из школы, чтобы обучать своему сапожному ремеслу. Возражала я, как могла, даже поссорилась с мужем, но не помогло: муж настоял на своем.

Через некоторое время мне все же удалось его снова определить в школу.

Из рассказа Е. Г. Джугашвили, опубликованного в газете «Правда» 27 октября 1935 г.

Цит. по: Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы// Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 44.

№ 8

П. С. Гогличидзе:

Виссариону не давала покоя мысль, что его сын ходит в училище и не изучает ремесло. И вот в один прекрасный день в Гори приехал Виссарион и отдал Сосо на фабрику Адельханова. […]

В училище все были огорчены потерей Сосо, но больше всех сокрушалась мать.

Маленький Сосо работал на фабрике: помогал рабочим, мотал нитки, прислуживал старшим. […]

Через некоторое время мать в свою очередь поехала в Тифлис и увезла сына с фабрики. Некоторые из преподавателей знали о судьбе Сосо и советовали оставить его в Тифлисе. Служители экзарха Грузии предлагали ей то же самое, обещая, что Сосо будет зачислен в хор экзарха, но Кеке и слышать об этом не хотела. Она спешила увезти сына обратно в Гори.

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 44-45.

№ 9

Д. Гогохия:

В 1890 году, поступив в горийское духовное училище, я впервые встретился с одиннадцатилетним Иосифом Джугашвили.

Предметы у нас проходились на русском языке, и лишь два раза в неделю преподавали грузинский язык.

Я, будучи уроженцем Мегрелии, произносил грузинские слова с акцентом. Это давало повод ученикам смеяться надо мной. Иосиф же, наоборот, пришел мне на помощь. Скромный и чуткий, он подошел ко мне и сказал:

– Ну, давай я буду учиться у тебя мегрельскому языку, а ты меня грузинскому.

Это движение души товарища сильно растрогало меня.

Не одна только скромность отличала Иосифа. Большие способности и любознательность выделяли его среди учеников.

Обычно он был серьезен, настойчив, не любил шалостей и озорства. После занятий спешил домой, и всегда его видели за книгой.

Дядя мой Виссарион Гогохия, в квартире которого я поселился, переехал в дом Кипшидзе. Здесь же, во дворе, жил Иосиф с матерью.

Их комната имела не более девяти квадратных аршин и находилась около кухни. Ход со двора прямо в комнату, ни одной ступени. Пол был выложен кирпичом, небольшое окно скупо пропускало свет. Вся обстановка комнаты состояла из маленького стола, табуретки и широкой тахты, вроде нар, покрытой «чилопи» – соломенной циновкой.

Мать Иосифа имела скудный заработок, занимаясь стиркой белья и выпечкой хлеба в домах богатых жителей Гори. За комнату надо было платить полтора рубля в месяц, но не всегда удавалось скопить эти полтора рубля.

Тяжелая трудовая жизнь матери, бедность сказывались на характере Иосифа. Он не любил заходить к людям, живущим зажиточно. Несмотря на то, что я бывал у него по несколько раз в день, он подымался ко мне очень редко, потому что дядя мой жил по тем временам богато.

Отец Иосифа – Виссарион – проводил весь день в работе, шил и чинил обувь.

За что ни брался Иосиф – все усваивал глубоко и основательно. На подготовку к урокам у него уходило очень мало времени. Благодаря своей исключительной памяти он, внимательно слушая педагога, запоминал урок и не нуждался в повторении.

Свободное от занятий время уходило на чтение книг. Он перечитал все, что было в школьной библиотеке, произведения грузинских и русских классиков, – и по своему развитию и знаниям стоял намного выше своих школьных товарищей.

Это дало основание назначить ему одному ежемесячную стипендию.

Горийское духовное училище мы окончили в 1894 году. На выпускных экзаменах Иосиф особенно отличился. Помимо аттестата с круглыми пятерками ему выдали похвальный лист, что для того времени являлось событием из ряда вон выходящим, потому что отец его был не духовного звания и занимался сапожным ремеслом.

Гогохия Д. На всю жизнь запомнились эти дни //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 7-10.

№ 10

Г. Глурджидзе:

Запомнилась одежда, в которой Иосиф Джугашвили появился зимой в школе. Его заботливая мать, зарабатывавшая на жизнь кройкой, шитьем и стиркой белья, старалась, чтобы сын был одет тепло и опрятно.

На Иосифе было синее пальто, сапоги, войлочная шляпа и серые вязаные рукавицы. Шея обмотана широким красным шарфом. Нравился нам его яркий шарф. Иосиф был среднего роста, худощав. В школу он ходил, перевесив через плечо сумку из красного ситца. Походка – уверенная, взгляд – живой, весь он – подвижной, жизнерадостный.

В первые годы, в приготовительных отделениях, Иосиф учился отлично, и дальше все ярче раскрывались его способности, – он стал одним из первых учеников.

При школе была библиотека. Когда мы подросли, – пристрастились к чтению. Начальство выдавало нам книги, которые были нам не по вкусу, и мы доставали литературу для чтения у Арсена Каландадзе, имевшего в Гори книжный магазин. У Каландадзе мы доставали книги Акакия Церетели, Ильи Чавчавадзе, Р. Эристова и других. […]

Мы учили уроки, занимались, но от нас не ускользало, что за стенами школы скрывалось «что-то» другое, неясное для нас тогда в своих очертаниях, но привлекательное, требующее разгадки.

Иосиф лучше других постигал это «что-то». Если память мне не изменяет, беседа, о которой я хочу рассказать, имела место, когда Иосифу и мне было по тринадцати лет.

Во время летних каникул, возвратившись в Гори из родного села Бершуети, я навестил Иосифа, и мы вышли гулять на улицу. Прошли мост через Куру, перешли за полотно железной дороги и расположились на зеленой лужайке.

Молодые, еще не искушенные в жизни, мы любили беседовать на отвлеченные темы. Я заговорил о боге. Иосиф слушал меня и после минутного молчания ответил:

–Знаешь, нас обманывают, бога не существует.

Эти слова удивили меня. Ни от кого еще я не слышал таких слов.

– Coco, что ты говоришь?!

–Я дам тебе прочесть книгу, из которой ты увидишь, что мир и вся жизнь устроены совсем по-иному и разговоры о боге пустая болтовня, – сказал Иосиф.

– Какая это книга? – заинтересовался я.

–Дарвин. Обязательно прочти, – наставительно ответил Иосиф.

Глурджидзе Г. Памятные годы // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 17-20.

№ 11

Давид Папиташвили:

Среди товарищей Сосо слыл за хорошего стихотворца. Сочиненные им «шаири»[131] помнят по сей день те, кому в свое время довелось их слышать.

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 34.

№ 12

Сергей Берия:

Сталин не любил свою мать. Он познакомил ее со своими детьми только тогда, когда старшему Васе исполнилось пятнадцать лет, а Светлане – десять. […] Екатерина Джугашвили, в отличие от моей бабушки Марты, не была набожной. Кроме того, у нее были прогрессивные для того времени взгляды, и она не стеснялась выражать свое собственное мнение по любому вопросу, несмотря на свою необразованность. Случалось, что она даже пускалась в политические рассуждения. Например, она говорила: «Я задаю себе вопрос, что мой сын не поделил с Троцким!» Она была очень общительной и веселой и оставалась такой же в старости. […]

Екатерина обожала мою мать, которая приходила к ней один-два раза в неделю, конечно, не без влияния моего отца. Она дружелюбно упрекала мою маму за то, что мать сломала всю свою молодость, отдаваясь полностью мужу, семье и учебе. «Почему бы тебе не найти себе любовника? – говорила она матери. – Ты слишком молода, чтобы погрязнуть в домашних делах! Не будь дурехой. Если захочешь, я тебя познакомлю с молодыми людьми. Я в молодости вела хозяйство в одном доме и, познакомившись с красивым парнем, не упустила своего. Хотя и не была такой красивой, как ты». Она даже упрекнула мою бабушку за то, что та «держит Нину под замком, запрещая ей высунуть нос наружу». Моя бабушка была шокирована. Она стала избегать встреч с ней, так как говорить им было не о чем: Екатерину интересовали только интимные связи и разного рода сплетни.

Все знали, что муж Е. Джугашвили пьянствовал и бил ее за беспутную жизнь. Он разорился, и она была вынуждена служить домработницей. Но деньги, которые она приносила домой, не всегда были из этого источника. Каждый вечер маленький Иосиф был свидетелем разборок своих родителей, видел, как пьяный отец бил его мать. В итоге он ушел от жены. Мои родители были убеждены, что такое детство оказало на будущего вождя не лучшее влияние. Мой отец даже осмеливался утверждать, что сапожник Джугашвили не был отцом Сталина. Он часто говорил, что в жилах Сталина, возможно, течет персидская кровь, и с удовольствием сравнивал его с шахом Аббасом. «Коварство Сталина не типично для грузина», – подчеркивал мой отец.

Екатерина Джугашвили часто вспоминала детские годы своего сына. Это был хилый ребенок, страдавший оттого, что был значительно слабее своих сверстников. В детстве он мечтал переплыть Куру, как это постоянно делали его физически крепкие друзья. […]

Сталин не присутствовал на похоронах своей матери в 1937 году. Он был слишком поглощен политической борьбой и не мог отлучиться из Москвы. Однако позднее он расспрашивал моих родителей о последних днях ее жизни так, будто испытывал чувство вины. Но это была интерпретация моей матери. Вполне может быть, что он просто хорошо разыграл комедию.

Берия С.Л. Мой отец Берия: В коридорах сталинской власти. М., 2002. С. 37-38.

№ 13

Тодрия Софья Павловна[132]:

Мать тов. Сталина была очень хорошей женщиной. Характером своим он очень похож на мать. Она была нашей очень хорошей приятельницей, и я ее знаю хорошо. Она была очень умной женщиной, толковой и не была мягкотелой. Она тоже была очень скромной. Уже в последнее время, когда ее сажали в ложу правительства и при выборах в президиум тов. Сталина, обратившись к ложе, ей аплодировали, она всегда пряталась вглубь ложи.

Запись беседы С. Познер с С. П. Тодрия, июль 1948 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 345.

№ 14

Софья Павловна Крюкова[133]:

Тов. Пирогов: С матерью [имеется в виду мать Крюковой. – Сост.] что он разговаривал?

Тов. Крюкова: Ничего как будто не говорил, но она его хорошо знала и много раз видела. Отец тоже хорошо знал. Надоедал он ему часто. Мне даже совестно было, что он так ему надоедает. Но Иосиф Виссарионович говорил: «Ничего, у меня отец тоже пьяница, меня тоже мать больше воспитывала, отец занимается сапожным ремеслом».

Воспоминания Софьи Павловны Крюковой, записанные в 1936 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 50.

№ 15

П. Капанадзе:

Помню годы нашего пребывания в горийском духовном училище.

С виду Иосиф Джугашвили был худой, но крепкий мальчик. Жизнерадостный и общительный, он всегда окружен был товарищами. Он особенно любил играть со своими сверстниками в мяч (лапту) и «лахти». Это были излюбленные игры учеников. Иосиф умел подбирать лучших игроков, и наша группа поэтому всегда выигрывала.

Я учился вместе с Иосифом тринадцать лет, сам учительствую тридцать пять, и за все эти годы мне не приходилось встречать такого одаренного и способного ученика.

Иосиф научился отлично рисовать, хотя в те годы в училище рисованию нас не обучали. Помню нарисованные им портреты Шота Руставели и других грузинских писателей.

За годы ученичества Иосиф перечитал почти все книги, имевшиеся в горийской библиотеке: сочинения Игнатия Ниношвили, Ильи Чавчавадзе, Акакия Церетели и др. Лучшие произведения он советовал читать и нам, своим товарищам, и часто пересказывал содержание прочитанного. Помню, какое большое впечатление произвел на него рассказ И. Ниношвили «Гогиа Уишвили», в котором описывается угнетенное и бесправное положение крестьян. «Надо учиться и учиться, – говорил Иосиф, – чтобы помочь крестьянам».

Капанадзе П. «Я должен увидеть Ленина» // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 24-25.

№ 16

Давид Сулиашвили[134]:

Дорогого вождя рабочего класса Иосифа Сталина я знал с детства. То были 1893-1894 годы. Я учился еще в младших классах Горийского духовного училища. Хорошо вспоминается мне его сладкий голос, когда он пел тенором в училищном хоре. Его сладкий тенор запомнился мне в особенности потому, что он пел во время молитв великого поста в составе трио.

Из воспоминаний Давида Сулиашвили, записано в 1934 г. Перевод с грузинского.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 164.

№ 17

Свидетельство[135]:

Воспитанник Горийского духовного училища Джугашвили Иосиф Тифлис-с[кой] губернии г. Гори крестьянина Виссарио[на] сын, родившийся в шестой день месяца декабря тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, поступил в сентябре 1890 года в первый класс училища и при

отличном поведении (5)

показал успехи:

По окончании полного курса учения в духовном училище в июне 1894 г. причислен училищным правлением к первому разряду училищных воспитанников […]

В удостоверение чего и дано ему, Джугашвили, сие свидетельство от Правления Горийского духовного училища за надлежащим подписанием и приложением печати правления. Город Гори, 1894 года июня … дня.

Свидетельство об окончании Горийского духовного училища, выданное И. В. Джугашвили, июнь 1894 г.

РГАС ПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 5. Л. 1 (фотокопия).

Опубликовано: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? Фото 7 (фотография).

Глава 2. Тифлис. Духовная семинария

Летом 1894 г. 15-летний Сосо Джугашвили приехал в Тифлис поступать в духовную семинарию. Считается, что это было решение матери: она хотела, чтобы сын стал священником. Никто никогда не сказал ни слова о том, как к этому выбору относился сам Сосо, который к тому времени был отнюдь не ребенком. Хотел ли он стать священником, был ли он религиозен? Об этом решительно ничего не известно, за исключением того, что в Гори, как и позднее в семинарии, он с удовольствием пел в церковном хоре[136] (см. гл. 1, док. 16). К позднейшим рассказам мемуаристов, что еще в Гори Сосо стал атеистом и даже читал Дарвина (см. гл. 1, док. 10), следует относиться с осторожностью, хотя Дарвин действительно входил в число самых популярных книг и служил для молодежи той эпохи отправной точкой религиозных сомнений [137].

Был ли у него выбор? Вроде бы учитель пения из Горийского духовного училища как раз в тот год перешел работать в Тифлисскую учительскую семинарию и предлагал помочь пристроить Сосо туда, но мать Екатерина Глаховна настояла именно на духовной семинарии[138]. Впрочем, сложно судить, насколько тогда эта альтернатива представлялась реальной. Бесо, отец, вообще считал дальнейшее ученье блажью и даже попытался определить мальчика вместо училища на фабрику Адельханова в Тифлисе (см. гл.1, док. 5-8). Быть может, яростная борьба матери за возможность для сына учиться произвела впечатление на тех, кто позднее помог ему попасть в семинарию. Вместе с тем несомненно, что Сосо учиться хотел и старался.

Поступление в семинарию было сопряжено с двумя большими проблемами: туда брали главным образом детей из духовного звания и за обучение нужно было платить[139]. Социальное происхождение Иосифа Джугашвили вплоть до самой революции во всех полицейских анкетах обозначалось как «из крестьян», а денег у Екатерины Глаховны решительно не было. Сосо вслед за прошением ректору семинарии от 22 августа о позволении держать вступительный экзамен подал в сентябре второе – о зачислении на казенный счет (см. док.1, 2). Был принят и получал содержание за счет епархии. А. В. Островский предположил, что юноше мог оказать протекцию один из преподавателей горийского училища[140]. Так или иначе, главную роль, по-видимому, сыграли все же способности и прилежание Сосо, без этого никто не стал бы за него хлопотать.

Он попал в семинарию в непростой момент: как раз возобновлялись занятия после полугодового перерыва, вызванного волнениями среди семинаристов. Тифлисская семинария, несмотря на весьма строгий внутренний распорядок (или как раз благодаря ему), была местом неспокойным и сделалась рассадником бунтарства. В 1885 г. исключенный за неблагонадежность будущий социал-демократ Сильвестр Джибладзе избил ректора семинарии Чудецкого, на следующий год ректор был убит выгнанным учеником Лагиашвили[141]. Группа учеников была исключена в 1886 г., среди них будущий активный большевик Михаил Цхакая[142]. Выпускниками семинарии были участники первых в Тифлисе революционных кружков начала 1890-х гг. Ной Жордания, С. Джибладзе. Они вместе с М. Цхакая имели непосредственное отношение к забастовке семинаристов в конце 1893 г. После этого семинарию на полгода закрыли, отчислили 87 активных забастовщиков, в том числе Владимира (Ладо) Кецховели и Алексея Гогохия, горийских уроженцев и знакомых Джугашвили. Из-за прекращения занятий вернулся в Гори и Михаил (Миха) Давиташвили. Ладо Кецховели был постарше Сосо Джугашвили, волнения застали его в третьем классе. Миха учился в первом и на следующий год оказался в одном классе с Сосо, хотя и в разных отделениях (отделения появились из-за того, что после возобновления занятий в семинарии оказались два первых класса: новый и недоучившийся прошлогодний). Ладо Кецховели позднее стал тем, кто привлек Сосо в социал-демократические кружки. Не только Иосифа Джугашвили, но и еще нескольких его соучеников ждало будущее активных социал-демократов: кроме Кецховели и Давиташвили назовем Иосифа Иремашвили и Дмитрия Гогохия. Впоследствии эта традиция не пресеклась, Тифлисская духовная семинария продолжала выпускать революционеров, десятью годами позже из нее вышел Анастас Микоян.

Семинарское бунтарство имело как общие для всей эпохи, так и частные причины. С одной стороны, росли социальный протест, недовольство и радикализация интеллигенции, эти процессы докатывались и до Грузии. К этому прибавлялось усиление политики церковной русификации, вызывавшей естественное недовольство местного духовенства. И в духовном училище, и в семинарии преподавание велось на русском языке. Возникали разнообразные националистические движения, требования школьного обучения на родном языке, что в условиях Грузии немедленно оборачивалось соперничеством элит населявших ее народностей, каждая из которых претендовала на свой алфавит, литературный язык и школу[143]. С другой стороны, семинаристов раздражали суровые порядки учебного заведения, жесткая регламентация поведения и режима, длительные обязательные церковные службы. Тем более что многие юноши, наверное, оказались в семинарии не из-за глубокой религиозности и искреннего желания стать священником, а по житейскому расчету и скудости выбора мест учебы. Стоит ли удивляться, что строгость семинарии приводила к обратному результату? Ученики шли в революционные организации и становились ярыми атеистами. Сам Сталин в беседе с Э.Людвигом в 1931 г., отвечая на вопрос, не плохое ли обращение со стороны родителей толкнуло его на оппозиционность, сказал, что родители обращались с ним совсем не плохо, «другое дело духовная семинария, где я учился тогда. Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером»[144]. Несколько десятилетий спустя Сергей Берия, сын Л. П. Берии, записал примечательные слова Сталина. Тот удивлялся, отчего Ленин так сильно ненавидел церковь: «Мы с Микояном часто задавали себе вопрос, в чем была причина. В нашем случае это чувство понятно: мы бывшие семинаристы. Но в отличие от Ленина наша враждебность к религии не имеет под собой никаких личных мотивов. Должно быть, что-то произошло в его жизни, из-за чего он стал таким непримиримым по отношению к православию»[145]. Итак, для Сталина семинарское прошлое обусловливало неприязнь к церкви и религии, причем ничего специфически личного в этом чувстве он не находил.

Но не следует обманываться рассказами мемуаристов и полагать, что Сосо с первых шагов в семинарии вел себя как бунтарь. Как минимум первые два класса ничего подобного не было. Это доказывают как сохранившиеся сведения о его успеваемости, так и данные кондуитного журнала о проступках учеников.

Копии материалов семинарии имеются в собрании фонда Сталина бывшего ЦПА ИМЭЛ. Подлинники, очевидно, следует искать в архивах Грузии. Было ли то следствием низкой квалификации сотрудников или намеренного стремления запутать читателя, но машинописные копии, сделанные в 1930-х гг., весьма небрежны: сведения о Джугашвили вырваны из контекста, встречаются явные ошибки, непонятно, как выглядел и был оформлен подлинный документ; местами складывается впечатление, что в копии механически соединены выдержки из разных документов. В отдельных случаях это скорее не копии, а выписки из классных журналов, годовых табелей. Имеются копии ассистентских и преподавательских экзаменационных ведомостей, исходное соотношение между которыми и распределение обязанностей преподавателя и ассистента на экзамене не вполне ясны. Некоторые копии экзаменационных ведомостей снабжены совершенно анекдотическим заголовком «Товарищу СТАЛИНУ выставлены отметки по следующим предметам».

Для прижизненных биографов Сталина вопрос о семинарии был несколько неловким и двусмысленным: все же не самое подходящее место для революционера, марксиста и атеиста. Оттого, вероятно, и скопированы семинарские документы были так неуклюже. Оттого и в воспоминаниях товарищей по семинарии царит столь показательный разнобой, когда одни утверждали, что Джугашвили был лучшим учеником, другие—что чуть ли не с самого поступления забросил занятия, сделался борцом с семинарской косностью, ханжеством и суровым режимом (и то и другое, впрочем, лежит в русле рассказов о маленьком Сталине как о чудо-ребенке, а также прирожденном вожаке и защитнике угнетенных). В самом деле, мудрено решить, что из этого более к лицу будущему вождю советской державы. Эта же идеологическая путаница просматривается в позднейшем доносе на главного семинарского «гонителя» Сталина – иеромонаха Димитрия (Абашидзе), который в 1940 г. был репрессирован, причем доносчик подчеркивал, что именно Абашидзе выгнал вождя из семинарии[146].

Сведения из семинарских учебных ведомостей дают представление о том, чему учили в семинарии, а это был основной образовательный багаж Сталина.

Судя по экзаменационным ведомостям, за первый класс семинаристы сдавали священное писание, русскую словесность, гражданскую историю, математику, грузинский и греческий языки, славянское и грузино-имеретинское пение. В ассистентской ведомости Иосифу Джугашвили по всем предметам поставлены 5, лишь по греческому языку – 4. В преподавательской кроме греческого 4 стоит еще по гражданской истории и 4 с плюсом по математике[147].

Если же смотреть не экзаменационные, а годовые отметки, то они менее ровные. Сосо не был ни сверхъестественным отличником, ни с ходу забросившим занятия учеником. Он учился неплохо, хотя успеваемость его год от года постепенно становилась хуже.

В первом классе по священному писанию Джугашвили сдавал такие темы, как «О выходе Авраама из Ура Халдейского в землю Ханаанскую», 5-я глава книги «Исход», «Первые священнодействия новопоставленных Аарона и его сыновей». Отметки по четвертям колебались от 3 до 4 с плюсом, итоговый балл – 4 и 3 за сочинение.

По русской словесности среди тем «Лес» Аксакова, «Характер Гринева», сказка «Правда и кривда», басня «Осел и соловей», понятие о сказке и басне. Отметки от 3 до 5, годовая 4, за сочинение тоже 3, а задание заучить балладу «Утопленник» исполнено вовсе на 3 с минусом.

По гражданской истории сдавал «Исторические племена», «Предмет и задача истории», «Источники истории», «Понятие о летосчислении», «Деление всеобщей истории по времени», «Географический обзор древнего мира с указанием древних исторических народов». Среди сданного фигурировали Древний Египет, Греция, Троянская война, падение Западной Римской империи, лангобарды. И, хотя Г. Глурджидзе вспоминал, что Иосиф больше других предметов любил гражданскую историю и всегда имел 5 (см. док. 4), учебные ведомости свидетельствуют об ином: в первом классе были тройки, за сочинение – 4 с минусом, годовой балл – 4.

Математика в первом классе включала умножение и деление отрицательных чисел, умножение многочленов, «способ сравнения неизвестных», извлечение квадратного корня. Оценки – 3 и 4, к концу года четверок стало больше. По грузинскому языку читали главы Евангелий, отметки – тоже от 3 до 5, сочинение – 4 с минусом, годовой балл – 5. По греческому языку проходили склонения, Джугашвили получал тройки и четверки, но четверок больше. Не было сплошных пятерок и по любимому, по уверению мемуаристов, пению славянскому и грузинскому[148].

Что касается записей в кондуитном журнале за первый класс, то провинности Иосифа Джугашвили были мелкими и невинными, даже слишком ребячливыми для парня, которому в этом классе исполнилось шестнадцать. Разговаривал и смеялся в спальне, толкался, дразнился, стоял в церкви, прислонясь к стене[149] (см. док. 6).

Поступление в семинарию означало для юноши из Гори переезд в большой город. В Тифлисе тех лет кипела общественная жизнь, существовало образованное общество, среди состоятельных горожан встречались выпускники не только петербургского, но и заграничных университетов. Выходило полтора десятка газет на армянском, русском и грузинском языках. Имелись кружки либерально-националистической интеллигенции, идейные течения и споры, зарождались политические партии. Однако для юного семинариста из провинции идейная жизнь города, наверное, была еще довольно далеко, а помимо этого – и в первую очередь – должны были привлекать иные, более простые и очевидные соблазны. Большой шумный город с его знаменитыми базарами, многолюдными (после маленького Гори) улицами, лавками, трактирами и духанами, нарядной и не очень публикой, запретными для семинаристов театрами, но, наверное, доступными величественными храмами.

От городских соблазнов молодых людей должен был ограждать строгий распорядок. Большую часть времени они проводили в стенах учебного заведения, свободное время и возможность выходить в город были весьма ограниченны. Не разрешалось читать газеты и посторонние, не по программе книги. Тем не менее уже летом после первого класса Иосиф Джугашвили выступил в новом, неожиданном качестве: несколько его лирических стихотворений были опубликованы в газете «Иверия», которую издавала группа либеральных тифлисских интеллигентов, грузинских патриотов и просветителей со склонностью к национализму во главе с Ильей Чавчавадзе. «Иверия» поддерживала начинающих грузинских литераторов. Первое стихотворение «Роза бутон раскрыла» появилось 14 июня 1895 г. за подписью «И.Д-швили», следующие три вышли той же осенью, 22 сентября, 11 и 24 октября, они были подписаны «Сосело» («Когда на небе ясная луна», «Месяцу», «Рафаэлю Эристави») и последнее – 25 декабря («По земле этой он, словно тень, бродит»). Стихи с налетом романтического патриотизма и намеком на свободолюбивые порывы (см. док. 8-11, 14); проанализировав их образный ряд, Эрик ван Ри выявил ряд характерных метафор из просветительского арсенала, прежде всего призыв к движению от тьмы к свету, пробуждению[150]. Но ничего специфически революционного в этих стихах нет, даже нет обличения социального неравенства.

Во втором классе Иосиф Джугашвили по-прежнему был вполне успевающим учеником, отнюдь не первым, но в группе лучших в классе[151].

Во втором классе по священному писанию он сдавал «О разделении земли ханаанской на уделы, о городах убежища»; историю создания и авторство Книги Царств и Книги Паралипоменон; содержание Книги Есфирь и Книги Ездры. Отметки – 3 и 4, годовая – 4 и за сочинение – 3. По библейской истории изучалась история Иосифа, история царства Израильского до его разрушения; Сосо получал тройки и четверки, за сочинение – даже 2 с плюсом, итоговый балл – 3.

По русской словесности в учебных ведомостях указаны темы от песен XIII-XVII вв., гимна «Коль славен» (неясно, разбирали ли семинаристы стихотворение М. М. Хераскова или разучивали написанный на него гимн Д. С. Бортнянского), сатиры

А. Кантемира «К уму своему» и стихотворения Г. Р. Державина «На смерть князя Мещерского» до пушкинского «Клеветникам России» и драмы А. Н. Островского «Гроза», отметки у Джугашвили – 4 и 5, годовой балл – 4.

По гражданской истории Сосо сдавал темы: «Плантагенеты в Англии»; «Начало представительного правления в Англии»; «Столетняя война»; «Жанна д’Арк»; «Призвание Рюрика»; «Олег, Игорь, Ольга, Святослав»; «Юго-Западная Русь во время нашествия татар и после этого нашествия»; «Литва и Ливонский орден, Миндович»; «Княжение св. Владимира и других князей до Владимира Мономаха»; «Внешняя политика Ивана IV»; «Феодор Иоаннович». Отметки – 4, 3, годовой балл – 4, за сочинения – 3%.

По математике: равенство прямоугольных треугольников, перпендикулярные и наклонные линии, трапеция, определение правильного вписанного квадрата, шестиугольника и треугольника. Отметки от 3 с минусом до 4 с минусом, но годовой балл – 4. На занятиях греческого языка переводил из «Одиссеи», «Илиады», Геродота, получил также 3 и 4, годовая – 4. На уроках грузинского языка – грамматика, «Деяния св. Апостолов», октоих, получил 5 и 4, годовой балл – 4. По славянскому пению получил 5, по грузинскому – 4[152]. Кстати, из краткой машинописной выписки из «Книги для записи наблюдений инспекции за поведением воспитанников Тифлисской духовной семинарии в 1894/5 уч. году и в 1895/6 уч. году» узнаем, что Иосиф Джугашвили был первым тенором правого семинарского хора[153].

Провинности его за второй класс, отмеченные в кондуитной книге, по-прежнему вполне ребячливые. Шумел, прыгал, громко смеялся, опоздал на утреннюю молитву, препирался в столовой с прислугой из-за хлеба. Главным проявлением строптивости юноши, которому в те дни как раз исполнялось 17 лет, оказалось нежелание подстричь отросшие волосы (см. док. 13).

Летом 1896 г. после окончания второго класса Сосо опубликовал еще одно стихотворение под названием «Старый Ниника» (см. док. 15), снова за подписью «Сосело», но на этот раз не в «Иверии», а в газете «Квали» («Борозда»). Смена газеты симптоматична. «Квали» редактировал Г. Е. Церетели, она была радикальнее «Иверии», и вокруг нее группировались участники кружка «Месаме-даси». Кружок возник в начале 1890-х гг., а летом 1895 г. Г. Е. Церетели пригласил его членов сотрудничать в «Квали». Еще через год, в 1897-м, Церетели предложил Ною Жордании, Филиппу Махарадзе, Ивану Лузину редактировать газету, и она окончательно превратилась в орган легальных марксистов[154] (позднее, после раскола социал-демократического движения на меньшевиков и большевиков, «Квали» сделалась меньшевистской, выходила до 1904 г.). То обстоятельство, что «Старый Ниника», последнее (как оказалось) из вышедших из печати стихотворений Сосо, было напечатано в «Квали», говорит о том, что у него появился интерес к общественно-политическим идеям, а также новый круг знакомых. Знакомство это было пока не очень близким, Джугашвили еще не стал своим среди социалистов, поскольку появился в редакции только через год после ее соединения с «Месамедаси». Сложно представить, чтобы для редакционных активистов Сосо Джугашвили был чем-то иным, нежели способным, но ничем пока не примечательным семинаристом младших классов.

Юноша между тем менялся, и это начало сказываться на учебе. Нельзя сказать, что он ее совсем забросил, но успеваемость за третий класс ухудшилась.

В третьем классе (1896/97 учебный год) Джугашвили сдавал по священному писанию: объяснение Книги Иова; об авторстве Псалтыри; псалмы Моисея и Давида; псалмы Соломона, Емона, Ефома, сынов Ноеевых и анонимные; составитель, сущность и цель Книги Притчей; объяснение главы Книги Екклезиаста; сведения о Книге Премудрости Соломонова. Общий балл получил 4, но годовые были 3, а среди отметок наряду с 3 и 4 была и 2. По церковной истории: религиозно-нравственное состояние языческого и иудейского мира в эпоху явления в мир Христа; гонение при Диоклетиане; Св. Писание и Св. Предание; епископ и епископское управление; о крещении еретиков; о расколах в Риме и Карфагене; христианство в Европе; Второй Вселенский Собор; арианская ересь. Отметки по этому предмету имел неважные, самая высокая – 4 с минусом, но были 3, 3 с минусом и даже 2 с минусом. В декабре получил 2 с плюсом за сочинение, годовую вывели 3, а за сочинение – 2.

Со словесностью дела обстояли получше. Темы «Недоросль»; художественность и искренность басен Крылова (за Крылова, если верить выписке из журнала, Сосо получил даже 7 баллов); содержание «Горе от ума» Грибоедова (ответ оценен в 1 балл); о Ломоносове. Отметки – 3, 4 и 5, годовая – 4 и годовое сочинение – 3.

По логике: о законах мышления; закон тождества; закон противоречия; исключение третьего недостаточного основания; о видах суждений по связности, степени достоверности; методы систематические и дидактические. Отметки получал 4 и 5, годовая – 4, но по сочинению и здесь была 3.

По гражданской истории: Швеция при королях; вступление на престол Карла XII; возвышение Бранденбурга; великий курфюрст Фридрих I, король прусский Вильгельм I; история России в XIII веке; Екатерина II; Людовик XIV. По истории Джугашвили сдавал на ровную 4, однако и здесь сочинения не удавались: 2 с минусом, 3, годовое на 3.

В курсе математики изучали линии параллельной плоскости, поверхность призмы, объем пирамиды. Отметки: 4 с минусом, 4, 3, 1, 2. Общий балл—3, годовой—3. По греческому языку Сосо сдавал перевод из Демосфена, получил 3 и 4, годовая – 4. Очень неровные оценки по грузинскому языку (чтение псалмов и канона), встречались 5, 4 с плюсом и минусом, 3, 2 и 1, итоговую вывели 3, а вот за годовое сочинение получил 5. По пению годовой балл был 4, среди отметок и 5, и 2[155].

Появилось нечто новое и в кондуитном журнале. В том учебном году главные проступки Иосифа Джугашвили были связаны с чтением. Инспектор дважды отнимал у него романы В. Гюго, в третий раз он попался с книгой популярного тогда этнографа и социолога Шарля Летурно. Книги юноша брал по абонементу «Дешевой библиотеки». Из других его провинностей в течение года инспекторы отметили только опоздания на церковные службы, опоздания на утреннюю молитву и чай, болтовню в классе (см. док. 16). Проявлений явного бунтарства по-прежнему не заметно, что бы ни говорили некоторые мемуаристы.

Чем в ту пору зачитывались семинаристы и в их числе Сосо Джугашвили? Авторы воспоминаний о Сталине говорят о чтении классической русской литературы, грузинской, с неизменно любимым «Витязем в тигровой шкуре» Шота Руставели, произведениями современных авторов – Александра Казбеги, Важи Пшавела, Ильи Чавчавадзе (редактора газеты «Иверия»), Игнатия Ниношвили (рано умершего писателя, участника «Месамедаси»). Называют произведения Л. Н.Толстого, Ф. М. Достоевского, У. Шекспира, Ф. Шиллера, Д. И. Писарева, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н. В. Гоголя, У. Теккерея; историческую литературу, в том числе по русской истории, истории Великой французской революции, революции 1848 г. и Парижской коммуны[156] (см. док. 4).

Это довольно типичный круг чтения того времени. Заслуживает внимания упомянутая выше книга Ш. Летурно, а также «История культуры» Юлиуса Липперта (1839-1909), этнографа и историка культуры, выводившего все формы культуры из трудовой деятельности человека (см. док. 4). Работы Ч. Дарвина Сосо Джугашвили будто бы читал еще в Гори. Научная и научно-популярная литература этого круга служила тогда формированию материалистического и атеистического мировоззрения. Стоит заметить, что в семинарии преподавали естественные науки в самом минимальном размере. Однако у покинувшего ее Джугашвили осталась задолженность перед семинарской библиотекой: речь шла об учебниках истории, геометрии, книгах Г.-Л.Фигье по римской истории и Дж. Тиндаля по физике (см. док. 28, 29). Таким образом, Иосиф Джугашвили пытался ознакомиться с естественными науками, и можно отчасти поверить Г. Паркадзе, вспоминавшему, что Сосо заинтересовался химией Д. И. Менделеева[157], и П. Капанадзе, утверждавшему, что тот изучал геологию и химию (см. док. 33). Отчасти, поскольку, конечно же, путем самостоятельного чтения можно было не изучить эти науки, но только составить себе о них кое-какое представление. Означал ли интерес к естествознанию, что Джугашвили целенаправленно шел к атеизму? Вполне возможно, но перед нами встает проблема достоверных свидетельств. Набор воспоминаний о том, что он рано порвал с религией, о юношеских грубых кощунственных выходках вряд ли можно принимать на веру, поскольку мемуаристы подделывали свои рассказы под официальную биографию Сталина, согласно которой ему надлежало быть атеистом и материалистом, и чем раньше, тем лучше.

Брал Джугашвили в библиотеке семинарии и французскую грамматику. В более поздние годы встречаются упоминания о том, что он пытался учить французский и немецкий языки, хотя известно, что так ими и не овладел.

Более или менее известны вкусы и литературные пристрастия зрелого Сталина. Можно представить, что ему преподавали в семинарии. Но нет сведений о том, как он воспринимал и переживал прочитанное, какие из книг сыграли более значительную роль в формировании его взглядов. Впрочем, вряд ли он в этом сильно отличался от своих сверстников. Его ровесник Степан Шаумян, познакомившись летом 1895 г. с сестрами Тер-Григорян, одна из которых впоследствии стала его женой, вел с ними переписку, обсуждал и рекомендовал прочитанное. На него тогда произвел впечатление новый роман В. В. Вересаева «Без дороги». Шаумян советовал девушкам как можно больше читать, читать больше русских книг – Пушкина, Толстого, Тургенева, Чехова, Горького, а из зарубежных авторов – Гюго, Золя, Мопассана, Шиллера, Сенкевича. И конечно же, стихи О. Туманяна[158]. О роли книжных впечатлений и круге чтения подробно рассказывают в своих воспоминаниях И. Г. Церетели и А. И. Микоян. Оба взрослели в Тифлисе в ту же эпоху, оба тоже пришли к социал-демократии.

Ираклий Георгиевич Церетели (1882-1959), обладатель княжеского титула, сын издателя газеты «Квали», будущий меньшевистский лидер и член социал-демократической думской фракции, принадлежал к среде состоятельной грузинской интеллигенции и учился в тифлисской гимназии. Бывшие семинаристы типа Ноя Жордании казались ему людьми, плохо говорившими по-русски, не обладавшими общей культурой и широтой взглядов [159] . И. Г. Церетели вспоминал о чтении русской, грузинской и европейской классики (Гёте, Шиллер, Гейне, Шекспир, Диккенс, Теккерей, Флобер, Бальзак, Мопассан, Ибсен, Сервантес), особенно отмечал «Витязя в тигровой шкуре», говорил о своей любви к русской классике («Пушкина, Лермонтова, Некрасова я любил так, что главные их произведения знал почти сплошь наизусть. Гоголя, Достоевского, Толстого и Тургенева я тоже перечитывал бесчисленное множество раз»), особенно же любил Пушкина[160]. Решающее влияние, определившее уход в революционную среду, на Церетели оказали в первую очередь статьи Добролюбова, а также Белинского, Писарева и Чернышевского. Роман «Что делать?», запрещенный для гимназистов, в виде вырезанных листов «Современника» ходил у молодежи по рукам[161]. Для И. Г. Церетели в отличие от Иосифа Джугашвили влияние шестидесятников было еще и личным, составлявшим домашнюю атмосферу. Церетели не упоминал об интересе к естественным наукам.

Анастас Иванович Микоян, сын сельского плотника из Тифлисской губернии, был гораздо ближе к И. Джугашвили по социальному происхождению и закончил ту же Тифлисскую духовную семинарию десятью годами позже. В своих воспоминаниях Микоян рассказал, что как только достаточно освоил русский язык, то принялся читать популярные брошюры по естествознанию, книги Тимирязева и Дарвина. Попытался прочесть «Основы химии» Д. И. Менделеева, но понять этой книги не смог, недоставало знания математики. Затем под влиянием однокашника занялся книгами по истории, преимущественно читал о Великой французской революции, которой очень увлекся; история английской революции заинтересовала его меньше. Потом в его руки попали сочинения Писарева: «.в формировании моего мировоззрения, в общем моем воспитании, в выработке характера Писарев сыграл очень большую роль». За Писеревым последовали Белинский и Добролюбов, и только после их статей Микоян начал читать художественную литературу, русскую классику. До того, признается он, художественная литература казалась ему несерьезными выдумками, оторванными от реальной жизни. Помимо русской классики он прочел Ч. Диккенса, Д. Лондона, А. Дюма, В. Гюго, Г. Ибсена, «Разбойников» Ф. Шиллера. Особенное впечатление на Анастаса Ивановича произвели «Овод» Э.-Л. Войнич и «Что делать?» Чернышевского. После Чернышевского он заитересовался социалистами, Оуэном, Фурье, Сен-Симоном [162].

Можно представить, что круг чтения молодого Иосифа Джугашвили был в том же русле, что и у его ровесников, не столь обширным и утонченным, как у Ираклия Церетели, но и не настолько прагматичным, как у Анастаса Микояна. Художественную литературу он, по-видимому, читал и любил с довольно раннего возраста.

Разумеется, все рассказчики твердят, что уже в семинарии Иосиф Джугашвили изучал «Капитал» К. Маркса и другую марксистскую литературу, включая нелегальную. Ничего другого они сказать не могли, поэтому оставим открытым вопрос о том, в какой именно момент Сосо приобщился к марксизму и какое отношение местный извод марксизма имел к трудам Карла Маркса. Сталин в интервью американскому журналисту в 1926 г. сказал, что читал Маркса в последнем классе семинарии (см. док. 35), но советский диктатор в интервью сообщал факты в том виде, в каком они были ему удобны. Заметим лишь, что тогда в Тифлисе первые марксисты появились совсем недавно и соответствующей литературы было очень мало. Не стоит к тому же преувеличивать образовательный уровень этих первых марксистов. Первоначальное знакомство с идеологией, которая стала потом определяющей, происходило отнюдь не по трудам К. Маркса, а по ходившим по рукам разного рода рефератам собственного изготовления. Г.Уратадзе, говоря приблизительно о 1902-1903 гг., времени собственного вхождения в социал-демократию, утверждал, что Н. С. Чхеидзе (известный под кличкой Карло) «считался в то время единственным человеком, который читал, как уверяли, „Капитал“ Маркса. Некоторые даже добавляли, что он как будто по автору „Капитала“ носит как псевдоним имя Карл»[163]. К сообщениям Уратадзе следует относиться с осмотрительностью. Для сравнения укажем на письмо месамедасиста и впоследствии одного из активнейших грузинских большевиков Александра Цулукидзе, написанное в ноябре 1897 г. Он просил знакомую, Елену Чичинадзе, вернуть книгу Маркса, которую передал через Н.Жорданию, поясняя, что другую такую книгу купить не сможет, поскольку она стоит целых 25 рублей[164]. Отсюда следует, что не один Чхеидзе в этом круге молодых радикалов читал Маркса, но также видна малодоступность этой книги. Вероятно, читавших Маркса в Тифлисе все же были единицы. Цулукидзе в октябре 1904 г. написал статью, представлявшую собой краткое изложение марксистской политэкономии («Отрывки из политической экономии»), поясняя читателю, что «экономические принципы „Капитала“ до сих пор никто не изложил полностью на грузинском языке»[165]. А. И. Микоян, попавший в тифлисскую семинарию уже после революции 1905-1907 гг., читал Маркса сам и свидетельствовал о широком присутствии «Капитала» среди семинаристов, которые даже сравнивали разные его переводы (русские) и, мало того, способны были сослаться на него в споре с преподавателем. Таким образом, марксизм за десятилетие значительно распространился. Когда и по какой именно литературе знакомился с ним Иосиф Джугашвили, не известно.

Возникшие среди семинаристов – ровесников Джугашвили кружки сначала были направлены на чтение и самообразование. То, что они с самого начала обставлялись как нелегальные, проистекало из репрессивного режима семинарии, но отчасти, наверное, из-за распространившейся уже среди молодежи будоражившей нервы моды на запретное и нелегальное. Дружными заверениями мемуаристов, что организатором кружков был Сосо Джугашвили, следует пренебречь. Тем более фантастичен рассказ П. Капанадзе, будто уже в 1898 г. Джугашвили остро критиковал Ноя Жорданию и восхищался Лениным («Иосиф сообщил мне, что читал статьи Тулина (Ленина), которые ему очень понравились» и объявил, что непременно должен с ним познакомиться[166]). Но между строк тех же мемуарных текстов просвечивает действительная картина. Организаторами были старшие ученики семинарии и бывшие семинаристы, а лидером кружка, к которому принадлежал Джугашвили, являлся Сеид Девдориани. Возможно, он действительно ориентировался исключительно на цели самообразования и был недоволен политизацией кружка. Трудно судить, правда ли уже тогда Джугашвили стал выдвигаться в лидеры этого кружка. Любопытно, что аргументы, к которым он по воспоминаниям товарищей тогда прибегал в дебатах, сходны с теми, какими он затем пользовался при работе в кружках рабочих. Слушатели запомнили его выразительную фразу: зачем изучать астрономию, солнце и без нас знает свой путь, а нам нужно учиться бороться за свои права.

Когда появились эти семинарские кружки? Судя по учебным отметкам и содержанию кондуитных записей, никак не раньше третьего класса Сосо, то есть 1896/97 учебного года. К этому периоду относит кружки и официальная биография Сталина, что должно настораживать, так как в официальной версии время его вхождения в революционное движение отодвигалось к более ранней дате.

С. Девдориани вспоминал, что пригласил Сосо присоединиться к уже существовавшему тогда кружку в конце 1896 г.[167]Приобщение Сосо Джугашвили к революционному движению официальные биографы обычно связывали с влиянием «старшего товарища» Ладо Кецховели. Однако Ладо, знаменитый среди семинаристов из-за забастовки конца 1893 г., вновь приехал в Тифлис только осенью 1897 г. С осени предыдущего, 1896 г., Кецховели работал писцом в сельской канцелярии в Горийском уезде[168], вернувшись на родину после недолгого пребывания в Киевской духовной семинарии, откуда он был выгнан после обнаружения у него нелегальной литературы. Ладо был привлечен за это к переписке (по принятой тогда делопроизводственной терминологии, это первоначальная форма дознания) при Киевском губернском жандармском управлении и таким образом в глазах друзей стал уже признанным борцом с самодержавием. Но пока он был в Гори, Иосиф Джугашвили находился в Тифлисе, и не известно, виделись ли они в учебном 1896/97 году. Летом 1897 г., уехав на каникулы домой в Гори, Джугашвили должен был застать там Ладо Кецховели. Переезд последнего осенью в Тифлис означал, что появлялась прямая связь между 19-летним Джугашвили и более старшими, хотя тоже молодыми, радикальными марксистами, участниками группы «Месамедаси».

Вероятно, в кружке для чтения Сосо Джугашвили состоял с середины третьего класса, а в сторону большей политизации двинулся в 1897/98 учебному году, когда был уже в четвертом классе. Впрочем, А. В. Островский указывает на воспоминания участников кружка, что уже весной 1897 г., то есть под конец третьего класса, между Джугашвили и Девдориани происходили споры о направлении кружка[169]. Девдориани учился на класс старше и в мае 1898 г. вышел из семинарии и уехал из Тифлиса в Юрьевский университет. Место лидера читательского кружка стало вакантным, Иосиф Джугашвили остался без соперника.

Между тем учеба в семинарии шла своим чередом. Джугашвили закончил четвертый класс, о котором в копиях документов семинарии находится значительно меньше сведений, чем за предыдущие годы. То ли документы семинарии за этот год хуже сохранились, то ли они были очень выборочно скопированы для фонда Сталина. Согласно выписке о годовых баллах за сочинения за четвертый класс, Джугашвили получил 2 и 3[170]. Похоже, он в этом году стал учиться хуже. Выписка из классного журнала позволяет составить представление о программе обучения в четвертом классе. Преподавали священное писание (отметки Джугашвили – 2 и 3, общий годовой балл – 2), основное богословие (тройки с минусом и двумя минусами, за год – 3), гомилетику, литургику, церковную историю (также сплошные тройки), психологию (темы «о сознании», «об органических ощущениях», «о фантазии», «понятие о разуме и историческое отношение разума к мышлению», «о привычке», «о значении чувств и связи их с другими видами душевной деятельности», среди оценок преобладали 4, но есть и 2, годовая – 3), греческий язык (тройки), грузинский (3), грузинская церковная история (3). Преподавали в четвертом классе и физику, в журнале отмечены темы «сложение и разложение сил, приложенных к одной точке», «закон Мариотти» (очевидно, ошибка в копии документа, речь шла о законе Бойля – Мариотта), «водяные насосы, пожарная труба, гидравлический пресс», «магнитные полюса, намагничивание», «телефон и микрофон», «преломление света» (4 и 3, годовая – 3)[171]. Сведения по физике семинаристы получали самые элементарные.

Пятый класс (1898/99 учебный год) документирован лучше. «Книга о проступках учеников» обрисовывает 20-летнего Сосо весьма живо (см. док. 26). Он то и дело опаздывал в церковь или уходил раньше времени, дерзил инспекторам и учителям, вступал в препирательства, заявляя о своих правах. В наказание сидел в карцере. Впрочем, поведением он не сильно отличался от других семинаристов, а может быть, уже научился не попадаться за недозволенным чтением. Лишь однажды произошел эпизод, описанный в воспоминаниях Д. Гогохия (см. док. 24) и отчасти подтверждаемый кондуитной книгой (см. док. 23): иеромонах Дмитрий Абашидзе застал группу семинаристов, слушавших читавшего вслух Джугашвили, и произвел обыск. Впоследствии именно на этот эпизод ссылались мемуаристы в подтверждение того, что Абашидзе систематически преследовал Сосо и старался поймать его на чем-то нелегальном. Однако если внимательно прочесть документальные свидетельства, то из них никак не следует, что у Джугашвили в тот раз нашли нечто нелегальное. Не только его, но и других воспитанников ловили с газетой «Квали» и иным, запрещенным для семинаристов, но для прочей публики вполне легальным чтением, причем в отношении других кондуитный журнал фиксировал не в пример более серьезные проступки. Так, ученик 2 класса Ирадион Робитов был застигнут с грузинским воззванием, призывавшим читать «Квали», заявил инспекции, что не знает о такой газете; воспитанники были предостережены от увлечения чтением недозволенных начальством книг, а Робитов посажен в карцер на два дня по два часа в день и лишен послеобеденного отпуска на месяц. У семинаристов проводились обыски, у В. Келбакиани (6 класс) была найдена тетрадь с выписками из Добролюбова, он выхватил тетрадь из рук инспектора и выбросил ее в отхожее место, потом в комнате инспектора много плакал и признал свою вину. Поступок было решено обсудить в правлении. У Е. Сирбиладзе (5 класс, 2 отделение) была найдена тетрадь с выписками по политэкономии Вредена, сделано строгое внушение. У В. Шаповалова (4 класс) найдены три книги романов и повестей из приложения к журналу «Родина», читал он их без разрешения, и, хотя ничего предосудительного книги в себе не заключали, ему был объявлен строгий выговор[172].

Поведение Джугашвили инспекторы все чаще характеризовали как плохое. Однако записи о проступках не показывают, что инспекторы особенно следили и преследовали именно его и видели в нем заводилу ученического неповиновения. Не он один получал низкий балл за поведение. Важно, чем Джугашвили не грешил: в отличие от других он не попадался пьяным, не дрался, не совершал ничего похожего на хулиганство. Все его проступки относились к чтению и отстаиванию своих элементарных прав. А это более чем естественно для двадцатилетнего молодого человека, которому запрещают даже читать обыкновенные, выходящие в городе газеты, ходить в театр или цирк. Для сравнения скажем, что за его однокашниками водились порча имущества семинарии, курение табака, далекое от примерного поведение в церкви. Один из семинаристов пришел в церковь совершенно пьяным. Многие ученики грубили и читали недозволенное, довольно часто семинаристы попадались в нетрезвом виде. Доримедонт Гогохия взял отпуск для поездки домой в Гори, вместо этого в Тифлисе пошел в цирк, ночью вернулся в семинарию, на требование инспектора не явился, а уехал в Гори. Трое первоклассников ходили в винный погреб, один из них напился до бесчувствия и пьяным пришел в семинарию[173].

Говоря о том, как вел себя Сосо Джугашвили в семинарии, следует помнить об одном важном обстоятельстве. По бедности семьи он получал пособие на учебу из епархиальных средств. Казенное содержание означало не выплату ему стипендии, а освобождение от платы за обучение и проживание в стенах семинарии. Едва его зачислили в семинарию, как он подал ректору «нижайшее прошение» о приеме его хотя бы на полуказенное содержание. Что и получил незамедлительно, причем ректор архимандрит Серафим в резолюции пометил: «грузин» (см. док. 2). Видимо, это служило дополнительным мотивом поддержать юношу. 29 сентября Сосо еще раз обратился к ректору, ссылаясь на бедность матери, просил выдать ему зимнюю одежду. Ректор распорядился дать пальто и пару обуви (см. док. 5).

Во втором классе Джугашвили подал прошение о зачислении на полное казенное содержание (см. док. 13), но, как явствует из записи в журнале Общего педагогического собрания Правления Тифлисской духовной семинарии за 12 и 15 сентября 1895 г., его не получил[174]. Из журнала не ясна причина отказа, но, видимо, он продолжал получать прежнее половинное содержание. В ведомости о его оценках за пятый класс значится, что он находится на казенном содержании[175], на допросе в Бакинском ГЖУ 26 марта 1910 г. он также показал, что воспитывался на казенный счет (см. гл. 18, док. 44). Решение о выделении казенного содержания принимало руководство семинарии, таким образом, Иосиф Джугашвили находился от него в гораздо большей зависимости, чем семинаристы из обеспеченных семей. Чтобы не лишиться казенной поддержки, он должен был хорошо учиться и хорошо себя вести.

А с тем и другим становилось все хуже. Поведением его инспекторы были недовольны. Отметки оставляли желать лучшего. В пятом классе преобладали тройки, слегка разбавленные четверками и двойками. В фонде Сталина имеется фотокопия страницы из журнала с оценками Иосифа Джугашвили за пятый класс[176]. В ней проставлены отметки по четвертям, включавшим по два или три месяца (сентябрь/октябрь, ноябрь/декабрь, январь/февраль, март/апрель/май 1898/99 учебного года) и годовые. Баллы следующие (через запятую указаны оценки за четверти):

Священное писание – 3, 2, 3, 3, годовая – 3. Основное богословие – 4, 3, 4, 3, годовая – 3. Догматическое богословие – 3, 2, 3, 3, годовая – 3. Практическое руководство для наст[оятеля] – 2, 3, 3, 3, годовая—3. Гомилетика—3, 3, 3, 3, годовая—3. Литургика – 2, 3, 2, 3, годовая—3. Русская церковная история (по полугодиям) – 3, 3, годовая – 3. История и обличение раскола—3, 3, 3, годовая – 3. Дидактика—4, 4, 3, 4, годовая – 4. Древние языки (только за первые две четверти) – 3, 3, годовая – 3. Грузинский язык (первая и последняя четверть) – 3, 3, годовая – 3. Церковнославянский язык – 3, 3, 3, 3, годовая – 3. Церковно-грузино-имеретинское пение – 5, 4, 3, 4. Поведение (по месяцам) – 3, 3 с двумя минусами, 4 с двумя минусами, 3, 3 с минусом, 3 с плюсом, 4, 3, годовая – 3. За сочинение выведен экзотический балл 225.

В этот учебный год за Джугашвили числилось 126 пропущенных уроков по уважительной причине (очевидно, по болезни), больше всего он пропустил в январе и феврале – 36 и 35 уроков, 13 уроков пропустил в марте, и с тех пор пропусков не значилось.[177] Таким образом, нет причин полагать, что он забросил занятия к концу учебного года.

Отсюда видно не только очень посредственное усердие Сосо Джугашвили к занятиям, но и еще два момента. Во-первых, в пятом классе в программе не осталось общеобразовательных предметов, изучали только специальные церковные дисциплины. Во-вторых, Джугашвили проучился полный год, весь класс, получив итоговые баллы за последнюю четверть и за год. И здесь мы подходим к вопросу о том, когда и как он покинул семинарию.

Известная и официально признанная версия, что он был исключен из семинарии за революционную деятельность, восходит к самому Сталину (см. док. 35) и много раз повторена мемуаристами, «припоминание» которых соотносилось с появлением публикаций в историко-партийной печати.

К тому времени Джугашвили действительно уже был членом не невинных кружков семинаристов, а полноценных революционных организаций. Согласно официальной биографии Сталина, в августе 1898 г. он вступил в «Месаме-даси»[178]. Это неплохо согласуется с эволюцией его успеваемости и поведения в семинарии, однако на каком основании временем его вступления был сочтен август, не ясно. «Месаме-даси» в 1898 г. вошла в созданную в марте этого года Российскую социал-демократическую рабочую партию. Присоединились к партии и другие тифлисские социал-демократические кружки. Точная хронология этого вхождения остается неисследованной, но в любом случае членство Джугашвили в «Месаме-даси» было непродолжительным, перейдя в членство РСДРП. Но и после слияния вошедшие в партию группы какое-то время продолжали сохранять некоторую автономию (быть может, уместнее говорить о разобщенности). Тогда же Сосо Джугашвили начал вести занятия в социал-демократических рабочих кружках, участники которых вспоминали позднее о том, что видели его еще в семинарской форме (см. гл.3, док. 2, 4). Вполне вероятно, что он вел занятия сразу в нескольких кружках, но, пока он оставался семинаристом, число кружков не могло быть велико, у него просто не было времени, ведь ученики весьма редко покидали стены семинарии, а большого числа прогулов за Джугашвили не числилось.

Между тем в копиях документов Тифлисской семинарии не находится решительно никаких подтверждений тому, чтобы политическая активность Иосифа Джугашвили стала причиной отчисления его из семинарии; более того, нет признаков, что она была замечена семинарским начальством. Можно не сомневаться, что если бы такого рода документальные свидетельства существовали, то они были бы непременно использованы творцами официального сталинского жизнеописания. Нет также ни малейших признаков интереса Тифлисского жандармского управления к ученику семинарии Джугашвили. Полицию его политическая неблагонадежность не беспокоила.

Зато обнаруживаются совершенно другие объяснения ухода Иосифа Джугашвили из семинарии. Главное находится в журнале педагогического собрания Правления Тифлисской духовной семинарии за 29 мая 1899 г. В этот день было постановлено отчислить Джугашвили за неявку на экзамен по неизвестной причине[179] (см. док. 36).

Когда в апреле 1902 г. Джугашвили был арестован в Батуме, на допросе он заявил, что ушел из семинарии «по неимению средств» (см. док. 37). Проводивший расследование жандармский офицер направил запрос в Тифлис и получил ответ из Тифлисского ГЖУ со ссылкой на упомянутое постановление Правления семинарии об отчислении Иосифа Джугашвили за неявку на экзамен (см. док. 38). Заявление об отчислении из-за неимения средств Джугашвили повторил спустя восемь лет, на допросе в Бакинском ГЖУ весной 1910 г. На этот раз он объяснил, что учебу «не окончил потому, что в 1899 году совершенно неожиданно потребовали с меня 25 руб. за право учения как от сына крестьянина, и за невозможность платы был исключен» (см. гл. 18, док. 44).

Так «по неимению средств» или за неявку на экзамен его отчислили? Очевидно, тут следует помнить о неизменной склонности Кобы изображать реальность так, как ему в данный момент казалось более выгодным. Перед жандармами, людьми недурно образованными и довольно культурными, он разыгрывал жертву социальной несправедливости. Перед многомиллионной аудиторией советских людей и иностранных сочувствующих выставлял себя борцом с самодержавием и вождем с самых юных лет. При этом в каждой его версии содержалась определенная доза истины, пусть и гомеопатическая.

Может быть, с него действительно потребовали, но не плату за обучение как «от сына крестьянина», а из-за плохой учебы и поведения последовал отказ в казенном содержании? Но ведь ему дали закончить учебный год, а в записи об отчислении нет ни слова о невнесенной плате. Да и странно требовать платы в конце последнего года обучения, логичнее было бы, если бы вопрос о плате возник в начале или середине учебного года, но не накануне выпускного экзамена.

Наиболее вероятным кажется, что он по собственному решению не пришел на экзамен[180]. Совершенно очевидно, что Иосиф Джугашвили в то время уже решительно не собирался становиться священником, да и интерес к учебе в том виде, как она представала в пятом классе семинарии (одни церковные предметы), совершенно утратил. Может быть, ему неохота было возиться с экзаменом. Или же в последний раз в его жизни сыграла своеобразную роль мать, столь упорно желавшая видеть сына священником? Быть может, сыну проще было заявить, что его выгнали из семинарии, и остаться без диплома, чем объясняться с матерью по поводу нежелания исполнять ее планы? Мария Махароблидзе вспоминала, что «когда Сосо исключили из семинарии, мать очень рассердилась на него, и Сосо прятался несколько дней в садах селения Гамбареули. Я со своими товарищами ходили тайком к Сосо и носили ему пищу»[181]. Нрав Екатерины Глаховны здесь предстает во всей красе, понятно, что имели в виду современники, говоря о ней как о женщине с характером. Сам Сталин много лет спустя рассказал дочери Светлане, что, когда навестил мать незадолго до ее смерти, она сказала ему: «А жаль, что ты так и не стал священником»[182].

На этом фоне совершенно логичным выглядит документ, опубликованный А. В. Островским и показавшийся ему «не могущим не вызвать удивления». 2 октября того же 1899 г. И. В. Джугашвили получил свидетельство об окончании четырех классов семинарии, содержавшее приличные отметки – 5 и 4 и отличную оценку по поведению. В свидетельстве имелся стандартный текст, гласивший, что, в случае если он не поступит на службу по духовному или учебному ведомству, Джугашвили обязан вернуть затраченные на его обучение суммы (200 руб. за обучение в семинарии, 480 руб. содержания за счет епархии), а также уплатить 18 руб. 15 коп. за потерянные книги из семинарской библиотеки[183]. Денежная претензия, очевидно, Иосифу Джугашвили никем никогда всерьез не предъявлялась. Факт получения им свидетельства означает, что он не был выгнан и исключен, что в мае 1899 г. он по своей воле не стал сдавать итоговых экзаменов (равно как не пытался получить разрешения сдать их позднее), не претендовал на получение диплома, но в начале октября обратился за свидетельством, которое все же могло принести пользу при поступлении на работу. Баллы, выставленные в этом свидетельстве, демонстрируют никак не враждебное, напротив, доброжелательное отношение к нему в Правлении семинарии: ведь по сравнению с его скромными успехами в последнем классе баллы очевидно завышены.

Остается заключить, что Джугашвили бросил семинарию, потому что категорически не хотел становиться священником. Раз он получил свидетельство об образовании, значит, искал работу; следовательно, стать вскоре революционером-нелегалом не собирался. Позднее же трактовал обстоятельства так, как ему представлялось удобным.

Документы

И вот мы на горе. Здесь монастырь св.Давида, по соседству – духанчик, а в гроте при церкви погребены Грибоедов и его жена, урожденная княжна Чавчавадзе. […]

Отсюда в самом деле весь город был виден как на ладони, город солнца, город садов, цветов и виноградников. Он раскинулся в широкой долине меж зеленых холмов и гор. Его пересекала извилистая лента реки Куры, образуя два зеленых островка. Белые, каменные дома и домики весело блестели в потоках света, улыбались небу. И весь он казался праздничным, нарядным, счастливым, как невеста. Лишь на окраинах пестрели грязно-бурые пятна рабочих хибарок. В ранней юности в своем воображении я видел такими города будущего – города социализма. Не хватало лишь красных знамен и флагов, которые, по моему представлению, должны были развеваться над каждой крышей как символы торжества свободы, равенства и братства. Но тут вместо знамен над городом сияли золотой полумесяц мечети, серебряный крест грузинской церкви, а может и армянской. […]

Мы быстро спустились с горы и направились на базар. Он был недалеко. […] На длинных прилавках, сколоченных из досок, в плетеных корзинах и прямо на земле – на мешковинах и рогожах – возвышались целые горы зелени, пряностей, овощей, фруктов, козьего сыра, мяса, яиц. Лежали гигантские бурдюки вина, стояли жбаны с молоком, и тут же на железных крючьях висели десятки бараньих туш, блестящих от жира, осаждаемых мухами. […]

А какой здесь крик, шум, движение! На разные голоса кричали торговцы и покупатели, слышались глухие удары топора по мясу, гул и рокот бубнов, звонкие переливы зурны, отчаянный писк кеманчи, топот ног, град рукоплесканий, свист и песни.

Бляхин П. Дни мятежные. Трилогия. Повесть о днях моей юности.

М.: Советский писатель, 1969. С. 347_350[184]-

№ 1

Сталин:

Его Высокопреподобию, Ректору Тифлисской духовной Семинарии, Отцу Серафиму

кончившего курс в Горийском духовном училище нижайшее прошение.

Желая продолжать образование, осмеливаюсь просить Вас, Ваше Высокопреподобие, допустить меня к поверочному испытанию. К сему осмеливаюсь добавить, что Правлением Горийского духовного училища я рекомендован к поступлению в первый класс духовной Семинарии.

Иосифа Джугашвили

Прошение И. Джугашвили ректору семинарии, 22 августа 1894 (дата регистрации)

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4322. Л. 1.

Опубликовано: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? Фото 10 (фотография).

№ 2

Сталин:

Нижайшее прошение.

Кончивши курс первым учеником в Горийском духовном училище и не имея средств для продолжения дальнейшего образования, я тем не менее осмелился, с разрешения Вашего Высокопреподобия, держать экзамен в Тифлисскую духовную Семинарию, который (экзамен), к счастью, увенчался успехом, и я был принят в число воспитанников духовной Семинарии.

Но, так как мои родители не могут содержать меня в Тифлисе, то я всенижайше прошу Вас, Ваше Высокопреподобие, принять меня хотя на полуказенное содержание.

К сему осмеливаюсь добавить и то, что во время моего учения в Горийском духовном училище, я пользовался пособием из сумм училища.

Ученик 1-го класса Тифлисской духовной Семинарии

Иосиф Джугашвили

1894 года сентября [дата не проставлена]

[Резолюция:] На полов[инное]. Грузин.

Прошение ученика 1 класса И. Джугашвили ректору семинарии архимандриту Серафиму, сентябрь 1894 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4325. Л. 1-2.

№ 3

Д. Гогохия:

Осенью того же 1894 года мы приехали в Тифлис – впервые в нашей жизни очутились в большом городе.

Нас ввели в четырехэтажный дом, в огромные комнаты общежития, в которых размещалось по двадцать-тридцать человек. Это здание и было тифлисской духовной семинарией.

Жизнь в духовной семинарии протекала однообразно и монотонно. Вставали мы в семь часов утра. Сначала нас заставляли молиться, потом мы пили чай, после звонка шли в класс. Дежурный ученик читал молитву «царю небесному», и занятия продолжались с перерывами до двух часов дня. В три часа – обед, в пять часов вечера – перекличка, после которой выходить на улицу строго запрещалось.

Позже вели на вечернюю молитву, в восемь часов пили чай, затем расходились по классам – готовить уроки, а в десять часов – по койкам, спать. Мы чувствовали себя как бы в каменном мешке. […]

Инспектор Абашидзе строго и придирчиво следил за пансионерами, за их образом мыслей, времяпрепровождением, и кроме того позволял себе производить обыски. Обыскивал нас и наши личные ящики.

Семинарская атмосфера тяготила Иосифа Джугашвили. Он сразу понял, что преподаваемые в семинарии предметы не могут удовлетворить человека развитого.

Он жаждал знать основы всего происходящего в мире, доискивался до первопричины, добивался ясного понимания вопросов, на которые семинарский курс не давал ответа.

Иосиф перестал уделять внимание урокам, учился на тройки – лишь бы сдать экзамены. Он не терял времени и энергии на усвоение легенд из священного писания и уже с первого класса стал интересоваться светской литературой, общественно-экономическими вопросами. В этом ему помогали ученики старших классов. Узнав о способном и любознательном Иосифе Джугашвили, они стали беседовать с ним и снабжать его журналами и книгами.

Гогохия Д. На всю жизнь запомнились эти дни //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 10-12.

№ 4

Г. Глурджидзе:

После горийского училища я снова встретился с Иосифом Джугашвили в стенах тифлисской духовной семинарии. Тяжелый был режим в этом училище. Нельзя было почитать газету, пойти в театр. После пяти часов вечера запрещалось выходить на улицу. Бесконечные моления: перед уроком, перед завтраком, перед обедом, перед сном. По субботам и воскресеньям долгие, томительные обедни. Надоедали нам здорово.

За учащимися была установлена слежка преподавателей. Меры взыскания по отношению к учащимся выражались в грубых выговорах, карцере (темная комната), в двойках по поведению и наконец в исключении из семинарии.

Иосиф увлекался чтением «посторонних» книг. Вокруг него собирались товарищи.

Чтобы лучше разобраться в интересовавших нас вопросах, мы читали «Историю культуры» Липперта, «Войну и мир», «Хозяин и работник», «Крейцерову сонату», «Воскресенье» Льва Толстого, а также Писарева, Достоевского, Шекспира, Шиллера и др.

Иногда мы читали в церкви, во время службы, притаившись в рядах. Мы прочитывали книги конечно с большой осторожностью, чтобы не попасться на глаза надзирателям.

Книга была неразлучным другом Иосифа, и он с нею не расставался даже во время еды. […]

Из предметов, проходившихся в то время, Иосиф любил гражданскую историю и логику. По этим предметам у него всегда были пятерки. По остальным он готовился в конце года к экзаменам.

Большим развлечением для нас, в нестерпимо душной атмосфере семинарии, были песни. Необычайное удовольствие испытывали мы, когда Coco втягивал нас в хор и своим звонким, приятным голосом запевал любимые народные песни.

Глурджидзе Г. Памятные годы // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 20-21.

№ 5

Сталин:

Нижайшее прошение.

Мать моя находится в самом бедственном положении. Не имея имущества ни движимого, ни недвижимого, она живет и содержит меня ручной работой, которую часто не находит; вследствие этого она часто переносит разные лишения и недостатки, тем более, что воспитывает меня во вверенной Вам Семинарии.

Посему всенижайше прошу Вас, Ваше Высокопреподобие, выдать мне зимнюю одежду и этим облегчить печальное положение моей матери. Имею полную надежду, что вы непременно окажете мне отцовскую милость и избавите меня от простуды и холода.

Проситель Иосиф Джугашвили 1894 года 29 сентября.

[Резолюция:] Дать пальто и пару.

Прошение ученика 1 класса И. Джугашвили ректору семинарии архимандриту Серафиму, 29 сентября 1894 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4324. Л. 1-2.

№ 6

Книга для записи наблюдения инспекции за поведением воспитанников Тифлисской духовной семинарии в 1894/95 уч. г.:

Октябрь 21. Джугашвили Иосиф громким разговором и смехом в спальне препятствовал спать своим товарищам, из которых одного[185] несколько раз увещевал его словами: «оставь, пожалуйста».

Сделан выговор помощником] инсп[ектора] В. Ивановым

Октябрь 27. Ландия Лаврентий (1 кл.) во время вечерних занятий в классе, подойдя к двум вместе занимавшимся товарищам, толкнул их головы одну на другую, вследствие чего у них поднялся шум; шумел также Джугашвили (1 кл.). Пом. инсп. Вл. Иванов.

Декабрь 4. Джугашвили (1 кл.) плохо стоял в церкви во время всенощного бдения: опирался на стену и стоял на одной ноге. Когда я расстанавливал учеников 1 класса в церкви и отодвинул Гачукова (1 кл.) из первого окна (перед правым клиросом), где ученики любят укрываться от взгляда инспекции, то он грубоватым тоном сказал мне: «каждый раз передвигаете», при чем ложно утверждал, что в окне ему место указано другим членом инспекции.

Выговор, обед после товарищей, после стояние в столовой.

Январь 21. Во время свободного урока (греч[еского] языка – по болезни преподавателя) ученики 1 класса: Карабелов, Джугашвили, Лиадзе, Цинцадзе Федор, не обращая внимания на то, что в соседнем классе был урок словесности, стали петь по-грузински хором, так же громко, как поют в церкви. Делали они это после предупреждения со стороны помощника инспектора, который незадолго до этого пения приказал ученику Инаеву прекратить игру на гитаре, чтобы не мешать 2 классу. Преподаватель А. П. Альбов, занимавшийся во 2 классе, после урока заявил, что пение в 1 классе совершенно заглушало его голос во 2 классе.

Отдалить обед до после товарищей. Пом. инсп. Вл. Иванов

27 февраля. В 4 1/2 часа пополудни, явившись в 1 кл. 1-е отд. на сильный крик, я увидел Лаперова, который в сильном раздражении кричал на Иремашвили и Джугашвили. Оказалось, что два последние ученика систематически насмехаются над Лаперовым, всячески дразнят его и издеваются над ним, чем и приводят его в раздражение. Подобные проделки они позволяют себе часто, по заявлению Лаперова.

Стоять в столовой. Пом. инсп. Вл. Иванов

Выписки из журнала о провинностях семинаристов за 1894/95 учебный год

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 13. Л. 1-5 (машинописная копия советского времени).

№ 7

Г. Паркадзе[186]:

Миша Давиташвили и Сосо Джугашвили уже обрели друг друга и так тесно были связаны между собою, что в семинарии нельзя было представить их врозь, отдельно друг от друга.

Паркадзе Г. О М. Давиташвили. Воспоминания грузинских партийных деятелей, собранные Грузинским ИМЭЛ. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 42.

№ 8

Стихотворения И. Джугашвили,

опубликованные в газете «Иверия»[187]

Роза бутон раскрыла,

Обняла фиалку,

Проснулся и ландыш

Склонил под ветром головку.

Жаворонок в облаках высоких

Пел звонко-звонко.

И соловей радостный

Нежным голосом говорил это:

«Расцвети, край прелестный,

Ликуй, страна грузин

И ты, грузин, ученьем

Обрадуй родину (подразумевается своя родина)

И. Д-швили

«Иверия», № 123, 14 июня 1895 г. Оригинал на грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Л. 2.

№ 9

Когда на небе ясная луна[188]

Свой вечный путь свершая выплывает

Сребристый луч, прорезав ночи тьму

На горизонте синем заиграет.

Когда раздастся песня соловья

И зазвенят причудливые трели,

И поплывет с лесистого холма

Нежнейший стон пастушеской свирели.

Когда в горах запруженный ручей

Пробьет свой путь и зажурчит струею,

И лес, разбуженный дыханием полей,

Потянется, зашелестит листвою.

Когда изгнанник, скрывшись от врагов,

Вернется вновь к страдающей отчизне.

Больной бедняк, лишенный света дня

Увидит солнце, возродится к жизни.

Когда с меня, страдальца, вдруг спадет

Мучений гнет и вдаль тоска умчится.

На счастие надежды луч сверкнет,

И в истомленном сердце возгордится.

И в этот миг я чувствую прилив

Бодрящих сил, спокойно сердце бьется.

Нет, не солжет мне радостный порыв.

Счастливый день и для меня проснется.

Сосело

«Иверия», № 203, 22 сентября 1895 г. Оригинал на грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Л. 3.

№ 10

Месяцу

Ходи, усталости не зная,

Зачем ты головой поник?

Развей тяжелые туманы -

Путь провидения вели.

Страну зари улыбкой светлой,

Весь мир растет перед тобой.

Пой колыбельную «Мхинверен»[189],

Что с неба свесился главой.

И знай, – кто пал, как прах на землю

Кто был когда-то угнетен,

Тот встанет выше гор великих,

Надеждой яркой окрылен.

Иди ж, красавец, как и прежде,

Сияй меж темных, мрачных туч

И пусть на синем небосклоне

Играет твой волшебный луч,

Я расстегну рубахи ворот

Подставлю грудь свою луне

И поклонюсь, простерши руки,

Тому, кто свет дает земле!

Сосело

«Иверия», № 218, 11 октября 1895 г. Оригинал на грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Л. 4.

№ 11

Рафаэлю Эристави

(в связи с 50-летием литературной деятельности)

Когда над долею крестьянской

Ты плакал искренней слезой

И к небесам взывал стихами,

Томясь за родину тоской.

И благоденствие народа

Его грядущим вдохновлял.

Ты пел под рокот струн звенящих,

Небесной силой озарен.

Когда ты песнь своей отчизны

Своей возлюбленной слагал,

Лишь для нее звенели «ченги»

И стих с восторгом трепетал.

Когда твой памятник незримый

Народ грузинский возлагал,

И прошлый труд твой и страданья

Сегодня славой увенчал,

Твои слова в сердца кертвалов

Проникли полностью своей,

И в старости собрал ты жатву

С посевов юности твоей.

Серпом тебе любовь служила,

Приветствовала юность дней,

Отчизне надо больше было

Тебе подобных сыновей.

Сосело

«Иверия», № 234, 24 октября 1895 г. Оригинал на грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Л. 5.

№ 12

Сталин:

Прошение.

Вашему Высокопреподобию известно, в каком бедственном положении находится мать моя, на попечении коей нахожусь я. (Отец мой, уже три года не оказывает мне отцовского попечения, в наказание того, что я, не по его желанию, продолжал образование), из прошения моего, поданного Вам в прошлом году, на что было обращено Ваше внимание, и был принят на полуказенное содержание. В настоящее время у матери моей ослабли глаза, вследствие чего более не может заниматься ручным трудом (единственный источник дохода) и заплатить за меня остальные 40 рублей.

По сему я вторично прибегаю к стопам Вашего Высокопреподобия и прошу покорнейше оказать мне помощь принятием на полный казенный счет, чем окажете величайшую милость[190].

1895 года 28 августа.

Проситель Иосиф Джугашвили Прошение ученика 2 класса И. Джугашвили ректору семинарии архимандриту Серафиму, 28 августа 1895 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4326. Л. 1-2.

Опубликовано: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? Фото 11 (фотография).

№ 13

Книга для записи наблюдения инспекции за поведением воспитанников Тифлисской духовной семинарии:

Сентябрь 12, 1895 г. Посетив после вечерней молитвы 1 отд. 2 класса, я увидел в углу класса Антона Касрадзе (2, 2)[191], вокруг которого прыгали Джугашвили и Касрадзе Влад. (2, 1); кто-то из них издавал резкий крик. По уверению Ант. Касрадзе, кричал Касрадзе Владимир. Пом. инсп. Я(подп.)

Октябрь 8. Джугашвили Иосиф (2, 1) на утреннюю молитву пошел в церковь после всех в классе, т. е. по моему приглашению.

Обедать после других.

22 ноября. Антоненко Ив. (2, 1) 19 ноября вечером принес жалобу о[тцу] инспектору на товарища своего Мачарашвили Конст., который будто бы назвал его «вором» за то, что по его предложению Антоненко давно еще взял у него учебник-алгебру и держал его у себя. Жалоба эта была лично разобрана о. инспектором, который Антоненко Ивана признал невиновным в подозрении, а потому и заявленную этим учеником обиду справедливой. О том, что названный учебник лежал в скамье Антоненко, но не в ящике его – знал, как оказалось, Джугашвили Иос., который поэтому в этой истории сыграл весьма нелестную роль.

Поставить на вид. Пом. инспектора С. Мураховский

Декабрь 4. Джугашвили Иосиф (2, 1) шумно ведет себя в столовой, постоянно препирается с прислугой из-за хлеба и т. п. Кроме того, он обнаружил следующий факт упорного и строптивого отношения к распоряжению начальства. На всенощной 22 ноября он получил замечания от о. ректора относительно того, что у него оч[ень] большие волосы. После этого мною было сделано ему напоминание о необходимости снять волоса. На третий день я заметил, что Джугашвили и не думал стричь свои волоса. Снова я напомнил ему о том же. На третий день, т. е. в следующее дежурство, опять вижу, что Джугашвили не исполнил распоряжения. Наконец я сам отвел его к пришедшему в семинарию цирульнику, но Джугашвили этому последнему велел снять только на затылке самое незначительное количество волос, а на лбу, где волоса налегали прямо на лицо (что и было безобразно), – он не велел трогать волос.

Пом. инспектора (подпись)

8 января 1896 г. Нижеследующие восп[итанники] опустили по четыре урока и не представили свидетельства о причинах неявки в Семинарию … след. опустили по пяти уроков Джугашвили.[192]

Иметь в виду при выводе балла по поведению

Январь 27. Чахнаев В. (1 кл.) настолько дико подпевал грузинскому хору во время пения «аллилуа» (после апостола), что многих учеников рассмешил; особенно сильно хохотал Джугашвили (последнему замечание сделано).

Призвать обедать после других.

Выписки из журнала о провинностях семинаристов за 1895/1896 учебный год

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 13. Л. 6-11 (машинописная копия советского времени).

№ 14

Стихотворение И. Джугашвили, опубликованное в газете «Иверия»:

По земле этой он, словно тень,

Бродил от порога к порогу,

В руке он держал дубовую пандуру[193]

И сладостно бряцая струнами.

В его напевах изумительных

Как солнечный луч,

Звучала правда сама

И небесная любовь.

Много сердец, обратившихся в камень,

Заставили задрожать эти звуки,

Многих разум озарили

Вековечной объятой мглой.

Но, вместо величия (славы)

Там, где раздавалось бряцание лиры

Перед гонимым ставила толпа

Фиал, полный яда,

И говорила: Пей, проклятый!

Таков жребий твой,

Нам не нужны твоя правда,

Ни эти небесные звуки.

Сосело

«Иверия», № 280, 25 декабря 1895 г. Оригинал на грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Л. 6.

№ 15

Стихотворение И. Джугашвили, опубликованное в газете «Квали»:

Старый Ниника

Состарился наш Ниника,

Изменила ему рука богатыря (героя),

Как надломила горемычная

Седина – силу жизненную!

Эх, матушка! Сколько раз,

Потрясая яростным серпом,

С распахнутой грудью в конец поля

Гремя, бросался он мгновенно!

Горы снопов

Бок о бок (рядами) ставил он

И по лицу его, покрытому (разубранному) потом,

Пламень пробегал.

Теперь уже не может двинуть

Подкошенных старостью колен,

Лежит, или грезит, или о прошлом

Внукам рассказывать своим.

Иной раз с ближних полей

Уловит он пение слухом —

И сердце, все еще крепкое,

Радостно начинает дрожать.

Привстанет, весь дрожа,

Обопрется о посох,

И, как увидит ребят (парней),

улыбнется отрадно (облегченно).

Сосело

«Квали», № 32, 28 июля 1896 г. Оригинал на грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Л. 7.

№ 16

Из книги для записи наблюдений инспекции за поведением воспитанников Тифлисской духовной семинарии 1896/7 учеб. год:

3 класс 1 отд.

Джугашвили Иос[иф]

1896 г. сентябрь

20[194]. В послеобеденное же время (в 4-м ч.) я застал в спальне воспитанника] Джугашвили, который проник туда через окошко, как сам заявил мне.

Стоять в столовой

23. После утр. чая находились в классе в фуражках..........и Джугашвили[195]

1896 год. Месяц ноябрь

Джугашвили (3) оказалось, имеет абонементный лист из «Дешевой библиотеки», книгами из которой он и пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго «Труженики моря», где нашел и назв[анный] лист.

Наказать продолжительным карцером – мною был уже предупрежден по поводу посторонней книги – «93 г[ода] В. Гюго»

1897 год. Месяц январь

26. На утренний чай запоздали … Джугашвили

Месяц февраль.

4. В классном журнале о. В. Карбелов сделал след. запись:

… Джугашвили (3, 1) продолжали разговаривать, несмотря на неоднократные мои замечания не разговаривать.

Обедать после других

5. Джугашвили, придя в столовую к утр. чаю, снял фуражку в самой уже столовой (замечание сделано)

Иметь в виду при совокупности проступка

10. На утреннюю молитву явились с опозданием … и Джугашвили

Месяц март.

3. В 11 ч. мною отобрана у Джугашвили Иосифа (3, 1) книга «Литературное развитие народных рас. Летурно»[196]. взятая им из «Дешевой библиотеки»; в книге оказался и абонементный листок. Читал названную книгу Джугашвили на церковной лестнице. В чтении книг из «Дешевой библиотеки» названный ученик замечается уже в 3-й раз. Книга представлена мною о. инспектору.

По распоряжению о. ректора продолжительный карцер и строгое предупреждение.

Месяц март

9. На вечерню с акафистом опоздали Джугашвили … яв. во время пения великой ектении

Джугашвили – к инспектору

25. Не были за акафистом, опоздали … и Джугашвили

Месяц апрель

24. Представили отпускные билеты воспитанники … и Джугашвили (опустили по одному учебному дню)

Месяц май

24. Не были за всенощной … Джугашвили

Выписки из журнала о поведении семинаристов за 1896/1897 гг.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп.4. Д. 32. Л. 1-3 (машинописная копия советского времени).

Опубликовано (выдержки): Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 71.

№ 17

Из книги для записи наблюдений инспекции за поведением воспитанников Тифлисской духовной семинарии за 1897/8 учебный год:

4 класс, 1 отделение

Месяц ноябрь

15. Джугашвили Иосиф (4, 1), выйдя из церкви во время всенощного бдения, в церковь не возвратился. После он объяснил, что у него болят ноги, почему он и не возвратился в церковь. Врачу же семинарскому Джугашвили в нынешнем году еще ни разу не заявлял о болезни ног.

Выписка из журнала о поведении семинаристов за 1897/98 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 32. Л. 3-4 (машинописная копия).

№ 18

Иосиф Иремашвили:

Десять учеников семинарии, в том числе Сосо Джугашвили и я, собрались тайно и основали первую социалистическую молодежную организацию. Руководителем организации выбрали по возрасту постарше нас ученика Девдариани, который к своему делу относился с большой серьезностью. Он разработал программу, по которой каждый из нас должен был воспитаться как настоящий социал-демократ. Подбирал нам грузинскую, русскую и европейскую литературу по естествознанию и социологии, которую мы должны были обработать и выучить. На тайных собраниях мы читали рефераты и устраивали прения по разным интересным вопросам. Нелегальное положение нашей организации нами хорошо было осознанно, и мы знали, что если наши стремления и идеи были бы разглашены, нас бы наказали с беспощадной суровостью. Исключение из семинарии и привлечение к ответственности нас не так страшили, как публичный позор наших родителей, который они могли перенести очень тяжело».

Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. М., 2008. С. 19-10.

№ 19

Д. Гогохия:

За год Иосиф настолько политически развился, вырос, что уже со второго класса стал руководить группой товарищей по семинарии.

Иосиф самостоятельно составил план работы кружка и проводил с нами беседы. Однако вести кружок в стенах семинарии почти не представлялось возможным. Инспектор Абашидзе установил строгую слежку. Он чувствовал, что где-то что-то завелось, что молодежь, кроме священного писания, занимается еще чем-то иным, и нам пришлось подумать о месте сбора.

По предложению Иосифа была снята комната за пять рублей в месяц под Давидовской горой. Там мы нелегально собирались один, иногда два раза в неделю, в послеобеденные часы, до переклички.

Иосиф жил в пансионе, и денег у него не было, мы же получали от родителей посылки и деньги на мелкие расходы. Из этих средств платили за комнату.

Члены кружка были отобраны самим Иосифом по надежности и конспираторским способностям каждого.

Среди семинаристов были доносчики, которые сообщали инспектору Абашидзе о настроениях и занятиях учеников и в особенности Иосифа Джугашвили.

В кружке Иосиф читал нам произведения Игнатия Ниношвили, разъяснял теорию Дарвина о происхождении человека, а к концу года мы перешли к чтению политической экономии и отрывков из книг Маркса и Энгельса.

Мы следили также за сообщениями и дискуссиями на страницах газеты «Квали». […]

В этот период Иосиф был всецело поглощен политической литературой, но на покупку книг у него не было денег. И вот на помощь опять приходит его великолепная память. Он ходил к букинистам, останавливал взгляд свой на интересующей его книге, раскрывал ее и, пока букинист возился с покупателями, вычитывал и запоминал нужные ему места.

Гогохия Д. На всю жизнь запомнились эти дни //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 13-14.

№ 20

Авель Енукидзе:

Владимир Кецховели, бывший воспитанник Тифлисской духовной семинарии, являлся в 1895-1897 гг.[197] старшим нашим товарищем по нелегальным кружкам в Тифлисе и в частности старшим по кружку в семинарии, в котором, между прочим, участвовал и Джугашвили-Сталин.

Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. М., 1925. С. 5.

№ 21

П. Талаквадзе:

Товарищ Сосо организовал отдельный ученический кружок, в который входили М. Давиташвили, Арчил Долидзе и другие.

До поступления товарища Сосо в семинарию среди нас большой популярностью пользовался Сеид Девдариани. Однако после того, как Сосо стал резко выступать против «академизма» Сеида, большинство кружковцев сплотилось вокруг товарища Сосо. Лично на меня большое впечатление произвел рассказ Арчила Долидзе о дискуссии между Сосо Джугашвили и Сеидом Девдариани (я не присутствовал на этой дискуссии). Арчил Долидзе был восхищен выступлением Сосо, с восторгом рассказывал мне, как он полностью разбил все доводы Девдариани и доказал полное его невежество.

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 72.

№ 22

Симон Натрошвили:

Первое время Сеиду Девдариани нравилась активность Сосо, но когда последний собрал вокруг себя лучших людей и придал занятиям кружка революционное направление, Сеид стал косо смотреть на деятельность Сосо. Вскоре произошло решительное столкновение между двумя вожаками передовой молодежи.

Сосо решительно забраковал программу занятий и деятельность кружка Девдариани. Он назвал ее либеральной, не революционной и потребовал внести в нее такие элементы, которые более смело и определенно поставили бы кружковцев на революционный путь.

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 72.

№ 23

Из книги о проступках учеников Тифлисской семинарии за 1898/99 уч. год:

1898 28 сентября.

В 9 часов вечера в столовой инспектором была усмотрена группа воспитанников, столпившаяся вокруг воспитанника Джугашвили, что-то читавшего им. При приближении инспектора Джугашвили старался скрыть записку и только при настойчивом требовании решился обнаружить свою рукопись. Оказалось, что Джугашвили, читая посторонние, не одобренные начальством семинарии, книги, составлял особые заметки по поводу прочитанных им статей, с которыми и знакомил воспитанников Хвадагадзе, Нестроева, Давидова и Иремашвили. Был произведен обыск у воспитанников, но ничего запрещенного не было обнаружено.

Иметь суждение о Джугашвили в Правлении Семинарии. Инспектор семинарии иером[онах] Димитрий[198].

Книга со списками учеников Тифлисской семинарии и записями их проступков за 1898/99 учебный год

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 1-2 (машинописная копия).

Опубликовано: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 148 (текст передан неточно).

№ 24

Д. Гогохия:

Революционное настроение среди семинаристов росло и крепло. Споры и диспуты становились явлением обыденным. Рукописный журнал, печатная политическая литература и «Квали» заполняли карманы членов кружка. […]

Однажды вечером, когда мы готовили уроки, в классе неожиданно появился Абашидзе. Не найдя ничего предосудительного в ящиках, он стал обыскивать учеников. На той же неделе после тщательного обыска инспектор нашел у Иосифа исписанную тетрадь со статьей для нашего рукописного журнала.

Абашидзе не замедлил выступить с материалом на заседании правления семинарии. В результате мы получили двойки по поведению и последнее предупреждение.

Гогохия Д. На всю жизнь запомнились эти дни //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 14-16.

№ 25

Иосиф Иремашвили:

По прошествии времени мы стали проявлять меньше осторожности. Руководство семинарии стало нас подозревать и всех десять семинаристов взяло под строгий надзор. Инквизитор Абашидзе систематически рылся и искал в наших ящиках для сменного белья запрещенную литературу. С особой суровостью обращались с Кобой, изловить которого им никак не удавалось.

Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 21-22.

№ 26

Из книги о проступках учеников Тифлисской семинарии за 1898/99 уч. год:

9 октября

Джугашвили Иосиф (5, 1 отд.) самовольно не присутствовал в церкви во время утренней молитвы.

Посадить в карцер на час.

Помощник инспектора В. Доброгаев. И.Д.

11 октября

Давидов Мих.[199] (4) и Джугашвили Иос. (5, 1) во время литургии, вопреки моему запрещению, вышли из церкви. Давидов, кроме того, пришел в церковь в блузе без пояса.

Давидова посадить на 4 часа, а Джугашвили на 2 часа в карцер. И.Д.

25 октября

Ученики 5 кл. 1 отд. Джугашвили и Давидов (4) опоздали из кратковременного отпуска на три дня.

Посадить в карцер на 5 часов. И.Д.

27 октября

Давидов Мих. (4 кл.) замечен был читающим грузинскую газету.

Строгий выговор. Иметь в виду при выставке балла по поведению.

17 ноября

Давидов Михаил (4), получивший единицу по Священному писанию, был вызван мною для выяснения причины полной неуспешности воспитанника по предмету, составляющему основу всего Богословского знания. Было указано Давидову, что он, как не раз попадавшийся чинам инспекции в чтении весьма серьезных книг, мало имеющих отношения к делу церковной школы, должен был бы уделять внимание свое и Св. Писанию, изучение коего для него при этом условии не составило бы большого труда. Воспитанник Давидов, не дослушав внушения моего, демонстративно повернулся ко мне спиной и хотел выйти из комнаты, но был остановлен мною. И.Д.

Вызвать родственников воспитанника для последнего предупреждения. И.Д.

1 ноября

Воспитанник Джугашвили (5, 1), встретившись с преподавателем С. А. Мураховским на улице, не поклонился.

Сделать строгий выговор. И.Д.

24 ноября

Отец инспектор заметил, что Канелаки Вен. (5, 1), Хаханов (5, 1) разговаривали в церкви во время вечерних молитв, Джугашвили (5, 1) смеялся.

Сделать строгий выговор. И.Д.

16 декабря

Джугашвили Иосиф (5, 1) во время совершения членами инспекции обыска у некоторых учеников 5-го класса, несколько раз пускался в объяснения с членами инспекции, выражал в своих заявлениях недовольство производящимися время от времени обысками среди учеников семинарии, и заявил при этом, что де ни в одной семинарии подобных обысков не производится. Ученик Джугашвили вообще непочтителен и груб в обращении с начальствующими лицами, систематически не кланяется одному из преподавателей (С. А. Мураховскому), как последний неоднократно уже заявлял инспекции.

Сделан был выговор. Посажен в карцер, по распоряжению о. ректора, на пять часов. И.Д.

31 января 1899 г.

Джугашвили И. (5, 1) вчера, во время Полиелея на всенощном бдении, подошел ко мне за разрешением на выход из церкви. Принимая во внимание дурное поведение ученика Джугашвили и важность церковно-богослужебного момента, я не дал ему просимого разрешения. Несмотря на это, Джугашвили все-таки вышел из церкви. Тот же Джугашвили сегодня, во время Экзаршеского служения, был мною замечен говорящим что-то ученку 4 кл. Цинамзгварову, и к тому же стоящим не на своем месте (совсем в противоположной стороне от своего обычного места), а когда я, подойдя к нему, сказал, чтобы он вместо разговора стал на свое место, он дерзко, во всеуслышание заметил: «мне здесь удобнее». Я повторил ему свое приказание, и он исполнил его только спустя 5-8 минут, простояв это время на прежнем месте.

Помощник инспектора А. Вновенский

Сделан строгий выговор и с разрешения о. Ректора посажен в карцер на 6 часов. И. Д. Обед послать в карцер по приказанию о. ректора. И.Д. 6 апреля

Опоздали к очередной вечерне на 15 мин: Муджири Ясон (5, 2), Такишвили Конст. (5, 2), Иремашвили Иосиф (5, 1), Нейман Ал. (3); опоздали на 25 мин.: Джугашвили Иос. (5, 1) и Лиадзе Вас. (3)

Сделать строгий выговор. И.Д.

Джугашвили Иосиф (5, 1) по заявлению препод[авателя] Ал. П. Альбова, при встрече с ним в швейцарской не поклонился. Джугашвили объяснил, что он преподавателя не заметил.

Сделать выговор. И.Д.

28 сентября 1898 г.

Ученик 5, 1 Долидзе Георгий замечен был отцом инспектором в чтении грузинского еженедельного журнала «Квали». Тотчас же был произведен у него обыск, но не найдено никакой посторонней книги.

Иметь в виду при выводе балла по поведению и учредить за воспитанниками строгий надзор. И.Д.

Книга со списками учеников Тифлисской семинарии и записями их проступков за 1898/99 учебный год

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 1-2, 7-15 (машинописная копия).

Опубликовано (фрагмент): Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 84.

№ 27

Инспектор иеромонах Димитрий:

В сентябре […] Балл 3 поставлен следующим воспитанникам: […] Джугашвили Иосифу (5, 1) за чтение недозволенных книг, за крайне плохое стояние в Церкви […]

В октябре […] Балл 3 поставлен […] Давидову Михаилу (4) за чтение весьма либерального грузинского журнала «Квали», за своевольный выход из церкви и несвоевременное возвращение из кратковременного отпуска. […] Джугашвили Иосифу (5, 1) за пререкание с о. инспектором семинарии, неблагоговейное стояние в церкви и за несвоевременное возвращение из отпуска (в деревню к родителям, был отпущен о. ректором на несколько дней вследствие болезненного его состояния).

Рапорт инспектора иеромонаха Димитрия о проступках семинаристов, 1о ноября 1898 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 55. Л. 2-3, 5 (фотокопия).

№ 28

О выдаче Джугашвили книг из библиотеки семинарии[200]:

Джугашвили, 5 кл.

Библия (новая)

Средняя история Иловайского[201]

Французская грамматика Игнатова (новая)[202]

Библия

Отечественная] ист[ория] Рождественского[203]

Геометрия Давыдова[204]

Орловский-Фоминский греческ[ая] хрест[оматия][205]

Орлова учебник литер[атуры] 2 часть?[206]

Пасхалия

Поторжинского 4 класса[207]

О выдаче Джугашвили книг из библиотеки семинарии, 1898 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 56. Л. 1 (фотокопия).

№ 29

За учеником ДЖУГАШВИЛИ числятся след[ующие] кн[иги]:

1) Фигье. Жизнь знаменитых римлян (1 р.)[208]

2) Тиндаль. Теплота (1 р. 50 к.)[209]

О выдаче книг из библиотеки семинарии, б. д.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 57. Л. 1 (машинописная копия).

№ 30

Инспектор семинарии иеромонах Димитрий:

Балл три получили следующие воспитанники […] Джугашвили Иосиф (5, 1) за грубое объяснение с инспекцией во время произведенного у него обыска, в связи с многими проступкам[210].

Рапорт инспектора семинарии иеромонаха Димитрия в правление семинарии о поведении воспитанников, без даты

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 58. Л. 6 (фотокопия).

№ 31

Сталин:

Социал-демократическое движение не оставило незатронутым ни одного уголка страны. Его не избег и тот уголок России, который мы называем Кавказом, а вместе с Кавказом его не избегла и наша Грузия. Социал-демократическое движение в Грузии – явление недавнее, ему всего лишь несколько лет, точнее говоря, основы этого движения были заложены только в 1896 году. Как везде, так и у нас первое время работа не выходила за рамки конспирации. Агитация и широкая пропаганда в том виде, как мы это наблюдаем за последнее время, были невозможны, и волей-неволей все силы были сосредоточены в немногих кружках.

Передовая статья без подписи в нелегальной газете «Брдзола», № 1, сентябрь 1901 г. Перевод с грузинского

Сталин И. В. Сочинения. Т 1. С. 3-4.

№ 32

Леонтий Мамаладзе:

В 1898 г. я познакомился с товарищем Сталиным, тогда воспитанником Тбилисской духовной семинарии. Он был еще совсем молод, когда уже самостоятельно организовывал рабочие кружки и руководил ими. В то же время я познакомился и с незабвенным Ладо Кецховели.

Из воспоминаний грузинских партийных деятелей, собранных Грузинским ИМЭЛ. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 85.

№ 33

П. Капанадзе:

Будучи в тифлисской семинарии, Сталин участвовал в подпольных кружках и продолжал увлекаться чтением книг. Он изучал геологию, затем взялся за химию. Он стал читать Маркса. Организовал кружок и сам руководил им. В этом кружке изучали рабочее движение, в связи с этим Сталин часто говорил, что надо начать работу среди рабочих.

Капанадзе П. «Я должен увидеть Ленина» // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 25-26.

№ 34

Д. Гогохия:

Беседы в кружке и постоянные дискуссии отражались на наших семинарских занятиях. Однако Иосиф, не затрачивая особых усилий, с легкостью перешел в следующий класс. Но успех этот не обманул начальство семинарии. Свирепый монах Абашидзе догадывался, почему талантливый, развитой, обладавший невероятно богатой памятью Джугашвили учится «на тройки».

Он снова поднял этот вопрос на заседании правления семинарии, обрисовал наше увлечение политическими вопросами, охарактеризовал главенствующую роль Джугашвили во всем этом и добился постановления об исключении его из семинарии.

Гогохия Д. На всю жизнь запомнились эти дни //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 16.

№ 35

Из беседы Сталина с Дж. Дэвисом[211]:

Дэвис: Почему Вы ушли из духовной семинарии?

Сталин: Меня выгнали.

Дэвис: Почему?

Сталин: Потому, что я читал Маркса.

Дэвис: Когда это было? Как Вы достали Маркса?

Сталин: Это было в 1899 году. Я был в последнем классе, вел кружок учеников – изучали Маркса. В Тифлисе была с.-д. организация, с которой я был связан и которая имела литературу и давала мне.

Хромов С. С. По страницам личного архива Сталина. М.: МГУ, 2009. С. 253-254.

№ 36

Из журнала педагогического собрания Правления Тифлисской духовной семинарии:

Уволить из семинарии за неявку на экзамен по неизвестной причине Джугашвили Иосифа.

Запись в журнале педагогического собрания Правления Тифлисской духовной семинарии, 29 мая 1899 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 62. Л. 7 (фотокопия).

№ 37

Ротмистр Г. Д. Джакели:

Привлеченный к производимой мною в порядке положения о Государственной Охране переписке о забастовке на заводе Ротшильда, именующий себя горийским жителем Иосифом Виссарионовым Джугашвили между прочим показал, что он учился в Тифлисской Духовной семинарии, откуда вышел из 5-го класса по неимению средств, в 1899 г., что в 1901 г. он служил в Тифлисе в физической обсерватории, а затем проживал, перебиваясь уроками, то в Тифлисе, то в гор. Гори, до половины минувшего марта, когда он выехал из Гори в Батум.

Донося об изложенном, прошу ваше превосходительство об уведомлении меня: 1) Действительно ли Иосиф Джугашвили учился в Духовной Семинарии, а потом служил в Тифлисе в физической обсерватории и не был ли замечен названный Джугашвили в чем-либо предосудительном в политическом отношении.

Из отношения временно исполняющего должность помощника в Батумском округе ротмистра Г. Д. Джакели начальнику Тифлисского ГЖУ, 8 апреля 1902 г. № 358

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 80. Л. 9-10 (копия, машинопись, сделана в феврале 1930 г.).

№ 38

Ротмистр Ф. А. Засыпкин:

Имею честь уведомить ваше высокоблагородие, по сведениям, доставленным тифлисск[им] полицм[ейстером], что Иосиф Виссарионов Джугашвили поступил в Тифлисскую духовную семинарию с 1 сентября 1894 г. и обучался в ней по 29 мая 1899 г., когда за неявкой по неизвестной причине на экзамены уволен из семинарии по журнальному постановлению Правления семинарии от указанного выше числа.

Из отношения заместителя начальника Тифлисского ГЖУ ротмистра Ф. А. Засыпкина ротмистру Джакели, 18 мая 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп.4. Д. 80. Л. 11 (копия, машинопись, сделана в феврале 1930 г.).

Глава 3. Тифлис, 1899-1901 годы

Лето 1899 г. Иосиф Джугашвили провел в родном Гори. Там же жил летом Михаил Давиташвили, приезжал Ладо Кецховели. Один из членов семьи Давиташвили вспоминал, что тем летом жандармы произвели обыск в доме отца Михи Давиташвили, местного священника. А. В. Островский, обнаружив эти воспоминания, заключил, что таким образом Иосиф Джугашвили впервые мог столкнуться с обыском у близких знакомых и это должно было стать «важным моментом в его биографии».[212] Между тем исследователь признался, что не удалось найти никаких полицейских документов, свидетельствующих об этом обыске. Факт обыска представляется весьма сомнительным, ведь священник Давиташивили политикой не занимался, к тому же в те годы жандармы еще не развернули активную борьбу с революционерами. Представляется, что мемуарный рассказ заслуживает мало доверия, его автором двигало желание преувеличить близость своей семьи к революционному движению и к молодому Джугашвили.

К осени 1899 г. Джугашвили вернулся в Тифлис. К тому времени он уже год как состоял членом «Месаме-даси», а «Месаме-даси» вошла в состав новой партии – РСДРП. Однако это не означало, что круг тифлисских социал-демократов сделался однородным. Три года спустя товарищ прокурора местной судебной палаты Хлодовский заметил, что в 1900-1901 гг. имели место, по существу, «два совершенно отдельные, самостоятельные и независимые один от другого кружка» (см. док. 20). Один – русский, другой – грузинский. Русский (где наиболее активными были поначалу Ипполит Яковлевич Франчески, Иван Иванович Лузин, Осип Аркадьевич Коган) состоял из ссыльных, знакомых между собой по ранним социалистическим кружкам. Правительство, движимое стремлением удалить неблагонадежные элементы из столиц, по давнему обыкновению неосмотрительно продолжало ссылать их на Кавказ, распространяя тем самым споры революционного движения на этот и без того неспокойный край. Грузинский кружок – это группа «Месаме-даси» (Ной Жордания, Сильвестр Джибладзе, Севериан Джугели, Исидор Рамишвили, Миха Цхакая, Филипп Махарадзе, Александр Цулукидзе, Карло Чхеидзе, Василий Цабадзе, Нестор и Рожден Каладзе, Владимир (Ладо) Кецховели и др.). Джугашвили мог быть только на вторых ролях среди товарищей по «Месаме-даси», многие из которых превосходили его по возрасту, социальному происхождению и образованию, авторитету, стажу пребывания в группе. Любые позднейшие заявления о его лидерстве совершенно несуразны.

В идейном отношении тифлисские социал-демократы также были не вполне едины. Русский кружок, по-видимому, как и РСДРП в целом, придерживался убеждения в примате социально-классовых отношений, его участники были интернационалистами. Грузины же колебались между марксистским взглядом на борьбу классов и приверженностью националистической линии: должны ли пролетарии всех национальностей объединиться ради борьбы с буржуазными классами или же следует прежде всего добиваться независимости Грузии, тогда всех грузин, невзирая на классовую принадлежность, надо рассматривать как естественных союзников в этой борьбе[213]. По-видимому, среди месамедасистов имелись те, кто в большей мере склонялся к национализму, впоследствии они образовали ядро тифлисских меньшевиков. Имелись и более радикальные марксисты, которые позднее стали большевиками, – Михаил (Миха) Цхакая, Филипп Махарадзе, Александр Цулукидзе и, конечно, Иосиф Джугашвили.

В многонациональном Тифлисе членами РСДРП становились, разумеется, не только русские и грузины. Третьим политически активным элементом были армяне, но здесь у РСДРП имелся сильный конкурент в лице оформившейся в начале 1890-х гг. энергичной, настроенной на боевые действия партии «Дашнакцутюн», также сочетавшей социалистические и националистические настроения.

Обе группы, русская и грузинская, стремились завязать отношения с передовыми рабочими. Причем первые, не говорившие по-грузински, делали ставку на русских рабочих, концентрировавшихся в первую очередь на крупнейшем предприятии Тифлиса – в железнодорожных ремонтных мастерских. В роли связующего звена между кружковцами и рабочими мастерских выступали работавший там Владимир Джибладзе и месамедасист Сильвестр Джибладзе. Грузинские социалисты устанавливали связи с грузинскими рабочими, прежде всего табачных и обувных фабрик. Тифлис, административный и торговый центр, был не самым развитым промышленным городом, помимо железнодорожных мастерских, прочие предприятия были некрупными и мелкими, имелись машиностроительный и чугуннолитейный завод, но преобладали табачные и обувные фабрики. Как и в других местах Закавказья, местные жители становились в основном чернорабочими, квалифицированные рабочие кадры были преимущественно русскими. Поэтому неудивительно, что центром начавшегося рабочего движения стали именно мастерские Закавказской железной дороги: в марте 1896 г. там была замечена первая (или одна из первых) в Тифлисе листовка[214], а 14-20 декабря 1898 г. там же произошла первая в городе по-настоящему крупная забастовка, в ней участвовало около 2200 человек, из-за забастовки прекратилось движение поездов на станции Тифлис и было нарушено движение на некоторых участках Закавказской железной дороги[215]. Позднее, ближе к 1900 г., на работу в мастерские поступило несколько рабочих, членов РСДРП, сосланных из центральных губерний, в их числе были Сергей Яковлевич Аллилуев, Михаил Иванович Калинин, Мирон Демьянович Савченко.

Иосиф Джугашвили был одним из тех социал-демократов, кто вел занятия в рабочих кружках. Сам он много лет спустя сказал, что «впервые получил кружок из рабочих железнодорожных мастерских» в 1898 г.[216] О нем как молодом пропагандисте, еще носившем семинарскую форму, вспоминали рабочие тифлисского депо, табачной фабрики (см. док. 2, 4). В докладе Л. П. Берии перечислены восемь рабочих кружков, в которых в 1898-1900 гг. вел занятия Джугашвили, это количество за три года кажется правдоподобным. Кружки эти существовали на табачных фабриках Базарджианца (Бозарджянца), Энфианджианца, на заводе стройматериалов Карапетянца, обувной фабрике Адельханова, ткацкой фабрике Мирзоева, масляном заводе Толле, среди рабочих типографских мастерских[217].

Возможно, Джугашвили вел кружок и в железнодорожных мастерских, но не был знаком со всеми тамошними «передовыми рабочими». С Сергеем Аллилуевым он познакомился лично только после возвращения из первой ссылки в начале 1904 г., хотя Аллилуев утверждал, что и раньше слышал об энергичном молодом пропагандисте Сосо (в партийных кругах он был известен под этим уменьшительным именем, превратившимся в кличку; кличка Коба появилась не ранее 1904 г.)[218]. Неизвестно, когда Джугашвили впервые встретился с будущим «всероссийским старостой» М. И. Калининым. Они могли быть знакомы по Тифлису 1900-1901 гг., но прямых свидетельств этого нет.

Позднее Сталин с показной скромностью заявлял, что считает себя «одним из учеников передовых рабочих железнодорожных мастерских Тифлиса»[219]. В этом его специфическом кокетстве на самом деле было немало истины. Он учился разговаривать с аудиторией и добиваться нужного отклика, дирижировать реакцией слушателей. В последующие годы мы встретимся с воспоминаниями уже других его рабочих слушателей, описывавших, как мастерски он умел на собраниях и публичных дискуссиях с меньшевиками выдержать паузу, переждать выступления оппонентов, взять слово в точно рассчитанный момент и добиться того, что рабочая аудитория вставала на его сторону. Всему этому нужно было научиться, и школой были действительно тифлисские рабочие кружки. Тогдашние их слушатели доносят до нас содержание бесед. Как агитатор Сосо, видимо, и вправду имел успех, ибо сложно придумать иное объяснение его продвижению в партии, особенно на том раннем этапе. Уже тогда он сумел воспользоваться козырем, данным самой судьбой: мемуаристы признаются, что Сосо им нравился именно тем, что не был похож на интеллигента. Этот мотив повторят затем рабочие, знавшие его по Баку. Он был просто и бедно одет, не проявлял никакого сословного высокомерия, был своим, говорил понятно и доходчиво, избегал заумных, непонятных слов, наконец, понимал, что выступление должно быть кратким. Когда позднее партийные краснобаи, прежде всего Л. Д.Троцкий, объявляли Сталина плохим оратором, они были по-своему правы, но им не хотелось признать, что именно эта ораторская стратегия обеспечила ему успех.

Роль агитатора в рабочих кружках принесла еще один результат, очень важный для понимания движущих мотивов участников революционного подполья. Сосо Джугашвили был выходцем из социальных низов, до самой революции по документам он числился «из крестьян селения Диди-Лило». В обычной, легальной жизни у него не было перспектив, потолком его возможностей могло стать место сельского священника или учителя, мелкого конторского служащего, то есть положение классического «маленького человека». Но революционная среда создавала параллельную, теневую реальность со своей иерархией, в которой молодой человек типа Сосо мог добиться пусть не житейского процветания (к которому он и не стремился), но уважения и значительного места в этой иерархии. В этой системе координат для него была открыта перспектива лидерства, своего рода карьера, чем он и не преминул воспользоваться. Причем настоящая карьера в партии начиналась с того момента, когда благодаря усилиям жандармов революционер переходил в нелегалы. Нелегал получал содержание от организации, ведь устроиться на работу он теперь не мог, так что тем самым заодно для него решался вопрос заработка.

Парадоксальным образом успешное продвижение в революционной организации приводило даже к повышению статуса в глазах чинов полиции. В их справках о деятельности тифлисских социалистов в 1900-1901 гг. Иосиф Джугашвили именовался не «крестьянином», а «интеллигентом», по его месту и функциям в партии. Причем «интеллигентом» его называли, только когда речь шла о работе партийных групп, тогда как во всех официальных документах, где приводились данные о личности Джугашвили (арестованного, ссыльного), он до самой революции по-прежнему именовался «крестьянином из села Диди-Лило». Ведь диплома об образовании у него не было, соответственно не было и статуса интеллигента, который он, конечно, заслуживал по полученному образованию, но неизвестно, сколь долго ему пришлось бы доказывать свое право на этот статус, выбери он легальные пути в жизни[220].

Чем Иосиф Джугашвили занимался помимо революционной пропаганды и на что существовал в то время? Поначалу, как гласит его официальная биография, он «перебивался уроками»[221]. Видимо, так и было, поскольку один его тогдашний ученик нам известен. Уроженец Гори армянин Семен Аршакович Тер-Петросян в 1898 г. был исключен из горийского училища и приехал пытать счастья в Тифлис. Он поселился у тетки и стал готовиться в юнкерское училище, репетиторов нашел по рекомендациям горийских родственников: Джугашвили и Вардаянца (см. док. 46)[222]. в результате этих занятий вместо юнкерского училища Тер-Петросян оказался в РСДРП и прославился под кличкой Камо.

28 декабря 1899 г. Иосиф Джугашвили и Михаил Давиташвили поступили на работу лаборантами в Тифлисскую физическую обсерваторию (см. док. 12). Обсерватория занималась метеорологическими наблюдениями, лаборанты-наблюдатели дежурили поочередно и должны были регулярно снимать показания измерительных приборов. В фонде Сталина ныне хранятся журналы и таблицы обсерватории с записями метео -наблюдений, температуры почв и показаний магнитометров, сделанными рукой И. Джугашвили.[223] Наблюдатели жили при обсерватории. Их заработная плата в 20-25 рублей (к тому же с казенной квартирой, отоплением и освещением), которую они называли мизерной, по тем временам соответствовала заработку квалифицированного рабочего (кормившего семью), а несколькими годами позднее примерно такое же содержание получали от партии революционеры-нелегалы. В обсерватории Джугашвили проработал до 28 марта 1901 г.

А. В. Островский, ссылаясь на воспоминания Г. Елисабедашвили, сообщал о первом, непродолжительном аресте Джугашвили в начале 1900 г., предполагая, что арест мог быть связан с забастовкой тифлисской конки[224]. Воспоминания Елисабедашвили заслуживали весьма мало доверия даже по мнению самого И. В. Сталина [225]  . Об этом аресте нет упоминаний в его официальной биографии, важнее, что также нет его следов в документах Департамента полиции: ни среди текущих донесений, ни в более поздних полицейских справках со сведениями о Джугашвили. Наконец, в докладе Л. П. Берии тифлисская конка не фигурирует среди предприятий, где И.Джугашвили имел кружки[226]. Конка была охвачена рабочим движением, но непосредственная связь с Сосо Джугашвили не прослеживается: это была не его сфера действий и даже составители доклада Берии не пытались приписать ее Сталину. Очевидно, никакого ареста Джугашвили в начале 1900 г. не было.

Начавшееся в Тифлисе в конце 1890-х гг. забастовочное движение было новостью и для пролетариев, и для властей. Кружки революционной интеллигенции и рабочее движение развивались хотя и в контакте друг с другом, но все же обособленно, первые прилагали все усилия, чтобы влиять на второе. Говорить о полном партийном единстве между ними все же не следует.

Воспоминания рабочих доносят до нас фрагменты бесед с молодым пропагандистом Сосо, который призывал их бастовать, бороться за свои права, объяснял, как это сделать. Из этих, по-видимому реалистичных, мемуарных зарисовок тут же прорастают и преувеличения. Рассказам о том, что уже в 1898 г. забастовками руководил Сосо или что накануне стачки в железнодорожных мастерских он приходил туда «ознакомиться с настроением рабочих», верить, конечно же, не следует. Равно как и навязываемому читателю впечатлению, что уже тогда он был местной знаменитостью, как, например, в рассказе Н.Выгорбина: «– Коля, ты знаешь, кто со мной ходил по цехам? – Наверное, Сосо. – Правильно!»[227].

Появляющиеся в этих рассказах кличка Коба, как и имя Сталин, для описываемого момента являются анахронизмом, ими Джугашвили стал пользоваться позднее. Сосо – это уменьшительное имя от Иосиф, так его с детства называли близкие и друзья, и бытование этой клички служит лишним свидетельством относительно наивной фазы развития подполья. Равно как и замечание другого Сосо – Иосифа Иремашвили – о том, что в ту пору Джугашвили «носил характерный для социал-демократа красный галстук» (см. док. 17). Партийные активисты пока мало заботились о конспирации и даже могли себе позволить внешне обозначать свою идейную принадлежность.

Говоря о внешних, выраженных в одежде кодах, нужно обратить еще внимание на рассказ Э.Сартания о разительной перемене в стиле одежды и поведения грузинских передовых рабочих после 1896 г. Те, кто только что щеголял в черкесках с кинжалами и пистолетами, отплясывал лезгинку и кутил в духанах, вдруг переоделись в синие рубахи и шляпы, то есть в европеизированную одежду, какую носили русские пролетарии в больших городах, остригли волосы бобриком и перестали сидеть в духанах (см. док. 1). Это означает появление группы грузинских пролетариев, ориентировавшихся не на местное национальное, но на общероссийское социалистическое движение. Заметим, что среди них Сартания называет имена близких сотоварищей Сосо: Вано Стуруа, И. Копалейшвили, В. Джибладзе, З.Чодришвили, М.Бочоридзе. Да и самого Иосифа Джугашвили редко видели в традиционной грузинской одежде.

Состав тифлисских социал-демократов не был стабилен: кто-то уезжал, кто-то возвращался, появлялись новые лица. В начале 1900 г. после забастовки конки[228] уехал в Баку организовавший ее Ладо Кецховели. Как принято было писать в историко-партийной литературе, он отправился развивать бакинскую ячейку РСДРП. На деле, конечно, главным было желание уже к тому времени жившего на нелегальном положении Ладо избежать ареста.

Одним из новшеств наряду с забастовками стало празднование 1 мая как дня пролетарской солидарности. Из-за разницы русского и европейского календарных стилей и необходимости назначать маевку на воскресенье, на нерабочий день, русский первомай отмечался в разные числа в конце апреля. В 1900 г. тифлисское собрание было устроено 22 апреля, за городом, на Соленом озере. Было оно, конечно, нелегальным, собралось около 400-500 рабочих, что само по себе свидетельствует о солидном размахе движения. С.Я.Аллилуев утверждал, что организатором митинга был Сосо Джугашвили и он же был среди выступавших. К. Баджиашвили также назвал его среди ораторов (см. док. 22, 23). Однако в полицейском донесении и прокурорском заключении Джугашвили не упомянут в числе выступавших (см. док. 21, 24). Аллилуев, как следует из ранней версии его воспоминаний, в ту пору лично знаком с Сосо не был, стало быть, и видеть его на маевке не мог. Этот эпизод позволяет догадаться, зачем Аллилуеву понадобилось в более поздней редакции мемуаров отодвинуть знакомство со Сталиным на несколько лет раньше: тем самым он создал для себя возможность якобы от лица очевидца подтверждать официальную версию сталинской биографии, согласно которой он уже тогда руководил всем революционным движением в Закавказье. В данном случае полицейские сведения были точнее и Сосо на маевке 22 апреля 1900 г. с речью не выступал.

В конце весны и летом 1900 г. стачечное движение в Тифлисе приняло невиданные прежде размеры. В предыдущем, 1899 г. бастовали весьма умеренно: 18-25 февраля прошла стачка 28 рабочих табачной фабрики Энфианджианца, в марте там же – стачка в защиту арестованных забастовщиков, в июне бастовали 150 рабочих кожевенной фабрики Адельханова[229]. Сравнивая с размахом забастовок в Тифлисе в следующем году, можно полагать, что он действительно был подготовлен агитацией социал-демократов.[230] По мнению местной полиции, наиболее активны были два социал-демократических кружка: типографских рабочих и тифлисских железнодорожных мастерских.

С весны 1900 г. началась серия забастовок рабочих типографий. 12 апреля бастовали в типографии Либермана, 10-12 мая прошла коллективная стачка типографских рабочих, в том числе в типографии Хеладзе, 4-6 июня – рабочих типографии Грузинского книгоиздательского товарищества, 12 июня – в словолитне Мадера[231]. 24 июня жандармским управлением было возбуждено дознание об организации стачек, тянувшееся два года и затем объединенное с расследованием деятельности социал-демократического кружка. Было отмечено, что в каждом случае поводы для забастовок были разные: «…у Либермана рабочие отказались выполнять сверхурочную работу за особую плату на 4 день праздника Св. Пасхи, в типографии Хеладзе прекратили работу в силу несвоевременной уплаты денег хозяином, у Мадера – в силу неосновательно грубого обращения хозяина, в типографии Грузинского Товарищества – в силу неаккуратной уплаты заработанных денег», тем не менее, сделали вывод дознаватели, стачки были несомненно следствием предшествовавших сходок и пропаганды среди рабочих[232].

Между прочим, сходки отмечались с 1898 г., а Владимир (Ладо) Кецховели в том году служил в типографии Хеладзе, где изучал типографское дело, что пригодилось затем при организации подпольной типографии в Баку. Биографы Кецховели указывали, что он тайно печатал в типографии Хеладзе брошюры и листовки[233]. Возможно, что он попутно занимался агитацией среди типографских рабочих. «На сходках этих рабочим сообщалось о жизни рабочих за границей, выставляя очевидно преимущества таковой перед жизнью русских рабочих, указывалось на несуществующие в России порядки, о необходимости 8-ми часового рабочего дня и проч., последствием этого возникли вопросы о необходимости образования тайной типографии, кассы взаимопомощи при забастовках и общей забастовки». Попытки создания таких касс имели место, но просуществовали они недолго и привели главным образом к взаимным подозрениям и попрекам между рабочими. Интеллигентами, подстрекавшими к стачкам в мае-июне 1900 г., полиция считала дворянина Владимира Родзевича-Белевича, сына причетника Нестора Церцвадзе и типографского наборщика Власа Мгеладзе  [234] . «Наборщики Влас Мгеладзе, Эраст Чантладзе, Валериан Биланов и Иван Сулханов проявили деятельное участие в собирании рабочих на сходки, при чем Мгеладзе и Чантладзе во время забастовок силой уводили оставшихся работать; Сулханов угрожал желавшим возобновить работы»[235].

В августе состоялось несколько сходок типографских рабочих «с целью обсуждения вопросов о предъявлении хозяевам различных требований, об учреждении кассы взаимопомощи при забастовках, с целью возбуждения вообще рабочих против хозяев и для чтения преступных изданий». На одной из сходок создали кассу взаимопомощи, кассиром выбрали наборщика типографии Хеладзе Ивана Сулханова, у него же в квартире проходили тайные собрания. В ноябре 1900 г. Чантладзе привел к Сулханову интеллигента Ипполита Франчески. Начались собрания, Франчески выступал в роли пропагандиста, читал вслух и давал рабочим книжки. Сулханов понял, что книги нелегальные, и в конце декабря попросил больше у него не собираться. После этого у него забрали кассу, «причем Чантладзе пригрозил Сулханову быть убитым, если он кому-либо будет говорить о существовании кассы»[236]. Собрания переместились на квартиры других рабочих; помимо Франчески на них стал появляться еще один интеллигент, Виктор Курнатовский. Это был ссыльный со стажем, приехавший в Тифлис к концу 1900 г. «Курнатовский бывал на многих сходках и, когда он появлялся, занимал первенствующее место, – все умолкали и он произносил речи, длившиеся иногда более часа, на тему о средствах к улучшению положения рабочего класса и необходимости полного единения всех рабочих. Такое главенство Курнатовского становится понятным, если обратить внимание на то, что он всю свою жизнь с самых молодых лет провел в постоянной и непрерывной борьбе с правительством, отстаивая интересы рабочего движения»? [237].

Виктор Константинович Курнатовский (1868-1912), потомственный дворянин и сын статского советника (отец его был врачом), имел к тому времени уже довольно длинную революционную биографию. Участник народнических, затем марксистских кружков, группы «Освобождение труда», побывал в эмиграции, при возвращении в Россию в 1897 г. был арестован и выслан в Восточную Сибирь, в 1898 г. в минусинской ссылке познакомился с В. И. Лениным. Отбыв ссылку, Курнатовский съездил за границу, а затем отправился на жительство в Тифлис. Из комплиментарных строк его биографий, писанных однопартийцами, можно догадаться, что Курнатовский был человеком беспокойным, очень активным, к тому времени уже больным: он страдал головными болями, развивалась глухота, что «помимо всего прочего, затрудняло возможность ведения конспиративной работы»[238] (впоследствии Курнатовский умер от воспаления мозговых оболочек). Давний знакомый И. И. Лузина, И. Я. Франчески, О. А. Когана, Курнатовский естественным образом сразу же по приезде вошел в руководящее ядро русского кружка РСДРП в Тифлисе.

Курчатовский был тем, от кого Иосиф Джугашвили впервые услышал о Владимире Ульянове, его взглядах и лидерских качествах.

Летом 1900 г. в Тифлисе бастовали не только типографские рабочие. В середине июня прошла стачка рабочих оловянной мастерской, в конце месяца рабочие железнодорожных мастерских потребовали прибавки заработной платы, в начале июля имела место стачка на табачной фабрике Сафарова, в первой половине августа – в паровозном депо. Почти месяц (20 июля – 19 августа) шла забастовка на табачной фабрике Энфианджианца, 25-31 июля – на табачной фабрике Базарджианца. В августе заволновались на обувной фабрике Адельханова, а 30 сентября там началась стачка, длившаяся до 16 ноября[239]. Это тот самый завод Адельханова, где трудился Виссарион Джугашвили, куда он пытался определить маленького Сосо и где позднее Сосо вел кружок. Нет никаких сведений о том, что делал и где был во время стачки Джугашвили-старший.

Самой масштабной тем летом оказалась забастовка в железнодорожных мастерских, длившаяся с 26 июля по 18 августа и окончившаяся поражением бастовавших. Стачка была всеобщей, охватила Закавказские железные дороги в Тифлисе и губернии, в Кутаисской и Елизаветпольской губерниях[240]. В поддержку в Тифлисе бастовали на чугуннолитейном заводе Яралова (2-16 августа), в сапожной мастерской Сафарова (8-25 августа), прошли волнения (без остановки работ) на обувной фабрике Адельханова[241].

Ситуация в железнодорожных мастерских развивалась по той же схеме, что и у типографских рабочих. Такие же сходки на квартирах рабочих или в укромных местах за городом, те же речи пропагандистов из интеллигентов. За организацию августовской стачки местным жандармским управлением были привлечены Сергей Аллилуев, Арутюн Арутюнов, Николай Выгорбин, Калистрат Гогуа, Иван Губин, Михаил Гурешидзе, Прокофий Джапаридзе, Николай Ериков, Соломон Есакия, Николай Зеленцов, Константин Калантаров, Ефим Копалейшвили, Михаил Калинин, Батном Копалейшвили, Иосиф Калантузашвили, Александр Копалейшвили, Владимир Лежава, Спиридон Надирадзе, Иван Назаров, Александр Окроберидзе, Аракел Окуашвили, Георгий Рамишвили, Мирон Савченко, Рожден Стуруа, Иван Стуруа, Артем Тер-Арутюнов, Александр Шенгелия3? Позднее трое из них – Аллилуев, Калинин и Савченко – проходили также по делу о тифлисском социал-демократическом кружке, завершившемуся в конце 1902 г. приговорами к ссылкам на разные сроки. Савченко и Калинин, ссыльные, знакомые друг с другом еще по петербургским кружкам, были отмечены как особенно активные вожаки рабочих железнодорожных мастерских. Савченко организовал первый кружок, где агитатором выступал Калинин, вел пропаганду и читал нелегальные издания, к этому же кружку принадлежали В. Джибладзе и С. Аллилуев. Некоторое время спустя Калинин уступил место бывшему ученику Александровского учительского института Николаю Домостроеву. Затем в железнодорожном кружке, так же как и у типографов, появился Виктор Курнатовский.

Бурная деятельность Курнатовского в Тифлисе была недолгой. Зная, что революционеры готовятся снова отметить первомайские дни массовыми демонстрациями, Тифлисское ГЖУ в марте 1901 г. провело ликвидацию местной РСДРП. Первым в ночь с 10 на 11 марта был арестован И. Я. Франчески, через десять дней, в ночь с 21 на 22 марта, прошла волна арестов и обысков. Взяли среди прочих В. К. Курнатовского, Владимира и Сильвестра Джибладзе, Ф. Махарадзе, Полиевкта и Павла Каландадзе. В результате образовалось дело о тифлисском социал-демократическом кружке, производство которого неспешно тянулось до конца 1902 г. К этому делу были присоединены расследования по кружкам рабочих типографий и железнодорожных мастерских. В итоге в качестве подсудимых по этому первому делу тифлисских социал-демократов проходили И. Я. Франчески (33 лет), В. К. Курнатовский (34 лет), Николай Гаврилович Домостроев (23 лет, грозненский мещанин), Мирон Демьянович Савченко (32 лет, крестьянин Смоленской губ.), Михаил Иванович Калинин (25 лет, крестьянин Тверской губ.), Владимир Николаевич Мещерин (27 лет, из Рязани), Федор Кирсанович Шмыков (37 лет, крестьянин Орловской губ.), Алексей Иванович Никаноров (46 лет, мещанин Саратовской губ.), Кузьма Иванович Крылов (43 лет, белгородский мещанин), Александр Романович Березняк (26 лет, тифлисский гражданин), Сильвестр Виссарионович Джибладзе (42 лет, сын дьякона), Филип Иессеевич Махарадзе (34 лет, сын священника), Полиевкт Антонович Каландадзе (28 лет, сын священника), Павел Алексеевич Каландадзе (28 лет, крестья- [242] нин Кутаисской губ.), Нестор и Рожден Варфоломеевичи Каладзе (27 и 31 года, внуки священника), Владимир Георгиевич Джибладзе (24 лет, крестьянин Кутаисского уезда), Михаил Георгиевич Гоглидзе (30 лет, крестьянин Тифлисской губ.), Ной Николаевич Жордания (32 лет, дворянин), Григорий Михайлович Цулукидзе (29 лет, князь), Варфоломей Ефимович Бибиниашвили (Бибинейшвили, 22 лет, сын священника), Филипп Гаврилович Гогичайшвили (сын священника), Иосиф Павлович Какабадзе (36 лет, кутаисский гражданин), Константин Иванович Хомерики (20 лет, крестьянин Кутаисской губ.), Сергей Яковлевич Алилуев (37 лет, крестьянин Воронежской губ.)[243].

Роль Иосифа Джугашвили в организации стачек летом 1900 г. жандармам осталась неизвестной, он еще не попал в поле их зрения. Трудно судить о ней и нам, поскольку мемуаристы были склонны преувеличивать его значение, но и пренебрегать вовсе их свидетельствами не стоит. Бастовали ведь и на тех предприятиях, где он руководил кружками. Очевидно, Сосо был одним из молодых пропагандистов, внесшим свой вклад в общее дело.

Одновременно с мартовскими арестами была обыскана и комната Иосифа Джугашвили в помещении обсерватории (см. док. 29). Его самого дома не оказалось, и неизвестно, застань его жандармы, арестовали бы они его или нет.

A. В.Островский привел выдержку из рапорта ротмистра Тифлисского ГЖУ Д.А.Цысса, из которого следует, что жандармы в тот день все же задержали Джугашвили на улице и подвергли личному обыску прямо на дороге[244]. В то же время из рассказа сотрудника обсерватории, такого же лаборанта-наблюдателя

B. Бердзенишвили видно, насколько несложно было обмануть жандармов. Их действия не назовешь скрытными, хорошо подготовленными и виртуозными. Джугашвили увидел окруживших здание филеров, не сходя с конки. Быть может, ротмистр Цысс, желая загладить собственный промах, ложно отрапортовал начальству о личном обыске Джугашвили, которого жандармы в тот день так и не дождались?

А. В. Островский указывает также на постановление ротмистра того же жандармского управления В.А. Рунича от 23 марта 1901 г. о привлечении Джугашвили к делу о социал-демократическом кружке и допросе его в качестве обвиняемого[245]. Никаких дальнейших действий не последовало, и у исследователя это вызвало недоумение. На наш взгляд, ничего странного здесь нет. Очевидно, жандармы располагали сведениями об участии Джугашвили в деятельности социал-демократов, но не добыли никаких улик. Формальных оснований для привлечения его к ответственности пока не было. И это касалось не одного Джугашвили, достаточно сравнить список фигурантов первого дела о социал-демократическом кружке и список его участников, содержавшийся в жандармском обзоре деятельности Тифлисской организации РСДРП, составленном незадолго до мартовских арестов[246]: отнюдь не все упомянутые в обзоре лица оказались привлечены по делу Курнатовского, Франчески и др.

О немедленном аресте Сосо речи не шло. Он переждал обыск, спокойно вернулся в обсерваторию и еще несколько дней продолжал работать. Затем 28 марта уволился[247]  и счел нужным перейти на нелегальное положение.

Оставшиеся на свободе члены РСДРП сделали как раз то, чего надеялись избежать чины жандармского управления, – организовали беспорядки по случаю дня пролетарской солидарности. 22 апреля 1901 г. на Солдатском базаре в Тифлисе произошла короткая, но многочисленная демонстрация, окончившаяся столкновением с полицией и войсками. Не обошлось без пострадавших (см. док. 32-37). Одно важное обстоятельство следует отметить особо. В воспоминаниях Н.Выгорбина содержится выразительный рассказ о том, как перед выступлением демонстранты вооружались палками (см. док. 34). Однако в донесениях представителей власти утверждается, что демонстранты были вооружены гораздо более серьезно, помимо палок и камней у них были кинжалы, шашки, пистолеты. Один или двое городовых получили огнестрельные ранения. Рабочий Мамаладзе, на которого указали свидетели как на стрелявшего в спину городовому[248], утверждал, будто был сильно избит при задержании, «упал и потерял сознание, а потому и не помнит, выхватил ли он револьвер, который всегда носит при себе, и не знает, стрелял ли из него» (см. док. 37). Мамаладзе, конечно, лгал, но одновременно подтвердил, что пистолет у него был, причем всегда. И вряд ли в этом отношении он чем-то отличался от своих сотоварищей. Даже если донесения местных властей  были преувеличены в оценке агрессии зачинщиков беспорядков, первомайская демонстрация тифлисского пролетариата в 1901 г. мирной акцией не была и, по-видимому, организаторами таковой не предполагалась. Революционеры ожидали столкновения с полицией и настраивали на него рабочих. В докладных записках жандармских офицеров, служивших в Закавказье, то и дело встречаются сделанные для Петербурга пояснения о высоком уровне насилия в регионе. Так, в ноябре 1902 г. жандармский ротмистр Лавров объяснял петербургскому начальству положение дел: «Характерными особенностями Закавказья являются: с одной стороны – неустройство местной жизни, а с другой – туземное население, по характеру своему беспокойное, легко воспламеняющееся, хищное, считающее ни во что чужую жизнь и в большинстве – совершенно неразвитое. На этих-то двух обстоятельствах и играют революционеры, то подстрекая отдельные лица и группы к проявлению злой воли, то приписывая себе уже совершившееся насилие или беспорядок, вследствие чего и движение в Закавказье получает значительно более кровавую окраску, чем во внутренних губерниях. Особенность положения, усиливающая серьезность местного движения, заключается в том, что здесь идеи национализма, социал-демократии, социального революционизма, анархии, все это совершенно смешано, и население, ввиду приведенных выше своих качеств, легко увлекается этим движением и увлекается в большинстве случаев поверхностно, не желая вдумываться, причем наиболее приятными для него являются средства крайние, к которым оно и прежде и теперь всегда прибегает и по своим личным делам»[249].

Можно ли считать действия тифлисских социал-демократов, практически запланировавших столкновение рабочих с полицией, в чистом виде желанием в своих целях спровоцировать кровопролитие? В определенном смысле, несомненно, да. С той поправкой, что и для них самих местный уровень насилия, наличие оружия у большинства населения были обыденной нормой, тем общим житейским фоном, на котором они действовали.

Мартовские аресты 1901 г., хотя и затронули также ведущих месамедасистов, изъяли в первую очередь верхушку русского социал-демократического кружка и мигрировавшую в Тифлис разномастную революционную публику. Аресты лидеров первого ряда очистили место и позволили продвинуться к лидерству тем, кто поначалу был на вторых ролях, а среди них преобладали местные уроженцы. В том числе Иосиф Джугашвили, роль которого с весны 1901 г. очевидно возросла – теперь он вошел в группу руководителей тифлисской РСДРП. Впору задаться вопросом, что было бы, если бы организацией первомайской демонстрации занимались прежние члены тифлисского комитета, и имели ли аресты побочным следствием рост готовности к насилию из-за выдвижения новой группы лидеров?

Воспоминания Авеля Енукидзе содержат любопытный эпизод конфликта на почве соперничества между новой верхушкой тифлисских социал-демократов и работавшим в Баку Ладо Кецховели. Хотя их связывали давние дружеские отношения, оказалось все же, что им есть что делить. Кецховели стремился устроить в Баку подпольную типографию и искал для этого деньги. Найдя часть суммы, за недостающими деньгами обратились к тифлисским товарищам. Для переговоров был командирован Авель Енукидзе. Он встретился с двумя вожаками – Сильвестром Джибладзе и Сосо Джугашвили. И те в деньгах отказали. Они были готовы поддержать создание типографии в Баку только при условии, что смогут ее контролировать. Кецховели же, по-видимому, наоборот, хотел получить деньги и распоряжаться типографией по своему усмотрению. Позднее, когда типография заработала, тифлисские социал-демократы признали ее пользу и обещали помощь, но как только зашла речь об издании партийного органа (очевидно, речь шла о газете «Брдзола»), ситуация повторилась: тифлисцы желали держать в своих руках редакцию, а бакинцам соглашались предоставить лишь техническую сторону дела (см. док. 44). Енукидзе также пояснял, что бакинцы хотели издавать нелегальную газету («Брдзола»), а тифлисцы были нацелены на легальное издание («Квали») – не совсем ясно, насколько это замечание правдиво, возможно, оно относится к С. Джибладзе и согласной с ним части тифлисских партийцев[250]. Описанные Енукидзе события, вероятно, имели место летом 1901 г., когда Джибладзе и Джугашвили уже выдвинулись в руководство тифлисской РСДРП, но до начала издания газеты «Брдзола» в сентябре 1901 г. Впрочем, автор книги о Ладо Кецховели (изданной уже в послесталинское время, то есть относительно свободной от возвеличивания Сталина) представил эту историю иным образом: сначала «оппортунистическое крыло» Тифлисского комитета отказало в деньгах, «вторично переговоры велись с Джугашвили (Сталиным), с помощью которого и были получены от революционного крыла тифлисской социал-демократической организации деньги и шрифт»[251]. Эта версия согласуется с замечанием А. Енукидзе о желании тифлисцев сосредоточить ресурсы на издании легальной газеты, что в понятиях радикалов могло считаться оппортунизмом.

Рассказ Енукидзе, с одной стороны, свидетельствует об амбициях и несговорчивости Джугашвили и Джибладзе. С другой стороны, Енукидзе сообщает, что из Тифлиса присылали к Кецховели своего эмиссара – его личного друга Севериана Джугели (Дждугели); переговоры закончились ссорой, Кецховели предложил Джугели немедленно уехать и отказался от всякого сотрудничества с Тифлисом[252]. Ладо Кецховели, которому два года спустя предстояло нелепо погибнуть в тифлисской тюрьме, был вскоре окружен ореолом романтической революционной легенды. Однако при жизни он не был ни образцом покладистости, ни средоточием других добродетелей. В изложенном эпизоде он проявляет и гонор, и неспособность договориться. Рассказывая о замысле типографии, Енукидзе поведал, что ради получения средств на нее Ладо обманул собственного брата (как дипломатично выразился Енукидзе, не видевший в поступке Ладо особого греха, «прибегнул к некоторой хитрости») и выпросил денег якобы для продолжения образования и ухода от революционной работы (см. док. 44). Да и история гибели Ладо, к которой мы обратимся в свое время, рисует его характер не с лучшей стороны: погубило его буйное, заносчивое, провокативное поведение. Другое дело, что, как всякий рано погибший бунтарь, он стал удобным объектом для сотворения красивой революционной легенды.

Основанная при его участии бакинская типография, носившая конспиративное имя «Нина», оказалась чрезвычайно успешным подпольным предприятием, работала много и долго, снабжала нелегальными изданиями не только все Закавказье, но и южные губернии России и подчинялась не Бакинскому комитету, а напрямую ЦК РСДРП[253]. В ней печаталась с матриц львиная доля предназначенного для России тиража «Искры». Ее работой руководил Л. Б. Красин, занимавший в Баку крупную инженерную должность и одновременно являвшийся членом ЦК РСДРП. Л.Д.Троцкий, описывая свою революционную работу в Киеве весной 1905 г., вспоминал, что там имелась подпольная типография, где он печатал свои прокламации, но более крупные воззвания передавал Красину, который «имел в своем распоряжении большую, хорошо оборудованную подпольную типографию на Кавказе. Я в Киеве написал для этой типографии ряд листовок, которые печатались с совершенно необычайной для нелегальных условий отчетливостью»[254].

Что касается Тифлиса, то там, несомненно, тоже понимали, насколько нужна подпольная типография и регулярно выходящая партийная пресса. Именно поэтому, видимо, и возник конфликт за контроль над этим делом. Авторы ряда воспоминаний утверждали, что Сосо не только говорил о необходимости иметь типографию, но и предпринимал практические шаги в этом направлении, и похоже, что это было правдой. По словам Г.Лелашвили, он услышал от Михо Бочоридзе о полученном от Сосо задании найти помещение для типографии еще в начале 1900 г. Более или менее активное появление листовок в Тифлисе было зафиксировано летом того года, регулярно листовки стали появляться с первых дней августа, во время череды забастовок[255]. Разговоры о типографии должны были этому предшествовать (см. док. 26). К концу 1901 – началу 1902 г. именно Бочоридзе и его родственники стали хозяевами неплохо законспирированной подпольной типографии (см. док. 41, 42). Заведующий Особым отделом Департамента полиции Л. А. Ратаев в начале октября 1901 г. отметил в докладе о положении в Тифлисе, что Тифлисский комитет РСДРП «выпускает гектографированные и печатные прокламации и несомненно располагает для воспроизведения таковых печатней, которой для полного расцвета, по-видимому, еще не достает только достаточного количества шрифта» (см. док. 47). В то же время у жандармов появилась информация, что на собрании членов Тифлисского комитета РСДРП 18 ноября 1901 г. «было решено завести свою тайную типографию, причем оказалось, что часть шрифта есть» (см. док. 50). Согласовать между собой эти противоречивые данные позволяют воспоминания С. Я. Аллилуева: сначала Тифлисский комитет «располагал небольшой типографией, созданной Сосо Джугашвили еще до его отъезда в Батум», затем «было решено организовать в Тифлисе большую подпольную типографию». Этой большой типографией Аллилуев называет ту самую, которая стала известна как «Авлабарская», и относит ее создание к лету 1903 г.[256] По другим сведениям, Авлабарская типография заработала позже, на рубеже 1903 и 1904 гг. Но до этого типография Тифлисского комитета функционировала, перемещаясь с места на место и постепенно наращивая технические возможности.

До постановки своей «техники» (так на революционном жаргоне именовалось типографское оборудование) листовки печатали или на импровизированных примитивных приспособлениях и гектографах, или нелегально в обычных типографиях города. Этим занимались тайком революционно настроенные наборщики[257]. Неизвестно, работала ли уже тогда в Тифлисе применявшаяся позднее в Баку, да и в центральной России, включая столицы, комбинация, когда заказ на нелегальную печать просто размещали в одной из типографий с ведома хозяина, который не прочь был подзаработать таким образом, ибо нелегальный заказ стоил значительно дороже легального. Прямых свидетельств, что к такому приему прибегали в Тифлисе в 1900-1901 гг., нет.

Тифлисская РСДРП имела средства на создание подпольной типографии; она оплачивала пропитание нелегалов. Откуда у партии были деньги? Нет внятных сведений о том, чтобы на этом раннем этапе у тифлисских социал-демократов были спонсоры из кругов «сочувствующих» из обеспеченных слоев, интеллигенции и буржуазии. Хотя, конечно, вовсе исключать такую возможность не следует. Зато в документах есть упоминания о том, что так называемым распропагандированным рабочим предлагали вступить в организацию и платить членские взносы в размере 2 % от заработной платы (см. док. 3, 44, 51). Среди рабочих – участников кружков выбирали сборщиков взносов и хранителей кассы. Эти кассы и являлись в ту пору основой партийной экономики. Мемуаристы упоминают также созданные по настоянию партийцев кассы взаимопомощи, в том числе на случай забастовок, не совсем понятно, как они соотносились между собой: это была одна и та же касса или же взносы на партийные нужды и в кассу взаимопомощи собирались отдельно.

Кроме того, нелегальная литература не раздавалась безвозмездно. Как это происходило, пояснил в изданных, вероятно, в первой половине 1920-х гг. воспоминаниях В. Н. Соколов, в первые годы существования РСДРП возглавлявший бюро по транспортировке литературы в Россию и работавший в Смоленске, Самаре, Киеве, Москве: «С самого начала работу приходилось ставить на хозяйственный расчет. Партия была еще слишком слаба, чтобы содержать хотя бы один такой аппарат. […] А между тем приходилось содержать человек 8-10, не считая всяких «накладных» расходов: поездки, уплаты за провоз, за доставку, покупка чистых паспортных бланков и ряд других мелочей. Поэтому те из работников, которые могли получать заработок, обязаны были его иметь. Все другие расходы должны были оплачиваться местными организациями, получавшими от нас литературу. На последнюю установлена была определенная цена по весу – кажется, 40 руб. за фунт заграничная и 15 руб. – российского производства. Необходимой принадлежностью Бюро сделался вытяжной пружинный безмен. Но безмен всегда уже только завершал операцию распределения. Самое распределение производилось не по весу, а по количеству экземпляров тех или иных названий»[258].

Тифлисский комитет РСДРП издавал собственные листовки и помечал их печатью, на которой была оттиснута аббревиатура названия. По оценке Л. А. Ратаева, это была «вполне правильная и хорошо законспирированная организация, не поддающаяся обнаружению местных розыскных сил. Почти случайные и большею частью безрезультатные обыски и аресты не достигают цели и движение быстро продолжает расти» (см. док. 47). Так казалось из Петербурга, и Ратаев, вероятно, не только ловкость революционеров имел в виду, но также намекал на бездеятельность и беспомощность Тифлисского ГЖУ. В мае следующего, 1902 г. командированный в Тифлис чиновник Московского охранного отделения ротмистр Спиридович адресовал Ратаеву обстоятельное донесение с анализом промахов и слабых сторон в работе местных жандармов (см. гл. 5). Нельзя сказать, чтобы Тифлисское ГЖУ совсем не контролировало ситуацию. Своих революционеров жандармы так или иначе знали, но пока еще не научились пресекать их деятельность и не обзавелись надежной секретной агентурой.

Складывается впечатление, что с новым составом лидеров с весны-лета 1901 г. дела в Тифлисском комитете пошли гораздо энергичнее. Работала типография, в городе довольно регулярно появлялись листовки, с сентября 1901 г. стала распространяться печатавшаяся в Баку газета «Брдзола». Ловким исполнителем различных партийных поручений, таких как доставка листовок из типографий и распространение их, служил Камо, использовавший для мелких дел и в качестве связных своих сестер и тетку. По свидетельству М. Чодришвили, в конце 1901 – начале 1902 г. тетка Камо Е. А. Бахчиева жила на Аббас-Абадской площади и у нее жили Сосо Джугашвили, Г. Элисабедашвили и М. Гургенидзе[259].

В конце октября – ноябре прошло несколько сходок, 27 октября и 4 ноября ими руководил Джугашвили, он призывал усилить агитацию, отметил, что «русские совсем пали духом» (что подтверждает преобладание теперь среди тифлисских эсдеков местных уроженцев), настаивал на необходимости сбора денег для партийной кассы.

Вокруг кассы уже тогда происходили конфликты: часть денег пропала, интеллигенты скрывали это от рабочих, русские и грузины выказывали взаимное недоверие (см. док. 50-52). Нелады с нелегальными кассами продолжались и позднее. 27 мая 1902 г. генерал Е. П.Дебиль донес в Департамент полиции об изъятии при обыске у В. Бибинейшвили сберегательной книжки партийной кассы на 735 руб., составлявшей примерно половину партийных средств, и сообщал, что «по агентурным сведениям, захват половины кассы скрывают от рабочих (хотя многие уже и знают), для чего решено вывести отобранную часть кассы в расход под ложным наименованием в течение нескольких месяцев, как это уже делалось однажды при пропаже 100 р. Представляемый при сем гектографированный отчет кассы за март сего года подтверждает это указание агентуры: в помощь арестованным выведена невероятно большая сумма – 301 руб. и остаток показан почти такой же, как и от предыдущего месяца»[260]. 26 сентября 1903 г. начальник Тифлисского охранного отделения ротмистр Засыпкин представил в Департамент полиции отчет кассы Тифлисского комитета за июль 1903 г. «с приходом в 1440 и расходом 1168 руб.», причем пояснял, что «по агентурным указаниям, означенный отчет преувеличен по меньшей мере в 2 раза, что находит подтверждение в имеющихся до некоторой степени общих указаниях на количество денег, могущих быть потраченными комитетом на помощь арестованным и высланным и на литературу»[261].

Интеллигенты социал-демократы сталкивались с нежеланием рабочих участвовать в их затеях, «рабочие, добиваясь 8-часовой работы и увеличения заработной платы, не хотят примкнуть к революционному движению, почему признано необходимым внушать им, что только путем революции можно добиться желаемого» (см. док. 53). Радикальным интеллигентам казалось, что рабочие недопонимают задачи борьбы, не видят, что только путем свержения самодержавия можно добиться прекращения эксплуатации труда. Но как раз рабочие вполне понимали свои реальные нужды и были готовы бороться за конкретные улучшения своей жизни. Проблема была в том, что революционеры навязывали им собственные абстрактные представления о перспективах развития общества и не хотели замечать, насколько мало они соотносятся с актуальными нуждами трудящихся людей. Свержение самодержавия было навязчивой идеей радикальной интеллигенции, бесконечная борьба за него отвечала интересам той специфической маргинальной среды, которую образовывало революционное подполье, ведь ничего другого эти люди не умели, и лишь вера в революцию оправдывала их образ жизни. Революционная пропаганда имела больший или меньший успех среди рабочих, но глубинное несходство реальных интересов так или иначе ощущалось.

11 ноября 1901 г. на очередной сходке был избран новый центральный комитет, членом которого стал Иосиф Джугашвили. Выборы, как показал А. В. Островский, состоялись по требованию рабочих, которых не устраивало, что члены комитета назначаются путем кооптации, независимо от мнения рабочих. Список членов избранного комитета варьируется в разных источниках: по всей видимости, в него вошли интеллигенты И. Джугашвили, С. Джугели, Г. Караджев, рабочие З. Чодришвили, А. Окуашвили, председателем выбрали Василия Цабадзе[262]. Но Джугашвили действовал в качестве члена комитета буквально несколько дней, уже на следующем собрании 25 ноября его не было. Между 11 и 25 ноября он перебрался в Батум (см. док. 50).

Предполагалось, что в Батуме Сосо займется пропагандой и организует рабочее движение, но истинная причина переезда, по принятому в литературе мнению, заключалась в том, что он стал всерьез опасаться ареста. Здесь впору задать два вопроса. Во-первых, откуда опасения, если в жандармских документах нет никаких признаков подготовки ареста Джугашвили или же ликвидации Тифлисского комитета в целом (она произошла спустя несколько месяцев, а это значительный срок в жизни революционного подполья). Если В. Кецховели за год до того счел нужным исчезнуть из Тифлиса после организованной им забастовки конки, которая действительно могла повлечь арест, то с Джугашвили в ноябре 1901 г. ничего подобного не произошло. И во-вторых, почему именно Батум? Многие сотоварищи Джугашвили в сходных обстоятельствах перебрались совсем не туда, а в Баку. Так поступил помимо Ладо Кецховели Степан Шаумян. В Баку в отличие от Батума местные условия были таковы, что нелегалы чувствовали себя достаточно комфортно. И все же Сосо отправился в Батум.

Вполне возможно, что в ноябре 1901 г. появились какие-то признаки того, что он попал в поле зрения жандармов. Возможно также, что Сосо проявил избыточную осторожность. Позднее враги Сталина любили упрекать его в трусости. Но если бы он был совершенным трусом, пугающимся первых, призрачных намеков на возможность ареста, то что бы такой человек вообще делал в революционном подполье, как бы он там оказался? Здесь нам в очередной раз приходится сталкиваться с полнейшей непоследовательностью сталинских врагов. Его называли трусом, а также главой боевиков-террористов, участником (лично!) тифлисской экспроприации и, наконец, бандитом-уголовником. Как согласовать все это между собой? Можно вообразить совмещение в одном лице боевика, экспроприатора и уголовника; однако как тот же самый деятель мог оказаться человеком не в меру боязливым?

В связи с переездом Сосо из Тифлиса не следует обходить молчанием еще одно обвинение. Оно содержится в воспоминаниях меньшевика Георгия Уратадзе. Он лично познакомился с Джугашвили позднее, поэтому начальные шаги его революционной биографии излагал с чужих слов. «Вот эта биография: учился он в духовной семинарии и вышел из третьего класса в 1899 году. В этом году он начал заниматься в кружках среди рабочих, но в организацию еще не вступил, так как в этом году тифлисская организация состояла из одного только тифлисского комитета, а там не так легко принимали «новичков». Ему дали два кружка для занятий. В этих кружках он с первых же дней стал интриговать против главного их руководителя – С. Джибладзе. Когда это обнаружилось, организация дала ему соответствующее наставление и предостережение. И когда это не подействовало, а он все продолжал, – организация предала его партийному суду. Это был первый партийный суд, который создала социал-демократическая организация Грузии, чтобы судить партийного товарища. Суд состоял из районных представителей. После допросов суд единогласно постановил исключить его из тифлисской организации, как клеветника и неисправимого интригана»[263].

Если понимать текст Уратадзе буквально, то Сосо сначала не был принят в тифлисскую организацию, затем из нее исключен, и все это около 1899 г. Впрочем, Уратадзе неверно указывает и класс семинарии, из которого был исключен Джугашвили. Справедливости ради сделаем поправку на то, что мемуарист не был непосредственным свидетелем описываемых событий. Его рассказ решительно противоречит всем прочим сведениям, да и здравому смыслу. Невозможно себе представить, чтобы Сосо, будь он на самом деле исключен из организации партийным судом, одновременно делал успешную партийную карьеру и выдвинулся даже в члены комитета. Остается считать, что исключение его из партии – не что иное, как несбыточная мечта тифлисских меньшевиков, мечта, возникшая, конечно, позднее, когда Коба был уже влиятельным большевиком и сильным раздражителем для однопартийцев-меньшевиков и тем более когда он стал советским вождем. В реальности исключить его из партии они не могли. Судя по всему, даже в самых горячих дискуссиях и склоках меньшевики и большевики не переступали определенной черты: если бы фракции принялись исключать друг друга из партии, сама партия весьма быстро прекратила бы свое существование. Но в мечтах, задним числом, тифлисским меньшевикам грезилось исключение Кобы то на заре его работы в Тифлисе, то после тифлисской экспроприации.

Из этого рассказа Уратадзе следует принять во внимание, пожалуй, только обвинение Джугашвили в интриганстве. Оно, скорее всего, также должно быть обращено на более позднее время. В 1900-1901 гг. Сосо был еще молод и вряд ли успел вполне постичь ту науку манипуляции и интриги, которой столь виртуозно владел впоследствии. Но, возможно, уже сделал первые шаги на этом поприще.

Как бы то ни было, отнюдь не исключение из тифлисской организации послужило причиной его отъезда из города в ноябре 1901 г. Затруднительно говорить и об угрозе ареста, хотя это более вероятно. Вполне, конечно, возможно, что он и впрямь принял вызов (перед этим будто бы Карло Чхеидзе объявил, что Батум слишком хорошо просматривается полицией и вести там подпольную работу «немыслимо»[264]) и отправился организовывать рабочее движение во втором по величине промышленном городе Грузии. Представляется также, что могла существовать еще одна причина, по которой Батум был выбран местом пребывания И. В. Джугашвили, но об этом далее.

Документы

№ 1

Эквтиме Сартания:

У нас большинство грузинских рабочих были из Западной Грузии. В дни отдыха они ходили разодетые в черкесках, с кинжалами и пистолетами. Моей мечтой было приобрести такое же одеяние. […] Маевка была проведена и в 1896 г., но в этой маевке уже не участвовали более передовые рабочие[265]. С этого года стало заметно, что они переменились: уже не носили черкеску, не принимали участия в плясках, устраиваемых в воскресные дни в Нахаловке, не ходили кутить по духанам, подстригали бобриком волосы, одевались в синие рубахи и носили на голове шляпы. Такими в то время в главных мастерских были Вано Стуруа, И. Копалейшвили, В. Джибладзе, З. Чодришвили, а в депо – Бочоридзе и другие. Меня изумляло их поведение. Подражая им, я сшил себе черкеску и научился плясать, неоднократно бывал с ними на свадьбах и вообще был с ними в хороших отношениях. Но после синих рубах они начали относиться к нам иначе. Мне это не нравилось, но высказать им этого я не мог.

Из воспоминаний Эквтиме Сартания, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 112-113.

№ 2

Цкалоба Сологашвили[266]:

В депо Закавказских железных дорог я начал работать в 1896 году в качестве плотника. Через некоторое время Николай Выгорбин и Закро Чодрошвили втянули меня в революционную работу. В 1898-1900 годах на занятиях нелегального кружка железнодорожников я несколько раз встречал пропагандиста, который первое время носил форменную фуражку с синим околышем. Между собой мы его называли «молодым семинаристом». Впоследствии мы узнали, что это был товарищ Сталин.

Из воспоминаний Сологашвили Ц. С., записано в 1947 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 121-122.

№ 3

Карапет (Сандро) Баджиашвили[267]:

В 1896 г. я познакомился с передовыми рабочими Закро и Миха Чодришвили […] Мы часто устраивали беседы о положении рабочих, но организационную работу стали проводить лишь тогда, когда среди нас появился товарищ Сталин, который тогда был еще совсем молодым. […]

Однажды […] мы решили обратиться к Погосу Филосянцу с просьбой пригласить к нам руководителя. […] Он обещал прислать хорошо подготовленного товарища и предложил мне на другой день вечером ждать его на углу около гостиницы «Лондон». Условились, что этот товарищ придет туда, остановится и три раза протрет лоб платком. При этом Филосянц подробно описал мне его наружные приметы.

На другой день я встретился с присланным товарищем в условленном месте. Мы зашли в Александровский сад, отыскали укромный уголок и сели.

– Каковы условия на вашей фабрике? – было первым его вопросом.

Я ознакомил его с условиями работы на фабрике.

– Но как же мирятся рабочие с таким положением?

– Что же они могут сделать! Свыклись со своей горькой долей и не думают о том, как изменить существующее положение. Словом, наши рабочие – темная и несознательная масса.

– Отчаиваться не следует, товарищ. Хорошей работой можно сделать из них сознательных революционеров. Скажите, есть ли среди них надежные рабочие, с которыми можно связаться, и сколько их?

Я перечислил тех, на кого можно было положиться, и ознакомил его с нашей кружковой работой.

– Нет ли у вас связи с рабочими других фабрик и заводов? В чем она выражается?

– Пока что ни с кем связи не имеем, за исключением железнодорожных рабочих, от которых иногда получаем листовки.

– Бесспорно надо иметь связь с другими рабочими. Это необходимо. […] Рабочие должны поддерживать друг друга и общими усилиями добиваться лучшей жизни и свободы.

– Да, товарищ, мы очень нуждаемся в таком товарище, который взялся бы за дело и руководил нами. […]

Незнакомец усмехнулся и ответил:

– Почему бы нет, поработаю. Необходимо только наладить созыв сходок.

На мой вопрос, где он живет, чтобы его найти, он ответил:

– Мой адрес вам пока не нужен (он проявил этим большую конспиративность). Скажите, где вы завтра соберетесь, я сам приду к вам и возьмемся за дело.

Это было мое первое знакомство с товарищем Сосо.

Условились созвать сходку на другой день в 6 часов вечера на католическом кладбище. Товарищ Сосо пришел в условленное место. Я познакомил его с товарищами. Он остался с нами до 8 часов и в течение этих 2 часов подробно расспрашивал нас об условиях работы и жизни рабочих на нашей фабрике. Условились созвать на другой день общую сходку у Литанишвили. […]

Собралось 25 рабочих. Товарищ Сосо говорил о прибавочной стоимости, объяснял, как за счет труда рабочих увеличивается богатство хозяев, как капиталисты сдирают шкуру с рабочих, говорил о смычке буржуев-капиталистов с правительством, о том, чьим трудом живут сидящие в правительственных учреждениях чиновники, для какой цели содержит правительство громадную армию, кто кормит царских чиновников и духовенство, говорил о значении рабочего класса в государстве и о создаваемом ими богатстве. Особо подчеркнул, что рабочие во время стачек должны иметь кассу взаимопомощи, установить тесную связь с рабочими других фабрик и заводов, распространять среди рабочей массы литературу, создать твердую дисциплину, соблюдать конспирацию, быть отважными и энергичными, ибо, как говорил он, на поле брани страху не должно быть места. «Потребуются жертвы. Нас могут арестовать, сослать. Все это надо предвидеть и не бояться этого. Будущая революция потребует жертв, и мы должны понести их», – закончил он свою речь.

После этого т. Сосо часто приходил к нам […]

По предложению товарища Сосо, мы единогласно решили взимать членские взносы с членов нашей организации в размере 2 % от заработка. Раз в неделю товарищ Сосо созывал сходки, чаще всего в доме Литанишвили. […] Число посетителей сходок быстро росло. Когда соседи тов. Арто стали с подозрением посматривать на нас, то для созыва сходок пришлось отыскать другое место. Сходки перенесли за город. […]

Я не знаю, существовала ли тогда нелегальная типография, но хорошо помню, что товарищ Сосо часто приносил рабочим на сходку свежие листовки.

Из воспоминаний Карапета (Сандро) Баджиашвили, написано в ноябре 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 1, 4-8.

№ 4

Литанишвили А. И.:

Мое увольнение очень возмутило рабочих нашей фабрики. Они забастовали и потребовали, чтобы я был принят обратно[268]. […] Меня и Вано Манджавидзе вызвали в жандармское управление.

Мы шли с завода на католическое кладбище на собрание. Когда нас собралось довольно много, мы увидели незнакомого молодого человека в семинарской форме, летнем пальто (было лето) и кепке. Он сделал доклад, говорил с нами о том, что случилось на фабрике, и дал указания, как нам быть. Он говорил нам, что мы должны быть стойкими, что с нами также рабочие жел. дор. мастерских и других заводов, что он пришел к нам от их имени. Говорил о положении рабочих. Мы рассказали ему о своем тяжелом положении. После этого он разбил нас на группы по 10 человек и назначил время следующего собрания. Объяснил, что нам необходимо иметь свою собственную кассу. При этом посмотрел на меня и сказал:

– Вот Арто будет вашим кассиром.

После этого кассу поручили мне. Он дал мне и Вано Манджавидзе советы, как держаться на допросе в жандармерии. […]

Забастовка кончилась нашей победой.

Из воспоминаний Литанишвили Артема Исаковича, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 76-78.

№ 5

Литанишвили А. И.:

С этого времени [с 1898 г.] до 1901 года он беспрерывно руководил нелегальными рабочими кружками на нашей фабрике. Приносил нам литературу, прокламации, брошюры и проч. Летом 1900 года мы опять забастовали под его руководством[269]. И эта забастовка окончилась нашей победой.

Собрания кружков Сосо созывал главным образом у меня: это было наиболее спокойное и наименее доступное место. Такого руководителя и пропагандиста, как товарищ Сосо, я не встречал в своей жизни. Кроме нас, он руководил кружками и на других фабриках и заводах: у типографских рабочих, на заводе обуви и кожаных изделий Адельханова, на маслобойном заводе Толле, на фабрике Мирзоева, Сапарова и др. Товарищ Сосо сблизил, сплотил нас, рабочих разных фабрик и заводов. Он часто созывал (в 1898-1900 гг.) объединенные собрания рабочих всех фабрик и заводов – то в моем доме, то на Ходжеванском кладбище, то на католическом кладбище, то на Сололакской горе, то в Ортачалах и в других местах.

Из воспоминаний Литанишвили А. И., записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 78.

№ 6

Карапет (Сандро) Баджиашвили:

В начале декабря 1900 года мы провели забастовку. Поводом к ней послужило мое увольнение. […] В декабре уволили также т. Литанишвили[270]. Тут рабочие не стерпели и забастовали. Товарищ Сосо не одобрил забастовку, но раз забастовка была начата, он возглавил ее, созвал рабочих, чтобы они изложили свои требования для предъявления хозяину. […] В конце концов хозяин прислал своих представителей и начал переговоры. Рабочие могли попасть в устраиваемую капиталистом ловушку, но при таком руководителе, каким был товарищ Сосо, в конце января стачка закончилась нашей победой: рабочим прибавили зарплату, ликвидировали «столовую», добились права выхода из фабрики до шабаша и многое другое.

Из воспоминаний Карапета (Сандро) Баджиашвили, написано в ноябре 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 11-12.

№ 7

Котэ Каландаров:

В 1897-1898 годах я работал на мостостроительном заводе Карапетова в Тифлисе слесарем в инструментальном цехе. Однажды разметчик, – к сожалению, я не помню его фамилии, – спросил, не хочу ли я заниматься самообразованием. В те годы в Тифлисе были отдельные кружки, воскресные школы для рабочих, в которых рабочих знакомили с астрономией, географией, литературой и т. п.

Я охотно согласился, и наш разметчик повел меня к себе на квартиру, помещавшуюся по Авчальской (ныне Советской) улице. Здесь были шесть товарищей с различных заводов.

Руководил этим кружком товарищ Coco.

Сталин знакомил нас с «механикой» капиталистического строя, рассказывал о рабочем движении, о том, что улучшение экономического положения рабочих невозможно без политической борьбы против царского самодержавия.

Эти беседы товарища Сталина в нашем кружке становились все увлекательнее. Он умел говорить так просто, с огромным знанием вопроса; к тому же товарищ Coco был очень остроумным собеседником. И еще одно – здесь, на этих занятиях, мы получали от него разъяснения по всем вопросам, возникавшим у нас в повседневной работе, в наших беседах с товарищами на заводе.

Занятия нашего кружка продолжались свыше года; в течение этого времени мы многому научились, и все, что мы узнали, было совершенно ново для нас и так не похоже на то, что обычно рассказывали нам в воскресных школах.

Каландаров К. Сталинская школа борьбы //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 42-43.

№ 8

Г. Гаглоев:

Это было в 1899 году. Однажды Левас Микитадзе пришел на обычное собрание кружка не один. С ним был просто и скромно одетый юноша.

На этот раз занятие кружка шло особенно живо и интересно. То, о чем говорил этот юноша, чему учил он нас, надолго врезалось в память. Просто, увлекательно, с необычайным огоньком рассказывал нам наш новый руководитель о задачах рабочего класса в борьбе с самодержавием, о прибавочной стоимости, о том, как на каждом шагу капиталисты грабят и обманывают рабочих.

Гаглоев Г. П. Любимый учитель //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 108-109.

№ 9

Майсурадзе Г. З.[271]:

Впервые я увидел молодого пропагандиста Сосо на занятиях кружка, которые происходили у меня на квартире по Кубинской улице дом № 6.

Обычно занятия проводил Вано Стуруа, но иногда приходил Сосо. Тогда занятия проходили особенно интересно и оживленно. Я был самым молодым из участников кружка, все для меня было ново, и я жадно впитывал в себя сталинские призывы к непримиримой борьбе против капиталистов и самодержавия.

Из воспоминаний Майсурадзе Георгия Захаровича, записано в 1947 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 81.

№ 10

Леонтий Мамаладзе:

Товарищ Сосо был крайне любим рабочими, он сильно привлекал нас к себе тем, что он не был похож на некоторых чванливых интеллигентов – он был прост, вежлив, внимателен. Рабочие питали к нему величайшее уважение. В то время уже достаточно подготовленный товарищ Сосо так приятно и понятно объяснял рабочим разные вопросы, что казалось, он открывал глаза, ослепленные до того времени. В беседе он всегда сообщал что-нибудь новое. Товарищ Сосо жил глубоко конспиративно.

Из воспоминаний Леонтия Мамаладзе. Перевод с грузинского РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 88.

№ 11

Георгий Чхеидзе:

В начале 1898 г. тов. Сталин пришел к нам совсем молодым человеком. Я работал на железной дороге в Тифлисе, он начал там работать в кружках. […] Тов. Сталин работал до 1901 года, производил очень хорошее впечатление, это был человек особого типа, не похож на интеллигента.

Из воспоминаний Георгия Чхеидзе, записано в 1934 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 230.

№ 12

Из отчета по главной Физической обсерватории за 1899 г.:

С 28 декабря поступили на службу по вольному найму обучавшиеся в Тифлисской Духовной семинарии И. В. Джугашвили и М. Давидов[272].

Из отчета по Тифлисской главной Физической обсерватории за 1899 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 67. Л. 1 (копия, машинопись).

№ 13

Вано Кецховели:

В 1899 году начинается наша самостоятельная жизнь[273]. В средних числах ноября я получил должность наблюдателя в Тифлисской физической обсерватории. Здесь требовалась предварительная трех-четырехнедельная практика, после чего новый работник зачислялся в штат. Мне предоставили в обсерватории жилую комнату, которая вскоре стала служить пристанищем для революционеров. Сюда часто приходили товарищ Сталин и Ладо Кецховели, нелегально проживавший в Тифлисе.

В конце декабря 1899 года освободилось в обсерватории место наблюдателя, и на эту должность, по совету Ладо, поступил товарищ Сталин. Нам приходилось бодрствовать всю ночь и в определенные часы и минуты производить наблюдения с помощью замысловатых приборов. Такая работа требовала напряжения нервов, терпения. Должность наблюдателя часто освобождалась, и этим объясняется та легкость, с какой устроились в обсерватории сначала я, потом товарищ Сталин, М. Давиташвили и последним – Васо Бердзенишвили, который в начале 1900 года тоже покинул семинарию.

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 88.

№ 14

К. Л. Домбровский:

В конце 1899 года вследствие ухода одного сотрудника А. Вайсермана освободилась должность практиканта наблюдателя-вычислителя, на которую был принят товарищ И. Джугашвили.

В те времена Тифлисская физическая обсерватория не была еще оборудована новейшими самопишущими приборами. Поэтому регистрация суточного хода всех элементов погоды проводилась живой силой, т. е. наблюдения велись ежечасно, круглые сутки дежурным наблюдателем, на обязанности которого лежало каждый час производить отсчеты по всем приборам. […] Вот на эту строго рассчитанную и напряженную работу в декабре 1899 года и поступил товарищ И. Джугашвили в качестве практиканта наблюдателя-вычислителя с правом пользования казенным помещением, освещением и отоплением и окладом жалованья 20 руб. в месяц.

Работу выполнял товарищ Иосиф Джугашвили аккуратно, на смену являлся вовремя. […] В дни занятий в вычислительской Иосиф Виссарионович любил наблюдать за работой остальных сотрудников, и особенно его занимало, вызывая улыбку на лице, соревнование некоторых сотрудников в скорости работы на счетах. […] Затем однажды он поднял вопрос со старшим наблюдателем о мизерности получаемого практикантами оклада. Однако, последний стал доказывать ему, что жалованье в 20 р. является достаточным, разобрав таковое по отдельным видам расходов.

Иногда, собираясь в дежурной комнате обсерватории, где нередко присутствовал помощник директора, Иосиф Джугашвили любил спрашивать его: кто на свете выше человека – последний обычно отмахивался от него или же говорил «крыша».

Уже в те времена Иосифу Виссарионовичу были не чужды права и покой человека, которые он, невзирая на лица, имел смелость защищать. Так, живя под одной крышей со старшим наблюдателем, т. е. прямым своим начальником, который жил во втором этаже над комнатами, занимаемыми наблюдателями[274]. У ст. наблюдателя в одно время появился поросенок, которого он держал в своей квартире. Этот поросенок целые сутки толкался по комнате и этим создавал беспокойство внизу живущим. Иосиф Виссарионович, не стесняясь, настоял принять меры и избавить от беспокойства, что по тем временам было большой смелостью. Не чуждался Иосиф Виссарионович вместе с остальными сослуживцами заниматься и гимнастическими упражнениями в саду обсерватории, где одна из веток дерева служила импровизированным турником.

Из воспоминаний К. Л. Домбровского, 1934 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 50-53.

№ 15

В. Бердзенишвили:

В феврале 1900 года поступил я в физическую обсерваторию в качестве вычислителя-наблюдателя.

Работал, как и остальные, в канцелярии над вычислениями. В неделю два раза нам приходилось дежурить. Дежурство дневное начиналось рано утром, в половине седьмого, и длилось до десяти часов вечера. Ежечасно мы обходили все приборы, имевшиеся на территории метеорологической площадки, отсчитывали температуру, наблюдали за облачностью, ветром, давлением и результаты наблюдения заносили в специально на то предназначенные тетради.

Ночное дежурство начиналось вечером, в половине девятого, и продолжалось до восьми утра. Тут уже никаких перерывов на отдых не полагалось. Работа та же, что и дневная, с той лишь разницей, что днем помогал в работе сторож, а ночью приходилось работать одному.

После бессонной ночи, проведенной у метеорологических приборов, дежурный имел свободный день.

Тбилисская обсерватория обрабатывала также результаты наблюдений всех маленьких станций, разбросанных по всему Кавказу.

Заработная плата вычислителя-наблюдателя не превышала двадцати рублей в месяц. И только прослужившему полгода надбавляли рублей пять, не больше.

Наблюдатели занимали четыре жилые комнаты при самой обсерватории, во флигеле, выходившем окнами во двор, но две комнаты были сырые, негодные для жилья. Над нами, во втором этаже, находилась квартира директора обсерватории. […]

В конце ограды была калитка, ключи от которой находились у нас. Почти всегда пользовались калиткой, потому что парадный ход после окончания занятий обычно запирался.

Во дворе был замечательный сад. Фруктовые деревья перемежались с лиственными. Дорожки были посыпаны битым кирпичом. Ров, окружающий обсерваторию, изолировал сейсмические приборы от городского шума.

Перед самым зданием обсерватории, на Михайловской улице, останавливалась конка. […]

Наблюдателей было шесть, так называемых вольнонаемных, и один штатный, который в неделю раз замещал каждого из наблюдателей. При поступлении моем в обсерваторию там уже работал: Иосиф Джугашвили (Сталин), Мих. Давиташвили (которого сменил я) и Вано Кецховели – брат Ладо Кецховели.

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 89-90.

№ 16

Из отчетов по главной физической обсерватории за 1900 год:

3. Издание Ежемесячного бюллетеня Тифлисской физической обсерватории

.Вычислением и проверкой наблюдений для печатания в ежемесячном бюллетене, составлением таблиц и чтением корректур, под руководством И. В. Фигуровского, занимался в течение всего года Н.А. Домбровский и отчасти гг. И. В. Джугашвили[275].

2. Деятельность учреждения как магнитной, метеорологической и сейсмической обсерватории.

.В производстве ежемесячных наблюдений, кроме этих лиц, принимали участие Н. Домбровский и И. Джугашвили целый год.

4. Заведывание Кавказскими метеорологическими станциями.

…Вычислением станционных наблюдений занимались: И.В.Джугашвили и А. Н. Мошкина в течение всего года; .до 20 февраля М. Н. Давидов[276].

Из отчетов по Тифлисской главной физической обсерватории за 1900 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 69. Л. 1-3 (машинописная копия).

№ 17

Иосиф Иремашвили:

В 1899 году, после ухода из семинарии, Коба за небольшое жалование работал в Тифлисской обсерватории. Времени для агитаторской деятельности у него было много, и поэтому эта работа ему очень нравилась.

Деньги его мало интересовали. Заботиться о личном благополучии он считал не совместимым с социалистическими принципами. Он был достаточно честен для того, чтобы жертвовать ради своих идей. Он хорошо понимал, что бедных, голодных людей невозможно было очаровать только разговорами, и что он и сам должен быть похожим на пролетариат.

Я был частым гостем в его бедняцком доме. В то время Коба жил на Михайловской улице.

Коба был одет в простую черную русскую рубашку и носил характерный для социал-демократа красный галстук. Зимой надевал старое коричневое пальто, а на голову только русскую фуражку. Хотя у Кобы среди молодых марксистов семинарии не было много друзей, все же когда он нуждался, они помогали ему.

Правда, жалование ему не давало возможности хорошо одеваться, но и то правда, что и желания одеваться красиво и чисто у него не было. Рубашка и обувь вечно на нем были грязными. До глубины души ненавидел он все то, что могло напомнить «буржуазное». Белый воротник и европейский костюм считал униформой сытого буржуа.

Мы считали буржуа не тех, кто не разделял социалистическое мировоззрение, а людей богатых и влиятельных, которые служили феодальной аристократии и царскому абсолютизму, исходя из собственного благополучия.

Всех, кто носил белый воротник, служил в церкви, в правительстве, Коба считал «буржуа» и компромисса с ними не признавал.

Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 26-27.

№ 18

Карапет (Сандро) Баджиашвили:

Хозяин взял на примету нескольких передовых рабочих нашей фабрики и хотел их уволить. Рабочие знали о намерении хозяина и спросили товарища Сосо, следует ли в случае увольнения рабочих объявить забастовку.

– Ни в коем случае, товарищи, объявлять стачку пока нельзя, т. к. вы еще недостаточно подготовлены к этому и не располагаете необходимыми материальными возможностями, – ответил Сосо. […]

На одной из обычных сходок рабочие фабрики Адельханова предложили созвать общую сходку на их фабрике, обещая, что большинство рабочих фабрики придут на сходку. Товарищ Сосо согласился. Сходку решили созвать около Крцанисских садов в одном из отдаленных оврагов. […] С наступлением сумерек пришли товарищ Сосо, Георгий Азнауров и Ар. Литанишвили. Открыли сходку. Товарищ Сосо говорил о целях нашей борьбы. Он подчеркнул, что в борьбе против капиталистов рабочие должны объединиться. […] Сходка затянулась. Было уже около 11 часов вечера, когда стоявшие на страже товарищи неожиданно сообщили, что внизу по дороге едут вооруженные всадники. В темноте нельзя было разобрать, кто они, но полагали, что это казаки. По предложению товарища Сосо сходку закрыли и мы разошлись. Выяснилось, что это были пастухи со стадом, и мы потом много смеялись, вспоминая об этом.

Из воспоминаний Карапета (Сандро) Баджиашвили, написано в ноябре 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 8-9.

№ 19

А. П. Закомолдин[277]:

В 1900 году нашим кружком из передовых русских рабочих стал руководить товарищ Сталин. Он провел тогда с нами примерно 5-6 занятий. Запомнилось мне одно занятие в воскресный день, которое мы провели в садике над Курой. Сосо посвятил это занятие глубокому разбору всех существовавших тогда политических партий у нас и за границей. Особенно подробно остановился он на разъяснении позиций анархистов, эсеров, кадетов и националистических партий – грузинских и армянских. После каждого занятия мы чувствовали себя идейно обогащенными.

Из воспоминаний А. П. Закомолдина, записано в 1947 г. в Тбилиси РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 57.

№ 20

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

Предметом расследования по настоящему делу служили два совершенно отдельные, самостоятельные и независимые один от другого кружка. Один из них, во главе с Курнатовским и Франчески, состоял исключительно почти из русских, проявлял свою противоправительственную деятельность на почве прямого, непосредственного воздействия на рабочие массы путем возбуждения среди них брожения и недовольства существующим положением и получил название интеллигентного социал-демократического сообщества именно потому, что предметом наблюдения служили действия лиц, которые не столько по своему образованию и общественному положению, сколько по одностороннему развитию и начитанности и прежней своей деятельности на почве рабочего движения являлись передовыми руководителями и вожаками рабочей толпы, доверчиво к ним относившейся и следовавшей их указаниям и убеждениям. Другой кружок, состоявший из одних только грузин, сосредотачивался в редакции журнала «Квали» с Ноем Жордания во главе и проявлял свою социал-демократическую деятельность более тонко и неуловимо, путем систематического литературного воздействия на народную массу и проведения в население таких идей и начал, которые, будучи взяты отдельно, казались как бы не преступными, а в сущности весьма способствовали подготовлению среди молодежи и населения противоправительственных деятелей и всеобщего недовольства.

В отношении первого из указанных кружков […] деятельность […] выражалась в том, что являвшиеся на сходки интеллигенты знакомили собравшихся с положением рабочих на западе, проводили параллель с русскими рабочими и, выставляя на вид тяжелое, бесправное и плохо в материальном отношении обставленное положение последних, внушали им мысль о необходимости стремиться к улучшению настоящего их положения путем стачек и демонстраций и вступать в борьбу с капиталистами, хозяевами и правительственною властью […].

Представителем и главою второй группы обвиняемых является Ной Жордания, который образовал в составе заведываемой им редакции грузинского журнала «Квали» особую партию «Месамедаси» с каким-то неопределенным и трудно осуществимым направлением, под видом развития гражданственности и возрождения национальности грузин на почве экономических интересов, проводил в туземное население социал-демократические начала, способствовавшие возбуждению в народе брожения и недовольства существующим положением.

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовского по делу В.К. Курнатовского и др., 30 ноября 1902 г.

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 10. Д. 124. 1901 г. Л. 72, 124 об. – 125 об., 128-130.

№ 21

Генерал Е. П. Дебиль:

23 апреля 1900 года на Соленом озере около Тифлиса была большая сходка рабочих до 400 человек, кои собрались под красным знаменем с портретами Маркса, Лассаля и Энгельса с подписями на русском, армянском и грузинском языках: «Да здравствует 8-часовой рабочий день». На сходке этой агитировали и возбуждали рабочих демонстративно открыто праздновать день 1 мая, стремиться путем пропаганды привлечь на свою сторону вс[ех] и даже войска, не падать духом, если будут сидеть в тюрьме и проч. Главным агитатором на этой сходке был интеллигент Георгий Караджев; там же присутствовали и агитировали с своей стороны рабочие: Аракел Окуашвили, Георгий Чхеидзе, Захар Чодрашвили, Георгий Нинуашвили и Георгий Тхеладзе и интеллигент Севериан Джугели.

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 5 июля 1902 г., № 3324

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 92.

№ 22

Сергей Аллилуев:

В субботу, накануне маёвки, нам сказали, чтобы ночью или рано утром мы направились группами по два-три человека за Нахаловку, в горы, в сторону монастыря Святого Антония, где нас встретят товарищи, знающие место маёвки.

Я шёл на митинг с двумя товарищами. Выйдя за город, в горы, мы встретили пикетчика. Он взглянул на нас и тихо спросил:

– Пароль?

Мы сказали пароль.

Пикетчик указал нам тропы, вившиеся в горах. Было ещё темно. Изредка тут и там мелькали огоньки – у пикетчиков, как и у богомольцев, обычно в такую рань направлявшихся в монастырь, были фонари. Мы вышли к Солёному озеру, расположенному в двенадцати верстах от Тифлиса.

Здесь, у Солёного озера, в стороне от дороги, ведущей в монастырь, собралось человек пятьсот. […]

Один за другим на камни стали подниматься ораторы. Это были революционные интеллигенты, рабочие – представители заводов, железнодорожники. Помню, выступали: Сосо Джугашвили, Вано Стуруа, Захар Чодришвили, Михо Бочоридзе. Они говорили о значении дня международной рабочей солидарности, рассказывали о тяжёлых условиях работы на своих предприятиях, о притеснениях, обидах, издевательствах хозяев. «Надо бороться за свои права, – говорили ораторы, – надо протестовать, объявлять забастовки, требовать улучшения условий работы».

Аллилуев С.Я. Пройденный путь. М., 1946. С. 46-49.

№ 23

Карапет (Сандро) Баджиашвили:

22 апреля 1900 г. вечером нам сообщили, что все мы должны собраться за городом у холмиков около Соленых озер. С целью отвлечь внимание шпиков некоторые наши товарищи еще с вечера отправились в Надзаладеви к знакомым товарищам на ночевку […] Остальные товарищи поодиночке поднялись по дороге за Кукийским кладбищем, а часть направилась через Арсенальную гору. По дороге их встречал специально выделенный для этого товарищ и направлял к месту демонстрации. Все это было организовано товарищем Сосо. К 12 часам дня к Соленым озерам собралось до 500 рабочих. В ожидании открытия митинга рабочие сидели группами и беседовали за принесенным с собой завтраком. Собирались внизу между двумя горками, а наверху расставили «сигнальщиков». Пошел мелкий дождь, стало прохладно. Товарищи собрали хворост и развели костер.

Скоро со стороны Надзаладеви показалась группа товарищей и среди них товарищи Сосо, Закро Чодришвили, Миха Бочоридзе и другие. Мы поднялись и кольцом окружили пришедших. После первых приветствий развернули красное знамя с портретами Маркса и Энгельса. При виде знамени у некоторых товарищей от радости потекли слезы.

Митинг открыл Закро Чодришвили и дал слово товарищу Сталину. Товарищ Сосо поднялся на возвышенность, где было водружено знамя. Возвышенными словами обрисовал он цель борьбы рабочего класса и значение интернациональной солидарности и разъяснил значение празднования Первого мая.

Из воспоминаний Карапета (Сандро) Баджиашвили, написано в ноябре 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 10-11.

№ 24

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

Крестьянин Иван Губин, служивший раньше слесарем в железнодорожных мастерских и проживающий на Нахаловке, показал, что […] ему были хорошо известны главные руководители рабочего движения за последние годы. Еще в 1900 году 23 апреля устроена была большая сходка рабочих, числом до 400 человек, на Соленом озере около Тифлиса, на которой возбуждали рабочих праздновать в будущем день 1 мая, устраивать демонстрации, не падать духом в случае арестов и вообще стремиться путем пропаганды привлечь на свою сторону побольше народа и даже войска. Главным агитатором на этой сходке, на которой было выставлено красное знамя с портретами К. Маркса, Ф. Энгельса и Лассаля и с надписями на русском, армянском и грузинском языках: «да здравствует 8-ми часовой рабочий день», был опознан Губиным по фотографической карточке армянин Георгий Караджев, поддерживали же его на сходке Севериан Джугели, узнанный им также по фотографической карточке, Аракел Окуашвили, Георгий Чхеидзе, Захар Чадрашвили, Датико Харташвили, Георгий Нинуашвили и Георгий Тхеладзе[278].

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, 12 октября 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 91 об. (подлинник).

№ 25

П. Хурцилава:

1899 году пятнадцатилетним мальчиком я приехал в Тифлис и начал работать в железнодорожных мастерских. Жил я у своего дяди Илико Копалейшвили. У него часто бывали Вано Стуруа, З.Чодришвили, Г.Чхеидзе. Там же, в этом памятном мне доме, на Горийской, № 4, я впервые увидел товарища Сталина.

И в 1899, и в 1900 году я был на маевках, но плохо помню их, так как был тогда еще мальчиком и не мог хорошо разбираться в виденном. После маевки в 1900 году я стал заниматься в кружке молодых рабочих, которым руководил товарищ Сталин […]

Кружок наш собирался для занятий каждый раз в новом месте. На моей обязанности лежало оповещение товарища Сталина об адресе.

Я приходил к нему на Потийскую улицу, где он жил в квартире рабочего Мито Гургенидзе, в скромной, бедно обставленной комнате. Был он очень аккуратен: если куда-нибудь уезжал, то всегда предупреждал, когда вернется.

Занятия кружка проходили очень живо и интересно.

В простой, понятной форме товарищ Сталин рассказывал нам о задачах рабочих в борьбе с самодержавием, обучал основам политической грамоты. Участники нашего кружка, вдохновленные своим руководителем, с нетерпением ждали случая, чтобы реализовать на деле все, к чему готовила их партия и их учитель.

Случай этот скоро представился. В железнодорожных мастерских началась забастовка[279]. Мы конечно приняли в ней участие. И как мы обрадовались, когда товарищ Сталин поручил нам борьбу с штрейкбрехерами.

Он распределил между нами посты на всех улицах, ведущих к заводу. Здесь мы должны были принимать все меры к тому, чтобы не допускать штрейкбрехеров в мастерские.

Почти весь год занимались мы в кружке товарища Сталина.

Хурцилава П. Д. Нашим кружком руководил товарищ Сталин // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 34-35.

№ 26

Георгий Лелашвили:

Михо Бочоридзе сообщил о задании, которое дал ему товарищ Сталин, – найти подходящую комнату—организовать подпольную типографию. Это было в начале 1900 года. Меня познакомили с товарищами. Мы раздобыли шрифты и все самое необходимое для печатания […]

Материалы для печатания я приносил от Михо Бочоридзе с Андреевской улицы и там иногда встречался с товарищем Сталиным, который каждый раз подробно расспрашивал о нашей работе, учил строжайшей конспирации и говорил, что надо печатать как можно больше, потому что нужда в печатной пропаганде революционного марксизма огромна.

Прокламации, как нам рассказывал Бочоридзе, писал товарищ Сталин. Корректуру выправлял в 1900 году Саша Цулукидзе. Мы приносили ему утром пробные оттиски и забирали их обратно часам к трем. Повседневную связь с товарищем Сталиным поддерживали через Михо Бочоридзе.

Лелашвили Г. У станка в большевистском подполье // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 92-94.

№ 27

Сталин:

Человеческому мышлению пришлось испытать много мытарств, мучений и изменений, прежде чем дойти до научно разработанного и обоснованного социализма. Западноевропейским социалистам очень долго пришлось блуждать вслепую в пустыне утопического (несбыточного, неосуществимого) социализма, прежде чем они пробили себе путь, исследовали и обосновали законы общественной жизни и отсюда – необходимость социализма для человечества […]

На первых порах социал-демократия не могла распространить свою деятельность в рабочей массе, ввиду чего она довольствовалась работой в пропагандистских и агитационных кружках. Единственной формой ее работы были тогда занятия в кружках. Целью этих кружков было создать среди самих рабочих такую группу, которая в дальнейшем руководила бы движением […]

Но скоро прошел период кружков. Социал-демократия вскоре почувствовала потребность выйти из тесных рамок кружков и распространить свое влияние на широкую рабочую массу. Этому способствовали и внешние условия. В это время стихийное движение особенно поднялось среди рабочих. Кто из вас не помнит тот год, когда почти весь Тифлис был охвачен этим стихийным движением? […] У нас это было в 1897-1898 годах, а в России – несколько раньше […]

Но первые победы сбили с толку и вскружили голову некоторым слабым людям […] О том, что необходимо изменить существующий строй, что нужно уничтожить частную собственность, – что необходимо организовать социалистический строй, – обо всем этом русская рабочая масса и представления не имела […] И вот в то время, как одна часть российской социал-демократии считала своим долгом внести в рабочее движение свои социалистические идеи, другая ее часть, увлеченная экономической борьбой, борьбой за частичное улучшение положения рабочих (как, например, сокращение рабочего времени и повышение заработной платы), – готова была совершенно забыть свой великий долг, свои великие идеалы.

«Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи». Из статьи без подписи в № 2-3 (ноябрь-декабрь 1901 г.) газеты «Брдзола». Перевод с грузинского

Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. М., 1946. С. 11-17.

№ 28

Эквтиме Сартания:

В Нахаловке я организовал кружок из рабочих кузнечного цеха. […] Руководителем кружка я пригласил товарища Сталина. До начала занятий в кружке товарищ Сталин научил нас ставить на часах товарищей-разведчиков. Впоследствии это было введено нами как правило: когда собирался кружок или устраивалось какое-нибудь собрание, мы всегда выставляли надежную охрану. Завидя еще издали полицейского или жандармских ищеек, мы давали соответствующий сигнал, и все сходило благополучно. […]

Товарищ Сталин приносил различные брошюры, которые с помощью Михо Бочоридзе печатались и распространялись. Старых рабочих, покинувших Тбилиси, заменили более молодые, как например Телия и другие, непосредственно связанные с товарищем Сталиным. Товарищ Сталин имел кружки и в других районах – на Авлабаре и в районе старого Тбилиси. Он подготовил таких прекрасных массовиков-организаторов, как Камо и Артем Торозов.

Из воспоминаний Эквтиме Сартания, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 116-117.

№ 29

В. Бердзенишвили:

21 марта 1901 года, когда жандармерия производила обыск в наших комнатах, товарища Сталина дома не было.

Я в тот день после дневного дежурства пришел к себе в комнату и, усталый, не раздеваясь, прилег на кушетку.

Это было уже после десяти часов вечера. Во сне слышу сильный стук в дверь. Проснулся, спрашиваю:

– Кто там?

Грубо отвечают:

– Отворите немедленно!

Я повторяю вопрос и слышу – говорят: «Из жандармского управления». Отворив дверь, вижу, стоит целая свора полицейских и жандармов. А перед ними подавленная фигура нашего сторожа, дежурившего в тот день вместе со мной.

Ворвались, спросили, кто я такой, кто еще тут живет, приступили к обыску. Обыскали сперва мою комнату, забрали и опечатали кое-какие легальные книги марксистского направления, составили протокол и дали подписаться. Потом вошли в комнатку товарища Сталина. Перевернули все вверх дном, шарили по углам, перетряхнули постель, но ничего не нашли. Книги товарищ Сталин после прочтения всегда возвращал, не держал дома, а нелегальные брошюры мы прятали между черепицами, у самого берега Куры. В этом отношении товарищ Сталин был очень осторожен.

После обыска второй комнаты снова составили протокол. Ушли ни с чем. Я страшно волновался после их ухода – не знал, как предупредить, как дать знать товарищу Сталину об обыске.

Оказывается, во время обыска, как потом рассказывал товарищ Сталин, обсерватория была окружена снаружи полицейскими агентами. Агенты были в штатском, но узнать в них филеров наблюдательному глазу было нетрудно.

Все это бросилось товарищу Сталину в глаза, когда он проезжал на конке. Заметив на остановке такую необычайную картину, товарищ Сталин не сошел, конечно, и, как ни в чем не бывало, поехал дальше.

Сойдя у вокзала, он долго ходил по улицам в разных направлениях, чтобы только убить время и потом уже узнать, в чем дело. […]

Долго ходил товарищ Сталин по городу, и, когда вторично подошел к зданию, никого вокруг уже не было. Но все же он не поверил внешним признакам и прошел во двор не как обычно – через калитку, с улицы, – а окружным путем, по берегу Куры. Войдя в комнату, товарищ Сталин расспросил меня о случившемся. Я ответил, что были незваные гости.

Товарищ Сталин перешел потом на нелегальное положение.

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 95.

№ 30

Литанишвили А. И.:

В 1901 году, кажется весной, товарищ Сосо жил на Ноарашевской ул. в д. №13 (теперь ул. Азира). Он жил один в маленькой комнате, где стояла тахта и этажерка для книг. Я часто приходил к нему на эту квартиру.

С осени 1901 года товарища Сосо я не встречал.

Из воспоминаний Литанишвили А. И., записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 80.

№ 31

Давид Сулиашвили:

Иосиф Сталин помог мне решиться пойти в кружок[280]. Он часто говорил мне: «До каких же пор должен ты оставаться в стороне! Видишь, какими быстрыми шагами развивается рабочее движение? Ведь знаешь, что надвигается революция! Если учиться дальше и кончить университет, выйдешь бюрократом и только! Тогда ты не так уж будешь сочувствовать рабочему движению. Помни об этом!»

Из воспоминаний Давида Сулиашвили, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 167.

№ 32

Прокурор Клуген:

Сегодня, 11 часов утра, в центре Тифлиса у базара собралась толпа человек 400, большею частью рабочих туземцев; произошли беспорядки. Предупрежденная заранее полиция и казаки разогнали быстро толпу; причинены телесные повреждения приставу, двум городовым и нескольким лицам из толпы; в полицию произведено около 6 выстрелов. Задержано сорок человек, в числе их один с красным флагом и три слушательницы курсов, высланные из Петербурга.

Из донесения прокурора Тифлисской судебной палаты Клугена министру юстиции, 23 апреля 1901 г.

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 10. 1901 г. Д. 401. Л. 1.

№ 33

Сергей Аллилуев:

Настало воскресенье двадцать второго апреля. Утром я вышел на улицу. День выдался тёплый, ярко сияло солнце. Я свернул на Кирочную улицу, миновал Верийский мост и поднялся к Головинскому проспекту. В конце проспекта, по направлению к району Веры, было много гуляющих. Среди них я узнал рабочих мастерских и депо.

Кое-кто из гуляющих был одет не по сезону: в тёплые пальто и кавказские овчинные шапки. В таком же одеянии оказался и Вано Стуруа.

– Ты что, болен? – поразился я. Вано приподнял шапку, улыбнулся.

– Здоров.

– Чего же ты оделся так?

– Сосо велел.

– Сосо? Зачем?!

Вано придвинулся ко мне и зашептал на ухо:

– Понимаешь, мне и другим товарищам предложено выступить во главе группы. Понимаешь? Значит, первые удары казачьих нагаек примем мы. Пальто и папаха смягчат удар. Понял?

– Понял.

– То-то же, умно ведь?

Это было придумано действительно умно, потому что полиция уже появилась. В каждом дворе Головинского проспекта и Дворцовой улицы были расставлены полицейские наряды.

Между тем время приближалось к двенадцати. С арсенала ударила пушка, возвещая полдень. Вано Стуруа бросился к группе рабочих, выступавшей по середине проспекта. Послышались дружные возгласы:

– Да здравствует Первое мая!

– Долой самодержавие!

– Да здравствует свобода!

С пением «Варшавянки» мы двинулись к центру. Откуда-то прискакали казаки. Завязалась борьба. Нашу группу рассеивали в одном месте, мы смешивались с гулявшей публикой и вмиг появлялись в другом. Так продолжалось несколько минут.

Полиция, казаки и дворники, налетевшие со всех сторон, заполнили проспект. Они стали теснить и избивать демонстрантов, разгонять гуляющих. Небольшими группами мы пробивались сквозь цепь и окольными путями направлялись на Солдатский базар, куда, по договорённости, мы должны были прибыть после демонстрации на проспекте.

На Солдатском базаре по случаю воскресного дня, как обычно, собралось много народу. Но покупатели в тот день были необычные. Они подходили к лавкам, приценялись и, ничего не купив, отходили. Лишь в полдень торговцы поняли, что за «покупатели» собрались на базаре. Когда с арсенала грянул пушечный выстрел, над площадью раздалось:

–Да здравствует Первое мая! Долой самодержавие!

В ту же минуту полицейские с обнажёнными шашками бросились на знаменосца. Знамя перехватили, и оно пошло по рукам рабочих. Там, где полицейские особенно наседали, знамя опускалось, чтобы тотчас же взвиться в другом месте. Произошло кровавое побоище. Засвистели казачьи нагайки, засверкали шашки. Рабочие отвечали камнями и палками. Схватка была отчаянная. Многие рабочие были ранены. Досталось и полицейским. Знамя же, снятое с древка и унесённое женщинами, цело и сохранилось до сих пор.

Аллилуев С.Я. Пройденный путь. М., 1946. С. 80-82.

№ 34

Николай Выгорбин:

К демонстрации на улицах Тифлиса мы готовились уже по-иному. Особенно оживленно было на окраине – «Нахаловка», где жило большинство железнодорожников. На предприятиях распространялись сталинские прокламации. Молодежь заготовляла красные платки и привязывала к ним гайки для того, чтобы легче было их перекинуть через телеграфные провода. Кроме того, на этот раз мы готовили также тяжелые кизиловые палки, зная, что дело дойдет до столкновения с полицией.

В день демонстрации мы завезли на Солдатский базар две арбы кизиловых палок, разложили их грудами будто бы для продажи.

Вот сидит старуха, мать нашего конторщика Сандро, у груды палок. К «торговке» подходит Сосо:

– Ну, как идет торговля кизиловым «вареньем»?

– Неплохо, Сосо, не беспокойся.

– Смотрите, чужим не продавайте.

И Сосо быстро скрылся. Вот он снова появился в другом конце площади, среди рабочих:

– Бодритесь, товарищи!

Взвилось вверх наше знамя на длинной палке. К нему устремились жандармы. Началось кровавое столкновение. Но слишком неравны были силы. Конные жандармы шашками загнали нас в глухой переулок.

– Разбирай мостовую! – крикнул кто-то, и увесистые булыжники полетели в палачей. Жандармы не выдержали – повернули коней назад.

Из переулка мы вышли около Александровского сада. В это время городовые вели наших окровавленных товарищей. Я не стерпел.

– Отбивай наших! – закричал я и тут же бросился на околоточного надзирателя Ковалева, но меня окружили, повалили, начали топтать сапогами. Я потерял сознание и очнулся лишь в тюрьме.

Из воспоминаний Николая Выгорбина, записано с его слов в 1939 г. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 24-28.

№ 35

Прокурор Клуген:

Дополнительно доношу: происшедшим беспорядкам предшествовало распространение ночью на 21 апреля воззваний революционного содержания на русском и грузинском языках […] Командированные в помощь полиции войска два дня совершали разъезды и обходы, порядок более не нарушался. Полицмейстер Ковалев ушибся при падении с лошади, ранены четыре городовых, из них двое выстрелами; из числа задержанных оказались 11 получивших неопасные повреждения. Участники беспорядков, начавшихся по свистку, обнажили шашки и кинжалы, на флаге были приклеены изображения Маркса, Лассаля и Энгельса с следующими печатными надписями на русском, грузинском и армянском языках: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь! Восьмичасовой рабочий день!» Задержанные оказываются рабочими разных заводов и мастерских, в числе их развернувший флаг Шоргек Татомашвили, сознавшийся [в] выстрелах Мамаладзе и вмешавшийся в распоряжение полиции харьковский студент Гиршель. Ходят слухи о предполагаемой общей забастовке рабочих.

Из донесения прокурора Тифлисской судебной палаты Клугена министру юстиции, 25 апреля 1901 г.

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 1о. 1901 г. Д. 401. Л. 2-2 об.

№ 36

И. д. Тифлисского губернатора полковник И. Н. Свечин:

Имею честь донести о происшедшем 22 апреля беспорядке в Тифлисе следующее.

[…] В ночь с субботы 21-го на воскресенье 22 апреля начальник жандармского губернского Управления и полицмейстер экстренно сообщили мне добытые разными путями, но сходные между собою сведения о готовящейся на следующее утро манифестации. […]

Нарушители порядка с 8 часов утра 22 апреля, по одиночке в разное время и по разным улицам, частью под видом продавцов, с корзинками на спинах, часть как обычные на этом базаре покупатели из простолюдинов, собрались в районе Солдатского базара.

Так как они держались невдалеке друг от друга, но еще не сплочивались и не выдавали ясно своих намерений, то усиленный наряд полиции и имевшиеся на базаре агенты, не имея законных оснований к арестам или рассеянию толпы, тем не менее зорко следили за манифестантами.

Района базара и прилегающих к нему улиц, ведущих на Головинский проспект, с 8 часов утра не покидал и полицмейстер.

В одиннадцатом часу утра несколько человек из среды нарушителей порядка, для сгруппирования единомышленников и увеличения толпы любопытными, начали шуметь в углу базарной площади, около «великокняжеских номеров».

Быстро сплотившись в одну компактную массу и сопровождаемые любопытными, манифестанты с криками «ура» и «8-ми часовой рабочий день» прицепили к древку красное шелковое знамя и тронулись по направлению к Головинскому проспекту. Бывший около помощник пристава Гедеванов с 16 городовыми обратился к манифестантам с предложением разойтись.

В ответ на увещания полиции со стороны манифестантов посыпались удары короткими палками и дубинками, которые были скрытно принесены некоторыми из рабочих под платьем, а также кольями от торговых навесов, скамейками и т.д.; некоторые из манифестантов обнажили кинжалы. Полиция, отражая наседавшую на нее толпу, принуждена была в свою очередь обнажить шашки. Гедеванов схватился за древко знамени и успел с помощью своих подчиненных сорвать самый значок, который теперь находится у жандармского начальства.

На помощь городовым и потерявшему сознание Гедеванову, которого толпа волочила за собой, бросились остальные чины полиции и по собственному почину сплотившиеся на помощь полиции несколько десятков солдат разных частей войск и даже обывателей, которые всегда бывают на базаре для покупок и продажи своих изделий.

Таким образом полиции и солдат собралось вместе всего около 60 человек.

Свалка была короткая, но очень энергичная: к самому разгару ее прискакал верхом полицмейстер с 20 человеками всадников полицейской стражи и конной полиции […]

В это время рабочий Мамаладзе, бывший в центре свалки, дал последовательно шесть выстрелов из револьвера, причем подскочив сзади к городовому Китанцеву, помогавшему своим товарищам отделять от остальной толпы главных зачинщиков беспорядка, ранил его двумя выстрелами в лопатку, а затем в бедро.

Отделив большую часть манифестантов от группы ее главарей, дравшихся наиболее ожесточенно, полицмейстер с помощью бывших в его распоряжении всадников начал рассеивать толпу по окружающим базарным улицам. […] Войскам, к счастию, несмотря на быстроту их появления, действовать не пришлось. Однако своим появлением они способствовали окончательному успокоению встревоженных обывателей этой части города.

Из рапорта и.д. тифлисского губернатора полковника И.Н.Свечина главноначальствующему гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицыну, 26 апреля 1901 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп 4. Д. 616. Л. 9-11 об. (подлинник)[281].

№ 37

Прокурор Клуген:

Установлено, что из числа низших полицейских чинов, бывших в наряде на месте происшествия и получивших телесные повреждения, – раненым выстрелами (в лопатку и бедро) оказался только городовой Китаев и что, кроме Китаева, причинены были легкие раны и ушибы 5 городовым и 4 всадникам конно-полицейской стражи. Вопрос же о том, кем произведены были выстрелы в Китаева, не выяснен до настоящего времени расследованием достаточно точно, а объяснение заподозренного в этом седельного мастера Леонтия Мамаладзе, на теле которого оказались следы довольно сильных побоев, представляются неопределенными. При расспросе его жандармским офицером Мамаладзе объяснил, что на Солдатский базар он попал случайно, не имея вовсе сведений о готовившихся беспорядках, и был избит одним из городовых настолько сильно, что упал и потерял сознание, а потому и не помнит, выхватил ли он револьвер, который всегда носит при себе, и не знает, стрелял ли из него.

Из донесения прокурора Тифлисской судебной палаты Клугена министру юстиции Н. В. Муравьеву, 30 апреля 1901 г.

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 10. Д. 401. 1901 г. Л. 9-11 об.

№ 38

Главноначальствующий гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицын:

Город Тифлис по своему положению в Закавказье сосредоточивает в себе наряду с местной интеллигенцией и самые разнообразные элементы из низшего слоя кавказских народностей, известного своей необузданностью и запальчивостью. Не говоря уже о том, что местная полиция, ввиду отсутствия в Тифлисе института дворников и адресного стола, а следовательно и правильной регистрации населения, и в том числе поднадзорных, не может уследить за постоянными жителями этого города, а тем более за армянскими беженцами, к нему, как к центру Закавказья, ежедневно притекают сотни лиц, между которыми немало беспаспортных и лиц неблагонадежных, являющихся агитаторами среди не только рабочих, но и среди местного еще не вполне культурного населения. При таком порядке вещей и при отсутствии фабричной инспекции местной администрации крайне трудно предупреждать повторяющиеся в последнее время забастовки и беспорядки среди рабочих, а также и антиправительственную и антирусскую агитацию.

Из рапорта главноначальствующего гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицына министру внутренних дел Д. С. Сипягину, 28 апреля 1901 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп 4. Д. 616. Л. 15 об. (подлинник).

№ 39

Н. Шахназаров:

Приблизительно в августе 1901 года товарищ Сосо скрывался на моей квартире в продолжение целых двадцати дней. Я жил в Тифлисе на Душетской улице №10. […] Целый день он был в комнате. Работал, писал статьи для нелегальных газет, писал прокламации и т. д. Ночью он передавал их для печати.

Из воспоминаний Николая Шахназарова

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 239.

№ 40

Сталин:

Уверенные в том, что для сознательных читателей-грузин свободное периодическое издание является насущным вопросом; уверенные, что сегодня этот вопрос должен быть разрешен и дальнейшее промедление нанесет только ущерб общему делу; уверенные, что каждый сознательный читатель с удовлетворением встретит такого рода издание и с своей стороны окажет ему всяческую помощь, – мы, одна группа грузинских революционных социал-демократов, идем навстречу этой потребности, стремясь, по мере наших сил, удовлетворить желание читателей. Мы выпускаем первый номер грузинской свободной газеты «Брдзола»[282] […]

Если взглянуть со стороны на вопрос существования грузинской газеты вообще и в частности на вопрос ее содержания и направления, то может показаться, что этот вопрос разрешается сам собой, естественно и просто: грузинское социал-демократическое движение не представляет собой обособленного, только лишь грузинского рабочего движения с собственной программой, оно идет рука об руку со всем российским движением и, стало быть, подчиняется Российской социал-демократической партии, – отсюда ясно, что грузинская социал-демократическая газета должна представлять собой только местный орган, освещающий преимущественно местные вопросы и отражающий местное движение. Но за этим ответом скрывается такая трудность, которую мы не можем обойти и с которой мы неизбежно будем сталкиваться. Мы говорим о трудности в отношении языка. В то время как Центральный Комитет Российской социал-демократической партии имеет возможность при помощи общепартийной газеты разъяснять все общие вопросы, предоставив своим районным комитетам освещение лишь местных вопросов, – грузинская газета оказывается в затруднительном положении в отношении содержания. Грузинская газета должна играть одновременно роль общепартийного и районного, местного органа. Так как большинство грузинских рабочих-читателей не может свободно пользоваться русской газетой, руководители грузинской газеты не вправе оставлять без освещения все те вопросы, которые обсуждает и должна обсуждать общепартийная русская газета.

Статья «От редакции», опубликованная без подписи в № 1 (сентябрь 1901 г.) нелегальной газеты «Брдзола» («Борьба»). Перевод с грузинского

Сталин И. В. Сочинения. Т1. М., 1946. С. 4, 6-7.

№ 41

Цкалоба Сологашвили:

Как-то осенью 1901 года руководитель нашего кружка Михо Бочоридзе пригласил меня прийти во двор большого дома на Андреевской улице № 26. В глубине двора был маленький садик. Там на травке, кроме Михо, сидели жестянщик нашего парка Гиго Лелашвили и токарь железнодорожных мастерских Вано Афсаджанов. Вскоре пришел и «молодой семинарист», но занятий он на этот раз не проводил. Мы посидели на травке, закусили, поговорили о том, о сем и разошлись. Так я тогда и не понял – зачем мы собирались.

Через два-три месяца пришел ко мне Михо Бочоридзе и говорит:

– Знаешь, Тифлисский комитет решил доверить тебе постройку подпольной типографии. Но ты понимаешь, насколько это секретное и опасное дело? Согласен ли ты?

Я ответил, что понимаю и на все согласен.

Вот тогда мне стало ясно, что встреча в садике на Андреевской улице была устроена для того, чтобы Сталин мог поближе присмотреться ко мне и решить вопрос – можно ли мне доверить постройку подпольной типографии.

У меня и моего брата Баграта на Лоткинской улице, около первого моста, был маленький домик из двух комнат. И вот, по заданию комитета, я начал строить у себя во дворе маленькое кирпичное здание, якобы для кухни. […] Вместе с Гиго Лелашвили мы установили в подвале типографское оборудование, изготовленное в Главных железнодорожных мастерских. И вот заработала наша подпольная типография. […] Немало нелегальной литературы было в ней напечатано, но жандармы не могли напасть на ее след. Пострадала наша типография случайно – во время наводнения, после продолжительных ливней потоками воды был начисто смыт мой домик и «кухня». […] Типографское же оборудование было извлечено из залитого водой подвала и тайно перевезено в Чугурети в дом одного из рабочих.

Из воспоминаний Сологашвили Цкалоба Соломоновича, записано в 1947 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 121-122.

№ 42

Бабе Лашадзе-Бочоридзе:

В революционное движение вовлек меня в 1898 году мой племянник Михо Бочоридзе и с этого времени являюсь членом партии. […]

В начале 1902 г. Михо предложил мне работать в нелегальной типографии, которая находилась в Чугуретах в маленьком домике из двух комнат. […] В одной комнате помещалась типография, а в другой жила я в качестве хозяйки. […] Шесть месяцев проработала я в этой типографии. Отпечатанные материалы сшивала сама (переплетной не было) на своей швейной машине.

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе, 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 214-215.

№ 43

Ашот Хумарян:

Осенью 1901 года я вернулся в Тифлис из своей первой ссылки, поступил наборщиком в старую типографию Мартиросяна.

Раз как-то из моих товарищей, работавших в типографии, сказал мне, что один товарищ из комитета партии хочет видеть меня. Тогда еще у меня в Тифлисе не было постоянной связи с организацией и я был рад представившемуся случаю.

Мы условились о встрече, и через день или два, вечером, я пришел в условленное место – в один из переулков близь тогдашней ярмарки.

Меня встретил худощавый молодой человек, просто одетый, с шарфом на шее. Разговор длился недолго.

Он мне объяснил, что в партийной работе имеется большой пробел: армяне-рабочие не имеют партийной литературы на своем языке. В партийной типографии нет армянского шрифта и наборщика. Между тем, армяне-рабочие, идейно обрабатываемые националистами-авантюристами, больше чем кто-либо нуждаются в социал-демократическом печатном слове. Разъяснив мне подробным образом положение, он тут же предложил мне достать армянский шрифт, добавив, что слышал обо мне как о «мастере дела». Я конечно согласился. Мой собеседник тут же вручил мне 30 рублей на расходы, дал связь и сказал, кому сдать добытый шрифт. На этом мы расстались.

Это был товарищ Сталин.

В том году я его больше не встречал, так как он вскоре уехал в Батум.

Данное мне Сталиным поручение я выполнил. Я выносил украдкой армянский шрифт из типографии Мартиросяна. Когда образовался необходимый комплект, я переправил шрифт тов. Михо Бочоридзе.

Примерно через год я переехал в Баку и начал работать в типографии ЦК, организованной Ладо Кецховели, я обнаружил там свой шрифт.

Из воспоминаний Ашота Хумаряна. Перевод с грузинского РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 214-215.

№ 44

Авель Енукидзе:

Товарищ Кецховели с расширением работы среди рабочих масс постоянно, при всяком разговоре, возвращался к мысли, что необходимо организовать маленькую нелегальную типографию или печатный станок […] Но главная помеха заключалась в том, что у нас не было никаких средств. Членские взносы, которые были нами установлены с первых же дней организации рабочих кружков, разумеется, не были бы достаточными для организации типографии. […]

И вот товарищ Кецховели начал изыскивать эти средства. Часть средств он добыл у своего брата, который, если не ошибаюсь, имел тогда небольшие лесные аренды на границе Персии. Товарищ Кецховели написал брату, прибегнув тут к некоторой хитрости. Он сообщил брату, что желает продолжать свое образование, намерен бросить всякую революционную работу и прибегает к его помощи. Вскоре он получил 200 рублей вместе с письмом, в котором брат высказывал удовольствие по поводу «благоразумия» Владимира. Сумма эта по тогдашним временам составляла целое состояние для нашей маленькой организации. Мы думали, что на 200 рублей нам удастся организовать заветное нам дело […]

Когда мы подсчитали, во что все это обойдется, то оказалось, что 200 рублей не хватало даже на то, чтобы выкупить станок. Поэтому я был командирован в Тифлис для переговоров с тамошними товарищами относительно средств. Я хорошо помню, как я встретился с двумя товарищами. Один из них был известный по всей Грузии Сильвестр Джибладзе, вождь тогдашней организации, а другой – молодой тогда член партии – товарищ Сталин, Коба или Сосо, как он тогда назывался. Я встретился с ними в трактире, в Тифлисе, около вокзала. После переговоров сначала они отказали мне в средствах на том основании, что тифлисская организация желала, чтобы все дело печатания находилось под ее контролем и руководством. Иначе, сказали они, нельзя рискнуть теми 100 или 150 рублями, которые я просил. Не имея прямых указаний от т. Кецховели относительно условий, я ничего не мог на это ответить, и мы расстались. Но до отъезда обратно в Баку я попытался кое-что получить от типографских рабочих, бывших членов кружка Ладо Кецховели. Они обещали мне к вечеру – ибо вечером я должен был снова   в Баку—достать до трех пудов шрифта и других материалов для станка. Что касается денег, то они сказали, что постараются их собрать среди своих товарищей […]

Когда, наконец, нам удалось в первой большой типографии дать первые оттиски некоторых вещей и продемонстрировать их перед тифлисской организацией, которая, надо сказать, очень недоверчиво относилась к нашим начинаниям в большом масштабе, то впечатление получилось громадное. И тогда же было решено всячески поддерживать нас людьми и материалом […]

Когда тифлисская организация согласилась поддержать средствами издание нелегального органа в Баку, возник другой спорный вопрос между нами и тифлисской организацией. Тифлисская организация настаивала на том, чтобы редакция органа целиком находилась в Тифлисе, а бакинской группе предлагалось технически выполнять все, что решит Тифлис. Такое предложение было решительно отклонено товарищем Кецховели и всей нашей редакционной группой. Чтобы уговорить Кецховели, тифлисцы командировали в Баку одного из своих влиятельных членов, личного друга т. Кецховели и будущего члена Государственной Думы Севериана Дждугели; долгие переговоры между Дждугели и нашей группой ни к чему не привели, и дело дошло до того, что Кецховели в очень резкой форме отклонил все легальные предложения тифлисцев и предложил Дждугели немедленно выехать обратно и передать тифлисским товарищам, что он отказывается от какой бы то ни было поддержки с их стороны, и если они будут настаивать и так ультимативно ставить вопросы о месте нахождения редакции, – отказывается иметь с ними какие бы то ни было отношения. Наша редакционная группа, имевшая связь через Гальперина с «Искрой», тоже отстаивала свое независимое от тифлисской организации существование и подчиняла себя директивам старой досъездовской «Искры».

Орган на грузинском языке был нами издан, и нет в Грузии ни одного рабочего, участника революционного движения в Грузии, который бы не читал газету «Брдзола».

Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 6-25.

№ 45

Ротмистр В. Н. Лавров:

Предположение о том, что подпольная типография, работающая на Закавказье, находится в г. Баку, первоначально возникло осенью прошлого 1901 года на основании ряда анонимных писем некоего «русского рабочего», указывавшего, что все прокламации, грузинский подпольный журнал «Брдзола» и стереотипные оттиски газеты «Искра» фабрикуются в г. Баку местным революционным кружком в своей собственной подпольной типографии, причем заведывающими этой типографией являются: разыскиваемый Владимир Кецховели (негласно-поднадзорный, служил одно время управляющим типографией Хеладзе в Тифлисе), скрывающийся под фамилией Демитрашвили, и его друг Абель[283] Енукидзе, служащий на заводе «Электрическая сила».

Так как указанные анонимные письма нашли себе косвенное подтверждение и в агентурных сведениях и по дознаниям, производившимся в гг. Баку и Тифлисе, – то в г. Баку и был подыскан агент-наборщик […]

5 июня [1902 г.] в 6 1/2 часов вечера Енукидзе, агент, Самчукашвили и какой-то железнодорожный служащий собрались в пустом вагоне на запасном пути […] рассуждали по поводу предполагаемой организации партии, согласно коей она должна подразделиться на четыре отдела: 1) распорядительный (общее руководство деятельностью, печать, развоз нелегальной литературы), 2) исполнительный (пропаганда), 3) экономический (касса) и 4) борцы (убийцы, девиз коих: «Всякая злая собака должна быть уничтожена»).

Из обзора наблюдения за Тифлисско-Бакинским революционным кружком, составленного начальником Тифлисского охранного отделения ротмистром В. Н. Лавровым [сентябрь 1902 г.]

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898 г. Д. 5. Ч. 52. Л. «А». Т 2. Л. 53_57.

№ 46

С. Ф. Медведева-Тер-Петросян:

Преподавателями его [Семена Тер-Петросяна][284] сделались горийцы (уроженцы родного Гори): И.Джугашвили (Сталин) и Вардаянц, принимавшие уже тогда участие в революционном движении. Пощупав своего нового ученика, они, особенно Сталин, постарались распропагандировать его: свели с новыми товарищами, познакомили с основами учения революционного марксизма и склоняли заняться партийной работой. […] В первых числах октября 1901 г. он вступил в партию и с этого времени всего себя без остатка отдал служению революции. […] Поводом к добродушному поддразниванию остальных товарищей был его неправильный русский язык. Однажды, исполняя какое-то поручение, он спросил: «Камо отнести?» (Вместо кому) – «Эх, ты, камо, камо», – рассмеялся Сталин. И с этого времени так и пошел он откликаться на прозвище Камо.

Медведева-Тер-Петросян С. Ф. Герой революции («Товарищ Камо»). М.; Л., 1925. С. 15-16.

№ 47

Заведующий Особым отделом Департамента полиции Л. А. Ратаев:

За последние два года в гор. Тифлисе наблюдается усиленное социал-демократическое движение, нашедшее себе поддержку среди местных инородцев-интеллигентов грузинского и армянского происхождения. Результаты преступной пропаганды проявлялись время от времени в устройстве рабочими сходок, стачек, забастовок, боевых касс, а в апреле сего года выразились даже вооруженным столкновением рабочих с полицией и войсками. Далее, в самое последнее время, проживающие в Тифлисе революционеры, не довольствуясь преступной пропагандой среди рабочих и туземцев, повели противоправительственную агитацию и среди расположенных в Тифлисе войск.

В Тифлисе, очевидно, действует вполне правильная и хорошо законспирированная организация, не поддающаяся обнаружению местных розыскных сил. Почти случайные и большею частью безрезультатные обыски и аресты не достигают цели и движение быстро продолжает расти.

Организация под именем «Тифлисского Комитета Российской Социал-демократической рабочей партии» выпускает гектографированные и печатные прокламации и несомненно располагает для воспроизведения таковых печатней, которой для полного расцвета, по-видимому, еще не достает только достаточного количества шрифта.

По поводу последних сентябрьских торжеств столетней годовщины присоединения Грузии, означенный Комитет и инородческие революционные группы выпустили целый ряд прокламаций на русском и грузинском языках. […] Кроме того, в Тифлисе в то же время явилась газета «Междоусобие»[285] на грузинском языке.

Докладная записка заведывающего Особым отделом Департамента полиции Л. А. Ратаева С. В. Зубатову, 8 октября 1901 г., № 3310

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898 г. Д. 5. Ч. 52. Л. «Б». Л. 1-2 об.

№ 48

Генерал Е. П. Дебиль:

27 октября 1901 года в субботу в духане Милани была сходка, на коей присутствовали рабочие: Моисей Шенгелия (он же приглашал на сходки вообще многих), Петр Скоробогатько, Алексей Никаноров, Леонтий Золотарев, Никифор Семенов и Сергей Старостенко, руководил сходкой интеллигент Иосиф Джугашвили […], последний говорил, что в деле рабочего движения русские совсем пали духом, что надо их поднять, повлияв на них путем агитации и распространения нелегальщины, стараться соединить все народности вместе, внушить всем о необходимости давать деньги в тайную кассу на борьбу с капитализмом и самодержавием; Семенов, Никаноров и Старостенко попали на эту сходку случайно, при чем Семенов возразил интеллигенту, что рабочие не ведут борьбы с самодержавием и для своего развития могут пользоваться легальной литературой; Никаноров и Старостенко заявили, что они не желают принимать никакого участия и просили оставить их в покое. Золотарев же, Скоробогатько и Шенгелия поддерживали интеллигента, как равно взгляды последнего поддержал и пришедший после его ухода рабочий Яков Кочетков. В заключение Иосиф Джугашвили обещал к следующей сходке выработать инструкцию.

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 5 июля 1902 г., № 3324

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 92 об. – 93а об. (подлинник).

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 82. Л. 2 (фотокопия).

№ 49

Прокурор Н.Серповский:

Шенгелия, служивший осенью 1901 года[286] столяром в вагонном цехе главных мастерских закавказских железных дорог, 28 октября того же года привел своих товарищей Сергея Старостенку, Никифора Семенова и Алексея Никанорова на происходившую в духане Милони на вокзальной улице тайную сходку, где «интеллигент», оказавшийся впоследствии Иосифом Джугашвили, доказывал необходимость «поднять» дух рабочих путем агитации и распространения нелегальных изданий; кроме того, по мнению названного оратора, нужно заботиться о слиянии всех народностей и вносить деньги в кассу на борьбу с капиталом и самодержавием.

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Н. Серповского по делу М. Г. Шенгелия[287], 18 апреля 1903 г.

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 11. 1902 г. Д. 127. Л. 11-12.

№ 50

Генерал Е. П. Дебиль:

В воскресенье 4 ноября 1901 года в доме по Елизаветинской улице была под руководством того же интеллигента сходка, на которой присутствовали рабочие: Леонтий Золотарев, Петр Скоробогатько, Михаил Гурешидзе и зазванный Скоробогатькой Сергей Старостенко. Там Джугашвили говорил в том же духе, как и 27 октября, причем Михаил Гурешидзе заявил, что прежде чем вести агитацию, надо подготовить к тому передовых рабочих; обещанной инструкции Джугашвили не принес, говоря, что не было времени написать ее, и обещал, что будет дан интеллигент для подготовки передовых рабочих, причем назвал какие-то фамилии лиц, к которым советовал обратиться.

В следующее воскресенье, 11 ноября 1901 года в д. №9 по Кубинской улице собралось до 25 человек, между которыми были интеллигенты Георгий Караджев, Василий Цабадзе, Иосиф Джугашвили, Севериан Джугели и Симон Джугели, а из рабочих Петр Скоробогатько и Михаил Гурешидзе, захватившие встретившегося им Сергея Старостенко, который пошел из любопытства, Ованес Унанов, Поликарп Мачарадзе, Георгий Нинуа, Георгий Чхеидзе, Захар Чодришвили, Аракел Окуашвили и др. Сходка эта имела целью избрание центрального комитета; сначала шел разговор вообще о постановке революционного дела, а затем по предложению Георгия Караджева выбрали новый центральный комитет; председателем был избран Василий Цабадзе, членами: Георгий Караджев, Севериан Джугели и Иосиф Джугашвили, из рабочих Захар Чодришвили, Аракел Окуашвили, кандидатами были выбраны Георгий Чхеидзе, Михаил Гурешидзе, Поликарп Мачарадзе и четвертый неизвестный по фамилии типографский рабочий (судя по приметам, Иустин Вадачкория). 18 ноября 1901 года было заседание комитета, на каковом было решено завести свою тайную типографию, при чем оказалось, что часть шрифта есть, а остальное было возложено приобрести на Чодрашвили и Окуашвили.

25 ноября 1901 года в доме Аракела Окуашвили в квартире рабочего Николая Ерикова было вновь заседание комитета, при чем из четырех выбранных интеллигентов не было Иосифа Джугашвили, который в промежуток между 11 и 25 ноября был комитетом командирован в гор. Батум (где впоследствии был арестован) с целью пропаганды; из членов рабочих были: Захар Чодрашвили и Аракел Окуашвили, кандидат Геогрий Чхеидзе, хозяин квартиры Николай Ериков и пришедший из любопытства Сергей Старостенко; там Захар Чодрашвили прочитал отчет тайной кассы, причем оказалось, что денег должно было быть 931 рубль, а фактически имелось 831 р. (800 р. по книжке сберегательной кассы и 31 рубль на руках), что сто рублей делись неизвестно куда и таковые было решено вывести фиктивно; там же было решено учредить контроль ежемесячно кассы, что было поручено Кораджеву и Цобадзе.

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 5 июля 1902 г., № 3324

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 92 об. – 93а об. (подлинник).

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 82. Л. 2-4 (фотокопия).

№ 51

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

На рабочую кассу при каждой получке жалованья собираются деньги в размере 2 коп. с каждого заработанного рубля […]

Однажды в порыве раздражения Джибладзе высказался, что по вопросу об организованной ими кассе происходят постоянные недоразумения: грузины не доверяют русским, которые хотят забрать кассу в свое ведение, а русские – грузинам.

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовского по делу В.К. Курнатовского и др., 30 ноября 1902 г.

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 10. 1901 г. Д. 124. Л. 87 об., 89.

№ 52

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

Кассою раньше распоряжался Захар Чадрашвили, но ввиду возникших недоразумений относительно расходования сумм интеллигенты сами взялись заведывать кассою.

Из записки товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовского о Тифлисском кружке РСДРП, 24 июня 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 9 (подлинник).

№ 53

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

После ликвидации в прошлом 1901 году нескольких отдельных кружков, оставшиеся случайно неизвестными социал-демократы из интеллигентов и рабочих стали постоянно сгруппировываться и осенью того же года образовали тайное сообщество, которое, судя по печати, получило название «Тифлисский кружок Российской социал-демократической рабочей партии». Сообщество это в период времени с октября 1901 года по февраль месяц 1902 года под руководством интеллигентов Иосифа Джугашвили, Георгия Караджева, Василия Цобадзе и Северьяна Джугели, систематически устраивало в разных местах г. Тифлиса сходки, на коих участвовали рабочие: Никаноров, Скоробогатько, Шенгелия, Кочетков, Золотарев, Гурешидзе, Унанов, Окуашвили, Чхеидзе, Чадрашвили, Мачарадзе, Семенов, Мегрелидзе и многие другие. На одном из этих собраний, происходившем 11 ноября на Авлабаре, в интересах объединения руководства деятельностью Тифлисского социал-демократического кружка, избран был «Центральный комитет», на который было возложено: а) заботиться о развитии передовых рабочих, которые могли бы образовывать отдельные кружки без интеллигентов, б) доставлять рабочим нелегальную литературу и прокламации, в) распоряжаться выдачею пособий из рабочей кассы и г) озаботиться устройством тайной типографии. Председателем комитета был избран Цибадзе, а членами были назначены вышеназванные интеллигенты и несколько рабочих, в числе коих находились Иустин Водочкария, Окуашвили, Чхеидзе и Чадрашвили; последние двое заведывали кассою и устройством типографии. После того центральный комитет несколько раз назначал заседания, на коих порешено было издавать газету «Летучий рабочий листок», с назначением Караджева редактором этой газеты, установлен контроль над кассою, признано полезным устроить занятия с рабочими, чтобы выработать из них передовых для замены интеллигентов, предположено было ввести военную организацию, состоящую в том, что передовые рабочие должны подчиняться одному лицу, руководящему кружком, и иметь в своем заведывании по 10 простых рабочих, которые должны относиться к ним, как рядовые к унтер-офицерам, и наконец, обращено было внимание на то, что рабочие, добиваясь 8-часовой работы и увеличения заработной платы, не хотят примкнуть к революционному движению, почему признано необходимым внушать им, что только путем революции можно добиться желаемого. По плану центрального комитета стали образовываться отдельные кружки; таких кружков было три: два железнодорожные и один городской. Первые два кружка были организованы рабочими Скоробогатько и Кочетковым и в одном из них интеллигентами-руководителями были Георгий Чхеидзе и потом Ясон Мегрелидзе, а во втором – Анна Краснова; в городском же кружке участвовали рабочие Водочкария, Аробелидзе, Чичуа и др. под руководством интеллигента Вардоньянца.

Из записки товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовского о Тифлисском кружке РСДРП, 24 июня 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 5-6 (подлинник).

Глава 4. Батум, 1902-1903 годы

Батум в начале XX в. был еще сравнительно небольшим городом, но уже важным промышленным центром. Прежде всего это был основной порт, через который вывозилась морем бакинская нефть. С Баку он был связан железной дорогой, а также только что (в 1900 г.) построенным первым в Российской империи нефтепроводом, тогда именовавшимся «керосинопроводом». В Батуме развивалась промышленность очистки нефти, неподалеку находились марганцевые рудники, экспорт марганца шел также через Батумский порт.

В Батуме имелась интеллигенция, в том числе социал-демократическая. В документах фигурируют имена Карло Чхеидзе, Исидора Рамишвили, Анны и Григора Согоровых, Михаила Каландадзе, Антона Гвасамия, Георгия Уратадзе. В интересующее нас время в Батуме лечился страдавший чахоткой Александр Цулукидзе, энергичный революционер, вскоре ставший одним из большевистских лидеров на Кавказе, но скончавшийся летом 1905 г. Чхеидзе и Рамишвили были месамедасистами, а батумский социал-демократический кружок был впервые сорганизован в 1896 г. теми же И. Лузиным и И. Франчески, которые стояли у истоков тифлисской организации. В отличие от Иосифа Джугашвили эти люди занимали довольно прочное положение в местном обществе: И. Рамишвили был учителем, а Н. С.Чхеидзе в течение десяти лет (1892-1902) был гласным батумской городской думы, членом городской управы, а в 1902-1905 гг. инспектором муниципальной больницы. Позднее в большевистской печати батумских интеллигентов стали именовать меньшевиками, но ими они стали позднее, для 1902 г. это анахронизм.

За год или два до описываемого момента эта интеллигенция организовала легальную воскресную школу (или кружок) для рабочих, где преподавали социологию, историю культуры, естествознание.[288] Устроилась школа в доме Согоровых, в роли преподавателей выступали Чхеидзе, Рамишвили, А. Цулукидзе, Н. Джакели и др. [289] Среди руководивших школой интеллигентов преобладали сторонники легальных методов работы, поэтому пропаганда в школе если и велась, то весьма осторожно. По воспоминаниям одного из рабочих, «в этой воскресной школе нас обучали грамоте и рассказывали нам о мироздании: какова форма земли, как земля движется вокруг своей оси и солнца, как далеко отстоят от земли луна и солнце, что такое планета и т. д.» (см. док. 4).

В Батуме обосновались несколько высланных из Тифлиса после забастовок 1900 г. рабочих – Константин (Коция) Канделаки, Котэ Каландаров, Влас Мгеладзе. Летом 1901 г. вокруг них стал складываться рабочий кружок. Таким образом, Сосо Джугашвили приехал не на пустое место, и утверждать, что «до товарища Сталина в Батуме не было никакой рабочей социал-демократической организации»[290], не совсем верно.

В Батуме Иосиф Джугашвили с самого начала держался как опытный и целеустремленный агитатор. Он быстро наладил связи с передовыми рабочими, нашел среди них убежденных и энергичных помощников.

Вроде бы было логично, если бы Джугашвили влился в среду местных интеллигентов социал-демократов. Но нет, он избегал их общества и поначалу даже знакомиться с ними отказывался (см. док. 5). В небольшом городе встречи и контакты немногочисленных образованных людей казались неизбежными, однако не похоже, чтобы Джугашвили водил с ними дружбу. Он предпочитал держаться общества доверенных приятелей-рабочих – Константина (Коция) Канделаки, Сильвестра Тодрии, Котэ Каландарова, братьев Дарахвелидзе, семейства Ломджария.

Нетрудно догадаться, почему Иосиф Джугашвили выбрал себе таких товарищей. Войди он в интеллигентный круг, он бы снова, как три года назад в Тифлисе, очутился на вторых ролях. Он выбрал иную тактику, отнесся к ним как к соперникам, сделал ставку на сближение с рабочими и оттеснение их от местной интеллигентной публики[291].

В разговорах с рабочими он энергично и не без успеха повел нападки на воскресную школу. Воспоминания Сильвестра Тодрии донесли до нас примечательную реплику Сосо:

«– Чему учат вас в воскресной школе?

И когда я ответил, что там объясняют, как движется солнце, он с улыбкой сказал:

– Слушай! Солнце, не бойся, не собьется с пути. А вот ты учись, как должно двигаться революционное дело, и помоги мне устроить маленькую нелегальную типографию» (см. док. 3).

Джугашвили одной ироничной фразой обесценивает любые просветительские усилия вообще, переключая внимание собеседника на цели, кажущиеся близкими и практичными. Представляется, что этот эпизод приоткрывает нам секрет успеха Джугашвили в малограмотной рабочей аудитории: соблазн примитивизации, простых рецептов, к тому же обрамленных грубоватым остроумием. И вот уже слушатели вечерней школы вспоминают, что занятия были скучными, сетуют, что преподаватели не касались политики (см. док. 8), с нескрываемым презрением отмечают, что «учили нас одной лишь географии, астрономии» (см. док. 19). А ведь говоривший это И. Дарахвелидзе был одним из первых энтузиастов школы и нанял для нее комнату!

Впрочем, оппоненты – будущие меньшевики – отыгрались, пустив сплетни, будто в Тифлисе Джугашвили исключили из организации за систематическое интриганство[292].

Но почему все-таки он перебрался из Тифлиса именно в Батум? Излюбленным местом миграции провалившихся нелегалов был Баку, там работали приятели и товарищи Сосо, там была гораздо более развитая организация. Только ли надобность охватить пропагандой растущий пролетарский Батум послужила причиной переезда туда? Уместно сопоставить ряд обстоятельств, до сих пор совершенно ускользавших от внимания сталинских биографов.

Летом 1901 г. Иосиф Джугашвили от лица Тифлисского комитета вел переговоры с В. Кецховели и А. Енукидзе об организации в Баку подпольной типографии. Типография эта была не рядовым печатным станком для выпуска листовок и даже не ограничивалась изданием газеты «Брздола». Она имела непосредственное отношение к выпуску «Искры». Весной 1901 г. бакинцы сообщили В. И. Ленину свой план: печатать здесь с матриц ту часть тиража газеты, которая предназначалась для распространения по Закавказью и южным русским губерниям, Поволжью и даже Уралу. Типография «Нина» заработала летом того же года, а в октябре-ноябре из редакции «Искры» были посланы первые матрицы газеты (№ 9 и 10) для печати в Баку[293]. Все, что было связано с общерусской газетой, конспирировалось особенно тщательно и было известно самому узкому кругу партийцев. «Нина» работала для центральной организации, и Бакинский комитет типографию не контролировал, более того, не все члены комитета о ней знали. Может быть, кстати, отчасти оттого и произошли разногласия с тифлисцами по поводу ее финансирования: вполне возможно, что о главной задаче – печати «Искры» – тифлисцам не рассказали. Исследователи истории «Искры», говоря о росте числа групп содействия газете в первой половине 1901 г., занимавшихся в первую очередь транспортировкой тиражей, отмечают появление астраханской и бакинской групп «Искры» – но не тифлисской[294]. Активнейшую роль в работе бакинской группы «Искры» играли В. Кецховели, Л. Е. Гальперин, А. Енукидзе, руководил ею Л. Б. Красин. Красин, талантливый инженер, возглавлял тогда вместе со своим многолетним товарищем и единомышленником Р. Э. Классоном строительство в Баку электростанции «Электросила» для электрификации нефтепромыслов. Красин пользовался электростанцией и своим служебным положением для прикрытия революционной деятельности.

Одновременно в мае того же 1901 г. была налажена транспортировка напечатанного за границей тиража «Искры» через несколько приграничных пунктов, одним из которых был Баку. В Баку группой доставки являлись те же подпольщики, которые занимались типографией: Ладо Кецховели, Л. Гальперин, Н. Козеренко[295], Л.Б.Красин. «Держал границу», то есть отвечал за маршруты и доставку, Кецховели. С весны 1901 г. заработал маршрут через Персию: Берлин – Вена – Тавриз, русскую границу переходили по знакомым местным жителям горным тропам, пачки газет везли на ослах в корзинах и хурджинах, маскируя фруктами и другими обычными туземными грузами. Этот маршрут был весьма надежным и безопасным в плане уверенного перехода границы, но чрезвычайно медленным. Поэтому к концу 1901 г. бакинской искровской группой был придуман и организован второй маршрут. Части тиража грузили в Марселе на пароходы французских обществ «Пакэ и Ко» и «Морской гонец» и морем доставляли прямо в Батум, оттуда сушей, по железной дороге перевозили в Баку, на главный склад, устроенный в помещении «Электросилы». Перегружали еще в море: упакованные в непроницаемые пакеты пачки газет сбрасывали с судна и подбирали, подплыв на лодке. Французские моряки, очевидно, получали плату за доставку контрабанды. За действие этого маршрута отвечал тот же Ладо Кецховели; по данным составителей хроники рабочего движения в России, морской маршрут действовал не параллельно горному, но сменил его. Обсуждать батумский маршрут начали еще в мае 1901 г., первый транспорт прошел в начале ноября, следующий – 20 ноября[296].

И вот что удивительно: нигде, ни в историко-партийной литературе, ни в воспоминаниях, не находится имен тех партийцев, кто встречал «Искру» в Батуме и организовывал ее отправку дальше, в Баку. Некоторые авторы сообщают, что бакинские организаторы – Кецховели, Красин, Козеренко – каждый раз при известии об отправлении груза выезжали сами в Батум, чтобы его встретить[297]. Это может выглядеть правдоподобно, если учитывать только то обстоятельство, что транспорты не были частыми; однако для приема и переправки дальше нелегального груза неизбежно нужны были прочные конспиративные связи на месте, а это возвращает нас к вопросу о батумских участниках нелегальной цепочки. Составители хроники рабочего движения в России указывают, что в Батуме группой по доставке «Искры» руководил А. С. Енукидзе, опираясь, видимо, на его собственные воспоминания. Однако он также обитал в Баку и занимался там типографией, в Батуме он мог бывать лишь наездами. Енукидзе рассказал, что ездил в Батум встречать первый транспорт «Искры», причем Чхеидзе свел его с конторщиком пароходной компании, который и помог получить нелегальный груз, но Енукидзе отнес это событие к началу марта 1902 г.[298] При общей ненадежности его датировок все же странно, если он ошибся в описании сезона, ведь он подплывал ночью в лодке к пароходу, погода должна была запечатлеться в его памяти. Если дело было в марте, то это был отнюдь не первый груз, более того, весной, когда заработала «Нина», значение батумского маршрута упало.

Никого из сотоварищей Кецховели осенью 1901 г. в Батуме не было. Лечившийся там А. Цулукидзе как раз осенью переехал с семьей из Батума в Кутаис[299] И именно в это время в Батум перебрался главный герой нашего повествования, причем его внезапное перемещение хронологически совпадает с приходом второго транспорта «Искры». Первый мог быть получен кем-то другим, но не исключено, что и Джугашвили выезжал в Батум на время, прежде чем обосноваться там совсем.

Мог ли его переезд быть связан с нуждой иметь в Батуме своего человека для транспортировки газеты? Это выглядит логично, учитывая, что Сосо был дружен с Кецховели, обсуждал с ним вопросы нелегальной печати, сам занимался организацией типографии в Тифлисе. Он был вполне подходящей фигурой. Если Джугашвили действительно отправился в Батум для устройства маршрута «Искры», то для непосвященных товарищей в Тифлисе он должен был придумать правдоподобное объяснение, каковым и стало опасение провала и ареста.

Однако ни разу в сталинской биографии не было упомянуто его участие в доставке «Искры», хотя этот факт мог бы украсить его жизнеописание и поддержать образ верного ленинского сподвижника. Вместо этого наблюдается двойное умолчание: и в сталинской биографии, и в истории «Искры»[300]. Никто из мемуаристов, рассказывавших о Сталине в Батуме, не обмолвился ни словом об искровских делах, но это не столь удивительно, рабочие приятели Сосо по Батуму об этом в силу особой конспирации могли не знать. Впрочем, не один же человек принимал груз с пароходов и передавал дальше, кто-то должен был ему помогать.

Отмеченные неясности и противоречия легко могут найти объяснение, если допустить, что искровская деятельность Джугашвили в Батуме сложилась так, что он никак не мог ею гордиться. И здесь следует вспомнить неприязнь к нему в позднейшие годы бакинских большевиков, постаравшихся в середине 1920-х гг. вычеркнуть его имя из истории Бакинского комитета, и смутно припоминаемые ныне здравствующими многоопытными исследователями слухи, что конфликт возник не то из-за доставки «Искры», не то вокруг бакинской типографии[301].

Быть может, Джугашвили провалил работу по доставке «Искры», вместо этого увлекшись организацией стачек и беспорядков в Батуме? Это остается не более чем предположением, поскольку источники не дают никаких прямых свидетельств о связи между появлением Джугашвили в Батуме и началом транспортировки «Искры» через этот город. Неизвестно, кто занимался этим в Батуме и неизвестно, действительно ли Сталин был к этому причастен. Достоверным можно считать то, что он энергично развивал связи с рабочими, устраивал кружки, призывал к забастовкам.

В Батуме, как и прежде в Тифлисе, Сосо располагал к себе рабочих несходством с интеллигентом, простотой, бытовой непритязательностью. Он легко находил с ними общий язык (что интеллигентную публику затрудняло, см. док. 9), делил с ними жилье, быстро освоился в их обществе. Перебравшись из Тифлиса между 11 и 25 ноября, к новому году стал уже своим и предложил вместе встретить праздник. Судя по рассказам участников, новогодняя вечеринка удалась, шутки Сосо «вызывали взрывы смеха», при этом вино по его просьбе пили умеренно (см. док. 13, 14).

Официальная версия сталинского жизнеописания утверждает, что под видом празднования Нового года состоялась конференция представителей социал-демократических кружков, на которой оформилась батумская организация. Воспоминания участников «конференции» вряд ли это подтверждают, однако конференция социал-демократических кружков, приведшая к созданию местного комитета РСДРП, по-видимому, действительно имела место между 31 декабря 1901 г. и 13 января 1902 г.[302]

В Батуме рабочие также платили в кассу организации членские взносы, причем тарифы возросли. По сведению местных жандармов, рабочие платили не две, как в Тифлисе, а две с половиной копейки с каждого заработанного рубля (см. док. 62).

Жил Сосо в Батуме на квартирах товарищей-рабочих, сначала у К. Каландарова, затем у Ломджарии, братьев Дарахвелидзе, избегая попадаться полиции на глаза. Поводом съехать от Каландарова было соседство околоточного надзирателя (см. док. 16). На какие средства он существовал в это время? А. В. Островский со ссылкой на воспоминания К. Канделаки, с которыми ему удалось ознакомиться в еще не прекратившем своего существования Грузинском филиале ИМЛ (ГФ ИМЛ), сообщает, что Е. С. Согорова обещала Джугашвили материальную помощь[303]. Впрочем, далее Островский предлагает понимать фразу из жандармского донесения о том, что Джугашвили «был поддержан» местными социал-демократами, именно в смысле финансовой помощи.[304] Это представляется явной натяжкой. Тем более что нужда в такой поддержке скоро миновала: перед новым годом один из рабочих помог Сосо устроиться работать на склад досок завода Ротшильда с окладом 1 р. 20 коп. в день (около 35 руб. в месяц).[305]

В середине января 1902 г. он снова побывал ненадолго в Тифлисе. По воспоминаниям рабочих, ездил за деталями типографского станка, чтобы печатать в Батуме листовки (см. док. 21-25). По сведениям полиции, он получил в Тифлисе несколько нелегальных брошюр для распространения на новом месте (см. док. 17, 18). Полицейское донесение подтверждает, что нелегальная литература передавалась за плату, в Батум было отправлено брошюр на 14 руб. 5 коп. Из этого вроде бы вытекает, что и распространялась она затем среди рабочих-читателей не безвозмездно. Примерно тогда же, во время одного из кратких визитов в Тифлис, произошло знакомство Сосо с Суреном Спандаряном, который занимался устройством нелегальной печати, пользуясь тем, что его отец был издателем армянского журнала и владельцем типографии в Тифлисе. Возможно, от Спандаряна Джугашвили получил тогда же или несколько позже шрифты и другие принадлежности для батумской подпольной типографии [306].

О том, что в Батуме в первые же месяцы пребывания там Джугашвили было налажено печатание листовок, рассказывают многие рабочие. Однако ни одного образца бакинских листовок, относящегося к тому периоду, не обнаружено[307]. Самая ранняя из известных листовок появилась утром 13 марта (см. док. 47) после знаменитой демонстрации. В принципе, найдя листовку, местные жандармы должны были доложить о ней в Петербург, таким образом она попадала в дела Департамента полиции. Начальник Кутаисского ГЖУ генерал Стопчанский 29 апреля 1902 г. в донесении в департамент утверждал, что «все грузинские прокламации печатаются в гор. Тифлисе, а оттуда привозятся в гор. Батум» (см. док. 62). А по сведениям прокурора Кутаисского окружного суда, первые прокламации были разбросаны по Батуму 28 марта, причем перед этим Джугашвили и Канделаки ездили в Тифлис, откуда, видимо, и привезли листовки (см. док. 61). Или изобильное изготовление листовок, о котором говорят мемуаристы, было преувеличением, или же батумские жандармы исполняли свои обязанности из рук вон плохо, что также очень вероятно.

Воспоминания батумских рабочих дают понять в общих чертах, какую пропаганду вел среди них Сосо. Хотя их рассказы слишком уж соответствуют официальной сталиниане и потому могли бы вызвать сомнение, им находится неожиданное подтверждение в книге Г. Уратадзе, который во многих отношениях также был не заслуживающим большого доверия мемуаристом. Но совпадение в данном случае симптоматично. Георгий Уратадзе в 1901-1902 гг. в Батуме не был, но некоторое время спустя, вернувшись в родное гурийское село Ланчхуты (из того же села происходил, кстати, и Ной Жордания), где позднее организовал крестьянские выступления, застал там высланных из Батума за участие в беспорядках местных уроженцев. Среди односельчан они были прозваны «батумскими рабочими» и удивили молодого радикала Уратадзе зрелой и во многом для него самого новой политической позицией: сосредоточенность на политической, а не на экономической борьбе, уверенность в том, что именно пролетариат является главной силой революции (см. док. 7). Уратадзе в ту пору главной революционной силой почитал студенчество, таким образом, «батумские рабочие» сыграли роль в его собственном становлении как социал-демократа. Конечно же, за разговорами «батумских рабочих» просматривается узнаваемый почерк Сосо Джугашвили. Который, таким образом, косвенно оказался наставником и для Уратадзе, чего последний, конечно же, решительно не признавал.

Из переданных Уратадзе разговоров «батумских рабочих», между прочим, можно понять и еще одну причину успеха Сосо как пропагандиста: убеждая рабочих в том, что именно они являются главной движущей силой революции, он (как и подобные ему агитаторы) пробуждал в слушателях своеобразное чувство сословного превосходства. Такое самосознание было притягательным, психологически заманчивым и комфортным настолько, что, вероятно, для многих искупало неизбежно следующие неудобства из-за конфликтов с властями.

Вместе с тем отметим еще упоминаемые рабочими мемуаристами призывы Джугашвили вести революционную агитацию среди крестьян. Эта, казалось бы, банальная вещь в тот момент и в том месте банальностью не являлась. Г. Уратадзе, излагая предысторию гурийских волнений, утверждал, что, обнаружив возможность поднять крестьян на борьбу (главным образом экономическую), обратился за помощью к авторитетным тогда социал-демократам – Н. С. Чхеидзе (будущему меньшевику) и М.Г. Цхакая (будущему большевику). Однако те отказались иметь дело с крестьянским движением, ссылаясь на марксистскую догму о мелкобуржуазности крестьянства.[308] Такие взгляды, если верить Уратадзе, господствовали тогда среди грузинских марксистов. Они осознали возможность использовать бунтарский потенциал крестьянства несколько лет спустя, и в немалой мере под впечатлением как раз от событий в Гурии. Но Иосиф Джугашвили подобному доктринерству был чужд, быть может, из-за слабого знакомства с теорией. По свидетельству Г. Елисабедашвили и О.Гургенидзе (см. док. 6, 26), уже в начале 1902 г. он призывал вести пропаганду среди крестьян, используя связи пришедших на заработки в город рабочих с односельчанами. Из описанных Уратадзе разговоров «батумских рабочих» вытекает, что они как раз и вели такую пропаганду, вернувшись в родные села. А вскоре после батумских событий Сосо подбил своих сторонников на устройство демонстрации в деревне, для чего выбрали село Кулаши неподалеку от Батума, где ожидался наплыв народа на храмовый праздник (см. док. 52).

Хотя в Тифлисе Джугашвили жил на нелегальном положении, а поводом для переезда была опасность ареста, в Батуме он поселился, по-видимому, под собственной фамилией и даже устроился на работу. Нет никаких сведений о его подложных фамилиях в это время, а после ареста жандармам не пришлось заниматься выяснением его личности: он сразу назвался горийским жителем Иосифом Джугашвили (см. док. 58). И если приемы конспирации, описываемые батумскими рабочими, выглядели по-прежнему довольно наивно, то в главном Джугашвили преуспел: когда начались беспорядки, жандармы, как видно из документов, не имели представления о том, где искать основных подстрекателей. Объяснялось это не только ловкостью Сосо, но и скверным уровнем работы полицейских чинов Кутаисского губернского управления. Чего стоит, например, донесение, что наблюдавший за ночной сходкой на кладбище агент «за темнотою ночи» не рассмотрел вожаков, а «ввиду слабого знания грузинского языка – не мог в точности объяснить, о чем шла беседа» (см. док. 31).

Несколько позднее, добыв необходимые сведения, в полиции утверждали, что Джугашвили среди своих сторонников был известен как «учитель рабочих», а его ближайший соратник К. Канделаки звался «помощником учителя» (см. док. 62). Фраза эта, будто предвосхищающая будущие дифирамбы Сталину, содержится в документе из дела Департамента полиции, в подлинности которого нет оснований сомневаться. К тому же последовавшие события в Батуме продемонстрировали, каким действительно большим влиянием пользовался И. В. Джугашвили среди попавших в сферу его агитации рабочих.

Здесь уместно обратить внимание на общую динамику рабочих выступлений в Батуме. Тщательным образом собранная хроника событий второй половины 1890-х гг. вообще не содержит упоминаний об этом городе. Впервые Батум встречается в хронике рабочего движения за 1900 г., причем только и исключительно в связи с вышеупомянутой легальной воскресной школой. 1901 год также ничем не был отмечен вплоть до самого его конца, когда в Батуме появился Джугашвили. Зато вскоре после того, как он развернул свою деятельность, в городе произошли одно за другим два крупных выступления рабочих (на заводах Ротшильда и Манташева), и в обоих случаях мемуаристы указывают на его к ним причастность. Затем разразились и знаменитые батумские события – стачка, демонстрация, длительная забастовка на заводе Ротшильда и каскад более кратковременных забастовок и стачек на других заводах, которые, как расходящиеся круги, весь год тревожили Батум, не прекратились и позднее. Резкий, даже взрывной (а никак не постепенный) рост рабочих выступлений в Батуме на рубеже 1901 и 1902 гг. отчасти, конечно, находился в связи с общим развитием пролетарского движения по стране. Но его нельзя также не соотнести с появлением в городе энергичного организатора и агитатора Джугашвили и нескольких высланных из Тифлиса рабочих, ставших «помощниками учителя». Снова приходится констатировать, что практиковавшиеся властями высылки революционного элемента из столиц и крупных городов приводили к инфицированию им все новых и новых локусов.

Началось с волнения рабочих завода Ротшильда 31 декабря. Несколько сотен рабочих керосино-нефтяного завода явились к директору с требованием оплатить им участие в тушении пожара на заводе 7 декабря. Толпа шумела, свистела, пела, плясала. Сначала получили отказ, но 2 января требование было удовлетворено и рабочие получили по два рубля[309]. Это был тот самый завод, на который в конце декабря устроился работать Иосиф Джугашвили[310], и мемуаристы утверждали, что заявить требования об оплате тушения пожара рабочих побудил он (см. док. 12). Получается, что, устроившись на склад, Джугашвили застал рабочих, возмущенных недавним несправедливым отказом в компенсации, и уговорил их настойчивее предъявить претензии.

Затем последовали события на заводе нефтепромышленного и торгового общества «А. И. Манташев и Кº». По воспоминаниям Д.Вадачкория, рабочие требовали прекратить ночные работы, дать один выходной день в неделю и обращаться с ними вежливо. Заводская администрация отказала, началась забастовка, в ходе которой по предложению Сосо были добавлены требования вернуть взысканные штрафные суммы, увеличить зарплату и оплатить время забастовки. Через десять дней забастовщики одержали победу (см. док. 20). Точных дат мемуаристы не приводят, но, очевидно, имеется в виду стачка рабочих бидонного и нефтеперегонного отделений жестяночно-ящичного завода общества Манташева 31 января – 18 февраля 1902 г. В стачке участвовало 155 рабочих из 654 трудившихся на заводе, началась она из-за увольнения одного из рабочих. Требовали отстранить от должности заведующего за грубое обращение с рабочими, отменить штрафы за брак и сверхурочные работы, поднять заработную плату до уровня других заводов. В результате требования были удовлетворены, но затем 53 рабочих были арестованы и около ста высланы из города[311].

Следует отметить немаловажное обстоятельство: о забастовке написали в «Искре», причем дважды. В №18 за 10 марта сообщалось о стачке 5-18 февраля на заводах Ротшильда, Манташева, Тер-Акопова[312], в № 20 за 1 мая – на заводе Манташева 31 января – 18 февраля. Судя по тому, что составители «Хроники рабочего движения» не нашли подтверждения первому эпизоду в архивных документах официального происхождения, имела место все-таки одна забастовка и только на заводе Манташева. Таким образом, «Искра» приплюсовала к участникам стачки два завода, которые в тот раз не бастовали, кроме того, она указала преувеличенную численность как забастовщиков на заводе Манташева – около 400 рабочих, так и арестованных—около 100 вместо официально числившихся 53. В принципе, конечно, заводская администрация и полиция могли быть заинтересованы в занижении количества бастовавших. Но, как правило, данные о числе арестованных в полицейских отчетах приводятся весьма аккуратно. Равным образом очевидно, что революционерам было выгодно преувеличить масштаб и беспорядков, и репрессий. Появление в «Искре» заметок о Батуме подтверждает, что у местных социал-демократов существовал канал связи с редакцией. Вероятным связующим звеном был Джугашвили. Следовательно, он первый, кого мы вправе заподозрить в намеренном преувеличении размаха батумских забастовок перед партийными читателями, да и руководством партии.

Между тем, пока длилась забастовка на заводе Манташева, в Тифлисе 15 февраля произошли аресты, которые начальник местного Губернского жандармского управления генерал Дебиль объявил ликвидацией Тифлисского комитета РСДРП. В тот день во время заседания комитета на квартире Захара Чодришвили были арестованы он сам, Георгий Чхеидзе, Калистрат Гогуа и Аракел Окуашвили. На самом деле половина членов комитета осталась на свободе, а Тифлисское розыскное отделение на этой операции потеряло двоих тайных агентов, которых не могло больше использовать. Тем не менее Тифлисскому комитету был нанесен серьезный удар.

Джугашвили пока избежал ареста, но мог опасаться, что ненадолго. Он лишился товарищей, по-видимому, склонных его поддерживать. Невозможно судить, ослабило это его позиции в партии или же, напротив, как минувшей весной, открыло дорогу к повышению его влияния. Мы знаем только, что в конце февраля он ездил в Тифлис и привез оттуда типографское оборудование и шрифт. Быть может, таким образом он ликвидировал тифлисскую типографию, оставшуюся без хозяев. По воспоминаниям Я.Куридзе, из Тифлиса Сосо вернулся «без усов и бороды», то есть принял меры, дабы остаться неузнанным (см. док. 28).

Тем временем в Батуме неожиданно начались масштабные события. 26 февраля управляющий керосино-нефтяного завода Ротшильда объявил о грядущем увольнении почти половины рабочих – 389 человек из 900. Они должны были быть уволены через две недели, к 12 марта, «за сокращением работ». Мемуаристы вслед за социал-демократическими агитаторами подавали это как пример возмутительного беззакония и попрания прав пролетариата, того же придерживались и советские авторы. Однако на самом деле ничего необычайного в таком действии не было, в ту пору большинство нефтяных заводов работали по мере наличия заказов. При поступлении заказа на определенный объем нефти завод нанимал рабочих для его выполнения, затем по окончании работ их рассчитывал. В основном это были неквалифицированные чернорабочие из местных крестьян, приходивших на заработки. Таким образом, управляющий заводом Ротшильда совершил вполне рутинную процедуру, причем корректно предупредил рабочих за две недели. Но распропагандированные уже своим «учителем» рабочие усмотрели здесь повод для протеста. На следующий день, 27 февраля, все рабочие завода забастовали, требуя вернуть уволенных. Возвратившийся как раз в Батум Иосиф Джугашвили их инициативу полностью одобрил и посоветовал добавить требование об оплате дней забастовки (мемуарист передал его слова: «Они напуганы и заплатят» (см. док. 28)). В последующие дни его советы рабочим были направлены на обострение ситуации.

Для местных властей всякие забастовки были в новинку, тем более они не были готовы к крупным акциям, и в действиях их угадывается растерянность. Кутаисский военный губернатор генерал-майор Смагин попытался вмешаться в конфликт и трижды – 28 февраля, 1 и 2 марта – назначал встречу недовольных рабочих с фабричным инспектором в присутствии своего помощника полковника Дрягина. Рабочие не явились. 2 марта Смагин прибыл в Батум лично, на следующий день удалось наконец собрать около 400 забастовщиков для встречи с губернатором (см. док. 27). Толку из этого не вышло. Смагин выслушал требования бастовавших, счел их незаконными и предложил немедленно выйти на работу. В воспоминаниях одного из них находим примечательный разговор. «Я описал губернатору невыносимое положение рабочих, их нужду и в конце произнес следующие слова товарища Сосо: „Сегодня заводские лошади не работают, но их все же кормят. Неужели человек не достоин того же отношения, что и лошади?“ На это губернатор возразил: „Где это видано, чтобы рабочий не работал, а жалованье все-таки получал?“ Я ему ответил: „Так было после того, как сгорел Путиловский завод. До тех пор, пока завод не был вновь выстроен, рабочие получали половину своей зарплаты“» (см. док. 29). Вооружил рабочих этим аргументом скорее всего также Иосиф Джугашвили[313]. Почти четыре месяца спустя, после тянувшейся все это время забастовки, рабочие, ощутив наконец некоторые сомнения, стали наводить справки об основательности своих требований. Среди прочих они обратились за разъяснениями к. жандармскому ротмистру Джакели. Из беседы с ними ротмистр заключил, что «рабочие неправильно поняли новый фабричный устав, так как они утверждали, что даже если вследствие забастовки завод не работает, что завод и тогда будто бы должен платить рабочим жалованье» (см. док. 70). Вряд ли мы сильно ошибемся, если предположим, что автором передергивания в толковании закона был все тот же «учитель рабочих».

Неудивительно, что абсурдные соображения насчет неработающих лошадей губернатора не убедили. Переговоры провалились. Следующей ночью Сосо собрал сходку на кладбище, призывал продолжать борьбу с угнетателями (см. док. 30). Именно там отличился блистательной некомпетентностью осведомитель жандармского управления: темнота помешала ему рассмотреть собравшихся, а незнание грузинского языка – выяснить, о чем шла речь (см. док. 31).

Джугашвили взял курс на организацию крупной уличной демонстрации. Какое значение он придавал акции такого рода, мы узнаем из его статьи, опубликованной за несколько месяцев до описываемых событий, в ноябре-декабре 1901 г. в №2-3 нелегальной газеты «Брдзола»: «Уличная демонстрация интересна тем, что она быстро вовлекает в движение большую массу населения, сразу знакомит ее с нашими требованиями и создает ту благоприятную широкую почву, на которой мы смело можем сеять семена социалистических идей и политической свободы». Начало вполне в русле обыкновенной революционной риторики, провозглашающей стремление к гражданским свободам, но вот далее следует весьма любопытное пояснение эффективности демонстрации: «Нагайка уже не может разобрать, где кончается простой „любопытствующий“ и где начинается „бунтовщик“. Теперь нагайка, соблюдая „полное демократическое равенство", не различая пола, возраста и даже сословия, разгуливает по спинам и тех и других. Этим нагайка оказывает нам большую услугу, ускоряя революционизирование „любопытствующего“». Угроза же властей, что они не остановятся ни перед какими мерами для водворения порядка, «пахнет пулями и, возможно, даже снарядами, но мы думаем, что пуля – средство не менее возбуждающее недовольство, чем нагайка»[314]. Итак, для приумножения сторонников революции нужно спровоцировать их столкновение с властями, подставить их под нагайки и даже под пули. Вряд ли таким ходом мысли Сосо Джугашвили чем-то выделялся среди своих сотоварищей, не зря его статья была опубликована в «Брдзоле» без подписи, как выражающая общее мнение социал-демократов. Неизвестно, попала ли эта газета к передовым батумским рабочим, а если да, то знали ли они, что автором статьи является их «учитель». Но она отражала общий настрой и логику борьбы и вряд ли могла их смутить. Именно в соответствии с этой логикой Джугашвили и убедил их выйти на улицу.

В ночь на 8 марта полиция арестовала около 30 зачинщиков беспорядков. Их ожидала высылка на родину – по мнению самих местных властей, мера совершенно бессмысленная, ибо это были жители близлежащих селений, которым ничто не мешало тут же   обратно. Никакого механизма реального ограничения их свободы передвижения и возможности снова наняться на один из батумских заводов не существовало. То есть, в сущности, репрессивные меры оборачивались мнимостью.

В полдень 8 марта к полицейскому управлению явилась толпа в 300-400 рабочих из числа забастовщиков и потребовала освободить арестованных или арестовать их всех тоже. Надо отдать должное Джугашвили, который это спланировал: власти оказались в затруднении. И пошли на поводу у забастовщиков. Прибывшая рота стрелкового батальона не стала разгонять толпу, но разъединила ее на несколько частей (не без эксцессов) и через три часа переговоров – рабочие требовали, чтобы с ними были отправлены и 32 арестованных накануне, – отвела ее в казармы пересыльного пункта, причем требование забастовщиков было выполнено и 32 арестанта были приведены из тюрьмы и присоединились к ним (см. док.33). Очевидно, полицейские власти стремились избежать применения силы; столь же очевидно, что содержать и контролировать такую массу арестантов было невозможно, и пересыльный пункт вряд ли был для этого пригоден. А Джугашвили тем же вечером сделал следующий шаг, созвав совещание представителей крупнейших заводов и социал-демократических кружков и предложив теперь уже всем батумским рабочим выйти назавтра на улицу и требовать освобождения всех арестованных. Голоса тех рабочих, кто предупреждал об опасности кровопролития, услышаны не были (см. док. 36, 37).

9 марта в половине десятого утра воодушевленная вчерашним успехом толпа забастовщиков численностью до 1200 человек «с песнями, шумом, криками и с пляскою лезгинки двинулись из нефтяного городка по улицам гор. Батума к казарме пересыльного пункта» (см. док. 40). У пересыльного пункта уже собралось полицейское начальство, помощник военного губернатора полковник Дрягин, полиция и полурота войск, охранявших арестантов. Толпа потребовала немедленного освобождения всех арестованных накануне. Полковник Дрягин в течение часа уговаривал толпу разойтись, а не добившись результата, вызвал войска. Позднее во всех социал-демократических листовках утверждалось, что войска безжалостно расстреляли безоружных рабочих, которые всего лишь осмелились попросить об улучшении своего положения. Судя по совокупности документов, это была неправда. Толпа вела себя агрессивно, была вооружена камнями и палками, более того, имелись и револьверы. Немирный характер толпы описан в официальных донесениях. Даже если допустить, что полицейское начальство искало оправдания применению силы и преувеличило агрессивность забастовщиков, то же самое следует из воспоминаний самих рабочих. В их описаниях происшествий 9 марта чувствуется некоторая противоречивость интенций. С одной стороны, им хотелось описать «борьбу», поэтому находим свидетельства о выломанных воротах, «толпа угрожающе двинулась к воротам тюрьмы» (см. док. 38, 39), «многие рабочие стали бросать в офицера и солдат камни, решительно требуя освобождения арестованных»[315]. С другой стороны, надо было придерживаться версии о безоружных рабочих, поэтому тексты мемуаристов эмоциональны, но предельно неконкретны. Но на их фоне полицейские донесения выглядят убедительно.

При появлении вызванной Дрягиным роты стрелкового батальона рабочие, разобрав ближайший забор и вооружившись палками и булыжником, атаковали подступавшую роту. Одновременно арестанты из пересыльного пункта принялись бросать камни, под шумок перелезать через забор и разбегаться. Полиция и солдаты оказались в окружении бушевавшей толпы, ведшей себя, по словам начальника Кутаисского ГЖУ, «с непонятною яростью». Не помогли и предупредительные выстрелы. А вот после первого же залпа, когда появились убитые и раненые, «толпа мгновенно отрезвилась» и разбежалась (см. док. 40). Впрочем, забастовщики ушли недалеко, попрятались в окрестных улицах и дворах, и власти еще некоторое время были настороже. Их тревожило, что забастовщики могут в отместку поджечь нефтяной завод Ротшильда. В город вызвали казаков, к вечеру остатки толпы разошлись по домам.

Итогом дня оказались 12 убитых и 19 раненых, трое смертельно. Ранены были также солдат и полицейский стражник (см. док. 40). Примечателен вывод, сформулированный много позднее одним из рабочих – участников событий: «В тот день пролилась рабочая кровь, но мы одержали победу. Этот один день сделал то, чего не могли сделать годы. Рабочие прозрели. Они увидели своего врага во всем его зверином обличии. Политическое сознание масс гигантски шагнуло вперед» (см. док. 38). Это, конечно, обычная советская историко-революционная демагогия, но нельзя не отметить совпадение с основной идеей цитированной выше статьи Иосифа Джугашвили в «Брдзоле». С этой точки зрения цель демонстрации действительно была достигнута. И еще один момент заслуживает внимания, а именно ремарка, сделанная в донесении начальника Кутаисского ГЖУ, что «между рабочими утвердилось убеждение, что солдатам воспрещено стрелять во время беспорядков и что бы рабочие ни делали, их будут только арестовывать; этим и можно объяснить дерзкое поведение толпы против войск» (см. док. 40).

Довольно ясно, кто мог внушить это рабочим. Верил ли он в это сам или намеренно обманывал их, добиваясь эскалации выступления? Скорее, пожалуй, следует предположить первое. Ведь год назад в Тифлисе также довольно агрессивную и небезоружную толпу разогнали казаки нагайками и шашками, выстрелы раздались только со стороны самих демонстрантов. Похоже, революционеры действительно впали в некоторую эйфорию, преувеличив меру своей безнаказанности, это подтверждает и поведение тифлисских социал-демократов, заключенных в тюремном замке (см. гл. 5). О том же как будто свидетельствует и то обстоятельство, что сам Сосо 9 марта в Батуме, по-видимому, находился в толпе демонстрантов. Об этом говорят многие мемуаристы, верить которым в данном случае не стоило бы, ведь, разумеется, по официальной логике биографии Сталина он должен был лично возглавить демонстрацию. Например, в рассказе О. Инжерабяна Сталин идет впереди всех, при виде угрозы со стороны войск громким голосом призывает товарищей не расходиться. «Его огненные слова сцементировали демонстрацию, и никто не отошел. Наоборот, многие рабочие стали бросать в офицера и солдат камни, решительно требуя освобождения арестованных»[316]. Это можно было бы считать чистейшей беллетристикой, как и само присутствие обычно осторожного Джугашвили в толпе, если бы не нашлось подтверждения в материалах расследования. Пристав 4-го участка города Батума Чхиквадзе сразу после ареста Джугашвили в начале апреля 1902 г. утверждал, что видел его в толпе у пересыльного пункта во время беспорядков (см. док. 58). К тому же, забегая вперед, отметим, что после ареста Сосо попытался организовать себе алиби: предупредить записками родных в Гори, чтобы они говорили, что во время беспорядков он находился там, с ними. Стало быть, он исходил из того, что против него могут быть выдвинуты довольно серьезные обвинения.

Любопытно, что, хотя кавказским рабочим свойственно было иметь оружие, да и многие революционные мемуаристы 1920-х гг. говорили о наличии пистолета как о деле обыкновенном, никто не упоминал о Сталине с револьвером – в руках или в кармане. Даже на фоне живучих кавказских слухов, причислявших его к бандитам или уголовникам. Был ли у него тогда пистолет? Это представляется весьма вероятным, но отметим, что товарищи по подполью «не видят» его с оружием.

12 марта в Батуме хоронили жертв демонстрации. Рабочие-мемуаристы утверждали, что похороны «вылились в грандиозную демонстрацию», жандармское же начальство лаконично доносило в Петербург, что похороны «прошли тихо и порядок нарушен не был» (см. док. 48-50).

Иосиф Джугашвили в ту пору, вероятно, искренне полагал, что борется за права и интересы рабочего класса. Почувствовал ли он за собой вину в гибели рабочих, которые по его призыву затеяли протесты? По мнению жандармского ротмистра Джакели в изложении Г. Елисабедова (не самого надежного мемуариста), «есть в Батуми марксисты, как Рамишвили и Чхеидзе, и при них все было мирно, а вот с появлением марксиста Джугашвили рабочие взбунтовались, поднялись – и по вине его (Джугашвили) были расстреляны»[317]. Умозаключение вполне закономерное, однако сам Джугашвили вряд ли так считал, ибо почти месяц между событиями 9 марта и его арестом был наполнен по-прежнему бурной революционной деятельностью. В начале апреля он даже вызвал в Батум Годзиева, которому намеревался поручить изготовление листовок и агитацию теперь уже не только на грузинском, но и на армянском языке (см. док. 63).

По воспоминаниям Иллариона Дарахвелидзе, уже в ночь с 9 на іо марта была выпущена листовка о расстреле батумских рабочих: «В простых и понятных словах прокламация рассказывала о расстреле рабочих, „кормильцев мира“, осмелившихся требовать улучшения своего тяжелого положения. Она разъясняла, что царь и весь государственный аппарат стоят на страже интересов капиталистов, что рабочим неоткуда ждать помощи и только их объединение и дружное выступление помогут им свергнуть царя и капиталистов. Она подробно описывала расстрел демонстрантов» (см. док. 44). Яков Куридзе рассказывал, что некая «знаменитая прокламация товарища Сталина» распространялась на похоронах погибших рабочих 12 марта (см. док. 49).

Однако батумские жандармы в первые дни после беспорядков листовки, похожей на описанную Дарахвелидзе, не зафиксировали, зато обнаружили другую, действительно распространенную в день похорон, но совсем иного содержания: «Да благословит вас Господь за справедливую смерть! Да благословит Господь тех кормилиц, которые кормили вас! Да благословит Господь вам церковный венец, украшающий ваши бледные лица и губы, которые, умирая, твердили о войне. Да благословит Господь и тех, которые не переставая шептали вам в ухо о взятии вашей крови обратно (мщение)» и т. д. (см. док. 47). Этот весьма эмоциональный текст ничуть не похож на социал-демократический, но, вне всякого сомнения, не только был рассчитан на восприятие малограмотных грузинских рабочих, но и составлен человеком, выросшим в той же среде.

Сходная ментальность была свойственна и автору анонимного письма, полученного в начале апреля капитаном Антадзе, командовавшим в тот день солдатами: «Близок час вечного твоего успокоения, пьющий кровь твоих собратий. Близок час приведения в исполнение завещания, продиктованного нам сердцами убитых тобою рабочих. […] Смерть тебе, верный страж подгнившего и заплесневелого российского самодержавия.» (см. док. 43).

Имел ли Иосиф Джугашвили какое-то отношение к составлению этих двух текстов? Во всех известных случаях он писал иначе, его авторский стиль и способ аргументации уже тогда были иными. Вместе с тем, если процитированная прокламация была издана не его группой, придется допустить, что в Батуме действовала еще одна подпольная типография, а никаких сведений о ней нет.

Прокламация, сходная с описанной И.Дарахвелидзе и распространенная в Батуме непосредственно после беспорядков, не известна. Зато этому описанию вполне соответствует листовка «Граждане!», распространенная в последних числах марта в Тифлисе (см. док. 45). По сведениям батумской полиции, 24 марта Джугашвили и К. Канделаки ездили в Тифлис, так что как раз могли доставить туда прокламацию о недавних событиях. Впрочем, батумская полиция, наоборот, полагала, что они привезли из Тифлиса прокламации, разбросанные 28-го по Батуму (см. док. 61). Но местная полиция вообще долго не хотела признать, что листовки изготавливаются в самом Батуме.

Листовке «Граждане!» свойственна одна любопытная особенность: так же как в заметке для «Искры», касавшейся забастовки на заводе Манташева, число подлежавших увольнению рабочих здесь смело увеличено вдвое. В описании событий помимо характерной риторики настойчиво подчеркивается сугубо мирный характер шествия рабочих и обоснованность их требований. Говоря о событиях 8 марта, автор листовки затушевывает то обстоятельство, что рабочие в толпе сами настойчиво требовали всех их арестовать – по тексту листовки солдаты на них напали и заперли в пустую казарму. Сентиментальный эпизод с солдатом, обнаружившим родственника среди убитых, по-видимому, являлся чистым вымыслом. Любопытно сопоставить эту листовку с той, что была распространена в Батуме 19 мая того же года от имени «группы Батумских социал-демократов» и называлась «К обществу!» (см. док. 51). Там, напротив, события описаны довольно точно, а цифры даны без преувеличений. И неудивительно, ведь эту листовку читали участники недавних событий, а не сочувствующая публика и рабочие относительно удаленного Тифлиса. Требования рабочих здесь приведены по пунктам, присутствует и знакомый нам мотив «животных кормят тогда, когда они работают, и тогда, когда они не работают; мы же этого права лишены», равно как и иная характерная риторика. Представляется, что обе эти листовки – тифлисскую конца марта и майскую батумскую – можно считать написанными самим Иосифом Джугашвили или при его непосредственном участии.

В конце прокламации «К обществу!» от 19 мая приведен текст листовки, распространенной на следующий день после событий. Вполне вероятно, что это и есть та самая листовка, об изготовлении которой писал Дарахвелидзе. Текст ее примечателен тем, что соединяет мотивы как тифлисской листовки, написанной с вполне социал-демократических позиций (как их там тогда понимали), так и зафиксированной жандармами прокламации «Да благословит вас Господь за справедливую смерть!», твердящей похожие на заклинания слова о крови, слезах и мести. «Солдаты истребили рабочих, честных кормильцев человечества. Еще раз заплачут наши жены и дети; еще раз возрадуются наши притеснители, и это потому, что нам опротивела наша собачья жизнь. Нашими трудами пользуются другие, нашу кровь пьют они, слезами наших жен, детей и родных утоляют жажду наши угнетатели; мы не стерпели этого и заявили, что мы тоже люди, и потребовали человеческой жизни. […] А что ответило на это правительство? Оно ответило тюрьмой, штыками и пулями. Кровь и проклятие такому правительству!»[318] Если это и есть та самая листовка, выпущенная к похоронам жертв беспорядков, то она приоткрывает молодого Сталина с незнакомой, слабо отраженной источниками стороны. Как сказал сестре много лет спустя его маленький сын Василий, «наш отец раньше был грузином»[319].

Батумская демонстрация была одной из самых ярких, резонансных и драматичных революционных акций начала 1900-х гг., пока ее не затмили события первой революции. Батумский расстрел упоминался в листовках, выпущенных в разных городах России[320]. Писала о нем и «Искра».

Рабочие-мемуаристы рассказывали, что после демонстрации Иосиф Джугашвили скрывался от полиции, даже ушел из города, скитался, что ему давали приют местные крестьяне[321]. Последнее является преувеличением. Сосо оставался в Батуме, он даже не сменил место жительства, а при появлении полиции успевал улизнуть из дома (см. док. 55). Он беспокоился о сохранности подпольной типографии (см. док. 54, 56), которая была перенесена в дом абхазца Хашима Смырба, жившего в селении недалеко от Батума. Красочный рассказ об этом эпизоде, почему-то анонимный, был включен в изданный Партиздатом в 1937 г. сборник, посвященный батумской демонстрации. Статья неуказанного автора утверждала, что Джугашвили переселился туда же. Это противоречит другим воспоминаниям, но он мог бывать в доме Хашима. И все же рассказ столь колоритен, что его подробности кажутся плодом фантазии неизвестного деятеля Партиздата. Он утверждал, что наборщики типографии переоделись в женские платья и прятались под чадрой, хотя окрестные крестьяне сразу же поняли, что это мужчины. Продукцию типографии Хашим уносил в город под видом фруктов на продажу. Соседи-крестьяне решили, что в доме Хашима изготовляют фальшивые деньги. Несколько крестьян пришли к Хашиму, завели разговор с Сосо и спросили его, когда же он наконец облегчит жизнь бедняков, пустит в ход свои деньги. На что тот признался, что печатает не деньги, а прокламаций[322]. Имя Хашима Смырбы (Смирбы) как хозяина дома, где была спрятана типография, называют такие мемуаристы, как К.Канделаки, Г. Каладзе (см. док. 56, 67). Но перед нами скорее художественный, нежели документальный текст, вполне соответствующий жанру авантюрно-героических историй про революционеров. Его присутствие в сборнике, большинство материалов которого имели и авторов, и внятное происхождение, конечно же, неслучайно. Быть может, рассказ о подпольной типографии в доме Хашима был призван дать официальный ответ на существовавшие в Закавказье слухи о разного рода уголовных делах, которые молва увязывала с именем Кобы?

Жандармы тем временем проявляли чудеса нерасторопности. Они по-прежнему не имели никаких внятных сведений о деятельности Джугашвили и не знали, где искать подстрекателей беспорядков. 22 марта начальник Кутаисского ГЖУ полковник Стопчанский доносил в Департамент полиции, что бастующие рабочие «находятся, очевидно, под влиянием кого-нибудь из местной грузинской интеллигенции» (см. док. 53). И это все, что он мог сказать. Жандармское управление оказалось совершенно не готово к нахлынувшим событиям. В конце июня того же 1902 г., два с половиной месяца спустя после ареста Джугашвили, Стопчанский сетовал, что, несмотря на проведенные задержания, «рассчитывать на благоприятный успех обнаружить руководителей дела при общей сплоченности населения, проникнутого надеждами на будущее, – весьма трудно, без учреждения в губернии правильной агентуры» (см. док. 42).

На самом деле жандармский полковник преувеличил сплоченность населения, равно как и его надежды на будущее. Доказательством тому служит сама история ареста Джугашвили и Канделаки. Вечером 5 апреля к жандармскому ротмистру Джакели пришли приказчик и три слесаря завода Ротшильда «с заявлением, что один из числа забастовавших рабочих Ротшильда завода несколько раз жаловался заявителям, что не возобновляются на заводе работы и что вследствие этого на праздниках придется быть без денег, на это заявители посоветовали постараться обнаружить главных виновников забастовки, после чего работы могут возобновиться». Тогда рабочий пообещал известить их о месте и времени ближайшей сходки и предложил проследить за ним издали, когда он туда отправится. Так и произошло, рабочий известил «заявителей», что отправляется на сходку, а они, проследив за ним, сообщили о месте сходки ротмистру Джакели. В полночь с 5 на 6 апреля полиция оцепила дом, в котором, как оказалось, в одной квартире жили Дарахвелидзе, другая же квартира принадлежала Г. Каландадзе, и там проживали Константин Канделаки и Джугашвили (см. док. 58, 60). Как видно, не таким уж умелым конспиратором был Сосо, раз созвал сходку прямо у себя на квартире.

При аресте он назвался настоящим именем – горийским жителем Иосифом Виссарионовым Джугашвили, причем утверждал, что прибыл в Батум недавно, уже после событий 9 марта.

При обыске ничего предосудительного не нашлось. Полиция опоздала, рабочие – участники сходки успели уже разойтись, в доме из посторонних оказался только гимназист Иван Рамишвили[323], которого вскоре отпустили.

Уличали Джугашвили только слова полицейского пристава, видевшего его в толпе 9 марта; тот же пристав видел, как Канделаки раздавал прокламации. Иосиф Джугашвили попытался организовать себе алиби: известить запиской мать и старого друга Сосо Иремашвили, чтобы они сказали, что в дни батумских беспорядков он находился в Гори (см. гл. 6, док. 1-3). Записки эти немедленно попали в руки жандармов, что также свидетельствует о неумелости Сосо как конспиратора. Показания Джугашвили и Канделаки давать отказывались, виноватыми себя не признали, улик против них не имелось. Тем не менее уже к 18 апреля ротмистр Джакели знал, что Джугашвили и Канделаки «являются главными руководителями беспорядков, произведенных батумскими рабочими» (см. док. 62), что Джугашвили зовется «учителем рабочих» и многое другое. Заведенное тогда следственное дело не обнаружено, по-видимому, оно давно не существует, сохранились только описывающие ход дела донесения в Петербург. Не известен ни один протокол допроса Джугашвили, но то, что он действительно отказывался от дачи показаний, подтверждает фраза в донесении: по мнению ротмистра Джакели, Джугашвили, Елисабедов и Годзиев являются членами Тифлисского комитета, «первый из них представляет типичного пропагандиста, и конечно не пожелает указать, где находятся Елисабедов и Годзиев» (см. док. 62).

Осведомленность ротмистра Джакели основывалась, конечно же, на сведениях, полученных от распропагандированных Иосифом Джугашвили рабочих, участников стачки – от кого еще можно было все это узнать. Вряд ли стоит сомневаться, что и Сосо понимал, кто его выдал. Даже, может быть, жандармский офицер прямо сообщил ему об этом на допросе. Да и роль кого-то из рабочих в его аресте вряд ли осталась для Сосо тайной. Это обстоятельство следует отметить как чрезвычайно важное. Мы не знаем интимной, внутренней истории Иосифа Джугашвили. Неизвестно, когда и как юный романтик Сосо, любитель Виктора Гюго, писавший стихи о бутоне розы и пении соловья, превратился в циничного и безжалостного Сталина. Но мы вправе предположить, что среди ключевых моментов этого превращения немалую роль сыграл финал батумской эпопеи, когда он был предан теми самыми рабочими, за права которых, как ему казалось, он боролся.

По возвращении из первой ссылки Джугашвили стал уделять чрезвычайное внимание конспирации и не работал более в Батуме. Несмотря на успех, которого он добился, организовав столь крупное и эффектное массовое выступление рабочих, никогда более в дальнейшем он не пытался возглавить какое-либо движение масс. Как всесильный диктатор, он знаменит подозрительностью и недоверчивостью – не в батумской ли тюрьме зародились эти качества?

Для Иосифа Джугашвили начались тюремные будни и неторопливое следствие. Батумские рабочие после ареста вожаков были удручены, полагали, что «дело их пропало» (см. док. 62). Город вскоре вернулся к обычной жизни, заводы постепенно возобновили работу, хотя до полного спокойствия было далеко. Весной, летом и даже осенью того года то и дело возникали недовольства, претензии, вспыхивали забастовки, причем многие из них являлись своего рода «афтершоками» событий конца февраля – начала марта: то бастовали в поддержку товарищей, требуя вернуть уволенных или освободить арестованных, то настаивали на выплате компенсаций за время той забастовки[324].

В среде батумских социал-демократов слышнее стали голоса оппонентов Иосифа Джугашвили, будущих меньшевиков, несогласие которых с ним в советское время квалифицировалось как раскольническая работа, – Н. Чхеидзе, И. Рамишвили, Д.Хартишвили (по прозвищу Мохеве) (см. док. 64). Их основные аргументы совпадали с аргументами дирекции завода Ротшильда: предложение рабочей силы в регионе существенно превышало спрос на нее, в некотором роде рабочим заводы в Батуме были нужнее, чем даже их хозяевам, ведь других рабочих мест не было. При этом нефтяной рынок в ту пору был еще довольно узок, а капитал уже был международным, поэтому каспийская нефтедобыча имела серьезных конкурентов в виде нефтедобывающих предприятий Северной Америки и Египта. И если Америка была далеко, то Египет в силу относительной географической близости казался тогда опасным конкурентом. Осложнения в Закавказье, частые забастовки, удорожание нефтедобычи довольно легко могли привести к тому, что такие фирмы, как Ротшильды, братья Нобель, доминировавшие в бакинской нефтяной промышленности, решили бы перенести весь свой нефтяной бизнес в Египет, бакинские же заводы (и сопряженные с ними батумские) просто закрыть. Баку тогда утратил бы положение нефтяного центра со всеми вытекающими последствиями.

Рабочие завода Ротшильда упорно держали забастовку. Мирным и безобидным это мероприятие не было, как доносили жандармы, «рабочие, прекратившие на заводе Ротшильда работы, зорко следят, чтобы работы на этом заводе не возобновлялись». Вновь нанятым рабочим, готовым работать («штрейкбрехерам»), забастовщики угрожали расправой; были случаи нападения на заводских приказчиков: один из них был избит, другой тяжело ранен (см. док. 65). Накануне пасхи полицию встревожили сообщения, что готовятся новые беспорядки, причем бастующие собираются повредить или разобрать ведущие в город железнодорожные пути[325].

Сложно судить, были бы забастовщики столь же уверены в себе, если бы им не удалось поддерживать связь с находившимся в тюрьме своим «учителем». Сделать это оказалось нетрудно благодаря полицейской нерадивости. Авантюрные рассказы бывших революционеров о том, как они пробирались на тюремный двор под видом то зеленщика, то возчика дров, как успевали перекинуться словом с заключенным и даже получить от него записку с текстом очередной прокламации (см. док. 66, 67), свидетельствуют не столько о хитрости и ловкости революционеров, сколько об из рук вон скверном надзоре со стороны тюремной охраны.

К началу июня рабочие, видимо, все же осознали, что ситуация зашла в тупик. Добиться выполнения продиктованных Сосо требований не удавалось, заработок был нужен. «Батумский торговый класс и в особенности] разные мелкие торговцы, которым рабочие порядком задолжали, стали осуждать поведение рабочих, последние обнаружили тревогу и стали наводить справки о том, насколько их требования основательны» (см. док. 70). Тогда же некоторые из них обратились за разъяснениями к ротмистру Джакели. Бастовавшим рабочим было неудобно отступаться от заявленных требований, они чувствовали обязательства перед товарищами, но должны были, вероятно, задуматься и о том, что требования, подсказанные «учителем», оказались ни на чем не основанной фантазией («главные руководители еще до забастовки советовали им не приниматься за работу, пока все их требования не будут выполнены заводом, особенно до возвращения всех штрафных денег за все время существования завода» (см. док. 69)).

К 10 июня полиция отметила, что большинство забастовщиков собрались в городе и явно готовы наконец ликвидировать конфликт (см. док. 69). Эту же готовность, очевидно, заметили и революционеры, поскольку 10 июня датирована выпущенная ими листовка. Сопоставив ее текст с воспоминаниями Г. Каладзе, мы можем заключить, что она была написана Иосифом Джугашвили (см. док. 67, 68). Начиналась листовка с констатации, что «не так давно наше отвратительное кровожадное правительство выказало по отношению к нам честным труженикам мерзость, тиранство и подлость», далее после довольно многословной преамбулы, выдержанной в том же духе, следовал перечень конкретных требований, которые, как показалось Г. Каладзе, демонстрировали детальное знакомство Сосо с условиями труда рабочих (см. док. 68). Перечень действительно очень конкретный и – что контрастирует с размашистой риторикой начала листовки – весьма мелочный. Если вдуматься, требования «переносчикам на вагонетках пустых банок прибавить на 1000 банок одну коп.», «капсюльщикам по разливу прибавить десять коп. на 1000 штук», «паяльщикам прибавить одну коп. на пуд растопленного олова» вряд ли могли привести к сколь-нибудь существенному повышению заработной платы (сколько всего тысяч банок мог перенести за смену этот переносчик?). Листовка особого воздействия, судя по всему, не возымела, а в жандармском донесении было отмечено, что рабочие агитаторы хотя и пытались «тормозить соглашение рабочих с заводом», однако «не с прежнею смелостью» (см. док. 69).

Заводская администрация со своей стороны сделала шаги к примирению, согласившись снова выслушать недовольных и пообещав упразднить впредь некоторые штрафные вычеты. Одновременно, ссылаясь на полученные из Парижа телеграммы от хозяев завода, управляющий Ф. Гвон дал понять, что хозяева решили закрыть завод. Забастовщики сначала было заявили, что это им только на руку, поскольку все они получат компенсации за четыре месяца. Однако выяснилось, что здесь агитаторы ввели их в заблуждение: никакой компенсации им не полагалось (см. док. 70). Когда же 21 июня из Парижа пришло разрешение «выдать рабочим в виде вспомоществования» (но не компенсации за время забастовки!) 30 тысяч рублей, «рабочие явились на завод и, высказав горячую благодарность управляющему заводом г. Гвон, объявили, что готовы приступить к работе», что и осуществили на следующий же день (см. док. 70).

Учитывая, что на заводе имелось около 900 рабочих, вспомоществования на каждого приходится немногим более 30 рублей. Месячный заработок рабочего в то время составлял в зависимости от квалификации 18-25 рублей, таким образом, выплата примерно соответствовала размеру полуторамесячного заработка; забастовка же продолжалась с конца февраля, то есть четыре месяца.

Иосиф Джугашвили 29 июня из тюрьмы отозвался на возобновление работ очередной листовкой (см. док. 71). Следует отдать ему должное: как истинный политик, он решил выдать происшедшее за победу. Он писал о том, что жертва в виде жизней погибших рабочих «оказалась принесенной недаром, она воочию показала батумскому рабочему, что венценосное правительство со своим «христолюбивым воинством» всегда покровительствует грабителям и заигрывает с карманом капиталистов, разжиревших от пота рабочих», поведение рабочих назвал геройским, правительство – ошеломленным и испуганным (это тоже постоянный троп революционной пропаганды – говорить об испуге правительства). Из листовки следовало, что работы на заводе якобы возобновлены на условиях, продиктованных забастовщиками, а для пущей убедительности была приведена подробная калькуляция выплат, полученных разными группами рабочих. «Сегодня кавказские собратья поздравляют нас с блестящей победой, и общество также явно видит, какую силу мы представляем собою», – заключал автор листовки, говоривший от лица Батумской социал-демократической группы.

Документы

Батум – очень красивый город. С одной стороны его обступают горы, с другой видно море с его беспредельными просторами. Порою море приходит в волнение – оно бушует, грозно рычит, вздымая свои могучие волны, с сокрушительной силой набегающие на берег. Они ударяются о прибрежные скалы, дробясь и разлетаясь мельчайшими брызгами. […]

В Батуме начались непрерывные дожди, и у меня появились приступы злокачественной малярии.

Аллилуев С.Я. Пройденный путь. М., 1956. С. 22-23.

Батум – портовый город, «ворота в Европу», как называет его грузинская литература. Благодаря этому влияние Европы здесь более заметно, чем в других городах Востока. Здесь были большие заводы по очищению бакинской нефти. Тысячи рабочих, работавших на этих заводах, тоже придавали колорит местной жизни.

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 7.

№ 1

Порфирий Ломджария:

В одну из ненастных ноябрьских ночей 1901 г. мой брат Сильвестр вернулся домой поздно. С ним пришли двое закутанных в башлыки. Сильвестр тотчас же распорядился дать им возможность отдохнуть.

«Надо принять их получше; один – приезжий из Тбилиси, человек образованный», – объяснил он нам.

Я спросил брата, кто такие эти люди. Он отвел меня в сторону и ответил: «Порфирий, тебе я доверю одну тайну. Я знаю, что ты сумеешь ее хранить. Ты помнишь, как тяжело нам жилось […] Приехавший к нам из Тбилиси человек борется против всех этих беззаконий. Он хочет объединить весь народ на борьбу против царя, помещиков и буржуазии. Он должен победить, и мы должны в этом ему помочь».

Невестка моя захлопотала; гостям отвели отдельную комнату. С той поры приезжий, которого звали Сосо (товарищ Сталин), так и остался жить у нас. Другой, пришедший с товарищем Сосо, оказался батумским рабочим Коция Канделаки. Товарищ Сосо все время читал или писал. О еде ему каждый раз приходилось напоминать. Товарищ Сталин часто давал К. Канделаки и Сильвестру какие-то поручения.

Ломджария П. Сталин организовал нас на борьбу с царизмом и буржуазией // Батумская демонстрация 1902 года. С. 42.

№ 2

Сильвестр Тодрия:

В 1901 г., осенью, в один из воскресных дней, ко мне зашел молодой человек по имени Сосо и передал привет от моего товарища-наборщика, переехавшего недавно из Батуми в Тбилиси. Товарищ Сосо при этом мне сказал, что он приехал в качестве агитатора-пропагандиста социал-демократического революционного движения […] Он без обиняков предложил мне организовать кружок из надежных типографских рабочих и одновременно поставил вопрос о необходимости организации в Батуми нелегальной типографии для печатания прокламаций. Мы условились, что в следующее воскресенье я соберу кружок, а также начну незаметно выносить из типографии шрифт и другие необходимые материалы.

Когда товарищ Сталин ушел от меня, стоявший на перекрестке улицы городовой обратил на него внимание, ибо на тогдашних тихих батумских улицах каждый новый человек невольно обращал на себя внимание. Заметив это, товарищ Сосо вернулся, подошел вплотную к городовому и о чем-то его спросил. Тот указал рукой куда-то вдаль, товарищ Сосо направился по указанному направлению. Ясно было, что товарищ Сталин нарочно подошел к городовому, чтобы на всякий случай рассеять его подозрения.

Тодрия С. Товарищ Сталин во главе батумских рабочих // Батумская демонстрация 1902 года. С. 71.

№ 3

Сильвестр Тодрия:

[Сталин] нашел меня, как и других рабочих, собрал нелегально в маленький кружок и на двух-трех собраниях этого кружка снял повязку с моих глаз – тогда еще сравнительно неразвитого рабочего, – рассказав нам о классовой борьбе пролетариата.

Товарищ Сталин спросил меня:

–Чему учат вас в воскресной школе?

И когда я ответил, что там объясняют, как движется солнце, он с улыбкой сказал:

– Слушай! Солнце, не бойся, не собьется с пути. А вот ты учись, как должно двигаться революционное дело, и помоги мне устроить маленькую нелегальную типографию.

Тодрия С. Незабываемые дни //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 30.

№ 4

Илларион Дарахвелидзе:

До приезда товарища Сталина в Батум я работал в 1899-1900 годы на заводе Манташева, считался передовым рабочим, аккуратно посещал воскресную школу. В этой воскресной школе нас обучали грамоте и рассказывали нам о мироздании: какова форма земли, как земля движется вокруг своей оси и солнца, как далеко отстоят от земли луна и солнце, что такое планета и т. д.

В конце ноября я как-то встретился с товарищем Коция Канделаки. Он сообщил мне, что из Тифлиса приехал пропагандист и хочет провести несколько бесед с рабочими. Товарищ Канделаки просил меня подобрать группу передовых рабочих и на другой день вечером собраться в доме товарища Доментия Вадачкория.

В назначенное время все мы, рабочие, были в сборе. Пришел Канделаки и привел с собой молодого человека. Это был товарищ Coco – Сталин. […]

Впервые от него мы узнали о классах общества, узнали, что, борясь со своими угнетателями, рабочие в первую голову должны бороться за свержение существующего строя.

Необходимо отметить, что товарищ Coco был большим конспиратором. Мы каждый раз собирались на новой квартире.

Не было случая, чтобы товарищ Coco пропустил занятия: с большой аккуратностью он появлялся ровно в назначенное время и без лишних слов приступал к делу, дорожа и своим, и чужим временем.

На первом же занятии он предложил нам собрать с рабочих по двадцать копеек для оказания помощи многосемейным рабочим в случае забастовки. Это его предложение понравилось всем нам. Затем сбор взносов вошел уже в систему: с каждой получки мы платили кассиру организации по два процента.

Дарахвелидзе И. М., Вадачкория Д. А. Батумское подполье //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 49_50.

№ 5

Порфирий Куридзе:

В конце 1901 г. пришел ко мне Коция Канделаки и говорит: «приехал человек, желающий работать среди рабочих». Об этом сообщили нескольким надежным товарищам, и мы собрались в нашей комнате. Пришел товарищ Сталин.

В первой же беседе товарищ Сталин разъяснил нам причины нашей бедности и угнетения; он говорил, что причиной невыносимого положения рабочих и крестьян является господство помещиков и буржуазии; он разъяснял, что рабочий класс призван свергнуть ненавистное самодержавие, установить демократическую республику и бороться дальше за социалистический строй, где не будет ни бедных, ни богатых, ни национального угнетения, где будет господствовать свободный труд. Его речь сильно подействовала на нас.

После этого собрания, следуя указаниям товарища Сталина, мы организовали кружки и учредили кассу. Кружки создавались из 10 человек во главе с «атистави» (десятским). За короткое время товарищ Сосо организовал на нашем заводе 11 кружков. Товарищу Сосо за одну ночь приходилось проводить занятия в нескольких местах. Часто, придя к нам, он одевал черкеску и в таком одеянии шел в другой кружок.

Однажды товарищ Сталин дал нам на хранение одну русскую книгу; я спросил его об этой книге. «Это Гегель», – ответил товарищ Сосо и объяснил, когда жил Гегель и чем он примечателен.

Преподаватели воскресной школы, узнав о приезде пропагандиста из Тбилиси – товарища Сталина, занимающегося с рабочими, просили прийти к ним.

«Я к ним не пойду. Если хотят, пусть сами приходят ко мне, и если у них собраны деньги, пусть вносят в нашу кассу», – так просил передать им товарищ Сосо.

Мы, рабочие, также советовали товарищу Сосо пойти и познакомиться с ними, но он сказал нам: «Я к ним не пойду, они кабинетные люди и избегают настоящей политической борьбы».

После этого между батумской интеллигенцией и товарищем Сосо возникли разногласия. Нас, сторонников Сосо, называли «сосоистами».

В своей работе товарищ Сталин на первый план выдвигал политическую борьбу против царской власти и капиталистов. Интеллигенты же из «Месами-даси» – К. Чхеидзе, И. Рамишвили и др. больше внимания уделяли вопросам улучшения экономического положения рабочих, и этого они думали добиться мирным путем.

Однажды товарищ Сосо увидел у меня в руках журнал «Квали», в котором была помещена статья Ноя Жордания. Он взял журнал и, просмотрев его, сказал: «К чему будет годен человек, воспитанный этой литературой! ?»

Куридзе П. Товарищ Сталин – организатор борьбы батумских рабочих // Батумская демонстрация 1902 года. С. 64-65.

№ 6

Г. Елисабедашвили:

Товарищ Сталин, вернувшись из Батуми в Тбилиси в феврале 1902 г., говорил, что Батуми интересен как город с рабочим населением, еще мало задетым половинчатостью легалистов, что Батуми является городом, где работают пришедшие из разных районов (Гурии, Мингрелии, Верхней Имеретии, Рачи и других мест) рабочие, при помощи которых нужно связаться с деревней и привить социал-демократические идеи крестьянскому населению. Товарищ Сталин отмечал также и то, что революционная борьба в Батуми имеет особое значение для пробуждения трудящихся масс Аджарии, что из Батуми, находящегося на границе, легко и удобно установить связь с заграничными товарищами.

Елисабедашвили Г. К 35-летию батумской организации ленинско-искровского направления // Батумская демонстрация 1902 года. С. 116.

№ 7

Георгий Уратадзе:

Из этих разговоров[326]я убедился, что эти рабочие очень высоко стояли в сравнении с крестьянами в понимании существующих условий и в стремлении к общественным вопросам. Понял, что созданный новый термин «батумский рабочий» означал развитого человека, борющегося против царя. Понял, что этим словом сельчане выделяли их из других сельчан. Оказалось, что этих «батумских рабочих» довольно много и что они живут также и в соседних деревнях. Они имели между собой довольно тесное общение» […] «Удивляло меня то, что они очень мало говорили об экономическом положении и все внимание уделяли политическим вопросам. Для них главное было уничтожение самодержавного строя; они утверждали, что экономическое положение после падения режима само собой «выпрямится». Такой образ мыслей мне был знаком из студенческой жизни и удивляло – откуда такая мысль у этих простых рабочих! Когда они успели слышать все это и так твердо усвоить? Наверное, эти вопросы были выдвинуты жизнью давно, но я их не знал!

Во время этих летних встреч самое глубокое впечатление произвело на меня заявление одного из рабочих: «Студенческое движение, – сказал он, – дело очень хорошее. Оно будит общество, толкает на действие, усиливает революционное настроение, но решить вопроса оно все-таки не может. Это дело рабочих: помимо рабочего движения царский режим невозможно уничтожить. Главная сила – это рабочие, и это хорошо знает само правительство. Поэтому-то и наказало оно из-за одной демонстрации столько рабочих, скольких студентов оно не накажет за целый год, хоть они каждый день устраивали всякие демонстрации». Он не говорил все это из-за вражды к студенчеству. Нет, он рассуждал и движущей силой революции признавал только рабочий класс. А все остальные общественные силы считал вспомогательными. И если я до сих пор единственной революционной силой считал студенчество и этим был увлечен, то после знакомства с этими «батумскими рабочими» и разговора с ними я постепенно убеждался, что оказывается есть еще и другая сила, и если не единственная, как утверждал мой новый знакомый, то вторая во всяком случае. И эта сила – рабочий класс».

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 20-21.

№ 8

Илья Шарашидзе:

В целях ликвидации неграмотности среди рабочих батумской интеллигенцией была открыта воскресная школа, в которой мы занимались по два-три часа в неделю, отдавая этому делу свой короткий отдых.

Занятия в школе велись очень скучно, неинтересно. Занимались нами Карло Чхеидзе, священник Симон Тотибадзе, Исидор Рамишвили и др. Обучали они нас грамоте и рекомендовали читать только легальные книги, журналы, газеты. В беседах они совершенно не касались политических вопросов, которые интересовали и волновали рабочих.

Помню, однажды я обратился к Карло Чхеидзе с просьбой рассказать нам о забастовке рабочих депо и Главных железнодорожных мастерских в Тбилиси в 1900 г. […] На это Чхеидзе ответил: «Стачка – не легкое дело, и это очень глупо, что ее затеяли в Тбилиси. Если мы начнем бастовать, капиталисты испугаются и перестанут открывать заводы и фабрики. Стачки окажутся полезными только тогда, когда капитализм окрепнет, когда крестьяне массой хлынут в город в поисках работы, а получить ее не смогут. Вот тогда можно говорить о забастовках, а сейчас о них и мечтать не следует, это вопрос далекого будущего». […]

Ответ Карло Чхеидзе, конечно, нас не удовлетворил, и вскоре после этого занятия в воскресной школе прекратились. Воскресной школе рабочие предпочли нелегальные кружки, которые стал организовывать товарищ Сосо.

Шарашидзе И. Борьба товарища Сталина со сторонниками большинства «Месаме-даси» в Батуми //Батумская демонстрация 1902 года. С. 129-130.

№ 9

Доментий Вадачкория:

В это время в Батуми существовала группа, которая считала себя руководителем рабочего движения. Как мне помнится, в эту группу входили Михако Каландадзе, Григор Согоров, Е.Согорова, Антон Гвасамия, Карло Чхеидзе. Но эти интеллигенты не решались говорить с нами открыто. Они нас приглашали за город, кормили и поили нас, но говорили с нами всегда намеками. Мы, рабочие, удивлялись всему этому и не могли понять, для чего они нас собирают.

Но вот в начале 1901 г.[327] ко мне приходит Коция Канделаки, работавший тогда на заводе Каплана, и просит меня к вечеру найти удобное помещение, где можно было бы собраться незамеченными. Кроме того, он поручил мне привести на это собрание человек семь рабочих из тех, кого я близко знаю.

Я инстинктивно почувствовал, что речь идет о тех самых вещах, про которые интеллигенты не решались говорить с нами, и ответил, что мы можем собраться у меня в комнате. […]

Когда этих рабочих я вел к себе, со мною повстречался Коция Канделаки и сказал: «Пройдите немного вперед и затем вернитесь обратно». Когда мы вернулись обратно, К. Канделаки сказал: «Сегодня собрание не состоится, отпусти рабочих». После этого Коция Канделаки добавил: «Собрание созови на завтра, только не приводи Карцхия, он подозрительная личность».

Как после я узнал, во время нашего прохаживания по улице нас всех оглядел товарищ Сосо, которому Карцхия показался подозрительным. Это подозрение товарища Сосо целиком оправдалось. Впоследствии Карцхия (он был старшиной возчиков) стал шпионом.

Ни я, ни мои товарищи тогда еще не знали товарища Сосо. На другой день мы вновь собрались, и вместе с Коция Канделаки пришел к нам товарищ Сосо (Сталин).

Товарищ Сосо объяснил нам то, чего мы до сих пор не понимали. Он объяснил нам причины нашего бедственного положения и говорил о том, что прямой наш враг – буржуазия, но что буржуазию защищает царская власть и кто хочет уничтожить врага, тот прежде всего должен объявить войну защитнику буржуазии – самодержавию.

Вадачкория Д. Организатор революционных боев батумских рабочих// Батумская демонстрация 1902 года. С. 107-108.

№ 10

Я. Куридзе:

Осенью 1901 года […] Коция Канделаки сказал мне, что из Тифлиса приехал партийный работник, пропагандист, который хочет с нами поговорить.

– Подбери наиболее надежных из своих ребят, – сказал мне Канделаки, – и устрой у себя дома собрание.

Я поговорил с товарищами, и в назначенное время в мой маленький домишко, находившийся в глухой и отдаленной части города, собралось человек тридцать рабочих.

Прихода тифлисского партийного товарища ждали с нетерпением. Раздался условленный стук, я открыл дверь, и в комнату вошел Коция Канделаки, а за ним наш гость.

Это был молодой человек лет двадцати двух, черноволосый, худощавый, с энергичным, резко очерченным лицом.

Это был товарищ Сталин, Coco Джугашвили.

Мы познакомились, и после нескольких общих фраз завязалась оживленная беседа. Его речи привели меня в восхищение. Наконец-то мы поняли, в чем секрет эксплуатации, и, самое главное, узнали, что освобождение пролетариата есть дело рук самих рабочих. Как ясно, просто и убедительно говорил товарищ Coco, в его словах все раскрывалось само собой – положение рабочего класса, эксплуатация и угнетение его буржуазией, союз царя и капиталистов против рабочих, борьба пролетариата против самодержавия, свержение капиталистического строя, как единственный путь к освобождению.

Часы текли незаметно. Наступил вечер, за ним ночь, а мы все сидели в накуренной комнате, затаив дыхание, и слушали нашего гостя. Но все же нужно было расходиться. На прощанье товарищ Coco сказал нам:

– Нужно создать политические кружки. Организуйте несколько небольших кружков, и я буду вести занятия.

Мы с радостью приняли это предложение. В короткий срок было создано одиннадцать кружков. […]

Занятия происходили конспиративно. Сам товарищ Сталин придавал конспирации огромное значение. Если он приходил в пальто, то уходил обязательно переодевшись. Он успевал иногда проводить в день два занятия, был аккуратен, никогда не опаздывал, дорожил и своим временем и нашим. Мы полюбили Coco и сильно привязались к нему. Непередаваемая манера обращения с людьми – обаятельная простота, внимательность, умение слушать и с первых слов постигать человека – привлекли к нему наши сердца, а его ум, мужественность и смелость воодушевляли нас решимостью идти с ним вместе на борьбу и бороться до победы.

Куридзе Я. Г. «Солнце будет сиять для нас!» // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 62-64.

№ 11

Осман Гургенидзе:

С 1893 года я работал на заводе Ротшильда в Батуме. […]

Однажды, в конце 1901 года, рабочий нашего завода Порфирий Куридзе сказал мне, что у него на квартире в Барцхане состоится собрание рабочих, на котором выступит известный революционер, приехавший из Тифлиса. Порфирий пригласил и меня прийти на это собрание. А должен сказать, что до этого я никогда не слышал революционных речей.

В назначенный день я пришел к Куридзе в Барцхану – на окраину Батума. Я думал, что приду раньше всех. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что вся комната уже заполнена рабочими, которые, тесно сгруппировавшись вокруг молодого человека, внимательно слушали его слова. Это товарищ Сталин проводил собрание одного из своих кружков.

С первых же услышанных мною слов товарища Сталина я понял, почему так внимательно слушали его рабочие.

Он говорил о близких рабочему сердцу вещах, о причинах того, почему рабочие, работая сверх своих сил, получают за это гроши, которых еле хватает на то, чтобы не умереть от голода […]

Он рассказывал нам о революционных выступлениях рабочих в других городах, говорил, что и мы, батумские рабочие, должны организоваться и выступить на борьбу с самодержавием, против капиталистов.

В конце собрания товарищ Сталин сказал, что каждый из нас, присутствовавших на собрании, должен сам научиться организовывать работу среди рабочих. И в качестве первой проверки нашего умения работать для революционного дела он предложил тайно организовать сбор денег в фонд помощи рабочим на случай забастовки. Это поручение я, как и многие другие товарищи, выполнил. Деньги нам крепко пригодились потом, когда под руководством товарища Сталина на заводе была организована крупная забастовка. Собранные деньги мы называли боевым фондом.

Гургенидзе О. Великий агитатор и пропагандист большевизма // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 39-41.

№ 12

Я. Куридзе:

События этого года развернулись очень быстро. Начались они со случайно возникшего пожара на складе завода Ротшильда. Администрация мобилизовала рабочих на тушение пожара. Двое суток боролись мы с разбушевавшейся стихией, пока не потушили огонь. Мы думали, что эти дни нам будут оплачены, но не тут-то было. Администрация с непревзойденной наглостью заявила нам, что «пожар не работа». Как быть? Тут нам на помощь пришел Сталин.

– Идите в контору и требуйте, – сказал он.

После шабаша мы собрались у конторы и вызвали директора. Толпа была такая внушительная, что испуганный директор выслал приказчика и велел сказать, что за тушение пожара рабочие получат по два рубля. Удовлетворенные этим ответом, мы разошлись.

Эта «двухрублевая победа», как мы ее тогда назвали, была нашей первой победой над капиталистами.

Куридзе Я. Г. «Солнце будет сиять для нас!» // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 64-65.

№ 13

Порфирий Куридзе:

В последних числах декабря 1901 г. товарищ Сосо предложил нам устроить встречу нового года с представителями заводских кружков.

В новогоднюю ночь на квартире Сильвестра Ломджария собрались товарищи со всех заводов […]

На ужин у нас была колбаса, сыр, грузинский хлеб, мясо и даже торт, в который было вделано маленькое красное знамя с надписью: «Долой самодержавие, да здравствует пролетариат!» Было у нас и вино, но по просьбе товарища Сталина мы пили мало.

Куридзе П. Товарищ Сталин – организатор борьбы батумских рабочих // Батумская демонстрация 1902 года. С. 65.

№ 14

Я. Куридзе:

Накануне нового года товарищ Сталин собрал всех старост кружков и предложил устроить товарищескую встречу нового года. Предложение было встречено с радостью.

В ночь под новый год мы собрались на квартире у Силибистро Ломджария.

Шутки Сталина вызывали взрывы смеха. Все чувствовали себя превосходно. Как-то незаметно беседа наша перешла на политические темы, и тут снова в наступившей тишине взволнованно звучал сталинский голос.

Так просидели мы до рассвета. Когда в окна проник розовый свет зари, Сталин поднял бокал и сказал:

– Ну, вот и рассвет! Скоро встанет солнце. Это солнце будет сиять для нас.

Куридзе Я. Г. «Солнце будет сиять для нас!» // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 64.

№ 15

Вера Ломджария:

Coco провел сходку на кладбище. Собралось много народу. Все рабочие с заводов.

Было это ночью.

Выбрали удобное место.

Сталин говорил долго и горячо. Рабочие тесно сплотились вокруг товарища Coco, напряженно вслушиваясь в его пламенные слова […]

На следующий день, после митинга, я пошла на кладбище, вижу – жена Иллариона Качахмадзе, Агати, подбирает окурки, бумажки, заметает следы вчерашней сходки.

Товарищ Coco в первые же дни учил рабочих конспирации, учил, как надо, борясь, оберегать рабочее дело от шпионов и предателей.

Ломджария В. Сталин воспитывал в нас мужество и ненависть к врагу //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 69.

№ 16

Котэ Каландаров:

На нашей квартире, в доме № 13, по Пушкинской улице, Сталин жил около двух месяцев, затем перешел к братьям Иллариону и Дариспану Дарахвелидзе. С ним перешел и Коция Канделаки. Дело в том, что рядом с домом, в котором мы жили, поселился околоточный надзиратель Инцкирвели. Нам такое «соседство» нисколько не улыбалось, и мы, посоветовавшись со Сталиным, решили переменить квартиру. Я переехал в Барцханы.

Мне хочется рассказать об одном интересном эпизоде. Рабочие Котрикадзе и Куридзе, увидев, что у товарища Coco износились ботинки, решили купить ему новые. Coco решительно отклонил их предложение.

– Подарок ваш, – сказал он, – приму тогда, когда у вас самих будет лучшая обувь.

Каландаров К. Сталинская школа борьбы //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 46.

№ 17

Генерал Е. П. Дебиль:

12 сего января после полуторамесячного перерыва наконец состоялось давно ожидаемое заседание «тайного центрального комитета» […]

Совещание комитета состоялось в Нахаловке в 7 часов вечера, в составе четырех интеллигентов и четырех рабочих.

Рабочий библиотекарь Захар Чадрошвили заявил, что интеллигент Сосо, находящийся для пропаганды в г. Батуме, просит выслать нелегальной литературы и что о том же просит один знакомый Сосо, находящийся в Телаве. По предложению интеллигента – армянина, было решено послать Сосо одну из четырех брошюр каждого образца, телавскому же интеллигенту отказать, так как он комитету не известен.

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 16 января 1902 г., № 217

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «А». Т. 2. Л. 3-4.

№ 18

Генерал Е. П. Дебиль:

В доме, где происходило совещание комитета[328] (дом принадлежит упомянутому выше Чодрошвили), ротмистром Лавровым обнаружено: все металлические части небольшого нового типографского станка […] два номера «Искры» и записная книжка, в коей записана подпольная литература кружка с обозначением ее расхода; поскольку можно понять значение отметок, нужно думать, что местный кружок имеет в своих складах налицо около 450 экземпляров привозной подпольной литературы […] из этих записей усматривается, что последняя прокламация «о дворниках» была отпечатана 12 января, а распространена 15 января в количестве 2200 русских и грузинских экземпляров; из этой же книжки видно, что 23 января отправлено в Батум нелегальной литературы на 14 руб. 5 коп. (о решении комитета выслать часть литературы в Батум Иосифу (Сосо) Магрелидзе[329] было донесено 16 минувшего января за № 217).

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 19 февраля 1902 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 27 об. – 28.

№ 19

Илларион Дарахвелидзе:

Под непосредственным руководством товарища Сталина была организована и блестяще проведена забастовка рабочих завода Манташева. Мы тогда поняли, что слова товарища Сталина не расходятся с делом и что он ничего общего не имеет с теми учителями и пропагандистами, будущими меньшевиками, которые до него учили нас одной лишь географии, астрономии.

Дарахвелидзе И. М., Вадачкория Д. А. Батумское подполье //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 52.

№ 20

Дементий Вадачкория:

Под руководством Сталина мы организованно предъявили администрации завода весьма скромные вначале требования: отказ от ночных работ, один день еженедельного отдыха, вежливое обращение с рабочими. В ответ на эти наши требования администрация завода прибегла к репрессиям: часть рабочих уволила, кое-кого арестовала и т. д. На это мы ответили забастовкой. Не добившись ничего репрессиями, через десять дней администрация изъявила желание вступить с нами в переговоры.

Товарищ Сталин, все время руководивший нашей забастовкой, предложил нам дополнительно включить в требования следующие пункты: оплатить вынужденный прогул, вернуть рабочим всю штрафную сумму, взысканную с них, и провести прибавку зарплаты на тридцать процентов.

Сталин подбадривал рабочих, уверяя, что администрация вынуждена будет пойти на уступки. Так и случилось. Мы выиграли забастовку, одержали полную победу над капиталистом!

Дарахвелидзе И., Вадачкория Д. Батумское подполье // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 54_55.

№ 21

Илларион Дарахвелидзе:

В январе 1902 года товарищ Сталин на несколько дней уехал в Тифлис. Оказывается, он ездил в Тифлис за частями типографского станка и шрифтами на трех языках: русском, грузинском и армянском.

Дарахвелидзе И. М., Вадачкория Д. А. Батумское подполье // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 52.

№ 22

Г. Елисабедашвили:

Помню, как товарищ Сталин в конце февраля 1902 г. приехал в Тбилиси и зашел к нам (переодетый в черкеску) на квартиру т. Камо […] Товарищ Сталин […] коротко рассказал нам о создании батумской организации […] Тут же он дал задание т. Камо раздобыть все необходимое для организации подпольной типографии в Батуми. Камо в этом деле был специалист.

Елисабедашвили Г. К 35-летию батумской организации ленинско-искровского направления // Батумская демонстрация 1902 года. С. 118.

№ 23

Илларион Дарахвелидзе:

Усилиями товарища Сталина был собран типографский станок. Установлен он был в комнате, где жил Сталин. Бумага для печатания листовок у нас имелась. Ее всегда можно было достать в любом количестве – были бы деньги.

Дарахвелидзе И. Подпольная типография // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 77-78.

№ 24

Константин Канделаки:

В самом начале своей работы в Батуме товарищ Сталин занялся основанием типографии. Вскоре он выехал в Тифлис, чтобы привезти все необходимое для этого.

Когда товарищ Сталин привез из Тифлиса шрифты и примитивный печатный станок, мы приступили к устройству типографии. Наш запас шрифта пополнил товарищ Тодрия, работавший наборщиком в батумской городской типографии. Он несколько раз, уходя домой с работы, наполнял карманы шрифтом. Я достал чугунную плиту, для того чтобы установить на ней станок. Плита эта была очень тяжелая, и товарищ Сталин помог мне ее донести до дома, где он жил вместе со мной и с Илларионом Дарахвелидзе. Рабочий манташевского завода Котэ Каландаров сделал раму, чтобы заключать в нее набранный текст.

И вот наступил памятный мне день выпуска первой листовки. Писал ее товарищ Сталин. В этой же комнате был наш «наборный цех». Чтобы набор шел скорее, Сталин, написав один абзац, передавал его наборщикам. Пока они набирали, он успевал написать следующий. Писал он особенно старательно и четко, для того чтобы облегчить труд наборщиков.

Процесс набора проходил очень интересно. Наборной кассы, в которой обычно в известном порядке располагаются буквы, у нас не было. Она слишком громоздка и спрятать ее было бы нелегко. Вместо кассы товарищ Сталин применял в нашей типографии несколько десятков спичечных и папиросных коробок. Буквы были разложены по отдельным коробкам, которые во время набора на столе были расставлены в таком же порядке, как и клетки в наборной кассе […]

Печатать было нелегко. Для того чтобы получить оттиск, нужно было смазать набор краской, положить на него кусок бумаги и вращать ручку пресса до тех пор, пока он с силой не прижмет бумагу к набору. Рукоятка пресса вращалась туго, и приходилось затрачивать немало сил для того, чтобы ее крутить. Поэтому мы часто сменялись у пресса и печатали по очереди. Сталин все время работал с нами и ни за что не хотел, чтобы его кто-нибудь заменил.

Но как сильно мы ни прижимали пресс, некоторые оттиски получались недостаточно отчетливыми – из четырех лишь один был вполне четким […] Товарищ Сталин решил попробовать новый способ печатания, который рекомендовали знакомые наборщики. Сверх намазанного краской набора мы накладывали лист бумаги, смоченный мокрой тряпкой, и прибивали его к набору обыкновенной одежной щеткой. Получались прекрасные, четкие оттиски, и мы за короткое время изготовили около восьмисот прокламаций.

Канделаки К. Сталинские прокламации // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 81-83.

№ 25

Вера Ломджария:

Когда товарищ Coco жил у нас, мы прятали печатный каток и шрифт – на ночь закапывали в кукурузнике возле дома.

Сталин и его товарищи печатали обычно днем.

Ломджария В. Сталин воспитывал в нас мужество и ненависть к врагу //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 74.

№ 26

Осман Гургенидзе:

Товарищ Сталин проводил огромную работу не только среди рабочих Батума. Как я узнал потом от одного из наших рабочих – Серата Бакуридзе, товарищ Сталин провел в лесу подпольное собрание крестьян-аджарцев села Орта-Батум, проводил собрания крестьян и в других селах. И везде его слова зажигали массы на борьбу, звали к революционным выступлениям.

Гургенидзе О. Великий агитатор и пропагандист большевизма // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 41.

Батумская демонстрация

№ 27

Генерал А. А. Смагин:

26 февраля вечером управляющим завода Ротшильда было объявлено о сокращении работ и увольнении через 14 дней около 400 рабочих, из общего числа – 900. Это дало повод всем рабочим 27-го прекратить работу. На 28, 1 и 2 марта было предложено рабочим собраться для переговоров с помощником моим полковником Дрягиным и фабричным инспектором; рабочие на вызов не явились, 2 марта я приехал вместе с начальником жандармского управления и, ознакомившись с положением дела, вновь предложил собраться рабочим, на 3 марта удалось собрать около четырехсот. Выслушав заявления, нашел их незаконными, почему предложил на сегодня стать на работу, что ими не исполнено. За отсутствием значительного числа рабочих, 900 человек, сделано распоряжение выяснению и аресту вначале наиболее виновных, производивших беспорядки, заключавшиеся в угрозах и насильственном препятствовании рабочим, желавшим работать. Затем будут произведены аресты остальных для высылки на родину с воспрепятствованием возвращения Батум. Завод охраняется полицией и стражей. На случай крупных беспорядков приняты соответствующие меры.

Генерал-майор Смагин

Разбор шифрованной телеграммы начальника Кутаисского ГЖУ полковника А. М. Стопчанского[330] в Департамент полиции, 4 марта 1902 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 2-2 об. (старый шифр: Д4. 1898. Д. 4. Ч. 38. Л. «А»).

№ 28

Яков Куридзе:

Был вывешен приказ об увольнении многих рабочих. В вывешенных списках увольняемых – все сплошь передовые, самые лучшие рабочие. Мы страшно возмутились и решили не допускать произвола. Нашего Сталина в этот момент в Батуме не было, он выехал на несколько дней в Тифлис за типографским станком и шрифтом. Его отсутствие нас смущало, без него трудно было решиться на серьезный шаг. Однако сталинская школа говорила нам: «нужно действовать, нужно быть смелым».

Мы приняли решение предъявить дирекции ультиматум: или все уволенные принимаются обратно – или забастовка!

Дирекция ответила отказом, и на заводе вспыхнула забастовка.

К этому времени из Тифлиса подоспел Сталин. Он остановился у Ломджария. Я поспешил к нему, вхожу в комнату и не узнаю – он без усов и бороды. Мелькает мысль – «конспирация».

Я показал Сталину текст наших требований. Он одобрил и добавил пункт об оплате вынужденного прогула. Я усомнился в реальности этого требования, но Сталин рассмеялся:

– Не беспокойся, они напуганы и заплатят.

На другой день мы пошли на завод предъявить свои требования. Из Кутаиса приехал вызванный Ротшильдом по телеграфу генерал-губернатор Смагин. Он вышел к рабочим, прочел наши требования, рассвирепел и закричал:

– Разойтись!

Мы разошлись, но к работе не приступали.

В ту ночь арестовали тридцать двух рабочих нашего завода. Узнав об этом, Сталин предложил ответить на арест политической демонстрацией.

Куридзе Я. Г. «Солнце будет сиять для нас!» // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 65-66.

№ 29

Теофил Гогоберидзе:

Нам передали, что губернатор требует, чтобы рабочие завода Ротшильда пришли к нему для переговоров. Тогда товарищ Сосо собрал группу передовых рабочих, которые должны были принять участие в переговорах с губернатором, и указал каждому из них, кто о чем должен говорить.

Пришли мы на завод. Вышел губернатор со своей свитой и обратился к нам: «Выберите одного, который расскажет о ваших нуждах». Тут рабочие назвали мое имя. Я описал губернатору невыносимое положение рабочих, их нужду и в конце произнес следующие слова товарища Сосо: «Сегодня заводские лошади не работают, но их все же кормят. Неужели человек не достоин того же отношения, что и лошади?» На это губернатор возразил: «Где это видано, чтобы рабочий не работал, а жалованье все-таки получал?» Я ему ответил: «Так было после того, как сгорел Путиловский завод. До тех пор, пока завод не был вновь выстроен, рабочие получали половину своей зарплаты».

После меня говорили Нестор Антелава, Петр Нинидзе и др. Выслушав всех нас, губернатор, погладив бороду, сказал: «Как ваш отец я приказываю вам завтра же стать на работу».

Сказав это, он повернулся и ушел.

Гогоберидзе Т. Нас учил побеждать товарищ Сталин //Батумская демонстрация 1902 года. С. 100-101.

№ 30

Теофил Гогоберидзе:

На следующий день вечером товарищ Сосо созвал на кладбище Соук-Су собрание. С наступлением темноты рабочие потянулись к Соук-Су на собрание. Товарищ Сосо напомнил рабочим свои слова о том, что разговоры с губернатором ни к чему хорошему не приведут. Он вновь стал разъяснять нам о связи между капиталистами и правительством и говорил о том, что должны делать мы, рабочие, в борьбе с нашими угнетателями.

Гогоберидзе Т. Нас учил побеждать товарищ Сталин //Батумская демонстрация 1902 года. С. 101.

№ 31

Полковник А. М.Стопчанский:

По агентурным сведениям, полученным ротмистром Зейдлиц, 27 минувшего февраля на местном кладбище было совещание рабочих под руководством 4 лиц, каких, агент за темнотою ночи не мог заметить, а ввиду слабого знания грузинского языка – не мог в точности объяснить, о чем шла беседа.

Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ полковника А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 22 марта 1902 г., № 486 ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 4.

8 марта

№ 32

Князь Г. С. Голицын:

26 февраля вечером управляющий заводом Ротшильда вывесил объявление о том, что через 14 дней, т. е. 12 марта, будут подлежать увольнению за сокращением работ на заводе 389 рабочих. 27 февраля все рабочие завода, узнав об том распоряжении, прекратили работы и разошлись […] С прибытием второго марта утром Батум кутаисского военного губернатора, ему удалось третьего марта собрать около 400 рабочих этого завода, выслушать их заявления, которые генерал-майор Смагин признал незаконными […] В ночь на 8 марта было задержано 30 рабочих; в полдень 8 числа толпа около 300 человек явилась к полицейскому управлению с требованием освободить задержанных; прибывший на место помощник губернатора, объявив толпе, что требование ее незаконно и не будет удовлетворено, предложил разойтись, что толпа исполнить отказалась, заявляя: «Освободите задержанных или задержите всех, всех нас». Никакие увещания не имели успеха, почему, при помощи роты местного гарнизона, к семи часам вечера поместил всю толпу в пересыльном пункте, где на случай могущих быть беспорядков находилась одна рота; рабочие наружно были спокойны, но вызывали опасения возможных беспорядков; из полученных сегодня, 9 марта, дальнейших донесений из Батума оказывается, что около полудня большая толпа народа пыталась освободить задержанных и, не слушаясь увещаний, бросилась на роту, вызванную, чтобы очистить улицу от толпы.

Из телеграммы главноначальствующего гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицына министру внутренних дел Д. С. Сипягину, 9 марта 1902 г. На телеграмме помета: «Доложена его величеству в подлиннике»

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 15-16.

№ 33

Поручик Ольшевский:

8 […] марта в 12 часов дня толпа забастовавших рабочих заводов (преимущественно Ротшильда), числом около 400 человек, двинулась по улицам гор. Батума к тюрьме без каких-либо демонстративных действий и остановилась на площади около тюрьмы.

Все рабочие поголовно, в присутствии […] ротмистра Зейдлица, батумского полицмейстера и прокурора Кутаисского окружного суда, заявили помощнику кутаисского военного губернатора, что они просят освободить из тюрьмы захваченных полицией 32 человек из числа забастовщиков, предназначенных к высылке на родину. В случае же неуважения их просьбы, просили посадить и их в тюрьму вместе с товарищами. Полковник Дрягин разъяснил толпе незаконность ее желания.

Толпа настойчиво, но без всяких насильственных действий и при соблюдении полной тишины требовала освобождения арестованных полицией 32 человека.

Полиция начала только отыскивать забастовщиков, и эти 32 человека] были первою партиею арестованных на предмет высылки их на родину.

Вследствие того, что толпа не расходилась и упорно просила освободить товарищей, полковник Дрягин распорядился вызвать роту, квартирующую в Батуме, 7 Кавказского стрелкового батальона. Когда появилась рота и полковник Дрягин предложил роте разъединить толпу на несколько частей для удобства переговоров, но толпа, не поняв действия солдат, схватила за штыки некоторых из них. Нижние чины по команде офицеров сейчас же отступили назад, тем более, что из Александровского сада со стороны публики полетели камни в солдат и стоявшую администрацию. Один из городовых, стоявший в стороне ротмистра Зейдлица, обнажил шашку и нанес легкую рану в голову одному рабочему, о чем ротмистр Зейдлиц передал бывшему на месте происшествия прокурору Кутаисского окружного суда. Других случаев никаких не было.

Затем полковник Дрягин предложил толпе отправиться в казармы пересыльного пункта, на что толпа изъявила свое согласие при условии, чтобы с ними были отправлены на этот пункт и 32 человека арестованных полициею, на что полковник Дрягин после 3 часов увещаний согласился; означенная толпа рабочих и 32 рабочих, выпущенных тут же из тюрьмы, окруженные нижними чинами, тронулись в путь и благополучно дошли до пересыльного пункта, где и были размещены по казармам и охраняются караулом.

Такая мера принята полковником Дрягиным ввиду неимения мест в Батумской тюрьме.

Так как забастовавшие рабочие все почти жители Озургетского, Сенакского и Кутаисского уездов, то высылка их на родину не представляет никакой существенной меры, ввиду того, что они на другой же день являются вновь в гор. Батум.

В общем забастовщиков свыше 1200 человек – людей, почти умирающих с голоду и упорно не желающих приступить к работам.

Донесение адъютанта Кутаисского ГЖУ поручика Ольшевского в Департамент полиции, 10 марта 1902 г., № 398

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 20-21.

№ 34

Нестор Антидзе:

8 марта утром по указанию товарища Сосо мы собрались в назначенном месте и двинулись к управлению полицмейстера, а оттуда к тюрьме – требовать освобождения арестованных товарищей. Забрасывали камнями казаков, прискакавших разгонять демонстрацию. Рабочие хотели взломать ворота тюрьмы, но руководители отсоветовали, так как полиция могла воспользоваться этим и пустить в ход оружие.

В тюрьму прибыла вся батумская администрация во главе с губернатором. Последний потребовал от нас выбрать несколько лиц, около 20 человек, и послать их к нему для переговоров.

Мы уже начали намечать кандидатов, назвали до 15 лиц, как подоспело указание товарища Сосо: «Не выбирать никого, не губить людей». Мы тотчас же поняли нашу ошибку и прекратили выборы кандидатов. Мы начали в один голос кричать: «Или освободите наших товарищей, или сажайте и нас вместе с ними!»

Антидзе Н. Первые искры революции // Батумская демонстрация 1902 года. С. 139.

№ 35

Вера Ломджария:

8 марта мы двинулись к месту заключения с требованием освобождения арестованных. В толпе, в ряду с мужчинами, шли женщины.

Подошли вплотную.

Арестанты видят это из окон, кричат, приветствуют нас. Решетки и стены тюрьмы, казалось, сотрясаются, и живой поток вот-вот прорвется наружу.

Тюремное начальство, испугавшись, сообщило рабочим, что арестованных переведут в пересыльные казармы. Солдаты выстроились шпалерами, вывели тридцать двух рабочих и повели, а толпа рабочих – следом, требует освобождения. Все, кто вошли в казармы, были арестованы – несколько сот человек. Среди них и мой брат Порфирий. Меня, и женщин вообще, солдаты отгоняли.

Ломджария В. Сталин воспитывал в нас мужество и ненависть к врагу //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 69-70.

№ 36

Павел Долубадзе:

Вечером товарищ Сталин созвал объединенное собрание батумских социал-демократических кружков и представителей рабочих крупнейших заводов.

Информировав собравшихся о событиях истекшего дня, товарищ Сталин предложил всем рабочим батумских предприятий выйти завтра на улицу и категорически потребовать освобождения всех арестованных.

Кое-кто из присутствующих на собрании, в том числе Беглар Мелия, высказали опасение, что такая демонстрация может повлечь за собой жертвы, и рекомендовали повести примирительную политику. Однако большинство собрания, следуя за товарищем Сталиным, отвергло это предложение.

Долубадзе П. Мы боролись под руководством великого Сталина // Батумская демонстрация 1902 года. С. 84.

№ 37

Доментий Вадачкория:

На квартире у меня обсуждался вопрос об освобождении тридцати двух арестованных рабочих завода Ротшильда. Еще днем губернатор обещал демонстрации рабочих, организованной товарищем Сталиным, освободить рабочих завтра, т. е. 9 марта. Сталин, как всегда, не верил никаким обещаниям, исходившим от царских сатрапов, и потому предложил нам собраться вечером поговорить и наметить порядок действий на завтра.

Я и Георгий Мелуа говорили, что раз губернатор обещал, – он сдержит свое слово и действительно освободит рабочих.

Совершенно иного мнения был Сталин.

Он предлагал на завтра организовать еще более внушительную демонстрацию, чем это было сегодня, и силой освободить арестованных рабочих.

Я возражал против демонстрации, против насильственного освобождения арестованных, полагаясь на «честное слово» губернатора. Тогда товарищ Сталин рассердился и сказал мне:

–Ты никогда не будешь революционером!

Губернатор, вместо освобождения рабочих, встретил нас градом пуль.

Дарахвелидзе И., Вадачкория Д. Батумское подполье // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 55-56.

9 марта

№ 38

Яков Куридзе:

На другой день состоялась новая, еще более внушительная демонстрация, организованная товарищем Сталиным.

С пением революционных песен двинулись мы к пересыльным казармам.

Снова появились войска, но на этот раз положение было серьезнее.

Мы решили не отступать и во что бы то ни стало добиться освобождения товарищей. Увидев демонстрацию, заключенные подняли шум и стали ломать двери.

Атмосфера накалялась с каждой секундой. Толпа угрожающе двинулась к воротам тюрьмы.

И тогда раздались выстрелы. Войска стреляли в народ.

В тот день пролилась рабочая кровь, но мы одержали победу. Этот один день сделал то, чего не могли сделать годы. Рабочие прозрели. Они увидели своего врага во всем его зверином обличии. Политическое сознание масс гигантски шагнуло вперед.

Куридзе Я. Г. «Солнце будет сиять для нас!» // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 66-67.

№ 39

Вера Ломджария:

На другой день, с утра двинулись рабочие с заводов стройными рядами к пересыльным казармам. Демонстрацией руководил товарищ Coco.

Я пошла вместе с мужем. Мы шли и пели народные песни.

Как услыхала пересыльная казарма – пришла в движение, загудела.

В самом разгаре демонстрации я видела, как один рабочий схватил ком земли и кинул в капитана Антадзе.

Арестованные в это время взломали ворота и выскочили наружу. Солдаты по сигналу дали залпы по демонстрантам. В воздух, потом по людям. Многих скосило. Как потом выяснилось, убитых было четырнадцать и много раненых. Народ в замешательстве подался в стороны. Товарищ Coco бросился в самую гущу, призывал, чтобы не было растерянности, объяснял, что делать дальше.

Вскоре площадь опустела. Солдаты составили ружья. Coco ходит с товарищами, приглядывается, пренебрегая опасностью.

Я в это время бегала, искала брата, думала – убит. Кто кричит – «помогите», кто – «воды».

Набрасываюсь на околоточного Инцкирвели, плачу, как сумасшедшая. Он опешил, растерялся. «Не я убивал, – говорит трусливо, – это Антадзе».

Убитых и раненых подобрали наши женщины: Деспине Шапатава, Наталия Киртадзе, Гаяне Чхаидзе и др. Свезли на дрогах в больницу.

Ломджария В. Сталин воспитывал в нас мужество и ненависть к врагу //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 70-72.

№ 40

Полковник А. М. Стопчанский:

Доношу […] подробности столкновения войск с толпою забастовщиков – рабочих заводов Ротшильда и др., вызвавшего употребление войсками оружия, результатом которого оказалось со стороны забастовщиков-рабочих убитыми 12 и ранеными 19 человек.

Из донесения Департаменту Полиции от 10 сего марта за №398 видно, что по распоряжению помощника кутаисского военного губернатора полковника Дрягина по настойчивому требованию толпы в несколько сот забастовавших рабочих, появившихся на площади около тюрьмы 8 сего марта, были освобождены из тюрьмы 32 человека забастовщиков-рабочих завода Ротшильда, задержанных накануне полициею и подлежавших отправлению на родину – в места их оседлости; эта толпа рабочих, окруженная в то время ротою солдат, была направлена из тюремной площади по улицам гор. Батума в казармы пересылочного пункта, где рабочие оставались в течение суток под караулом. Из этой казармы все рабочие по распоряжению администрации и должны были отдельными партиями высылаться на родину.

Добившись освобождения из тюрьмы 32 человек, толпа рабочих в несколько сот человек была крайне поощрена достигнутыми ею успехами и, по засвидетельствовании очевидцев, с освобождением из тюрьмы 32 человек, тогда же были слышны из тюрьмы крики заключенных в ней «Браво!», на что рабочие из толпы отвечали по-грузински: «Завтра придем освобождать всех!»

К тюремной площади, на которой находилась 8 марта толпа рабочих, с одной стороны примыкает ограда Александровского сада, в котором собравшаяся интеллигентная публика вела себя небезупречно: были моменты, когда из сада летели в администрацию и в войска камни.

При таком настроении толпы рабочих на другой день, 9 марта, в 9 1/2 часов утра собравшись несколько сот забастовщиков-рабочих с песнями, шумом, криками и с пляскою лезгинки двинулись из нефтяного городка по улицам гор. Батума к казарме пересыльного пункта, в которой, как известно, накануне – 8 марта – распоряжением помощника кутаисского военного губернатора полковника Дрягина были размещены задержанные забастовщики-рабочие до 400 человек, предназначавшиеся к высылке на родину, окарауливавшиеся полуротою Михайловского крепостного батальона. Как только толпа достигла казармы пересыльного пункта, где уже находились: помощник военного губернатора полковник Дрягин, помощник начальника губернского жандармского управления ротмистр Зейдлиц, товарищ прокурора и чины полиции, толпа рабочих, как и накануне, потребовала немедленного освобождения арестованных своих товарищей. Полковник Дрягин отказал толпе рабочих в ее требовании. Употребив затем бесплодно час времени на увещевание толпы, на выяснение ее незаконных требований и вместе с этим неоднократно предлагал толпе разойтись. Но все было напрасно, и толпа, настаивая на своем, оставалась непреклонною. Тогда полковник Дрягин распорядился вызвать роту 7 Кавказского стрелкового батальона. И вот когда едва только показалась рота в конце улицы, как из толпы раздались крики: «Долой войска!» Между тем рота, выйдя буквально в запруженную толпою рабочих улицу, стала приближаться к толпе, тогда последняя, стремительно разобрав ближайшую дощатую ограду и вооружившись тремя аршинными длины досками и булыжником, моментально атаковала роту с фронта. В это самое время несколько сот рабочих, находившихся в казарме пересыльного пункта, вышли из помещения во двор и часть их, перескакивая забор, стала присоединяться к толпе, наступавшей на роту, а остальные, оставаясь во дворе пересыльного пункта, стали осыпать администрацию и роту с тыла каменным дождем. Положение роты становилось критическим; на первых порах рота, сохраняя порядок, медленно отступала, обороняясь штыками, но толпа с непонятною яростью, с криком и гиком продолжала наступать и настолько близко достигала фронта роты, что был момент, когда передовые ряды наступавшей толпы хватали за штыки, был даже случай, по засвидетельствованию самого ротного командира, борьбы солдата с рабочим за обладание ружьем. Командир роты, получивши удар камнем и поставленный в необходимость обороняться, скомандовал роте пальбу вверх, но произведенный залп не остановил наступающих и толпа продолжала наступать, стала резче бросаться на солдат, тогда командир роты скомандовал солдатам «медленный огонь». Раздались выстрелы, и первые ряды наступавших, как скошенная трава, повалились на землю. После этого толпа мгновенно отрезвилась и побежала назад – кто куда попал: часть испуганной бежавшей толпы, перескочив через ближайшие заборы, разместилась во дворах, часть побежала по улице, направляясь в нефтяной город, а часть, скрываясь, оставалась среди прибывшей массы любопытных зрителей. Между тем рота, прекратив стрельбу, которая продолжалась всего 10-15 секунд, продолжала идти вперед, и дойдя таким образом до нефтяного завода Ротшильда, рота осталась здесь окарауливать завод, так как явилось опасение, что разъяренная и мстительная туземная толпа предаст огню нефтяной завод Ротшильда, а это могло повлечь такие ужасы бедствий, которые трудно и предусмотреть теперь.

Почти вслед за движением роты в нефтяной городок, прибыли из гарнизона на место катастрофы другие части войск. По приведении в известность оказалось: убитыми на месте 7 и вскоре умершими 5 и раненых 19, в числе которых 3 смертельно[331]; кроме этого, ранены 1 нижний чин – стрелок и 1 полицейский стражник.

При первоначальном наступлении толпы на роту и наступившем тогда хаосе, все бывшие здесь власти очутились в разных местах среди бушевавшей толпы, откуда стали раздаваться отдельные револьверные выстрелы, причем, по засвидетельствовании очевидцев, при отступлении толпы было произведено 4 последовательных выстрела в ротмистра Зейдлица и в полицейского пристава Арсенашвили. Хотя после бегства толпы наступила видимая тишина, но так как толпы рабочих заняли дворы и переулки, то все власти очутились окруженными на месте катастрофы и не могли пройти домой, почему с места происшествия послали нешифрованные телеграммы и только к 4 часам пополудни толпы рабочих разошлись сами […]

В день происшествия 9 марта массовое движение рабочих (до 1200 человек) и столкновения их с войсками вызвали в городе большую панику, все лавки и магазины были быстро закрыты и улицы опустели.

С прибытием казаков наружный порядок в нефтяном городке и в самом городе Батуме охраняется казачьими разъездами.

Ко всему изложенному присовокупляю, что между рабочими утвердилось убеждение, что солдатам воспрещено стрелять во время беспорядков и что бы рабочие ни делали, их будут только арестовывать; этим и можно объяснить дерзкое поведение толпы против войск.

Командир действовавшей против толпы стрелковой роты 10 марта получил по почте угрожающее письмо, что будет убит.

Донесение начальника Кутаисского ГЖУ полковника А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 12 марта 1902 г., № 400

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 22-25.

Опубликовано: Эдельман О. Сосо в Батуме, 1902 // Неприкосновенный запас. 2013. № 4 (90). С. 233-235.

№ 41

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

Капитан Евстафий Антадзе, командовавший стрелковою ротою, призванною для усмирения в гор. Батуме беспорядка 9 марта 1902 года, удостоверил, что когда беспорядок был уже прекращен и толпа очистила улицы, из-за забора кто-то, опознанный впоследствии свидетелем в лице Константина Канделаки, сказал по-грузински: «Молодцы, братья, так всегда поступайте. Вы никогда не умрете».

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, 12 октября 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 108 об. – 109.

№ 42

Генерал-майор А. М. Стопчанский:

Представляя значащиеся в приложении копии с писем и прокламаций, полученных в гор. Озургети по почте в начале апреля месяца этого года капитаном 7-го Кавказского стрелкового батальона Естатом Антадзе и его семейством […] имею честь доложить Департаменту Полиции, что хотя установлено наблюдение, при содействии чинов местной полиции, за лицами, пропагандирующими и распространяющими на почве рабочего вопроса социал-демократические идеи о низвержении самодержавной власти и существующего государственного строя, но рассчитывать на благоприятный успех обнаружить руководителей дела при общей сплоченности населения, проникнутого надеждами на будущее, – весьма трудно, без учреждения в губернии правильной агентуры, в которой, видимо, настает нужда ввиду начавшегося в населении распространения противных ныне существующему в государстве порядку.

Приложение: копии с двух писем и прокламации.

Донесение начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 23 июня 1902 г., № 1271

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 25-25 об.

№ 43

Анонимное письмо капитану Антадзе:

Близок час вечного твоего успокоения, пьющий кровь твоих собратий. Близок час приведения в исполнение завещания, продиктованного нам сердцами убитых тобою рабочих. Близок час напутствия твоего в лоно Авраама – эполетоносный лакей, чучело Николая Второго. Смерть тебе, верный страж подгнившего и заплесневелого российского самодержавия. Смерть тебе, проливающий невинную кровь честных рабочих и вносящий плач и рыдание в домах голодных жен и детей их. Ненависть и презрение твоему «похвальному и вечно памятному подвигу». Ненависть и проклятие твоей вечно памятной «храбрости». Да посрамятся твои покрытые мхом мозги и жалкие соображения, так как для получения чинов и преимуществ по службе захотел избить своих собратьев и их кровью обагрил свои руки. Да будет проклята рука, приведшая в исполнение твое животное намерение. Смерть тебе, Иуда-предатель. Смерть тебе, изменник, шпион и палач. Смерть тебе, еще вчера носящий имя порядочного человека, а сегодня превратившегося в ненавидимого и презренного всеми раба. Идем, чтобы доказать тебе, как надо мстить. Идем прямо, не отступая, не боясь никого и ни перед кем не останавливаясь. Идем и готовы днем на открытой дороге взорвать тебя, изрубить и превратить тебя в клочья. Объявляем, заранее сообщаем и даем маленький срок: приготовляйся, исповедывайся, причастись во спасение грешной души; приготовь гроб, и к тому времени явимся и мы, приносящие тебе смерть. Вечный покой тебе там же, где подобные тебе праведники и порядочные покоятся. Вечная память тебе среди живых и мертвых отныне и во веки веков. Аллилуя. Рабочие.

Анонимное письмо, полученное капитаном Антадзе, июнь 1902 г. Перевод с грузинского, сделанный в Кутаисском ГЖУ

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 26-26 об.

№ 44

Илларион Дарахвелидзе:

Вечером 9 марта после демонстрации товарищ Сталин собрал нас и сказал:

– Необходимо во что бы то ни стало ознакомить широкие рабочие массы, всех трудящихся не только Батума, Тифлиса, Поти и Баку, но и всей России с событиями в Батуме. Пусть знают все рабочие, что царская власть является защитницей капиталистов и буржуев. Нужно срочно выпустить листовку, посвященную расстрелу батумских рабочих.

Долго не забуду той ночи. Тесная комнатка, тускло освещенная керосиновой лампой. За маленьким круглым столиком сидит Сталин и пишет. Сбоку от него – типографский станок, у которого возятся наборщики и Коция Канделаки. Шрифт разложен в спичечных и папиросных коробках и на бумажках. Товарищ Сталин частями передает наборщикам написанное. Поминутно я и Коция выходим во двор и чутко вслушиваемся в ночную тишину. Наконец Сталин кончил писать. Встал и прочитал нам написанное.

Текст прокламации произвел на всех нас большое впечатление. В простых и понятных словах прокламация рассказывала о расстреле рабочих, «кормильцев мира», осмелившихся требовать улучшения своего тяжелого положения. Она разъясняла, что царь и весь государственный аппарат стоят на страже интересов капиталистов, что рабочим неоткуда ждать помощи и только их объединение и дружное выступление помогут им свергнуть царя и капиталистов. Она подробно описывала расстрел демонстрантов.

Уже рассвело, но работа продолжалась. К утру было отпечатано несколько сот листовок.

Дарахвелидзе И. Подпольная типография // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 78-79.

№ 45

Листовка, распространенная в Тифлисе:

Русская социал-демократическая рабочая партия Граждане!

Девятого марта в гор. Батуме войско убило 11 рабочих, 8 посторонних лиц, тяжело ранено 30 и многих легко. Со стороны войска нет ни убитых, ни раненых, только в голову одного попали камушкой. Что за причина была, что пролили столько крови, в мирное время в таком торговом городе. Кто такие убитые и раненые. Вот краткая история. 25 февраля рабочие (2000) архи-миллионера Ротшильда были поражены распоряжениями директора завода, по каковому распоряжению 700 рабочих должны были оставить завод и взять расчет. Расчет 700 рабочих значит голод 700 семейств. На общем совете товарищи решили, что сегодня же оставят завод, если только директор не возьмет обратно своего распоряжения. Директор не согласился. Рабочие оставили и завод был закрыт. Через два дня приехал в Батум губернатор и пожелал узнать, в чем именно недовольны рабочие. Представители рабочих ясно и хорошо объяснили губернатору. Сказали ему о своем положении, о притеснении заводской администрации, о штрафах и наконец о последнем распоряжении директора. Все думали, что губернатор поддержит их, ибо право на их стороне. Губернатор, выслушав все, приказал полиции арестовать всех представителей рабочих, которые говорили с ним. Рабочие ошалели, они не могли представить такой насмешки над правдой, они не могли представить, что губернатор после объяснений поступит с ними по-разбойничьему и обманным образом, которые доверились его слову. Полиция приступила к арестам. Арестовали 30 рабочих. Товарищи потеряли терпение. Если это так будет продолжаться, то всех возьмут, и решили потребовать от полиции отчета и освобождения товарищей. Разумеется, получили отказ, и после этого они решили снова освободить своих товарищей. Подошли к тюрьме и после маленькой стычки с тюремной стражей, напало на них войско, арестовало 400 человек и загнали их в пустую казарму. Этот случай поразил всех. На другой день рабочие заводов Манташева и Ротшильда направились в тюрьму, к ним присоединилось множество граждан: все сознавали, что с рабочими несправедливо поступают.

Рабочие и народ шли вместе, они и не думали проливать кровь, они хотели показать правительству, что все сочувствуют арестованным товарищам, что вина их – вина всех, а если хотят арестовать, то надо арестовать всех. Они этим хотели уверить правительство и освободить своих товарищей. На такие благородные и честные требования народ получил залп. Улица была орошена кровью невинных. Войско, которое состоит из рабочих, граждан и крестьян, пролило кровь своих братьев. Брат убил брата […]

Все видели, как правительство поддержало сторону Ротшильда, изъявило желание служить его миллионам, а интересы народа топтать ногами. Правительство для защиты интересов Ротшильда выставило войско, которое состоит из рабочих же. Но избиение народа в Батуме есть ошибка? Может быть, солдаты для своей защиты употребили оружие? Неправда. Случай в Батуме не единственный случай в России. Русское правительство очень часто употребляет оружие против своего же народа. Если только народ потребует своих прав, улучшение положения, правительство выводит против него войско и проливает кровь […]

Никакого насилия или сопротивления не оказывал народ в Батуме. Но чем же объяснить такой поступок со стороны солдат? Правительство заставило их. Политика правительства – солдата сделала животным. Вчерашний рабочий, гражданин в солдатской форме, сделался зверем, всевозможные человеческие чувства заглушил в казарме. Он не узнает своего собрата, родственника и друга. Заставляют его убивать брата, отца и деда. Вот случай: во время Батумской резни один солдат в числе убитых заметил своего родственника. Кто знает, может быть, его пуля пробила ему сердце. Думая так, солдат бросил свое ружье и заявил, что больше не желает служить такому правительству. Солдата посадили в тюрьму и, разумеется, правительство строго накажет его за то, что у него проявились человеческие чувства. Вот какому правосудию служит наше правительство со своим сильным войском. Вот как печется правительство для народа. Если народ хочет избавиться от насилия, от порабощения, то правительство отвечает ему штыком, пулей и тюрьмой […]

Плохая наша жизнь, братья. Голод, холод, страдания и непосильный труд с одной стороны, насилие, разбойничество, надругание над нашими человеческими правами правительством – с другой стороны. Не может больше дышать. Страшная сила душит нас.

Правительство устраивает пир над могилами наших братьев и празднует победу, что делать? Покориться этой зверской силе? Срам и стыд. Покориться кому? Самодержавному зверю? который пьет нашу кровь. Покориться тому, кто готов поглотить нас. Нет, этого больше не скажем. День 9 марта в Батуме показал нам, что мы должны сделать против нашего врага. Наши убитые братья завещали нам бороться с врагом. Да здравствует свобода. Поклянемся, братья, на могилах наших товарищей, что мы исполним ихнее завещание и продолжим борьбу.

Мы сделались опытными. Без оружия уж не будем бороться. Мы потребуем от нашего врага ответа за невинно пролитую кровь. Будем бороться, пока не разрушим самодержавия, будем бороться, пока не получим свободу, и тогда придем на ваших могилах и скажем: «Хвала героям борьбы». Свобода победила.

Братья, не забудьте этого, поклянемся и победа будет наша. Не забывайте могил героев. Воздадим им честь и славу, имена их в сердцах наших для разжигания мести.

Не забывайте семейств убитых. С этого дня они составляют нашу общую семью. Но не забывайте главное: бороться с врагом. Да здравствует политическая свобода.

Долой самодержавие.

Типография социал-демократов.

Прокламация, распространенная в Тифлисе в конце марта 1902 г. Перевод с грузинского, сделанный в Тифлисском ГЖУ

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «А». Л. 17-18 об.

(Там же, Л. 15 – сопроводительное письмо начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 12 апреля 1902 г., № 1783.)

Выдержки опубликованы: Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VIII: 1902 год. С. 454-455.

№ 46

Полковник А. М. Стопчанский:

Околоточный надзиратель батумской городской полиции Гедеванов 13 сего марта около 8 часов утра на углу Владикавказской и Морской улиц поднял валяющимся на улице напечатанное по-грузински и окаймленное траурною каймою, в копии и переводе представляемое при сем, объявление революционного содержания.

Докладывая об изложенном Департаменту Полиции, имею честь присовокупить, что ни у ротмистра Зейдлица, ни у батумской полиции не имеется пока никаких указаний по этому делу, но установлено тщательное секретное наблюдение в целях розыска автора сочинения и виновных в разбрасывании объявления.

Приложение: копия перевода с объявления революционного характера от 12 марта 1902 года [см. документ № 47].

Донесение начальника Кутаисского ГЖУ полковника А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 19 марта 1902 г., № 469

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 1-1 об.

№ 47

Листовка:

Да благословит вас Господь за справедливую смерть! Да благословит Господь тех кормилиц, которые кормили вас! Да благословит Господь вам церковный венец, украшающий ваши бледные лица и губы, которые, умирая, твердили о войне. Да благословит Господь и тех, которые не переставая шептали вам в ухо о взятии вашей крови обратно (мщение). Вы доказали людям, сколько неустрашимых людей находится между этим бедным рабочим людом. Вы доказали это всем кавказским рабочим, насколько необходимо для них человеческое господство, а потому начертим вечную память на вашей сердечной доске. До свидания, любезные и дорогие братья, теперь-то мы можем оставить вам одними! Здесь уж не будешь проливать пот для хозяев и не беспокоит тебя тюрьма, мучения и преследования шпионов. Мы-то оставляем вас и уходим, чтобы вашей богатырской кровью, не уставая, продолжать войну. Будем воевать для своей самостоятельности, для равенства.

Батумское социал-демократическое движение. 1902 года марта 12-го.

Листовка, распространенная в Батуме. Перевод с грузинского языка, сделанный в Кутаисском ГЖУ

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 2-2 об.

№ 48

Вера Ломджария:

Рабочие готовились к похоронам. Сталин говорил им, что борьба впереди. На работу никто не вышел. К моменту выноса погибших из больницы, казалось, весь рабочий Батум пришел на похороны.

Казаки и вся жандармерия были поставлены на ноги, окружили процессию, под угрозой расправы не разрешали петь.

Шли молча.

С нами товарищ Coco.

У братской могилы тесно сгрудились. Жандармы не дают произносить речи. Рабочий Лука Коридзе, сильный, горячий человек, видно, хочет сбросить ненавистного жандарма в яму.

Coco, стоявший возле и зорко следивший за всем, заметил это и передал через товарища:

– Не смей, видишь цепь, – народ пропадет.

Засыпали гробы землей, простились, стали расходиться..

Казаки – следом за нами, и вдруг, видимо, в насмешку, запели похоронную.

Рабочие скорбели молча и про себя повторяли слова Сталина, что придет наше время, скинем царское самодержавие и тогда с марсельезой придем на могилу – расскажем погибшим о победе рабочего класса.

Ломджария В. Сталин воспитывал в нас мужество и ненависть к врагу //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталина С. 73-74.

№ 49

Яков Куридзе:

Похороны жертв 9 марта вылились в грандиозную демонстрацию, во время которой распространялась знаменитая прокламация товарища Сталина, сыгравшая огромную революционизирующую роль.

Куридзе Я. «Солнце будет сиять для нас!» // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 67.

№ 50

Полковник А. М. Стопчанский:

Сегодня похороны убитых прошли тихо и порядок нарушен не был.

Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ полковника А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 12 марта 1902 г., № 400.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 25.

№ 51

Прокламация:

К обществу

Помните ли замечательные мартовские дни (8 и 9 марта), когда голос справедливости грянул громом и оглушил наших угнетателей? или когда (10, 11 и 12 марта) наш маленький Батум оцепили, выставили пушки и наводнили улицы и заводы вызванными из Кутаиса войсками. Что именно случилось тогда в Батуме? Неужели восстал народ и собрался низвергнуть правительство? Нет, братцы, к нашему несчастию, мы пока к этому не подготовлены и к тому же низвержение правительства – дело рабочих всей России; да и как 7-8 тысяч батумских рабочих могут принять на себя дело рабочих всей Империи? Или, может быть, грузины обещали Султану перейти в его подданство, чтобы освободиться от русского царя, и в доказательство этого восстали? Нет и нет. Это – ложь, граждане, ложь, созданная такими развратными носителями эполет, лакеями, как Антадзе. Прежде всего то, что в движении участвовали не одни только рабочие из грузин, а рядом с ними находились армяне, турки, русские, греки, айсоры и др. Затем, имеем честь известить Николаевских рабов в эполетах, что мы, рабочие, ненавидим вообще всякого царя, будь он русский, турок или грузин. Мы боремся с царизмом и не преклонимся пред ним. Так что же случилось, чего домогались рабочие? Рабочие прошли по улицам с пением и потребовали освобождения задержанных своих товарищей: они устроили манифестацию и больше ничего. Зачем же арестованы были наши товарищи? За воровство, за убийство? Безусловно нет, а за стачку на заводе Ротшильда, произведенную 27 февраля. Чем она была вызвана? А вот чем: до 26 февраля дела на заводе шли обыкновенным порядком, а 26 разнесся слух, что до четырехсот рабочих увольняются с завода, якобы вследствие сокращения хозяевами штатов, и это тогда, когда директор начал принимать новых рабочих. Рабочие поняли преследуемую директором цель, возмутились до глубины души и заволновались […] На другой день утром было наклеено объявление, гласящее об увольнении до четырехсот рабочих. Это с быстротой молнии облетело весь завод, и в один миг собралось на дворе до 1300 человек рабочих; грузины, турки, греки, армяне, русские – все одновременно бросили работу. Рабочие требовали: а) о принятии обратно уволенных товарищей, б) выдачи половинной платы при «очереди» и в) уплаты, причитающейся наемной платы за прогульные дни во время стачек («очередями» называются дни, в которые рабочие не работают по причинам, зависящим от самих хозяев).

3 марта приехал губернатор и спросил, чего они требуют. Рабочие объявили свои требования. По второму пункту их требований губернатор заметил, что платы за «очереди» им не следует, а потому они и не получат ее. Рабочие заявили: «Нас постоянно называют животными; животных кормят тогда, когда они работают, и тогда, когда они не работают; мы же этого права лишены. Неужели же мы ниже животных и неужели же мы заслуживаем меньшего ухода!! Мы требуем прав скотов». Губернатору не понравилась эта горькая насмешка на нынешние порядки, и он сказал: «Если завтра вы не станете работать, я приму меры». Рабочие собирались сказать еще кое-что, но губернатор уклонился от переговоров и удрал, зная, что он бессилен сказать что-нибудь умное. Рабочие тогда же при нем поклялись друг другу: «Да женится тот на своей родной матери, который на этих условиях хотя бы ногой вступит в завод!» До 7 марта ничего особенного не случилось.

7-го же марта ночью жандармы заарестовали 32 человека рабочих, чтобы, вероятно, нагнать страх на других; но рабочие нисколько не испугались. Это только их больше взвинтило. Как мы не имеем права отказаться от работы, мы не можем наниматься на работы на тех условиях, на которых желаем!! Значит, мы не люди!? Крепостное право еще в полной силе! Кричали рабочие. 8 марта в полдень собралось до восьмисот человек и стройными колоннами направились к полицмейстеру с требованием: или пусть и нас задержат, или пусть освободят наших братьев. От Барцхани до канцелярии с лишком две версты, рабочие прошли так, что полицейские не осмелились сказать им ни одного слова; несчастные совсем растерялись. Больше часу стояли около канцелярии и тогда узнали, что товарищей отвели в тюрьму. Рабочие, не обращая внимания на уговаривание полицмейстера, направились к тюрьме, на этот раз с криком и пением. Раздались разные народные воинственные напевы, наводящие ужас на угнетателей; у всех глаза заблистали; у всех в походке замечалось мужество. Кто мог бы узнать, что это рабочие Ротшильдовского завода! Толпа росла быстро, и вместе с нею увеличивался шум. Невольно увлекало всех это чудное зрелище, и все мечтали о тех блаженных временах, когда рабочие всей России соединятся и двинутся против царского правительства с бесповоротным решением добиться свободы или получить смерть. Рабочие подошли к тюрьме и остановились. Манифестанты и арестованные, завидев друг друга, громогласно поздоровались. Полиция приказала разойтись; толпа повторила свое требование: или освободить арестованных, или арестуйте и нас. Полиция потребовала стражников и окружила ими рабочих, но последние не отказались от своего требования. Тогда были вызваны войска, и ими оцепили толпу. Толпа не расходилась. По команде Антадзе солдаты набросились на толпу со штыками с целью рассеять ее; «не расходиться», – пронеслось в толпе, и рабочие с гиком ухватились за штыки. Тут произошла стычка, двух рабочих ранили, у пятерых или шестерых солдат рабочие отняли ружья. Войска остановились, не сумев рассеять толпу. Рабочие вернули ружья. Среди зрителей и из тюрьмы раздались аплодисменты. Был слегка побит городовой старик Пачулия, который поранил шашкой подвернувшегося юношу; толпа подняла его на смех, ему дали 5-6 оплеух и отняли шашку. Под конец рабочие все же добились своего: заставили освободить арестованных, с тем только условием, что все они должны были отправиться в казарму. «Отчего же не пойти, – кричали рабочие, – что же там с нами сделают, чего нам больше, ведь заставили правительство пойти на уступку!?» Окруженная войсками толпа с пением и гиком направилась в казарму. «Да здравствует свобода, да здравствует равенство», – раздавалось в толпе неоднократно. Так закончилась манифестация 8 марта.

На другой же день утром остальные рабочие заводов Ротшильда, Хачатурянца, Манташева, Сидериди и др., до двух тысяч человек, подошли с пением к казармам и потребовали освобождения братьев, некоторое время они там постояли. В это время прибыл с солдатами Антадзе и пригрозил, что будет стрелять. Толпа ответила: «Мы пришли не воевать». Тот напустил солдат с прикладами; тогда часть толпы начала бросать в солдат камнями и грязью и двинулась вперед, другие же оторвали от заборов доски и держались наготове. Антадзе скомандовал стрелять, раздался первый залп, народ закричал: «Не бойтесь». Второй залп был безрезультатный. Раздался третий залп, упал один, другой, третий, послышалось в толпе проклятие и начали отступать, а стрельба продолжалась. Вот в одного рабочего попадает пуля, тот с поднятым кулаком идет на солдата, попадает другая, и схватившись обеими руками за грудь, все идет на врага, но получает третью пулю и падает, произнося с трудом: «Это нам, а вы, братья, продолжайте ваше дело». Антадзе с револьвером в руках и руганью гонится за рабочим и угрожает ему смертью; тот же, возмущенный, отступает и говорит: «Да сгорит ваше право». В это время в Антадзе попадает брошенный кем-то камень, и этим рабочий спасается от смерти. Вот еще несколько человек солдат приперли к стене малолетнего рабочего и бьют его прикладами, он же, прижимаясь к стене, называет их собаками. Антадзе, видя эту картину, улыбается. Среди рабочих, зрителей и плачущих женщин произносятся проклятия. Зачем так с нами поступают, кто виноват, что же мы такое сделали?! Эти вопросы волновали и занимали народ.

На следующий день вышла следующая прокламация: «Кругом раздаются возмущающие всех слова: солдаты истребили рабочих, честных кормильцев человечества. Еще раз заплачут наши жены и дети; еще раз возрадуются наши притеснители, и это потому, что нам опротивела наша собачья жизнь. Нашими трудами пользуются другие, нашу кровь пьют они, слезами наших жен, детей и родных утоляют жажду наши угнетатели; мы не стерпели этого и заявили, что мы тоже люди, и потребовали человеческой жизни. Когда горький плач наших жен и детей сливался с веселым смехом богачей, и когда гнетущий ропот народа заглушался веселыми же звуками фортепиано наших угнетателей, тогда наши сердца сжимались от горя. Наконец, не вынесли и единогласно заявили правительству: «Это несправедливо». А что ответило на это правительство? Оно ответило тюрьмой, штыками и пулями. Кровь и проклятие такому правительству! Кровь и проклятие таким законам! Да, братцы, пора опомниться, что правительство, которое отнимает у нас и у наших братьев деньги, раздает в жалованье сосущим нашу кровь губернаторам, жандармам, полицейским, шпионам, которые берут от нас наших братьев, одевают их в солдатские мундиры и заставляют их проливать нашу же кровь, то правительство держит сторону богачей, но не нашу; то правительство – наш кровный враг, недоброжелатель, и врага надо враждебно встречать. Настало время поднять знамя с девизом «Долой царское правительство, да здравствует народное правительство». А вы, вы, дорогие братья, павшие на поле битвы! Мы клянемся вашей невинной кровью, пролитой палачами, что когда нынешнее полицейское правительство низвергнем, то на том месте, где вы так мужественно дрались, поставим памятник свободы. Девятое марта мы обратим в священный праздник, ежегодно будем собираться на вашей могиле и клясться в том, что мы будем постоянно следовать прекрасному примеру, преподанному вами нам.

Группа Батумских социал-демократов, 1902 года 19 мая

Копия с прокламации, сделанная в Кутаисском ГЖУ

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 28-32 об.

Опубликовано (со значительными купюрами): Батумская демонстрация 1902 года. С. 25-27.

№ 52

П. Хурцилава:

В 1902 году товарищ Сталин, находившийся в то время в Батуме, начал подготовлять организацию демонстрации в деревне. Незадолго перед этим в Батуме была памятная всем демонстрация. Она встретила отклик среди батрачества и трудового крестьянства.

Для подготовки демонстрации из Тифлиса было вызвано несколько человек, в том числе и я. Для демонстрации лучше всего подходило большое село Кулаши около Батума. Туда на храмовой праздник должно было собраться много народу из соседних сел. Как раз в это время и должна была начаться демонстрация.

Нас было около двадцати пяти человек. Пообедав, мы вышли на площадь, густо усеянную народом. Нас поразило большое количество полиции и стражников. Приехало все полицейское начальство из Кутаиса. Все же мы решили начать, собрались в круг, подняли красное знамя и понесли его. Вокруг нас быстро собралась толпа, на которую накинулись полицейские и стражники. Многие были жестоко избиты. Но мы гордились тем, что впервые подняли в грузинской деревне красное знамя.

Хурцилава П. Д. Нашим кружком руководил товарищ Сталин // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 35-36.

№ 53

Полковник А. М. Стопчанский:

В настоящее время на заводах в нефтяном городке гор. Батума производится работа, за исключением завода Ротшильда, рабочие которого находятся, очевидно, под влиянием кого-нибудь из местной грузинской интеллигенции.

Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ полковника А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 22 марта 1902 г., № 486

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 3.

№ 54

Илларион Дарахвелидзе:

Как-то раз ко мне пришла жена рабочего ротшильдовского завода Модебадзе и предупредила о том, что за домом, в котором жил товарищ Сталин и помещалась типография, устроена слежка. Товарищ Сталин немедленно принял меры к тому, чтобы перебросить типографию в другое место, и подробно проинструктировал нас, как держать себя на допросах в случае, если нас арестуют.

В назначенное время к нашему дому подъехал фаэтон. Товарищ Сталин сам вынес завернутые в мешок части разобранного типографского станка и с помощью Коция Канделаки отвез их к нашему товарищу Ломджария.

Дарахвелидзе И. Подпольная типография // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 79-80.

№ 55

Вера Ломджария:

Однажды брат мой видит в окно – идет к дому пристав Чхиквадзе со стражниками. Вначале, не сообразив, он хотел потушить лампу, но товарищ Coco спокойно остановил его, – это навлекло бы подозрения. Брат вышел навстречу приставу и на его вопрос указал на постороннюю квартиру. Пока те шарили там, товарищ Сталин успел скрыться.

Ломджария В. Сталин воспитывал в нас мужество и ненависть к врагу //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 74.

№ 56

Константин Канделаки:

Два раза мы переводили типографию из одного помещения в другое. Товарищ Сталин не хотел оставлять ее в том доме, где он жил вместе с Илларионом Дарахвелидзе и со мной, так как его предупредили о том, что за этим домом следят. Поэтому он перевез станок к нашему товарищу Ломджария, а затем к Хашиму Смирба. Вскоре события подтвердили, как прав был товарищ Сталин, принимая такие меры предосторожности. 5 апреля в доме, где мы жили, полиция произвела обыск, после которого арестовала товарища Сталина и меня. Типографию же полиция и жандармы обнаружить не смогли, и она продолжала работать и после этого ареста, причем товарищ Сталин руководил ее работой из тюрьмы до тех пор, пока его не перевели в кутаисский острог.

Канделаки К. Сталинские прокламации // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 84-86.

№ 57

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

Заводской городовой Эстате Кашалава показал, что 24 марта на Тифлисской улице в кофейне Мустафы он слышал такой разговор, что кто-то спрашивал: «когда вернется комитет из Тифлиса», – на что другой отвечал: «ожидаем, но не знаем, когда вернется». А после этого в тот же день на Нурийском базаре он узнал от неизвестных ему людей, что приказчики из магазинов дали Канделаки деньги на поездку в Тифлис. На следующий за тем день, 25 марта, за игрою в нарды один какой-то рабочий говорил другому, что Константин Канделаки и его товарищ поехали в Тифлис и привезут книжки для рабочих. Через несколько времени, 4 апреля, он, Кашалава, снова слышал в кофейне Мустафы, что Канделаки и его товарищ приехали из Тифлиса вместе с армянином, хорошо знающим грузинский язык, и привезли с собою какие-то книги на русском, армянском и грузинском языке. Когда же Канделаки и Джугашвили были арестованы, то на следующий день, 6 апреля, на улице в толпе рабочих кто-то говорил, что вчера арестованы «наши старшие—что мы теперь будем делать».

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, 12 октября 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 108 об.

№ 58

Генерал-майор А. М. Стопчанский:

Вр.и.д. помощника в Батумском округе ротмистр Джакели донес, что 5 сего апреля в 11 часов вечера к нему явились из завода Ротшильда приказчик Грудзинский и слесаря Иван Фефер, Александр Чалик и Тимофей Фефер с заявлением, что один из числа забастовавших рабочих Ротшильда завода несколько раз жаловался заявителям, что не возобновляются на заводе работы и что вследствие этого на праздниках придется быть без денег, на это заявители посоветовали постараться обнаружить главных виновников забастовки, после чего работы могут возобновиться. Тогда рабочий этот сообщил заявителям, что забастовщики часто устраивают сходки по ночам, и что он известит их о месте и о времени сходки, как только узнает об этом. В 6 часов вечера 5 сего апреля этот рабочий передал заявителям, что рабочие в одной из кофеен сегодня в ночь будут уславливаться, где и как устроить сходку, посоветовав проследить за ним, если хотят узнать место сходки, так как он тоже пойдет с рабочими на сходку. Слесаря Тимофей Фефер и Александр Чаликов исполнение этой задачи взяли на себя и действительно заметили, что у условленной кофейни упомянутый выше рабочий встретился с одним армянином и двумя грузинами, работавшими на заводе Ротшильда, и с ними отправился в местность «Лиман-Меле» за пересыльную часть. Чалик и Фефер, следившие за сборищем рабочих, заметили, что от кофейни армянин и два грузина, совместно с означенным агентом рабочим, вошли в частный дом, который был освещен, и что туда же с разных сторон также вошло несколько человек рабочих. Не теряя времени, слесаря Фефер и Чаликов дали знать ротмистру Джакели, прося дело обставить так, чтобы никто из чинов полиции их не видал […]

Лишь в 12 часов ночи был оцеплен дом и ротмистр Джакели явился в дом для производства обыска, но в доме рабочих уже не оказалось. При этом было установлено, что в этом доме имеется две квартиры, в одной помещается рабочий из завода Манташева Дарахвелидзе с малолетним братом Василием, другая квартира Геронтия Каландадзе, раненого во время беспорядков 9 марта у пересыльной части и ныне находящегося в госпитале; в этой же квартире живет и товарищ Каландадзе Константин Канделаки, литейщик в мастерской Каплана в гор. Батуме.

Оцепив дом и войдя в квартиру Канделаки и Каландадзе, пристав Чхиквадзе застал в ней Константина Канделаки, а в квартире Дарахвелидзе – младшего его брата Василия. Кроме этого, в этой же квартире находились не имеющий письменного вида и именующий себя горийским жителем Иосифом Виссарионовым Джугашвили (бывший ученик духовной семинарии) и ученик VI класса Батумской мужской гимназии Иван Рамишвили; этот последний гимназист был одет в черном статском пальто и черной шляпе. Самого Джариспана Дарахвелидзе в квартире не оказалось. К концу обыска, произведенного ротмистром Джакели, прибыл Дарахвелидзе и заявил, что он находился у соседа Шопатова, откуда позвал его пристав Чхиквадзе, что, уходя с квартиры, он оставил одного брата своего Василия и не может объяснить, каким образом попал в его квартиру Джугашвили и Рамишвили, что ученика Рамишвили он первый раз видит, а Джугашвили он видел, когда он заходил к соседу Константину Канделаки, но что с Джугашвили он не знаком и его фамилию первый раз слышит. Джугашвили заявил, что он прибыл из гор. Гори, после 9 марта, для приискания себе места конторщика. Пристав же Чхиквадзе засвидетельствовал, что Джугашвили находился в толпе 9 марта во время происходивших беспорядков.

По обыску у упомянутых выше лиц ничего предосудительного не обнаружено, тем не менее Иосиф Виссарионов Джугашвили и Константин Канделаки ротмистром Джакели арестованы в порядке охраны, ввиду имеющихся у пристава Чхиквадзе данных, что Канделаки раздавал рабочим прокламации […]

К изложенному ротмистр Джакели присовокупил, что, по полученным им агентурным сведениям, существовавшая до сего времени солидарность между рабочими различных национальностей ныне поколеблена и рабочие армяне, преимущественно турецкоподданные, недовольны рабочими грузинами за то, что по их вине чисто рабочее дело приняло политическую окраску. Кроме этого, имеются сведения, что последняя сходка была малочисленная и на ней присутствовали исключительно грузины и армяне, для переговоров восстановления прежней солидарности.

Донесение начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 22 апреля 1902 г., № 664

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 51-53.

№ 59

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

Свидетель Ломакций Мжавенадзе заявил, что 6 апреля утром он в духане подслушал разговор Владимира Датунайшвили и Георгия Шеварднадзе, которые между собой говорили об аресте в ту ночь Канделаки и молодого человека со следами оспы на лице, оказавшегося Джугашвили, причем Шеварднадзе упрекал Датунайшвили, что они были пьяны на сходке и дали возможность задержать главных руководителей.

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, 12 октября 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 108.

№ 60

Иван Рамишвили:

Вечером 5 апреля Коция Канделаки зашел к нам и передал мне, что товарищ Джугашвили хочет меня видеть. Я направился на окраину города, где в небольшом домике, в квартире Дариспана Дарахвелидзе, жил товарищ Сосо Джугашвили.

В передней комнате, в которую мы вошли, никого не было. Канделаки оставил меня здесь, а сам прошел во вторую комнату. Выйдя оттуда через несколько минут, он сообщил мне, что товарищ Сосо беседует сейчас с рабочими и скоро освободится. Действительно, из комнаты, где находился товарищ Сосо, доносился разговор на грузинском, армянском и турецком языках. В тот вечер товарищ Сосо вел беседу с рабочими-армянами, переселившимися из Турции.

Минут через пятнадцать дверь отворилась, и ко мне вышел молодой человек с привлекательным лицом. Я сразу сообразил, что это и есть Сосо Джугашвили, о котором я так много слышал.

Поздоровавшись со мной, товарищ Сосо сейчас же приступил к беседе. Но вдруг раздался громкий стук в дверь. Товарищ Сосо, очевидно, сразу же понял, что этот стук не предвещает ничего доброго, и вышел в заднюю комнату, откуда был второй выход на улицу. Но убедившись, что дом оцеплен полицейскими и казаками, сейчас же возвратился обратно. Канделаки в этот момент успел проглотить какую-то бумажку.

Все произошло в одно мгновенье. Открылась дверь, и в квартиру ворвались жандармы, полицейские, казаки, полицмейстер, пристав, офицеры, околоточный надзиратель.

Снаружи дом был окружен сотней казаков и огромной оравой полицейских.

Начался тщательный обыск, не давший, однако, никаких результатов. Во время обыска казачий офицер обратился с каким-то вопросом к товарищу Сосо, но получил, очевидно, очень неприятный ответ, моментально от него отскочил.

В течение всего обыска товарищ Сосо держал себя с полным достоинством […]

По пути в полицейский участок мы условились с товарищем Сосо, как объяснить при допросе нашу встречу в этот вечер: Сосо Джугашвили якобы безработный, ищет уроков, а Канделаки просил меня помочь ему в приискании учеников и переговорить с ним лично.

Согласно этой договоренности, мы и дали свои первые показания в полицейском участке. Меня, как гимназиста, освободили.

Рамишвили И. Арест товарища Сталина //Батумская демонстрация 1902 года. С. 132-133.

№ 61

Прокурор Кутаисского окружного суда:

Доношу вашему превосходительству, что […] из производящегося в порядке охраны дознания о стачке рабочих в г. Батуме выделено в особое производство […] дознание об Иосифе Джугашвили и Константине Канделаки […]

5 апреля сего года в г. Батуме в доме Русадзе была сходка рабочих человек 20-25-ти. Полиция, получив об этом сведения, окружила дом слишком поздно, когда почти все уже успели разойтись, и задержала там лишь Иосифа Джугашвили и Константина Канделаки. По показанию некоего Петроса Дарбинянца, на сходке были и «секретные бумаги», но до прихода полиции их успели вынести.

Джугашвили и Канделаки, по его словам, во время рабочих беспорядков играли главную роль, руководили этими беспорядками, являясь первый «учителем рабочих», а последний «его помощником».

По словам заводского городового Кавшилава, Джугашвили и Канделаки 24 марта в качестве «комитета рабочих» ездили в Тифлис за «книжками» для рабочих, а через три дня после сего, именно 28 марта, были разбросаны по Батуму первые прокламации, причем рабочие говорили, что их привезли Канделаки и Джугашвили, а после их ареста (6 апреля в порядке охраны), что арестованы «их старшие» и они не знают, что теперь делать.

Будучи допрошены 11 сего мая в качестве обвиняемых, Джугашвили и Канделаки не признали себя виновными в распространении прокламаций и отозвались полным незнанием.

Оба они заключены под стражу в Батумскую тюрьму.

Представление прокурора Кутаисского окружного суда на имя прокурора Тифлисской судебной палаты, 13 мая 1902 г., № 108

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 11. 1902 г. Д. 119. Л. 2-2 об.

№ 62

Генерал-майор А. М. Стопчанский:

Вр. и. д. помощника в Батумском округе ротмистр Джакели 18 сего апреля за №387 донес, что арестованные им Иосиф Джугашвили и Константин Канделаки являются главными руководителями беспорядков, произведенных батумскими рабочими. Из показания одного из свидетелей видно, что Джугашвили известен у рабочих под именем «учитель рабочих»; руководя делом, Джугашвили держал себя в стороне, и потому не все рабочие знали об нем, с рабочими же постоянно соприкасался Канделаки, известный в рабочей среде за помощника учителя. Месяца три тому назад свидетелю (по национальности армянин и работал на заводе Ротшильда) некто Герасим Каладзе предлагал повести к учителю Джугашвили, если свидетель согласится уплачивать на рабочее дело по 2 1/2 коп. с каждого заработанного рубля. Свидетелю известно, что вычеты в указанном размере делались со многих рабочих на заводе Ротшильда тремя лицами. По приметам, указанным свидетелем, ротмистр Джакели дознал, что одним из сборщиков денег был рабочий паяльного отделения завода Ротшильда Герасим Каладзе […] По словам того же свидетеля, у Джугашвили имеется в Тифлисе главный сотрудник, который был в гор. Батуме в первый день забастовки на заводе Манташева.

Из дальнейшего показания свидетелей видно, что арест Джугашвили и Канделаки произвел на рабочих удручающее впечатление. Многие рабочие 6 апреля высказывали сожаление, что они остались без руководителей и что поэтому дело их пропало […]

Армянские делегаты явились на сходку по просьбе грузин и заявили, что они готовы оказать денежную помощь для дела, но что не могут принимать участия в беспорядках.

Свидетель городовой на заводе Хачатурянца слыхал от рабочих, что они 24 марта ожидали возвращения из Тифлиса в Батум «Комитета», что Канделаки и его товарищ Джугашвили поехали в Тифлис, откуда Канделаки, Джугашвили и еще один армянин, хорошо знающий грузинский язык, приехали из гор. Тифлиса и привезли книжки для рабочих на русском, грузинском и армянском языках […]

Имея в виду, что в гор. Тифлисе упомянутый выше Комитет возвестил уже о своем существовании, можно заключить, что все грузинские прокламации печатаются в гор. Тифлисе, а оттуда привозятся в гор. Батум. К числу членов Тифлисского Комитета, по мнению ротмистра Джакели, принадлежат поименованные выше Джугашвили, Елисабедов и Годзиев. Первый из них представляет типичного пропагандиста, и конечно не пожелает указать, где находятся Елисабедов и Годзиев.

Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 29 апреля 1902 г., № 712 ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 47-50 (подлинник). РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 81. Л. 1-7 (светокопия).

Опуликовано (со значительными необозначенными купюрами): Батумская демонстрация 1902 года. С. 181-182.

№ 63

Ротмистр Г. Д. Джакели:

Во время производства выемки в квартире Константина Канделаки и Иосифа Джугашвили, содержавшихся в Батумской тюрьме, был найден чемодан с книгами, письмами на грузинском языке и документами, принадлежавшими бывшему воспитаннику Александровского Учительского института Георгию Годзиеву (Годзиянц), который в указанной квартире не проживал. Иосиф Джугашвили при допросе отрицает свое знакомство с Годзиевым и утверждает, что книги купил он у солдата в Батуме; а писем и аттестата Годзиева в своем чемодане не видел. Из переписки по делу о забастовке рабочих на заводе Ротшильда ныне усматривается, что 24 и 25-го минувшего марта Канделаки и Иосиф Джугашвили ездили в Тифлис, откуда приехали вместе с армянином, хорошо знающим грузинский язык, и привезли с собою книги для рабочих на грузинском, русском и армянском языках и вслед за приездом их из Тифлиса, в Батуме развешены были прокламации. Усматривается также, что в первых числах апреля Годзиев был по-видимому послан Джугашвили в Тифлис за каким-то делом; судя по содержанию записки, которую Джугашвили пытался послать своему товарищу Иллариону Дарахвелидзе, Годзиеву предполагалось вместе с Елисабедовым принять руководство пропагандою между рабочими в Батуме.

Донесение помощника начальника Кутаисского ГЖУ ротмистра Г. Д. Джакели начальнику Тифлисского ГЖУ, 24 апреля 1902 г., № 402

РГАСПИ. Ф. 558. Оп.4. Д. 80. Л. 2-3 (копия, машинопись, сделана в феврале 1930 г.).

№ 64

Георгий Елисабедашвили:

Из батумской тюрьмы товарищ Сталин прислал письмо в Тбилиси, в котором предлагал мне приехать в Батуми для работы. Письмо это было (как после выяснилось) перехвачено жандармерией[332], и после долгих розысков я был арестован и направлен в батумскую тюрьму […]

Когда меня привели в тюрьму, товарищ Сталин был на прогулке под надзором стражи. Увидя меня, товарищ Сталин кинулся к своей камере и, проходя мимо меня, шепнул: «Сделай вид, что ты меня не знаешь». Это было сигналом к тому, чтобы на все вопросы жандармов отвечать молчанием, что и было сделано. В батумской тюрьме я пробыл всего іо дней […]

Нужно отметить, что наше появление в Батуми не понравилось К.Чхеидзе и И. Рамишвили. Они пригласили из Тбилиси известного интригана, будущего меньшевика Д. Хартишвили (Мохеве), который вместе с Чхеидзе и Рамишвили повел против нас самую гнусную борьбу. Кампания будущих меньшевиков против нас совпала с угрозами администрации завода Ротшильда рабочим (она стала пугать рабочих через своих агентов, что если они не вернутся на работу, то завод будет перенесен в Египет и тем самым они лишатся куска хлеба). […]

Товарищ Сталин, находясь в тюрьме, давал указания, как мы должны повести работу, чтобы успешно завершить длящуюся столько времени забастовку, сохранить организацию.

Елисабедашвили Г. К 35-летию батумской организации ленинско-искровского направления // Батумская демонстрация 1902 года. С. 120-121.

№ 65

Генерал-майор А. М. Стопчанский:

Временно исправляющий должность помощника в Батумском округе ротмистр Джакели 5 сего мая за № 445 донес, что 5 сего мая по распоряжению управляющего заводом Ротшильда Фейгеля были наняты 35 человек рабочих для жестяного и лесопильного отделов, причем наниматься пришли исключительно новые рабочие. Вечером 3 мая при возвращении из завода домой в Барухану приказчик завода Ротшильда Золотарев был тяжело ранен неизвестными злоумышленниками, которые пока не обнаружены, а 4 мая в 6 часов утра другой приказчик завода Ротшильда Харазов, идя на завод, встретился близ завода Рихнера с бывшими рабочими того завода Леваном Глонти и Мирианом Хомерики. Первый из них, Глонти, поклонился Хоразову и подойдя к нему, спросил, будут ли продолжаться работы на заводе, и когда Харазов ответил, что очень может быть будут, Глонти стал бить Харазова палкою. Глонти был на месте задержан портовыми стражниками и городовым и доставлен ротмистру Джакели, который арестовал Глонти на основании Положения о Государственной Охране. Другой рабочий, Мириан Хомерики, имевший при себе револьвер, скрылся. Поранение приказчика Золотарева и избиение другого приказчика Хоразова свидетельствует, что рабочие, прекратившие на заводе Ротшильда работы, зорко следят, чтобы работы на этом заводе не возобновлялись.

Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 11 мая 1902 г., № 814

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 32-32 об.

№ 66

Сильвестр Тодрия:

Связь с товарищем Сталиным в тюрьме носила регулярный характер. Из тюрьмы товарищ Сталин продолжал руководить нашей нелегальной организацией. Но по истечении некоторого времени, когда в тюрьме осталось только несколько человек, режим стал более строгим и связь с товарищем Сталиным стала более затруднительной.

Было решено отправить двух товарищей в Гори, чтобы разыскать мать товарища Сосо и привезти ее в Батуми. Ее свидания с товарищем Сосо мы рассчитывали использовать для установления связи с ним. Но привезти мать не удалось, так как товарищи, выехавшие за ней, были где-то арестованы при распространении прокламаций, взятых с собой из Батуми.

Тодрия С. Товарищ Сталин во главе батумских рабочих // Батумская демонстрация 1902 года. С. 74-75.

№ 67

Г. Каладзе:

В апреле 1902 года товарищ Сталин был арестован и заключен в батумскую тюрьму. Все мы начали искать способа связаться с ним, но первые попытки были безуспешными.

Вскоре я встретился с одним своим земляком, Яковом Чхиквадзе, который доставлял в тюрьму дрова. Он и еще один возчик по имени Миха, работавший с ним, согласились провести меня во двор тюрьмы как рабочего по укладке дров.

Заручившись их согласием, я стал узнавать, в какое время Сталина выпускают на прогулку, чтобы в это время нам приехать с дровами.

У ворот тюрьмы был лоток одного перса-зеленщика. Его впускали в тюрьму, где он продавал арестованным фрукты и зелень. Случайно я узнал, что брат его Али работает на том же заводе, что и я. Он был передовым рабочим и сумел уговорить своего брата не только узнать часы прогулок товарища Сталина, но и предупредить его о моем посещении. […]

Закончены формальности у ворот, и арба с дровами остановилась у стены. Я разгружаю и укладываю поленья. Стараюсь делать это медленнее и жду, пока выйдет на прогулку Сталин. Наконец он показался во дворе. Заключенные ходили взад и вперед по двору, надзиратель стоял посреди двора. Каждый раз, когда Сталин проходил мимо меня, он бросал несколько отрывистых слов.

Это были указания о работе нашей организации. Сталин говорил, как нужно распределить оставшиеся силы, что, где и как делать. И сейчас, когда я вспоминаю это, то удивляюсь, как мог он в двух-трех отрывистых словах передать самое главное и основное.

Таким образом я побывал в тюрьме несколько раз. Каждый раз я передавал товарищам слова Сталина. Все его указания выполнялись немедленно, и организация продолжала работать под его руководством.

Нужно сказать, что это не был единственный способ связи Сталина с оставшимися на свободе товарищами. Он завязал и другие связи, и это дало ему возможность руководить всей работой организации.

Не раз он спрашивал меня, как работает типография, которая в то время помещалась в доме Хашима Смирбы, и говорил, что эту типографию нужно во что бы то ни стало сохранить.

Однажды, пройдя совсем близко около меня, он уронил спрятанную в рукаве бумажку и сказал, что это нужно отнести в типографию. Когда он прошел, я стал так, что заслонил собой эту бумагу от надзирателей, затем быстро поднял и спрятал ее. Передал я ее, насколько мне помнится, Ломджария.

Это была написанная Сталиным в тюрьме прокламация. Ее отпечатали, кажется, в количестве восьмисот экземпляров и распространили в Батуме и в деревнях. В этой прокламации Сталин разоблачал царское правительство, призывал рабочих к борьбе и мести за погибших во время расстрела демонстрации 9 марта.

Помимо этого прокламация содержала ряд экономических требований, которые рабочие должны были предъявить Ротшильду и Манташеву. При чтении этой прокламации мы удивлялись, как хорошо знал Сталин жизнь и нужды рабочих. В прокламации он выставил ряд требований по каждой отдельной профессии – паяльщиков, возчиков, капсюльщиков, плавильщиков, кузнецов, прессовщиков и так далее.

Эта листовка сыграла огромную роль, так как способствовала тесному единению рабочих в борьбе за выставленные Сталиным требования к нанимателям, дала возможность теснее сплотить организацию и усилить ее работу.

Каладзе Г. Листовка из тюрьмы // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 87-90.

№ 68

Прокламация, написанная Сталиным:

«Всех стран рабочие соединяйтесь!»

Товарищи рабочие!

Ведь не так давно наше отвратительное кровожадное правительство выказало по отношению к нам честным труженикам мерзость, тиранство и подлость. Оно, как единственный сильный враг для благоденствия рабочих, заклеймило нас: после честной и гражданской храбрости, которую выказали мы в борьбе с нашим кровопийцем Ротшильдом, правительство, раб капиталистов, оно одних из нас заарестовало, других больше с целью напугать уволило с завода, лишив куска хлеба, а третьих наших – любимцев – одно тружеников, стерло даже с лица земли. Вот таким образом угостила нас заводская администрация и ее хранитель правительство, когда мы взывали об истине и свободно боролись для своего благоденствия. Месть за кровь, за убийство такому правительству, которое настойчиво топчет наше гражданство, кровь за кровь такому законодавцу, который старается нас поработить и придушить. Неужели правительство думает нас усмирить насильем, иль встретить пулей? Нет, нас не заставят молчать его штыки и его строгость не заглушит в нас любви к свободе. Мужайтесь, братья, справедливость на нашей стороне, наша сила с нами и наше блаженство зависит от нас.

Товарищи, вместе и голословно потребуем от наших дармоедов следующее: пока на заводе есть работа, должны ее давать всем, но когда же временно приостановится работа, то выдавать полу-жалованья, получить за праздные дни и прогоны, задержанные и уволенные товарищи должны быть приняты беспрепятственно вновь на завод, в случае они будут просить место; не штрафовать без толку и штраф не должен превышать 1/3 получаемого жалованья, и чтобы эти деньги шли бы на нужды рабочих, список тотчас должен быть вывешен, дабы рабочий вовремя мог бы оправдаться. Если кого-нибудь увольняют, то должны по закону объявить за две недели до увольнений и выдать добавочных за две недели; каждому поденщику прибавить 20 коп., накануне праздников работа должна быть прекращена с четырех часов пополудни и начинать работу по обыкновению; рабочий день не превышал бы более 10 часов и уменьшенные 1/2 часа обратить на закуску; обязать завод уволить со службы Михаила Цхоидзе и Едварда Харазова, и тех лиц, которые дерзко обращаются с рабочими, берут взятки, бьют и т. п. Все эти лица должны быть уволены по первому требованию.

Мельчайшие требы:

а) по жестяному отделению

1) Переносчикам на вагонетках пустых банок прибавить на 1000 банок одну коп. и освободить от вычетов; 2) Паяльщикам и работающим при печах приставить на счет завода помощников и освободить от вычетов; 3) Делающим ручки прибавить десять коп. на 1000 штук и освободить от вычетов; 4) Капсюльщикам прибавить десять коп. на 1000 штук и освободить от вычетов; 5) Загибщикам, прессировщикам крышек и донушек освободить от вычетов; 6) Капсюльщикам по разливу прибавить десять коп. на 1000 штук и освободить от вычетов; 7) Паяльщикам прибавить одну коп. на пуд растопленного олова.

б) По лесопильному отделению.

1) Артели доставщикам досок прибавить на каждую 1000 ящиков двадцать копеек; 2) Пильщикам-рубанщикам прибавить еще двух смазчиков и одного шворника с бракованьем от завода и освободить от вычетов, которые требуются на починку ящиков; 3) Вальчикам прибавить пятнадцать коп. на каждую тысячу; 4) Хуштария освободить от приставних к нему ножеточильщика и смазчика, но завод пусть платит им жалованье, освободить от вычетов и товар оставить в такой же цене без прибавки; 5) Наковальный станок освободить от вычетов и приставных рабочих оставить на прежних условиях; 6) Печатным станкам прибавить десять коп. на каждую тысячу; 7) Выделывающим трафареты на аккорды прибавить десять коп. на 1000 штук.

Мы еще не забыли и не скоро забудем то время, когда мы для приведенных этих требований и наши ныне покойные товарищи с нами вместе боролись, тела их еще не разложились в могилах, которые пред смертью нам завещали побледневшими губами о борьбе. Не забудем, что борьбу выказать теперь необходимо, мужественно броситься на наших врагов и вместе   с поля битвы. «Будем бороться, пока голос наш не пробудит всех и пока руки рабочих не устанут для борьбы». Давайте бороться против тех, кто топчет нас, присоединимся к российским товарищам и вместе под рабочее красное знамя провозгласим: Да здравствуют честные борцы, да здравствует наш союз, да здравствует свобода, справедливость и равенство! Долой отвратительное самодержавие, да здравствует демократическая конституция. Вечная память нашим потерянным товарищам.

Батумская социал-демократическая партия. 1902 года 10 июня.

Перевод листовки с грузинского языка, выполненный переводчиком Кутаисского ГЖУ. Приложен к донесению начальника Кутаисского ГЖУ в Департамент полиции от 25 июня 1902 г., № 1306

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 39-40 об.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «А». Л. 36-38 (копия прокламации в другом переводе).

Опубликовано в литературно обработанном переводе с указанием на авторство Сталина: Батумская демонстрация 1902 года. С.27-30.

№ 69

Генерал-майор А. М. Стопчанский:

Вр. и. д. помощника в Батумском округе ротмистр Джакели 18 сего июня за № 615 донес, что с 10 сего июня бывшие рабочие завода Ротшильда стали прибывать в гор. Батум и к 15 июня их уже собралось 800 человек. Все почти они поселились на старых местах в местности «Барцхана». 11 июня были получены сведения, что рабочие решились не показываться на заводе иначе, как по приглашению управляющего заводом, причем рабочие порешили, что главными условиями возобновления работ выставить: 1) уплату всем рабочим 3-месячного содержания за время бездействия завода; 2) смену нелюбимых приказчиков Золотарева, Харазова и Чхеидзе и 3) прием на работу всех рабочих, не исключая и содержащихся в тюрьме за уличные беспорядки […]

Между тем, агитаторы-рабочие, хотя не с прежнею смелостью, но стали тормозить соглашение рабочих с заводом и успели отпечатать и прокламацию, в которой выставлены главные требования рабочих […]

15 сего июня новый управляющий заводом Ротшильда французский гражданин Ф. Гвон вывесил на заводе объявление, гласящее, что он, управляющий, ежедневно с 10 часов утра до 12 часов дня будет выслушивать заявления, которые рабочие пожелают ему сделать. Когда работы будут возобновлены на заводе, все требования рабочих будут рассмотрены, а теперь лишь уведомляет, что всякие вычеты за текшие жестянки и брак совершенно уничтожены для рабочих […]

Когда объявление стало известно рабочим, те стали между собою переговариваться. Даже наиболее активные забастовщики высказывают знакомым, что условия для них очень выгодны, но к несчастью не могут возобновить работ. Этим рабочие намекают на то, что главные руководители еще до забастовки советовали им не приниматься за работу, пока все их требования не будут выполнены заводом, особенно до возвращения всех штрафных денег за все время существования завода. Рабочие стесняются нарушить слово, данное друг другу насчет возобновления работ. С другой же стороны, благоразумие и тяжелое материальное положение понуждает их начать работу.

Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 25 июня 1902 г., № 1306 ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 36-37 об.

№ 70

Генерал-майор А. М. Стопчанский:

Вр. и.д. помощника в Батумском округе ротмистр Джакели 22 сего июня за №640 донес, что хотя управляющий заводом Ротшильда и передал в главную контору требования рабочих о выдаче им содержания за время приостановки работ на заводе, но не скрыл от рабочих, что Ротшильд, вероятно, закроет завод, на это рабочие возразили, что этого они и желают, ибо тогда получат содержание за 4 месяца. Управляющий обратил внимание рабочих на то, что они давно перестали числиться рабочими завода […] Батумский торговый класс и в особенности] разные мелкие торговцы, которым рабочие порядком задолжали, стали осуждать поведение рабочих, последние обнаружили тревогу и стали наводить справки о том, насколько их требования основательны. Рабочие в разное время, около 10 человек, обращались также и к ротмистру Джакели, из объяснений их он вывел заключение, что рабочие неправильно поняли новый фабричный устав, так как они утверждали, что даже если вследствие забастовки завод не работает, что завод и тогда будто бы должен платить рабочим жалованье.

20 июня была получена телеграмма из Парижа о том, чтобы уволили всех приказчиков, что по высказанному мнению управляющего заводом, означало намерение закрыть завод. Это известие произвело переполох не только между рабочими и служащими завода, но и между горожанами, последние в материальном отношении сильно заинтересованы, чтобы завод работал и не переносил свои действия за границу (забастовка отразилась на торговле г. Батума) и стали укорять при встрече своих знакомых рабочих в бездельничаньи.

Наконец 21 июня управляющий получил телеграмму, что главная Парижская контора разрешила выдать рабочим в виде вспомоществования 30 000 руб. Тогда рабочие явились на завод и, высказав горячую благодарность управляющему заводом г. Гвон, объявили, что готовы приступить к работе, которая и началась 22 сего июня.

Донесение начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 27 июня 1902 г., № 1314 ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 41-42.

№ 71

Листовка, написанная Сталиным:

Товарищи рабочие!

Прошло всего четыре месяца с тех пор, как после долгой спячки батумский рабочий впервые возвысил голос за правду и вместе с кавказскими собратьями заклеймил позором своих эксплуататоров и их покровителя – самодержавие, кровавому трону которого он принес в жертву 17 товарищей. Эта жертва оказалась принесенной недаром, она воочию показала батумскому рабочему, что венценосное правительство со своим «христолюбивым воинством» всегда покровительствует грабителям и заигрывает с карманом капиталистов, разжиревших от пота рабочих. Власть в первый и последний раз обнажила себя и предстала перед батумским рабочим во всей своей гнусности. В то время, когда рабочие завода Манташева боролись за улучшение своей жизни, она неожиданно для рабочих вмешалась и сама же заявила: «Так как ты, несмотря на скотскую жизнь, все же осознал свое положение, то теперь я расправлюсь с тобой тюрьмами и нагайкой».

Вслед за победой манташевских рабочих озлобленная власть вместе с хозяевами еще не опомнилась от тяжелых дум, как забастовали рабочие завода Ротшильда по поводу увольнений 368 товарищей.

Здесь почувствовало правительство свое призвание, и сегодня весь Кавказ, а также Россия прекрасно знают, как оно достойно выполнило его. Вместе с тем мы хорошо знаем и то, какое геройство выказали батумские рабочие в борьбе со своими кровопийцами в конце февраля и первых числах марта, когда борьба рабочих завода Ротшильда превратилась в борьбу всех батумских рабочих. Чем завершило правительство эту борьбу? Чем ответило оно рабочим на их справедливые требования? – Пулями и высылкой 350 человек по этапу в села.

Друзья! Ошеломленное борьбой, происходящей во всех углах Кавказа и России, правительство прибегло к последнему средству, чтобы потушить в нас искру сознательности, чтобы сломить наше единство – выслало нас в села, именно в те села, откуда мы, благодаря ему же, бежали от голода.

Кто из нас не помнит то испытание, перенесенное в этапе, и те опустошенные села, обычные стоны людей, которые не давали нам покоя в эти три месяца. Спустя три месяца правительство, будучи уверено, что мы согласны вновь работать, согнув спины, в прежних условиях, вызвало нас из сел. Администрация завода во главе с новым директором со дня на день ожидала от нас извинений; однако, когда на их ожидания мы ответили равнодушием, сам директор соизволил пожаловать к нам для переговоров и дьявольской улыбкой и обещаниями отвечал на наши справедливые требования. В конце концов же он лично заявил: «Вы являетесь ключом, которым завод сегодня закрыт, и лишь вы сами откроете вами за закрытый завод, иначе я не в силах его открыть».

Потеряв надежду благодаря нашей твердости, он подсылал к нам шпионов – завод, мол, закрывается и якобы бастующих рабочих высылают в Россию. Когда же эти меры и вторичный визит директора не помогли, он прибег к последней мере, чем открыто разоблачил свою лисью хватку: он объявил приказчикам словесный расчет и потребовал послужные списки, будто закрывал завод. В то же самое время он пытался придти к соглашению с нами. Наконец, по нашему же согласию, произошло соглашение. В субботу, 22 июня, работы возобновились на следующих условиях:

Рабочий день сокращен на полчаса, отнесенный на утренний завтрак; установлен накануне воскресных и праздничных дней 8-часовой рабочий день с заработной платой за весь день; 350 рабочим, высланным по этапу, выдано за прогул по 50 руб. каждому; 250 рабочим, которые не были высланы по этапу, выдано по 40 руб. каждому; 200 подросткам – по 25 руб. каждому; поденным рабочим прибавлено в зависимости от заработной платы 20, 15 и 10 коп. каждому; прибавлено и аккордным и упразднены всякие «вычитки». Завод должен также устроить баню для рабочих.

Друзья! Вот такой победой завершилась наша долгая забастовка. Все было направлено против нас: энергичная работа шпионов, силы полиции, заводские ловушки, голод и т.д. Однако все это лишь укрепило нас и открыто показало нам, что мы, рабочие, одни, которые призваны уничтожить несправедливость сегодняшней жизни, что сила наша в нашем единении и лишь наше единство способно разорвать те цепи, которыми сковывает нас нынешний строй. Сегодня кавказские собратья поздравляют нас с блестящей победой и общество также явно видит, какую силу мы представляем собою.

Не забывайте, друзья, что те права, которых на днях потребовали также рабочие заводов Манташева и Хачатурьянца, являются плодом борьбы и лишь тогда имеют они силу, когда мы готовы их отстоять против ловушек капиталистов и правительства.

Итак, братья, окрыленные нашей победой, объединенные в союз всех батумских рабочих, присоединим к голосу наших далеких собратьев также свой мощный голос:

«Борьба и борьба неустанная —

Это наш священный долг,

Настоящее сковано страхом,

Близко виднеется грядущее!»

Да здравствуют честные борцы и наш союз!

Долой самодержавие!

Да здравствует демократическая конституция!

Пусть вечно живет память о наших дорогих друзьях!

Батумская социал-демократическая группа

29 июня 1902 г.

Перевод с грузинского языка

Батумская демонстрация 1902 года. С. 30_33.

Глава 5. Следствие по делу Тифлисского кружка РСДРП, 1902-1903 годы

Иосиф Джугашвили проходил одновременно по двум делам: в Кутаисском ГЖУ вели следствие по делу о беспорядках в Батуме, в Тифлисском – о местном комитете РСДРП. Приговор в итоге он получил совокупный. Поэтому, для того чтобы понимать исход дела о Джугашвили, нужно знать, что одновременно происходило в Тифлисе с его сотоварищами.

Начальник Тифлисского ГЖУ генерал-майор Е. П. Дебиль несколько преувеличивал, когда в донесениях в Петербург называл аресты, произведенные 15 февраля 1902 г., ликвидацией Тифлисского комитета. Примерно половина членов комитета осталась на свободе, и деятельность свою он не прекратил. Так, спустя месяц, в середине марта, Дебиль доносил, что, по агентурным сведениям, революционеры готовятся к празднованию Первомая, причем изготавливают девять красных флагов, а «в главных железнодорожных мастерских замечена массовая пропажа инструментов, способных быть обращенными в оружие для борьбы с полицией во время демонстрации»; один из рабочих железнодорожных мастерских был избит за отказ распространить листовки.[333]

15 февраля жандармам удалось захватить конспиративное заседание членов комитета, на которое им указал секретный агент. Чтобы не провалить самого агента, дождались окончания заседания и ухода агента, перед ним ушли еще трое участников собрания, только после этого руководивший операцией жандармский ротмистр Лавров, «окружив дом филерами (провести унтер-офицеров было невозможно ввиду густой цепи наблюдавших рабочих, занявших все улицы, ведущие в ту часть Нахаловки, где происходило совещание), вошел в комнату совещания». Арестованы были З. Чодришвили, К. Гогуа, Г. Чхеидзе и А. Окуашвили[334]. Обстановка комнаты, количество стульев, «валявшиеся на полу окурки папирос разных сортов» свидетельствовали о многочисленном собрании. Среди ушедших с собрания были Г. Караджев, Х. Кешишьянц, агент и еще один участник собрания, имя которого остается неизвестным. Несмотря на то что им намеренно дали уйти, чтобы не провалить агента, подозрения в его адрес у рабочих, как докладывал в Департамент полиции Лавров, все же возникли. В сходных ситуациях они возникали всегда, ведь несложно было догадаться, что среди немногих вроде бы случайно избежавших ареста должны находиться тайные осведомители. Дабы обезопасить агента, Лавров ненадолго арестовал и отпустил и его, и Кешишьянца, тем самым бросив тень на последнего: арестованного и отпущенного человека подпольщики подозревали в том, что он завербован. С Кешешьянца Лавров взял расписку, а тот, как и рассчитывал ротмистр, стал рассказывать о ней товарищам[335]. Веских оснований считать его осведомителем у революционеров не было, но подпольной деятельностью он заниматься больше не мог. Впрочем, жандармское управление все равно потеряло обоих своих агентов вследствие февральских арестов, что вызвало недоумение в Петербурге[336].

Одновременно с арестом участников заседания Тифлисского комитета в городе были произведены обыски. Обыск прошел в небольшом нежилом домике А. Окуашвили в Нахаловке, «был найден брошюровочный станок и другие принадлежности для переплетной, причем Окуашвили заявил, что переплетным делом он никогда не занимался и как попали эти предметы в его запертый дом – понять не может»[337]. В ночь с 15 на 16 февраля были арестованы железнодорожные рабочие Петр Скоробогатько, Яков Кочетков, Михаил Гурешидзе, Ираклий Цуладзе. У Гурешидзе нашли «значительную часть тенденциозной библиотеки кружка», предварительно проследив за тем, как он принес ее домой. Из интеллигентов были обысканы и арестованы «служивший в Контроле Закавказских железных дорог Василий Цабадзе (председатель тайного комитета), 2) служащий в коммерческом банке Георгий Караджев (член и фактический руководитель комитета), 3) служащий в Кавказском сельскохозяйственном обществе Семен Джугели (деятельный член кружка, бывавший иногда на совещаниях комитета), 4) его брат, служивший ранее в Контроле Закавказских железных дорог Севериан Джугели (член комитета), 5) служащий на железной дороге Ясон Мегрелидзе (интеллигент сходок у названного выше Скоробогачко), 6) товарищ его, также служащий на железной дороге Константин Лежава (бывал на сходках вместе с Мегрелидзе), 7) управляющий частным имением Дмитрий Биланов (по результатам обыска), 8) сожитель Биланова Тифлисский гражданин Давид Капанадзе (по результатам обыска) и 9) землемер Геогрий Кокошвили, как несомненно принадлежащий к социал-демократическому кружку и постоянно поддерживающий сношения с главными его представителями». Обыскали также руководившую одним из рабочих кружков акушерку Анну Краснову, но арестовывать не стали «за неимением помещения в тюрьме». Очевидно, женщину требовалось поместить отдельно от мужчин, а места не было, и так уже из 17 арестантов пятерых пришлось разместить по полицейским участкам. Тифлис решительно не был готов к борьбе с массовым революционным движением. Одного из обвиняемых оставили на свободе по причине вовсе изумительной. Обысканы были два надзирателя городского приюта для душевнобольных Геогрий Арабелидзе и Аммон Чхаидзе, у Арабелидзе обнаружилась часть подпольной библиотеки Тифлисского комитета, у Чхаидзе – номер «Брдзолы» и пачка подозрительных писем. Ротмистр Лавров арестовал Арабелидзе, Чхаидзе же счел разумным оставить на свободе, ибо «если бы арестовать и Чхаидзе, то все мужское отделение приюта душевнобольных осталось бы без надлежащего надзора»[338].

В Департаменте полиции и без того имели причины скептически оценивать манеру работы тифлисских охранителей политического покоя. Еще 11 февраля 1902 г. заведующий Особым отделением департамента Л. А. Ратаев, один из лучших тогда специалистов по политическому сыску, представил директору департамента аналитическую записку о подъеме революционного движения и удручающем неумении местных властей держать ситуацию под контролем. Наблюдаемый с начала 1899 г. разгул стачек, забастовок, студенческих волнений и публичных манифестаций «с открытым призывом к ниспровержению существующего государственного строя, – отмечал Ратаев, – застигли высшую администрацию провинциальных городов совершенно неподготовленною к борьбе с такого рода проявлениями революционной агитации. Несмотря на постоянные периодические разъяснения и подтверждения Министерства Внутренних Дел о необходимости быстрого и беспощадного подавления беспорядков, губернаторы, по-видимому, все-таки не отдают себе ясного отчета в серьезности происходящих на их глазах явлений, и в решительный момент в большинстве случаев теряются и принимают такие меры, которые не только не ведут к быстрому прекращению беспорядков, но, напротив, как бы еще способствуют продлению демонстрации и расширению ее размеров. Малочисленная и неумелая полиция оказывается решительно не в состоянии справиться даже с малочисленною кучкою манифестантов». На помощь вызываются войсковые части, действующие без заранее намеченного плана, без ясных инструкций, так что их вмешательство вместо установления порядка усугубляет общее замешательство и оставляет у публики «мнение о бессилии власти». Причины столь прискорбного положения Ратаев видел в полном незнакомстве губернаторов с развитием революционного движения и постоянно совершенствующимися приемами, к которым прибегают революционеры, в разобщенности губернских и жандармских властей и отсутствии фактической власти у жандармских офицеров, да и неумелости последних. «Поездив по России и ознакомившись на месте со многими жандармскими управлениями, я смело могу утверждать, что 9/10 из них вовсе не имеют агентуры и совершенно не знакомы с самыми элементарными приемами наружного наблюдения»; когда им поручают негласный сбор сведений, они чаще всего просто обращаются за справками к чинам полиции, да и то при условии хороших отношений между жандармским управлением и губернской администрацией[339]. Ратаев как в воду глядел: случившаяся месяц спустя после составления этой записки батумская демонстрация блистательно подтвердила все его наблюдения.

Весной 1902 г. чиновник для поручений Московского охранного отделения штаб-ротмистр Спиридович был командирован ознакомиться с положением дел на Кавказе. 23 мая Спиридович подал Ратаеву отчет об увиденном. Он также весьма критически оценил деятельность Тифлисского ГЖУ: агентура слабая, освещает далеко не все круги городского населения (есть агент в железнодорожных мастерских и городской интеллигентной среде, но вовсе не освещаются «кружки русских интеллигентов, среда армянская, грузинская, а также кружки учащихся»); агенты ведут себя неосмотрительно (один из них во время городских гуляний прилюдно раскланивается с жандармским офицером), а в управлении их недостаточно берегут при использовании полученных сведений; к сведениям, получаемым от агентов, жандармы относятся недостаточно критично, в результате в ходе расследования основанные на агентурных данных дела разваливаются; столь же скверно поставлено наружное наблюдение: революционеры знают филеров в лицо и открыто над ними насмехаются («так, летом 1901 года филер, наблюдавший шедшего с одним знакомым Калюжного, был замечен последним и благодаря предпринятой Калюжным уловке, два раза был провален, причем Калюжный со своим спутником смеялся в лицо филеру. […] 8 сего мая филер, наблюдавший за домом Томамышева, так суетился, ходя по тротуару искусственно скорой походкой, и так неумело старался прятаться за угол и за извозчика, в целях не быть замеченным, что не мог не обратить на себя внимание даже человека, совершенно непосвященного в тайны наблюдательного дела»); но главное – неумение грамотно воспользоваться полученными сведениями. Пример Спиридович приводил как раз из дознания по делу о социал-демократическом кружке. Жандармы получили ниточку, ведущую к тайной типографии, но из-за чересчур поспешной февральской «ликвидации» не сумели ее обнаружить. «При подобной обстановке дела нужны особые счастливые обстоятельства, чтобы тифлисское управление дошло когда-нибудь до типографии», – замечал Спиридович. Он отмечал также медлительность в производстве дознаний и, кроме того, «крайне ненормальные взаимные отношения чинов тифлисского губернского жандармского управления, а равно ненормальные же отношения сего последнего к местному жандармскому полицейскому управлению железных дорог»[340].

Тем не менее по тифлисской социал-демократической организации 15 февраля был нанесен сильный удар. Основной костяк ее членов оказался в тюрьме, в Метехском замке. 20 февраля по делу о Тифлисском кружке была возбуждена формальная «переписка», основанием для нее служили агентурные сведения и результаты обысков. Вел дело прикомандированный к Тифлисскому ГЖУ помощник начальника Таврического губернского жандармского управления в Бердянском и Мелитопольском уездах ротмистр Кравченко[341], но результатами его работы генерал Дебиль остался недоволен[342] . По данным, добытым в ходе этой переписки, 18 мая было возбуждено дознание, которое вел уже помощник начальника Тифлисского ГЖУ ротмистр Засыпкин, а прокурорский надзор осуществлял товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Хлодовский[343]. Состав обвиняемых несколько изменился, некоторые из арестованных в феврале были выпущены в апреле-мае, зато прибавились новые фигуранты. В донесении генерал-майора Дебиля в Департамент полиции от 2 июня 1902 г. о возбуждении дознания перечислены 29 подследственных, причем имени Иосифа Джугашвили среди них нет[344]. Видимо, находившийся в другой губернии и в ведении Кутаисского ГЖУ Джугашвили выпадал из поля зрения тифлисских жандармов. Со своей стороны расследовавший дело о батумских беспорядках ротмистр Джакели жаловался на задержку Тифлисским ГЖУ следственных действий в отношении Джугашвили, о совершении которых Джакели просил[345].

Это происходило на фоне того, что по-прежнему тянулось дело о тифлисских социал-демократах, арестованных еще весной 1901 г., так называемое дело о кружке типографских рабочих, и некоторые из этих обвиняемых также находились в заключении в Метехской тюрьме. Дело вел тот же ротмистр Засыпкин, дознание было формально окончено 10 апреля, обвиняемые ждали приговора[346].

Первичные материалы расследования, протоколы допросов участников Тифлисского комитета до нас не дошли, мы можем лишь по косвенным признакам судить о том, что происходило на допросах и как вели себя обвиняемые. Так, ротмистр Лавров после беседы с упомянутым Кешишьянцем сделал в донесении ремарку о характерном поведении разных категорий подозреваемых: «На такого рода беседах, как равно и на допросах, грузины и армяне ведут себя совершенно различно: первые или начинают опровергать взводимое на них обвинение, пока не запутаются и не впадут в противоречие и тогда озлобляются и замолкают, или же сразу отмалчиваются, армяне же держат себя чрезвычайно почтительно, даже заискивающе и сейчас же принимаются уверять, что они не только чужды революционной деятельности, но даже искренне ненавидят всех «бунтовщиков», причем, дабы окончательно убедить в своей невинности, нередко даже предлагают доносить на будущее время обо всем, что узнают»[347]. Отсюда можно заключить, что грузины – члены Тифлисского комитета утверждали, что ни в чем не повинны, ссылались на шитые белыми нитками алиби.

О том же говорят донесения о ходе расследования: обвиняемые себя виновными не признают, «отрицая даже знание кого или чего-либо по этому делу»  [348], подобно тому как Окуашвили делал вид, что не может понять, как в его дом попали переплетные принадлежности. «Из всех допрошенных обвиняемых лишь Гурешидзе, Арабелидзе, Капанадзе, Лелашвили и Соломон Долидзе признали себя виновными в хранении отобранных у них при обыске нелегальных произведений, утверждая, что таковые или найдены ими, или приобретены от неизвестных лиц. Арабелидзе же отказался назвать своего знакомого, который, по его словам, передал ему запрещенные книги и брошюры. Относительно шрифта Лелашвили заявил, что ему неизвестно, откуда шрифт этот попал в шкаф его. Показания остальных обвиняемых сводятся к голословному отрицанию виновности их и к очевидному нежеланию давать какие-либо объяснения»[349]; С. Джугели утверждал, что 11 ноября 1901 г. был не на сходке, а у родственников в селе, и родственники это подтвердили, но запутались в подробностях, из чего жандармы сделали вывод, что алиби было ложным; сочинил себе алиби и К. Гогуа[350].

В то же самое время в Батумской тюрьме Иосиф Джугашвили вел себя сходным образом, включая попытки организовать себе ложное алиби.

В сущности, очень мало источников дают сколько-нибудь живые портреты молодых тифлисских социал-демократов, товарищей первых революционных лет Сосо Джугашвили. Какими были Захар Чодришвили, Аракел Окуашвили, Каллистрат Гогуа и прочие, каким был Ладо Кецховели? Вряд ли Сосо Джугашвили сильно отличался тогда от своих друзей. Если отбросить позднейшие донельзя романтизированные воспоминания, то наиболее выразительно, пожалуй, о тифлисских социал-демократах свидетельствует комплекс переписки, связанной с их содержанием в Метехском тюремном замке.

Метехский замок, как и многие другие провинциальные тюрьмы, не был готов к тому наплыву заключенных, какой появился с началом массового революционного движения. Даже при том, что на самом деле число узников было не столь уж велико (на 7 марта 1902 г. по делу о социал-демократическом кружке имелось 18 арестантов[351]), тюрьма оказалась непригодной во многих отношениях. Изолировать политических подследственных, полностью лишив их возможности сообщаться друг с другом, там было попросту невозможно. Окна камер выходили во внутренний двор, были забраны решетками, но не застеклены, так что арестанты переговаривались, стоя у окон и пренебрегая окриками часовых.

Донесения об эксцессах, актах неповиновения арестантов, беспорядках в тюрьме стали регулярно поступать из Тифлиса в Петербург с начала апреля 1902 г. Приложенные к ним рапорты заведующего тюрьмой и караульных начальников весьма живописно рисуют обстановку в Метехском замке.

Утром 5 апреля Анну Краснову вывели из камеры в коридор, чтобы вымыть в камере пол. Одновременно один из заключенных стал стучать в дверь, просясь в уборную. Краснову хотели вернуть в камеру, но она отказалась, села на пол, подняла крик и визг, имитируя (по мнению охраны) истерику. Вслед за ней узники двух этажей тюрьмы принялись кричать, колотить в двери и выламывать дверные форточки[352]. После этого инцидента Краснову перевели из Метехского замка в губернскую тюрьму, однако затем она почему-то снова оказалась в Метехском замке и 28 мая стала героиней очередного местного скандала: воспользовалась возможностью перекинуться несколькими словами с товарищами по заключению, причем не тайком, а, наоборот, громко крича через двор и дверную форточку. И снова визжала, кричала и даже дралась, когда надзиратель потребовал соблюдать режим, и снова ее с шумом, силой утащили в камеру (см. док.3). Охрана не поверила в подлинность истерических припадков Красновой и имела на то некоторые основания, ибо ее поведение не столь уж отличалось от того, что позволяли себе ее соузники.

12 апреля часовой, рядовой 15-го гренадерского Тифлисского полка, стоявший у наружной стены Метехского замка, «услышал громкий разговор арестанта (политического преступника) с посторонним лицом; подойдя часовой к нему, потребовал от арестованного прекращения разговора и махания платка; несмотря на требования часового перестать, он напротив продолжал разговаривать, махать платком и в добавок ругать часового самыми площадными словами. Часовой, видя, что арестант не унимается, дал знать свистком в караульное помещение». Толку от этих свистков было чуть, тот же арестант продолжал свое и при сменившемся часовом.[353] 15 апреля часовой солдат услышал, что арестанты со 2-го и 3-го этажей громко переговариваются через окна, потребовал прекратить – арестанты стали кричать, а после свистка часового «подняли шум и свист еще сильнее и начали ругать часового нецензурными словами», а один из них бросил в него коркой хлеба (последнее косвенно свидетельствует о том, что узники не голодали) (см. док. 1). Корку бросил Михаил Гурешидзе, который, конечно же, заявил, что бросил корку случайно, безо всякого умысла, просто убирая со стола (см. док. 2).

Любопытно, что поступившие в Петербург донесения фиксируют вспышку неповиновения политических арестантов 5-15 апреля, после чего прекращаются до последних чисел мая, когда прошла новая волна инцидентов, включая уже упомянутый второй эпизод с участием Анны Красновой. Можно было бы предположить, что имела место какая-то история конфликтных отношений между узниками и тюремным начальством и арестанты, добившись тех или иных послаблений или, напротив, достаточной жесткой реакции охраны, на время затихали. То есть что протесты заключенных имели ситуативный характер, имели причины: были вызваны суровым режимом, какими-то конкретными обстоятельствами. Однако документы указывают скорее на несколько иную подоплеку: арестанты намеренно доводили ситуацию до острого конфликта, а серией таких конфликтов систематически испытывали границу дозволенного и меру терпения тюремщиков, те же со своей стороны не понимали, как реагировать: то демонстрировали беспомощность и нерешительность, то несколько невпопад и нервозно применяли силу. Собственно, тюремное начальство вело себя в этом отношении точно так же, как и губернские власти, не знавшие, что предпринять перед лицом развертывающихся беспорядков.

Девятого мая начальник караула при Метехском замке подпоручик фон Крузенштерн подал рапорт о том, что арестанты секретных камер, пренебрегая окриками часовых, переговаривались не только между собой, но и с посторонними через реку Куру («секретные арестанты из одной камеры махали платками, а с правого берега реки Куры отвечали им с помощью зеркала, и это продолжалось и после приказания прекратить как со стороны разводящего, так и часового»). «Я об этом сказал надзирателю в их камерах, – докладывал Крузенштерн, – но в ответ получил, что они сами ничего не могут сделать. Тогда я сказал помощнику смотрителя об этом и прибавил просьбу с своей стороны закрыть окна. Ответ последовал, что мы сами их успокоим и примем меры к прекращению разговоров. Но обходя почти около шести часов вечера, я опять слышал разговоры на грузинском языке и окна были открыты»[354]. Здесь очевидно еще и противоречие между чинами разных ведомств: караульными и разводящими были военные (в тот день – 16-го гренадерского Мингрельского полка), надзиратели же являлись служащими тюрьмы. Этот эпизод имел весьма курьезное последствие. На обороте копии рапорта Крузенштерна, отправленной в Петербург жандармским ротмистром Засыпкиным, скопировано также отношение тифлисского коменданта генерал-лейтенанта Рейтера начальнику Тифлисского ГЖУ с просьбой уведомить, «какие меры могут быть приняты со стороны чинов караула к прекращению нарушений, […] производимых арестантами, содержащимися в секретных камерах» и нарушающих статью 159 Устава гарнизонной службы[355]. Стало быть, договориться с тюремными надзирателями и тихо уладить дело военные власти не смогли либо не захотели. К запросу была приложена выписка из устава. Несложно убедиться, что в его тексте упорное неповиновение арестанта требованиям караульного вообще не предусматривалось. Статья 159 гласила, что «если арестованные не исполняют требований часового, то он должен сообщить об этом голосом, свистком или через проходящих караульному начальнику; в крайнем же случае действует оружием, согласно ст. 153», но в статье 153 говорилось, что «часовой может употребить оружие в следующих случаях: 1) для защиты охраняемого лица или поста; 2) для защиты самого себя и 3) против арестанта, совершающего побег. Во всех этих случаях, если возможно избегнуть употребления оружия призывом помощи, или предупреждением покушающегося на преступление, то часовой обязан это сделать»[356]. Получается, что на откровенные провокации узников караульным просто нечего было ответить. Надо сказать, что после доклада об этой проблеме в Департамент полиции бумаги неспешно путешествовали в его недрах и только в ноябре 1902 г. вопрос начальника Тифлисского ГЖУ о том, какие меры могут быть применены к арестантам в случае их злостного неповиновения, был направлен из департамента в Главное тюремное управление[357]. Стоит ли говорить, что в Тифлисе внятных инструкций так и не получили.

Год спустя именно безудержное провоцирование караульных стоило жизни Владимиру (Ладо) Кецховели. 17 августа 1903 г. он был застрелен часовым. Кецховели стоял в окне своей камеры, «потрясая решетку», часовой находился во дворе. В тот день с утра узники уже немало дразнили караульного солдата, на его требования угомониться отвечали: «Какое тебе дело. Ты ходи из угла в угол, дурак!» Больше всех шумел Кецховели, бросал оскорбительные реплики и солдату, и явившемуся на его вызов унтер-офицеру, называл их дураками и балбесами. Кецховели, видимо, разделял убеждение многих своих сотоварищей, что представители власти не решатся ни стрелять, ни предпринять какие-либо жесткие меры. «На угрозу часового стрелять, если он не сойдет с подоконника, Кецховели ответил: „Не смеешь стрелять!“ На вторичное предупреждение он выпятил грудь со словами: „Ну, стреляй в меня!“. Тут кто-то из соседних арестантов добавил: „Не посмеет выстрелить, они тут всегда курками щелкают, а стрелять не смеют!“ Часовой в третий раз предупредил Кецховели, на что тот снова ответил: „Не будешь, не смеешь“, и не сошел с подоконника даже тогда, когда часовой прицелился в него». Тогда солдат выстрелил и убил Кецховели наповал (см. док. 13). Большевики объявили убийство Ладо расправой, заговором испуганного его смелостью тюремного и жандармского начальства[358]. Впоследствии из Ладо Кецховели сделали одну из революционных икон[359]. Конечно же, большевики передергивали. Любопытно, что в этом, как и во многих других случаях, они были столь всецело погружены в свою систему видения мира, что позднее, в 1938 г., опубликовали процитированное нами заключение военного прокурора. Вероятно, партийные историки сочли, что Кецховели в этом тексте выглядит смелым и бескомпромиссным бунтарем, хотя по прошествии лет этот эпизод приобретает несколько иной оттенок.

В тюремных конфликтах, как и в уличных беспорядках, видна одна и та же излюбленная тактика тифлисских социал-демократов. Она была, очевидно, позаимствована из традиционной тактики ведения ссор и подразумевала две фазы: сначала провоцировать представителей власти и добиться от них жесткой реакции, затем как можно громче заявить о насилии и представить себя невинной жертвой. Кецховели в августе 1903 г. переоценил долготерпение часового, поэтому вторую часть сценария взяли на себя его товарищи, которые и стали говорить о Ладо как о жертве тюремщиков. По сути, к той же тактике прибег Иосиф Джугашвили в марте 1902 г. в Батуме, но он на роль исполнителей провоцирующих действий и затем жертв предназначил батумских рабочих, сам предпочтя остаться в тени. В полном и пока бескровном варианте весь сценарий был несколько раз разыгран в Метехском тюремном замке в конце мая – начале июня 1902 г. Неизвестно, что послужило толчком для начала очередного витка противостояния арестантов и охранников и сыграл ли в этом какую-то роль перевод 18 мая дела о Тифлисском кружке РСДРП в стадию формального дознания.

Анна Краснова скандалила на тюремном дворе 28 мая 1902 г. Вечером 29 мая из окна «секретной камеры №25» в ходе очередной перебранки в часового швырнули увесистый кусок гажи (разновидность штукатурки). В этой камере сидел Севериан Джугели (см. док. 4, 5). Начальство Метехского замка, пытаясь как-то унять арестантов, придумало забить окна деревянными щитами. Тогда 1 и 2 июня одиннадцать арестантов, обвиняемых по делу о Тифлисском комитете РСДРП, написали на имя министра внутренних дел жалобы на бесчеловечный режим содержания (см. док. 6-10). Жалобы эти интересны уже тем, что в нашем распоряжении нет других образчиков письменной речи сотоварищей Иосифа Джугашвили по первым годам в революционном движении. Это редкая возможность «услышать голоса» молодых тифлисских социал-демократов, оценить их образовательный и культурный уровень. Все жалобы написаны по-русски, но качество русского языка различно. Почерки даже наиболее грамотных ученические, школярские и выдают людей, непривычных к письменной работе. Хотя в целом содержание жалоб повторяется, все же по тому, на чем авторы делают акцент, можно составить некоторое представление об их характерах и наклонностях. Показательно, что ряд жалоб практически совпадают текстуально, они будто списаны с одного образца[360], что лишний раз позволяет судить о режиме содержания в Метехском замке: если у заключенных была возможность обмениваться текстами прошений, то о какой их изоляции друг от друга можно говорить? Обращает на себя внимание фраза из жалобы Л. Мамаладзе («лошадь в хорошей конюшне лучше живет теперь, а я ведь человек»), столь напоминающая сравнения рабочих со скотиной, которую кормят, хотя она не работает, в речах батумских забастовщиков. Очевидно, это была распространенная метафора в тогдашней тифлисской революционной пропаганде.

В Петербург эти жалобы были отосланы лишь в августе, тем временем в Метехском замке случились новые происшествия. Ротмистр Засыпкин 10 июня донес в Департамент полиции, что накануне заключенные принялись ломать оконные щиты в своих камерах и бросать в часового кирпичами (вызывает недоумение, откуда в камерах взялись кирпичи), в качестве заводил были названы Петр Скоробогатько, Михаил Гурешидзе, Давид Капанадзе (Копанадзе), утихомирил их только выстрел часового в направлении окон (см. док. 11). Заканчивается донесение заверением, что в тюрьме царят «полная тишина и порядок». Но через день Засыпкин вынужден был снова доложить в Петербург о беспорядках в Метехском замке. На этот раз «одним из тюремных надзирателей был услышан в камере политических арестантов разговор, что можно щиты сжечь, в силу чего распоряжением администрации керосиновые лампы сего же числа были заменены вазелиновыми ночниками». И опять ротмистр уверял, что «спокойствие не нарушается»[361]. К нарушителям тюремного порядка были применены режимные меры взыскания: ограничение прогулок, лишение табака, содержание в карцере [362]  .

Похоже, тифлисские власти от растерянности и недоумения перешли к осознанию, что в столице их неспособность добиться от арестантов элементарного послушания может вызвать неудовольствие. Действительно, это была выразительная демонстрация беспомощности администрации. Призывы привлечь виновных в оскорблении часовых к законной ответственности (так, 30 мая тифлисский комендант предложил генералу Дебилю привлечь к ответственности заключенного, бросившего в часового кусок гажи—разновидности штукатурки[363]) остались безрезультатными. Впрочем, в деле Департамента полиции имеется примечательный черновик ответа на рапорт Дебиля о первом беспорядке, устроенном А. Красновой. Первоначально Дебиля спрашивали, почему он не переходит к формальному дознанию о беспорядках в тюремном замке, но затем это место было зачеркнуто и от руки приписано предложение перейти к формальному дознанию по делу о Тифлисском кружке РСДРП[364]. Вероятно, как и в случае с Уставом гарнизонной службы, выяснилось, что законы не предусматривают судебной ответственности узников даже за вопиющие нарушения тюремного режима.

Одиннадцать жалоб из Метехского замка, написанных 1 и 2 июня, неспешно перемещались по тифлисским кабинетам, из Тифлисской судебной палаты к губернатору, от него в канцелярию главноначальствующего гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицына и были отправлены в Петербург только 5 августа (см. док. 12). Возможно, с их отсылкой тянули намеренно, чтобы тем временем найти способы приемлемого выхода из положения. В подписанном Г. С. Голицыным отношении к министру внутренних дел сообщается, что жалобщики уже освобождены из заключения. Складывается впечатление, что за неимением лучшего историю постарались замять. Таким образом, арестованным революционерам беспорядки в тюрьме сошли с рук.

23 августа дознание о Тифлисском комитете РСДРП было официально завершено[365]. На тот момент из 42 обвиняемых лишь семеро сидели в тюрьме. Под стражей находились Цабадзе Василий Захарович (30 лет), Караджев Георгий Артемьевич (39 лет), Джугели Северин Моисеевич (24 лет), Гогуа Калистрат Гигоевич (27 лет), Чодришвили Захар Иосифович (35 лет), Окуашвили Аракел Григорьевич (37 лет). В списке обвиняемых Иосиф Джугашвили указан под номером 5.

Прочие обвиняемые числились под особым надзором полиции. Это были: Чхеидзе Георгий Иванович (25 лет), Гурешидзе Михаил Зосимович (21 года), Мачарадзе Поликарп Николаевич (24 лет), Мегрелидзе Ясон Ефимович (27 лет), Краснова Анна Яковлевна (28 лет), Ияшвили Владимир Иосифович (28 лет), Скоробогатько Петр Иванович (21 года), Кочетков Яков Аверианович (23 лет), Ртвеладзе Георгий Давидович (29 лет), Ериков Николай Степанович (33 лет), Арабелидзе Георгий Гаврилович (22 лет), Биланов Дмитрий Григорьевич (38 лет), Джугели Симон Спиридонович (26 лет), Цуладзе Ираклий Дмитриевич (29 лет), Нинуа (Нинуашвили) Георгий Антонович (27 лет), Унанов Ованес Геворкович (34 лет), Кахетелидзе Кирилл Алексеевич (33 лет), Монтян Петр Васильевич (19 лет), Капанадзе Давид Михайлович (28 лет), Лелашвили Георгий Захарович (20 лет), Мерабошвили Александр Захарович (26 лет), Закомолдин Алексей Петрович (21 года), Долидзе Косьма Деонозович (19 лет), Золотарев Леонтий Алексеевич (22 лет), Таранджадзе Афанасий Васильевич (38 лет), Шмыков Федор Фирсанович (37 лет), Пулавский Воцлав Иванович (28 лет), Романов Дмитрий Михайлович (27 лет), Лордкипанидзе Давид Иванович (22 лет), Чхаидзе Аммон Селивестрович (22 лет), Джанелидзе Луарсаб Георгиевич (28 лет), Гогичайшвили Иона Гаврилович (23 лет), Долидзе Соломон Сакварелович (19 лет), Никогосов Амиран Дарчиевич (27 лет), Вадачкория Иустин Ясеевич (22 лет). Кроме того, обвинялись еще двое, так и оставшиеся неразысканными: Харташвили Давид Георгиевич и Моисей Шенгелия, и двое по недостатку доказательств проходили по делу свидетелями – Лежава Константин Иосифович (26 лет) и Кокашвили Георгий Максимович (34 лет)[366].

Отрапортовав о завершении дознания, генерал Дебиль счел нужным вслед за этим донести в Петербург об особых заслугах своего помощника ротмистра Засыпкина. Засыпкин замещал Дебиля во время его отъезда в Петербург; за два месяца, помимо дознания о Тифлисском комитете РСДРП, провел две переписки (обе касались незаконной продажи боевых патронов) на 600 листах в отношении 61 лица, из них 55 привлечены в качестве обвиняемых. Кроме того, в производстве у Засыпкина имелось еще девять дел (включая и дело о кружке типографских рабочих), с середины февраля по конец августа он осуществил «пять дознаний при 93 обвиняемых и 7 переписок при 56 обвиняемых – всего 12 переписок и дознаний при 149 обвиняемых почти на трех тысячах листах, при исполнении обязанностей по своему району, состоящему из трех уездов»[367].

Столь хвалебная оценка начальником подчиненного довольно необычна для приходивших в Департамент полиции донесений из Тифлиса и должна насторожить как признак непростых отношений среди сотрудников управления, еще более осложнившихся летом-осенью 1902 г. в результате создания Тифлисского охранного отделения. В их взаимных дрязгах следует искать объяснения некоторым странностям, сопровождавшим расследование об Иосифе Джугашвили.

Документы

№ 1

Подпоручик Гаранькин:

Доношу вашему высокоблагородию, что сего числа на посту № 6, где стоял часовым стрелок 1 роты Илья Назаренко, из арестантских камер были слышны громкие разговоры (арестанты 3-го этажа переговаривались с арестантами 2-го этажа). После замечаний часового Назаренко о прекращении разговоров, арестанты начали кричать, а когда Назаренко стал вызывать свистком разводящего, то арестанты подняли шум и свист еще сильнее и начали ругать часового нецензурными словами и в довершение всего арестант из секретной камеры № 21, выругав часового, бросил в него коркой хлеба.

Рапорт караульного начальника Метехского замка подпоручика Гаранькина дежурному по караулам, 15 апреля 1902 г. Копия, сделанная в Тифлисском ГЖУ для направления в Департамент полиции при рапорте генерал-майора Е.П. Дебиля от 26 апреля 1902 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 43.

№ 2

Генерал-майор Е. П. Дебиль:

В дополнение к донесению моему от 12 сего апреля за № 1783 о неудовлетворительности состояния одиночных камер Метехского замка, допускающего политических арестантов свободно переговариваться как между собой, так и с посторонними, что не только непоправимо вредит ходу дознания, но и вызывает нежелательное возбужденное состояние названных арестантов, […] присовокупляя к сему, что по запросу заведывающего Метехским тюремным замком оказалось, что арестант, бросивший в часового коркой хлеба, был Михаил Гурешидзе, […] который заявил, что он будто бы убирал стол, без всякого умысла выбросил корку хлеба в окно и только когда после этого послышался шум, то выглянул в окно; часовой его обругал площадной бранью, на что он ответил тем же.

Донесение начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 26 апреля 1902 г., № 1973

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 41.

№ 3

Заведывающий Метехским тюремным замком:

Вчерашнего числа политическая арестантка Анна Краснова, находясь на прогулке в больничном дворе в начале 5-го часа пополудни, подбежала к форточке двери и стала кричать и смеяться с политическими арестантами камеры № 31, проходящими по церковному двору, выходя в то время из бани. На предложение постового надзирателя Василия Пугачева отойти от форточки и прекратить всякий разговор, Краснова вдруг, отойдя шаг назад, задрожала, пришла в ярость и намеривалась нанести удар надзирателю, но последний, как только Краснова замахнулась, обеими руками схватил за руки и с помощью подоспевшего надзирателя Склярова повели ее в камеру, при крике и страшном шуме, учинявшими[ся] Красновой.

Рапорт заведывающего Метехским тюремным замком начальнику Тифлисского ГЖУ генерал-майору Дебилю, 28 мая 1902 г. Копия, направленная Тифлисским ГЖУ в Департамент полиции

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 83.

№ 4

Подпоручик Кальвейт:

Доношу вашему высокоблагородию, что в 7 1/4 часов вечера часовой 6 поста рядовой Панченко, вызвав разводящего Тарасова, доложил ему, что на него бросили из окна куском гажи[368]. Ефрейтор Тарасов, расспросив, из какого окна бросили гажу, увидел там арестанта, который ругал часового и его площадною бранью и говорил: «Постой, мы тебе покажем, как докладывать на нас». Я выслал патруль, состоящий из ефр[ейтора] Азарова, рядового Кобыльникова и тюремного надзирателя Бондаренко, чтобы узнать, кто именно бросил кусок гажи и с какой целью. Оказалось, что гажа была брошена из секретной камеры № 25. Почему был брошен кусок гажи, неизвестно. Когда явился патруль, то арестанты продолжали ругать и грозить как часового, так и патруль. Очевидно, что арестанты замыслили что-нибудь против часового. Кусок гажи довольно большой, и им можно было при метком ударе сшибить с ног часового[369]. […]

Копия рапорта начальника караула при Метехском замке подпоручика 15 гренадерского Тифлисского полка Кальвейта дежурному по караулам, 29 мая 1902 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 86.

№ 5

Ротмистр Ф. А. Засыпкин:

Представляя при сем копию с рапорта начальника караула при Тифлисском Метехском замке от 29 минувшего мая об оскорблении часового, имею честь донести Департаменту полиции, что подлинная переписка одновременно с сим мною препровождена на распоряжение прокурора Тифлисской Судебной палаты.

При этом имею честь присовокупить, что в упомянутой в переписке секретной камере №25 содержится политический арестант Севериан Джугели.

Из донесения заместителя начальника Тифлисского ГЖУ ротмистра Ф.А.Засыпкина в Департамент полиции, 5 июня 1902 г., № 2702

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 85.

№ 6

З. Чодришвили:

Его высокопревосходительству господину министру внутренних дел Арестованного Тифлисском Метехском в Турменом[370] замке от Захарии Чодришвили[371]

Прошение

Нахожусь я в одиночном заключении с 16-го февраля 1902 года при следующих условиях: пища очень мало и не сытная, дается в день раз только к обеду, прогулку позволяют до 20 минут и то под навесом, белья стирается арестантами и по не умению ими этой профессии остоются грязными и имеют мыльный вонь. В банью водят в месяц раз. В стенах каморы гнездятся клапы и другие больно кусающиеся насекомые. Потолочные доски известком покрашены и от ветхости при малейшии сотрясении опадает с потолка, и по тому в каморе всегда находится известковой пыли, которую приходится и дышать. Из-под пола от мышей распространяется ужасное зловоние. При все этом было одно окно, от которого можно было пытатся свежим воздухом, а теперь и его, окна, забили сплошным сщитом плотно сколоченных досок, оставив на вверху только менее одного квадратного аршина отверстию, и то закрыта деревянной рамой саженных стеклами, свет только в полдень проникаеться каморе, а воздуха совсем и не проходит, и таким оброзом лишили мне пытатся светом и свежим воздухом, этими необходимыми потребностями. Мне говорят, что будто потому забили окно, чтобы приходящие с той стороны реки Куры (берег находится не ближе 60 саженей) не видели арестованных, и также чтобы арестованные не переговаривались между собою. Что касается первому вопросу, для того можно было сделать по такой же форме и так же прибить проволочной сетки и не заслоняло бы ни воздуха и ни света, а для второго в этом еще лучше переговаривается, потому что голос проходит как в трубу.

Из прошения З. Чодришвили министру внутренних дел В. К. Плеве, 1 июня 1902 г. Рукопись

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 111-111 об.

№ 7

С. Джугели:

Его высокопревосходительству господину министру внутренних дел политического арестанта Севериана Моисеевича Джугели[372]

Прошение.

Хотя я арестован без всяких улик; хотя не признаю себя виновным решительно ни в чем предосудительном; хотя обладаю крайне слабым и расшатанным здоровьем (страдаю сильным хроническим катаром желудка, сильной одышкой, крайней слабонервностью, геморроем и др., присутствие коих во мне вполне признается и местным старшим тюремным врачом) и хотя семейство мое лишено всяких более или менее надежных средств к существованию, – несмотря на все это, а также на то, что я неоднократно обращался с прошением к кому следовало, об ускорении моего дела, – до сих пор, вот уже четвертый месяц (арестован я 16 февраля сего года), дело мое не только не приходит к концу, но как видно, пока и не начиналось по-настоящему. А между тем в Тифлисском Метехском тюремном замке, в котором я заключен, мне приходится жить при таких стеснительных и невыносимых условиях, от которых вся жизнь моя висит на волоске[373].

Из прошения Севериана Джугели министру внутренних дел В. К. Плеве, 1 июня 1902 г. Рукопись

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 112-113.

№ 8

В. Цабадзе:

Его превосходительству господину министру внутренних дел Арестованного Василия Захарьева Цабадзе[374]

Прошение.

Обращаясь вашему превосходительству, надеюсь, что моя нижеследующая просьба не останется без вашего благосклонного внимания:

1) За 9 коп., которые дается мне в сутки на прокормление, при нынешней дороговизне съестных продуктов, ни в каком случае нельзя удовлетворять даже сотую долю тех потребностей, какие имеет последний нищий.

2) В сутки для прогулки дается 20 минут, тогда когда по закону полагается самое меньшее 1 час.

3) И без того жалкую мою камору обратили в настоящий карцер: единственное окно, откуда я получал свет и воздух, забили ящиком, и кто знает, какая бывает летом на Кавказе жара, тот может представить положение заключенного, кругом в запертой и закрытой комнате, – это настоящий ад, душно и темно, и дышать нечем.

Доводя до вашего сведения все вышеизложенное, покорнейше прошу распоряжения вашего превосходительства об улучшении питания, увеличении времени для прогулки и снятии с окна ящика.

Прошение В.Цабадзе министру внутренних дел В. К. Плеве,

1 июня 1902 г. Рукопись

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 114.

№ 9

А. С. Тер-Кахоянц:

Его высокопревосходительству господину министру внутренних дел арестованного в Тифлисском Метехском тюремном замке Асатура Тер Степановича Кахоянца[375]

Прошение.

Я сижу в тюрьме при величайших лишениях, в самой отвратительной обстановке. Теперь меня лишили воздуха и света, загородив окна деревянными[376] щитами. Я не зверь и сидеть при таких условиях не могу. Поэтому покорнейше прошу сделать распоряжение о снятии с моей камеры этих щитов.

Асатур Тер Степанович Кахоянц

1902 Тифлис 2-го июня

Прошение А. С. Тер-Кахоянца министру внутренних дел В. К. Плеве, 2 июня 1902 г. Рукопись

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 110.

№ 10

Л. Мамаладзе:

Его высокопревосходительству господину министру внутренних дел арестованного в Тифлисском Метехском тюремном замке Леонтия Отаровича Мамаладзе[377]

43. Прошение написано корявым детским почерком.

44. Так в тексте.

45. Прошение написано корявым детским почерком.

Прошение.

Меня содержат в тюрме[378] уже более 13-ти месяцев[379]. Условия заключения самые скверные: всюду гниль, нечистота, плохая пища дается всего один раз в день. Я человек рабочий, но только на половину был способен к работе: на службе в тифлисском трамвае мне раздробило левую ногу и теперь я болею. Но начальство, верно, решило, что я мало страдал, поэтому еще вдобавок лишило меня последнего, что у меня оставалось: оно отняло воздух и свет, загородив совершенно окно, так что я должен потерять последнее здоровье. Лошадь в хорошей конюшне лучше живет теперь, а я ведь человек. Потому покорнейше прошу ваше высокопревосходительство сделать распоряжение о снятии щита с окна моей камеры.

Прошение Л. Мамаладзе министру внутренних дел В. К. Плеве, 2 июня 1902 г. Рукопись

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 116.

№ 11

Ротмистр Ф. А. Засыпкин:

Допрошенный 10 сего июня часовой Манук Аветисьянц показал, что, находясь на посту с наружной стороны Метехского тюремного замка, он между 6 и 7 часами вечера 8 сего июня заметил, что первый начал ломать щит арестованный в камере, находящейся прямо против постовой будки, почему он стал подавать свистки и в то же время арестант, начавший ломать щит, начал что-то кричать, на этот крик стал отвечать что-то арестованный в камере, находящейся над указанной выше камерой и тоже у себя стал ломать щит; следом затем остальные начали тоже ломать щиты, причем арестант, начавший ломать первым и его сосед с левой стороны стали кричать часовому «не подавай свистка» и бросать в часового кирпичами; тогда часовой, не целясь, по направлению окон произвел выстрел, после чего ломка прекратилась; в суматохе часовой лиц не заметил, но предъявлением часовому окон установлено, что первым начал ломать щит содержащийся в камере № 7 Петр Скоробогатько, в соседней камере № 6 помещался Михаил Гурешидзе, бросавший вместе с Скоробогатько кирпичами в часового, а над камерой №7 помещена камера №26, в коей содержится арестованный Давид Копанадзе. Ввиду того, что названные Гурешидзе и Скоробогатько препятствовали часовому исполнить его долг и оскорбили такового действием, протоколы о том передаются вместе с сим г. прокурору Тифлисской Судебной палаты. К утру 10 сего июня все щиты были возобновлены и в тюрьме сохраняется полная тишина и порядок.

Донесение заместителя начальника Тифлисского ГЖУ ротмистра Ф. А. Засыпкина в Департамент полиции, 10 июня 1902 г., № 2807 ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 89-89 об.

№ 12

Главноначальствующий гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицын:

И. д. прокурора Тифлисской Судебной палаты на основании циркуляра Министерства Юстиции от 29 октября 1896 г. за № 20, препроводил к тифлисскому губернатору, а последний представил к главному кавказскому начальству одиннадцать прошений на имя вашего высокопревосходительства содержащихся под стражею в тифлисском Метехском замке политических арестантов: Скоробогатько, Джугели, Цобадзе, Чодришвили, Иашвили, Мачарадзе, Казикянца, Кахоянца, Татанашвили, Мамаладзе и Аробелидзе, жаловавшихся на слишком продолжительное содержание их в тюрьме за неокончанием производившихся о них дел, на слишком скудный отпуск им кормовых денег, на кратковременность их прогулок, плохое содержание камер и проч., а также на устройство щитов перед окнами их камер.

Препровождая при сем означенные прошения, имею честь уведомить ваше высокопревосходительство, что о причинах, по которым производившее дознание жандармское начальство считало нужным содержать под стражею жалобщиков, ныне уже освобожденных из заключения, и что служило препятствием к скорейшему разрешению дел о них, сведений ни у губернского начальства, ни в Управлении главноначальствующего не имеется. Кормовые деньги отпускались им в установленном законом размере. Поведение же их вынудило администрацию принять ряд мер к предупреждению нежелательных и опасных последствий. Так, для прекращения переговоров одиночных политических арестантов как между собою, так и с находящимися на свободе лицами через реку Куру, пришлось устроить перед их окнами деревянные щиты, не препятствующие, однако, доступу в камеры воздуха и света. Затем, вследствие попытки заключенных сломать эти щиты и вообще производить беспорядки, виновные были наказаны лишением табаку и чтения книг, сокращением времени прогулок, а некоторые – заключением в карцер на хлеб и воду. Намеревались они даже поджечь камеры, с каковою целью предполагалось ими разбить лампы. Для предупреждения сего администрация сочла необходимым вместо ламп поставить в камеры ночники (маленькие лампочки без стекла). Благодаря этим мерам, все виновные выразили раскаяние в своих проступках и были освобождены от тюремных наказаний.

Из донесения главноначальствующего гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицына министру внутренних дел В. К. Плеве, 5 августа 1902 г., № 646

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 108-108 об.

№ 13

Из заключения военно-прокурорского надзора по делу об убийстве В. Кецховели:

По поводу убийства Кецховели показания спрошенных свидетелей разделяются на две группы, состоящие: одна из чинов караула, а другая – из политических арестантов.

По словам часового, рядового Дергилева, разводящего, ефрейтора Егорова, и караульного унтер-офицера Габуния, тотчас по вступлении на пост Дергилева в 9 часов утра, политические арестанты начали бесчинствовать: влезать на подоконники, просовывать головы сквозь решетки, переговариваться на туземных наречиях между собой и с людьми, находящимися на другом берегу, кричать, свистать и бросать камушки, известку и бумажки, причем, как показалось Дергилеву, заключенные целились этими предметами в него, хотя и не попадали; на увещания же Дергилева прекратить беспорядки арестанты отвечали: «Какое тебе дело. Ты ходи из угла в угол, дурак!» […]

Увещания последних двух лиц[380] также не имели никакого успеха, шум и крики продолжались, причем Габуния, как грузин, разобрал грузинские фразы, обращенные к людям, стоявшим на том берегу: «Что вы там сидите, отчего нам не помогаете, мы тут за вас мучаемся». Больше всех буянил и горячился арестант Кецховели, сказавший, между прочим, Габунии: «Балбес, спите вы все и не знаете, что на белом свете делается. Ступай отсюда, дурак!». Тогда Габуния громко приказал часовому стрелять в случае нового непослушания, но потихоньку сказал ему, чтобы он не стрелял, пока не будет на то распоряжения караульного начальника.

[Беспорядки происходили не только около этого поста, но и у камер уголовников, они кидали в Габуния арбузными корками, хлебом и «даже попали в него пустой водочной бутылкой». Караульный начальник поручик Строев приказал стрелять после троекратного предупреждения[381].]

Габуния громко передал Дергилеву приказание поручика Строева, на что арестанты ответили: «Не смейте стрелять, мы не собаки!» По уходе Габуния прежний шум возобновился, причем более всех выделялся тот же Кецховели, стоявший на своем подоконнике и потрясавший оконную решетку. На угрозу часового стрелять, если он не сойдет с подоконника, Кецховели ответил: «Не смеешь стрелять!» На вторичное предупреждение он выпятил грудь со словами: «Ну, стреляй в меня!» Тут кто-то из соседних арестантов добавил: «Не посмеет выстрелить, они тут всегда курками щелкают, а стрелять не смеют!» Часовой в третий раз предупредил Кецховели, на что тот снова ответил: «Не будешь, не смеешь», и не сошел с подоконника даже тогда, когда часовой прицелился в него. Тогда Дергилев выстрелил и убил его наповал […][382].

Что касается лиц второй группы, а именно арестантов, то они отрицают какие бы то ни было беспорядки: по словам их, все дело произошло оттого, что заключенные по своему обычаю, просунув головы сквозь решетки, вели между собой невинную беседу, а на требование часового сойти с подоконника, иначе он будет стрелять, вежливо доказывали ему, что нельзя убивать людей только за то, что они между собой разговаривают.

Из дела видно, что убитый Кецховели имел за собою довольно богатое и разнообразное революционное прошлое и принадлежал к числу наиболее деятельных и вредных кавказских бунтовщиков, он отличался буйным необузданным нравом и всегда был зачинщиком и устроителем всех тюремных беспорядков.

Из заключения военно-прокурорского надзора Кавказского военно-окружного суда, 7 октября 1903 г.

Новые данные об убийстве Ладо Кецховели /вводная статья Н. Бельчикова // Красный архив. 1938. № 6 (91). С. 272-273.

Глава 6. Джугашвили под следствием. Батумская и Кутаисская тюрьмы, 1902-1903 годы

В НОЧЬ на 6 апреля 1902 г. Иосиф Джугашвили был арестован и оказался в Батумской тюрьме. Ведший расследование жандармский ротмистр Г. Д. Джакели, вероятно, понимал, что в его руках оказался главный организатор мартовских беспорядков, но формально мог инкриминировать Джугашвили только участие в демонстрации 9 марта, где его видел и опознал полицейский пристав (см. док. 1). Джугашвили на допросе заявил, что приехал в Батум уже после беспорядков, и попытался, как и его сотоварищи в Тифлисе, организовать себе ложное алиби, но по неопытности потерпел неудачу. 8 апреля во время свидания арестантов с посетителями он бросил на тюремный двор две записки, адресованные Иллариону Дарахвелидзе. Одна начиналась с обращения «Илларион» и содержала просьбу известить живущего в Гори Иосифа (Сосо) Иремашвили (тогда еще не ставшего врагом) об аресте Иосифа Джугашвили и передать матери и другим родственникам, чтобы они показали, что Джугашвили в дни батумских беспорядков находился в Гори. Во второй записке Джугашвили советовал для продолжения партийной работы вызвать в Батум Г. Елисабедашвили (см. док. 1-3; гл. 4, док. 64).

Вероятно, записки он бросил во время прогулки. В тюрьмах Закавказья царили патриархальные нравы. По рассказу Г. Каладзе, Джугашвили передавал товарищам записки и тексты для листовок из Батумской тюрьмы именно бросая их на землю: проходя мимо Каладзе, проникшего в тюремный двор под видом возчика дров, он тихо произносил несколько слов или бросал на землю свернутый листок бумаги (см. гл. 4, док. 67). Вероятно, это происходило тогда, когда Джугашвили стал более опытным заключенным.

Но 8 апреля записки были подобраны тюремной охраной, приобщены к делу, почерк признан сходным с почерком Джугашвили, и вместо алиби записки послужили уликой против него (см. док. 1, 3). Ротмистр Джакели обратился в Тифлисское ГЖУ с просьбой допросить родственников Джугашвили о том, когда он выехал из Гори (см. док. 4).

Первичные материалы батумского расследования не сохранились, но краткие резюме, а главное – замечания о поведении подследственных находятся в донесениях жандармских офицеров в Петербург и прокурорских заключениях. Иосиф Джугашвили отказывался давать показания и полностью отрицал свою вину (см. док. 6, 7). В заключении товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, составленном в октябре 1902 г., сделано сжатое изложение того, что Джугашвили говорил на допросах: «Из Тифлиса, после юбилейных праздников, он сначала с Геворком Акоповым приехал в Баку, а затем в конце января 1902 года с ним же отправился в Батум, где сначала жил с Акоповым, а потом, после отъезда Акопова, перешел к Канделаки и у него в квартире и был задержан. Найденные в тюремном дворе две записки писаны не им. Ни к какому противоправительственному сообществу он не принадлежит и пропагандою революционных идей в гор. Батуме не занимался»[383]. Константин Канделаки показывал то же самое. Никакого Акопова в Батуме полиция не нашла.

Ротмистр Джакели провалил расследование о батумской демонстрации и деятельности местных социал-демократов. Его действия с самого начала вызвали раздражение в Департаменте полиции, где не одобрили уже то, как ротмистр действовал при аресте Джугашвили и Канделаки. На донесении генерал-майора Стопчанского от 22 апреля (см. гл. 4, док. 58) директор Департамента полиции С. Э. Зволянский 2 мая наложил резолюцию: «По моему мнению, все действия ротмистра Джакели едва ли оправдываются обстоятельствами, ибо если даже рабочие и собрались в небольшом числе в квартире 2 своих товар[ищей] для переговоров о заводских делах, то в таком собрании нет ничего преступного – а между тем начатые тревоги, подобные настоящей, производят волнение только, [так] что если нет других данных, то двух арестованных следует освободить. Прошу переговорить» [384]. Почти дословно эта резолюция была повторена 8 мая в ответе Стопчанскому за подписью Зволянского, гласившем, что «если относительно задержанных вами Иосифа Джугашвили и Константина Канделаки не имеется [точных] и определенных указаний на их преступную деятельность, то названные лица следует немедленно освободить из-под ареста, при наличестве же таких данных о них надлежит возбудить дознание»[385]. Помета на отпуске этого документа («Ввиду данных донесения № 712 не будет ли эта бумага излишня?») показывает, что донесение Стопчанского от 29 апреля за №712, где сообщалось, что рабочие прозвали Джугашвили «учителем», а Канделаки – «помощником учителя» (см. гл. 4, док. 62), несколько исправило впечатление.

Тогда же, 8 мая, за подписью Зволянского в Кутаис была отправлена телеграмма в ответ на ходатайство Стопчанского от 4 мая о продлении «до окончания переписки» срока ареста Джугашвили и Канделаки, истекавшего на следующий день. Телеграмма предписывала: «Возбудите дознание по 1035 статье. Продолжение ареста по охране представляется не основательным ввиду достаточных данных для формального дознания»[386]. Из Петербурга резонно указывали, что нет никакого смысла затягивать начальную стадию расследования («переписку»), если следствие уже располагает основаниями для перевода дела в следующую, более серьезную фазу «дознания». Интересно, почему сам ротмистр Джакели не догадался так поступить и что ему мешало, ведь спустя четыре дня, 12 мая, в постановлении о возбуждении дознания он смог заключить, что «Джугашвили и Канделаки были главными руководителями и учителями батумских рабочих в их рабочем революционном движении, сопровождавшемся разбрасыванием прокламаций с воззванием к бунту и к низвержению правительства» (см. док. 5). Оправдываясь перед петербургским начальством, Джакели ссылался на то, что в Тифлисе затянули с осуществлением нужных ему допросов, а также на мнение прокурора Кутаисского окружного суда и его товарища, которые оба «с большим вниманием» изучили материалы дела, «оба они находили правильным и нужным дальнейшее содержание под стражею и Канделаки, и Джугашвили» и не согласились изменить форму пресечения с ареста на особый надзор полиции[387].

Вероятно, ротмистр Джакели понимал шаткость доказательной базы дела. Подводя в октябре 1902 г. итоги тифлисскому дознанию о деятельности кружка РСДРП, товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Хлодовский объявил результаты батумского расследования неудовлетворительными, отметив, что относительно «преступной деятельности Джугашвили в гор. Батуме» найдены «некоторые указания» на причастность его к рабочему движению, но никаких «точных и определенных фактов по сему предмету дознанием не установлено», все базируется только на слухах и предположениях»[388].

Вполне возможно, что к мнению Хлодовского примешивались ведомственная ревность, а может быть, он сам был подвержен модным свободолюбивым взглядам. Тем не менее батумская администрация и полицейские власти крайне неудачно действовали во время беспорядков, а жандармы проявили полную неосведомленность. Агентуры среди революционно настроенных рабочих и местных социал-демократов у них, похоже, в то время вовсе не было, по крайней мере нигде не находится ссылок на полученные от нее сведения. Год спустя, летом 1903 г., петербургское начальство отчитало начальника Кутаисского ГЖУ генерала Стопчанского. Он, как и полагалось, регулярно докладывал в Петербург об обнаруженных в губернии листовках, причем появлялись они не столько в крупном промышленном Батуме, сколько в Кутаисе и других небольших городах. Препровождая в столицу эти листовки, Стопчанский столь же регулярно сообщал, что найти распространителей не представилось возможным. За весь 1903 г. кутаисские жандармы не поймали ни одного из них, ввиду чего Департамент полиции «имел честь просить» генерала Стопчанского «выяснить, откуда означенные прокламации доставляются, и если местного изготовления, то где именно и кем таковые воспроизводятся, а также принять меры к задержанию лиц, занимающихся распространением воззваний, и о последующем уведомить»[389]. Совершенно очевидно, что в небольших кавказских городах, где все друг друга знали, неспособность жандармов установить распространителей листовок могла объясняться либо полнейшей некомпетентностью, либо феноменальной ленью, либо же, наконец, коррумпированностью и погруженностью в сеть местных связей. Таким образом, не стоит удивляться тому, что дознание о мартовских беспорядках 1902 г. в Батуме закончилось полным провалом.

Неудивительно и то, что в Тифлисском и Кутаисском губернских жандармских управлениях летом и осенью 1902 г. происходили кадровые и организационные перестановки. В Тифлисе было организовано Розыскное (затем Охранное) отделение, которое возглавил бывший помощник начальника Тифлисского ГЖУ ротмистр В. Н. Лавров. Ротмистр Джакели перестал быть помощником начальника Кутаисского ГЖУ по Батуму, его сменил в этой должности подполковник С. П. Шабельский.

Шабельский принялся входить в курс дела. 22 июля он сообщил своему непосредственному начальнику генералу Стопчанскому, что получил из Тифлиса сведения о том, что «с осени прошлого 1901 года в гор. Батуме начала образовываться «социал-демократическая группа», в которую вошли интеллигентами фельдшер местной городской больницы Чичуа и служащий в городской управе какой-то «гуриец»; в качестве же представителей от рабочих – наборщик типографии Тодрия и Константин Канделаки». У Чичуа и Тодрии Шабельский устроил обыски, ничего преступного не нашел и допросил их по делу Джугашвили и Канделаки, личность же «гурийца» осталась невыясненной[390]. Чтобы получить эти довольно элементарные познания, Шабельскому понадобилось воспользоваться сведениями из Тифлиса, значит, в собственном управлении он не нашел и этого. Пройдет всего шесть лет, и в 1908 г. после ареста Иосифа Джугашвили на запрос о нем из Баку уже следующий начальник ГЖУ по Батумской области отзовется цитатой из донесения ротмистра Джакели, что Джугашвили «был главным руководителем и учителем батумских рабочих в их рабочем революционном движении», а также заявит, что опознать Джугашвили по фотографической карточке «ввиду давности времени, никто из чинов вверенного мне пункта и полиции не мог» (см. гл. 15, док. 61).

Бакинское дознание было формально окончено 31 июля 1902 г.[391] Затем дело поступило к прокурору, причем не в Кутаис, а в Тифлис, что, очевидно, мотивировалось грядущим объединением обоих дел. 23 августа было завершено также и дознание по Тифлисскому кружку. 20 сентября 1902 г. генерал Стопчанский известил Департамент полиции, что получен отзыв прокурора Тифлисской судебной палаты по делу Джугашвили и Канделаки, датированный 4 сентября. Прокурор согласился с мнением Стопчанского, что больше нет оснований для содержания обвиняемых по батумскому делу под стражей, поэтому К. Канделаки следует освободить, а И. Джугашвили, проходящий одновременно по тифлисскому делу и являющийся «одним из главных виновных», по-прежнему «подлежит безусловному содержанию под стражею» (см. док. 10).

10 сентября подполковник Шабельский представил в Департамент полиции «дополнение к лит[еру] В» относительно Канделаки. В делопроизводстве Департамента полиции литером «В» именовался стандартный бланк документа об изменении меры пресечения. Сентябрем датированы и другие документы об освобождении К. Канделаки и возвращении ему паспорта[392]. Преследование его по этому делу было прекращено.

24 сентября начальник Тифлисского ГЖУ писал в Петербург о присылке фотографических карточек обвиняемых, среди них И. Джугашвили[393]. 12 октября было составлено цитированное выше заключение товарища прокурора Тифлисского окружного суда Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке. Сформулированное им мнение о неудовлетворительности батумского расследования и недоказанности вины И. Джугашвили в батумских беспорядках затем практически дословно вошло в итоговое прокурорское заключение (см. док. 28). Таким образом, основу обвинения против Джугашвили составили сведения, полученные тифлисским расследованием и касавшиеся в основном его деятельности до отъезда в Батум. За организацию батумской стачки и демонстрации, сопровождавшихся человеческими жертвами, ни Джугашвили и Канделаки, ни кто-либо другой осуждены не были.

Следует отметить, что в заключении Хлодовского о Джугашвили говорится меньше, чем о других обвиняемых участниках Тифлисского кружка. Видимо, в силу его отъезда в Батум у тифлисских жандармов было меньше сведений о его деятельности, к тому же он находился в Батумской тюрьме и тифлисские следователи не могли сами его допросить, в итоге он выпадал из поля их зрения.

В Батумской тюрьме Иосиф Джугашвили находился больше года, с 5 апреля 1902 г. до 19 апреля 1903 г. Воспоминаний об этом не так много. Варлам Каландадзе утверждал, что Иосиф Джугашвили использовал пребывание в тюрьме для занятий, изучал немецкий язык и экономическую литературу, установил распорядок дня с обязательной гимнастикой, поддерживал связь с партийной организацией на воле, писал много писем, а также организовал демонстрацию заключенных против экзарха Грузии (см. док. 8). Все это слишком похоже на типовой рассказ о революционере в тюрьме, ведущем себя в полном соответствии с каноном советской историко-революционной литературы. Экзарх Грузии действительно посетил Батумскую тюрьму 17 апреля 1903 г., документов, подтверждающих, что против него было устроено выступление, не обнаружено, однако А. В. Островский увязывает с этим эпизодом перевод Джугашвили и других в Кутаисскую тюрьму два дня спустя, что представляется правдоподобным[394]. Известно также, что Джугашвили и позднее пытался заниматься немецким языком, а вот о его пристрастии к гимнастике более никто не вспоминал.

Связи арестанта Джугашвили с партийным подпольем в Батуме, несомненно, имели место весной и летом 1902 г., поскольку сохранились написанные им тогда листовки о стачке рабочих завода Ротшильда. Что касается последующих месяцев, то ни свидетельств, ни внятных воспоминаний о продолжении такого рода его деятельности до нас не дошло. В значительной мере это объясняется упадком движения в Батуме и потерей рабочими интереса к нему.

Во второй половине марта 1903 г. в Тифлисе состоялся первый съезд социал-демократических организаций Кавказа и Закавказья, на котором было решено объединить действовавшие в этом регионе организации в Кавказский союз РСДРП, а газеты «Брдзола» и «Пролетариат» в общую газету «Борьба пролетариата», издаваемую на трех языках – русском, грузинском и армянском. Руководить газетой съезд поручил И. В. Джугашвили, А. Г. Цулукидзе, С. Г. Шаумяну и М. Г. Цхакая. Одновременно Джугашвили был выбран в Тифлисский комитет РСДРП, а также в Кавказский союзный комитет[395] . Серьезный успех для революционера, уже год томящегося в тюрьме в ожидании приговора. Обычно членами комитетов и редакторами партийных органов становились все же партийцы, имеющие возможность действовать на воле. Поэтому факт заочного избрания Джугашвили вызывал сомнения. Так, меньшевик Р.Арсенидзе утверждал, что такое не было в обычае их организаций.[396]

В съезде участвовали 15 человек, делегаты от Бакинского, Тифлисского и Батумского комитетов, групп из Кутаиса, Чиатур, Озургет, Гори, редакций газет «Брдзола» и «Пролетариат». Известно, что делегатами были М. И. Цхакая, Б. М. Кнунянц, А. Г. Цулукидзе, А. Файнберг, А. Г. Зурабов, Ф. И. Махарадзе, М. З. Бочоридзе, А. Х. Хумарян, С. М. Ханоян, Н. Н. Жордания. В этом списке не так много имен тифлисских социал-демократов, действовавших в 1900-1901 гг. После арестов 1902 г. верхушка партии снова обновилась, на первый план выдвинулись Цхакая, Махарадзе, Кнунянц, явно повысился партийный статус М. Бочоридзе[397]. Они же, а также Д.А.Топуридзе, Г. П. Телия, С. И. Кавтарадзе, П. А. Джапаридзе стали членами Тифлисского комитета. В Кавказский союзный комитет первоначально вошли девять человек: М. З. Бочоридзе, С. В. Джибладзе, Н. Н. Жордания, А. Г. Зурабов, Б. М. Кнунянц, Ф. И. Махарадзе, А. Г. Цулукидзе, Д. А. Топуридзе, Д. С. Постоловский. Затем в разное время на протяжении 1903 г. членами союзного комитета были В. С. Бобровский, М. Н. Давиташвили, П. А. Джапаридзе, М. Г. Цхакая – и И. В. Джугашвили [398] . В самом деле ему каким-то образом удавалось совмещать руководство газетой и членство в руководящих органах с пребыванием в тюрьме или же его выбирали в надежде на скорое освобождение?

Здесь нужно обратить внимание на странную коллизию. 29 января 1903 г. ротмистр В. Н. Лавров, занимавший теперь должность начальника Розыскного отделения в Тифлисе, сообщил в Департамент полиции, что, по полученным им от агентуры сведениям, в Батуме во главе партийной организации стоит Иосиф Джугашвили, более того, деспотизм Джугашвили привел к расколу организации, для примирения в Батум недавно ездил С. Джибладзе. Оба, и Джугашвили и Джибладзе, в донесении Лаврова названы «состоящими под надзором полиции» (см. док. 17). 9 февраля Лавров отправил в Петербург еще одно донесение, в котором пояснял, что лидерами батумской организации являются врач Александр Шатилов, Джугашвили по кличке Чопур и некий грузин по кличке Мохеви, который есть разыскиваемый в Тифлисе Давид Харташвили, и что в Батуме произошел раскол между «старыми социалистами» (Шатилов) и новыми (Джугашвили, Харташвили)[399] (см. док. 18).

Получается, что Иосиф Джугашвили не только руководил из тюрьмы батумской организацией, но и ухитрился руководить деспотически. В свете позднейшей репутации советского диктатора сообщение ротмистра Лаврова выглядит пророчески, но позволим себе не поверить в столь необыкновенные способности Сосо Джугашвили. У А. В. Островского донесения Лаврова породили сомнения в том, что Джугашвили действительно провел весь год в Батумской тюрьме[400].

На самом деле, даже учитывая специфику закавказских порядков, нет достаточных оснований предполагать, что он оказался на воле. Если бы Иосифу Джугашвили удалось каким-то образом выйти из заключения, это бы непременно отразилось в воспоминаниях революционных рабочих, которые бы не упустили рассказать, как ловко Сосо провел жандармов. Однако на воле в тот период его не видел никто. Напротив, имеется ряд документов, подтверждающих, что он находился в заключении.

7 марта 1903 г. министр юстиции Н. В. Муравьев, рассматривая дело о Тифлисском кружке РСДРП, предложил избрать для И. Джугашвили, К. Гогуа, Г. Караджева, З. Чодришвили и А. Окуашвили менее строгую меру пресечения и освободить их из-под стражи[401] , однако в Министерстве внутренних дел на это не согласились[402]. Весной 1903 г. в Батумской тюрьме Джугашвили познакомился с Натальей Киртадзе-Сихарулидзе, причем ее воспоминания намекают на возникновение между ними романтических отношений. Датировка событий в воспоминаниях Н. Киртадзе-Сихарулидзе не вызывает особых вопросов, так как 19 апреля она с той же группой узников, что и Джугашвили, была переведена в Кутаисскую тюрьму (см. док. 21, 23).

Наконец, существуют прошения Иосифа Джугашвили об освобождении из-под стражи или ускорении хода дела, датированные 30 октября и 23 ноября 1902 г. В обоих он ссылается на кашель и развивающуюся в тюрьме чахотку, причем тон второго прошения нарочито подобострастный: в коротком тексте дважды повторено словосочетание «нижайшее прошение», арестант «умоляет» не оставить его без внимания и ссылается на бедственное положение матери (см. док. 13, 14). Та со своей стороны 19 января тоже обратилась с прошением об освобождении сына (см. док. 15).

Прошения И. Джугашвили вкупе с ходатайствами его товарищей, сидевших в тифлисском тюремном замке (см. гл. 5), показывают, что эти кавказские молодые люди лишь частично восприняли суровую корпоративную этику, выработанную участниками русского революционного движения еще со времен народовольцев. Ее нормы не допускали никакого сотрудничества с властью или следствием, подача прошений о помиловании и вообще каких-либо прошений к властям расценивалась как поступок недостойный, как моральное падение. Молодые грузинские социал-демократы смотрели на вещи проще и считали вполне уместным вести с представителями власти лукавые игры.

Стоит ли серьезно относиться к заявлению в прошении Джугашвили, что у него в тюрьме начиналась чахотка, или это был лишь предлог для хлопот о смягчении меры пресечения? А. В.Островский обнаружил свидетельства, что весной 1903 г. Джугашвили и Канделаки провели какое-то время в тюремной больнице, но это может равным образом объясняться как болезнью, так и знакомством с врачом[403]. Летом 1910 г., находясь в Бакинской тюрьме, он пытался воспользоваться поддельным врачебным свидетельством о том, что страдает тяжелой формой туберкулеза (см. гл. 18, док. 50). Вероятнее всего, в 1903 г. происходило нечто подобное.

Между тем ротмистр Лавров был настолько уверен, что Джугашвили на воле и возглавляет батумское подполье, что 24 апреля 1903 г. отослал подполковнику Шабельскому предписание об аресте его в числе других активистов (см. док. 19). И получил не лишенный ехидства ответ, что «Иосиф Джугашвили уже год как содержится в тюрьме (ныне в Кутаисской)» (см. док. 20).

При всей нелепости этой ситуации неосведомленность ротмистра Лаврова легко объясняется обстоятельствами внутриведомственного характера. Он мог получить ложную или очень неточную информацию от агентов. Нужно также учесть интриги в стенах Тифлисского ГЖУ и позицию его начальника генерала Дебиля. Во-первых, очевидно, что обмен информацией между соседними районами – Тифлисским и Кутаисским ГЖУ – был налажен из рук вон плохо. А. В. Островский обратил внимание на несколько очевидных случаев, когда генерал Дебиль почему-то не сообщил в Батум об имевшихся в его распоряжении данных, касающихся Джугашвили[404], в этом же ряду и неосведомленность Лаврова о ситуации в Батуме. Это могло происходить и непреднамеренно, вследствие банальной нерадивости.

А вот интриги Дебиля против Лаврова и вновь образованного в Тифлисе розыскного отделения были совершенно сознательными. Генерал был уязвлен созданием розыскного отделения и передачей полномочий по политическому сыску своему бывшему подчиненному. Он не случайно в августе 1902 г. так подчеркнуто расхваливал своего подчиненного ротмистра Засыпкина, это было сделано в пику В. Н. Лаврову. 30 ноября 1902 г. в обстоятельном донесении директору Департамента полиции Лавров жаловался на действия генерала Дебиля (см. док. 16). Лавров подавал ситуацию как попытки со стороны Дебиля подорвать авторитет отделения в глазах тифлисской публики. Из сказанного несложно заключить, что розыскное отделение просто не получило никаких сведений от Тифлисского ГЖУ относительно батумского расследования (вероятно, и многого другого тоже). Генерал Дебиль затеял тривиальную интригу, скрывая от Лаврова необходимую информацию, чтобы тот выглядел провалившим работу.

Лавров в бытность помощником Дебиля сам начинал следствие по Тифлисскому кружку РСДРП, но затем оно было передано Засыпкину. Таким образом, Лавров не располагал имевшейся в Тифлисском ГЖУ информацией о расследовании в Батуме, не знал о том, что Джугашвили в тюрьме, и как только получил агентурные данные о его влиянии в батумской социал-демократической организации, честно передал их подполковнику Шабельскому. Агенты или преувеличили роль Джугашвили, превратив его в деспота батумских социал-демократов, или же преподнесли Лаврову сведения годичной давности.

Кутаисская тюрьма, куда Иосифа Джугашвили вместе с группой бакинских политических арестантов перевели 19 апреля (см. док. 22), «была известна своим тяжелым режимом» (см. док. 25). Особенно, наверное, по контрасту с батумской. Здесь уже не могло быть никаких связей Сосо с партийным подпольем на воле, ведь Кутаис был новым для него городом, он никого там не знал. Рассказы о его нахождении в кутаисской тюрьме, как обычно для его биографии, представляют собой сложную смесь реальных воспоминаний с конструированием образа вождя, героя-революционера в тюрьме. К последнему следует смело отнести пассажи наподобие следующего: «Сталина характеризовал практический оптимизм, сдержанная веселость, революционная активность и стальная вера в победу рабочей революции. […] Он беспрерывно думал о руководстве массами при посредстве революционной с.-д. организации»[405].

А вот описание костюма и внешнего вида Сосо, данное тем же мемуаристом П.Д. Сакварелидзе, кажется заслуживающим доверия (см. док. 24).

Сакварелидзе и В. Чхаидзе сообщают, что И. Джугашвили был организатором протеста заключенных Кутаисской тюрьмы: они отказывались от пищи, колотили в двери и добились удовлетворения части своих требований (см. док. 24, 25). Полицейские документы, которые бы подтверждали этот эпизод, не известны, но ничего невероятного в нем нет, особенно если принять во внимание происходившее параллельно в тифлисском тюремном замке. Между прочим, в отличие от своих тифлисских товарищей Иосиф Джугашвили лично вроде бы не был замечен ни в каких буйных выходках. Видимо, уже в ту пору он предпочитал роль организатора-подстрекателя. Откровенно враждебный к нему Г. Уратадзе, познакомившийся с ним тогда же в Кутаисской тюрьме, подчеркивал его неизменное спокойствие, невозмутимость, «ледяной характер» (см. док. 27).

Годы спустя сам Сталин помянул досуги в Кутаисской тюрьме. Осенью 1946 г. во время отдыха на озере Рица он пригласил к себе нескольких грузинских деятелей, в том числе известного тбилисского артиста А.А. Васадзе. Васадзе, гуриец по происхождению, вспоминал, что за столом Сталин предложил ему спеть гурийскую народную песню и сам стал подпевать, причем продемонстрировал знание редких вариантов напева. На вопрос удивленного артиста Сталин рассказал, что его сокамерниками в Кутаисской тюрьме были имеретинцы, мегрелы и гурийцы, «свободного времени было предостаточно, так что при желании там не только пению можно было обучиться»[406].

Тем временем дознание было давно завершено и дело передвигалось по инстанциям. 12 октября 1902 г. было составлено заключение помощника прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского, затем заключение самого прокурора (сохранившийся его экземпляр не имеет даты), которое в марте было рассмотрено в Петербурге. 7 марта 1903 г. министр юстиции Н. В. Муравьев отнесся к министру внутренних дел В.К. Плеве с предложением разрешить дело о Тифлисском кружке в административном порядке, с высылкой виновных в отдаленные губернии. Министр юстиции предлагал пятерых, в том числе Джугашвили, выслать в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции на три года, четверых в Вятскую губернию, четверых в Вологодскую губернию, еще 14 обвиняемых на год или два подчинить гласному надзору полиции в избранных местах жительства, за исключением столиц, университетских городов и нескольких губерний. Министр соглашался с предложением прокурора Тифлисской судебной палаты о прекращении уголовного преследования 11 лиц, среди них Давид Лордкипанидзе, Аммон Чхаидзе, Федор Шмыков, Георгий Ртвеладзе (он же Тхеладзе) и Константин Канделаки[407].

В сохранившихся в деле Департамента полиции черновых заметках одного из чиновников прослежены разные мнения относительно срока высылки Джугашвили: прокурор Судебной палаты предложил выслать его в Восточную Сибирь на два года, министр юстиции – на три года, Департамент полиции – предать суду или выслать административно на шесть лет. Однако в составленном в итоге 28 мая 1903 г. официальном ответе министру юстиции департамент в целом согласился с мнением министра юстиции[408]. 10 июля 1903 г. министр юстиции известил министра внутренних дел, что вердикт утвержден императором (см. док. 29). Таким образом, Иосиф Джугашвили подлежал административной высылке в Восточную Сибирь на три года.

Документы

Легенда:

Когда молодого Сталина впервые посадили в тюрьму за революционную деятельность, его отец Виссарион Джугашвили пришел к нему на свидание:

–Ты что, против царя пошел, да? Ты хочешь свергнуть Николая, да? – кричал он. – Ты что, хочешь на его место сесть, да?[409]

Чуев Ф. Молотов: Полудержавный властелин. М., 2000. С. 298.

№ 1

Ротмистр Г. Д. Джакели:

Постановление

1902 года апреля 9-го дня в гор. Батуме я, Отдельного корпуса жандармов ротмистр Джакели, рассмотрев настоящую переписку, нашел: 1) что пристав 4-го участка гор. Батума Чхиквадзе видел Иосифа Джугашвили в толпе у пересыльной части во время беспорядков 9 марта, а сам Джугашвили утверждает, что приехал в Батум позже 15 марта из Гори и в день же приезда в Батум поселился в квартире Константина Канделаки, 2) Из показаний же Канделаки усматривается, что Иосиф Джугашвили переехал в квартиру Канделаки на 7-й день после их первой встречи в гор. Батуме, 3) Сам Джугашвили не мог указать в своем показании на лиц, могущих установить его проживание в гор. Гори в дни уличных беспорядков в Батуме (8 и 9) марта, за исключением матери своей и 4) 8-го сего апреля при свидании арестантов с посетителями одним из арестантов были выброшены на тюремный двор 2 записки, из коих в одной автор записки просит неизвестного адресата повидаться в Гори со школьным учителем Сосо Иремашвили, сказать ему, что «Сосо Джугашвили арестован и просит его сейчас же сообщить об этом матери на тот конец, что если жандармы спросят ее: «Когда твой сын выехал из Гори», то сказала бы: все лето и зиму до 15 марта находился здесь» (в Гори); то же должны показать Сосо Иремашвили и мой дядя и тетка», а во второй записке автор просит какого-то Иллариона «если приехал посланный в Тифлис человек, то скажи, чтобы он привез Георгия Елисабедова и вместе с ним пусть направил бы дело»; причем из сопоставления содержания первой записки с показанием Джугашвили от 6-го сего апреля явствует, что автором этих писем является несомненно Джугашвили.

Все изложенное свидетельствует, что Иосиф Джугашвили играл видную роль в рабочих беспорядках в Батуме и что имеют отношения к этим беспорядкам также учитель Сосо Иремашвили и главным образом Георгий Елисабедов.

Постановление ротмистра Г. Д. Джакели, 9 апреля 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп.4. Д. 80. Л. 4-5 (копия, машинопись, сделана в феврале 1930 г.).

№ 2

Сталин:

[Илларион,] адрес в гор. Гори, Окопская церковь. Около церкви приходская школа и увидите учителя той школы Сосо Иремашвили, этому человеку скажите, что Сосо Джугашвили арестован и просит сейчас же известить его мать для того, чтобы когда жандармы спросят: «Когда твой сын выехал из Гори?» сказала: «Целое лето и зиму до 15 марта был здесь в Гори». То же покажут сам Сосо Иремашвили и мой дядя с женою.

Илларион, если посланный в Тифлис человек возвратился[410], то скажи, чтобы привез Георгия Елисабедова и вместе с ним повел бы дело (направил).

Две записки на грузинском языке, выброшенные 8 апреля 1902 г. на двор Батумской тюрьмы и перехваченные охраной. Написаны рукой И. Джугашвили, адресованы Иллариону Дарахвелидзе. (Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 29 апреля 1902 г., № 712)

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 48 об. – 49.

№ 3

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

При сличении почерка чрез экспертов учителей чистописания и рисования оказалось, что обе вышеуказанные записки писаны, несомненно, одним лицом и по почерку имеют сходство с почерком Иосифа Джугашвили, – но сказать с уверенностью, были ли означенные записки написаны Джугашвили, невозможно. […] Упоминаемый в записке Георгий Елисабедов заявил, что Иосифа Джугашвили он не знает, никогда о нем не слыхал и почему Джугашвили или кто-либо другой вызывает его из Тифлиса в Батум, где он никогда не был, не понимает […] А Иосиф Иремашвили удостоверил, что с названным Джугашвили он знаком с детства и учился вместе; перед выходом из семинарии Джугашвили говорил, что имеются рабочие кружки и что необходимо путем слова содействовать рабочему движению.

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, 12 октября 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 109-109 об.

№ 4

Ротмистр Г. Д. Джакели:

Прошу ваше превосходительство об уведомлении меня: […] 2) о допросе проживающих в гор. Гори мать Иосифа Джугашвили – Екатерины Глаховы Джугашвили, по профессии швейке, и дядя названного Джугашвили Георгия Геладзе (проживающего в г. Гори в Русис-Убанском участке, по профессии кирпичника) по следующим допросным пунктам: 1) Когда именно Иосиф Джугашвили выехал из г. Гори и с какой именно целью.

2) Если дня выезда не помнят, то через сколько дней отъезд Джугашвили состоялся после получения в Гори известий об уличных беспорядках 9 марта в г. Батуме, и 3) Выезжал ли Джугашвили часто из Гори в Батум и неизвестно ли им что-либо о батумских знакомствах Иосифа Джугашвили[411].

Отношение ротмистра Г. Д. Джакели начальнику Тифлисского ГЖУ, 8 апреля 1902 г., № 358

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 80. Л. 9-10 (копия, машинопись, сделана в феврале 1930 г.).

№ 5

Ротмистр Г. Д. Джакели:

Лит. А, секретно Уведомление о возбуждении дознания

1) Наименование дознания. Об Иосифе Виссарионове Джугашвили и Константине Ефимове Канделаки, обвиняемых в преступлении, предусмотренном 2 ч. 251 ст. Улож. о наказ.

2) Время возбуждения дознания 11 мая 1902 г.

3) Место возбуждения и производства гор. Батум

4) Кто производит дознание и кто наблюдающее за производством дознания лицо прокурорского надзора. Отдельного корпуса жандармов ротмистр Джакели под наблюдением товарища прокурора Кутаисского окр. суда К. В. Орловского.

5) Основания возбуждения дознания. Имеющиеся в переписке, производимой в порядке охраны, о забастовке рабочих на заводе Ротшильда, указания о том, что Джугашвили и Канделаки были главными руководителями и учителями батумских рабочих в их рабочем революционном движении, сопровождавшемся разбрасыванием прокламаций с воззванием к бунту и к низвержению правительства.

В.и.д. начальника Кутаисского Губернского жандармского управления в Батумском округе ротмистр Джакели

№ 482

12 мая 1902 г.

В Департамент Полиции

Уведомление о возбуждении дознания в отношении И.В.Джугашвили и К. Е. Канделаки, 12 мая 1902 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 9.

№ 6

Генерал-майор Е. П. Дебиль:

8 сего июля согласно отдельного требования моего в гор. Батум был допрошен обвиняемый Иосиф Виссарионов Джугашвили, давший полное отрицание своей вины (250 ст. Улож. о Наказ.). Названный Джугашвили по постановлению от 8 сего июля по основании 416 и последующих ст. Уст. Угол. Суд. заключен под стражу в Батумской тюрьме.

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 30 июля 1902 г., № 3945

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 136 об.

№ 7

Генерал-майор Е. П. Дебиль:

Допрошенный 4 сего августа дополнительно по отдельному требованию в гор. Батуме обвиняемый Иосиф Джугашвили не признал себя виновным в произнесении речей, направленных к возбуждению к неповиновению правительству и власти верховной.

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Е. П. Дебиля в Департамент полиции, 22 августа 1902 г., № 3945.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 138 об.

№ 8

Варлам Каландадзе:

В тюрьме мне впервые удалось познакомиться с товарищем Сталиным […] Когда меня ввели в камеру, в которой находился товарищ Сталин, он, после обычного приветствия, участливо заметил: «Ну, отдохни, должно быть устал от этих палачей». […]

В тюремной жизни он установил распорядок. Вставал рано утром, занимался гимнастикой, затем приступал к изучению немецкого языка и экономической литературы. Отдыха он не знал, но, казалось, ему неведома была и усталость. Любил он делиться с товарищами своими впечатлениями от прочитанных книг, критиковал их содержание, авторов.

В тюрьме товарищ Сталин организовал демонстрацию заключенных против экзарха Грузии, пожелавшего осмотреть батумскую гимназию и места заключения. В результате этой демонстрации тюремная администрация усилила репрессии в отношении арестованных.

Каландадзе В. Товарищ Сталин в батумской тюрьме //Батумская демонстрация 1902 года. С. 136.

№ 9

Сталин:

1902 года августа 8-го дня.

Я, нижеподписавшийся, даю сию расписку смотрителю Батумской городской тюрьмы в том, что присланные при отзыве помощника начальника Тифлисского губернского жандармского управления от 6 августа с.г. за №967, свидетельство о явке к исполнению воинской повинности за № 986, сего числа получил, в том и подписуюсь.

Иосиф Джугашвили

Расписку отобрал смотритель Батумской тюрьмы Абу[нрзб.]

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4329. Л. 1 (подпись – автограф).

№ 10

Генерал А. М. Стопчанский:

Прокурор Тифлисской судебной палаты отзывом от 4 сего сентября за № 1026 уведомил, что он соглашаясь с моим мнением о неимении оснований к дальнейшему содержанию под стражею обвиняемых Иосифа Джугашвили и Константина Канделаки по существу произведенного о них в гор. Батуме дознания. Но так как дознание это является лишь продолжением производившегося при Тифлисском губернском жандармском управлении дознания о так называемом Тифлисском кружке Российской социал-демократической рабочей партии, по каковому дознанию Иосиф Джугашвили является одним из главных виновных и подлежит безусловному содержанию под стражею, то названный Джугашвили в настоящее время не может быть освобожден из-под стражи.

Что же касается Константина Канделаки, то он теперь же подлежит освобождению из-под стражи, с отдачею его под особый надзор полиции.

Об этом имею честь донести Департаменту Полиции в дополнение к лит. В, представленной в Департамент Полиции помощником в Батумском округе 10 сего сентября за № 990.

Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 20 сентября 1902 г., № 2223

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 149-150.

№ 11

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

Пребывание Иосифа Джугашвили в гор. Батуме, куда он был, как видно из вышеизложенного, командирован центральным комитетом в целях революционной пропаганды, вызвало производство отдельного дознания помощником начальника Кутаисского губернского жандармского управления по Батумскому округу. Дознание это уже закончено и ввиду связи его с делом о «Тифлисском кружке Российской социал-демократической партии» направляется совместно с этим последним дознанием.

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, 12 октября 1902 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 107.

№ 12

Товарищ прокурора Тифлисской судебной палаты Е. Хлодовский:

Обвиняемые, не признавая себя виновными, объяснили: […]

4) Иосиф Джугашвили – что преступною деятельностью он никогда не занимался, на сходках рабочих никогда не участвовал и никаких речей, направленных к возбуждению неповиновения против верховной власти, не произносил. В Батум он действительно уезжал в конце января или в начале февраля, но исключительно по своим частным делам, – и притом уехал туда не из Тифлиса, а из Баку, останавливаясь проездом в Тифлисе лишь на короткое время до отхода поезда.

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, 12 октября 1902 г.

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 97 об.

№ 13

Сталин:

Содержащегося под стражею в Батумской городской тюрьме Иосифа Виссариновича Джугашвили

Прошение.

Имея в себе предрасположение к легочной чахотке и видя, как здоровье мое день за днем ухудшается – осмеливаюсь покорнейше просить Канцелярию Его Сиятельства не оставить меня без внимания и освободить меня, по крайней мере, хоть ускорить ход дела.

Проситель Иосиф Джугашвили

1902 г. 30 октября

Прошение И. Джугашвили на имя главноуправляющего гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицына[412]

РГАСПИ. Ф. 558. Оп 4. Д. 619. Л. 172.

Опубликовано: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? Фото 15 (фотография).

№ 14

Сталин:

Содержащегося под стражей в Батумской городской тюрьме Иосифа Виссарионовича Джугашвили Нижайшее прошение.

Все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже 12 лет и видящей во мне единственную опору в жизни – заставляет меня второй раз обратиться к Канцелярии Главноначальствующего с нижайшей просьбой освобождения из-под ареста под надзор полиции. Умоляю Канцелярию Главноначальствующего не оставить меня без внимания и ответить на мое прошение.

Проситель Иосиф Джугашвили 1902 г. 23 ноября

Прошение И. Джугашвили на имя главноуправляющего гражданской частью на Кавказе кн. Г. С. Голицына[413]

РГАСПИ. Ф. 558. Оп 4. Д. 619. Л. 173.

Опубликовано: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 197. Фото 16 (фотография).

№ 15

Екатерина Джугашвили:

Его высокопревосходительству господину и. д. Главноначальствующего гражданскою частью на Кавказе

Горийской жительницы Кекелы Георгиевны Джугашвили Прошение

Во время батумских беспорядков весною прошлого года был задержан, по случайному недоразумению, сын мой Иосиф Бессарионов Джугашвили, который, зарабатывая себе и матери пропитание, не имел времени и возможности участвовать в каких-либо заговорах и беспорядках.

Уверенность в его невиновности придает мне смелость всепокорнейше просить ваше высокопревосходительство вернуть мне последнюю надежду на жизнь и приказать освободить единственного моего сына из-под ареста, отдав под надзор родительский или полиции, назначив ему место жительство в г. Гори.

(подпись по-грузински)

19 января 1903 г. г. Гори[414]

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 177 (подлинник).

№ 16

Ротмистр В. Н. Лавров:

Генерал-майор Дебиль в разных происшествиях всегда усматривает больше, чем они содержат в себе в действительности, уголовные случаи нередко связывает с политическим движением и слухам придает значение фактов, результатом чего являлась излишняя тревога администрации, охрана города разъездами и нарядами от войск, без основательного к тому повода, и возбуждение под прикрытием власти главноначальствующего разного рода дел, весьма громких вначале и совершенно расплывавшихся в конце […]

Приведенными фактами я не имею в виду сказать, что в Закавказье все обстоит благополучно, наоборот, я полагаю, что положение дел здесь весьма серьезное, но думаю, что чем серьезней положение, тем серьезней должно быть и отношение к нему: подведение всех происшествий без разбора к одной категории явлений чрезвычайных, действия ощупью, на всякий случай, суетливость и массовые аресты случайных лиц – несомненно, только тревожат население и ухудшают положение.

Учреждение розыскного отделения создало препятствие такого рода действиям и потому конечно оно не может быть приятно. Лично против меня генерал-майор Дебиль сказать нечего не может уже потому, что еще так недавно всем меня хвалил; поэтому он принял такую систему: сохранив ко мне по-прежнему вполне доброе отношение и даже оказывая мне особое внимание, он в то же время старается всюду шутками, намеками, двусмыслиями вселить недоверие к самому отделению и вместе с тем несколько терроризировать администрацию путем усиления значения происходящих событий. Все, что говорит генерал-майор Дебиль относительно политического движения в крае, в общем, по своей основной мысли, сводится к тому, что положение дел все ухудшается, что он это предвидел и конечно сумел бы справиться, но теперь он ничего не знает, лишен власти, а потому уже и не может ручаться за то, что будет, что розыскное отделение не обнаруживает никакой деятельности и учреждению этому по его малочисленному составу даже не под силу такая задача, что система, принятая Департаментом Полиции, пагубна, в особенности для Кавказа, и прочее. […]

Поэтому серьезность задачи политического розыска, я полагаю, здесь больше, чем где-либо, состоит в том, чтобы давать возможно правильную оценку событиям по их причине и значению, чтобы не разбрасываться по пустякам, не гоняться за мелкими происшествиями на тот случай, не будет ли там политической подкладки, чтобы не вкладывать политических идей туда, где их нет, а разобраться в этом смешанном движении и дать полное агентурное освещение социально-революционному и национальным центрам и их корням в населении, и тогда уже – бить по последним; до тех же пор всегда будет возможно возникновение частных беспорядков и необходимо лишь путем частичных ликвидаций сдерживать движение там, где оно, видимо, особенно сплотилось.

Из донесения начальника Тифлисского розыскного отделения ротмистра В. Н. Лаврова директору Департамента полиции А. А. Лопухину, 30 ноября 1902 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 825. Ч. 16. Л. 34-36 об.

№ 17

Ротмистр В. Н. Лавров:

Агентурою по городу Тифлису в настоящее время указаны следующие лица, как активные интеллигентные силы местной организации, имеющей, по-видимому, социально-революционный характер [Семен Джепаридзе, В. С. Бакурадзе, С. Г. Торошелидзе, Г. Долидзе, Л. Бахтадзе, И. Имидашвили и др.]

Через перечисленных лиц, между прочим, выяснилось, что в Батуме во главе организации находится состоящий под особым надзором полиции Иосиф Джугашвили; деспотизм Джугашвили многих наконец возмутил и в организации произошел раскол, ввиду чего в текущем месяце в г. Батум ездил состоящий под особым надзором Джибладзе, коему и удалось примирить враждовавших и уладить все недоразумения.

Из донесения начальника Тифлисского розыскного отделения ротмистра В. Н. Лаврова директору Департамента полиции А. А. Лопухину, 29 января 1903 г., № 60

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «В». Л. 26-27.

Опубликовано: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 197.

№ 18

Ротмистр В. Н. Лавров:

Во главе Батумского комитета социал-демократической партии стоят: находящийся под особым надзором полиции врач Александр Шатилов, находящийся под особым надзором полиции Иосиф Джугашвили, известный под кличкой «Чопур», и некий грузин из окрестностей Казбека по кличке «Мохеви», что означает «человек из ущелья». По некоторым данным нужно полагать, что «Мохеви» есть ни кто иной, как разыскиваемый по Тифлису Давид Харташвили.

Раскол, начавшийся было в означенном комитете, о чем упоминается в донесении моем от 29 минувшего января за № 60, произошел вследствие пререканий между так называемыми «старыми социалистами», представителем коих является в Батуме Александр Шатилов (в Тифлисе его поддерживали братья Семен и Прокопий Джугели), и «новыми», упомянутыми выше Иосифом Джугашвили и «Мохеви».

Донесение начальника Тифлисского розыскного отделения ротмистра В. Н. Лаврова директору Департамента полиции А.А. Лопухину, 9 февраля 1903 г., № 85

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «В». Л. 28.

Опубликовано: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина?

С. 198 (текст передан неточно).

№ 19

Ротмистр В. Н. Лавров:

Милостивый государь Сергей Петрович,

Имею честь уведомить ваше высокоблагородие, что в данное время я приехать в г. Батум не могу, а между тем ввиду предстоящей демонстрации в некоторых городах Закавказья и в том числе в Батуме, представляется необходимым изъять всех известных активных руководителей движения, как из интеллигенции, так и из числа рабочих.

Вследствие сего имею честь почтительнейше просить вас о производстве ликвидации по вашему усмотрению, при этом покорнейше прошу не отказать лишь в том, чтобы 1) таковая была бы произведена не позже вечера 26-го сего апреля […]

Со своей стороны, я имею честь просить о производстве обыска у врача Александра Шатилова, поступив с ним по результатам такового, и о безусловном аресте, независимо от результата обыска, состоящего под особым надзором полиции Иосифа Джугашвили и Давида Харташвили (служил ранее в Тифлисе на Кахетинской дороге машинистом на паровых укатывателях дороги, а ныне по сведениям находится в г. Батуме; разыскивается по Тифлисскому дознанию).

Отношение начальника Тифлисского РО ротмистра В. Н. Лаврова помощнику начальника Кутаисского ГЖУ в Батумском округе Шабельскому, 24 апреля 1903 г., № 270

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 825. Ч. 16. Л. 60-60 об.

№ 20

Генерал А. М.Стопчанский:

Ввиду мало ожидаемого успеха от результатов ликвидации, он, подполковник Шабельский, не мог произвести таковую 26 апреля вечером, а произвел лишь два обыска 27 апреля: один по требованию ротмистра Лаврова у врача Шатилова, а другой у учительницы воскресной школы Евгении Станиславовны Согоровой. Она обыска оказались безрезультатными […]

Об этих своих действиях он, подполковник Шабельский, сообщил ротмистру Лаврову 28 апреля за №572, присовокупив, что Иосиф Джугашвили уже год как содержится в тюрьме (ныне в Кутаисской), а Харташвили и Давидов до сих пор на жительстве в гор. Батуме не обнаружены.

Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора А. М. Стопчанского в Департамент полиции, 5 мая 1903 г., № 1261

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 152-153 об. (подлинник).

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 87. Л. 2-3 (фотокопия машинописной копии советского времени).

№ 21

Наталья Киртадзе-Сихарулидзе:

Весной 1903 г. я […] была арестована и препровождена в батумскую тюрьму, в которую был заключен товарищ Сталин.

Здесь я с ним познакомилась.

Вышло это так. Однажды ко мне подошел незнакомый арестант и сказал: «Товарищ Сосо просит вас взглянуть наверх, в окно». У меня мелькнула мысль: «А что если этот парень шпик?» И я ответила ему, что никакого Сосо я не знаю.

Но через некоторое время товарищ Сталин сам заглянул в наше окно и спросил: «Скучаете, товарищи?» […]

Как-то раз, когда нас вывели на прогулку, я остановилась у окна камеры, в которой сидел товарищ Сталин, и попыталась с ним заговорить. Сопровождавший нас надзиратель ударил меня за это ножнами шашки. Этот поступок тюремщика сильно возмутил товарища Сталина, и он потребовал от тюремной администрации увольнения надзирателя.

Киртадзе-СихарулидзеН. Из воспоминаний о вожде //Батумская демонстрация 1902 года. С. 86, 88.

№ 22

Полицмейстер города Батума:

Имею честь донести вашему превосходительству, что содержавшиеся в батумской тюрьме и числящиеся: 1) Иосиф Джугашвили – за министерством внутренних дел, и 2-й Самсон Хомерики – за канцелярией г. главноначальствующего гражданскою частию на Кавказе, переведены в Кутаисскую тюрьму, куда и отправлены этапом 19-го сего апреля.

Рапорт батумского полицмейстера кутаисскому военному губернатору А. А. Смагину, 22 апреля 1903 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 86. Л. 1 (светокопия).

№ 23

Наталья Киртадзе-Сихарулидзе:

21 апреля 1903 г. всех политических заключенных вызвали в тюремную контору для отправки в кутаисскую тюрьму. Офицер, начальник караула, стал надевать нам на руки кандалы. Товарищ Сталин резко ему заметил: «Мы не воры, чтоб нам сковывать руки». Офицер снял с нас кандалы, и мы со своими пожитками вышли на улицу.

Здесь товарищ Сталин предъявил новое требование: для вещей нанять подводу, а для меня, женщины, фаэтон. Сначала нам в этом отказали. Но когда мы шумно начали протестовать, требование наше было удовлетворено.

23 апреля нас привезли в Кутаиси. На вокзале, выходя из вагона, товарищ Сталин крикнул: «Пропустите Наташу вперед, пусть видят все, что и женщины борются против этих собак!»

Меня пропустили вперед.

В кутаисской тюрьме меня поместили в отдельной камере. Одолела тоска, неизвестность, и я стала плакать. Это стало известно товарищу Сталину, и он сейчас же прислал мне записку: «Что означают, орлица, твои слезы? Неужели тюрьма надломила тебя?»

Киртадзе-СихарулидзеН. Из воспоминаний о вожде //Батумская демонстрация 1902 года. С. 88.

№ 24

Сакварелидзе П. Д.:

Тюрьма была переполнена. В ней, главным образом, находились рабочие из Батума, Чиатуры, Шорапани, гурийские крестьяне, интеллигенты, студенты, даже гимназисты; многих уже я не припомню. […]

Вся молодежь в тюрьме говорила о Сосо Джугашвили. Все знали, что Джугашвили основал в Батуме крепко спаянную социалистическую организацию, объединил батумских рабочих и вывел их на демонстрацию и борьбу. […] Из лагеря его противников (возглавляемого, главным образом, И. Мегрелидзе) про Сосо говорили: разрушил нашу организацию, внес в рабочих раскол, не спрося и не выждав нас, невовремя организовал выступление, демонстрация вызвала жертвы, обошел наших руководящих батумских товарищей, демагогически ворвался на заводы, обманным путем привлек пролетариат на свою сторону и т. д. и т. п. […]

Сталин среди товарищей держался крайне просто. Он обладал таким качеством, благодаря которому ему легко удавалось личное сближение с революционными работниками. Во время прогулок его всегда окружали батумские рабочие, которые были арестованы вместе с ним за батумское дело и которых в особенности привлекал к себе Сталин, его логика, манера спорить, сила воли, характера. На личную свою жизнь он мало обращал внимания. Одевался просто. Во время прогулок он ходил, большей частью, загнув чусты, под низ носил блузу, пиджак он носил, продев руку лишь через один рукав (левый); имел привычку носить на голове башлык из тонкой черной материи. […]

Сталин прямо или косвенно (путем переписки) устанавливал связь со всеми почти камерами политических, во всем корпусе. (Тюрьма была двухэтажная. Сталин сидел в нижнем этаже, в секрете, против так называемых церковных камер) и тем самым ставил в сферу своего влияния большую часть политических, организационно оформлял с ними отношения. Скорее и находчивее всех устанавливал он связь с вновь приведенными в тюрьму политическими заключенными. Форма письменного обращения к вновь приведенным обычно была такая: земляки, или товарищи, кто вы такие, откуда доставили, почему арестовали и т. д. Ко всему этому добавлялись практические, предостерегающие слова о том, как надо было держаться в тюрьме, какие взаимоотношения установить с администрацией, с прокуратурой (либо с жандармерией), как держаться, как отвечать во время допросов, что делать в тюрьме и т. д. и т. д.

Сосо отличался основательным знанием экономической и социалистической литературы. Он был уже вполне сложившийся, образованный ортодоксальный марксист. В совершенстве знал политику и тактику «Искры». Изучал немецкий язык, хорошо знал русскую и грузинскую литературу. Свободно приводил, цитировал целые места из сочинений Рылеева, Пушкина, Некрасова, Чавчавадзе, Бараташвили. Не разделял одностороннего выступления «Квали» против И.Чавчавадзе («Пресса» Жордания) и требовал разбора и художественных его произведений, которые он высоко ценил. Он много читал.

В то же время он вел непрерывную пропаганду среди политических, объяснял им нелегальную литературу и легально выпущенные интересные книги, устраивал «секретные» беседы по вопросам политической экономии и социал-демократии.

В Кутаисской же тюрьме принял руководящее участие в демонстрации-голодовке, объявленной политическими заключенными; это был протест в ответ администрации, ухудшившей положение заключенных (сокращение времени прогулок, непредъявление обвинения и т.д.). Бастующие не принимали пищу и питье, били разными предметами в закрытые двери камер, кричали, требовали к себе прокурора и губернатора для предъявления им своих требований. Этот сильный протест имел положительный результат для улучшения положения заключенных.

Воспоминания Сакварелидзе П.Д., перевод с грузинского, опубликовано в грузинской газете «Коммунист» 18 мая 1935 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 303_307 (рукопись перевода).

№ 25

Варден Чхаидзе:

Товарища Сосо перевели в кутаисскую тюрьму в конце апреля 1903 г. Вместе с ним перевели также Каландадзе, Джохадзе, Томарадзе и др. Мы встретились друг с другом, как после долгой разлуки.

Товарища Сосо посадили в так называемую «церковную камеру», находившуюся во втором этаже тюрьмы. Вскоре нам удалось установить с ним связь. […]

Товарищ Сосо в тюрьме вел беспрерывную работу с заключенными. Он проводил чтение газет, книг и журналов, вел беседы с заключенными. Тюрьма стала чем-то вроде университета.

В это время кутаисская тюрьма была известна своим тяжелым режимом. Мы томились в тюрьме уже более года, а дело наше никак не разрешалось.

Видя такие порядки в тюрьме, товарищ Сосо как-то предложил нам: «Потребуем, чтобы немедленно было решено дело гурийских товарищей. Потребуем также вежливого обращения с заключенными, продления времени прогулок, беспрепятственной доставки газет и журналов и совместного помещения политических заключенных».

Эти требования администрация, конечно, не собиралась выполнять, хотя перепуганный начальник тюрьмы побежал к губернатору и сообщил ему обо всем этом.

Тогда 28 июля в 9 часов утра по указанию товарища Сосо поднялась вся тюрьма как один человек. Заключенные стали неистово стучать в двери камер. Стоял такой гул, что он был слышен за пределами тюремных стен.

В тюрьму прибыл генерал-губернатор. Он потребовал от нас «успокоиться», пообещал удовлетворить наши требования.

Действительно, вечером в тюрьму прибыл прокурор и объявил нам, что следствие о гурийцах закончено и что по этому делу из Петербурга получен приговор.

Были выполнены и другие наши требования. Так, в тот же вечер всех политзаключенных перевели в одну большую камеру.

Чхаидзе В. Учитель и друг гурийских крестьян // Батумская демонстрация 1902 года. С. 96-98.

№ 26

Дзуку Лолуа:

Товарищ Сосо не любил обращаться к товарищам на «вы». Он говорил: «Когда царские слуги отправляют человека на виселицу, то они его провожают именно с такими словами, они с ним говорят на «вы»: пожалуйста, входите на эшафот, садитесь и т. д.»

Лолуа Д. Сталин в кутаисской тюрьме // Батумская демонстрация 1902 года. С. 137.

№ 27

Георгий Уратадзе:

Кобу (Сталина) я видел первый раз в жизни и не подозревал даже о его существовании. На вид он был невзрачный, оспой изрытое лицо делало его вид не особенно опрятным. Здесь же должен заметить, что все портреты, которые я видел после того, как он стал диктатором, абсолютно не похожи на того Кобу, которого я видел в тюрьме первый раз, и ни на того Сталина, которого я знал в продолжении многих лет потом. В тюрьме он носил бороду, длинные волосы, причесанные назад. Походка вкрадчивая, маленькими шагами. Он никогда не смеялся полным открытым ртом, а улыбался только. И размер улыбки зависел от размера эмоции, вызванной в нем тем или иным происшествием, но его улыбка никогда не превращалась в открытый смех полным ртом. Был совершенно невозмутим. Мы прожили вместе в кутаисской тюрьме более чем полгода, и я ни разу не видел его, чтобы он возмущался, выходил из себя, сердился, кричал, ругался, словом, проявлял себя в ином аспекте, чем в совершенном спокойствии. И голос его в точности соответствовал его «ледяному характеру», каким его считали близко его знавшие.

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 66.

№ 28

Прокурор Тифлисской судебной палаты:

Показания свидетелей […] во многом подтверждаются другими, не подлежащими сомнению, данными, а именно: а) обнаружением у многих обвиняемых значительного количества нелегальных произведений […] б) нахождением у некоторых рабочих отчетов тайной рабочей кассы за некоторые отдельные месяцы, из каковых усматривается, что в обороте находилось ежемесячно до 2000 руб. денег, собираемых с рабочих при выдаче им заработной платы, и что из этих денег расход производился на выдачу пособий арестованным в тюрьмах, их семействам и освобожденным из-под стражи […]

Во главе Тифлисского кружка Российской социал-демократической рабочей партии стоял центральный комитет, руководивший всем рабочим движением среди железнодорожных рабочих и состоявший из избранных в заседании собрания 11 ноября 1901 года председателя Василия Цабадзе, членов из интеллигентов Георгия Караджева, Иосифа Джугашвили, Калистрата Гогуа и из рабочих Захария Чадрашвили и Аракела Окуашвили, а также кандидатов Георгия Чхеидзе, Михаила Гурешидзе, Поликарпа Мачарадзе и Иустина Водочкария; из них Джугашвили в конце 1901 г. в целях революционной пропаганды командирован был в гор. Батум и вместо него избран был в составе комитета членов Севериан Джугели. Таким образом, во главе железнодорожного рабочего движения стояли исключительно одни грузины, что объясняется тем, что и самое движение это было предпринято рабочими-грузинами с присоединением к ним лишь нескольких русских рабочих и армян. Деятельность центрального комитета выражалась в периодическом назначении заседаний и устройстве рабочих сходок в разных частях города, в устройстве для борьбы с капиталом и самодержавием тайной рабочей кассы и сборе денег в фонде этой кассы, в публичном произнесении речей и распространении революционных произведений, направленных к тому, чтобы убедить рабочих всех национальностей соединиться и поднять знамя борьбы не только за улучшение своего положения, но и для достижения политической свободы, равноправия и уничтожения верховной самодержавной власти. Особенно деятельными на этом поприще были члены комитета Караджев и Джугашвили, которые руководили всегда собраниями и в речах своих старались внушать рабочим идею о том, что они должны быть не только сознательными рабочими, добивающимися улучшения своего положения, но и революционерами, стремящимися к уничтожению самодержавной власти и учреждению конституции; такие же революционные идеи старался внушать и Калистарт Гогуа, а прочие члены комитета, Цабадзе и Севериан Джугели поддерживали означенных лиц в этом направлении […]

Обращаясь затем к рассмотрению вопроса о виновности каждого обвиняемого в отдельности, оказывается следующее:

[…] 3) Иосиф Джугашвили, преступная деятельность которого разобрана выше, по показаниям Старостенко, Семенова и Никанорова, бывал на сходках и собраниях, по заверению Старостенко, был избран в качестве интеллигента членом центрального комитета и затем в целях революционной пропаганды был командирован в Батум, причем это последнее обстоятельство подтверждается тем, что он в ночь на 6 апреля 1902 года был задержан в Батуме, где по поводу его преступной деятельности возбуждено было особое дознание; по показаниям Старостенко и Никанорова, Джугашвили произносил в собраниях речи, стараясь возбудить в рабочих недовольство существующим образом правления и побудить их к борьбе с самодержавием, и наконец, как говорит Старостенко, предположено было послать ему в Батум нелегальную литературу для распространения. Что же касается проявления преступной деятельности Джугашвили в г. Батуми, то хотя в этом отношении в произведенном помощником начальника Кутаисского Губернского Жандармского Управления по Батумскому округу дознании имеются некоторые указания на то, что Иосиф Джугашвили был причастен к рабочему движению, возбуждал рабочие беспорядки, устраивал сходки и разбрасывал противоправительственные воззвания, но все эти указания лишь вероятны и допустимы; никаких же точных и определенных фактов по сему предмету дознанием не установлено, и указание на участие Джугашвили на сходках и на распространение им по г. Батуму революционных воззваний основывается единственно на предположениях, слухах или возбуждающих сомнение в достоверности подслушанных отрывочных разговорах. При таком положении дела характер деятельности Иосифа Джугашвили за время пребывания его в Батуме надлежит считать невыясненным […]

Вследствие сего по настоящему делу обвиняются:

1) Василий Цабадзе, Георгий Караджев, Иосиф Джугашвили, Калистрат Гогуа, Севериан Джугели, Захар Чадрашвили, Аракел Окуашвили, Георгий Чхеидзе, Михаил Гурешидзе, Поликарп Мачарадзе, Ясон Мегрелидзе, Анна Краснова, Владимир Иашвили, Петр Скоробогатько, Яков Кочетков, Николай Ериков, Ираклий Цуладзе, Георгий Нинуашвили, Ованес Унанов, Кирилл Кахетелидзе, Георгий Лелашвли, Алексей Закомолкин, Косьма (Константин) Долидзе, Леонтий Золотарев, Вацлав Пулавский и Иустин Водочкария в принадлежности в период времени с осени 1901 года по февраль 1902 г. к тайному преступному сообществу, именовавшемуся «Тифлисским кружком Российской социал-демократической рабочей партии» и имевшему целью своей преступной деятельности достижение хотя бы в отдаленном будущем изменения монархического образа правления в России, ниспровержения верховной самодержавной власти и учреждение демократической конституции, причем из них Цабадзе, Караджев, Джугашвили, Гогуа, Чадрашвили и Окуашвили входили в состав центрального комитета, стоявшего во главе означенного сообщества, т. е. в преступлении, предусмотренном 2 ч. 250 ст. Улож. о наказ.

2) Кроме того, из них Караджев, Джугашвили, Гогуа, Мегрелидзе и Краснова – в произнесении публично на сходках или собраниях рабочих речей, направленных к возбуждению неповиновения верховной власти и достижении намеченных означенным сообществом преступных целей, а Чадрашвили, Георгий Чхеидзе, Окуашвили, Скоробогатько, Кочетков, Мачарадзе, Пулавский, Золотарев, Ериков, Лелашвили и Косьма Долидзе, равно как Георгий Арабелидзе – в злонамеренном распространении с тою же преступною целью противоправительственных революционного содержания воззваний и иных сочинений, т. е. в преступлении, предусмотренном 2 ч. 251 ст. Улож. о нак.

Из заключения прокурора Тифлисской судебной палаты по делу Тифлисского социал-демократического рабочего кружка. В подлиннике дата составления заключения не проставлена

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 139. Д5. 1903. Д. 521. Ч. 1. Л. 1-4 об., 12 об. – 13.

№ 29

Министр юстиции Н. В. Муравьев:

Государь император, по всеподданнейшему докладу моему обстоятельств дела о крестьянине Василии Цабадзе и других, обвиняемых в государственном преступлении, в 9 день июля 1903 года высочайше повелеть соизволил разрешить настоящее дознание административным порядком с тем, чтобы:

1) Выслать под гласный надзор полиции на три года: а) в Восточную Сибирь Василия Цабадзе, Георгия Караджева, Захария Чодришвили, Георгия Чхеидзе, Каллистрата Гогуа, Иосифа Джугашвили, Аракела Окуашвили, Михаила Гурешидзе, Поликарпа Мачарадзе, Севериана Джугели и Ясона Мегрелидзе, б) В Архангельскую губернию Якова Кочеткова, Георгия Лелашвили, Леонтия Золотарева, Николая Ерикова, Ованеса Унанова, он же Унаньянц, Кирилла Кахетелидзе, Владимира Иашвили, Георгия Арабелидзе и Вацлава Пулавского и в) в Вологодскую губернию Анну Краснову […]

Из отношения Временной канцелярии Министерства юстиции министру внутренних дел В. К. Плеве, 10 июля 1903 г., № 417

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 188.

Глава 7. Первая ссылка. Иркутская губерния, ноябрь-декабрь 1903 года

Первая ссылка была кратким, слабо освещенным источниками, зато насыщенным темными слухами периодом жизни Иосифа Джугашвили. В сущности, непонятно, когда именно его отправили в Восточную Сибирь, а также обстоятельства, при которых он бежал, и это рождало подозрения, возникшие, как можно предполагать, вскоре после описываемых событий, циркулировавшие в Грузии в 1920-х гг. и затем наполнившие эмигрантские антисталинские издания.

Вердикт по делу Джугашвили был утвержден Николаем II в июле 1903 г. 17 августа Главное тюремное управление Министерства юстиции известило об этом батумского военного губернатора, предписав отправить Джугашвили с «очередной арестантской партией» в ведение иркутского военного генерал-губернатора через Новороссийск, Ростов, Царицын и Самару.[415] Маршрут, очевидно, предполагал погрузку партии на пароход. Здесь нужно заметить, что приговоренным тифлисским социал-демократам повезло в самом буквальном смысле слова: как раз в июле 1903 г. полностью, по всей длине заработала Транссибирская железная дорога (не было только еще железнодорожных путей по берегу Байкала, но через озеро поезда перевозили на пароме). Это означало, что отныне ссылаемые в Сибирь были избавлены от прежних тягостных и долгих способов путешествия по этапу, теперь их с парохода пересаживали на поезд. Любой арестантский вагон был, конечно же, лучше пешего этапа и лучше конных повозок, которые помимо прочего были весьма дороги, а ведь ни у Сосо Джугашвили, ни у его сотоварищей денег не водилось.

В июле утвержденный приговор по делу о Тифлисском кружке отослали из Министерства юстиции в Канцелярию главноначальствующего гражданской частью на Кавказе, а оттуда в Тифлисское ГЖУ. Там, как показал А. В. Островский, случилось очередное курьезное недоразумение: Иосифа Джугашвили и Аракела Окуашвили тифлисские жандармы потеряли. Последовала переписка между местным жандармским управлением, полицмейстером, начальством Метехского замка, наконец, вспомнили, что Джугашвили должен быть в Батумской тюрьме. Тем временем батумский военный губернатор, получив упомянутое выше предписание Главного тюремного управления, сделал соответствующее распоряжение начальнику батумского тюремного замка; после еще одной заминки, вызванной перепиской о том, что на самом деле Джугашвили находится не в Батумской, а в Кутаисской тюрьме, 9 сентября последовало наконец отношение батумского военного губернатора к кутаисскому губернатору о его высылке[416].

Для посадки на пароход Джугашвили снова привезли в портовый Батум и поместили в местную тюрьму. Точная дата его отправления остается неизвестной, вероятно, где-то в октябре или самом начале ноября[417]. На ноябрь указывают обе мемуаристки, бывшие свидетелями его отбытия, – Наталья Киртадзе-Сихарулидзе и тетка Михаила Бочоридзе Бабе Лашадзе-Бочоридзе. Однако, поскольку 26 ноября Джугашвили прибыл в село Новоудинское, а дорога требовала определенного времени, надо предполагать, что из Батума он был отправлен не позднее первых чисел ноября.

Весьма правдоподобными кажутся свидетельства, что товарищи собрали ему в дорогу немного денег[418]. Своих средств у него быть не могло. Сосо Джугашвили провожала Наталья Киртадзе-Сихарулидзе, которая в одной версии своих воспоминаний (оставшейся неопубликованной) сообщила, что проводила его до парохода сама[419], в другой (напечатанной) – что его провожали товарищи (см. док. 2). Однако Бабе Лашадзе-Бочоридзе увидела его на пристани одного, поодаль от других арестантов. Никаких провожающих товарищей она не упоминает. Она не сразу узнала Сосо, так он изменился за время заключения. Он выглядел жалким и несчастным (см. док. 3).

Это был тот же Батум, где Джугашвили полтора года назад устроил столь масштабные демонстрации. Для сравнения заметим, что, например, 14 июня 1903 г. начальник Тифлисского ГЖУ донес в Департамент полиции, что во время отправки С. Джибладзе и В. Цабадзе из Гори в тифлисскую тюрьму на вокзале собралась публика и кричала им ура[420]. Но Джугашвили в Батуме был то ли уже забыт, то ли утратил популярность.

Согласно приговору, Джугашвили подлежал высылке в Восточную Сибирь. Конкретное место, где он должен отбывать ссылку, определял иркутский генерал-губернатор, который уже в начале сентября решил поселить Джугашвили в селе Новоудинское Балаганского уезда Иркутской губернии (см. док. 1).

Балаганский уездный исправник 28 ноября 1903 г. донес начальнику Иркутского охранного отделения, что Джугашвили прибыл в Новоудинское 26 ноября и «водворен в названном селении»; в Иркутске это донесение было зарегистрировано 5 декабря[421].

Издавший в 1942 г. в Красноярске книгу о пребывании Сталина в сибирских ссылках М. А. Москалев привел скупые воспоминания о нем новоудинцев. Весьма скудно рассказы о первой ссылке вождя представлены и в фонде Сталина в РГАСПИ. Представляется, это могло быть связано со слабой работой местных истпартов. К тому же Иосиф Джугашвили провел в Новоудинском (или Новой Уде) немногим больше месяца, ничем особенным не выделялся среди других ссыльных, и вряд ли новоудинцам было что сказать. Один старожил сумел припомнить, что Джугашвили возле сельской лавки беседовал с местными о житейских делах, другой – что он прислушивался к разговорам сельчан (см. док. 4). Оба небольших текста столь невыразительны, что можно усомниться в реальности этих воспоминаний, они могли быть придуманы задним числом, чтобы хоть что-то рассказать о побывавшем в Новой Уде вожде.

Зато в книге М. А. Москалева приведено чрезвычайно колоритное письмо новоудинских пионеров, написанное Сталину в январе 1934 г. Оно обнаруживает специфическую особенность воспоминаний о ссыльном Сталине, в какой бы ссылке он ни был. Дело в том, что многие люди, некогда знавшие ссыльного Иосифа Джугашвили, толком его не запомнили: он был одним из множества перебывавших на их глазах ссыльных, одним из ставшей в начале XX в. весьма многочисленной группы ссыльных кавказцев, обладателем сложной для русского уха, плохо запоминавшейся фамилии. Мало того, когда в советское время собирали рассказы о Сталине, не раз выяснялось, что помнившим ссыльного Джугашвили сибирским или вологодским обывателям не приходило в голову отождествить его с вождем советского государства.

«Наше село Вы, конечно, очень хорошо знаете, ведь Вы, дорогой товарищ Сталин, жили здесь в ссылке, куда Вас послали царь и буржуи за подпольные кружки. Далеко в сибирскую тайгу прятали цари бойцов-революционеров», – писали Сталину новоудинские пионеры. – «Мы этого, конечно, не помним, нас тогда еще на свете не было, но бабушка Литвинцева нам рассказывала, как Вы жили здесь у нас, и избушку показывала, только жаль, избушку своротили, когда была у нас война. Бабушка эта теперь умерла, а то бы и она написала, хотя была она неграмотная, но мы бы за нее написали. А с бабушкой было вот как: пришла она в школу, посмотрела на Ваш портрет и говорит: „А я этого мужика знаю“, – это она так про Вас сказала, товарищ Сталин. – „Еще помню, – говорит, – краюху хлеба ему дала, когда он отсюда убег“. И мы ее, конечно, всем отрядом за эту краюшку хлеба очень благодарили»[422].

По описанию М. А. Москалева, «Новая Уда стоит в лощине у подножья горы Киткай. Нижняя часть села, окруженная со всех сторон болотами, называлась Заболотьем. Здесь жила беднота. В верхней части жила сельская знать. Здесь было пять кабаков, две лавки и в центре села – острог, обнесенный двухсаженным частоколом». Иосиф Джугашвили нашел квартиру именно в Заболотье, в доме бедной крестьянки Марфы Ивановны Литвинцевой. «Старый, покосившийся домик ее стоял на краю болота, усеянного кочками. В жилой комнатке справа, возле дверей, стояла большая русская печь. От нее к стене шла деревянная перегородка, за которой помещалась маленькая кухонька. В переднем углу стоял стол, а возле деревянной перегородки – простая походная постель вроде топчана, на ней спал Сталин»[423]. Как пояснялось в письме из новоудинского музея в Центральный партархив, избушка Литвинцевой «стояла на трактовой дороге в конце села, что было удобно для связей, а также и на случай побега»[424].

Вероятно, снять квартиру у Литвинцевой порекомендовал кто-то из ссыльных[425]. К тому же денег у Сосо Джугашвили не было, так что выбор квартиры диктовался не только склонностью жить среди классово близкой бедноты, но и суровой необходимостью. В отличие от многих ссыльных, обитавших поблизости и даже сосланных с ним по одному делу, Джугашвили почему-то не получал казенного пособия. Так, поселенные в окрестных селах Новоудинской волости Калистрат Гогуа, Полиевкт Каландадзе, Захарий Чадрошвили, Георгий Чхеидзе получали пособие в 114 рублей в год; не получал пособия, как и Джугашвили, Василий Цабадзе (см. док. 5). В нашем распоряжении нет документов, поясняющих, кто и когда принимал решения о назначении пособий и что для этого требовалось от самого ссыльного, который, наверное, должен был написать соответствующее прошение.

В Сибири Джугашвили оказался в конце ноября, то есть когда там уже началась зима. Для жителя теплых краев, не имевшего ни денег, ни теплой одежды, это должно было казаться совершенно непереносимым. Неудивительно, что он поспешил бежать.

Как именно он это осуществил, до конца не ясно, а в Тифлисе его скорое возвращение из ссылки породило разговоры о том, что бежать ему удалось с помощью жандармов, потому что он был связан с охранкой. Версии этого ряда собрал воедино Ю.Фельштинский[426]. Они имеют одну характерную, симптоматическую особенность: попытки добраться до более или менее конкретных примеров и источников ни к чему не ведут. Фельштинский в своей вступительной статье перечислил фигурировавшие в эмигрантской печати ссылки. Одна из них – на воспоминания батумского рабочего Д. Вадачкория о том, что Сталин бежал из «кутаисской ссылки», сфабриковав себе фальшивое удостоверение агента охранки, причем сам Вадачкория верил, что удостоверение было именно фальшивым[427]. Но среди имеющихся версий рассказов Вадачкория такой не находится. В эмигрантской прессе также фигурировали ссылки на советскую публикацию стенограммы встречи Сталина с молодыми красноармейцами, где якобы Сталин сам рассказал этот эпизод, однако, как указывает Фельштинский, ссылки эти ложные, такой публикации не существовало[428]. О провокаторстве Сталина твердили грузинские меньшевики—Арсенидзе, Жордания, а в 1955 г. в журнале «Освобождение» появилась статья некоего Д. Сагирашвили, собравшего воедино, раздувшего и преувеличившего ходившие в свое время в Тифлисе слухи, в том числе о том, что для побега из первой ссылки Сталин выдал организацию эсеров и получил удостоверение агента[429]. Совершенно, впрочем, неясно, какая организация эсеров могла быть в Новой Уде. Зато ясно и очевидно, что авторы подобных фантазий не имели ни малейшего представления о приемах работы жандармских учреждений. Тогда работа жандармов с агентурой велась так же, как и в современной практике спецслужб: агент, осведомитель был связан непосредственно и лично с завербовавшим его офицером, а не с ведомством вообще. Если допустить, что Джугашвили был завербован в Грузии, то иркутские жандармы не должны были об этом знать; если же его завербовали в Иркутске, то как агент он был нужен на месте, с побегом Иркутское ГЖУ его теряло, стало быть, в побеге его заинтересовано быть не могло. Так что эта версия не только не подтверждена никакими документами Департамента полиции, но и нелепа.

К самому Сталину в связи с этим побегом восходят рассказы об «аршине[430] водки»: будто бы он уговорил ямщика из местных отвезти его на станцию – не только с риском быть пойманными, но и в опасный трескучий мороз – с условием, что ставит ямщику на каждой остановке «аршин водки», то есть столько стаканчиков, что поставленные в ряд они образуют аршин[431]. Это могло быть сочинено Сталиным среди застольных разговоров, в которых важна не правдивость, а живописность рассказа. Само появление такого рассказа заставляет думать, что в реальных обстоятельствах побега или не было решительно ничего интересного, или же имелось что-то, о чем Сталин предпочел умолчать, сочинив вместо этого колоритную историю про сибирские обычаи.

Вкратце история побега Иосифа Джугашвили изложена С. Аллилуевым, причем с незначительными расхождениями повторена как в его статье, изданной в 1937 г. (см. док. 9), так и в книге[432]. То же самое описала в своих воспоминаниях и его старшая дочь, несомненно, со слов отца (см. док. 10). Рассказанная ими история в самом деле лишена увлекательных подробностей и сводится к тому, что первая попытка побега оказалась неудачной из-за того, что у Джугашвили не было теплой одежды. Затем, добыв теплые вещи, он бежал успешно. Сведения Аллилуевых подтверждаются воспоминаниями жившего в Балаганске ссыльного А. А. Гусинского, который сообщил ряд подробностей, придающих этой версии еще большее правдоподобие (см. док. 8). Его воспоминания содержат явные хронологические нестыковки (Джугашвили не мог приехать в Балаганск летом и не мог провести там около месяца перед отъездом в Новую Уду), но это обычные для мемуарного жанра ошибки памяти. Благодаря рассказу Гусинского становится яснее, как в ту пору и в тех местах устраивались побеги, а Иосиф Джугашвили предстает в папахе и бурке, сугубо кавказских атрибутах, с которыми позднее он расстался. Любопытна замеченная Гусинским холодность между Сосо и другими ссыльными грузинами.

Согласно телеграфному донесению балаганского уездного исправника от 6 января 1904 г., побег произошел накануне, 5 января (см. док. 11), причем в составленном 16 января списке политических ссыльных уезда по состоянию на 1 января Джугашвили значится наряду с прочими (см. док. 5). Неясно, какой промежуток отделял неудачную первую попытку побега от второй, окончившейся успешно, но все свидетели упоминают, что дело было в разгар зимы. Гусинский вспоминал, что Джугашвили провел у него несколько дней, прежде чем уже должным образом одетым отправился по железной дороге на запад. О «начале января» и 5 января говорит в разных версиях своих воспоминаний С. Аллилуев, который, впрочем, мог почерпнуть эту дату из вышедших к тому времени официальных жизнеописаний Сталина.

Есть и другие мемуарные рассказы, в целом описывающие ту же схему побега, но с расхождениями. Например, называются разные железнодорожные станции, к которым направлялся беглец (от Новоудинского можно было ехать к соседним станциям Транссибирской дороги как на запад, так и на восток). А. В. Островский счел заслуживающим внимания письмо некоего М.И. Кунгурова, ссыльного, жившего в Новой Уде. В 1947 г. он написал в Кремль Сталину, напоминал, что в Новоудинском тот жил на квартире Кунгурова, «в 1904 г. я увез вас лично в село Жарково, по направлению к станции Тыреть Сибирской железной дороги, а когда меня стали спрашивать пристав и урядник, я им сказал, что увез вас по направлению в г. Балаганск. За неправильное показание меня посадили в каталажку и дали мне телесное наказание – 10 ударов, лишили меня всякого доверия по селу. Я вынужден был уехать из села Новая Уда на ст. Зима Сибирской железной дороги». Далее Кунгуров жаловался на возраст и здоровье, сообщил, что воевал в Якутском партизанском отряде, и просил помочь получить персональную пенсию. Сталин на письме Кунгурова оставил помету, что не помнит его. ИМЭЛ вступил в переписку с существовавшим тогда в Новой Уде музеем Сталина, в результате которой выяснилось, что Кунгуров действительно жил в то время в селе, но никто не знает о его участии в побеге Иосифа Джугашвили[433]. А. В. Островский полагал маловероятным, чтобы Кунгуров мог обратиться лично к Сталину с письмом, «если бы оно не соответствовало действительности». Однако архивные фонды (в первую очередь фонд Сталина в РГАСПИ) хранят примеры обращений и прямо к Сталину, и к другим высшим советским руководителям, содержащих совершенно фантастические сведения, якобы принадлежащие к сталинской биографии. Среди них можно встретить обращения дам, считавших себя дочерьми вождя (и ссылавшихся в этом на своих матушек), а также и «спасителей» Сталина, будто бы помогавших ему избежать ареста, иногда при совершенно сказочных обстоятельствах[434]. Зачастую авторы такого рода фальшивых мемуаров демонстрировали явную корыстную заинтересованность, просили прибавку к пенсии, садовый участок и т. п. Надо отметить, что со сходными просьбами обращались к Сталину и его настоящие старые знакомые по жизни в ссылках, Сталин на их письма отвечал и даже мог послать некоторую сумму денег[435]. Известно, что он отличался завидной памятью на людей, способен был узнать на партийном съезде в 1930-х гг. рабочего, с которым был мимолетно знаком по революционной работе в Баку или Тифлисе. Поэтому уже то, что Сталин не вспомнил Кунгурова, следует считать веским аргументом в пользу недостоверности его рассказа. Письмо Кунгурова представляет собой типичный псевдомемуарный источник, какие встречаются исследователю сталинской биографии в изобилии. Найденные по отдельности, они заставляют задуматься, не кроется ли за ними неизвестный эпизод сталинской биографии, и зачастую вводят ученых в заблуждение. В истинном свете эта категория документов становится видна, будучи взята в совокупности, в ряду однотипных примеров.

Представляется, что причиной слухов и домыслов относительно побега Джугашвили из первой ссылки было возникшее задним числом представление о невозможности бежать из Новоудинска, в особенности не имея денег. Но, как видно из рассказа А. А. Гусинского, побеги устраивались, а деньги не были таким уж непреодолимым препятствием. Очень много решали солидарность ссыльных и сочувствие к ним местного населения. К тому же следует обратить внимание на еще одно остающееся недооцененным обстоятельство: ведь летом 1903 г. заработала по всей длине Транссибирская железнодорожная магистраль. Она избавляла ссыльных от традиционного пути в ссылку по этапу, но эта же магистраль решительным образом меняла положение дел в плане побега. Раньше беглецу надо было преодолеть тысячи верст необитаемого или малонаселенного пространства, отныне же стало достаточно добраться до ближайшей железнодорожной станции и позаботиться о правдоподобно выглядящих проездных документах или заручиться помощью железнодорожников. Похоже, полицейские власти не сразу осмыслили эту новую реальность и до самой революции так и не нашли эффективного способа ей противостоять. Георгий Уратадзе утверждал, что бежал из ссылки в Оренбурге, просто купив билет и сев на поезд[436].

Годом раньше бежал из Иркутской губернии Л. Д. Троцкий, так вспоминавший об этом времени: «Ссыльные не хотели больше оставаться на своих местах. Началась эпидемия побегов. Приходилось устанавливать очереди. Почти во всяком селе встречались отдельные крестьяне, еще мальчиками подвергшиеся влиянию революционеров старшего поколения. Они тайно увозили политиков в лодке, на телеге, в санях, передавая из рук в руки. Сибирская полиция была, в сущности, так же беспомощна, как и мы. Огромные пространства были ее союзником, но и ее врагом. Поймать бежавшего ссыльного было трудно. Больше шансов было на то, что он утонет в реке или замерзнет в тайге»[437]. Побег Троцкого происходил по той же самой схеме: некий крестьянин вывез его с места поселения в санях, спрятав под сеном, и довез до железной дороги, где Троцкий сел в вагон, «куда иркутские друзья доставили мне чемодан с крахмальным бельем, галстуком и прочими атрибутами цивилизации». У него был фальшивый паспорт, в который он «сам наудачу вписал» фамилию Троцкий, «не предвидя, что оно станет моим именем на всю жизнь»[438]. И применительно к побегу Джугашвили Троцкий еще раз подтвердил, что «к началу 1904 года ссылка успела окончательно превратиться в решето. Бежать было, в большинстве случаев, не трудно: во всех губерниях существовали свои тайные „центры"»[439].

Таким образом, ничего необыкновенного в побеге Иосифа Джугашвили не было. Проблема только в том, что эти обстоятельства слабо отразились в источниках и стали поводом для домыслов и спекуляций.

Отправляясь из Новоудинска обратно в Грузию, Джугашвили знал, что за время его заключения и ссылки в партии произошли перемены. По свидетельству Гусинского, «тогда ссылка успела уже ознакомиться с брошюрой Ленина „Что делать". У т. Сталина были, кажется, и сведения о Втором съезде партии и расколе» (см. док. 8). На II съезде РСДРП, происходившем с 17/30 июля по 10/23 августа 1903 г. сначала в Брюсселе, затем в Лондоне, произошел раскол на большевиков и меньшевиков. Иосифу Джугашвили, как и всем партийцам, предстояло сделать выбор, к какой фракции примкнуть. Впоследствии он всегда утверждал, что не испытывал ни малейших колебаний, и немедленно принял сторону Ленина. И также к самому Сталину восходит сообщение, что именно во время ссылки состоялся его первый эпистолярный контакт с Лениным, чьими статьями он был очарован еще с конца 1890-х гг.[440] (см. док. 7). Посредником, заочно их познакомившим, был Михаил Давиташвили, в конце 1903 г. уехавший в Швейцарию и примкнувший к группе Ленина (см. док. 6). Менее ясно и можно лишь догадываться, что именно ссыльный Джугашвили знал о положении в тифлисской организации и о чем были его горячие споры с товарищами-грузинами (см. док. 8).

Документы

№ 1

Иркутское губернское управление:

Канцелярия генерал-губернатора сообщила 28 августа за № 1128, что на основании высочайшего повеления, последовавшего 9 июля 1903 г. по всеподданному докладу г. министра юстиции, крестьянин Иосиф Виссарионов Джугашвили за государственное преступление подлежит высылке в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции сроком на три года, добавляя, что, согласно данным дознания, обвиняемый изобличен в принадлежности к тайному сообществу «Тифлисский кружок Российской социал-демократической рабочей партии», причем Джугашвили, 24 лет, состоял членом центрального комитета.

Г. губернатор назначил Джугашвили на водворение в с. Новоудинское Балаганского уезда. Об этом Губернское управление имеет честь сообщить.

Отношение Иркутского губернского управления начальнику Иркутского охранного отделения, 11 сентября 1903 г., № 534

ГА РФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 3.

№ 2

Наталья Киртадзе-Сихарулидзе:

Спустя некоторое время мы получили письмо от товарища Сталина.

«Меня высылают, встречайте у тюрьмы», – писал он.

В батумской тюрьме, куда перед отправкой в ссылку снова привезли товарища Сталина, мы его навестили, а затем проводили в далекую Сибирь.

Киртадзе-Сихарулидзе Н. Из воспоминаний о вожде //Батумская демонстрация 1902 года. С. 88.

№ 3

Бабе Лашадзе-Бочоридзе:

По поручению Михо [Бочоридзе] в ноябре 1903 г. я отвезла в Батуми К. Чхеидзе литературу. После сдачи литературы зашла к своим и узнала, что в этот день на пароходе отправляют в Сибирь товарищей. Мы пошли на пристань. На перроне 3 класса было много арестантов. В стороне сидел худощавый молодой человек с отпущенными волосами.

–Ты не тетя ли Михо? – спросил он.

–Да, сынок, – ответила я.

Мы разговорились, но скоро дали гудок к отходу парохода. Мы наспех попрощались и ушли с пристани. Этот молодой человек был Сосо Джугашвили, великий Сталин. Я его часто видела у нас, но в тюрьме он так изменился, что трудно было его узнать.

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе, перевод с грузинского, 1934

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 217.

№ 4

Жители Новоудинского:

Семидесятивосьмилетний колхозник Николай Иннокентьевич Исаков, бывший батрак, вспоминает:

– Впервые я увидел Сталина в один из декабрьских дней 1903 года.

Пошел я как-то искать маслобойщика. Прохожу мимо двора старушки Литвинцевой и вижу: собралось человек восемь односельчан, а среди них молодой человек, с небольшой черной бородкой, о чем-то рассказывает им.

Меня это заинтересовало. Подхожу ближе, спрашиваю: о чем балагурите? Кто-то ответил: так, мол, собрались, о делах житейских говорим. Постоял и я, послушал. Потом спрашиваю старуху Литвинцеву: «Кто этот молодой, который беседует с народом возле твоего двора?» – «А это, – говорит, – наш ссыльный поселенец». Только через много лет, уже при колхозной жизни, я узнал, что слушал тогда товарища Сталина. […]

Кузнец Ново-Удинского колхоза Михаил Николаевич Гулькин рассказывал:

– Встречал я молодого Сталина в сельской лавке, куда он приходил иногда за мелкими покупками. Подойдет, бывало, к прилавку, спросит пачечку чаю или фунт хлеба. Возьмет незавернутые покупки, отойдет в сторону и молча слушает, о чем мужики толкуют. Постоит, послушает деревенские новости и незаметно отправится домой.

Москалев М. А. И. В. Сталин в сибирской ссылке. С. 24-25.

№ 5

Из списка ссыльных, находящихся в Балаганском уезде[441]:

Из списка сосланным за политические преступления и порочное поведение, состоящим под гласным надзором полиции в Балаганском уезде к 1-му января 1904 года. 16 января 1904 г., № 28

ГА РФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 5-24.

№ 6

Г. Паркадзе:

В конце 1903 года […] Миша Давиташвили едет за границу для продолжения образования. В Швейцарии он знакомится с великим вождем нашей партии В. И. Лениным и становится одним из видных членов той группы, вдохновителем и руководителем которой был товарищ В. И. Ленин.

Миша Давиташвили часто посещает В. И. Ленина и рассказывает ему о состоянии партийной работы в Грузии и на Кавказе, рассказывает о Сталине, о своем сердечном и любимом друге Сосо. […] Сосо в то время в ссылке в Сибири. Чем дальше Миша Давиташвили от Сосо, тем более он жаждет его видеть и поговорить с ним. Но как узнать адрес Сосо? Давиташвили мог бы написать ему много важных новостей о Ленине, о той великой партийной борьбе, которую вел тогда В. И. Ленин против меньшевиков. Но инициативу в восстановлении связи с другом взял на себя Сосо. Он посылает ему в Швейцарию для основателя нашей партии великого Ленина восторженное письмо, в котором называет Ленина «горным орлом», а Ленин в своем ответе на письмо Сталина называет его «пламенным колхидцем». Таким образом, первое заочное знакомство и сближение между двумя великими вождями произошло через Мишу Давиташвили.

Из воспоминаний Г. Паркадзе о М. Давиташвили

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 45.

№ 7

Сталин:

Впервые я познакомился с Лениным в 1903 году. Правда, это знакомство было не личное, а заочное, в порядке переписки. Но оно оставило во мне неизгладимое впечатление, которое не покидало меня за все время моей работы в партии. Я находился тогда в Сибири в ссылке. Знакомство с революционной деятельностью Ленина с конца 90-х годов и особенно после 1901 года, после издания «Искры», привело меня к убеждению, что мы имеем в лице Ленина человека необыкновенного. Он не был тогда в моих глазах простым руководителем партии, он был ее фактическим создателем, ибо он один понимал внутреннюю сущность и неотложные нужды нашей партии. Когда я сравнивал его с остальными руководителями нашей партии, мне все время казалось, что соратники Ленина – Плеханов, Мартов, Аксельрод и другие – стоят ниже Ленина целой головой, что Ленин в сравнении с ними не просто один из руководителей, а руководитель высшего типа, горный орел, не знающий страха в борьбе и смело ведущий вперед партию по неизведанным путям русского революционного движения. Это впечатление так глубоко запало мне в душу, что я почувствовал необходимость написать о нем одному своему близкому другу, находившемуся тогда в эмиграции, требуя от него отзыва. Через несколько времени, будучи уже в ссылке в Сибири, – это было в конце 1903 года, – я получил восторженный ответ от моего друга и простое, но глубоко содержательное письмо Ленина, которого, как оказалось, познакомил мой друг с моим письмом. Письмецо Ленина было сравнительно небольшое, но оно давало смелую, бесстрашную критику практики нашей партии и замечательно ясное и сжатое изложение всего плана работы партии на ближайший период. Только Ленин умел писать о самых запутанных вещах так просто и ясно, сжато и смело, – когда каждая фраза не говорит, а стреляет. Это простое и смелое письмецо еще больше укрепило меня в том, что мы имеем в лице Ленина горного орла нашей партии. Не могу себе простить, что это письмо Ленина, как и многие другие письма, по привычке старого подпольщика, я предал сожжению.

Сталин И. В. О Ленине: Речь на вечере кремлевских курсантов 28 января 1924 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т 6. С. 52-54.

№ 8

А. А. Гусинский[442]:

В 1903 г. летом, несколько позже других кавказских товарищей, прибыл т. Сталин, назначенный в Новую Уду, но задержавшийся на некоторое время в Балаганске.

Это был молодой, стройный, сухощавый горец с небольшой бородкой Иосиф («Сосо») Джугашвили. […]

Во время короткого первого пребывания т. Сталина я очень часто встречался с ним. Тов. Сталин несколько сторонился от ППС [443] и поэтому чаще бывал в обществе российских социал-демократов, в частности у меня.

Я тогда еще не оправился от тяжелой болезни, результата двухлетней одиночки и голодовки, был среди с.д. единственным рабочим тяжелой промышленности, активным участником крупной забастовки на юге России, и этим, вероятно, объясняется то, что он особенно часто бывал на моей квартире.

С грузинами т. Сталин явно не ладил и вел с ними горячие споры на грузинском языке.

Не раз я гулял с ним после споров и хорошо помню, как он, сдвинув на затылок папаху, сердито напевал грузинскую песню, как он мне объяснял, – грузинскую марсельезу.

Тов. Сталин пробыл тогда в Балаганске, кажется, около месяца, и ему так и не удалось отбиться от поездки в Новую Уду.

Было очевидно, что он и не думает отбывать ссылку и при первой возможности совершит побег, но по соображениям конспирации об этом не говорили.

Из Балаганска было значительно легче бежать, чем из села Н[овая] Уда; уже несколько человек удачно бежали из города, но к побегу т. Сталина не все было готово.

Вообще из балаганской колонии побеги всегда удавались благодаря коллективному участию большинства ссыльных. […]

Полицейских мы в квартиры не пускали, вынуждая их бегать по улице, чтобы увидеть кого-либо случайно, а запрещение выходить «за поскотину»[444] демонстративно игнорировалось всей ссылкой.

Воспитав таким образом полицию и приучив их к тому, что мы уходили без разрешения в далекие окрестности на охоту, мы учащали отлучки (все, кто только мог) на долгие сроки именно тогда, когда кто-либо решал бежать: это делалось для того, чтобы рассеять внимание полиции.

Так, при побеге одного товарища – минского рабочего лесной промышленности, я отправился тайком вверх по реке верст за 60, кажется, в Каменку, где также были ссыльные, а оттуда вернулся на лодке, причалив через 2-3 дня как раз против полицейского управления, куда меня сейчас же забрали для допроса.

В то же время мое отсутствие ссылкой демонстративно не скрывалось, и полиция решила, что бежал я, а не другой «преступник».

После моей, такой легкой «поимки» ловить действительно бежавшего было уже поздно.

Гораздо труднее, конечно, было бежать из Новой Уды, где кроме т.Сталина был только, если помню, т. Гогуа, а надзор естественно сильнее, один надзиратель на двух человек.

Все же т.Сталин совершил побег из Новой Уды. Побег он совершил в суровые сибирские морозы, когда побеги очень тяжелы, но зато и надзор ослабевает. Во время этого побега я вторично и встретился с т. Сталиным.

Ночью, зимой 1903 г., в трескучий мороз, больше 30о по Реомюру, я услышал стук в дверь. Не торопясь одеваюсь, подхожу к двери и окликаю: «Кто?» К моему удивлению, я в ответ услышал характерный голос: «Отопри, Абрам, это я, Сосо». Это был т. Сталин.

Вошел иззябший, обледеневший Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма легкомысленно: бурка, легкая папаха и щегольской кавказский башлык.

Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холодом его легкой кавказской шапки на сафьянной подкладке и белого башлыка (этот самый башлык, понравившийся моей жене и маленькой дочке, т. Сталин по кавказскому обычаю подарил им).

Несколько дней отдыхал и отогревался у меня т. Сталин, пока был подготовлен надежный ямщик для дальнейшего пути к ст[анции] желѣзной] дороги, не то Черемхово, не то Тыреть – километрах в 80 от Балаганска. Документы у него были уже. Эти дни, исторического значения которых я тогда не предвидел, т. Сталин провел безвыходно со мной и моей семьей в полной безопасности. Надзирателя в квартиру мы не впускали, а через обледеневшие окна увидеть что-либо было невозможно. Конечно, и посещение нашей квартиры другими товарищами было значительно сокращено из осторожности. Конспирация соблюдалась тогда вообще строго. С другой стороны, я и жена выходили как можно чаще, чтобы попадаться на глаза полиции и отвлечь внимание от нашей квартиры.

Много оживленных бесед провел с нами т. Сталин на разные темы, но основная тема – обязанности революционера.

Тогда ссылка успела уже ознакомиться с брошюрой Ленина «Что делать». У т. Сталина были, кажется, и сведения о Втором съезде партии и расколе.

Гусинский А. Встреча с тов. Сталиным в балаганской ссылке.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1494. Л. 117-120.

№ 9

С. Я. Аллилуев:

Тов. Сталин находился в селе Новая Уда, Балаганского уезда Иркутской губернии. Вскоре по прибытии в ссылку т.Сталин уже пытался бежать. Вследствие сильных морозов т. Сталин в дороге обморозил лицо и уши и вынужден был прервать побег. В начале же января 1904 г., после приобретения необходимых теплых вещей, т. Сталин снова бежал и в конце концов благополучно прибыл в Тифлис.

Аллилуев С. Я. Встречи с товарищем Сталиным // Пролетарская революция. 1937. № 8. С. 154-155.

№ 10

А. С. Аллилуева:

Скупо и коротко Сосо рассказал о том, как из тюрьмы, где он просидел много месяцев, его выслали в Иркутскую губернию, в село Уда.

– Оттуда решил бежать. Сначала не удалось – стражник не спускал с меня глаз. Потом начались морозы. Выждал немного, достал кое-что из теплых вещей и ушел пешком. Едва не отморозил лицо. Башлык помог. И вот добрался. Сперва в Батум, а потом сюда.

Аллилуева А. С. Воспоминания. М., 1946. С. 37.

№ 11

Балаганский исправник:

Новоудинское волостное правление донесло, что административный Иосиф Джугашвили 5 января бежал, приметы – 24 лет, 38 вершков, рябой, глаза карие, волосы голове, бороде черные, движение левой руки ограничено. Розыску приняты меры. Телеграфировано Красноярск начальнику железнодорожной жандармской полиции.

Телеграмма балаганского уездного исправника в Иркутск, 6 января 1904 г.

ГА РФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 4.

№ 12

Полковник А. И. Левицкий:

Балаганского уезда скрылся поднадзорный Иосиф Джугашвили.

Телеграмма начальника Иркутского ГЖУ полковника А. И. Левицкого в Департамент полиции, 8 января 1904 г., № 1728, подана в 2 ч. 56 м. по полудни, получена 8 января 1904 г. в 5 ч. пополудни ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 6. Ч. 313. Л. 1.

№ 13 Департамент полиции:

5-е Делопроизводство Департамента Полиции уведомляет Особый Отдел для зависящих распоряжений, что по сведениям, доставленным Иркутским губернатором, высланный под гласный надзор полиции Кутаисским губернским правлением крестьянин Иосиф Виссарионов Джугашвили скрылся 5 января сего года.

Уведомление 5-го делопроизводства в Особый отдел Департамента полиции, 28 января 1904 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 6. Ч. 313. Л. 3.

№ 14

Полковник А. И. Левицкий:

По полученным мною сведениям, административно-ссыльный Иосиф Джугашвили из города Нижнеудинска 5 января сего года неизвестно куда скрылся. Об изложенном уведомляю ваше высокоблагородие для сведения.

Отношение начальника Иркутского ГЖУ полковника А. И. Левицкого начальнику Иркутского охранного отделения, 30 января 1904 г., № 789

ГА РФ. Ф. 1764. Оп. 1. Д. 41. Л. 2.

№ 15

Ведомость о лицах, подлежащих розыску:

Ведомость о лицах, подлежащих розыску, направлена начальником Иркутского ГЖУ в Департамент полиции, 5 марта 1904 г., № 1841

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 6. Ч. 313. Л. 4-5 (подлинник)

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 92. Л. 4 (фотокопия)

№ 16

Из циркуляра Департамента полиции от 1 мая 1904 г. № 5500:

52[445]. Джугашвили Иосиф Виссарионов, крестьянин села Диди-Лило, Тифлисского уезда и губ., родился в 1881 г., вероисповедания православного, обучался в Горийском духовном училище и в Тифлисской духовной семинарии, холост; отец Виссарион, местожительство неизвестно, мать Екатерина проживает в г. Гори Тифлисской губернии.

На основании высочайшего повеления, последовавшего в 9 день июля 1903 г., за государственное преступление выслан в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции на три года и был водворен в Балаганском уезде Иркутской губ., откуда скрылся 5 января 1904 года.

Приметы: роста 2 арш. 41/2 верш., телосложения посредственного, производит впечатление обыкновенного человека, волосы на голове темно-каштановые, на усах и бороде каштановые, вид волос прямой, без пробора, глаза темно-карие, средней величины, склад головы обыкновенный, лоб прямой, невысокий, нос прямой, длинный, лицо длинное, смуглое, покрытое рябинками от оспы, на правой стороне нижней челюсти отсутствует передний коренной зуб, рост умеренный, подбородок острый, голос тихий, уши средней величины, походка обыкновенная, на левом ухе родинка, на левой ноге 2-й и 3-й пальцы сросшиеся.

Задержать и телеграфировать Департаменту Полиции для получения дальнейших указаний.

Циркуляр Департамента полиции о лицах, подлежащих розыску по делам политическим, 1 мая 1904 г., №5500. Типографский экземпляр

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 6. Ч. 313. Л. 15 об.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 260. Д. 11. Л. 110, 119 об.

Опубликовано: Отечественные архивы. 1995. №4. С. 77-80 (публ. Б. Ф. Додонов).

Глава 8. Возвращение в Тифлис, 1904 год

Троцкий Л. Д. недоумевал, как после побега из ссылки Джугашвили вернулся в Грузию: «Факт этот не может не вызвать удивления. Сколько-нибудь заметные беглецы редко возвращались на родину, где им слишком легко было попасться на глаза полиции, тем более, когда дело шло не о Петербурге или Москве, а о небольшом провинциальном городе, как Тифлис».[446] Пытаясь осмыслить это обстоятельство, Троцкий рассуждал о том, что Сталин тогда еще «не перерезал кавказской пуповины», не решался перебраться ни в Центральную Россию, ни за границу, где его пока не знали. Кроме того, Троцкий полагал (ссылаясь на Иремашвили), что Сосо к тому времени уже был женат и жена ждала его в Тифлисе, – это неверно, женился Джугашвили значительно позже. Для Троцкого важнее всего было констатировать, что в тот период Джугашвили все еще был партийным деятелем сугубо локального, местного значения, и этот факт представляется несомненным. Вместе с тем, удивляясь его возвращению в Тифлис, Троцкий не вполне понимал местную грузинскую специфику. Бежавший и проделавший сходный путь из ссылки Г. Уратадзе тоже направился на прежнее место. В воспоминаниях он оставил выразительный рассказ о том, как ехал поездом, опасаясь остановок в Баку и Тифлисе, где его могла заметить полиция, поэтому все время стоянки поезда в Тифлисе притворялся спящим (наивный, но вполне сработавший прием), «к утру наш поезд был бы на территории Грузии, а там уже меньше всего приходилось бояться». В самом деле, наутро беглец сошел на маленькой станции в Гурии, «здесь уже не было никакой опасности, даже местного жандарма не было. Я слез с поезда совершенно спокойно. Местный железнодорожный сторож повел меня к представителю местной социал-демократической организации, который бесконечно обрадовался моему приезду»[447]. В Гурии Уратадзе был широко известен, край еще до его высылки был охвачен беспорядками и практически перешел к крестьянскому самоуправлению при деятельной поддержке местного социал-демократического комитета, а Уратадзе был в числе вожаков.

Наверное, примерно так же возвращался и Иосиф Джугашвили. И он также явился туда, где вел перед ссылкой революционную работу, – в Батум и в Тифлис. Из воспоминаний следует, что и Наталья Киртадзе-Сихарулидзе в Батуме, и Сергей Аллилуев в Тифлисе видели его вскоре после нового года, еще в январе. Между тем из Новой Уды он бежал, согласно донесению Балаганского уездного исправника, 5 января 1904 г., и дорога должна была занять не менее десяти дней.

По мнению А. В.Островского, сначала Джугашвили провел какое-то время в Тифлисе, но там в январе 1904 г. прошла волна арестов, и он перебрался в Батум, где побывал у Натальи Киртадзе-Сихарулидзе, у семейства Ломджария (см. док. 1, 2). Но и в Батуме он не задержался. Н. Киртадзе-Сихарулидзе вспоминала, что он уехал в Тифлис «вскоре», Вера Ломджария – что прожил у них несколько дней и что его искали жандармы. Меньшевик Р.Арсенидзе определенно утверждал, что из ссылки Сосо приехал прямо в Батум, был холодно встречен местным партийным комитетом, не нашел достаточной поддержки среди рабочих и, пробыв около двух недель, перебрался в Тифлис (см. док. 3). Островский, пользуясь материалами грузинских архивов (там нашлись версии воспоминаний, слегка отличные от тех, что были переданы в Москву), пришел к заключению, что в Батуме Джугашвили встретил резкое противодействие местной партийной организации во главе с И.Рамишвили, буквально выжившим его из города и распустившим слухи о его сотрудничестве с охранкой; при этом, проведя в Батуме никак не более месяца, Джугашвили сменил как минимум восемь квартир, живя то у одного, то у другого сочувствующего рабочего[448].

Хронология событий, как правило, передается мемуаристами не очень точно, а полиция, по-видимому, в этот период его не выследила. Согласно официальной биографии Сталина, он вернулся в Тифлис в феврале 1904 г.[449] Если у Иосифа Джугашвили были романтические отношения с Натальей Киртадзе (по найденным Островским сведениям, он звал ее переехать в Тифлис, она отказалась[450]), то с его стороны было бы очень естественно поспешить из ссылки прямо к ней в Батум. Впрочем, не столь важно, в какой именно последовательности он перемещался между этими двумя городами.

Именно тогда, после первого побега, он взял себе кличку Коба. «Его стали звать тогда „Коба“» (В. Ломджария), «Коба – как теперь назывался Иосиф Джугашвили» (С.Аллилуев) (см. док. 2, 6). Очевидно, это было в первую очередь ради конспирации, до того он обходился собственным уменьшительным именем. Встречающиеся иногда упоминания его как Кобы применительно к более раннему времени есть лишь ретроспекция общеизвестной клички. Откуда она взялась, из всех мемуаристов указал один только И. Иремашвили: из популярного тогда романа А. Казбеги, в котором так звали вождя горских повстанцев[451]. Возможно, в тексте Иремашвили мы находим это пояснение лишь потому, что его воспоминания были изданы за границей и автор для иностранцев пояснял вещи, в Грузии в комментариях не нуждавшиеся. Более банальное и малоизвестное объяснение находится в показаниях С. И. Кавтарадзе. Он был обыскан и допрошен весной 1913 г. по связям с Джугашвили, с которым, как он утверждал, познакомился случайно на бульваре в Кутаисе, «но фамилию его не знал, а лишь имя „Коба“ (уменьшительно от Якова), которым называли его некоторые общие знакомые» (см. гл. 23, док. 86).

Кроме появления клички, еще один признак указывает на то, что в 1904 г. Иосиф Джугашвили особенно усердно конспирировал: в это время он чрезвычайно много перемещался с места на место, и, надо полагать, не только ради нужд партийной работы, но и для того, чтобы запутать следы. Хотя, по свидетельству В. Ломджария (см. док. 2), в Батуме жандармы его искали, указывающих на это документов Кутаисского ГЖУ нет. Тифлисская же полиция его надолго потеряла.

В Батуме Коба не задержался. Только ли в происках И. Рамишвили было дело? Рамишвили был лидером батумских социал-демократов и два года назад, тогда это ничуть не помешало Сосо Джугашвили стать «учителем рабочих» и организовать масштабные беспорядки. Теперь же, кроме нескольких старых приятелей, передававших его из дома в дом, никто больше не встречал Кобу с распростертыми объятиями. Будь он по-прежнему популярен среди рабочих, ни Рамишвили, ни распускаемые им порочащие слухи не сыграли бы особой роли. Иосифа Джугашвили в Батуме не ждали. Он, очевидно, быстро убедился в бесперспективности для себя этого места, к тому же, вероятно, был замечен полицией и поспешил уехать. А ведь общая обстановка в губернии была гораздо более неспокойной и располагающей к подстрекательству, нежели два года назад.

Входившая в Кутаисскую губернию Гурия была охвачена волнениями, и Георгий Уратадзе немедленно после побега из ссылки снова включился в революционную работу. На его фоне тем более очевиден провал Кобы в Батуме, провал не в том смысле, в каком это слово использовал революционный жаргон (арест или его прямая угроза), но в смысле полной неудачи. А ведь даже и в самом Батуме было неспокойно. Вскоре после отъезда Джугашвили в городе произошли беспорядки. Утром 2 февраля «учащаяся молодежь и русские рабочие собрались на соборной площади с национальными флагами с целью устройства патриотической манифестации. Вслед за тем на ту же площадь явилась толпа рабочих туземцев до 300 человек, которая набросилась на манифестантов, вырвала национальные флаги, сломала древки и подняла красный флаг с надписью „Долой самодержавие" и с криком „ура“ произвела на воздух пять залпов из револьверов, после чего пошла по улицам, разбрасывая прокламации, но вскоре была рассеяна»[452]. У этой акции не могло не быть организаторов, кто-то заготовил листовки. Процитированная справка директора Департамента полиции находится в деле Богдана Кнунянца, арестованного 15 февраля 1904 г. в Москве, одного из активнейших социал-демократов, действовавших в Баку и Тифлисе, что как бы указывает на его возможную причастность к выступлению в Батуме, хотя более явного обвинения по этому эпизоду в деле нет. Джугашвили не имел к выступлению 2 февраля никакого отношения, на это не указывает ни один источник, в противном случае этот эпизод не преминули бы использовать в его официальной биографии, авторы которой, кстати, о пребывании его в Батуме в начале 1904 г. предпочли вовсе не упоминать[453].

Куда мог податься Иосиф Джугашвили, кроме Батума? Он побывал в родном Гори, но у матери или родственников он не мог долго прятаться[454]. Оставался Тифлис, где была надежда восстановить былые подпольные связи.

Тифлисская социал-демократическая организация действовала, несмотря на происходившие аресты. 30 ноября 1903 г. ротмистр Засыпкин, занимавший теперь должность начальника Тифлисского охранного отделения, доносил в Петербург, что партия «главным образом ведет свою преступную деятельность в среде местных рабочих», ячейки имеются в мастерских и депо Закавказских железных дорог, среди типографских рабочих, на обувной фабрике Адельханова и других промышленных предприятиях. Рабочих собирают на сходки, где агитируют интеллигенты, распространяются «преступные издания». Город поделен партийцами на четыре района, рабочие каждого района имеют своего кассира, которому передают собранные деньги, и представителя для связи с интеллигентами. «Рабочая организация однообразна – состоит из отдельных кружков 6-10 человек, именуемых рядовыми; каждый кружок имеет лиц, именуемых унтер-офицерами, при помощи которых распространяются преступные издания, собираются рядовые на сходки и пр.; во главе кружка обыкновенно стоит рабочий, носящий наименование „офицера“, который имеет связь, с одной стороны, с интеллигентами, а с другой – с рабочими через унтер-офицеров; он выбирает места для сходок, приводит туда кружок и интеллигента, передает литературу, собирает с участников деньги в тайную кассу и пр.»[455]. Это типовая для того времени схема, обеспечивавшая достаточный уровень конспирации при взаимодействии массы распропагандированных рабочих с относительно немногочисленными профессиональными революционерами. Деятельность кружков активизировалась (по выражению Засыпкина, «возникла», но рабочие кружки в Тифлисе существовали и раньше) с начала сентября 1903 г., когда появился актуальный вопрос для обсуждения: как относиться к оформившемуся армянскому движению, присоединяться ли к нему, «причем рабочие повсюду и единогласно дали отрицательный ответ». Здесь нужно разобраться, о каком армянском движении идет речь.

Армянская партия «Дашнакцутюн» возникла еще в начале 1890-х гг., имела выраженный национальный характер, была весьма боевой, известной склонностью к вооруженным выступлениям, разного рода силовым и террористическим актам, к тому же достаточно быстро ее деятельность вышла за пределы Российской империи: дашнаки стремились охватить армян, проживавших в разных государствах. Они выступали оппонентами социал-демократов, о слиянии с ними не могло быть речи.

Другая организация, Союз армянских социал-демократов, была основана в Тифлисе в 1902 г. Богданом Кнунянцем и Степаном Шаумяном, оба они стали затем большевиками. Если первые социал-демократические тифлисские кружки были нацелены преимущественно на работу среди русских и грузинских рабочих, то Шаумян и Кнунянц попытались распространить пропаганду также и на армян. Союз армянских социал-демократов впоследствии вошел в РСДРП. Весной того же 1902 г. Шаумян налаживал выпуск в Тифлисе марксистской газеты на армянском языке, по его просьбе Кнунянц, работавший в Баку и входивший в группу типографии «Нина», достал армянский типографский шрифт. Первый армянский печатный орган «Пролетариат» вышел в октябре 1902 г., а написанный для него Шаумяном Манифест Союза армянских социал-демократов Ленин захотел перевести на русский. В этом манифесте шла речь о национализме и федерализме[456].

Кроме того, имелась еще Армянская социал-демократическая рабочая организация, созданная армянскими национал-федералистами вскоре после II съезда РСДРП по образцу еврейского Бунда, то есть партии, исповедующей социал-демократические идеи, но основанной на национальном принципе. Об условиях вхождения Бунда в РСДРП впоследствии, особенно на IV съезде партии, развернулась бурная дискуссия, а национал-федералисты, в первую очередь грузинские, но и армянские тоже, послужили основной мишенью критики в статье Кобы «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?».

Из донесения Засыпкина остается неясным, о союзе с какой армянской организацией шли дискуссии в Тифлисской РСДРП осенью 1903 г., но, вероятнее всего, речь была именно об Армянской социал-демократической рабочей организации. По сведениям ротмистра, объединение не клеилось: «Что же касается вообще местной социал-демократической организации, то между таковой и армянской организацией тогда же возник вопрос о соединении, но яблоком раздора явились деньги, каковые социал-демократы требовали для общих целей, но армяне отказали, а в дальнейшем преграду положил принятый армянами террористический образ действий»[457]. Это хорошо согласуется с тем фактом, что летом 1904 г. эту организацию критиковал Иосиф Джугашвили, но не за отношение к деньгам или террору, а за неправильную позицию по национальному вопросу.

Сама РСДРП объявляла себя мирной, сугубо политической партией, что применительно к Закавказью было не вполне правдиво[458]. Как отмечал ротмистр Засыпкин в том же донесении, «особенность, присущая входящим в состав железнодорожной рабочей организации имеретинам, мингрельцам и гурийцам, составляющим 3/4 рабочих, присвоение террора в отношении лиц, почему-либо им не нравящихся, или мешающих не только уже открытому проявлению их преступной деятельности, а даже просто их нетерпимой распущенности»[459].

В ссылке Джугашвили узнал о начавшемся в партии расколе на две фракции. Теперь, по возвращении, ему предстояло понять, кто на какой стороне, а тифлисским товарищам – выяснить то же насчет него самого. Он утверждал, что без колебаний выбрал ленинскую сторону. То же самое, разумеется, говорилось в его прижизненных биографиях. Р.Арсенидзе, говоря о приезде Джугашвили в Батум сразу после побега из ссылки, как кажется, искренне написал, что не берется судить, каковы были на тот момент его взгляды на фракционный раскол, что, скорее всего, Сосо еще толком не знал сути разногласий, как не знали ее еще и члены Батумского комитета (см. док. 3). Существует полицейский документ, рисующий дело иначе, однако он откровенно неточен. В ноябре 1911 г. помощник начальника Тифлисского ГЖУ в Ахалцихском, Ахалкалацком и Горийском уездах ротмистр Сошальский в справке об И. Джугашвили указал, что «по негласным сведениям, относящимся к 1903 г., Джугашвили стоял во главе Батумского комитета РСДРП и в организации был известен под кличкой „Чопур“. По тем же сведениям 1904-06 гг. Джугашвили проживал в городе Тифлисе и занимался революционной деятельностью. С 1902 г. работал в организации сначала меньшевиком, а потом большевиком, как пропагандист и руководитель 1-го района (железнодорожного)»[460] (см. гл. 20, док. 102).

Здесь множество неточностей: в 1903 г. Джугашвили сидел в тюрьме и был в ссылке, Батумский комитет он не возглавлял (хотя эти данные заставляют вспомнить ротмистра Лаврова, получившего в 1903 г. агентурные сведения о том, что Джугашвили возглавляет Бакинский комитет и довел его до раскола своим деспотизмом; вероятно, в основе справки Сошальского лежал тот же самый документ), вызывает сомнение факт его работы руководителем железнодорожного района в Тифлисе, не говоря уж о том, что деление партии на меньшевиков и большевиков относится не к 1902-му, а к 1903 г. Но быть может, несмотря на все огрехи, жандармы располагали искаженным, но все же отражением реальности и Коба действительно поначалу был меньшевиком? Мы могли бы не поверить в этом вопросе ни самому Сталину, ни большевистским мемуаристам: легко предположить, что они тщательно замалчивали колебания Кобы в сторону меньшевиков. Однако невозможно оспорить грузинских меньшевиков, которым ничто бы не мешало заявить, что Сталин когда-то примкнул к их рядам, затем откололся, стал ренегатом, однако ничего подобного они не говорили. Более того, они столь дружно и яростно ненавидели Джугашвили, что сложно вообразить такой альянс, пусть даже краткосрочный. В самом деле, с кем должен был оказаться Джугашвили – с не принявшим его еще в Батуме Исидором Рамишвили? С откровенно отвернувшимся от него бывшим детским другом Иремашвили? Напротив, среди большевиков были если не друзья, то добрые приятели, такие как Миха Бочоридзе.

К Бочоридзе Иосиф Джугашвили и отправился сразу по приезде в Тифлис. У Бочоридзе он встретился и познакомился с Сергеем Аллилуевым. По свидетельству тетки Михаила Бабе Лашадзе-Бочоридзе, Сосо часто ночевал в их доме (см. док. 4). В тот день, когда пришел Аллилуев, Михи дома не было, но из соседней комнаты вышел Джугашвили.

Об этой встрече Аллилуев опубликовал воспоминания, текст которых претерпел характерные для мемуаристики о Сталине трансформации. Сначала С.Я.Аллилуев напечатал статью о первых встречах со Сталиным в 1937 г. в журнале «Пролетарская революция» (см. док. 5). Там он сообщил, что познакомился с Кобой в начале 1904 г. у Бочоридзе. Но позднее, в книжной версии воспоминаний, Сергей Яковлевич стал утверждать, что был знаком с Сосо и раньше, еще в 1900-1901 гг. (см. док. 6). Очевидно, эта ложь ему понадобилась, чтобы в дальнейшем выступать в качестве свидетеля революционных заслуг вождя, в частности рассказывать, что тот руководил тифлисской демонстрацией весной 1901 г. При этом следы первой (более правдивой) версии сохранились в плохо отредактированном книжном тексте. В книге этот эпизод выглядит странно: у читателя создается впечатление, что при встрече Сосо и Аллилуев не узнали друг друга и понадобилась рекомендация Бабе Лашадзе, сказавшей: «Это наш». Та же двусмысленность сохраняется и в воспоминаниях дочери Аллилуева Анны, писавшей со слов отца (см. док. 7).

Аллилуев приехал из Баку, где участвовал в организации очередной подпольной типографии, приехал забрать из Тифлиса детали станка и шрифт. Михаил Бочоридзе начал свою активную революционную деятельность в Тифлисе в 1901 г. как раз с того, что по поручению Сосо Джугашвили помог устроить типографию. Тогда, в 1901 г., согласно рассказу наборщика Г. Лелашвили, тексты прокламаций писал Сосо, связь типографии с ним осуществлял Бочоридзе, а корректуру правил Саша Цулукидзе (см. гл.3, док. 26). С тех пор Бочоридзе специализировался на организации типографий. В конце 1901 – начале 1902 г. типография была устроена в домике в Чугуретах, роль хозяйки домика играла Бабе Лашадзе-Бочоридзе (см. гл. 3, док. 41, 42). Теперь же, в конце 1903 – начале 1904 г., Миха Бочоридзе занимался постановкой знаменитой Авлабарской типографии, тщательно законспирированной и весьма успешно проработавшей вплоть до апреля 1906 г., когда ее почти случайно обнаружили жандармы (см. гл. 12). Типографию оборудовали на уединенном участке на окраине города, где специально для нее выстроили небольшой домик и сарай, маскировавшие глубокий подвал с кирпичными стенами и перекрытиями, где и находилась типография. Вход в подвал был не прямо из дома, а через колодец, от которого шел боковой лаз, сообщавшийся с другим колодцем, из которого по приставной лестнице поднимались в типографию. Из дома туда был даже проведен электрический звонок, которым хозяйка давала знать об опасности или, наоборот, звала наборщиков подняться на поверхность[461]. Хозяйкой дома вновь выступала тетка Бочоридзе Бабе, а одним из наборщиков снова был Г. Лелашвили.

Таким образом, и Бочоридзе, и Аллилуев были заняты обслуживанием подпольных типографий (на партийном жаргоне «техники»), которые всегда особенно тщательно конспирировались, а тем более бакинская, работавшая не на местный комитет, а на ЦК РСДРП. В доме Бочоридзе Аллилуев встретил Иосифа Джугашвили, тут же вступившего в разговор о транспортировке шрифтов и, следовательно, посвященного в подробности этого дела. Г. Лелашвили в воспоминаниях утверждал, что и дальше Иосиф Джугашвили «уделял большое внимание подпольной типографии и руководил всей нелегальной партийной печатью» (см. док. 9). Если вторая часть этого утверждения могла быть преувеличением его роли, то первая заслуживает доверия, поскольку круг занимавшихся тифлисскими типографиями был достаточно стабилен и Джугашвили в этот круг входил. Как минимум он был осведомлен о работе Авлабарской типографии и писал для нее тексты.

Еще один человек считался тогда специалистом по созданию хорошо законспирированных типографий и занимался этим как в Тифлисе, так и в Баку—Авель Енукидзе. Он помогал Ладо Кецховели в 1901 г. устроить типографию «Нина», он же приложил руку к созданию Авлабарской типографии, а в начале 1906 г. именно как специалист по типографиям был вызван на работу в Петербург[462] (созданием известной типографии РСДРП в Москве на Лесной улице руководил другой Енукидзе – Семен). Енукидзе вел в 1901 г. переговоры с Иосифом Джугашвили о выделении Тифлисским комитетом денег на бакинскую типографию (см. гл. 3). Главным организатором этих, как и других предприятий, выступал Л. Б. Красин. Неизвестно, когда состоялось его личное знакомство с Иосифом Джугашвили, но похоже, что в тот период они не встречались. Джугашвили до ссылки не бывал в Баку, где Красин официально занимал солидную должность главного инженера на строительстве электростанции «Электросила», осуществлял электрификацию всего Баку и нефтепромыслов. В 1904 г. Красин переехал на работу в Орехово-Зуево, где получил должность инженера и руководил строительством электростанции для Морозовской мануфактуры.

Если в круге партийцев, причастных к работе подпольных типографий, Джугашвили был своим человеком и пользовался доверием, то другие его партийные отношения в 1904 г. вызывают вопросы.

Тифлисское охранное отделение, в ту пору неплохо осведомленное о происходящем среди местных социал-демократов, Иосифа Джугашвили обнаружить не смогло. Начальник отделения ротмистр Засыпкин в конце года направил в Департамент полиции обстоятельную записку со сведениями о деятельности РСДРП за октябрь—декабрь и списком ее членов в Тифлисе, к записке была приложена даже впечатляющая графическая схема, обозначавшая стрелками их контакты между собой[463]. Контактов Джугашвили на этой схеме нет, как нет их и в текстовой части доклада. В самой записке в перечне партийных деятелей он помещен под номером 19 с лапидарным пояснением: «Иосиф Джугашвили – бежавший, якобы, из ссылки и скрывающийся в гор. Тифлисе». В списке членов партии он под номером 20, и сообщено о нем также немного: «Джугашвили Иосиф Виссарионов, крестьянин сел. Диди-Лило Тифлисской губ. Разыскивается циркуляром Департамента Полиции за №5500 от 1 мая 1904 года. В 1902 году привлекался обвиняемым при Тифлисском губернском жандармском управлении, последствием чего была высылка под гласный надзор полиции на 3 года в Восточную Сибирь […], откуда 5 января 1904 г. скрылся. По указаниям агентур, проживает в городе Тифлисе, где ведет активную преступную деятельность». Контакты его и здесь не обозначены. Значит, хотя жандармы и получили от агентуры сведения о том, что Джугашвили должен быть в Тифлисе, но найти его и установить слежку им не удалось. То же самое происходило и в предшествовавшие месяцы: в сохранившихся донесениях Засыпкина за июль – октябрь 1904 г. данных о Джугашвили не имеется.

Само по себе то обстоятельство, что Джугашвили помещен Засыпкиным в конце второго десятка тифлисских социал-демократов, указывает на представления ротмистра о его весе в организации. Главнейшие деятели, как правило, шли в начале. Засыпкин отдельно перечислил революционеров первой десятки, назвав их «центральными личностями в преступной деятельности соц.-дем. организации». В их числе М. Г. Цхакая, А. Г. Цулукидзе, М. З. Бочоридзе, Д. Е. Каландарашвили, номером четвертым числился «Лев Борисов Розенфельд – бывший студент»[464]. Он был замечен «в сношениях» с Н. И. Головановым (В. С. Бобровским), М. Г. Цхакая, А. К. Цулукидзе[465], то есть верхушкой тифлисских партийцев большевистского крыла.

Розенфельд, впоследствии известный под партийным псевдонимом Каменев  [466], был еще очень молод (1883 г. р.), примкнул к революционному движению в то время, когда Иосиф Джугашвили был в тюрьме и ссылке, и успел обойти его в иерархии тифлисских социал-демократов. Засыпкин пояснял, что это «серьезный деятель». Розенфельд окончил местную гимназию, где учился вместе с Ираклием Церетели и Суреном Спандаряном, в 1901 г. поступил в Московский университет, в следующем году побывал за границей, познакомился с видными партийными эмигрантами, в том числе с Лениным, а также встретил свою будущую жену Ольгу Давидовну Бронштейн, сестру Льва Троцкого. По сведениям ротмистра Засыпкина, Розенфельд вернулся в Тифлис из-за границы 2 сентября 1903 г., «тотчас же вошел в близкие сношения с местными революционными деятелями: М. Борисовой, Д. Постоловским, В. Нанейшвили, В. Блок и др.», 6 января 1904 г. был подвергнут обыску[467]. После этого Розенфельд отправился в Москву, но во второй половине года снова был в Тифлисе, его выслали из Москвы на родину под надзор полиции. Неизвестно, когда именно состоялось его знакомство с Иосифом Джугашвили. Вроде бы они успели встретиться в январе, однако степень достоверности этих сведений не ясна[468]. Но наверняка они встретились по возвращении Каменева в Тифлис.

Приведенные донесения Засыпкина относятся к концу 1904 г. Аналогичных записок по состоянию на начало года не обнаружено; вероятно, такого рода отчеты составлялись в конце года. В донесении от 30 ноября 1903 г. Засыпкин перечислил поименно «замеченных в преступной деятельности» 30 рабочих железнодорожных мастерских, 20 типографских рабочих, в том числе Соломона и Иустина Вадачкория (Водочкория), 10 рабочих городских фабрик и 47 интеллигентов. Среди последних имена Ольги Габуния, Ираклия Церетели, Арчила Долидзе, Виссариона Калантадзе, Рождена Каладзе, Элиава, Александра Цулукидзе, Давида Капанадзе и Льва Розенфельда, который тогда по списку значился под номером 36[469].

Не все они оставались в Тифлисе к тому времени, когда Иосиф Джугашвили вернулся из ссылки: одни были арестованы, другие высланы, третьи эмигрировали. И не со всеми, кто составлял в начале 1904 г. круг тифлисских социал-демократов, он был прежде знаком. Очевидно, что он знал старых месамедасистов – Александра (Сашу) Цулукидзе, Михаила (Миху) Цхакая, Филиппа Махарадзе.

Однокашник Михаил Давиташвили был в эмиграции. Камо, арестованный в 1903 г., сидел в Кутаисской тюрьме, откуда бежал в сентябре 1904 г. Богдан Кнунянц, которого Сосо Джугашвили мог знать через Ладо Кецховели, находился в Баку, работал в типографии «Нина», стал членом Бакинского комитета РСДРП, был делегатом II съезда РСДРП от Батума и как раз в феврале 1904 г. был арестован. Степан Шаумян, тифлисский уроженец, в 1900-1902 гг. учился в Риге, там стал активистом студенческих выступлений, участвовал в пересылке «Искры», приехал в Тифлис весной 1902 г. (когда Джугашвили был в Батуме, потом там же в тюрьме), а осенью эмигрировал и в Тифлис вернулся в апреле 1904 г. Его знакомство с Кобой вряд ли могло состояться раньше этого времени. С начала 1904 г. в Тифлисе нелегально под фамилией Н. И. Голованов жил В. С. Бобровский, видный социал-демократ, муж Цецилии Зеликсон, до того действовавший в Москве и Харькове.

Что касается оппонентов из меньшевистского лагеря, то Ираклий Церетели, вступивший в социал-демократический кружок в Москве в 1901 г., в следующем году был сослан за студенческие волнения, летом 1903 г. по амнистии вернулся в Тифлис, вступил в РСДРП, вошел в местный комитет, стал редактором «Квали». В марте 1904 г. газета была закрыта, и Церетели, опасаясь ареста, уехал в Германию[470]. В эмиграции был и Ной Жордания. Н. С.Чхеидзе жил в Батуме. В 1904 г. в Тифлисе находился давний противник Кобы Исидор Рамишвили, он «по агентурным сведениям 1904 г., в гор. Тифлисе проживал совместно с В.Ломтатидзе по Театральному пер. в д. №9, где постоянно собирались члены Тифлисского комитета соц.-дем. организации и там же разбирались дела»[471].

Каково на самом деле было место Кобы среди сотоварищей по революционной борьбе? Жандармы не сумели его выследить, или он не вел в то время заметной партийной работы? По всей видимости, он действительно тщательно конспирировался, быть может, помогла новая кличка. Что же касается места в партийной иерархии, его нельзя считать незначительным, но за него Иосифу Джугашвили поначалу пришлось бороться. Да и сама эта иерархия была непростой. Ведь комитетов было два: наряду с Тифлисским комитетом РСДРП существовал Союзный комитет, объединявший кавказские социал-демократические организации. Иосиф Джугашвили, вероятно, был избран в состав обоих весной 1903 г., когда находился в тюрьме. После раскола партии на фракции Тифлисский комитет оказался почти или полностью меньшевистским, в Союзном, напротив, преобладали большевики. Если верить Арсенидзе, в Тифлисский комитет (меньшевистский), так же как раньше в Батумский, Джугашвили по приезде вовсе не пошел (см. док. 3).

У руководства Союзным комитетом находились тогда М. Цхакая, А. Цулукидзе, Ф. Махарадзе; в 1903 г. его членом был и М. Бочоридзе, очевидно, остававшийся там и в следующем году. Наиболее влиятельными большевиками считались Михаил Цхакая (по кличке Гурген) и Александр (Саша, Сандро) Цулукидзе. Приехавшая в Тифлис осенью 1904 г. Цецилия Зеликсон-Бобровская вспоминала, что «Миха Цхакая уже тогда выглядел пожилым человеком, этак лет 45, а может быть даже и больше[472]; он считался патриархом организации, на него смотрели с почтением. Он любил много говорить, но не производил впечатления очень делового человека, а скорее выглядел немножко иконообразно. Что касается Сандро или Саши, то и он горел революционной энергией, но у него не было никаких физических сил: кровоизлияние горлом обессилело его, он был тяжко болен туберкулезом» (см. док. 19).

Джугашвили тесно общался с Бочоридзе, но Михаила Цхакая ему пришлось довольно долго разыскивать в Тифлисе. Самому Цхакая казалось, что Коба искал с ним связь «несколько месяцев», но присутствовавший при их свидании С.Ханоян относил его к февралю или марту (см. док. 11). Причем контакт был установлен вовсе не через Бочоридзе, а через другого партийца – Арчила Долидзе. Очевидно, это кое-что говорит как о характере взаимоотношений Бочоридзе и Цхакая, так и о том, что последний вряд ли был близок к типографской группе. В рассказе Ханояна Джугашвили худой, в потрепанной одежде, усталый, отрешенный, Цхакая же не выказал особой радости от встречи и «потребовал от него „кредо“ для того, чтобы выяснить, насколько он интернационалист, марксист в национальном вопросе». То есть устроил проверку. И лишь после, одобрив это кредо, стал привлекать Кобу к работе.

Состояние источников не позволяет понять, чем именно была вызвана настороженность Цхакая: он был в курсе слухов о сомнительности побега Сосо или же хотел удостовериться, что тот придерживается большевистских позиций; руководствовался своими прежними впечатлениями об этом человеке или просто проявил качества, которые Цецилия Зеликсон назвала «не очень деловыми»? Остается лишь констатировать, что, с одной стороны, настороженность и проверка имели место, с другой – дальнейшие отношения Михаила Цхакая и Иосифа Джугашвили складывались вполне мирно, множество мемуаристов называют их добрыми друзьями. Цхакая был тамадой на свадьбе Кобы и Екатерины Сванидзе[473]. Цхакая прожил долгую и благополучную жизнь (он умер в 1950 г.), в советское время занимал средней руки руководящие должности, многие из которых были более декоративными, нежели действительно руководящими: был членом ЦК Компартии Грузии, председателем Президиума грузинского ЦИК, представителем Грузии при Правительстве РСФСР, членом Президиума ЦИК СССР, членом Исполкома Коминтерна. Он несколько раз принимался писать мемуары, довольно обстоятельно описывал события своей ранней молодости, но всякий раз бросал текст, доведя его примерно до 1902 г.[474] Происходило это от авторского неумения (все воспоминания Цхакая написаны карандашом, крупным, неразборчивым, неряшливым почерком пожилого человека, не привыкшего к письменному труду, причем так он писал и по-русски, и по-грузински) или же какие-то затруднения по существу повествования мешали ему продолжать, судить трудно.

«Кредо», написанное тогда Иосифом Джугашвили, превратилось затем в статью «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?», напечатанную (без указания автора) в нелегальной газете «Пролетариатис Брдзола» 1 сентября 1904 г. Статья была написана по-грузински. Примечательно, что именно эта тема была предложена для «кредо», что для Цхакая главным было выяснить, как Коба понимает национальный вопрос и насколько он интернационалист, а не как он относится к формальному поводу для внутрипартийного размежевания – вопросу об уставе партии.

Здесь впору задать вопрос, в чем состояли разногласия тифлисских большевиков с меньшевиками. Камнем преткновения, приведшим к расколу на II съезде, была формулировка пункта устава о членстве в партии. Ленин настаивал, что членами следует признавать только тех, кто участвует в работе партийных комитетов; напротив, Мартов полагал, что членами нужно считать также и сочувствующих, разделяющих идеологию партии и тем или иным образом ей помогающих. Речь шла не просто о букве устава, но о совершенно разном представлении, какой должна быть РСДРП: по Ленину, партия – инструмент борьбы, сплоченное сообщество нелегалов, ведущих непосредственно революционную деятельность, по Мартову, скорее идейно-общественное течение. Соответственно большевики утверждали, что только ленинская формулировка сделает партию по-настоящему боевой и революционной, меньшевики же видели в ней покушение на внутрипартийную демократию. Несомненно, полемика об этом велась в Тифлисе, как и во всех прочих комитетах РСДРП. Это иллюстрирует, например, письмо оставшегося неопознанным эмигранта, найденное жандармами в августе 1904 г. во время обыска в тифлисской лечебнице Гедеванова и адресованное, возможно, Т Чичуа (см. док. 18). Автор письма сообщает, что полностью согласен с меньшевиками, а критически излагая взгляды Ленина, прибегает к аргументации, сходной с той, какой пользовался Ной Жордания.

При бесчисленных упоминаниях о жаркой полемике в Грузии между приверженцами двух фракций, невозможно более или менее конкретно представить себе, в чем именно заключались дискуссии в 1904 г. и позднее. И если большевистская позиция особой загадки не представляет, то с меньшевиками сложнее. Грузинские меньшевики отличались от русских, это подчеркивал и сам Жордания, утверждавший, что грузинский меньшевизм был «рабочий и революционный», тогда как меньшевизм русский «не сочувствовал Ленину в мелочах, но в главном был тогда с ним согласен», а русские меньшевики были «бесхарактерные интеллигенты, избегали революционных выступлений, они надеялись, что все вопросы разрешит Государственная дума постепенно»[475]. Ничего более вразумительного мемуаристы из числа грузинских меньшевиков не сообщают. Синхронных текстов, созданных в ходе полемики, на русском языке практически нет (они писались и печатались по-грузински), и проблема фракционных разногласий еще ждет своего исследователя. С чем приходили на дискуссии грузинские меньшевики, можно попробовать в какой-то мере реконструировать по доступным работам Н. Жордании.

Жордания выступил на II съезде РСДРП 2 (15) августа 1903 г. с критикой ленинской формулировки устава. Если высказавшийся в тот же день П. Б. Аксельрод обращал внимание на то, что она оттолкнет от партии солидных интеллигентных сторонников («Возьмем, например, профессора, который считает себя социал-демократом и заявляет об этом. Если мы примем формулу Ленина, то мы выбросим за борт часть людей хотя бы и не могущих быть принятыми непосредственно в организацию, но являющихся тем не менее членами партии»[476]), то Жордания подошел к проблеме с другой стороны. Он утверждал, что за бортом окажутся, напротив, рабочие: «У нас существуют социал-демократические комитеты, состоящие из нескольких передовых революционеров. Этот комитет стоит во главе местного рабочего движения. За этим комитетом, за этими главарями находится целая масса борцов, революционеров-рабочих, которые являются разносчиками прокламаций, собирают деньги, манифестируют на улицах, идут в тюрьму и ссылку, но которые не входят ни в комитет, ни в какие-либо другие организации. Неужели эти борцы, эти наши солдаты не члены партии? Неужели мы должны выключить их из партии? Кто же останется в партии? Одни генералы без армии. […] Тов. Плеханов сказал, что у народовольцев партия отождествлялась с организациями. Я верю этому, но не нужно забывать, что партия народовольцев была партиею интеллигенции, а наша партия есть партия массы, партия пролетариата. А массу нельзя включить в организации, это немыслимо при современном порядке России. Следовательно, наша партия должна состоять из организаций, этих двигателей партии, и массы борцов, которые стоят вне организации, но которые остаются членами партии. Поэтому принимать проект Ленина – значит дезорганизовать всю партию»[477] Здесь Жордания проводит четкую сегрегацию, исключая возможность приема рабочих в партийную организацию. Сам Ленин вряд ли имел в виду такое прочтение устава.

Уже в послереволюционной эмиграции в 1922 г. Ной Жордания опубликовал брошюру «Большевики», где от лица вынужденно покинувших Грузию меньшевиков изложил суть претензий к победившим оппонентам. В основе брошюры лежит критический разбор работы Ленина «Что делать?» (написанной в 1902 г. и ставшей базовым текстом в партийном строительстве), то есть Жордания обратился к тем самым исходным разногласиям. «Ленин выдвигает теорию об отношении интеллигенции к массе, развитой личности к неразвитой личности, революционного меньшинства к косному большинству», – писал Жордания, приводя в доказательство цитаты из ленинской статьи. «Как видите, автор выдвигает два основных положения: пролетариат, предоставленный самому себе, не может выйти из рамок трэд-юнионистского миросозерцания, социалистическое сознание вырабатывается независимо от рабочего движения интеллигенцией, и она потом вносит его извне в рабочую среду»[478]. Между тем, полагал Жордания, «весь современный социализм, весь марксизм тем и отличается от старого утопического социализма, что он объявляет социализм не достоянием группы или секты, находящейся вне рабочего движения, а наоборот считает, что само это движение, на известной ступени развития, неизбежно, «стихийно» превращается в социалистическое движение»[479]. Этот небесспорный постулат Жордания доказывал, прибегая к столь же небесспорному аргументу о том, что еще до появления первой русской марксистской группы «Освобождение труда» социал-демократическую программу написали двое рабочих, членов Северного рабочего союза Степан Халтурин и Виктор Обнорский[480].

При этом Жордания не стал вспоминать, что Обнорский до создания Северного союза русских рабочих (так правильно называлась эта организация) прошел через кружки чайковцев, Халтурин также начал с народнических рабочих кружков, затем стал народовольцем-террористом, то есть говорить о том, что они действовали вне влияния революционной интеллигенции, несколько странно. Однако это не мешало Жордании выстраивать свою линию. Науку, утверждал он, создает не пролетариат и не буржуазия, но «отдельные личности». «Добытые теоретические результаты социальной науки вносятся в пролетариат самими пролетариями, имеющими возможность ознакомиться с ними», а рабочая мысль и рабочее движение и в России, и в Европе предшествовали формированию мысли революционной социалистической интеллигенции[481] . Таким образом, по его мнению, ленинская теория «спасения народа сверху с помощью представителей имущих классов» не является марксистской, а унаследована у П. Н. Ткачева и народников, а «организационную систему партии «Народной воли» большевики просто-напросто списали и объявили социал-демократической организацией». Отсюда же и идеи Ленина о характере партии, о том, что рабочим движением руководят профессиональные революционеры из интеллигентов, организованные через партийную газету. «Это не социал-демократическая, а заговорщическая организация»[482].

Позиция Ноя Жордании теряет в убедительности от того, что он сам был не только интеллигентом с дипломами Тифлисской духовной семинарии и Варшавского ветеринарного института, но и происходил из дворян. И его критика в равной степени может быть обращена на меньшевистскую фракцию, ничем не отличавшуюся от большевистской по части стремления привнести социализм в рабочее движение. Предвидя такого рода возражения, он писал: «Партия была целиком в руках „социалистической интеллигенции“ во главе с Лениным, который чрезвычайно умело доставал большие суммы денег на содержание „профессиональных революционеров“ (члены партии никогда не вносили членских взносов). Конечно, в этом отношении в русских меньшевистских организациях дело обстояло тоже не особенно блестяще, но разница была та, что меньшевики стремились избавиться от этого недуга, от засилия интеллигентов, тогда как большевики порок возводили в добродетель. Что касается до грузинских меньшевистских организаций, то там дело обстояло диаметрально противоположно – партия жила исключительно на взносы членов-рабочих, которые сами выбирали все свои организации и были в партии полными хозяевами»»[483].

Пафос этих строк находится в очевидном противоречии с приведенным выше выступлением Жордании на II съезде, где он заявил о невозможности принятия рабочих в партийные организации. Жордания и в других случаях не стеснялся отступлений от фактов, например, описывая итоги голосования на партийных съездах, смело переиначивал их в свою пользу. По-видимому, последовательность и интеллектуальная честность не были сильными сторонами этого лидера грузинских меньшевиков.

Голос И.Джугашвили в полемике с меньшевиками звучит в его статье «Класс пролетариев и партия пролетариев (по поводу первого пункта устава партии)». Статья появилась без подписи 1 января 1905 г. в газете «Пролетариатис Брдзола» и доказывала правоту ленинской формулировки пункта о членстве в партии. Автор держался целиком в русле ленинской точки зрения. «Итак, картина приняла следующий вид: на одной стороне армия буржуа во главе с либеральной партией, а на другой – армия пролетариата во главе с социал-демократической партией, – каждой армией в ее классовой борьбе руководит собственная партия. Мы коснулись всего этого для того, чтобы сравнить партию пролетариев с классом пролетариев и тем самым выяснить вкратце ее общую физиономию. Сказанное в достаточной мере выяснило, что партия пролетариев, как боевая группа руководителей, во-первых, должна быть гораздо меньше класса пролетариев по количеству своих членов; во-вторых, должна стоять выше класса пролетариев по своей сознательности и своему опыту; и, в-третьих, должна представлять из себя сплоченную организацию». Все это, по мнению автора, «не нуждается в доказательствах» и «само собой понятно», и «если наша партия является не скоплением одиночек-болтунов, а организацией руководителей, которая при посредстве Центрального Комитета достойно ведет вперед армию пролетариев», то из этого неизбежно вытекает именно ленинский вариант устава[484].

Однако кажется все же, что главный нерв противоречий между грузинскими социал-демократами состоял не в формулировке устава. Ведь в их среде наблюдались глубокие противоречия задолго до образования партийных фракций. Похоже, что в их случае фракционный раскол дал выход накопившимся уже разногласиям и взаимной неприязни, и дело было не только в разном понимании партийной дисциплины и демократии. Изначально в Грузии в РСДРП вошли группы людей, объединенных приверженностью к марксизму (довольно плохо тогда им известному), но различных по образовательному уровню, социальному положению, национальности. Затем должны были иметь место определенные процессы притирки, сплочения, так же как и ссоры, разрывы; то и другое происходило на фоне постоянной смены состава из-за арестов, ссылок и прихода новых членов. Среди отошедших к меньшевикам

было, пожалуй, больше образованных интеллигентов из состоятельных городских кругов, состав же большевиков был более демократичным. Однако история грузинской организации РСДРП описана недостаточно для того, чтобы заключить, что в этом и был корень проблемы. Тем более что легко находятся и противоположные примеры: среди заметных меньшевиков были люди скромного происхождения, например Георгий Уратадзе и Иосиф Иремашвили (по социальному статусу не сильно отличавшийся от бывшего своего друга Иосифа Джугашвили), а среди большевиков оказались и выходец из солидной буржуазной семьи Сурен Спандарян, и обладатель княжеского титула Александр Цулукидзе.

Примечательно, каким образом описан раскол на фракции в докладе Л. Берии «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье». Разумеется, авторы доклада оперировали исключительно пропагандистскими штампами, но зачастую за выбором того или иного стереотипного определения крылись тщательно продуманные акценты или упакованные в обороты этого условного языка намеки и неявные возражения оппонентам. Подводя итоги в первой главе доклада, авторы, отметив «известную положительную роль» группы «Месаме-даси» в распространении идей марксизма, перешли к критике: «„Месаме-даси“, однако, не была однородной организацией, большинство „Месаме-даси“, во главе с Н.Жордания, представляло оппортунистическое течение – „легальный марксизм“, вульгаризировавшее и искажавшее основы революционного марксизма, отрицавшее идею гегемонии пролетариата в революционном движении, политическую революционную борьбу рабочего класса против самодержавия и идею пролетарской революции и диктатуры пролетариата. Большинство „Месаме-даси“ вульгаризировало и приспособляло учение марксизма к интересам буржуазно-капиталистического развития и буржуазного национализма»[485]. На фоне приведенных выше цитат из работ Жордании вторгаться в дискуссию об «отрицании гегемонии пролетариата в революционном движении» есть дело безнадежное. Но симптоматично появление среди этого набора стандартных обвинений упоминания о «буржуазном национализме». В следующем абзаце доклада, говоря о подлинно «революционномарксистском» крыле, представленном «меньшинством „Месаме-даси“» (а именно Сталиным, Кецховели и Цулукидзе), был подчеркнут его «интернационалистский» характер[486].

Хотя сталинская историография привычно оперировала обвинениями в буржуазном национализме и присваивала большевикам роль истинных интернационалистов, применительно к ситуации в закавказских организациях РСДРП это, видимо, не было совершенным пустословием. Имеющаяся на русском языке литература не позволяет подробно проанализировать, в какой степени тем или иным местным деятелям были свойственны националистические настроения, которые присутствовали еще в «Месаме-даси», но несколько скупых признаков указывают, что они не были чужды той части социал-демократов, кто образовал меньшевистское крыло. А. Цулукидзе, находясь в 1901 г. в Батуме, спорил с местными социал-демократами о национальной программе, после чего заявил своим единомышленникам, что договориться с батумцами невозможно, «стоим на разных полюсах»[487].

Г. Уратадзе без обиняков называл грузинских партийцев инициаторами обсуждения национального вопроса и гордился этим. «Русские товарищи с самого начала мало внимания уделяли национальному вопросу. Для них национальный вопрос почти не существовал. А для нас с первого же дня партийной работы возник, например, прежде всего вопрос об языке». Уратадзе утверждал, что еще в 1903 г. делегируемым на II съезд РСДРП грузинам было поручено поднять вопрос о языке, но обстановка съезда тому не способствовала. «Так что инициатива постановки национального вопроса в российской социал-демократической партии исходила от грузинских социал-демократических организаций. И это не удивительно. „У кого что болит, тот о том и говорит“, – гласит пословица. Русских товарищей, повторяю, эта „болезнь“ не беспокоила»[488].

Доступные источники не позволяют судить, как эволюционировали взгляды Ноя Жордании и насколько ему были свойственны элементы национализма уже в те ранние годы. Позднее он определенно к нему пришел, это видно из его брошюры, появившейся в связи с дискуссиями в среде послереволюционных эмигрантов. Статья под не самым оригинальным названием «Наши разногласия» вышла в 1928 г. в Париже. «В центре наших разногласий стоят две задачи: способ разрешения национального вопроса и способ ликвидации советской власти. Мы все, как будто, согласны в одном – в необходимости демократизации страны; но оказывается, что и тут говорим не одно и то же. Под демократизацией я разумею не только суверенность народа, но и суверенность нации, а мои оппоненты – впрочем не все – на этот счет держатся „особого мнения“, мало чем отличающегося от мнения буржуазных демократов»[489]

Далее Жордания пояснял, что именно он имеет в виду: «Народ шаг за шагом отвоевывает права у своих врагов и организуется в национальных рамках. Оказалось, что пробудившийся народ может проявить политическую активность, стать господином собственной судьбы лишь через свою национальную культуру, через родной язык, родную литературу, через свою нацию. Начинается двоякий процесс: собирание раздробленной нации в одно целое и выделение из целого чуждой ему национальности. На этой стадии общественного процесса возникает национальный вопрос, т. е. задача создания независимых национальных единиц. Таким образом, борьба за демократию идет параллельно с борьбой за нацию, тесно переплетаясь одна с другой. В сущности, последняя входит в первую как ее составная часть. Демократические требования включают в себя национальные требования. Нельзя совместить суверенитет народа с его национальным рабством»[490]. Почему-то Жордания не сомневался, что это и есть социалистический мейнстрим: «Лозунгу господствующих классов – мир между классами, война между нациями – социалисты противопоставили свой лозунг – мир между нациями, борьба между классами. Мир не в смысле буржуазных пацифистов и добрых филантропов, нисколько не желающих устранения причин межнациональных конфликтов, а мир, основанный на проведении в жизнь принципов демократии предоставлением прав гражданина и нациям»[491].

Неизвестно, когда Жордания пришел к мысли о необходимости гражданских прав для наций и думал ли он о чем-то подобном накануне революционных событий 1905 г. Однако Уратадзе, говоря о дискуссии с национал-федералистами, заявлял в своих воспоминаниях, будто «ни одна партия, кроме социал-демократической, не отстаивала в решении национального вопроса суверенное право народа»[492], что сходно с процитированным более поздним текстом Жордании.

Уже в те ранние годы революционного движения национальный вопрос значил для Жордании и его сторонников нечто совсем иное, нежели для Ленина или Кобы. В его собственных воспоминаниях содержится примечательный эпизод. Рассказывая о V (Лондонском) съезде РСДРП, Жордания уверял, что однажды после очередного раунда жаркой полемики с Лениным по тексту итоговой резолюции тот окликнул его на улице и сделал неожиданное предложение: «Грузины, не вмешивайтесь в наши дела. Вы не знакомы с нашим народом, с его психологией, с его жизнью и бытом. И почему вы мешаете нам уладить наши дела по-русски. Получите автономию и делайте в Грузии, что хотите; мы не будем вмешиваться, и вы не вмешивайтесь в наши дела» (см. гл. 13, док. 17).

Хотя, конечно же, Н. Жордания был далек и от тех увлеченных грузинских националистов, которые основали партию социалистов-федералистов и с которыми сам он отчаянно спорил. В апреле 1904 г. делегаты от грузинских социал-демократов во главе с ним демонстративно покинули созванную по инициативе основателей партии «Сакартвело» конференцию представителей грузинских революционных организаций (социал-федералистов, анархистов, социалистов-революционеров и социал-демократов). Г. Уратадзе также свидетельствует, что между социал-демократами (фракционную их принадлежность Уратадзе не уточнил, но ясно, что речь идет о меньшевиках) шла «резкая полемика». Суть ее сводилась к выбору будущей формы управления: «.мы, социал-демократы, находили более приемлемым одно областное самоуправление для всего Закавказья с парламентом в Тифлисе. Социал-федералисты отстаивали автономию отдельных народов, а потом федерацию этих автономных единиц»[493].

В общем, написанное Иосифом Джугашвили кредо, ставшее статьей «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?», вполне соответствовало контексту дискуссий по национальному вопросу. И хотя авторская критика была направлена вовне и адресовалась грузинским и армянским национал-федералистам, имплицитно она также обозначала позицию автора во внутрипартийных спорах.

Мемуаристы – революционно настроенные рабочие, крестьяне, рядовые участники движения, наблюдавшие Кобу в 1904 г., рассказывают о дискуссиях с меньшевиками как главном содержании партийной работы. В ту пору в Грузии это не было кабинетным занятием партийных теоретиков, напротив, в условиях роста массовых волнений дискуссии происходили на сходках и митингах, шла борьба за влияние на умы рабочих, большевики и меньшевики вступили в острую конкуренцию на одной и той же площадке. Авторы воспоминаний о Сталине предсказуемо свидетельствуют, что он во всех дискуссиях громил меньшевиков, которые побаивались его ораторского мастерства. В самом деле, на фоне процитированных текстов Ноя Жордании риторические приемы, которыми Иосиф Джугашвили пользовался в статье «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?» и которые стали его характерным стилем, его ирония, умение задавать простые вопросы, строить логические цепочки умозаключений и выставлять суждения оппонентов в упрощенном и смешном виде смотрятся вполне неплохо и должны были производить впечатление на слушателей.

Мемуаристы из противоположного лагеря, напротив, утверждают, что победы одерживали они сами. Поскольку речь шла о столь эфемерной и трудноизмеримой вещи, как настроения многочисленной аудитории с неопределенными границами, внести ясность и установить, какая из сторон пользовалась более широким и устойчивым влиянием, не всегда возможно. Очевидно только – и сами большевики с этим не спорили, – что Тифлис остался меньшевистским, как, по-видимому, и Гурия.

Джугашвили в этот период много ездил, проследить точную хронологию его перемещений источники не позволяют[494]. Его видели на митингах и дискуссиях в разных районах Грузии; он стал регулярно наведываться в Баку. Большинство мемуаристов видели его летом-осенью 1904 г., первую половину года он, по-видимому, провел значительно менее активно.

Летом Коба стал членом Кавказского союзного комитета РСДРП. Кооптировал его М. Цхакая, который, вернувшись из отлучки по партийным делам, обнаружил, что после очередной волны арестов остался единственным членом краевого комитета на свободе. Он воспользовался этим, чтобы провести в комитет своих людей, в том числе Иосифа Джугашвили и Каменева[495]. Кого еще, кроме них, не совсем ясно, поскольку точный состав комитета не известен и из-за арестов не был стабильным[496]. Источники не проясняют естественно возникающий вопрос: ведь год назад, весной 1903 г., Джугашвили уже стал членом Союзного комитета. Считался ли он выбывшим в связи со ссылкой? Но если арестованный член комитета выбывал из его состава, то как могли избрать Джугашвили в то время, когда он находился в тюрьме?

Р.Арсенидзе утверждал, что заочное избрание Сосо Джугашвили членом Закавказского комитета является «чистой выдумкой» советских биографов вождя, а именно Л. П. Берии. Арсенидзе писал, что сам не присутствовал на этой конференции, но узнал о ее решениях от своего школьного друга Ноя Рамишвили, «а потом и от членов Закавказского комитета, которые меня кооптировали в качестве секретаря комитета». Членами, по воспоминаниям Арсенидзе, состояли Цхакая, Зурабов, Бочоридзе, Бахеворян и еще один «товарищ, фамилии которого не помню». «О Сосо никто не говорил. Выбирать заочно, да еще сидящего в тюрьме товарища, не было в традициях наших организаций. Наоборот, выбранный член, попав в тюрьму или выехав за пределы Закавказья, считался тем самым выбывшим из руководящих органов»[497]. Последнее звучит весьма разумно. Вместе с тем имена названных Арсенидзе членов Союзного комитета, за исключением Цхакая и Зурабова, не совпадают с известными по другим источникам; не подтверждается его сообщение о принадлежности к комитету Ноя Рамишвили, среди известных членов комитета фигурирует, наоборот, Ной Жордания. Нигде, кстати, не встречается имя самого Р.Арсенидзе.

Вопрос о том, был ли избран Джугашвили в 1903 г., остается до конца не проясненным. Если был, то по возвращении его членство не возобновилось само собой. Кажется, что достигшие определенного уровня партийцы, возвращаясь (тем более бежав) из ссылки, занимали прежнее место в иерархии. Тогда факт, что Иосиф Джугашвили был заново введен в комитет лишь полгода спустя, служит признаком или непростого отношения к нему, или сложной обстановки в партийном кругу, или же того, что он не был избран в комитет в 1903 г. Впрочем, когда на III съезде РСДРП весной 1905 г. комиссия по проверке мандатов запуталась в выяснении правомочности мандатов кавказских делегатов, съездом была отмечена «крайняя запутанность вопроса», «обусловленная прежде всего тем, что Кавказский союзный комитет не придерживался строго партийного и своего устава, а также принимал по установившейся практике решения, не ставя их на баллотировку, и вообще вел своих заседания без председателя и соблюдения других формальностей», и «способ беспорядочного ведения собраний, который установился в практике Кавказского союзного комитета». Последняя дефиниция вызвала возмущение М. Цхакая, просившего исключить ее из протокола и утверждавшего, что «Кавказским союзным комитетом все вопросы решались большинством голосов, дела решаются по-товарищески, и в этом „беспорядке“ более порядка, чем во многих иных учреждениях»[498]. Однако ему было отказано, и это место в протоколе осталось, напоминая исследователю, что линейная логика не всегда помощник, когда речь идет о закавказских организациях РСДРП.

Нужно подчеркнуть еще один момент. Джугашвили был организатором батумской стачки и демонстрации, до начала революционного подъема 1905 г. едва ли не крупнейшего эксцесса в Закавказье, устроенного с подачи РСДРП. Но никаких особых «дивидендов» Кобе это не принесло, не окружило его ни славой, ни авторитетом. Он даже оказался обойден юнцом Каменевым, успевшим обзавестись заграничными знакомствами. Если Коба собирался делать карьеру профессионального революционера, он должен был прийти к выводу, что в основу ее нужно класть какие-то совсем другие свершения. Может быть, еще и поэтому после батумских событий он больше никогда не пытался непосредственно возглавить рабочее выступление.

Видимо, Иосиф Джугашвили в тот период целенаправленно старался поддерживать свои собственные связи с заграничным центром, с ленинской группой, и делал это через жившего в Лейпциге Михаила Давиташвили. Среди ленинских бумаг, хранящихся в ИМЭЛ, есть два письма Джугашвили к Давиташвили за сентябрь-октябрь 1904 г. Оригинальные письма были на грузинском языке, думается, в немалой степени ради конспирации, ведь переводчиков с местных языков у властей даже и в Тифлисе не хватало, так что использование родного языка вполне заменяло шифрование. В ленинских бумагах, а также в фонде Сталина в РГАСПИ находятся переводы на русский, сделанные от руки, возможно, самим Давиташвили. Очевидно, в свое время письма перевели для Ленина, а оригиналы, как того требовала конспирация, уничтожили. Из писем видно, что они являются частью продолжавшейся уже какое-то время регулярной переписки между Джугашвили и Давиташвили. Наличные два письма свидетельствуют, что к осени 1904 г. Джугашвили был, несомненно, сторонником Ленина, стремился быть с ним на связи, но контакт пока получался только косвенный, через посредничество Давиташвили.

Межфракционная борьба выливалась не только в дискуссии, но и в попытки провести некие организационные преобразования. Ситуация раскола была относительно нова, и должно было быть не совсем ясно, как существовать нелегальной партии, распавшейся на две не просто спорящие, но непримиримо враждующие фракции. В эмигрантских верхах источником раскола были действия Ленина. В августе 1904 г. он созвал под Женевой совещание своих сторонников, на котором решено было добиваться созыва нового съезда партии, участники совещания приняли так называемое обращение 22-х. Ленин надеялся с помощью съезда упрочить свои позиции, и «борьба за созыв III съезда» стала актуальной задачей для большевиков. На места были отправлены эмиссары, агитировавшие за съезд.

Меньшевистский ЦК РСДРП со своей стороны заявил о несвоевременности съезда и также разослал в местные комитеты своих представителей. Возникла примирительная группа из членов ЦК (Л. Б. Красин, И. Ф. Дубровинский, В. А. Глебов-Носков), требовавших обуздать ленинский пыл и   к партийному единству и в июле 1904 г. выступивших с соответствующей декларацией. Они от имени ЦК РСДРП обвинили Ленина в неспособности руководить партией, излишней задиристости и непримиримости к инакомыслию, незнании и пренебрежении нуждами низовых партийных организаций, лишили его прав заграничного представителя ЦК и заявили, что отныне публикация ленинских статей будет происходить только с согласия коллегии ЦК. Под их влиянием ЦК высказался против проведения III съезда партии и запретил агитацию за него[499]. На Кавказе сначала побывал И.Ф.Дубровинский, убедивший Совет Кавказского союза, Тифлисский и Имеретино-Мингрельский комитеты присоединиться к мнению ЦК. Затем приехали представители Бюро комитета большинства Р. С. Землячка и Ц. С.Зеликсон. Состав Союзного комитета стараниями Цхакая был сменен и стал целиком большевистским, а в местных комитетах разгорелась ожесточенная борьба.

Комитеты РСДРП в разных частях огромной империи переживали ситуацию раскола и внутрипартийных разногласий скорее всего по-разному, каждый на свой лад. Закавказские большевики повели себя достаточно агрессивно. Имея в своем распоряжении Союзный комитет, они предприняли атаку с целью взять под контроль местные организации РСДРП, съезд которых прошел летом 1904 г. Как доносило Тифлисское ГЖУ в Департамент полиции в январе следующего года, «с самого начала бывшего летом 1904 года в городе Тифлисе съезда, Союзный Комитет явился выразителем организационной тактики Ленина („большинства“) и, встретив отпор со стороны местных комитетов, не останавливался ни перед чем—раскассировывал таковые, назначал своих ставленников и проч. и таким образом возбудил против себя всех членов с.-д. организации». Ставшую меньшевистской газету «Искра» Союзный комитет «выписывал чуть ли не в единственном экземпляре, да и тот тщательно скрывал, взамен распространяя ленинский орган „Вперед“» (см. гл. 10, док. 10).

Летом 1904 г. большевики пробовали силы на ИмеретиноМингрельском комитете РСДРП. В противовес меньшевикам, прочно утвердившимся в бунтующей Гурии, большевики сумели добиться преобладания в этом комитете, тоже действовавшем на территории Кутаисской губернии. Состав Имеретино-Мингрельского комитета обновился. По свидетельству Бибинейшвили (известного под кличкой Барон), из старого состава он остался один, в новом составе были Сергей Кавтарадзе, Н.Карцивадзе, Сосо Джугашвили, Саша Цулукидзе и Миша Окуджава (см. док. 23), из них Цулукидзе и Джугашвили были одновременно членами Союзного комитета.

Каким именно образом был обновлен состав, свидетели умалчивают. С. И. Кавтарадзе сообщил в воспоминаниях, что смена состава была произведена под воздействием приехавшего в Кутаис Кобы[500]. Было бы сложно судить, правда это или обычное для мемуаристики сталинского времени стремление приписать ему решающую роль, если бы не возможность сопоставить это воспоминание с письмом Ноя Хомерики, захваченным жандармами при обыске у В. М.Ходжашвили в ночь со 2 на 3 октября 1904 г.(см. док. 24). Письмо позволяет проникнуть в атмосферу, царившую тогда в грузинских партийных комитетах.

Все имена в письме, включая автора и адресата, заменены партийными прозвищами. Расшифровать их публикаторам письма (а ранее жандармам) удалось не все. Автор подписался «Хунхуз», адресата он именует «Стариком». «Хунхуз» – это Ной Хомерики, член Батумской, Бакинской и Кутаисской организаций РСДРП, активный социал-демократ меньшевистского толка. Имя адресата установлено не было. Из содержания ясно, что он входил в прежний состав некоего местного комитета («ем-ка» – МК), вероятно Имеретино-Мингрельского. Можно предположить, что им был Исидор Рамишвили, который в последующие годы пользовался кличкой Старик и к тому же по возрасту был действительно значительно старше других социал-демократов (он родился в 1859 г. и был почти на 20 лет старше Иосифа Джугашвили).

Из письма выясняется, что Коба требовал отстранения от работы всех старых членов местного комитета, ссылаясь на полномочия, данные ему Союзным комитетом («ес-ка», по выражению автора письма). Хунхуз – Хомерики заверяет «товарища Старика», что был обманут Кобой, которого обвиняет во лжи и интриганстве: как Хомерики узнал от Федора – Бобровского, у Кобы не было таких полномочий. Личности остальных фигурирующих в письме партийцев остаются загадкой. Хотя можно еще предположить, что, поскольку клички в письме приводятся полностью, сокращение «С-жа» означает не кличку, а имя Сережа, а среди нового состава Имеретино-Мингрельского комитета был один обладатель такого имени – Сергей Кавтарадзе.

Однако при внимательном прочтении письма видны детали, указывающие, что все было не так просто. В начале письма Хомерики, объявив «гнусной ложью» Кобы сообщение, что он, Хунхуз, был за исключение Старика из комитета, затем, заметно виляя, все же признается, что, приехав с Хорошо в Кутаис и обнаружив там дела, оставленные Стариком в полном беспорядке, они в нервном возбуждении «немного поспешили с выводом» и «выразили желание, чтобы ты возложенные на тебя функции передал товарищам». То есть Хомерики и его сотоварищ все же выступили за отстранение Старика, но затем передумали, и теперь Хомерики хочет переложить на кого-нибудь ответственность и с особенным жаром обвиняет Кобу во лжи и интриганстве. Поскольку впоследствии тот стал признанным мастером того и другого, нет оснований считать, что в данном случае он не воспользовался возможностью потренировать эти столь полезные навыки; однако его оппоненты также не выглядят образцом прямодушия. А если к тому же речь действительно шла о И. Рамишвили, давнем враге Иосифа Джугашвили, распустившим слухи о его сотрудничестве с охранкой, ситуация становится еще более неоднозначной. В Союзном комитете на тот момент состояли большевики и единомышленники Кобы. В самом ли деле он солгал в Кутаисе о своих полномочиях? Зачем бы Союзный комитет командировал Кобу в Имеретино-Мингрельский комитет, если не с целью обновить его в пользу большевиков? А смена состава, как известно, произошла; более того, в последующие месяцы большевики попытались совершить перевороты и в других местных комитетах, прибрав к рукам все ключевые позиции. Вряд ли шаги, целиком лежавшие в русле тогдашней большевистской линии, можно считать всего лишь личной склонностью Кобы к интригам.

При всей ненадежности мемуарных источников, преувеличивавших руководящую роль Сталина, по-видимому, нет оснований сомневаться, что Коба стал одним из ведущих работников Имеретино-Мингрельского комитета. Может быть, он и не стал там безусловным лидером, но из состава этого комитета лишь он и А. Цулукидзе входили в комитет союзный, а Цулукидзе был уже очень болен, что не могло не ограничивать его революционную активность. Между тем Имеретино-Мингрельским комитетом большевики особенно гордились неспроста.

Гурия еще с 1903 г. была охвачена крестьянскими волнениями, некоторые районы стали фактически неподконтрольны правительству. Руководили повстанцами агитаторы социал-демократы, но это были или меньшевики, или участники группы примиренцев. Одной из видных фигур гурийского восстания был Григорий Уратадзе, подробно описавший его в своих воспоминаниях[501]. Большевикам, конечно, хотелось иметь столь же впечатляющий козырь, и в этом отношении их надежды тогда связывались с деятельностью Имеретино-Мингрельского комитета, поскольку эти области также поднялись. Михаил Цхакая, выступая на III съезде РСДРП с докладом о крестьянских волнениях в Грузии, с особенной гордостью рассказывал об агитации в Имеретии и Мингрелии, о количестве там социал-демократических кружков, число которых доходило до 600, об огромных митингах, собиравших по несколько тысяч человек, и заявил, что «весь 1904 год и начало этого 1905 года были триумфом для работников этого комитета» (см. док. 27). Что касается Кобы, то он, очевидно, набирал себе внутрипартийные очки.

Цифры, названные Цхакая на съезде, подтверждает еще один мемуарист, занимавший совершенно другое положение в тех событиях, – агроном В. А. Старосельский, человек либеральных убеждений, с мая по декабрь 1905 г. исполнявший должность кутаисского губернатора и назначенный на нее кавказским наместником И. И. Воронцовым-Дашковым в порядке опыта, в надежде, что репутация либерала поможет Старосельскому добиться спокойствия в крае. По сведениям Старосельского, к концу 1904 г. «в районе Имеретинско-Мингрельского комитета насчитывалось более 600 объединенных крестьянских кружков, в которых велась систематическая пропагандистская работа, а на митинги собирались иногда по несколько тысяч человек обоего пола. На этих митингах единодушно объявлялись: 1) бойкот правительственных учреждений, чиновников, духовенства, 2) бойкот порочных членов общества, 3) отказ от податей и драмовых[502] денег, и 4) отказ от различных повинностей помещикам, правительству и церкви». Собрания и митинги в деревнях собирались колокольным звоном, все движение находилось под преимущественным влиянием социал-демократов, присутствие социалистов-революционеров и социалистов-федералистов до 1905 г. почти совсем не ощущалось (это также совершенно совпадает с тем, что рассказывали кавказские делегаты III съезда РСДРП). Крестьяне были поделены на десятки и сотни, возглавляемые выборными десятскими, сотскими, тысяцкими, последние образовывали районные крестьянские комитеты[503].

Масштабы крестьянских выступлений были значительны, и Союзный комитет еще весной 1904 г., обсуждая, проводить ли демонстрации к 1 мая, постановил мирных демонстраций более не объявлять, а заботиться, чтобы у каждой было вооруженное ядро, коли невозможно вооружить всех демонстрантов. Об этом на III съезде РСДРП поведал М. Цхакая, выступая в прениях по вопросу о вооруженном восстании. Он рассказал, что накануне первомайской демонстрации «рабочие требовали вооружения и непременно вооружения – как-нибудь и сколько-нибудь, хотя бы значительного ядра». Мотивировалось это тем, что «невооруженные демонстрации могли обратиться в бойню»[504]. Отсюда явствует, что неуклюжие действия властей по разгону массовых выступлений, как и в Батуме в марте 1902 г., привели к дальнейшей эскалации обстановки. Так, Цхакая ссылался на случай, когда во время первомайской демонстрации в сельском районе Гурии двое демонстрантов были убиты в столкновении с войсками («крестьяне были вооружены чем попало – и револьверами, и другим оружием, вплоть до дубинок»), после чего «вся Гурия запылала местью»[505].

На этом фоне и происходил съезд Кавказского союза весной 1904 г.[506], на котором обсуждались вопросы о «современном революционном моменте», о демонстрациях и вооруженном восстании. «„Мирные“, вернее, невооруженные демонстрации были отвергнуты съездом, который выбрал комиссию для разработки проекта об организации вооружения. При этом на съезде же решено было, чтобы каждая организация отчисляла известный процент на дело вооружения: от 5 процентов и более»[507]. После этого началось создание «вооруженных ядер» при каждом партийном комитете. По мнению М. Цхакая, по состоянию на весну 1905 г. «в Баку и Батуме в этом отношении сделано больше всего»[508]. Таким образом, корни боевых организаций большевиков следует искать в этом решении III съезда Кавказского союзного комитета весной 1904 г.

Документы

№ 1

Наталья Киртадзе-Сихарулидзе:

Наступил 1904 год. Как-то раз, уже после полуночи, я услышала стук в дверь. Спрашиваю: «Кто там?» – «Это я, открой». – «Кто ты?» – снова переспросила я. – «Я, Сосо!»

Я не поверила, пока он не произнес наш пароль: «Да здравствует тысячу раз».

Я спросила его, каким образом он вернулся в Батуми. «Бежал», – ответил товарищ Сосо.

Вскоре он уехал в Тбилиси. Оттуда мы получали от него письма.

Киртадзе-Сихарулидзе Н. Из воспоминаний о вожде //Батумская демонстрация 1902 года. С. 89.

№ 2

Вера Ломджария:

Я снова увидела его в 1904 году. Он бежал из ссылки. У нас товарищ Coco появился в солдатской одежде. Его стали звать тогда «Коба».

Муж мой работал на железной дороге кондуктором, брат Силибистро был убит. Coco попросил позвать Порфирия.

Он говорил с ним о чем-то долго.

Товарищ Сталин прожил у нас несколько дней.

После его перехода на другую квартиру слышу ночью шум во дворе. Муж был на службе. Солдаты окружили дом. Это было в полночь. Утром, на рассвете, открываю дверь – на ступеньке сидит офицер. Днем пришли жандармы, солдаты ушли. Жандармы перевернули все вверх дном, – ничего не нашли, взяли только револьвер мужа. Угрожали мне, спрашивали, где наш «квартирант». По имени его не называли.

После этого меня вызвал палач, князь Гуриели, все выспрашивал. Я ответила, что мое дело – работа в огороде и ничего я не знаю.

Ломджария В. Сталин воспитывал в нас мужество и ненависть к врагу //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 75.

№ 3

Р. Арсенидзе:

В первый раз я встретился со Сталиным в Батуме в 1904 г. Он только что вернулся, точнее – бежал из ссылки и прямо направился к нам. Передо мной предстал молодой человек, сухой, костистый, с лицом бледно-коричневого цвета, изрытым оспой, с живыми и хитрыми глазами, бойкий, развязный, самонадеянный. С первых же слов он стал указывать на некоторые, по его мнению, дефекты в нашей нелегальной литературе: ему не понравился недостаточно боевой тон листков, предназначенных для крестьян Мингрелии, еще не вовлеченных в движение. Но, получив ответ, что листки приспособлены к пониманию крестьян мингрельцев и составлены не в резком тоне по указанию товарищей рабочих мингрельцев, которые взялись распространять их и поднять движение в своих районах, он замолчал, хотя хитрая улыбка и осталась на его лице. С Комитетом (в котором я был членом) он после этого счел для себя более удобным не считаться вовсе. Все свои усилия он направил на непосредственные связи с рабочими, среди которых по прежней (1901-2 гг.) работе имел немало знакомых. Недели две, если не больше, возился он с ними, вел таинственные беседы, переговоры, увещания. Встречался с ним и я 2-3 раза, но новых замечаний ни литературного, ни другого характера он больше себе не позволял. Разговоры велись банальные. Я узнал о его бегстве; он – о моей литературной работе в «Квали», закрытой к тому времени. Сношения с рабочими не привели, по всей видимости, к желательным для него результатам, и он поспешил оставить Батум. Ни дискуссий, ни докладов он не устраивал. Поэтому судить об его тогдашних взглядах на фракционные разногласия – не берусь. Наиболее вероятно, что по существу он не очень-то разбирался в них в то время (к весне 1904 г.), как впрочем и мы, члены Батумского Комитета, не получившие еще соответствующей литературы. Разговоры его с рабочими тоже не касались фракционных вопросов, насколько можно было судить из случайных разговоров с товарищами, ведшими с ним беседу. Из этих случайных разговоров для меня выяснилось, что Сосо искал, но не нашел у них ни ожидаемого сочувствия своим амбициозным планам, ни достаточного одобрения некоторых актов из его прежней работы в Батуме. А ведь он приехал из ссылки в Батум, как в свой родной город, где он оставил глубокий след и имел основание быть принятым с распростертыми объятиями. Не удивительно, что он был огорчен и разочарован недостаточным к нему вниманием.

Не предложив своих услуг Комитету, он направился в Тбилиси – попытать счастья. Там он прибег к таким же приемам, как в Батуме. Как передавал мне тов. Д. Кахеладзе, старый рабочий и член Тбилисского комитета, Сосо, приехав к ним в 1904 г., не явился в Комитет, а прямо заявился на одно собрание передовых рабочих, где предложил им свой план революционной работы. Но тбилисские товарищи встретили его весьма холодно, даже недоверчиво, и с такой иронией отнеслись к его планам, что он махнул рукой и немедленно удалился, не досидев до конца собрания. Ясно, что в Батуме, как и в Тбилиси, им руководили одни и те же соображения: завербовать на свою сторону передовых рабочих, стать во главе их и в случае надобности направить против Комитета, чтобы завладеть им.

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине //Новый журнал. Т 72. Нью-Йорк, 1963. С. 218-219.

№ 4

Бабе Лашадзе-Бочоридзе:

Михо решил устроить типографию на Авлабаре. Это дело ему было поручено Комитетом Кавказского Союза. Подыскать соответствующее место Михо поручил старому рабочему Давиду Ростомашвили.

В один вечер, в начале 1904 г., Михо привел к нам на квартиру товарища Сосо. Мы жили на Гончарной улице в доме №18. С того дня товарищ Сосо часто приходил к нам ночевать. Круглые ночи он занимался – составлял прокламации, писал статьи для газет. […]

Ростомашвили взял в аренду участок земли за городом – на Авлабаре, и приступил к постройке дома. Проект типографии составил Михо. Всем этим руководил глава Комитета Кавказского Союза наш Великий вождь товарищ Сталин.

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе, 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 217-219.

№ 5

С. Аллилуев:

Первое личное знакомство мое с т. Сталиным произошло позднее, в январе 1904 г., при следующих обстоятельствах. В то время я работал в Баку и оттуда вместе с т. В.А. Шелгуновым приехал под новый год в Тифлис с поручением взять и доставить в Баку барабан и другие части для печатного ручного станка, изготовленные в железнодорожных мастерских, в токарном цехе, т. Алешей Закомолдиным. Кроме того, для нашей Бакинской большевистской организации нужен был еще шрифт на армянском языке. По этому делу я обратился к т. Миха Бочаридзе и у него на квартире встретился с т. Сталиным, недавно вернувшимся из Восточной Сибири, куда он был сослан в конце ноября 1903 г.

Аллилуев С. Я. Встречи с товарищем Сталиным // Пролетарская революция. 1937. № 8. С. 154.

№ 6

С. Аллилуев:

В конце декабря 1903 года мне и Шелгунову поручили выехать в Тифлис и привезти оттуда барабан и другие части ручного печатного станка […] Получив и спрятав на квартире моей тёщи станок, я направился к Михо Бочоридзе за шрифтом.

Михо дома не было. Меня встретила его тётка Бабе Бочоридзе.

– Михо ушёл, – сказала она, – когда вернётся – не знаю: ничего не сказал.

– Михо скоро придёт, – услышал я вдруг мужской голос.

Я оглянулся. Из соседней комнаты к нам вышел молодой человек лет двадцати трёх-четырёх.

– Это наш, – указывая на меня, заметила Бабе.

– Наш?–повторил молодой человек, жестом приглашая меня пройти во вторую комнату.

Усадив меня за стол, молодой человек – это был Сосо Джугашвили – спросил:

– Ну, что хорошего? Рассказывай.

Сосо Джугашвили незадолго до этого бежал из Восточной Сибири. […]

Вскоре пришёл Михо, и мы разговорились. Коба – как теперь назывался Иосиф Джугашвили – принял самое горячее участие в нашей беседе. Он расспросил меня, какую машину мы достали, как упаковали её. Я сказал, что барабан уложили в зимбель – мягкую плетёную корзину для продуктов, а сверху прикрыли его провизией.

– Это хорошо, – одобрил Коба. – А как повезёте?

Я сказал, что сядем с Шелгуновым в один вагон.

– Не годится, товарищ. Один из вас пусть возьмёт барабан, другой – остальные части. Садитесь в разные вагоны, не общайтесь друг с другом.

–А шрифт, – после небольшой паузы продолжал он, – мы вам отправим спустя некоторое время с другим товарищем.

Потом, прощаясь, Коба пожелал мне с Шелгуновым счастливого пути и добавил:

– Привет славным бакинцам!

Аллилуев С.Я. Пройденный путь. М., 1946. С. 108-109.

№ 7

Анна Аллилуева:

В конце 1903 года в Баку налаживали подпольную типографию. Тифлисские железнодорожники сделали для типографии печатный станок. Шрифт тоже достали тифлисцы. Перевезти это имущество в Баку поручили отцу и В. А. Шелгунову. […]

А накануне отец зашел к одному из товарищей, к Михо Бочоридзе, – в его квартире, в домике у Верийского моста, хранился шрифт. Бабе, родственница Бочоридзе, встретила отца.

– Михо нет дома. Заходи, обождешь! – пригласила она.

Худощавый темноволосый молодой человек показался из соседней комнаты. Бледное лицо с резким изломом бровей, карие испытующе-внимательные глаза кажутся отцу знакомыми.

– Познакомьтесь, – говорит Бабе. – Это Сосо.

Сосо! Молодой пропагандист, который занимался с рабочими железнодорожных мастерских. Он вывел на демонстрацию батумских рабочих.

– Очень рад, – говорит отец и пожимает руку молодому товарищу. – Откуда сейчас?

– Издалека! – бросает Сосо.

Аллилуева А. С. Воспоминания. С. 37.

№ 8

Тина Никогосова:

Впервые товарища Кобу я встретила в 1904 г. на квартире Бочоридзе по б. Гончарной улице. Войдя в комнату, я увидела одетого в простую блузу худощавого, чуть рябоватого молодого человека, который сидел за столом и работал. При моем появлении он быстро встал и вышел в другую комнату. Мать Михо – Нино сказала мне, что это Коба.

Из воспоминаний Тины Никогосовой, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 93.

№ 9

Г. Лелашвили:

Михо Бочоридзе, которому Комитетом было поручено организовать новую большую типографию, обратился к бывшему рабочему железнодорожных мастерских Датико Ростомашвили с просьбой уступить участок земли, арендованной его отцом в районе Навтлуга. Получив согласие, принялись за дело. Решили строить капитальную типографию. Стройка началась в 1903 году и была закончена к началу 1904 года.

Я в это время, после побега из ссылки, находился в Баку и работал в типографии, оборудованной Ладо Кецховели. По заданию организации, я с товарищами перевез в Тбилиси скоропечатную машину, предварительно разобрав ее на части.

Помещение на Авлабаре было уже готово, оставалось только покрыть черепицей верх. Машина с большими предосторожностями была спущена в подвал, и мы тотчас же приступили к работе. Время было дорого.

В январе 1904 года бежал из ссылки товарищ Сталин. Он вернулся в Тбилиси и снова возглавил работу большевистского подполья в Грузии и Закавказье. Сталин жил у Михо Бочоридзе. Он уделял большое внимание подпольной типографии и руководил всей нелегальной партийной печатью.

Материал для печати мы получали от Михо Бочоридзе. Среди рукописей были сталинские листовки: «Обращение к организованным рабочим гор. Тифлиса», «Воззвание к рабочим» и др.

Наряду с прокламациями печатались брошюры, среди которых помнятся: Ленина – «К деревенской бедноте», Сталина – «Вскользь о партийных разногласиях». Книжка Сталина была первой в серии «Брошюры по партийным вопросам».

[…] Товарищ Сталин давал указания, как правильно организовать процесс типографской работы, как уберечь типографию от полицейского сыска […]

К работе мы приступали с 6 часов утра. В 9 часов подымались из подвала наверх завтракать, затем снова спускались и работали до четырех. После обеда работали до 10 часов вечера, когда же была спешная работа – проводили у станка всю ночь напролет. Товарищ Сталин упрекал нас за это, говорил, что надо отдыхать.

Наша Авлабарская типография имела свой транспорт – тачку для перевозки бумаги и литературы. И даже воду мы привозили в бочке своими средствами, лишь бы не подпускать к дому посторонних людей.

Отпечатанную литературу отвозили в город и на станцию для отправки в Баку, Батуми и другие города.

Верхний этаж, если за нижний считать подземелье, составлял две комнаты. В одной жили наборщики, в другой – наша «хозяйка» Бабе и я.

Из второй комнаты в подвал была проведена сигнализация.

Условились, что один звонок означает тревогу, два звонка обязывали нас выглянуть из подвала, а три – разрешали подняться наверх.

Бабе Лашадзе готовила обед, убирала комнаты, стирала белье, а мы – пять человек – проводили день, а иногда и ночь, в подполье. Подвал был так хорошо оборудован, что не пропускал наружу шума машины. Стены были выложены кирпичом и камнем. Воздух проникал через отдушины, мы даже приспособили железную печку, чтобы сжигать в ней ненужные бумаги, обрезки. Горели три газовые лампы, четвертую и пятую зажигали во время печатания. Я работал машинистом-накладчиком, но научился и наборному делу. Приходилось работать также по перевозке литературы. Тачка наша была двухколесная, на рессорах. Печатную бумагу мы закупали по 10-15 пудов. Доставляли ее сперва в подвал старика Ростомашвили, торговавшего фруктами, а оттуда по частям перебрасывали в типографию. Из типографии мы выходили и возвращались или рано утром, когда все еще спали, или ночью. На тачке обычно ехали по глухим закоулкам. Бывало, завернешь за угол и оглянешься, если нет подозрительных лиц, – едешь дальше.

Лелашвили Г. У станка в большевистском подполье // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 97-100.

№ 10

Бабе Лашадзе-Бочоридзе:

На строительстве типографии работали братья Чодришвили – Михо, Вано и Сандро. Каменные работы выполняли братья Маградзе. Двор был огорожен деревянным забором, так что с улицы ничего нельзя было видеть. Когда строительство закончилось, мы перебрались в типографию. Внизу в полуподвале помещалась кухня. Рядом с домом стоял сарай, в котором был вырыт колодец глубиной в 20 аршин. На дне колодца был прорыт небольшой тоннель, который соединялся со вторым колодцем, по которому поднимались в типографию. Типография была расположена под подвальным этажом дома. В полу подвального этажа для спуска в типографию было проделано небольшое отверстие, но им пользовались редко. […] Работники типографии спускались в нее через колодец, куда на веревке спускалось ведро. […] Помню, раз меня спустили в колодец со швейной машиной для сшивания брошюр. […]

В типографии работали Чичико Каландадзе, Г. Лелашвили, Т Вахтангов (набирал на армянском языке) и др. Работой типографии руководил через Михо товарищ Сталин. […]

Я продолжала работать. Создала маленькое хозяйство, завела кур, посадила несколько деревьев, словом, старалась придать дому вид семейного очага, чтобы не навлечь на него подозрений.

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе, 1934. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 217-219.

№ 11

Серго Ханоян:

На Верийском спуске, в нижнем этаже одного из обращенных к Куре домов, в темной комнате жил Миха Цахакая, сочетавший нелегальную революционную деятельность с работой частного преподавателя.

В 1904 году, не помню, в феврале или в марте месяце, иду к нему по важному партийному делу. […] Присаживаюсь и только тогда замечаю, что у противоположной стены довольно большой комнаты сидит молодой человек. […] В полинявшей, помятой одежде, худой, молодой незнакомец производит впечатление уставшего человека. Он устремил свой взор в окно и смотрел по направлению к Куре. Закончив свое дело с Миха, я собрался уйти. Миха вышел вслед за мной и шепотом сказал мне, что сидящий у него в комнате молодой человек бежал из ссылки и теперь хочет работать в Тифлисе, и что он, Миха, потребовал от него «кредо» для того, чтобы выяснить, насколько он интернационалист, марксист в национальном вопросе. Этот худой, бежавший из ссылки товарищ был Сосо, нынешний Сталин. […] Комитет союза, кроме журнала «Борьба пролетариата» издавал в неделю раз также листовку под тем же названием. В этой листовке в 1904 году впервые было опубликовано «Кредо» Сосо – критика программы партии грузинских «социалистов-федералистов». Тов. Сосо в этой статье между прочим сравнивал грузинских социалистов-федералистов с орудовавшими тогда в Баку армянскими спецификами.

Экзамен был выдержан. Тов. Сосо стал родным членом нашей революционной семьи. И с этого дня он становится главным руководителем «Борьбы пролетариата».

Из воспоминаний Серго Ханояна

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 209-210.

№ 12

Михаил Цхакая:

В 1904 году во время русско-японской войны один из моих товарищей, незабвенный Ростом (Арчил Долидзе), который сотрудничал легально в одной тифлисской газете, прислал мне конспиративное письмо на мою тогдашнюю рабочую квартиру, находящуюся в глубоком подполье. В письме он сообщал мне, что уже несколько месяцев как меня разыскивает в Батуме и Тифлисе и хочет видеть меня лично бежавший из Сибири товарищ Сосо, он же Коба (Джугашвили). Я назначил время и место встречи. Он пришел ко мне с соблюдением всех тех конспиративных правил, о которых он был предупрежден.

Во время одной из последующих встреч я попросил его написать свое кредо. Он это выполнил. Спустя несколько дней я посоветовал ему написать статью хотя бы о девятом пункте (программы) партии, о национальном вопросе. Через месяц он принес мне довольно объемистую тетрадь. Я прочел. Статья мне в общем понравилась, а затем я передал ее другим товарищам, как например незабвенному товарищу Миха Бочоришвили и др.

Из воспоминаний М. Цхакая. Опубликовано в газете «Муша» № 294, 21 декабря 1929 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 237.

№ 13

Сталин:

Современная общественная жизнь выдвинула у нас национальный вопрос буржуазии. Когда молодая грузинская буржуазия почувствовала, насколько трудна для нее свободная конкуренция с «иностранными» капиталистами, она устами грузинских национал-демократов начала лепетать о независимой Грузии. […] Но тщетно! Слащавые сказки буржуазных публицистов не могли усыпить грузинский пролетариат! Беспощадные атаки грузинских марксистов, в особенности же мощные классовые выступления, превратившие в один социалистический отряд русских, армянских, грузинских и других пролетариев, – нанесли буржуазным националистам сокрушительный удар и изгнали их с поля борьбы.

«Для восстановления посрамленного имени» нашим сбежавшим патриотам необходимо было «изменить хотя бы окраску», хотя бы облечься в социалистический наряд, если они не могли усвоить социалистических взглядов. И, действительно, на сцену вынырнул нелегальный. буржуазно-националистический – с позволения сказать – «социалистический» орган «Сакартвело»! Так хотели соблазнить грузинских рабочих! Но было уже поздно! Грузинские рабочие научились отличать черное от белого […]

На арену борьбы выступил новый класс, пролетариат, – и вместе с ним возник новый «национальный вопрос», «национальный вопрос» пролетариата. […]

Как понимает социал-демократия «национальный вопрос»?

Российский пролетариат давно заговорил о борьбе. Как известно, целью всякой борьбы является победа. Но для победы пролетариата необходимо объединение всех рабочих без различия национальности. Ясно, что разрушение национальных перегородок и тесное сплочение русских, грузинских, армянских, польских, еврейских и проч. пролетариев является необходимым условием победы российского пролетариата.

Таковы интересы российского пролетариата.

Но российское самодержавие, как злейший враг российского пролетариата, постоянно оказывает противодействие делу объединения пролетариев. Оно разбойнически преследует национальную культуру, язык, обычаи и учреждения «чужих» национальностей России. Самодержавие лишает их необходимых гражданских прав, притесняет со всех сторон, фарисейски сеет между ними недоверие и вражду, подстрекает их к кровопролитным столкновениям […]

Разделиться на отдельные национальные партии и создать из них «свободный союз», – отвечают федералисты-социалдемократы.

То же самое твердит «Армянская социал-демократическая рабочая организация».

Как видите, нам советуют не объединиться в одну российскую партию с единым центром во главе, но разделиться на несколько партий с несколькими руководящими центрами, и все это для усиления классового единства! Мы хотим сблизить друг с другом пролетариев разных наций. Что же мы должны предпринять? – Отдалите друг от друга пролетариев и достигните цели! – отвечают федералисты-социалдемократы».

Из статьи «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?» Статья без подписи в газете «Пролетариатис Брдзола», № 7, 1 сентября 1904 г. Перевод с грузинского

Сталин И. В. Сочинения. Т1. С. 32-55.

№ 14

М. Цхакая:

Вопрос 6. Какие произошли изменения в составе Кавказского Союзного Комитета на протяжении 1903-1905 гг.?

Ответ: Самое важное событие, конечно, за 1903-1905 гг. было вступление в Союзный Комитет товарища Сосо (Коба), кооптированного мною вместе с другими товарищами, в большинстве из армян, но только они были не из Армении, а просто социал-демократами, работниками подполья из разных мест, даже из Астрахани, попавшие к нам в Тифлис из-за особого интереса к нашей работе. Так же попал из-за границы, по указанию или, быть может по совету товарища Ленина[509], т. Бобровский, под конспиративным именем т. Голованов.

Из ответов М. Цхакая на вопросы Грузинского филиала ИМЭЛ и диссертанта Иванова-Потемкина, июнь 1945 г.

РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 27. Л. 15 (рукопись. Копия, машинопись с рукописной правкой: Там же. Д. 122).

№ 15

Эквтиме Сартания:

До 1904 г. партийные разногласия у нас еще не приняли массового дискуссионного характера. С 1904 года, по приезде из ссылки товарища Сталина, началась партийная дискуссия. Товарищ Сталин резко критиковал меньшевиков и последние очень боялись его критики.

– Коба своей критикой как дубиной бьет противников, – говорили припертые к стене товарищем Сталиным меньшевики. […]

Впоследствии такие дискуссии устраивались в доме Софрома Рачвели, Фира и в других местах. От нас на этих дискуссиях выступали товарищи Сталин, Шаумян, Бочоридзе и другие. Дискуссия велась по вопросам: гегемония или хвостизм, членство партии, отношение к легальному марксизму, экономизму, к газетам «Искра», «Рабочее дело» и др.

Из воспоминаний Эквтиме Сартания, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 118-119.

№ 16

Наталья Киртадзе-Сихарулидзе:

Весной 1904 г. товарищ Сосо снова приезжал в Батуми. Тогда в Барцхане, в доме Илико Шарашидзе, он проводил дискуссии с меньшевиками.

Киртадзе-Сихарулидзе Н. Из воспоминаний о вожде //Батумская демонстрация 1902 года. С. 89.

№ 17

Сталин:

Но достаточно ли для члена партии только принятия партийной программы, тактики и организационных взглядов? Можно ли назвать такого человека подлинным руководителем армии пролетариев? Конечно, нет! Во-первых, всем известно, что на свете существует немало болтунов, которые с удовольствием «примут» партийную программу, тактику и организационные взгляды, но ни на что, кроме болтовни, не способны. Было бы осквернением святая святых партии назвать такого болтуна членом партии (т. е. руководителем армии пролетариев)! Да к тому же, наша партия ведь не философская школа или религиозная секта. Разве наша партия не есть партия борьбы? И если это так, разве не ясно само собой, что нашу партию не удовлетворит платоническое принятие ее программы, тактики и организационных взглядов, что она несомненно потребует от своего члена осуществления принятых взглядов? […]

До сегодняшнего дня наша партия была похожа на гостеприимную патриархальную семью, которая готова принять всех сочувствующих. Но после того, как наша партия превратилась в централизованную организацию, она сбросила с себя патриархальный облик и полностью уподобилась крепости, двери которой открываются лишь для достойных. […]

Ну, а как же партия может «регулярно» руководить теми лицами, которые не входят ни в одну партийную организацию и которые, следовательно, не считают себя безусловно обязанными подчиняться партийной дисциплине?

Вот вопрос, о который разбивается формулировка первого пункта партийного устава, данная Мартовым, и который получает мастерское разрешение в формулировке Ленина, поскольку она определенно признает участие в одной из партийных организаций, как третье и необходимое условие для членства в партии.

Из статьи И. В. Сталина «Класс пролетариев и партия пролетариев», опубликована без подписи в газете «Пролетариатис Брдзола», № 8, 1 января 1905 г. Перевод с грузинского

Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 62-73.

№ 18

Из перлюстрированного письма неустановленного автора[510]из Парижа в Тифлис:

О наших внутренних разногласиях вы, конечно, знаете. Я всецело принял сторону «меньшинства». Дать уставу то толкование и то содержание, которое дают Ленин и «большинство» значит   вспять к доисторическим временам, к тому милому порядку и к тому пониманию партийных задач, против которых я издавна боролся […] Если прежде из-за конспирации и из боязни проникновения в партию «оппортунизма» забывали все прочее и обращали Комит[ет] в инквизиторское учреждение, думая в то же время, что достаточно сказать рабочим, что их грабят, чтобы они охотно исполняли все причуды интеллигентов, то теперь, оказывается, эти взгляды опять выплыли наружу и претендуют обратиться в догмат, в священный догмат. Понятие партии заменено понятием организации – таков 1-й пункт. Устав, несколько смягченный и поправленный съездом и по предложению Мартова, но зато не удовлетворяющий Ленина и тех, иже с ним (см. протокол съезда партии и лиги).

«Социализм приносится в рабочую партию извне», – так провозгласил Ленин в своей брошюре «Что делать», – а доказательством этому чудовищному и нелепому положению служит якобы Англия, – а посему масса, как творческий элемент и, скажу я – единственно творческий элемент, – совершенно устраняется; ведь она в таком случае является только объектом для социал-демократических упражнений, но отнюдь не субъектом борьбы и движения. Борьба заменена борьбою за пролетариат. Рабочая масса в таком случае (принимаю формулу Ленина со всеми логически вытекающими из нее выводами) не более, как глина, единственное значение которой состоит в том, что из нее можно лепить социалистический горшок, точно так же, как из других слоев населения можно лепить только буржуазные горшки.

Но кто же будет лепить? Центральный] Ком[итет], по отношению к которому все местные ком[итеты] являются только его органами и щупальцами. Можно было ожидать, что ЦК будет выполнять положительную работу; что наконец-то будет правильно поставлен транспорт; что будут переизданы или вновь переведены обильнейшие материалы по марксистской литературе, с которыми у нас абсолютно никто не знаком; что будут организованы комитеты в тех местах, где они еще отсутствуют, но где в них ощущается крайняя нужда; что, наконец, ЦК удастся организовать если не демонстрации по поводу войны, то, по крайней мере, контр-манифестации против того сброда, который двинуло в ход правительство (а ведь это имело бы огромное значение, и судя по тому, как вся печать за границей интересуется внутренним состоянием России, такое открытое и одновременно происходящее движение открыли бы наконец Европе глаза на истинную подоплеку царизма), и всего этого ЦК не исполнил, точно так же, как и многого другого, потому что не в положительной работе его суть, и его назначение властвовать и командовать над комит[етами], которые должны доставлять ему даже полные формуляры всех своих членов (что значит дисциплина?!!! по-военному). Централизация нужна, необходима, но она понимается так, что все главные функции отходят теперь к ЦК. Что остается на долю местных? Неизвестно. То, что ЦК им оставит. Сам же он, имея безусловную власть над всей партией, этим самым поставлен вне всякого контроля. Чудовищно! и сугубо нелепо! На эту тему следовало бы гораздо и гораздо больше писать, но вопрос все-таки не будет исчерпан.

Из письма «Ильи Борисовича» (в сопроводительном письме назван Львом Борисовичем) из Парижа, найденного 6 августа 1904 г. при обыске в тифлисской лечебнице Гедеванова и предположительно адресованного Т. Чичуа

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 73-74.

№ 19

Ц. С. Бобровская-Зеликсон:

Моя встреча с товарищем Сталиным относится к очень отдаленному периоду, к 1904 году. Это было летом, приблизительно в августе месяце; точно не могу сказать, но это была вторая половина лета.

Приехала я в Тифлис из Швейцарии, будучи послана В.И. Лениным на работу в распоряжение Кавказского Союзного комитета.

В день моего приезда туда, уже при первой встрече, меня известили, что чуть ли не накануне или два дня тому назад в Тифлисе был огромный провал, большие аресты, положение очень тяжелое. Тут же узнала я, что сегодня […] произойдет партийное совещание при очень конспиративной обстановке.

Это совещание происходило в сакле в горе св. Давида. Меня туда привел человек, семья которого жила в этой сакле. За столом сидело 7-8 товарищей, в числе которых был и мой муж – товарищ Бобровский. Из товарищей кавказцев, здесь присутствовавших, особое внимание мое было привлечено к трем: Миха (т. е. Цхакая), Сандро (т. Цулукидзе) и Сосо (т. е. товарищ Сталин).

Вначале вопрос стоял персонально о Бобровском, которого обязательно надо было выпроводить из Тифлиса, потому что его полиция проследила; надо было убрать его в другой город, но на Кавказе же. Сосо находил, что сейчас рациональнее было бы послать Бобровского в распоряжение Бакинского комитета партии. […] Решено было в тот же вечер Бобровского отправить в Баку. […]

Основной же вопрос, по которому выступали и Сталин, т. е. Сосо, и Сандро или Саша Цулукидзе, выступали и другие товарищи – это был вопрос об участии в подготовке 3 съезда партии.

При обсуждении вопроса о 3-м съезде тройкой товарищей, сразу бросилось в глаза, что организующей и направляющей рукой здесь является Сосо, он прямо кипел революционной энергией.

Миха Цхакая уже тогда выглядел пожилым человеком, этак лет 45, а может быть даже и больше; он считался патриархом организации, на него смотрели с почтением. Он любил много говорить, но не производил впечатления очень делового человека, а скорее выглядел немножко иконообразно.

Что касается Сандро или Саши, то и он горел революционной энергией, но у него не было никаких физических сил: кровоизлияние горлом обессилело его, он был тяжко болен туберкулезом. […]

Это было мое единственное свидание с Сосо в Тифлисе. […] С осени 1904 г. я уже работала в Баку.

Из беседы С. Маначурьянца с Ц. С. Бобровской-Зеликсон, 6 мая 1948 г. Машинопись, подписано Бобровской

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 7-12.

№ 20

Ц. Зеликсон-Бобровская:

На гору пошла[511] в сопровождении грузина, хозяина сакли, содержавшего в городе парикмахерскую. Навстречу нам вышла по-восточному одетая молодая женщина, жена парикмахера. На мой удивленный вопрос: «неужели и эта женщина нам сочувствует?», мой провожатый, погрозив в воздух здоровенным кулаком, воскликнул: «О! посмей она мне не сочувствовать!»

Сакля – спуск в какое-то подземелье. Своеобразие обстановки этого восточного обиталища было так необычно! Я растерянно остановилась на пороге. В облаках табачного дыма стали вырисовываться силуэты черных людей, сидящих за столом и уплетающих жирную баранину. Среди них был Голованов[512]. Все эти, на первый взгляд дикие, люди оказались товарищами, членами союзного Совета. Из членов союзного Совета в Тифлисе тогда пришлось иметь дело со стариком Цхакая (Миха), которого звали Гурген, Сталиным (Сосо), затем с покойным Сашей Цулукидзе (он уже тогда был тяжело болен). Кто именно в тот день был в сакле, я не помню. Запомнилось, что толковали на этом собрании о тяжелом положении организации, которая находится накануне провала, и о необходимости затребовать подкрепление из центра. Решено было Голованова направить в Баку, а меня оставить в Тифлисе организатором одного из районов. Гурген – Миха Цхакая – отец кавказской социал-демократии и кавказского большевизма – должен был связать меня с районом. Долго это не удавалось сделать. За ним была слежка. А когда связал меня, наконец, кой с кем из рабочих, то и за мною стали следить шпики. Из моей работы в Тифлисе почти ничего не вышло, если не считать двух-трех небольших рабочих собраний, проведенных мною, да участия в одном, довольно многолюдном, собрании пропагандистов. Из членов этого общегородского собрания в памяти запечатлелась фигура белокурого молодого человека, в студенческой фуражке, он несколько раз брал слово и больше всех горячился. Фамилия белокурого студента была Розенфельд, – это был Каменев.

Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика (1894-1914). Ч. 1. ГИЗ, 1922. С. 67-68.

№ 21

Г. Такайшвили:

В начале сентября 1904 года я сопровождал товарища Коба в сел. Джиханши (куда он направлялся) для создания организации.

В сел. Джиханши мы остановились в доме Алексея Хацава. На другой день утром пришел Афанасий Шубладзе, которому товарищ Коба поручил созвать ночью собрание передовых крестьян. Чтобы оставаться незамеченным, товарищ Коба укрылся в кукурузнике, возле старой крестьянской кухни. Сзади к этой кухне был пристроен сарай (навес). Тут же стоял длинный «сацкахели» (давильня, в которой давят виноград) и вот здесь в такой обстановке товарищ Коба дал мне исчерпывающие разъяснения о работе в деревне и здесь же он составил программу работы среди крестьян на селе. Впоследствии этой программой пользовались все пропагандисты Имеретино-Мингрельского комитета. Вечером товарищ Сосо провел с приглашенными крестьянами беседу. Он говорил с ними очень простым, понятным языком и приводя такие примеры, которые крестьяне слушали со вниманием.

Из воспоминаний Г. Такайшвили. Перевод с грузинского РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 238.

№ 22

Ротмистр Ф. А. Засыпкин:

Наблюдение за время с октября месяца текущего года дало указания, что в силу арестов за истекшее время целого ряда активных деятелей местной социал-демократической организации […] захватов преступной библиотеки района фабрики Адельханова, библиотеки, склада и архива Тифлисского Комитета Кавказской социал-демократической организации, наконец обысков и временных арестов целого ряда лиц, из коих часть прекратила свою активную деятельность […] произведенное таким образом ослабление организации уменьшило преступную пропаганду на очень незначительное время, и хотя в организации и чувствовался некоторый недостаток в деятелях, но это быстро восстановилось, причем подъем настроения последнее время в противоправительственном направлении отразился и на деятельности организации, оживив таковую […]

Общее положение вызвало в ноябре месяце съезд представителей социал-демократических кавказских организаций (до 12 чел.) в гор. Тифлисе, разъехавшийся 28 ноября с. г., причем самый съезд был обставлен особенно конспиративно, не допускал собрания более 3-4 лиц и пока еще не выяснено результатов означенного съезда.

Из донесения начальника Тифлисского охранного отделения ротмистра Ф. А. Засыпкина в Департамент полиции, 16 декабря 1904 г., № 2831

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 28-31 (подлинник).

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 93. Л.1, 3 (фотокопия машинописной копии советского времени).

№ 23

В. Бибинейшвили (Барон):

Во второй половине 1904 г. революционная работа по деревням и местечкам чрезвычайно усилилась. Вся Кутаисская губерния покрылась нелегальными организациями. Для руководства работой к нам приехал тов. Сталин. Состав комитета был обновлен. В него вошли Сосо Джугашвили, С. Кавтарадзе, Н. Карцивадзе и член союзного комитета Саша Цулукидзе и Миша Окуджава. Из старых членов комитета остался я. Новый комитет решил усилить конспирацию.

Веяние внутрипартийного раскола уже доходило до нас, но в самой организации еще не возникали дискуссии. Следует отметить, что весь состав комитета с первых же дней оказался большевистским.

В начале осени 1904 г. в Кутаис приехала из-за границы тов. Землячка (что она была именно Землячка – я узнал только впоследствии). Имеретино-мингрельский комитет собрался на квартире Саши Цулукидзе. Землячка информировала нас об организации бюро комитета большинства, сделала доклад о расколе и ознакомила с резолюциями конференции.

Как мне потом передавали, Землячка осталась очень довольна личным составом комитета.

В Кутаис приезжал и тов. Каменев, сделавший доклад на заседании комитета с участием других ответственных товарищей, главным образом пропагандистов.

Барон (Бибинейшвили). За четверть века: Революционная борьба в Грузии. М.-Л., 1931. С. 80-81.

№ 24

Ной Хомерики:

Товарищ старик

Как я узнал, с позволения сказать, товарищ Коба передал вам, что якобы мы (я вместе с «Хорошо»)[513] были против вас и добивались удалить из ем-ка[514]. Я заявляю, что ничего подобного не было и переданное вам от Коба – гнусная ложь. Да, именно гнусная ложь с целью дискредитировать в глазах товарищей меня и другого товарища («Хорошо»). Я удивляюсь однако ж, как может человек дойти до такого нахальства. Я знаю вообще цену таких людей, как этот господин, но признаться, такой «смелости» от них не ожидал. Но оказывается, они на всякие средства падки, если только эти средства оправдывают цель. А цель или, вернее сказать, честолюбивые замыслы этих подонков нашей партии та, чтобы показаться народу великим человеком. А это несовместимо ведь с честной работой. Бог их не одарил нужным для этого талантом, им приходится для осуществления своих замыслов прибегать к интриге, лжи и тому подобным прелестям. Им на руку всякие выдумки. Выдумки и ложь, говорю я, потому что повторяю опять, ничего подобного не было. Если бы мы так думали – заявили бы прямо тебе прежде всего. Помню я, когда мы были еще в Кутаисе, это было после той истории, когда [с] массой дел нужно было справиться, нам сказали о тебе, что будто ты уехал к. тем, оставив дела в таком состоянии. Насколько я помню, мы хотели тогда написать вам письмо и выругать вас за это и даже выразили желание, чтобы ты возложенные на тебя функции передал товарищам … Но твоя поездка оказалась недействительной, наш протест ненужным. Мы были в нервном возбуждении и, я думаю, никто не станет нас порицать за то, что немного поспешили с выводом. Вот и все.

Но он (Коба) ничего не знал об этом. Мы, напротив, как только приехали сюда, заявили ес-ка[515] , что старых товарищей нужно оставить. (Это потому что С-жа[516] нам передал в Кутаис, что будто ес-ка старых товарищей по конспиративным соображениям отстранил от организации). Но это было, оказывается, недоразумением. Как выяснилось, С-жа не понял их. Мы это недоразумение рассеяли, и ес-ка согласен был оставить старых и в числе их и тебя. Что мы так поступили, это знает Федор[517]. Знал и Дон-Кихот Коба, потому, что он слышал это. Наконец перед его (Коба) отъездом в Кутаис я поссорился с ним как раз об этом вопросе. Я ему сказал, что старых нужно оставить в организации, но он заявил (свидетель того «Хорошо») мне, что для него мои слова никакой цены не имеют, потому что ес-ка снабдил его широкими полномочиями и его воля, кого примет и кого выключит из организации. Я сказал на это, что ес-ка не мог снабдить его такими правами. одним словом мы разошлись с ним, вынеся слишком плохое впечатление. Я и «Хорошо» заявили об этом ес-ка и даже упрекали, что почему с таким доверием отпускали его. Но Федор удивился и заявил, что никаких полномочий ес-ка ему не давал и что против старых товарищей ничего не имеют. Мы сейчас же написали письмо в Кутаис и сообщили вам, в чем было дело. Читал ли ты это письмо или нет, не знаю – если ты не читал, товарищи скажут тебе об этом.

Отсюда видно, кто был против стар[ых] товарищей – я и «Хорошо» или господин Коба. Я опять удивляюсь, как он мог так смело сказать, что мы ввели его в ошибку и настроили против тебя.

Но меня здесь удивляет еще и другое. Как мог ты выслушать его, когда он так явно лгал и когда ты наверное знал, какова была его цель и «смысл сей басни». Я думаю, что это прегрешение с твоей стороны перед святым делом народа. Я думаю, что такие «грязные» личности должны получать от нас отпор, когда они хотят внести в это великое и святое дело грязь и нечистоты. Мы должны им показать, что это дело святое, а если мы будем выслушивать их без протеста, бессознательно будем толкать их еще в большую грязь и вредить делу народа. Но. может быть ты сомневался в нашей искренности и в душе верил ему А

Твой Хунхуз

Письмо Н. Г. Хомерики неустановленному лицу, обнаруженное при обыске у В. Ходжашвили, не позднее 2 октября 1904 г.

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904 г. Д. 5. Ч. 11. Л. «А». Л. 174-175 об.

Опубликовано: «А цель та, чтобы показаться народу великим человеком»: Полиция и соратники об И. В.Сталине /публ. Б. Ф. Додонов //Отечественные архивы. 1995. № 4. С. 77-80.

№ 25

Сталин:

Здесь теперь нужна «Искра» (хотя она без искры, но все-таки нужна: по крайней мере в ней есть хроника, черт ее возьми, надо хорошо знать и врага), начиная с 63 №. Очень нужны издания Бонч-Бруевича: «Борьба за съезд», «К партии» (не декларация ли 22-х?)[518], «Наши недоразумения», «о сущности социализма» и «о стачках» Рядового (если вышли), брошюра Ленина «Шаг вперед» (можешь отложить, если теперь невозможно успеть). Нужна всякая новинка от простых деклараций до больших брошюр, что хоть сколько-нибудь касается существующей внутрипартийной борьбы.

Прочел брошюру Галерки[519] «Долой бонапартизм». Ничего себе. Если бы он бил своим молотом сильнее и глубже, было бы лучше. Шутливый тон и просьба о пощаде лишают его удары силы и увесистости и портят впечатление у читателя. […] Человек, стоящий на нашей позиции, должен говорить голосом твердым и непреклонным. В этом отношении Ленин – настоящий горный орел.

Прочел также статьи Плеханова, в которых он разбирает «Что делать?». Этот человек или совершенно рехнулся, или в нем говорят ненависть и вражда. Думаю, что обе причины имеют здесь место. Я думаю, что Плеханов отстал от новых вопросов. […] Плеханов думает, что он все еще пребывает в 90-х годах и жует пережеванное 18 раз – дважды два-де 4. И ему не стыдно, что договаривается до повторения мартовских идей.

Наверно знаком с декларацией 22-х. Здесь был один товарищ, приехавший из ваших краев, взял с собой резолюции кавказских комитетов за экстренный съезд партии.

Напрасно смотришь на дело безнадежно, – колебался только Кутаисский комитет, но мне удалось убедить их, и после этого они стали клясться большевизмом. Убедить было их нетрудно: двуличная политика ЦК стала очевидной благодаря декларации, и после получения новых сведений об этом нельзя было сомневаться в этом. Он (ЦК) сломит себе шею, об этом постараются здешние и русские товарищи. Все точат зубы против него.

Из письма И. Джугашвили к М. Давиташвили из Кутаиса, сентябрь-октябрь 1904 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3. Л. 1-4 (перевод с грузинского. Перевод с правкой И. В. Сталина: Там же. Д. 4).

Опубликовано: Сталин И. В. Письмо из Кутаиса //Сталин И. В. Сочинения. Т 1. С. 56-58.

№ 26

Сталин:

С письмом опоздал, не сердись. Все время был занят. Все, посланное тобой, получил (Протоколы Лиги; «Наши недоразумения» Галерки и Рядового[520]; «Социал-Демократ» №1; «Искру» последние №№). Мысль Рядового («Один из выводов») мне понравилась. Хороша также статья против Розы Люксембург. Эти господа – Роза, Каутский, Плеханов, Аксельрод, Вера Засулич и другие, – по-видимому, выработали какие-то семейные традиции, как старые знакомые. Они не могут «изменить» друг другу, защищают друг друга так, как члены клана патриархальных племен защищали друг друга, не входя в рассмотрение виновности или невиновности родственника. Именно это семейное «родственное» чувство помешало Розе объективно взглянуть на партийный кризис. […]

Война же Плеханова по вопросу о тактике – сплошная путаница, характерная для «индивида», переходящего в лагерь оппортунистов. Если бы Плеханов поставил вопрос ясно, хоть бы в таком виде: «кто формулирует программу, руководители или руководимые?» И затем: «кто кого возвышает до понимания программы, руководители руководимых или последние первых?» Или: «может быть нежелательно, чтобы руководители возвышали массу до понимания программы, тактики и принципов организации?» Если бы Плеханов так ясно поставил себе эти вопросы, в силу своей простоты и тавтологичности в себе самих заключающие свое разрешение, то он, быть может, испугался бы своего намерения и не выступил бы с таким треском против Ленина. И поскольку Плеханов этого не сделал, т. е. поскольку он запутал вопрос фразами о «героях и толпе», постольку он уклонился в сторону тактического оппортунизма. Путать вопросы – характерная черта оппортунистов […]

Костров[521] прислал нам еще одно письмо, где говорит о духе и материи (кажется, речь идет о ситцевой материи). Этот ишак не понимает, что перед ним не аудитория газеты «Квали». Какое ему дело до организационных вопросов?

Вышел новый номер (7-й) «Борьбы Пролетариата» («Пролетариатис Брдзола»). Между прочим, там есть одна моя статья против организационного и политического федерализма[522].

Из письма И. Джугашвили к М. Давиташвили из Кутаиса, октябрь 1904 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5. Л. 1-4.

Опубликовано: Сталин И. В. Письмо из Кутаиса //Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 59-61.

№ 27

М. Цхакая:

И вот, в короткое время, Гурия покрылась целой сетью кружков, и началась широкая организационная работа. […] Так как Гурия вплотную примыкает к Батуму, то сношения с ней облегчаются тем, что ежедневно бывают приезжающие и уезжающие, которым комитет или его агенты могут довериться и через них посылать в Гурию литературу или агитаторов и пропагандистов.

Не так легко действовать Имеретинско-Мингрельскому комитету. Здесь по железной дороге можно только недалеко уехать. Нужно пробираться по шоссейной или проселочной дороге (подчас по непролазной грязи, хотя это случается и в Гурии тоже), чаще всего пешком. В районе Имеретинско-Мингрельского комитета работа закипела главным образом с осени 1903 года, а весь 1904 год и начало этого 1905 года были триумфом для работников этого комитета. Здесь, на пространстве, не меньшем территориально, чем Гурия, раскинулись кружки, по последним сведениям за февраль месяц, количеством до 600; устраиваются громадные митинги в 100, 1000 и 5000 человек. Таким образом, к бастовавшим гурийцам в 1903 и 1904 годах присоединился громадный район Имеретии и частью Мингрелия. Хотя Имеретинско-Мингрельский комитет – не комитет сельских рабочих, а комитет партии, который работает и в городе Кутаисе, и в Чиатурах в среде горных рабочих, но громадную долю своих сил комитет уделяет крестьянскому движению, так как самый город не промышленный, и наши энергичные товарищи уже успели его весь распропагандировать, так что затхлый губернский город, каких не мало в России, они обратили в один из очагов революции.

Союзный комитет, держась и в деревне своей тактики и политических лозунгов – борьба с самодержавием за демократическую республику – издавал и распространял в деревнях такую же литературу, как и в среде городских рабочих: издал специально для деревни несколько брошюр, оригинальных и переводных (в том числе Ленина «К деревенской бедноте»), листки, прокламации, причем помогал организациям заводить и свою технику, чтобы издавать почаще прокламации на темы ярко-политического характера, конечно, всегда приводя и экономические требования крестьян. Эти последние вырабатывались для разных районов разные на основании анкетного опроса через агитаторов и пропагандистов самих крестьян. В последние 1 1/2 года задетые движением и организованные крестьяне сплошь всей Гурии, частью Имеретии и Мингрелии, не могут жить без агитаторов, пропагандистов и без литературы.

Из выступления М. Цхакая на III съезде РСДРП, 3 мая 1905 г., заседание 24

Третий съезд РСДРП. Апрель-май 1905 г. Протоколы. М., 1959. С. 235-236.

Глава 9. Баку, 1904-1905 годы

В ТЕ ГОДЫ Баку производил ошеломляющее впечатление на приезжих. Побывавшие там революционеры (и не только они) в один голос называли его нефтепромысловые районы грохочущим, пропахшим мазутом адом, населенным разноплеменным, разноязыким, непривычным людом (см. док. 1-4).

Крупнейший нефтедобывающий район того времени, Баку рос стремительно. В 1863 г. его население составляло всего 14,5 тысячи человек, и это были преимущественно тюркоязычные мусульмане, которых в Российской империи именовали «татарами» (этноним «азербайджанцы» тогда не употреблялся). В 1897 г. в городе было уже почти 112 тысяч человек, в 1903 г. вместе с пригородами (где, собственно, и находились нефтепромыслы) насчитывалось 143786 человек, а в 1913 г. – уже 214 670 человек[523]. Рост происходил за счет пришлых рабочих, причем огромная их доля приходили на временные заработки, и не только из окрестных районов или других губерний России, но также из Персии[524]. Мусульманские рабочие, особенно персы, были неквалифицированными и использовались на черных работах. Квалифицированными и лучше оплачиваемыми рабочими были прежде всего русские, а также армяне. Они становились жителями Баку в полном смысле: в городе образовывались кварталы их компактного проживания. Происходило резкое изменение половозрастного, национального и религиозного состава населения Баку: на фоне прироста числа мусульман еще более высокими темпами увеличивалось количество армян и русских. Доля местных тюркоязычных мусульман относительно падала, в 1903 г. они составляли всего треть бакинцев, а ведь за какие-то четверть века до того они почти абсолютно преобладали.

Следует заметить, что в нефтяном бизнесе мусульманские предприниматели присутствовали (Ш. Асадуллаев, Манташевы, Тагиевы и др.), но уступали пришлым, в особенности иностранному капиталу (Нобель, Ротшильд)[525]. Хотя местное «татарское» население получало, несомненно, свои выгоды от нефтяного бума, но одновременно оказывалось потеснено и в своем ареале обитания, и в распределении хлынувших вместе с нефтью денег. В значительной мере это было связано с тем, что мусульманское население было минимально затронуто образованием западного типа, по меркам той эпохи считалось глубоко отсталым. В результате на глазах одного поколения ранее безраздельно принадлежавший им город становился все более чужим. В местном управлении и администрации преобладали присланные из России чиновники, а свободные городские профессии в Баку достались армянам – врачи, учителя, адвокаты, пишущая братия в городе были преимущественно армянами[526].

Положение усугублялось неуклюжими и крайне недальновидными действиями имперской администрации. В Петербурге руководствовались идеей, что в Закавказье с его смешанным населением надежной опорой власти станет религиозно более близкое и понятное христианское, православное население Грузии и Армении. Поэтому в Баку, как и в других районах, армянам предоставлялись разнообразные преференции по сравнению с «татарами». Й. Баберовский в своей книге показал, например, как вроде бы вполне прогрессивное решение распространить на Баку общерусскую реформу городского управления вкупе с поддержкой христиан привело к доминированию в выборных городских органах армян при очень слабом мусульманском представительстве[527]. Мусульмане чувствовали себя ущемленными, при этом парадокс ситуации заключался в том, что мусульмане были консервативны и недоступны для революционной пропаганды, безусловно привержены монархии, тогда как в Закавказье активно действовала националистическая армянская партия «Дашнакцутюн», имевшая вооруженные отряды боевиков и настроенная на революционный террор[528]. Действия дашнаков провоцировали ответную реакцию.

Но подспудное нарастание межнациональных противоречий до поры до времени не слишком заботило имперскую администрацию: в Баку у нее было столько гораздо более очевидных и неотложных проблем, что ей было не только не до недовольных мусульман, но даже и не до революционеров-нелегалов. Дело в том, что разросшиеся промыслы с тысячами рабочих сделали Баку практически неуправляемым, а все имевшиеся на тот момент навыки администрирования и поддержания порядка оказывались неадекватными обстановке. Об этом с очевидностью свидетельствуют донесения жандармов и полицейских, равно как и воспоминания деятелей революционного движения. Массы пришлых рабочих, постоянно сменявших друг друга, большинство которых к тому же не говорили по-русски и не имели никаких документов, совершенно не поддавались полицейскому учету.

Действовавший по всей империи институт прописки оказывался практически неосуществимым, вернее, был способен охватить только те слои населения, более или менее грамотного, постоянно проживающего, владеющего в городе недвижимостью, наконец, имеющего документы, которое и так было законопослушным и не создавало проблемы. Что делать с остальными, то есть с основной массой промысловых рабочих, как их контролировать и поддерживать элементарный общественный порядок, полиция не знала. В то же время и старые городские кварталы с их узкими извилистыми улочками и традиционным укладом были именно в силу этого уклада непроницаемы для властей.

Авель Енукидзе вспоминал, как легко было спрятать в мусульманском доме подпольную типографию, попросту объявив ее женской половиной дома, в которую доступ был закрыт кому бы то ни было, включая пришедшую с обыском полицию[529]. В жандармских донесениях за 1907-1908 гг. сообщалось, что в старом городе регулярно убивали филеров, не из-за особой ненависти к полиции, а просто потому, что там, опасаясь грабежей, убивали любых сомнительных пришельцев. Добавим к этому общую малочисленность полицейских и жандармов, незнание ими местных языков и нехватку переводчиков (не говоря уже о том, что вряд ли есть веские причины предполагать, что служащие полиции не были коррумпированы), наконец, наличие в руках населения большого количества оружия.

Среди нефтепромышленников и других предпринимателей обычным было держать частную охрану – «кочей», состоявшую, в сущности, из нанятых бандитов. По свидетельству революционера, проведшего в Баку лето 1905 г., «в Баку на промыслах отсутствовали элементарные условия безопасности. Власть и полиция здесь практически не существовали. Охрану промыслового имущества несла стража, специально нанятая для этого хозяевами. Получалось впечатление, что, оставляя Балаханский вокзал и вступая на территорию промыслов, вы попадаете в другую страну, не подчиненную российскому правительству» (см. док. 33). Особенно, по мнению мемуариста, это относилось именно к Балаханам, в меньшей степени – к району Биби-Эйбата. В общем, когда вспоминавшие о Баку большевики удивлялись, что полиция их практически даже не пыталась выслеживать и ловить, сосредоточившись на грабежах, убийствах и самых крайних революционных организациях, практиковавших террористические методы, это удивление трудно счесть чем-то иным, нежели притворством.

Неудивительно, что в Баку стекались революционеры, провалившиеся в других местностях, и чувствовали себя здесь вольготно. Неудивительна и долгая успешная работа подпольных типографий. «Все условия бакинской жизни, как то: разноплеменный состав населения, размещение жилищ рабочих среди промыслов, азиатский характер города, с кривыми узкими улицами, – все это создавало великолепные условия для подпольной революционной работы. Ни в одном крупном центре России не было такой продолжительности работы нелегальных товарищей, как в Баку», – свидетельствовал Авель Енукидзе (см. док. 3). Владимир Бобровский отмечал «растяпство, которое проявляли в Баку охранные власти» и объяснял его неспособностью властей отрегулировать поток пришлых рабочих, а также их коррумпированностью: «Полиция почти все свое внимание уделяла разбоям и грабежам, процветавшим в Баку, и в городе не без основания утверждали, что она, начиная с высших чинов, не столько ловила грабителей и разбойников, сколько делила с ними добычу. А бакинская жандармерия, быть может, тоже причастная к этому прибыльному занятию, свое главное политическое внимание почему-то уделяла дрошакистам» (см. док. 5). Впрочем, «почему-то» Бобровского звучит довольно странно, ибо он сам тут же прибавлял, что эта партия располагала вооруженными отрядами четников, – что ж удивляться, что они становились самой актуальной проблемой для полиции. Цецилия Зеликсон-Бобровская вторила мужу: «Бакинская жандармерия почему-то все внимание сосредоточивала на уголовном розыске, занимаясь излавливанием всяких разбойников, почти игнорируя нашего брата подпольщика, предоставляя нам возможность вести почти открытую работу» (см. док. 7).

Вместе с тем, по отзывам революционеров (не только большевиков, но и меньшевиков), тот же комплекс условий, облегчавший подпольщикам жизнь, одновременно усложнял работу: многонациональное население слабо реагировало на их агитацию и плохо понимало, о чем вообще идет речь, мусульмане были безусловными монархистами, межнациональная рознь превалировала над профессиональной солидарностью (см. док. 6, 7, 33). М. Леман, комментируя в 1925 г. переписку Ленина и Крупской с кавказскими партийными организациями, пояснял: «Значительная часть бакинских рабочих, которые почти все – чернорабочие промыслов, состояла либо из персов, пришлых рабочих из Персии, совершенно недоступных ни для какой политической пропаганды, либо из местных татар, кровно связанных с мусульманской средой, крайне отсталой в политическом отношении. Армяне рабочие, находившиеся под сильным влиянием дашнакской организации, также были мало доступны влиянию социал-демократической большевистской организации. Рабочие группы, где большевистский комитет черпал себе сторонников и членов организации, были главным образом грузины и русские рабочие, среди них в особенности квалифицированные рабочие механических заводов и станции „Электрическая Сила“. Такое положение вещей очень затрудняло работу Бакинского комитета и ограничивало возможность его влияния на широкие рабочие массы»[530].

Пропагандисты привычно сетовали на неразвитость мусульман и, разумеется, не склонны были предполагать, что на самом деле пытаются навязать им свою повестку, не очень актуальную для пришедших на заработки «туземцев», жизнь которых протекала в совершенно иных реалиях. Не лишено комизма воспоминание М. Эфендиева о том, как он, входя в группу «Гуммет», по поручению Кобы силился перевести на тюркский язык название «социал-демократическая рабочая партия», при том что почти все компоненты этого словосочетания являлись незнакомыми «туземцам» понятиями (см. гл. 12, док. 16). Таким образом, рабочие-мусульмане были до поры до времени вообще вне досягаемости агитаторов, «целевой аудиторией» которых оставались рабочие – русские, армяне, грузины, более квалифицированные, уже охваченные пропагандой, более «развитые» и «сознательные» (согласно революционной терминологии), наконец, имевшие с пропагандистами общий язык (и даже языки) общения.

Весной 1904 г. Бакинский комитет РСДРП, подобно Тифлисскому, был преимущественно меньшевистским. А. М. Стопани, приехавший весной или летом того года (весной – по данным

В. И. Невского, летом – по его собственным воспоминаниям), предпочел смягчить картину и сказать не о поражении большевиков, а о том, что застал «Бакинский комитет, почему-то еще не сорганизовавшийся на большевистских началах и по большевистской платформе»[531]. Это было не только нежеланием мемуариста признать неприятное положение вещей, но и отголоском давнего удивления, ведь в Баку действовали влиятельные большевики, мало того, представители большевистского ЦК. В. И. Невский в своей статье назвал Л. Б. Красина и И. О. Куновского[532]; Стопани вспомнил Гуковского, Кизеренко, Флерова, Фролова, Старкова и, «кажется», Красина. Неуверенность относительно последнего объяснима: Красин примерно тогда же из Баку уехал, Стопани, видимо, с ним разминулся. Стопани обнаружил «большевистский „генеральский“ центр, получающий директивы от ЦК партии и в то же время далеко отстоящий от низовой работы», и преимущественно меньшевистский Бакинский комитет во главе с Митровым, «определенным меньшевиком». По всей видимости, тогда Стопани не знал, что Красин и его окружение отвечают за типографию «Нина», работающую на ЦК и законспирированную так, что и бакинские комитетчики в это не посвящены. Стопани об этом узнал позднее, возможно, только после революции, когда занялся партийной историей, во всяком случае, он сделал к этому месту своего мемуарного рассказа примечание, в котором скорее в тоне предположения, нежели утверждения, сообщил, что «этот „Цекистский центр“, главным образом, видимо, имел целью поддержку подпольной типографии ЦК»[533].

А. М. Стопани, по утверждению В. Невского, приехал в Баку, поскольку «ему было поручено расформировать бакинский комитет и построить новую, большевистскую организацию», и задача оказалась несложной: «Эта задача скоро была выполнена, и сформировался новый комитет»[534]. Сам Стопани вспоминал с некоторым удивлением, что не встретил серьезного сопротивления: «Получив директивы и полномочия от Бакинского цекистскопринять дела и связи Бакинского Комитета, сверх ожидания, у головки последнего (кстати, весьма слабой и, видимо, растерявшейся), я не встретил прямого сопротивления и „ввелся во владение“ довольно безболезненно. Не совсем так обстояло дело в районах. Например, балаханские связи, находившиеся у Левы Шендрикова, пришлось брать с боем: прямого отказа хотя и не было, но саботаж – определенный»[535]. Возможно, сопротивление меньшевиков потому и было слабым, что в прежнем составе Бакинского комитета были братья Шендриковы, от которых, по словам П. А. Джапаридзе, приезжавшие в Баку меньшевики старались дистанцироваться (см. док. 14).

Итак, Стопани летом в Баку по поручению большевистского центра занимался тем же самым, чем Джугашвили в Имеретино-Мингрельском комитете, имея полномочия от Союзного комитета. Состав Бакинского комитета сменился и стал преимущественно большевистским.

Исследователь партийной истории Азербайджана В. Ю. Самедов пришел к выводу, что тогда в Бакинском комитете состояли А. М. Стопани, И. Т. Фиолетов, А. А. Бекзадян, несколько позднее в его состав вошли П. А. Джапаридзе, Р. М.Окиншевич, М. П. Кирочкин, Н. И. Соловьев, Ц. С. Бобровская (Зеликсон), В. С. Бобровский, П. В. Монтин, Г. Д. Ртвеладзе, А. П. Геворкян, М. И. Васильев-Южин и др.[536] Книга Самедова вышла в годы хрущевской оттепели, и там, конечно, могли быть названы только «правильные» имена членов комитета, ведь одни из них встали «не на ту сторону» в годы гражданской войны, особенно сложной и запутанной в Закавказье, другие были репрессированы в сталинскую эпоху.

В. Невский привел список членов комитета со ссылкой на Ц. Зеликсон-Бобровскую и А. Стопани: «Ц. Бобровская называет членами комитета: А. М. Стопани („Митроныч“). А. Джапаридзе, И.Фиолетова, раб. Петра Монтина, раб. балаханца Лифаса („Святой“), раб. металлиста Скоробогатеева („Петр Белогородский“), раб. грузин: Георгия Рыжего и Георгия Черного, Н.И.Соловьева, Ивана Ивановича, врача хирурга Р.М. Шапиро, В. Бобровского („Ефрем“), Парижер („Кир“), А. Бекзадяна („Юрий“), Аветиса, приказчика. К этому списку нужно прибавить Ц. С. Бобровскую („Ольга Петровна“) и М. Южина-Васильева. Тов. Стопани называет еще М. Рохлина, К. Кунина, Вирнов-ского и Окиншевича»[537].

Работавший в Баку в 1904 – начале 1905 г. М. Васильев-Южин в числе местных партийцев назвал Стопани, Бобровского, Бобровскую-Зеликсон, Енукидзе, Тер-Габриэляна, Лядова, Таратуту, Ал. Бегзадяна «и ряд других», а также бывшего «уже тогда душой бакинского комитета большевиков» Алешу Джапаридзе, И.Фиолетова, Богдана Кнуньянца (кличка Радин), который, впрочем, был арестован в феврале 1904 г. и находился в тюрьме; «хуже обстоит дело с некоторыми другими бакинскими работниками того времени, которые ныне являются уже „бывшими” нашими товарищами. Бекзадян Ник. Арт., Саша Рыжий (Патушанский), супруги Окиншевич и некоторые другие живы и поныне, но, насколько мне известно, отошли от движения и работы, а в некоторых случаях превратились в наших врагов»[538].

Цецилия Зеликсон-Бобровская перебралась в Баку из Тифлиса осенью 1904 г. Она вспоминала, как распределялась работа между членами комитета. «Ответственными организаторами районов были: в крупнейшем Балаханском районе – Алеша; в Бибиэйбатском – Петр; в Городском – Надежда Ивановна; в Черногородском – Ольга Петровна. Постановкой пропаганды и агитации устной и письменной ведали товарищи: Соловьев, Иван Иванович, Юрий, Кир и Ефрем. Ваня Фиолетов, Святой, два Георгия и Аветис связывали комитет непосредственно с предприятиями, а Митроныч был секретарем комитета»[539]. Здесь мемуаристка назвала больше партийных кличек, чем настоящих имен, причем под кличками упомянула и себя с мужем: Ольга Петровна – это она сама, а Ефрем – Владимир Бобровский. Старые большевики любили употреблять былые клички, отчасти из ностальгических побуждений, отчасти потому, что именно под этими псевдонимами их помнили соратники, многие партийцы настоящих имен своих сотоварищей вовсе не знали. Смесь кличек с настоящими фамилиями, где Сергей Аллилуев фигурирует под своей фамилией, Прокофий Апрасионович Джапаридзе навсегда становится Алешей, хотя и с прибавлением фамилии Джапаридзе, а Зеликсон так и остается неразъясненной Ольгой Петровной, находим в автобиографическом романе работавшего в бакинском подполье Павла Бляхина[540].

Воспоминания Ц. Зеликсон дают и разъяснения кличек, и указания, чьих имен она так и не узнала. Алеша – это П. А. Джапаридзе; Петр, или Петр Белогородский, – рабочий-металлист Скоробогатеев или же рабочий Петр Монтин; Надежда Ивановна – Раиса Моисеевна Шапиро; Ольга Петровна – бакинская кличка самой Ц.Зеликсон-Бобровской; Соловьев Николай Иванович, статистик; Иван Иванович – врач-хирург, фамилию которого Зеликсон не знала; Юрий – Александр Бекзадян, студент-технолог; Кир – профессиональный революционер Парижер; Ефрем – Владимир Бобровский; Святой – кличка рабочего-революционера Лифаса; два Георгия – «рабочие грузины Георгий рыжий и Георгий Черный, оба без фамилии» (Ц. Зеликсон-Бобровская); Аветис – приказчик с промыслов; Митроныч – Александр Митрофанович Стопани[541].

С середины 1904 г. в Баку стал наведываться Коба в качестве члена Союзного комитета. Чем он там занимался и с какой целью бывал? Представляется достоверным, что он вел агитацию за созыв III съезда РСДРП, участвовал в создании и впоследствии курировал работу группы «Гуммет». Возможно также, он сохранял старые связи с типографской группой.

О том, что Коба приезжал в Баку, чтобы провести дискуссию о созыве III съезда, вспоминала Ц. Зеликсон (см. док.10), сообщения которой заслуживают доверия, насколько вообще можно доверять большевистской мемуаристике (так, она старалась избежать лжесвидетельства о декабрьской забастовке 1904 г.; см. ниже). В Баку ситуации с агитацией за съезд дополнительную остроту придавало то обстоятельство, что выступившая в июле 1904 г. группа членов ЦК РСДРП – сторонников примирения фракций, состояла из Л. Б. Красина, В. А. Глебова-Носкова, И. Ф. Дубровинского[542], из них первые двое работали в Баку, а Дубровинский приезжал эмиссаром от ЦК и смог было убедить кавказские партийные комитеты присоединиться к июльскому заявлению и выступить против созыва съезда. Таким образом, Баку оказывался в этих дискуссиях отнюдь не дальней периферией, а, напротив, важнейшим центром. В разгоревшихся словесных баталиях Иосиф Джугашвили относился к числу стойких сторонников Ленина. Цецилия Зеликсон в этом отношении была весьма осведомленным свидетелем, так как и сама приехала летом в Тифлис в качестве ленинского эмиссара.

Группа «Гуммет» была организована в Баку осенью 1904 г. для социал-демократической агитации в среде мусульманского пролетариата. Ее руководящим ядром были большевики М. Г. Мовсумов, С. М. Эфендиев, М. А. Азизбеков, входили в нее Мир Асадулла Мир-Касимов, Рза Нагиев, Асадулла Ахундов, Муса Гаджи-Касумов, Мухтар Гаджиев и другие, передовые рабочие Мамед Мамедъяров, Бала Ами Дадашев, Сеид Якубов и др. В 1905 г. в группу пришел приехавший из Одессы Н. Н. Нариманов[543]. Многие участники «Гуммет» вспоминали, что Коба руководил их работой, писал для них листовки и т. д.[544] (см. док. 9, 31), и если общие слова о его ведущей роли могут быть не более чем ритуальным славословием, то рисуемые рассказчиками конкретные эпизоды выглядят правдоподобно.

Георгий Ртвеладзе утверждал, что по решению Бакинского комитета «во что бы то ни стало приобресть типографию» он с группой партийцев летом или осенью 1904 г. совершил дерзкую акцию: «Задача эта была возложена на меня, Георгобиани, Монтина, Гуревича и других, в числе 8 человек. Демонстративно, с оружием в руках, мы, не понеся жертв людьми, отобрали станок у одной частной типографии и сдали его комитету»[545]. Невозможно проверить достоверность этого колоритного рассказа, равно как и причастность Кобы к решению Бакинского комитета. Однако, поскольку и до того, и позднее Иосиф Джугашвили с типографиями имел дело, не исключено, что и в 1904 г. он поддерживал связи с бакинской типографской группой.

При разрыве с меньшевиками большевики сохранили в своих руках техническую партийную инфраструктуру—типографии, каналы доставки и распространения и проч. Именно так описывал положение дел В. Н. Соколов, возглавлявший бюро по транспортировке литературы в Россию, он работал сначала в Смоленске, затем, после провала на границе в Каменец-Подольске, в Самаре, Киеве, Москве. В Самару он перебрался как раз в интересующее нас время, весной 1904 г., для того, чтобы организовать переброску по Волге в Центральную Россию продукции бакинской подпольной типографии («За это лето и зиму до января 1905 г. наша Самарская группа пропустила через свой аппарат не менее 150 пудов литературы, на четыре пятых бакинской и только меньшую часть заграничной»[546]). Соколов свидетельствовал, что «нас, «техников», встречали на местах с одинаковым доброжелательством все, независимо от хода и направления дискуссии: литература нужна была одинаково всем, и она как в это время, так и значительно позже не носила на себе определенной фракционной окраски. […] И нужно сказать опять-таки определенно: никакого в сущности транспорта и снабжения специально меньшевистского никогда и не существовало. […] Так что, если даже и были чисто меньшевистские организации, они обслуживались нашими же аппаратами»[547] (к этому месту в публикации воспоминаний Соколова 1920-х гг. сделано было редакционное примечание, что, вероятно, речь идет о ситуации до лета 1905 г.). Обе бакинские типографии – и большая «Нина», и вторая, находившаяся в ведении Бакинского комитета, – были большевистскими.

Джугашвили-Коба в то время бывал в Баку, но не жил там. Из рассказа Ц. Зеликсон видно, что приезды его бывали краткими, по соображениям конспирации он не задерживался надолго и избегал ночевать в городе (см. док. 10). Бакинский партиец Пирумов вспоминал, что в 1904 г. «много слышал о нем, но его не видел»[548]. Последнее объяснялось как конспирацией (рядовой партийный работник без специального повода и не должен был видеть эмиссара Союзного комитета), так и тем, что Коба проводил в Баку не слишком много времени. Конспирировался он в то время очень тщательно. И. В. Боков рассказывал о том, с какими предосторожностями Коба назначал встречи, являясь или внезапно, или не в тот день, про который договорился; ходил по улицам кругами, высматривая соглядатаев, прежде чем заходил в нужный дом. «Постоянной квартиры у него не было, адреса своего он никому не давал» (см. док. 19).

Вопрос о том, сколь много он бывал в Баку осенью и в начале зимы 1904 г., в годы культа Сталина приобрел повышенное значение. Причина этого – всеобщая забастовка в декабре, в результате которой впервые в Российской империи были заключены коллективные договоры рабочих с нефтепромышленниками[549]. Историкам партии, конечно же, хотелось приписать ее в заслугу большевикам и лично товарищу Сталину.

Проблема была в том, что организовали забастовку не большевики, а их заклятые соперники – три брата Шендриковы, Илья, Лев и Дмитрий, которые до лета 1904 г. входили в Бакинский комитет, затем были из него вытеснены. Большевики считали Шендриковых «полуменьшевистской, полуавантюристской группой» (Ц. Зеликсон-Бобровская), которые «не брезгали[550] ничем в борьбе с нами, большевиками» (А. Стопани), при этом отмечали их «самую отчаянную демагогию» и «крупный агитаторский талант демагогической марки» Ильи Шендрикова[551], а также недопустимые приемы агитации (П. Джапаридзе, см. док. 14). Даже два десятилетия спустя большевистские мемуаристы продолжали задним числом изо всех сил изобличать Шендриковых и «шендриковщину». Забавно, что в вышедшей в 1924 г. юбилейной работе по истории закавказских партийных организаций, которая в силу специфического партийного кодекса «скромности» вообще написана обезличенно, без имен партийцев, единственные названные фамилии – это убитый еще в 1905 г. рабочий-большевик П. Монтин и братья Шендриковы, увековеченные таким образом врагами[552].

Шендриковы перебрались в Баку в 1903 г. из Ташкента и организовали Союз балаханских и бибиэйбатских рабочих. А. Стопани утверждал, что это была «организация гапоно-зубатовского типа», имевшая недолгий успех среди «аполитичной малосознательной части» рабочих, в основном русских. Ц. Зеликсон признавала, что у Шендриковых была тесная связь «с широкими низами балаханских нефтепромышленных рабочих»[553]. Между тем этот союз насчитывал несколько тысяч рабочих[554]. Большевистские авторы приписывали популярность Шендриковых исключительно их ловкой демагогии, возмущались, что те выдвигали сугубо экономические требования и критиковали большевистских агитаторов за стремление придать рабочим выступлениям политический характер. «Демагог Илья без конца умел на массовках варьировать вопросы о фартуках, рукавицах и проч. мелких требованиях, выдвигаемых рабочими, не касаясь самой сущности забастовки»[555]. В тексте Зеликсон сквозит обычное для большевистских мемуаристов презрение к экономическим требованиям. Она с насмешкой припоминала массовку, где ораторов «прерывали неодобрительными выкриками по адресу большевиков, которые хотят требовать, вместо рукавиц и фартуков, свержения самодержавия», очевидно, не подозревая, насколько двусмысленно звучит ее ирония.

Конечно же, рабочим важно было в первую очередь то, что непосредственно затрагивало их жизнь, а так называемые политические требования (среди которых почему-то помещалось требование восьмичасового рабочего дня) были той повесткой, которую радикалы старались им навязать, в противном случае объявляя их отсталыми и неразвитыми. Собственные нужды рабочих, сводившиеся, естественно, в первую очередь к условиям найма, оплаты, охраны труда, казались партийным агитаторам темой мелкой и несущественной. А. Рохлин в своем мемуарном очерке неосторожно приоткрыл эту черту профессионального революционера социал-демократа тех лет, в любое время и при любых обстоятельствах готового вести партийную агитацию, но не знавшего толком элементарных вещей, важных для рабочих, ему же казавшихся мелочью, не заслуживающей внимания. Само положение нелегала, «обстановка его жизни вырабатывала в нем черты быстроты, натиска, беззаботности и верхоглядства ко всему, что в широких рамках «общих задач» и «конечных целей» имело локальное, местное, случайное, преходящее значение». Поэтому, вспоминал Рохлин, случалось, что оратор «не совсем разобравшийся в „тонкостях“ путал, скажем, тартание[556] с бурением или с пафосом призывал к борьбе за 8-ми часовой рабочий день там, где, скажем, случайно по условиям производства работа длилась 7 часов» (см. док. 12).

Если действительно дело обстояло так, нет ничего удивительного в том, что Шендриковы имели успех у рабочих. Но сопоставление цитированных выше воспоминаний, опубликованных в 1920-х гг., с тем, что говорили закавказские делегаты на III съезде РСДРП, позволяет уловить дополнительные нюансы, обогащающие картину оттенками и делающие ее не столь прямолинейно однозначной. В выступлениях делегатов съезда, особенно П. А. Джапаридзе, есть возмущение методами Шендриковых (см. док. 14), но не видно никакого презрения к выдвижению экономических требований. Напротив, М. Цхакая, расхваливая деятельность Имеретино-Мингрельского комитета, рассказал, что в прокламации, распространяемые среди крестьян, всегда включались экономические требования, причем агитаторы путем анкетирования выясняли особо нужды крестьян каждого района (см. гл. 8, док. 27).

В связи с этим в очередной раз впору задуматься, насколько точно воспоминания большевиков отражают ту реальность, о которой они повествуют. Не был ли, в частности, мотив презрения к экономической стороне борьбы раздут и усилен задним числом, уже в послереволюционные годы? Насколько старые большевики вроде Зеликсон, Стопани, Невского изменились сами и сменили оценки прошлого после опыта революции, гражданской войны и пребывания своей партии у власти? Причем сами эти люди никаких сколь-нибудь важных должностей при советской власти не занимали, но были оттеснены в сферу историко-партийных изысканий, что по-своему симптоматично.

Вспоминая о бывших удачливых соперниках Шендриковых, большевики в отместку не только объявляли их подручными царизма и буржуазии, но и утверждали, что шендриковская группа финансировалась нефтепромышленниками, которые иногда извлекали выгоду из забастовок. Определенный смысл в этом был. В ту эпоху спрос на нефть не был еще столь велик и устойчив, и на бакинских промыслах случались периоды перепроизводства, когда мазут переполнял резервные емкости, а цены падали. Известие о забастовке производило чудесный эффект, рынок реагировал панически, избыток продукции скупался, цены взлетали. Не исключено, что промышленники в самом деле этим пользовались время от времени. Не исключено также, что разочарованные тем, что инициатива и руководство масштабной забастовкой оказались не у них, бакинские большевики постарались очернить ее организаторов. Однако остается факт, что спрос и цены на нефть в ту эпоху имели свой ежегодный минимум: вывоз нефти в Европейскую Россию с остановкой волжской навигации с 1 ноября по 1 апреля почти прекращался. В это время, имея резервуары для хранения, можно было скупить нефть за бесценок и весной продать с большой прибылью[557]. Организация крупной забастовки именно в этот период спада нефтедобычи действительно выглядит подозрительно.

О том, что бакинская большевистская группа была против стачки в декабре 1904 г., говорилось на III съезде РСДРП как об известном факте (см. док. 13). Что некие люди, назвавшиеся представителями фирмы Нобеля (крупнейшей из бакинских фирм, на долю которой в 1906 г. приходилось 36% всей нефтедобычи[558]), предлагали Глебову-Носкову внести в партийную кассу 30 тысяч рублей с условием, чтобы забастовка продлилась еще пару недель, также говорилось на съезде со ссылкой на самого Глебова[559]. Ссылаясь на Глебова, об этом рассказывал и М. Васильев-Южин (см. док. 16). Поддержал эту версию в своей книге партийный историк М. А. Москалев, написавший, что Шендриковых и Союз балаханских рабочих финансировали нефтепромышленники, они и спровоцировали декабрьскую стачку, потому что на складах скопилось много нефтепродуктов. Большевики же считали всеобщую забастовку в тот момент несвоевременной, но поддержали начавшееся выступление пролетариата[560].

Надо отметить, что здесь историко-партийная трактовка раздваивается. В публикациях 1920-1930-х гг. прослеживается как эта версия, так и совершенно другая, согласно которой стачка была несомненным революционным достижением и ею руководили большевики и лично Сталин. Эта версия стала официальной, так излагают события биохроника в собрании сочинений Сталина («13-31 декабря. И. В. Сталин руководит всеобщей стачкой бакинских рабочих»?[561]) и доклад Берии («Под руководством товарища Сталина в декабре 1904 г. проводилась грандиозная стачка бакинских рабочих, которая продолжалась с 13 по 31 декабря и закончилась заключением первого в истории рабочего движения России коллективного договора с нефтепромышленниками. Бакинская стачка явилась началом революционного подъема в Закавказье»[562]), и предисловие к выпущенному в 1940 г. Главным архивным управлением сборнику документов «Бакинская стачка 1904 года»[563].

Однако и первая версия в сталинское время полностью запрещена и вычищена не была, о чем свидетельствуют изданные в 1937 г. протоколы III съезда РСДРП и упомянутая книга Москалева, появившаяся в 1940 г. Напротив, советская пропаганда постаралась свести эти версии воедино. Как это делалось, показывают материалы в газете «Правда», которая отметила 30-летний юбилей стачки, отведя ему целую полосу в номере за 29 декабря 1934 г.[564] Статья без подписи, выражавшая редакционную позицию, излагала события так: «Большевики подготовляли забастовку к началу навигации 1905 г. В декабре позиции капиталистов были более выгодны. Обнаруженные потом архивные материалы полностью подтвердили правильность большевистского анализа положения. На другой день после объявления стачки директор-распорядитель ведущей капиталистической фирмы „Товарищества бр. Нобель“, бывший российский консул в Стокгольме, дает своей бакинской конторе такую телеграфную директиву: „Спокойная забастовка полезна для цен. Поэтому избегайте всякого насилия. Хагелин“. „Спокойная забастовка“ была выгодна для крупных фирм, экспортировавших нефть на внешний рынок, но была разорительна для мелких нефтепромышленников. Меньшевики, ускоряя ход событий, играли на руку капиталистическим хищникам. Но когда забастовка вспыхнула, большевики возглавили руководство ею, использовали противоречия среди капиталистов и довели стачку до победы – до заключения первого в царской России коллективного договора предпринимателей с рабочими. Заслуга Бакинского комитета партии в этой забастовке в том, что он до конца разоблачил подлость, низость и предательство меньшевиков и вырвал рабочие массы из-под их влияния. Эту задачу бакинская организация партии выполнила под руководством товарища Сталина, бежавшего к тому времени из сибирской ссылки и ставшего во главе закавказских большевиков». В других статьях на этой же полосе сообщалось, что нефтепромышленники предлагали организаторам стачки 50 тысяч рублей, меньшевики взяли 8 тысяч.

Кое-как сложив две взаимоисключающие линии в одну, пусть небезупречную, партийные историки оказались перед главной проблемой: где в это время был Сталин и как найти свидетельства того, что во время стачки он находился в Баку. Ни тогда, ни сейчас таковых обнаружить не удалось. Примечательно, что в опубликованных в сборнике «Бакинская стачка 1904 г.» документах (вразрез с текстом предисловия) имя Сталина встречается лишь однажды, как автора листовки, изданной к пятилетию стачки в 1909 г.[565]

Как и ряд других довольно топорно задуманных фальсификаций, версия о присутствии Сталина в Баку являлась плодом вмешательства Е. Ярославского. В беседе с сотрудниками Центрального партийного архива в 1948 г. (то есть еще при жизни Сталина!) Ц. Зеликсон-Бобровская рассказала, каким образом Ярославский вынудил ее выступить фактически с ложным свидетельством.

Ц. С. Бобровская-Зеликсон рассказала, что в 1934 г. ей заказали написать статью для «Правды» к 30-летию бакинской стачки. Зеликсон написала там, что во время забастовки Сталин «к нам наезжал». Но в уже вышедшей статье она обнаружила редакционную правку, что «товарищ Сталин жил в Баку в течение всех 10 дней забастовки». В редакции газеты Зеликсон узнала, что правка внесена по указанию Ярославского, который утверждал, что имеет тому документальные подтверждения. Через пару лет к ней обратились сотрудники ИМЭЛ и объявили, что ее статья – единственный источник, подтверждающий, что Сталин находился в Баку во все время стачки. Как уверяла Зеликсон-Бобровская, тогда она сообщила, что «у меня осталось в памяти, как в самые дни декабрьской забастовки, так и в последние дни ее подготовки Сосо к нам только лишь наезжал и осуществлял общее руководство подготовкой и проведением забастовки». То же самое повторила она и в беседе с сотрудниками Центрального партархива в 1948 г.: «Покойный Ярославский заверял меня через много лет, что у меня осталось неправильное представление, будто Сталин бывал тогда в Баку только лишь наездом. Он заверял меня, что ему, покойному Ярославскому, известно, что Сталин в течение всех десяти дней забастовки жил в Баку и руководил этой забастовкой. У меня же впечатления о том, что он именно жил в Баку, не осталось. Может быть, это отчасти потому, что я очень много торчала в своем районе, в Черном городе […] Возможно, что ошибается Ярославский, и вот почему. В иные дни этой забастовки нами допускались кое-какие ляпсусы в деле ее проведения, и мне кажется, что если бы т. Сталин был там все время, этих ляпсусов не было бы»[566]. Непосредственно вслед за этими словами, как бы смягчая положение и демонстрируя свою преданность вождю, Зеликсон-Бобровская уверила интервьюеров, что ее покойный муж Бобровский в то время «в буквальном смысле слова был влюблен в Сосо. Бобровский постоянно говорил о нем, как об очень крупном революционере. Он всегда старался установить, где сейчас Сосо, что с ним».

Следует отдать должное старой большевичке, не пожелавшей напрямую лжесвидетельствовать и придумавшей, как выкрутиться, сославшись на свою возможную неосведомленность и на ошибки, которых в присутствии Сталина не было бы. Названной ею статьи в «Правде» за 1934 г. не находится, но искомая фраза обнаруживается на третьей полосе газеты от 26 декабря 1939 г. в статье «К 35-летию бакинской стачки» за подписью Ц.Зеликсон-Бобровской: «На следующий же день после начала забастовки приехал в Баку товарищ Сталин. Он здесь оставался в течение десяти дней, руководя забастовкой». Зеликсон ошиблась в дате юбилея, но раз она отдала в печать главной партийной газеты свою статью без этой фразы не в 1934 г., когда эпоха террора еще только начиналась, а в 1939 г., то тем более следует отдать ей должное.

Если отбросить позднейшие преувеличения партийных историков, то надо, по-видимому, считать, что большевики Бакинского комитета сыграли определенную роль в забастовке в декабре 1904 г., но далеко не такую, как им бы хотелось. Совсем в стороне они не остались: Ц. Зеликсон вспоминала о ночном заседании стачечного комитета, на котором присутствовала (см. док. 15), – но руководили движением Шендриковы, примыкавшие к меньшевикам. Не исключено, что Иосиф Джугашвили как представитель Союзного кавказского комитета действительно приезжал в те дни в Баку, но ввиду общего слабого значения большевиков вряд ли он имел возможность серьезно повлиять на ход событий. Основная его работа тогда протекала в Имеретино-Мингрельском комитете, да и в Тифлисе назревали разного рода события.

Бакинская забастовка на самом деле отнюдь не была «спокойной забастовкой», это важно подчеркнуть, прежде чем перейти к событиям еще более драматичным. Выступая на III съезде РСДРП, П. А. Джапаридзе с негодованием сообщал, что шендриковцы призывали к погрому, организовали поджоги промыслов, а более всего его возмутило, что они с угрозами требовали у предпринимателей денег (см. док. 14). Не все делегаты были столь же щепетильны, как Джапаридзе. Бакинский делегат, скрывавшийся в протоколах съезда под фамилией Рыбкин, говоря о вооружении рабочих после бакинской резни в феврале 1905 г., сообщил, что Бакинский комитет не согласился, по примеру биби-эйбатцев, «требовать деньги силою», вместо того «были разосланы письма с предложением жертвовать и с обозначением суммы (100-200 рублей). Почти никто из адресатов не давал этой суммы полностью, но все же давали порядочно. В общем было собрано несколько тысяч рублей. Решено было также получить крупные деньги от больших фирм, но пока ответа от них не было получено» (см. док. 23). Не очень понятно, что на самом деле стояло за «предложением жертвовать» и «получить» деньги от крупных фирм – странно, наверное, было рассчитывать на их добровольное желание дать денег революционерам. Джапаридзе как член Бакинского комитета должен был иметь прямое отношение к этой инициативе. Большевики неизменно подчеркивали наличие принципиальной разницы, барьера, отделявшего их от разного рода уголовных и бандитских групп. Но зачастую исследователю приходится констатировать, что барьер этот более похож на весьма тонкую, подвижную мембрану.

Спустя четыре месяца после бакинской стачки Джапаридзе возмущался призывами к погромам и поджогами. Двадцать лет спустя В. Невский описывал деяния забастовщиков в тональности полного одобрения, даже восхищения их революционным энтузиазмом. Началась стачка, по его словам, с того, что «ударные группы» забастовщиков, «входя в завод, еще не остановивший работ, бросались в машинное и котельное отделения, останавливали машины, выпускали пар и вместе с примкнувшими новыми товарищами шли к следующим предприятиям и останавливали работы. Полиция тщетно пыталась остановить движение, рабочие вступали с нею в борьбу, и уже в первые дни забастовки рабочие вынуждены были стрелять в городовых, когда те пытались не пустить их на промыслы Нобеля»[567]. Последняя фраза – о том, что рабочие были «вынуждены» стрелять в полицию, – представляет собой яркий пример левацкого софизма. Между тем полицейские и прокурорские донесения за эти дни сообщали в Петербург, что «в общем забастовавшие рабочие ведут себя мирно» [568] . Возможно, что должностным лицам хотелось преуменьшить масштаб событий и убедить власти в своей способности их контролировать; текст В. Невского, в свою очередь, оставляет впечатление, что автору хотелось, наоборот, преувеличить своеобразно понимаемый им революционный энтузиазм масс.

15 декабря 1904 г. Бакинский комитет РСДРП совместно с Бакинским комитетом партии «Гнчак» опубликовал листовку с перечнем требований бастующих. Он был весьма обширен и включал 34 пункта[569]. Наряду с привычными и вполне очевидными требованиями – восьмичасового рабочего дня, введения трехсменной работы (что позволяет сократить рабочий день каждой смены), одного выходного дня в неделю, улучшения гигиенических условий цехов и жилья, сохранения заработной платы во время болезни и лечения рабочих за счет предпринимателя, вежливого обращения мастеров и служащих администрации и т. д. – в списке были и вызывающие удивление. Например, принимать на работу на заводы и промыслы в зависимости от согласия рабочих этих предприятий или «всякое увольнение рабочих должно производиться самими же рабочими», «немедленное общее повышение заработной платы для рабочих всех производств на 25-50%», «обеспечение семей умерших рабочих и получивших увечья за счет предпринимателя в размере бывшего заработка», а ввиду планируемого правительством государственного страхования рабочих «и возможного и здесь грабежа их» агитаторы требовали все расходы по страхованию возложить исключительно на работодателя. Среди требований забастовщиков был даже «бесплатный провоз на дилижансах с квартир до промыслов и до станции конки и железной дороги». По всей видимости, на этом сравнительно раннем этапе рабочего движения забастовщики и инспирировавшие их революционеры еще нащупывали границы возможного, пока не сложились более отчетливые представления о целях реалистичных и заведомо нелепых.

В ответ на предъявленные требования нефтепромышленники выбрали из своей среды комиссию в 14 или 15 человек (данные расходятся) для обсуждения условий компромисса с забастовщиками и переговоров с ними[570]. 19 декабря окружной прокурор доносил министру юстиции, что переговоры идут довольно успешно, по ряду важных пунктов возможен компромисс, стороны могут сойтись на девятичасовом рабочем дне, большинство нефтепромышленников не возражают против трехсменной работы, возможны и другие уступки[571]. В целом из донесений следует, что и бакинские власти, и нефтепромышленники были настроены довольно миролюбиво и стремились к разрешению конфликта. 21 декабря комиссия составила свой вариант соглашения, предусматривавший рабочий день в 9,5 часа и уступки по многим пунктам. Часть требований комиссия сочла неприемлемыми, в том числе прием на работу и увольнения самими рабочими, страхование за счет работодателя, бесплатную доставку рабочих дилижансами и проч.[572] После объявления об этих уступках часть стачечников приступила к работе, что не понравилось упорным забастовщикам.

23 декабря произошли столкновения между группами рабочих. Бастовавшие «теперь уже образовали тысячную массу, вооруженную шестами и железными прутьями, которая двигалась по промыслам, снимала приступавших к работе, била стекла, останавливала машины и выгоняла всех из помещений. Власти распорядились эту грозную толпу, решительную и отчасти вооруженную (у многих рабочих были револьверы), рассеять во что бы то ни стало. На нее двинулись два казачьих разъезда с двух сторон, с целью зажать в кольцо»[573]. Разъезды эти были смяты агрессивной толпой, из которой бросали камни и стреляли из револьверов[574], после того как несколько казаков были ранены, их командир приказал стрелять по толпе. В ночь на 25 декабря бастовавшие подожгли нефтепромыслы, в Балаханах сгорело 22 вышки[575].

На следующий день комиссия нефтепромышленников объявила о новых уступках (включая девятичасовой рабочий день)[576]. Полного успокоения, однако, не последовало. По официальным сообщениям, по состоянию на 29-30 декабря предложения нефтепромышленников удовлетворили «громадное большинство рабочих», вышедших на работу, «однако немногочисленная группа рабочих, не желающая подчиниться наступившему соглашению, всячески противодействует работам, производя насилия, погромы и поджоги, от которых уже сгорело іоо буровых со всем инвентарем, не говоря о других многочисленных убытках»[577]. Нефтепромышленники потребовали от властей навести порядок.

За упомянутыми группами особо упорных забастовщиков, по-видимому, стояла группа Шендриковых – на них указывали и П. А. Джапаридзе, и А. Рохлин. По мнению последнего, «шендриковцы подожгли промысла в тот момент, когда забастовка грозила полным провалом, и этим поджогом обеспечили относительную победу забастовавшим рабочим».[578] Учитывая довольно значительные уступки со стороны промышленников, остается неясным, что подразумевалось под успехом или провалом забастовки: считали ее руководители успехом полную реализацию всех предъявленных требований или же пытались спровоцировать еще более масштабные беспорядки?

Эти события и вызвали негодование П. А. Джапаридзе, это он в выступлении на III съезде РСДРП назвал недопустимыми приемами, «прямо дискредитировавшими партию» (см. док. 14). Надо сказать, что до приезда Джапаридзе под конец съезда тема недопустимых приемов агитации, призывов к погромам и прочего никем из делегатов не поднималась, впрочем, и против слов Джапаридзе никто не возражал. Вместе с тем Ц. Зеликсон вспоминала, что во время забастовки Бакинский комитет стал готовиться «к демонстрации с вооруженным ядром» и спешно добывать оружие (в том числе контрабандой из Персии) и что Джапаридзе вел в связи с этим какие-то переговоры (см. док. 17), однако оружия добыли очень мало.

Из всего этого сложно понять, сколь далеко простиралась готовность к революционному насилию у большевиков Бакинского комитета в конце 1904 г. и как они определяли для себя ту черту, за которой начинались недопустимые приемы и откровенный бандитизм. Нельзя к тому же и здесь исключить вероятность, что на оценки Невского, Зеликсон и других большевистских авторов (таких, как, например, ставший успешным беллетристом бакинский большевик Павел Бляхин, оставивший вместо воспоминаний автобиографический роман «На рассвете») оказали влияние пережитые ими позднее революция и гражданская война, сделав их значительно более готовыми к приятию и осуществлению насилия, а также одобрению его задним числом.

К 30 декабря 1904 г. в Баку были введены дополнительные войска, и рабочим пришлось закончить забастовку. Итоги ее и степень успеха оценивались по-разному. По горячим следам бакинские корреспонденты ленинской газеты «Вперед» писали «о громадной затрате энергии, о тех незначительных улучшениях, которых добились, и о том хаосе и путанице, какие внесла в умы группа демагогов, которую недавно приветствовала „Искра“»[579]. Однако заключенные с нефтепромышленниками коллективные договоры были, несомненно, немалым достижением, честь которого большевики старались приписать себе. Правда ли, как писал П. Бляхин (свидетель событий), что «большевики стремились возможно скорее заключить коллективный договор и организованно закончить стачку», а «меньшевики-шендриковцы, наоборот, неожиданно открыли бешеную кампанию за продолжение стачки»? Он же подвел итоги следующим образом: «Добыча нефти полностью прекратилась. От пожаров сгорело двести вышек и целые озера мазута. Цены на нефтепродукты вскочили вверх. Владельцы больших запасов нефти возликовали, надеясь заработать миллионные барыши: им было выгодно затянуть стачку и голодом заставить рабочих возобновить работу на прежних условиях»[580].

Декабрьская забастовка в очередной раз продемонстрировала слабость и несостоятельность администрации Российской империи и органов власти. В некотором роде, когда большевики объявляли царский режим «насквозь прогнившим», они знали, о чем говорят. Губернатор князь М. А. Накашидзе действовал невпопад, опаздывал с решениями, меры по наведению порядка вызывали еще большее ожесточение, в финале оказывалось, что справиться с проблемой власти могут лишь при помощи значительной вооруженной силы. И совершенно не способны сделать выводы из уже имевших место коллизий.

Ровно то же самое случилось спустя месяц, когда в Баку 7-10 февраля 1905 г. вспыхнула страшная межнациональная резня, погрузившая город в кровавый хаос. Поводом для начала резни послужили слухи об убийстве мусульманина армянами. Группы вооруженных мусульман ринулись громить армянские дома и убивать встречных армян. Армяне тоже вооружались, вставали на защиту своих кварталов и даже совершали ответные рейды, но общий баланс был не в их пользу. Власти пребывали в растерянности. Губернатор князь Накашидзе в очередной раз обнаружил, что иных способов вмешаться, кроме чисто силовых, у него нет, полиции откровенно мало (к тому же полицейские стражники массово объявили себя больными, как только начались беспорядки), а казавшееся солидным число наличных войск на самом деле совершенно недостаточно при беспорядках, непредсказуемо возникающих в разных районах большого города. К этому следует прибавить трения между губернатором и военными, скверные средства связи (в решающие моменты губернатор не мог дозвониться по телефону до командующего войсками) и в целом весьма относительное понимание того, что происходит в недрах жилых кварталов[581].

Уже после окончания беспорядков в городе пошли слухи о том, что резня была инспирирована властями, которые нарочно стравливают народы между собой, что мусульманские погромщики получали оружие в полиции и т.д. Телеграфные депеши, приходившие в Департамент полиции из Баку и Тифлиса от представителей власти, позволяют точно определить момент появления этих слухов – 14 февраля. Причастность властей к организации резни все радикалы считали очевидной и несомненной. Об этом говорили на III съезде РСДРП М. Цхакая и П. А. Джапаридзе[582], то же повторяли большевистские мемуаристы (см. док. 21).

Эта версия утвердилась в советской историографии. Она, конечно же, не находит никакого подтверждения и, напротив, опровергается источниками. Современный автор Й.Баберовский никоим образом ее не поддерживает, а, напротив, анализирует целый комплекс социальных и национальных противоречий и управленческих просчетов, создавших острую напряженность в Закавказье, и в частности в Баку[583]. В Петербурге известия о бакинском погроме вызвали резкое неудовольствие, донесения губернатора Накашидзе в Департамент полиции свидетельствуют об искренних и усердных, хотя и не слишком успешных, его стараниях утихомирить толпу и избежать кровопролития, а дело департамента, в котором собрана переписка с местными властями в дни резни, показывает, что высшее полицейское начальство с некоторым недоумением узнало о неспособности представителей власти в Баку справиться с ситуацией и требовало разъяснений по этому поводу.[584]

Революционеры использовали трагические обстоятельства в целях пропаганды. Цинизм этого решения смягчается как тем, что сами они, по-видимому, всерьез верили, что власти организовали межнациональные столкновения, так и тем, что это давало им шанс вмешаться в события и стараться предотвратить кровопролитие, с позиций последовательных интернационалистов убеждая рабочих, что распря трудящихся разных национальностей может быть на руку только капиталистам и царизму. В выступлениях на III съезде РСДРП и в ряде воспоминаний утверждается, что бакинские большевики пытались вооружить рабочих и выставить свои отряды против погромщиков, однако сил и оружия в их распоряжении оказалось слишком мало. Но более правдоподобными кажутся свидетельства А. М. Стопани, А. Геворкяна, Рыбкина (см. док. 22, 23) о том, что вспыхнувшая резня застала Бакинский комитет настолько врасплох, что даже имевшиеся ресурсы задействовать не успели. Пытались ли они на самом деле что-то делать или только заявляли об этом задним числом, судить сложно.

Не следует верить рассказчикам, утверждавшим, что Сталин во время резни находился в Баку и давал указания срочно выпустить листовки, тем более анекдотично сообщение, будто он потребовал «во что бы то ни стало захватить типографский шрифт», который и был привезен на арбе. К тому же подозрительно, что все эти рассказы прозвучали один за другим на торжественном собрании в честь сталинского юбилея[585]. Известно, что 13 февраля 1905 г. Джугашвили был в Тифлисе и составил листовку о прошедшей там демонстрации.

Едва полиции при помощи войск удалось на некоторое время утихомирить толпы погромщиков в Баку, как волны аналогичных беспорядков стали распространяться по всему Закавказью. Вооруженные столкновения мусульман и армян в течение всего 1905 г. происходили повсюду, где они проживали совместно: в Елисаветполе (Гяндже), Шуше, вдоль железнодорожной линии, в небольших городах и селениях. Целые районы оказывались во власти вооруженных банд той или другой стороны; зачастую верх одерживали хорошо организованные отряды «Дашнакцутюн». Государственная власть была способна только более или менее удерживать положение в крупных городах, да и то небезусловно[586].

До Тифлиса межэтнические погромные настроения докатились почти сразу вслед за бакинскими событиями. Но на этот раз на высоте оказались местные революционеры. Несколько революционных партий – большевики Союзного комитета, дрошакисты, эсеры, гнчакисты и грузины-федералисты – выпустили совместную прокламацию, призывавшую трудящихся не реагировать на подстрекательства к резне (нелишне заметить, что в меньшевистской «Искре» вслед за этим появилось злорадное объявление, что Союзный комитет большевиков вступил в соглашение с эсерами[587]. В Тифлисе прошли митинги в оградах церквей, в мечетях и на кладбищах, на которых большевики убеждали сохранять мир между народами. 13 февраля от имени Тифлисского комитета была выпущена прокламация, написанная Иосифом Джугашвили. Он обвинял царизм в организации розни и призывал к братству народов (см. док. 24). Распространили больше 4 тысяч экземпляров этого воззвания; на следующий день, 14 февраля, собравшаяся на кладбище толпа прошла шествием по городу, по словам М. Цхакая, во главе с неким молодым большевиком, несшим импровизированное красное знамя (см. док. 25). Этим знаменосцем был Камо[588].

Успех закрепила еще одна прокламация, описавшая это шествие, она была также составлена И. Джугашвили и выпущена от лица Тифлисского комитета 15 февраля (см. док. 26). Воспоминания, собранные биографом Камо, рисуют сцену сочинения листовки. Камо, скрывшийся после демонстрации, переодевшийся уличным разносчиком и изменивший, как он это умел, свою внешность до неузнаваемости, явился вечером на конспиративную квартиру Союзного комитета РСДРП, где среди других товарищей находился и Джугашвили. Камо сначала не признали, потом радостно приветствовали. Решили использовать успех демонстрации, и Коба немедленно принялся сочинять листовку, которую Камо, связанный с типографией, тут же собирался отдать в печать. Они поспорили: Коба не верил, что в демонстрации участвовали несколько тысяч человек (из чего следует, что сам он там не был), Камо доказывал, что было не менее пяти тысяч. «Брешешь», – говорил на это Джугашвили[589].

Надо отдать должное большевикам и другим радикальным революционерам: в тех трагических обстоятельствах они сумели объединить усилия и, по-видимому, действительно сыграли роль в предотвращении резни в Тифлисе. Это подтверждает удивительный эпизод, рассказанный в статье управлявшего тогда Кутаисской губернией В. А. Старосельского[590], а также в воспоминаниях Г.Уратадзе[591]. В конце ноября 1905 г., когда в Тифлисе снова случились армяно-татарские столкновения, тифлисский полицмейстер[592] вечером 24 ноября[593] пришел в редакцию социал-демократической газеты и «осведомил редактора этой газеты, насколько положение опасно, заявив ему, что он очень хотел бы по этому поводу переговорить с представителями социал-демократической партии». Полицмейстер хотел, чтобы боевые отряды революционных партий выступили как патрули, предотвращающие межнациональные столкновения. Той же ночью собралось совещание представителей социал-демократов, эсеров, дашнаков и гнчакистов, постановили ответить полицмейстеру, что отрядам нужно оружие. Полицмейстер добился от наместника разрешения выдать из арсенала 2 тысячи ружей, но реально было выдано только 500.

Переговоры от лица РСДРП вел и получил аудиенцию у наместника И. Рамишвили. Эпизод свидетельствует не только о выросшем за бурный 1905 г. влиянии социал-демократов и сохранявшейся неспособности властей разрешить проблему своими силами, но и о том, что никто, включая представителей власти, не сомневался в способности «эсдеков» выступить в качестве миротворцев в межэтнических конфликтах. Старосельский сообщает также, что вся эта комбинация вызвала негодование в кругах офицеров войск, находившихся в Тифлисе[594]. Два с половиной года спустя этот эпизод наряду с другими послужил аргументом против политики, проводившейся либерально настроенным кавказским наместником графом И. И. Воронцовым-Дашковым: по мнению министра внутренних дел и премьер-министра П. А. Столыпина, власти в Закавказье заигрывали с оппозиционными силами, шли на поводу у революционных партий и не использовали имевшихся в их распоряжении средств для умиротворения края.[595]

После бакинской резни Союзный комитет постановил, что заняться вооружением рабочих нужно всерьез. Большевики приложили усилия для добычи денег, закупки оружия и усиления своих боевых групп (см. док. 23). По состоянию на апрель-май 1905 г., когда положение дел обсуждалось на III съезде РСДРП, лучше всего в этом отношении у них обстояло в Баку и Батуме, а Союзный комитет пытался взять под свой контроль и объединить усилия по вооружению в Батумском, Гурийском и Имеретино-Мингрельском районах[596].

1905 год в Баку был бурным. Повторялись волны этнических столкновений и масштабные забастовки. Летом большевики попытались организовать всеобщую политическую забастовку рабочих Бакинского района. По воспоминаниям Н. Голубева, в подготовке ее «принимали деятельное участие Алеша Джапаридзе, Степан Шаумян, Азизбеков, Ваничка Фиолетов (расстрелянные в Баку в 1918 г.), Вацек, „Саратовец“, Борисов (кличка „Министр"), я (кличка „Четырехглазый“), „Слава“, В. Каспарова, „Апостол“, „Бочка“ (Бочкарев) и другие», приезжал «тов. Коба» (которого Голубев назвал членом ЦК, очевидно перепутав ЦК с Союзным комитетом). «Но забастовку старались сорвать меньшевики. И когда в июле она была объявлена, меньшевики гнали рабочих с заводов, мешая давать тревожные гудки. Забастовку сорвали»[597].

То ли в тот раз, то ли после другой забастовки летом 1905 г. были снова подожжены нефтепромыслы. На промышленном потенциале Баку это сказалось прискорбным образом, данные об объемах нефтедобычи показывают резкое падение после 1904 г. Баку стал утрачивать позиции в мировой добыче: если в 1903 г. на его долю пришлось 42 % добытой в мире нефти, то в 1904 г. – 39 %, в 1905 г. – 28 %, далее удельный вес бакинской нефти продолжал постепенно снижаться, Баку все более уступал иностранным конкурентам[598].

Революционные события 1905 г. привели к очередной смене состава бакинских большевиков. Те из них, кто происходил из Центральной России, предпочли ввиду подъема движения   туда, чтобы принять участие в начавшейся революции. Так, А. М. Стопани в 1905-1907 гг. был секретарем Костромского комитета РСДРП. Весной 1905 г., сославшись на усталость, уехала в Москву Ц. Зеликсон-Бобровская[599]. Владимир Бобровский был арестован, но попал под амнистию после издания октябрьского манифеста. Периодически в Баку наведывались эмиссары ЦК и Бюро комитета большинства. В начале марта приезжал М. Н. Лядов (Мандельштам)[600]. На организационном заседании Бакинского комитета состоялось знакомство с Кобой как его, так и И. В. Бокова (см. док. 18).

В целом положение дел в бакинских организациях в 1905 г. не претерпело больших изменений. По-прежнему влиятельными оставались группа Шендриковых и их Союз балаханских и биби-эйбатских рабочих. Проработавший лето 1905 г. в шендриковской группе А. Сухов по кличке Андрей Бакинский оставил яркое описание Баку и условий работы подпольщика тем летом (см. док. 30, 32, 33). Оно весьма похоже на то, как описывали Баку и промыслы те, кто видел их в предшествовавшие годы, только похоже, что стала еще более зловещей криминальная обстановка. Сухов пишет о регулярных убийствах припозднившихся прохожих на дороге, соединявшей город с промыслами, тогда как другие мемуаристы об этом молчат, но, быть может, они просто не считали нужным обращать на это внимание.

Говоря о действовавших в городе политических партиях, Сухов подтвердил, что «в Баку существовали фактически только социал-демократы», что достаточно многочисленная большевистская организация «отличалась большой сплоченностью и дисциплиной и вела откровенную революционно-политическую пропаганду», и это вредило их успеху среди «темной, не созревшей для политических запросов, массы промысловых рабочих», а Союз бакинских рабочих, который Сухов не колеблясь назвал меньшевистским, напротив, страдал от недостатка организации, «представлял огромное, но мало оформленное целое». Подтверждая в какой-то мере обвинения со стороны большевиков, Сухов замечал, что союз пользовался большим влиянием, но из-за позиции Шендриковых «в сущности, не был настоящей социал-демократической организацией и при своих выступлениях чаще всего замалчивал политические лозунги партии» (см. док. 30).

Эсеры были очень слабы, «встретить с.-р. в Баку можно было только при большой удаче», но «Дашнакцутюн» во многом был близок к их платформе (см. док. 30). Сухов в своих оценках чрезвычайно близок к тому, что говорили П. А. Джапаридзе и М. Цхакая на III съезде РСДРП: они также отмечали незначительность, слабость эсеров в Закавказье («С.-р., как организованная партия, нуль. Нигде почти я не видел их организаций», – заявил М. Цхакая)[601]. Конкурентами или партнерами социал-демократов были только местные национальные партии, такие как «Даншакцутюн», «Сакартвело», «Гнчак».

Сухов оставил чрезвычайно выразительное описание быта бакинского подпольщика того времени (см. док. 32). Несомненно, что приезжавшие в город профессионалы вроде Кобы попадали ровно в те же условия. Ценнейшим дополнением к рассказу А. Сухова служит примечание, сделанное в журнальной публикации А. Геворкяном. Он указал, какое содержание получали тогда профессиональные подпольщики от партии: «Жалованье наши партийные работники получали сначала 15-20 руб. в месяц, а потом 20-25 руб., и то бывали месяца, что ничего не получали, так как в кассе денег не было. Шендриковцы получали не менее 50 р., как нам рассказывали, а сами Шендриковы – гораздо больше. Это и понятно, если иметь в виду получение Союзом „субсидий“ от нефтепромышленников»[602] . Для сравнения: рабочие на нефтепромыслах Бакинского нефтяного общества в Биби-Эйбате в 1908 г. зарабатывали: на тартании нефти тартальщик – 23-25 рублей в месяц, ведерщик – 20-22,5 руб., на бурении ключник – 45-50 руб., тормозовщик – 25 руб., рабочий – 21 руб. Сверх того мастеровым и рабочим ежемесячно выплачивали деньги на квартиру (около 10 руб.), на освещение (2 руб. 40 коп.), отопление (9 руб.), воду (1 руб. 80 коп.), банные (80 коп.) и др.[603] Но в отличие от нелегала-подпольщика рабочий имел на содержании семью.

Впрочем, денег у РСДРП было меньше, чем им бы хотелось, и партийным работникам старались приискать какой-то заработок. «Средства у партии были очень ограниченные, поэтому приходилось создавать синекуру для партийцев-профессионалов; удобными местами были вечерние курсы, школы, библиотеки, народные дома и столовые совета съезда нефтепромышленников»[604]. Понятно, что это относилось к тем из них, кто постоянно жил в городе. Коба, разъезжавший между Тифлисом, Баку, Чиатурами, никакого заработка, помимо партийного, не имел.

По воспоминаниям Султана Меджида Эфендиева, в 1905 г. в Баку партийными профессионалами были «Алеша Джапаридзе, Коба Сталин, Ной (Апостол), Петербуржец, Богдан Кнунянц, Жгенти, Шаумян и много других»»[605]. Шаумян в то время, как и Коба, основную часть времени проводил в Тифлисе, только наведываясь в Баку, к тому же он много бывал в Армении[606] . Б. М. Кнунянц, арестованный в 1904 г., в марте 1905 г. был судим, затем являлся членом Петербургского комитета РСДРП и Петербургского совета рабочих депутатов, в декабре 1905 г. снова арестован; неясно, как много времени в этом году он мог провести в Баку и появлялся ли там вообще (в сентябре о положении в Баку его осведомляла жена, см. гл. 10, док. 39).

Воспоминания, особенно рассказы И. В. Бокова, доносят до нас подробности встреч и совместной партийной работы с Кобой. В основном это обычные для того времени, рутинные дела: пропаганда среди рабочих, совещания партийцев, диспуты с меньшевиками, подготовка прокламаций. Последнее указывает на то, что Джугашвили сохранял контакты с теми из сотоварищей, кто был занят организацией подпольной печати. Это неудивительно, учитывая, что он относился к не слишком многочисленным большевикам, владевшим искусством письменного слова.

В то время в Баку по-прежнему работали две типографии: «Нина» и вторая, поменьше, принадлежавшая Бакинскому комитету и печатавшая литературу для Кавказского союза. «Нина» была законспирирована так строго, что работавшие там наборщики почти не выходили из помещения типографии, «чрез определенный срок каждый из них получал отпуск, но его не разрешалось проводить в Баку. Получивший отпуск товарищ обязан был к вечернему поезду придти на вокзал и уехать в Тифлис, Кутаис или Батум, где и проводил отпуск» (Л. Б. Красин)[607]. Само помещение было спрятано среди хозяйственных построек большой усадьбы в татарском квартале, вход тщательно замаскирован. В типографии постоянно работали Иван Болквадзе, Владимир Думбадзе, Сильвестр Тодрия, Караман Джаши, Иван Стуруа, Авель Енукидзе, кроме того, некоторое время – Семен Енукидзе, Гершанович, Макар Гогуадзе с женой Марией, Василий Хуцашвили, Хумарянц, Като Микадзе, меньшевики Влас Мгеладзе (он же Трия) и Вера Корсак[608]. Некоторые из них в предшествовавшие годы и впоследствии были непосредственно связаны с Иосифом Джугашвили и даже дружны с ним, например Сильвестр Тодрия. Помимо непосредственно работавших внутрь типографии могли попасть только Семен Енукидзе и Красин, который изредка заходил «больше для целей технической консультации или экспертизы» (он ведь был инженером), более же «никто абсолютно не допускался»[609].

«Нина» так и не была обнаружена полицией и просуществовала до начала 1906 г., когда, как писал Л. Б. Красин, «по случаю революции перешла на легальное положение и довольно торжественно вместе со значительной частью самих работников была водворена в Питере в большой коммерческой типографии товарищества „Дело“, которое было основано для печатания „Новой Жизни“ и других большевистских изданий»[610]. Впрочем, сам же он признавал это решение преждевременным и ошибочным: вскоре выяснилось, что надо возвращаться в нелегальные условия и снова организовывать подпольные типографии в Баку, которые уже не были столь масштабными предприятиями, как «Нина»[611]. Авель Енукидзе относил перенос техники в Петербург к январю 1906 г. и вспоминал, как накануне этого, во время похорон убитого большевика, рабочего Петра Монтина, он признался Алеше Джапаридзе, «что главная типография ЦК находится в Баку и что я работал в ней эти годы»[612]. Джапаридзе, член и душа Бакинского комитета, не знал о том, что в городе работает главная типография большевиков. Вполне возможно, что не знал этого и Коба.

Несмотря на обилие в тот год в Баку бурных, масштабных событий, не находится заслуживающих серьезного внимания свидетельств, связывающих Кобу с ними напрямую. Рассказчики повествуют преимущественно об обычной, повседневной деятельности подпольщика. Скорее всего, он действительно только ею и занимался в Баку, проводя основную часть времени в Тифлисе.

Документы

Мы вышли из вокзала. Я был изумлен невиданным зрелищем. Черный лес нефтяных вышек, разбросанных на огромной территории, тянулся до самого горизонта, утопая в густых облаках дыма, копоти и зловонного пара. Яркое южное солнце здесь казалось багровым, словно пятно запекшейся крови. Небо было закрыто темной тучей, нависшей над самой землей. […] Душил запах мазута. От нестерпимой жары я задыхался, как в серной бане, обливался потом. Все вокруг нас – и земля, и вышки, и люди – было насквозь пропитано нефтью, дочерна закопчено, блестело, словно облитое жиром. Под ногами неприятно хлюпала черная земля. Перекрещиваясь между собою, во всех направлениях тянулись железные трубы, по которым, как кровь по жилам, непрерывно текла нефть. Вышки стояли по обеим сторонам шоссе, пересекавшего Балаханы на две части. Меж вышек то и дело встречались земляные амбары и озера, до краев наполненные мазутом.

От бурения сотен скважин и тартания нефти в воздухе стоял оглушающий гул и грохот, слышались жужжание стальных канатов, гудение барабанов и форсунок, свист пара. […]

Мне было жутко и больно. Как могут жить люди в таком месте? Ни неба, ни солнца, ни единого зеленого деревца!

– Ну что, поверил теперь в чертей и пекло? – словно прочитав мои мысли, угрюмо спросил Фиолетов. – Вот он где, настоящий ад для рабочих! В сорок лет они уже старики, инвалиды, которых хозяева, как негодную ветошь, выбрасывают на улицу. Здесь нет ни столовых, ни прачечных, ни общественных бань. Даже простой питьевой воды не хватает. Пьют из загрязненных озер и колодцев. Вот, полюбуйся, пожалуйста!

Мы проходили мимо небольшого мутно-зеленого озера. У самого берега валялась дохлая собака, рядом – куча мусора и зловонных отбросов. А невдалеке две женщины полоскали белье.

Бляхин П.[613] Дни мятежные. Трилогия. Повесть о днях моей юности. С. 178-179.

№ 1

Максим Горький:

В Баку я был дважды: в 1892 и в 1897 годах. Нефтяные промысла остались в памяти моей гениально сделанной картиной мрачного ада. […]

Весь день, с утра до ночи, я ходил по промыслу в состоянии умопомрачения. Было неестественно душно, одолевал кашель, я чувствовал себя отравленным. Плутая в лесу вышек, облитых нефтью, видел между ними масляные пруды зеленовато-черной жидкости, пруды казались бездонными. И земля, и все на ней, и люди – обрызганы, пропитаны темным жиром, всюду зеленоватые лужи напоминали о гниении, песок под ногами не скрипел, а чмокал. И такой же чмокающий, сосущий звук «тартанья», истекая из нутра вышек, наполняет пьяный воздух чавкающим шумом. Скрипит буровая машина, гремит железо под ударами молота. Всюду суетятся рабочие: тюрки, русские, персы роют лопатами карьеры канавы во влажном песке, перетаскивают с места на место длинные трубы, штанги, тяжелые плиты стали. Всюду валялась масса изломанного, изогнутого железа, извивались по земле размотанные, раздерганные проволочные тросы, торчали из песка куски разбитых труб и – железо, железо, точно ураган наломал его.

Рабочие вызывали впечатление полупьяных; раздраженно, бесцельно кричали друг на друга, и мне казалось, что движения их неверны. […]

Среди хаоса вышек прижимались к земле наскоро сложенные из рыжеватых и серых неотесанных камней длинные, низенькие казармы рабочих, очень похожие на жилища доисторических людей. Я никогда не видел так много всякой грязи и отбросов вокруг человеческого жилья, так много выбитых стекол в окнах и такой убогой бедности в комнатках, подобных пещерам. Ни одного цветка на подоконниках, а вокруг ни кусочка земли, покрытой травой, ни дерева, ни кустарника. Жутко было смотреть на полуголых детей, они месили ногами зеленоватую, жирную слизь в лужах, группами по трое, по пяти уныло сидели в дверях жилищ, прижавшись друг к другу, играли на плоских крышах обломками железа, щепками. Как все вокруг, дети тоже были испачканы нефтью […]

Утром, стоя на корме шкуны, я с таким же чувством ненависти смотрел на город, гораздо более похожий на развалины города, на снимки разрушенной, мертвой Помпеи, – на город, где среди серых груд камня возвышалась черная, необыкновенной формы, башня древней крепости, но где не видно было ни одного пятна зелени, ни одного дерева, а песок немощеных улиц, политый нефтью, приобрел цвет железной ржавчины. В этом городе не было воды, – для богатых ее привозили за сто верст в цистернах, бедняки пили опресненную воду моря. Дул сильнейший ветер, яркое солнце освещало этот необыкновенно унылый город, пыль кружилась над ним.

Горький А. М. По Союзу Советов//Горький А. М. Собр. соч. в 30 т. М., 1952. Т. 17: Рассказы, очерки, воспоминания. 1924-1936. С. 113-117.

№ 2

А. Сухов (Андрей Бакинский):

Из Киева я бежал в Баку. Трудно представить себе, в отношении природных условий, более безотрадный город, выросший на Апшеронском полуострове только потому, что там находятся редкие по богатству нефтяные источники. Напомню читателю, что в 1900-1904 годах Баку был первым в мире нефтяным центром и стоял впереди Питсбурга и других американских нефтяных городов. Наличность нефти отнюдь, однако, не делает местность более привлекательной и приспособленной для жизни человека. В окрестностях я не помню почти ни одного дерева, если не считать чахлого граната, одиноко стоящего у берега моря.

Город состоит из собственного города[614] и промысловых предместий. Первый представляет кучу плохо распланированных и местами словно брошенных куда попало домов и домиков восточного типа с плоскими крышами и, чаще всего, скупых на фасадные окна. Над этой кучей возвышаются остатки старой крепости и мечеть. Приезжему нелегко разобраться в сети узких улиц и переулков. Нумерация домов была при мне крайне своеобразна. За №6-м находили через переулок неожиданно №12-й или 14-й. С недоумением стоял приезжий и разыскивал неизвестно куда провалившиеся промежуточные номера. Вскоре обнаружилось, что они находятся не на самой улице, а в глубине переулка. Наружные стены домов выкрашены в серый, грязно-белый и др. невзрачные цвета. Яркими пятнами на этом фоне представляются разбросанные по городу базары с грудами всевозможных фруктов и овощей.

Предместья города разделяются на две категории. Одни расположены на нефтяных разработках, другие состоят, главным образом, из заводских участков с огромными нефтехранилищами и перегонными заводами. Нефтеразработки сосредоточены в двух местах: в Биби-Эйбате и Балаханах. Под Балаханами понимают совокупность площадей, известных большей частью под названием соседних аулов: собственно Балаханы, Сабунчи, Зобрат, Романы, Центральный район и т.д. Когда подъезжаешь к нефтяным промыслам, то уже издали видишь бесчисленное множество высоких деревянных усеченных пирамид, черных от нефтяной грязи и пыли; это вышки, внутри которых расположены аппараты по бурению и тартанию (выкачиванию) нефти. В промежутках между вышками, но чаще на окраинах разработок стоят одноэтажные казармы для рабочих. Выстроены они четырехугольником, внутри которого находится большой двор. Со двора наружу ведут только одни ворота, сделанные очень прочно и запирающиеся при наступлении темноты. Окна, выходящие на степь, очень маленькие и нередко с решетками. Я назвал эти здания казармами. Это название не совсем точно: рабочие со своими семьями селились там не по приказу заводоуправления, а по личному почину [615]. Принадлежали эти постройки не нефтяным компаниям, а татарским помещикам-бекам. Каждая квартира состояла обычно из двух комнат, одна выходила во двор, другая наружу. Готовили кушанье большею частью на самодельных глиняных очагах на дворе. Впрочем, обеды большая часть рабочих получала в промысловых столовых. Там за 25-30 коп. можно было получить обед из двух блюд. Обычное меню – две тарелки супа или борща и две больших котлеты с макаронами или картофелем. Более требовательные (не к чистоте, а ко вкусу кушанья) обедали по 35-40 коп. в туземных ресторанчиках-духанах, где все кушанья были обычно приправлены перцем, испанским луком, чесноком и др. острыми и пахучими веществами. Плохо было дело с водой. Богатые люди и в городе и на промыслах пили хорошую воду, доставляемую из Зугульбинского водопровода. На улицах хорошая пресная вода продавалась копейки две за бутылку в глиняных пористых кувшинах. На промысла такая вода попадала достаточно редко. Не только для мытья, но и для питья служила здесь опресненная морская вода, всегда отзывавшая нефтью. Не прибавляя вина или варенья, было трудно пить чай из нее. Поэтому требование зугульбинской воды нередко стояло в числе других во время рабочих забастовок. Кроме нефтяных вышек, бросаются в глаза многочисленные кочегарки со стоящими на открытом воздухе котлами и кое-где механические мастерские, где выделывалось и ремонтировалось оборудование промыслов.

Всего в Баку было тогда занято, по приблизительному подсчету, около 50 тысяч рабочих. Из них большая часть принадлежала к разнообразным и разноязычным мусульманским племенам, объединяемым под общим именем татар. Меньшая часть состояла из армян, русских и грузин. Квалифицированных рабочих татар было очень мало. Огромное большинство татар представляло чернорабочих. Квалифицированные рабочие и конторские служащие вербовались из армян, русских и грузин[616], а среди высшей администрации были и приезжие иностранцы, так как огромные площади разрабатывались заграничным капиталом […]

Первоначальные собственники земли, татарские беки, играли подчиненную роль в промышленной жизни района. Однако, и среди них можно было назвать таких крупных капиталистов, как Тагиев, крупнейший домовладелец и банкир в Баку, а кроме того, владелец большой текстильной фабрики, и нефтяник Муса Тагиев.

Беки (т. е. татары-помещики) сохранили, однако, от прежних времен влияние на соплеменную бедноту и использовали ее в борьбе с армянскими капиталистами.

Заработная плата рабочих была не очень низка. Чернорабочие зарабатывали по рублю с лишним в день, а более квалифицированные рабочие в два или три раза больше за девятичасовой рабочий день [617].

Сухов А. Три месяца моей работы в Шендриковской группе (Баку, июнь-август 1905 г.) /предисл. и примеч. А.Стопани //Пролетарская революция. 1925. № 10 (45). С. 101-113.

№ 3

А. Енукидзе:

Нефтяной запах, черная копоть, пропитанная нефтью земля, черные, закопченные сооружения, черные люди, своеобразный шум и лязг буровых и тартальных машин, шум выливаемой из желонок нефти и неравномерная работа промысловых паровых машин создавали определенную обстановку энергии и бодрой, непрерывной работы.

Всякий партийный работник нелегального периода, попавший в Баку из крупных промышленных центров России, чувствовал себя, как рыба в воде.

Все условия бакинской жизни, как то: разноплеменный состав населения, размещение жилищ рабочих среди промыслов, азиатский характер города, с кривыми узкими улицами, – все это создавало великолепные условия для подпольной революционной работы. Ни в одном крупном центре России не было такой продолжительности работы нелегальных товарищей, как в Баку. Наряду с интенсивной партийной работой, существовала все время широкая связь с рабочими массами. Кроме того, наша партия имела в Баку крупнейшее нелегальное учреждение в виде большой типографии Центрального Комитета партии, которая по своим размерам и оборудованию не имела равной во всей истории революционных партий не только в России, но и Запада.

Енукидзе А. К двадцатипятилетию Бакинской организации // Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 8.

№ 4

К. Захарова-Цедербаум[618]:

В Баку я приехала в дождливый холодный день; несмотря на это, мне сразу бросилось в глаза оживление, несвойственное великорусским городам. На улицах рядом с элегантно одетой публикой встречались татары с окрашенными в красный цвет бородами и руками, в коротких кафтанах, опоясанных длинными шарфами, которые образовывали вокруг туловища целый жгут; татарки в чадрах, с мережкой для глаз, в широких шароварах и в туфлях без задков, шлепающих по тротуару, несущие своих ребят наподобие того, как изображают на иконах деву Марию с ее младенцем; колоритные армянки с выбивающимися из-под шапочки локонами и с завязанным ртом в знак покорности; темнолицые армяне в фесках.

Захарова-Цедербаум К. В годы реакции / предисл. и примеч. А. Стопани // Каторга и ссылка. 1929. № 11 (60). С. 76.

№ 5

В.Бобровский:

Было бы неправильным объяснить то растяпство, которое проявляли в Баку охранные власти, тем, что Баку был далекой окраиной. Тифлис лежит еще дальше от центра, а, между тем, политическая охрана и сыск там действовали в те времена вовсю, и слежка за нашим братом в Тифлисе была отчаянная.

Не в том дело. Баку был крупнейшим торгово-промышленным центром, куда, главным образом на нефтяные промысла, тянулся не только поток квалифицированных пролетариев из центральных губерний России, но и не меньший поток малокультурных рабочих из Персии и других восточных стран. Урегулировать все это по-своему и наружной полиции, и жандармам было крайне трудно, и они, казалось, как-то не приспособились в описываемый момент к своеобразию этого крупного колониального центра царской России, к этому благословенному для нелегального работника городу. Полиция почти все свое внимание уделяла разбоям и грабежам, процветавшим в Баку, и в городе не без основания утверждали, что она, начиная с высших чинов, не столько ловила грабителей и разбойников, сколько делила с ними добычу. А бакинская жандармерия, быть может, тоже причастная к этому прибыльному занятию, свое главное политическое внимание почему-то уделяла дрошакистам – этой националистической партии армянской буржуазии, имевшей свои корни и в Турции. Партия располагала вооруженными отрядами четников, и излавливать последних бакинская жандармерия считала одной из главных своих задач.

Бобровский В. Бакинская тюрьма 1905 года //Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 63-64.

№ 6

К. Захарова-Цедербаум:

Те же условия, какие облегчали в Баку подпольную работу, вместе с тем и затрудняли ее. Пестрота национального состава населения обусловливала и наличие самых различных ступеней культуры. Здесь все еще сохранялся обычай родовой мести, был очень силен религиозный фанатизм среди темного, невежественного мусульманского населения, а мусульмане-татары и персы составляли большинство промысловых рабочих.

Захарова-Цедербаум К. В годы реакции //Каторга и ссылка. 1929. № 11 (60). С. 78.

№ 7

Ц. Зеликсон-Бобровская:

Если партийная работа в Баку осложнялась вследствие пестроты национального состава и разноязычности нефтепромышленного пролетариата, зато было легко в смысле полицейских условий. Бакинская жандармерия почему-то все внимание сосредоточивала на уголовном розыске, занимаясь излавливанием всяких разбойников, почти игнорируя нашего брата подпольщика, предоставляя нам возможность вести почти открытую работу. Все мы, нелегальные, жили без всякой прописки, устраивали большие рабочие собрания в машинном отделении промысла, в рабочих квартирах, у сочувствовавших нам из армянской и русской интеллигенции. Обычно в квартирах последних и дворники были свои люди, в противовес российским дворникам, которые тогда почти поголовно служили в охранке.

Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика (1894-1914). Ч. 1. ГИЗ, 1922. С. 70.

№ 8

Мухтар Гаджиев:

С 1904 года, когда появился товарищ Сталин среди бакинских рабочих, он уже тогда явился в наши ячейки как сильный, как крепкий организатор. […] Первый раз я встретил товарища Сталина в маленькой группе, так называемой партии «Гумет». Это название было умышленно выдумано для того, чтобы провокация мусульман, мелкая буржуазия, духовенство, чтобы у них отобрать тюркских и мусульманских рабочих […] Партия «Гумет» благодаря своему названию имела 60-80% рабочих тюрок, но фактически работу вела социал-демократическая партия, руководителем которой был товарищ Сталин.

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г. Копия, машинопись

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 15.

№ 9

М. Эфендиев:

Вначале работа группы мусульман-марксистов носила узко кружковый характер и велась, главным образом, среди молодежи и городской бедноты. Группа подготовлялась сама под руководством товарищей Джапаридзе, Шаумяна, Сталина, Фронштейна, параллельно с этим она делилась своими знаниями с отсталой братией. В это время группой издавался гектографический журнал под названием «Гуммет» (энергия).

Эфендиев М. История революционного движения тюркского пролетариата // Из прошлого. Баку: Бакинский рабочий, 1923. С. 40.

№ 10

Ц. С. Бобровская-Зеликсон:

С осени 1904 г. я уже работала в Баку.

Теперь о моих кратких и очень немногих встречах с товарищем Сталиным в Баку.

Обстановка тогда там была такая. В Баку проживал член Центрального Комитета партии Глебов-Носков или Борис Николаевич. Этот Глебов-Носков, как член ЦК-примиренец чинил всякие препятствия к тому, чтобы бакинская организация приняла участие в подготовке 3 съезда. В связи с этим несколько раз в Баку приезжал Сосо, но так как я не была членом Союзного комитета, а была только членом Бакинского комитета, то на совещаниях с Сосо […] я не присутствовала […]

Как-то раз утром, часов в 10 вдруг стучится к нам Сосо. Жили мы с Бобровским в комнате без окна, почти пустой, без мебели. Оба не были прописаны, жили в татарском доме, во дворе. Сосо был худ и бледен, истощен, выглядел усталым. Одет он был в легкое серое старое пальтишко и в такой же кепке.

«Нерационально было приходить к вам сюда», – сказал Сосо, – могли проследить, но попасть в другое место не удалось».

Сосо уселся на топчан, служивший нам и стульями, таковых у нас не было, и принял участие в нашем чаепитии из больших кружек, ели чурек и чайную колбасу.

Приехал Сосо, желая еще раз повидаться с Глебовым-Носковым […] Здесь, в Баку, заявил он, может быть ему удастся еще сегодня провести дискуссию с меньшевиками в Балаханах.

«В таком случае вам нужно, Сосо, устроить ночевку, где вы будете сегодня ночевать?» – спросила я. На это он ответил: ночевать в городе не буду, это всегда гораздо опаснее, гораздо лучше днем провести дискуссию и ночевать в вагоне – железнодорожники свои люди. Поэтому ночевки мне никакой не устраивайте, не нужно».

Из беседы с Ц. С. Бобровской-Зеликсон, 6 мая 1948. Машинопись, подписано Бобровской

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 7-12.

№ 11

А. Стопани:

К осени 1904 г. меньшевики сыграли с нами скверную штуку, нанесшую бакинскому рабочему движению на долгое время неисправимый вред. Не имея возможности выступать под партийным знаменем с.-д. (как оставшиеся на съезде в меньшинстве), местные меньшевики […] создают якобы беспартийный «Союз балаханских рабочих» – организацию гапоно-зубатовского типа. […] «Союз» этот первое время имел успех среди аполитичной малосознательной части, преимущественно русских рабочих. Возглавлявшие союз братья Шендриковы (3 брата и жена одного из них) не брезгали ничем в борьбе с нами, большевиками, вплоть до самой отчаянной демагогии и даже негласных субсидий у нефтепромышленников […] Шендриковцы срывают одну за другой начатые нами большие кампании: сначала всеобщую забастовку, а затем политическую демонстрацию. Они внедряются в широко поставленную нами кампанию за всеобщую забастовку не только с экономическими требованиями, но и политическими лозунгами, подменив все требования и лозунги чисто экономическими, да и то наиболее крохоборческими.

Переписка Н. Ленина и Н. К. Крупской с Кавказской организацией (с вводными статьями А. Стопани и М. Лемана) //Пролетарская революция. 1925. № 5 (40). С. 7-8

№ 12

А. Рохлин:

Партийные профессионалы периода 1903-1907 гг. (они были и позднее, но их осталось мало) в силу ряда совершенно объективных причин должны были отличаться, и на деле отличались, большой непоседливостью. […] В этом было много плюсов, но были и немалые минусы. Поскольку дело касалось партийной линии, общих задач движения, больших кампаний, широких политических лозунгов, – профессионал был неподражаем. Тут он был, что называется, у себя дома. Разбудите его в 3 часа ночи (если вам удастся найти его «ночевку», так как одному Аллаху и, пожалуй, иногда секретарю комитета известно, где он ночует, как питается и на какие средства живет), разбудите его и предложите немедленно выступить с речью на любую тему, – и он исполнит это поручение быстро и хорошо, не дав себе труда предварительно хотя бы в течение пяти минут продумать тему. […] Широкий охват событий, обобщенный опыт, опыт не только всероссийского, но и очень часто непосредственное знание западно-европейского революционного движения, – эти качества подымали профессионалов на большую высоту среди партийной массы. Но чуть что дело касалось практических, конкретных, живейших и важнейших для данного завода, фабрики, предприятий частных и местных вопросов, столь существенных для всякой работы, как профессионал очень часто самым постыдным образом попадал впросак. Были, конечно, разные профессионалы. Но само положение этого активнейшего работника, обстановка его жизни вырабатывала в нем черты быстроты, натиска, беззаботности и верхоглядства ко всему, что в широких рамках «общих задач» и «конечных целей» имело локальное, местное, случайное, преходящее значение. И поэтому бывали случаи, когда какой-нибудь наилюбимейший, наипопулярнейший политический оратор – Степан, Петр или Демьян, – не совсем разобравшийся в «тонкостях», путал, скажем, тартание с бурением или с пафосом призывал к борьбе за 8-ми часовой рабочий день там, где, скажем, случайно по условиям производства работа длилась 7 часов.

Рохлин А. Из прошлого // Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 76-77.

№ 13

Рыбкин:

Как известно, Бакинский комитет был против стачки, за которую агитировала Балаханско-Биби-Эйбатская группа. При этом комитет опирался на мнение рабочих. Нам было известно со слов Г[лебова] (члена ЦК), что капиталисты предлагали деньги за организацию стачки. Тем не менее стачка началась. Она прошла почти исключительно на экономической почве, хотя ее руководитель говорил, что хочет захватить г. Баку.

Из выступления Рыбкина на III съезде РСДРП 28 апреля 1905 г., засед.7

Третий съезд РСДРП. Апрель-май 1905 г. Протоколы. М., 1959. С. 140.

№ 14

П. А. Джапаридзе:

«Меньшинство» появилось в Баку в такой своеобразной форме, что сами приезжавшие «меньшевики» не называли Бакинскую группу (именующую себя организацией «Балаханских и Биби-Эйбатских рабочих») «меньшевистской». Я не буду долго останавливать внимание съезда, характеризуя названную группу, не буду говорить о тех прямо-таки «неприличных» и недопустимых приемах и средствах агитации, употребляемых руководителями группы; скажу, что группа эта во время бакинской стачки организовала поджоги, один из руководителей призывал к погрому, и вообще эта группа (в особенности руководители) так вела себя, что прямо дискредитировала партию.

В заключение я вам прочту один документ, если съезд разрешит (голоса: «читайте, читайте!» Читает).

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Рос. Соц.-Дем. Раб. Партия Извещение

Организация Балаханских и Биби-Эйбатских рабочих извещает о следующем решении.

Ввиду того, что г. Констандянц, управляющий Кавказским товариществом, уволил служившего у него десять лет рабочего Н. совершенно беспричинно и, уволив, не выполнил данного им обязательства уплатить двухмесячный оклад жалованья в сумме 130 рублей, лишил Н. квартиры, воды и мазута и даже наглумился над Н., организация, входя в безвыходное положение оставленного с огромной семьей (в 10 чел.) без куска хлеба рабочего Н., постановила: предъявить к управляющему Констандянцу требование об уплате организации 1300 руб., т. е. суммы, в 10 раз большей неуплаченного жалованья рабочего. В случае же неуплаты тысячи трехсот рублей в течение 24 часов с момента вручения извещения, организация не остановится перед решительными действиями.

Организация Балаханских и Биби-Эйбатских рабочих

Баку, (11 апреля) 29 марта 1905 г.

Печ. 200 экз. Типография Балаханских и Биби-Эйбатских рабочих» Видите, товарищи, до каких геркулесовых столбов дошли «меньшевики».

Из выступления П. А. Джапаридзе (псевдоним Голубин) на III съезде РСДРП 6 мая 1905 г., засед. 20.

Третий съезд РСДРП. Апрель-май 1905 г. Протоколы. С. 355_356.

№ 15

Ц. С. Бобровская-Зеликсон:

Ярко запомнилось ночное заседание Стачечного Комитета[619] в глубине двора какого-то причудливого татарского дома, в квартире рабочего из городского района. Во дворе, огороженном высоким забором, мы расставили вооруженных часовых. Полиции не поздоровилось бы, если бы ей вздумалось забраться к нам в эту ночь. На этом ночном заседании, где кроме членов Стачечного Комитета присутствовали почти все члены Бакинского Комитета и активные работники из районов, были окончательно сформулированы требования забастовщиков, как политические, так и экономические (ни рукавицы, ни фартуки не были нами забыты). Настроение в эту ночь было бодрое, приподнятое. Хорошо было там, в этой рабочей квартире, несмотря на духоту, от которой одному товарищу, представителю от кондукторов городской конки, даже дурно сделалось. Заседали всю ночь. Рано утром разошлись небольшими группами, чтобы не бросаться в глаза.

Воспоминания Ц. С. Бобровской-Зеликсон, приложенные к статье: Невский В. Декабрьская забастовка 1904 г. в Баку //Пролетарская революция. 1924. № 2 (25). С. 68.

№ 16

М. Васильев-Южин:

Нужно заметить, что известной части нефтепромышленников длительная забастовка была на руку. Она окончательно губила более слабых конкурентов и давала некоторым фирмам возможность по высокой цене сбыть накопившиеся излишки нефти. Нельзя не упомянуть одного странного инцидента. Во время забастовки в Баку приехал представитель ЦК РСДРП Глебов (Носков). Однажды к нему на квартиру явились какие-то два субъекта, назвавшиеся представителями фирмы бр[атьев] Нобель, и предложили внести через него в пользу организации 30.000 рублей, но с непременным условием, что забастовка продлится еще недели две. При этом они заявили, что знают, кто он такой, знают, что он представитель ЦК РСДРП. Товарищ с негодованием отклонил сделанное предложение и сказал им, что он никакого отношения к указанной организации не имеет. В тот же день он переехал в другую гостиницу. Однако таинственные субъекты дня через два нашли его и там и предложили на тех же условиях уже 50.000 рублей. Само собой разумеется, что предложение их снова было отклонено. Была ли это провокация или беззастенчивое, но серьезное предложение определенной группы нефтепромышленников, осталось, кажется, невыясненным.

Васильев-Южин М. В огне первой революции //Пролетарская революция. 1926. № 2 (49). С. 127.

№ 17 Ц. Зеликсон-Бобровская:

В Баку настали дни, когда власть совершенно выпала из губернаторских рук. Накашидзе, на первых порах, потерял голову, но быстро опомнился и объявил город на военном положении: у всех застав военные посты, после 7 часов нельзя было выходить на улицу и т. д. Возбуждение в районах было огромное. Мы стали готовиться к демонстрации с вооруженным ядром. Стали спешно вооружать рабочих путем доставки оружия через Персию и другими путями. Вел какие-то переговоры Алеша Джапаридзе. Бекзадян суетился по этому же делу. Но в результате получилось какие-нибудь жалкие десятки револьверов.

Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика. С. 74.

№ 18

Боков И.:

На первом организационном заседании Бакинского Комитета от Закавказского Краевого комитета Российской социал-демократической партии большевиков был представитель т. Коба. Отсюда идет мое знакомство с ним. Это заседание было в 1905 г. весной, вскоре после декабрьской забастовки. […] Первое организационное заседание Бак. комитета открыл Мандельштам, а вносил коррективы Стопани и тов. Коба доложил о необходимости организации Бакинского комитета большевиков и о разграничении функций представителей по районам. Это предложение было внесено им. Вот почему на этом первом организационном заседании он произвел на нас всех впечатление как организатора, как стойкого большевика и на этом же первом заседании мы стали к нему как-то особенно относиться, он как-то среди нас выделялся. С этого дня т.Коба стал посещать районы, но большей частью он посещал Биби-Эйбатский р-н, потому что этот район меньше чем Балаханский, но больше имеет большевиков-ленинцев и вся организационная часть работников большей частью была от Биби-Эйбатского района. Тов. Коба особенно интересовался этим районом, с этого района больше всего было докладчиков на районных и межрайонных собраниях, в то время как из Белого города выделить политически подготовленных рабочих почти было нельзя.

Из воспоминаний Бокова Ивана Васильевича. Записано в марте 1937 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 29-30.

№ 19

Боков И.:

Первое время тов. Коба вел себя слишком конспиративно, в районах больше 6 лиц не знали, кто он такой, знали, что фамилия его Коба и больше ничего, через кого он попадал в район, тоже не знали. Он был прикреплен к Биби-Эйбатскому району. Обычно он делал так. Конка шла до подъема на Баилов, дальше она не шла, он шел сюда пешком, но когда он поднимался на Баилов, то по прямой улице не ходил ко мне. Я жил в конце Баилова, он шел зигзагами, поворачивал с 1-й Баиловской на 2-ю, шел один квартал, потом спускался на 1-ю Баиловскую около меня и попадал ко мне. Уходя от меня, он не шел сразу на Биби-Эйбат, а возвращался обратно, на противоположную сторону, обходил ее и тогда шел на Биби-Эйбат. В большинстве случаев мы ходили по горе домой и вместе с нами он шел этим путем, но он никогда не шел прямо домой, а заходил сначала к кому-нибудь на квартиру. […] Я знаю, что ему часто приходилось ночевать у Вано Стуруа, в Черном городе, в Балаханах – у Мамедъярова, в городе на Каменистой ул. у Славы Каспарова. Постоянной квартиры у него не было, адреса своего он никому не давал. Когда необходима была встреча с ним, он или приходил внезапно, или же приходил к условленному месту, но в большинстве случаев он поступал так. Назначает, скажем, в понедельник в 10 ч., а приходит во вторник или в среду. В назначенный день он никогда не приходил. Одежду он не менял, наверно ее не было. На нем была знаменитая полосатая рубашка, в которой он часто бывал. Когда его встречаешь на дороге, он производит впечатление безработного человека или человека, озабоченного чем-то, который или ищет работу, или ждет помощи. Такое впечатление производил он. Это он делал искусственно, так как в этом районе было много рабочих, где свежий человек сразу обратил бы внимание на себя. Тов. Коба из района всегда старался уходить в то время, когда рабочие шли с вахты, в 2 ч. или в обеденный перерыв в 12 часов дня или в 5 час. вечера, тогда он терялся в рабочей массе и таким образом проходил.

Из воспоминаний Бокова И. В. Записано в марте 1937 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 35-37.

№ 20

Георгий Стуруа:

Тяжелым воспоминанием этого периода моей жизни в Баку являются дни армяно-тюркской резни в начале 1905 года.

Однажды, ранним утром, я отправился с корректурой к Ашоту Хумаряну, который жил тогда на Спасской улице.

На обратном пути я наткнулся на углу Почтовой и Спасской ул. на отряд вооруженных мусульман, которые, приняв меня за армянина, захватили меня и намеревались убить.

Я старался доказать, что я – грузин, и к их расправе никакого отношения не имею. В доказательство я ссылался на своего домохозяина-тюрка и просил свести меня к нему и проверить. Надо сказать, что у нас с домохозяином были хорошие отношения и мы бывали даже друг у друга в гостях. […] Когда меня уже подвели к дому, навстречу выбежал мой домохозяин с криками: «Гурджи, гурджи» и бросился ко мне с распростертыми объятиями.

Моя стража отнеслась к домохозяину с большим почтением, и меня немедленно отпустили. Я был спасен.

Однако я продолжал быть в тревоге, т. к. в квартире нашей проживал работавший у нас в типографии наш товарищ, по имени Ерванд (фамилии не помню). Я очень опасался за его участь и, в связи с этим, за участь всей нашей типографии, и спрашивал домохозяина, как нам быть. Тот меня заверил, что в его доме Ерванду ничего не угрожает.

Резня продолжалась целую неделю. Мы оказались в центре событий, т. к. наш домохозяин, как выяснилось, принимал деятельное участие в этой резне. Его лавка, находившаяся в том же доме, служила складом огнестрельных припасов, которыми снабжались мусульманские отряды. За эту неделю в лавке были опустошены две сорокаведерные бочки патронов, за которыми беспрерывно являлись вооруженные люди.

Наш домохозяин занимался снабжением отрядов, брат же его был чем-то вроде командующего несколькими отрядами. На четвертый день резни брат домохозяина был убит. Это опять встревожило меня. Я стал снова опасаться за участь Ерванда, боясь, как бы домохозяин не вздумал мстить за убийство своего брата выдачей Ерванда. Я пошел к домохозяину узнать, как он относится к последним событиям. Он заявил, что ничего особенного не находит в том, что убит его брат, сам убивший до 200 армян. «Что же делать?» – сказал он, но прибавил, что за участь Ерванда, проживающего в тюркской части города, ручаться не может и предложил вывести Ерванда в армянскую часть.

Он обещал содействовать этому. Мы положились на его слово, и действительно, Ерванда ночью удалось переправить в армянскую часть в сопровождении вооруженного отряда мусульман, меня и нашего домохозяина.

Стуруа Г. Моя работа в подполье //Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 115-116.

№ 21

Ц. Зеликсон-Бобровская:

В том, что погром организован губернатором (Накашидзе впоследствии был взорван бомбой, брошенной в него армянскими революционерами), никто даже из обывателей не сомневался ни на минуту. Лично я видела, как разъезжал Накашидзе и отдавал какие-то распоряжения полицейским. Я пробиралась тогда к секретарю комитета Степану; по дороге встретила пропагандиста Арсена, армянина. Он взял меня под руку в надежде, что в него не будут стрелять. В женщин на улицах не стреляли, тем более, что я на армянку не похожа. Женщин армянок убивали в домах, когда они пытались заступиться за своих отцов, мужей или братьев. Почти на всех перекрестках валялись трупы. У квартиры Степана столкнулись мы с группой молодых вооруженных татар. Один из них взялся за револьвер, а другой остановил его и сказал по-татарски (мне перевел потом Арсен): «Не надо его (Арсена) трогать, он идет с русской женщиной, могут быть неприятности». Три дня хозяйничали в городе татарские банды Накашидзе, убивали, грабили. На четвертый день, насытившись кровью и испугавшись растущего возмущения рабочих в районах, Накашидзе мановением руки прекратил «национальную вражду».

Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика. С. 74.

№ 22

Аветис Геворкян:

Эта резня так внезапно началась, что ни наша организация, ни другие организации ничего не знали о подготовке этой резни, и потому нас застала врасплох. […] Организация наша только на второй день резни взялась за дело. Тов. Алеша Джапаридзе и др. по постановлению Комитета выехали 8 числа в Балаханы, чтобы собрать активных рабочих и обсуждать создавшееся положение и решить, какие меры можно принимать, чтобы прекратить резню. Остальные товарищи начали работать по этому же делу в городе.

Стопани А., Геворкян А. Еще о резне 1905 г. в Баку и выступлении нашей организации //Пролетарская революция. 1926. №5(52). С. 256-257.

№ 23

Рыбкин:

Бакинская резня показала неподготовленность комитета. Немедленно после нее образован был Организационный комитет для вооружения рабочих совместно с генчакистами[620] и бабаханско-биби-эйбатскими рабочими. Но где достать для этого средства? […] Сборы в Баку дали ничтожные суммы. Биби-эйбатцы и генчакисты предложили, по примеру дрошакистов, требовать деньги силою. Бакинский комитет не согласился на это. Вместо этого были разосланы письма с предложением жертвовать и с обозначением суммы (100-200 рублей). Почти никто из адресатов не давал этой суммы полностью, но все же давали порядочно. В общем было собрано несколько тысяч рублей. Решено было также получить крупные деньги от больших фирм, но пока ответа от них не было получено.

Когда началась закупка оружия, то оказалось много желающих покупать его за свой счет, так что всех нельзя было удовлетворить. Это отчасти может быть объяснено беспокойством населения после бакинской резни. В Баку в каждом районе организовано вооруженное ядро, участники которого должны быть готовы действовать во всякое время.

Из выступления Рыбкина на III съезде РСДРП 28 апреля 1905 г., засед. 7.

Третий съезд РСДРП. Апрель-май 1905 г. Протоколы. С. 141.

№ 24

Сталин:

И вот, царское правительство для укрепления своего трона придумывает «новое» средство. Оно сеет вражду между национальностями России, оно натравливает их друг на друга, оно старается разбить общее движение пролетариата на мелкие движения и направить их друг против друга, оно устраивает погромы евреев, армян и т. д. И все это для того, чтобы братоубийственной войной отделить друг от друга национальности России и, обессилев их, без труда победить каждую в отдельности! […] Подлое! Кровью и трупами граждан старается оно укрепить свой презренный трон! Стоны умирающих в Баку армян и татар; слезы жен, матерей, детей; кровь, невинная кровь честных, но несознательных граждан; напуганные лица бегущих, спасающихся от смерти беззащитных людей; разрушенные дома, разграбленные магазины и страшный, несмолкающий свист пуль, – вот чем укрепляет свой трон царь – убийца честных граждан.

Да, граждане! Это они, агенты царского правительства, натравили несознательных из татар на мирных армян! Это они, лакеи царского правительства, раздали им оружие и патроны, одели в татарскую форму полицейских и казаков и пустили на армян! […]

Теперь эти жалкие рабы жалкого царя стараются поднять и у нас, в Тифлисе, бротоубийственную войну! Они требуют вашей крови, они хотят разделить вас и властвовать над вами! Но будьте бдительны! Вы, армяне, татары, грузины, русские! Протяните друг другу руки, смыкайтесь теснее и на попытки правительства разделить вас единодушно отвечайте: Долой царское правительство! Да здравствует братство народов!

Из прокламации «Да здравствует международное братство!», написанной И. Джугашвили. Напечатана 13 февраля 1905 г. в типографии Тифлисского комитета за подписью «Тифлисский комитет»

Сталин И. В. Сочинения. Т 1. С. 81-83.

№ 25

М. Цхакая:

Тифлисский комитет (новый – большевистский) издал прокламацию по поводу этой резни и призывал пролетариев всех наций к дружному отпору оргии дикого самодержавия. Новый Тифлисский комитет удачно использовал тогда громадные собрания всех слоев разных наций в оградах церквей, мечетях и на кладбище, где тысячами распространялись наши листки на трех языках: грузинском, армянском и русском. После одного собрания на кладбище, где говорили ораторы из высшего духовенства татар и армян, представители разных национально-либеральных фракций грузинского и армянского народа, наш молодой товарищ с.-д." повел всю толпу из десяти тысяч человек по главной улице города, и неожиданно для полиции была устроена самая интересная демонстрация. С импровизированным красным знаменем из красного платка на конце длинного шеста он шел впереди толпы из разных наций и разных слоев, в большинстве случаев городской бедноты и рабочих, и, останавливаясь в нескольких местах, обращался к народу с призывом сплотиться под красное знамя пролетариата и бороться с самодержавием, благодаря которому происходят такие бесчинства, как бакинская резня. Оратор критиковал все слышанные речи духовенства и либералов, называл их лицемерами, такими же эксплуататорами народа, как правительство. Указывал особенно на то, что либералы только под охраной полиции способны говорить шумные речи, а на улицу выходить, стать во главе народа боятся.

Из выступления М. Цхакая на III съезде РСДРП 6 мая 1905 г., засед. 21

Третий съезд РСДРП. Апрель-май 1905 г. Протоколы. С. 387-388.

№ 26

Сталин:

[…] Вместо братоубийственного погрома – грандиозная демонстрация против царизма, виновника погромов! Рухнули надежды царского правительства: так и не удалось натравить друг на друга национальности Тифлиса!.. […]

13 февраля многотысячная толпа из армян, грузин, татар и русских, как бы назло царскому правительству, собирается в ограде Ванкского собора и клянется поддерживать друг друга «в борьбе с дьяволом, сеющим рознь между нами». Единодушие полное. Произносятся речи с призывом «объединиться». Масса аплодирует ораторам. Распространяются наши прокламации (3000 штук). Масса принимает их нарасхват. […]

99. З. Орджоникидзе утверждала, что во главе демонстрации были молодой Серго Орджоникидзе и Камо. В ее изложении по сравнению со сталинской прокламацией и выступлением М. Цхакая на съезде прибавилось живописных подробностей: платок превратился в спешно раздобытые три метра кумача с надписью мелом «Долой самодержавие! Да здравствует социализм! Да здравствует восьмичасовой рабочий день!» (последний лозунг особенно плохо вяжется с исходной целью демонстрации), знамя поднял над толпой Камо, встав на плечи двух парней, а число распространенных в тот день листовок дошло до 23 тысяч (Орджоникидзе З. Путь большевика. Страницы из жизни Серго Орджоникидзе. М.: ОГИЗ, 1948. С. 21-22).

14 февраля. Вся ограда собора и прилегающие к ней улицы полны народа. Наши прокламации распространяются и читаются совершенно открыто. Масса разбивается на группы и обсуждает содержание прокламаций. Произносятся речи. Настроение массы подымается. Она решает демонстративно пройти около Сионского собора и мечети, «поклясться любить друг друга», остановиться на персидском кладбище, еще раз поклясться и разойтись. Масса приводит в исполнение свое решение. По пути, около мечети и на персидском кладбище произносятся речи, распространяются наши прокламации (в этот день распространено 12000 прокламаций). Настроение массы подымается все выше и выше. Накопившаяся революционная энергия рвется наружу. Масса решает демонстративно пройти Дворцовую, Головинский проспект и лишь потом разойтись. Наш комитет пользуется моментом и немедленно же организует маленькое руководящее ядро. Ядро это с передовым рабочим во главе занимает центральное место, – и взвивается перед самым дворцом импровизированное красное знамя. […] Демонстранты доходят до Ванкского собора и, после маленького столкновения с казаками, расходятся.

Такова была «демонстрация 8000 тифлисских граждан».

Из прокламации «К гражданам. Да здравствует красное знамя!», написанной И. Джугашвили. Напечатана 15 февраля 1905 г. в типографии Тифлисского комитета за подписью «Тифлисский комитет»

Сталин И. В. Сочинения. Т 1. С. 84-88.

№ 27

Рыбкин:

После резни работа в смысле агитации и пропаганды стала невозможной; в то время как раньше она была легка, теперь стоит сказать лишнее слово – и тотчас уже донос администрации, а если последняя не принимает мер, то вмешивается жандармское отделение. Расплодилось множество шпионов и провокаторов. Ввиду этого была образована боевая группа для истребления их и слежка за ними.

Из выступления Рыбкина на III съезде РСДРП 28 апреля 1905 г., засед. 7

Третий съезд РСДРП. Апрель-май 1905 г. Протоколы. С. 141.

№ 28

Боков И.:

Мне приходилось много с ним работать с глазу на глаз. Я его знаю по работе бакинской организации 1905 года и по работе районов. […] я был членом бакинской организации, был представителем Баилово Биби-Эйбатского района. Между мною и им была непосредственная связь и по организационным вопросам, и по вопросам чисто техническим. […] Бывали неоднократно случаи, когда нам на теоретической почве приходилось очень трудно. Нас атаковала интеллигенция хорошо подготовленная и изучившая хорошо некоторые экономические и политические вопросы. Это меньшевики, дашнаки и группа под названием Шендриковцы и другие. На мою долю выпала одна из обязанностей вести дискуссию со всеми этими тремя партиями. И когда мне приходилось сталкиваться с очень серьезным положением, то мне непосредственно приходилось обращаться к нему. Мы по целым ночам сидели и разбирали точку зрения их, нашу и то направление руководства, которое он давал, она оправдывала нашу марксистскую точку зрения. Благодаря такой тактике, наше правда незначительное количество рабочих, в то время находившееся в Баку, выходили всегда победителями. Я помню случаи, когда нас было три человека из рабочих, мы налетали приблизительно на человек 15-16 интеллигентов эсеров, дашнаков, на большой дискуссии, главным образом по аграрному вопросу, и благодаря предварительной подготовке нас Сталиным (правда, он помучился с нами), мы с успехом побороли эти организации. Нужно будет признаться, что он не только хороший теоретик, но и хороший организатор, он мог заранее предусматривать, какую позицию занимает то или иное положение[621] той или иной организации.

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г. Копия, машинопись

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 21-22.

№ 29

Боков И.:

Т. Коба интересовался, на каких заводах имеются помещения для проведения собраний. Помню его заключение, что единственно хорошее и удобное помещение для дискуссий, это столовая Б. Эйбатского Нефтяного об-ва, так как, если бы был налет полиции, то с этого помещения можно было выйти незамеченными. Второе место удобное для проведения собраний был промысел Ротшильда, почти крепость со многими выходами. Здесь происходили часто собрания, главным образом, актива. […] Было третье помещение на Б. Эйбатской горе. Ход туда был очень узкий, по тропинке, зато весь Б. Эйбат был перед нашими глазами. И мы могли уйти раньше, чем полиция или казаки заметили бы нас. Тов. Коба через меня давал руководство организационного порядка, выявлял, на каких промыслах, в каких местах организовать партийные собрания с рабочими, чтобы больше охватить рабочих, иметь меньше шансов на провал.

Из воспоминаний Бокова И. В. Записано в марте 1937 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 31.

№ 30

А. Сухов (Андрей Бакинский):

Из всероссийских партий в Баку существовали фактически только социал-демократы. С.-рев. была незначительная и маловлиятельная кучка. Встретить с.-р. в Баку можно было только при большой удаче. Впрочем, Дашнак-цутюн находился в очень близкой связи с российскими с.-р. Социал-демократы делились на большевиков и меньшевиков, как водится, ожесточенно боровшихся друг с другом. Организация большевиков насчитывала несколько сот человек, главным образом, в самом городе и заводских предместьях, особенно в Черном городе. Их организация отличалась большой сплоченностью и дисциплиной и вела откровенную революционно-политическую пропаганду. Именно эти особенности мешали (широкому и быстрому. – Ред. «ПР») успеху большевиков среди темной, не созревшей для политических запросов, массы промысловых рабочих. Среди всех балаханских предприятий только у «Вотана» большевики располагали сколько-нибудь прочным ядром приверженцев. В Бакинском большевистском комитете тогда находился среди прочих работников Красин, бывший тогда директором одной из районных электростанций[622].

Меньшевистская организация «Союз бакинских рабочих» представляла огромное, но мало оформленное целое. Во главе стоял коллектив из руководителей союза, но на заседания коллектива мог являться и пользоваться решающим голосом любой член союза. Более того, когда должен был разбираться вопрос о стачке на каком-нибудь промысле или заводе, устраивались общие собрания членов организации плюс всех рабочих и служащих заинтересованного предприятия. […] Союз имел огромное влияние на всю промышленную жизнь Баку. […] Однако под главенством «династии» Шендриковых […] союз, в сущности, не был настоящей социал-демократической организацией и при своих выступлениях чаще всего замалчивал политические лозунги партии.

Сухов А. Три месяца моей работы в Шендриковской группе // Пролетарская революция. 1925. № 10 (45). С. 114-115.

№ 31

С. М. Эфендиев:

Я, как профессионал, сначала работал на Биби-Эйбате, вел кружки в казармах Шихова, Милова, Таирова, Мухтарова и др. Сборным пунктом для нас служила на Баилове мелочная лавка Асада Караева (ныне предисполкома в одном из уездов); здесь мы часто встречались и харчевались в долг. Почтенный владелец этой лавки и сейчас считает 1 р. 20 к. долгу за мной и тов. Сталиным.

Эфендиев Султан Меджид. Эпизоды из партийной работы //Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 200-201.

№ 32

А. Сухов (Андрей Бакинский):

Условия жизни на Балаханах были тяжелы для всех тамошних профессионалов, в том числе и для меня. В первое время мы все[623] помещались на квартире директора восточного товарищества, Озоля, латыша, члена партии, человека одинокого. Он был, кажется, двоюродным братом недоброй памяти Озоля, лидера латышских с.-д., оказавшегося, как выяснилось теперь, долголетним охранником. […] Кроватей и матрацев Озоль в нужном количестве не имел; поэтому многим из нас приходилось спать прямо на полу. Это еще с полбеды, так как мы были в общем народ закаленный. Хуже было с обедами. Все обеденное время бывало у нас обычно занято, а после него обеды было достать почти невозможно. Наш хозяин все же добывал откуда-то два обеда из двух блюд, и ими одно время делилось 7-8 человек. После такой еды переполнения желудка отнюдь не чувствовалось, и мы старались восполнить скудость обеда чаем с хлебом. Чай был, однако, с «нефтинкой», а хлеб, плоский татарский чурек, отнюдь не отличался особым вкусом. […]

Праздником для балаханских профессионалов бывал выезд в город. Там можно было съесть полный ресторанный обед, помыться в очень хороших банях и пить досыта вкусные холодные квасы. Такое счастье на мою долю выпадало редко и связывалось с собраниями у железнодорожников и в Белом городе. Железнодорожники, большею частью грузины и русские, были очень гостеприимны, сейчас же тащили в какую-нибудь туземную столовую […] и отдавали последнюю копейку, чтоб угостить товарищей. Железнодорожные собрания происходили за вокзалом и депо, в степи. Очень часто они кончались песнями и танцами. […]

Больше всего любили наши профессионалы поездки на Белгородскую электрическую силу, т. е. центральную электрическую станцию Белого города. Там у служащих было прекрасное общежитие со всеми удобствами, и профессионал мог позволить себе редкое для него в Баку удовольствие выспаться на чистой постели и напиться вдоволь чаю из превосходной воды. Собрания здесь происходили тоже в степи, среди огромных нефтяных цистерн, и при мне все кончались благополучно. Оттуда участники шли домой, распевая революционные песни.

Сухов А. Три месяца моей работы в Шендриковской группе // Пролетарская революция. 1925. № 10 (45). С. 126-129.

№ 33

А. Сухов (Андрей Бакинский):

Монархизм среди татар был очень силен и вообще республиканские идеи плохо совмещались с еще сильной властью беков.

Рабочие русские, армяне и грузины более подверглись общероссийскому полевению пролетариата под влиянием неудачной японской войны и событий 22 (9) января. Они очень охотно слушали о социализме, о политической программе партии, о западно-европейском рабочем движении. Особенно нравилась им резкая критика самодержавного строя по случаю того или другого злободневного события. […] Тем не менее, и для этой части бакинского пролетариата политические вопросы далеко не были такими жгучими, как экономические. Это объясняется своеобразием бакинской обстановки. Здесь рабочие промыслов в своей классовой борьбе с предпринимателями почти никогда не сталкивались непосредственно с властью. Полиция появлялась сюда крайне редко и неохотно, ибо для некоторых туземцев подстрелить городового или околоточного из-за вышки представлялось приятным и совершенно безопасным спортом. На промыслах совершенно не существовало паспортной прописки, а производить обыски здесь и не пробовали по причине их трудности и чаще всего бесполезности, так как любой преступник как политический, так и уголовный легко скрывался, если не в казармах, то в лабиринтах тут же находившихся татарских поселений. Это отсутствие полиции приводило, впрочем, и к определенным невыгодам. Общественная безопасность, главным образом по ночам, никем решительно не охранялась. Убийства были обычным явлением. Нередко рабочие, идя утром на работу, находили трупы на шоссе между промыслами, а еще чаще на берегу большого соленого озера в районе Балаханов. Разбой с целью грабежа был выгодным занятием для очень многих содержателей ларьков с фруктами и овощами. Сидит днем татарин и мирно торгует арбузами и баклажанами. Наступает вечер, он кончает торговлю и с револьвером и кинжалом выходит на ночную работу со своими товарищами. […]

В виду такого положения дел рабочие, поздно засидевшиеся в духанах, предпочитали возвращаться домой не в одиночку, а компанией, что тоже не всегда спасало от ограбления. Никто как-то не думал об организации правильной самообороны против грабителей. Только отдельные любители приключений иногда давали разбойникам некоторую острастку. […]

Итак, в Баку на промыслах отсутствовали элементарные условия безопасности. Власть и полиция здесь практически не существовали. Охрану промыслового имущества несла стража, специально нанятая для этого хозяевами. Получалось впечатление, что, оставляя Балаханский вокзал и вступая на территорию промыслов, вы попадаете в другую страну, не подчиненную российскому правительству. Надо оговориться, что в Биби-Эйбате, гораздо меньшем по размерам и более близком к городу, эти особенности Балаханского района не наблюдались. […] Таким образом, почти никогда не сталкиваясь с правительством и его органами, промысловый рабочий относился к ним, как к чему-то далекому.

Сухов А. Три месяца моей работы в Шендриковской группе // Пролетарская революция. 1925. № 10 (45). С. 113-118.

№ 34

Боков И.:

Когда нефтепромышленники вместе с жандармами стали налетать на рабочую организацию. […] Сталин первый внес предложение, я помню у нас на Баилове, об организации боевой дружины. И благодаря ему эта организация образовалась. Этого мало, для того чтобы несколько морально воздействовать на всю эту буржуазию, которая препятствовала развитию революционного движения у нас в Баку, нужно было до некоторой степени пресечь ее. Он настаивал выпустить летучку об организации красной гвардии – боевой дружины. И благодаря этой летучке, отношение к рабочим до некоторой степени изменилось. Мы заметили, что буржуазия стала заигрывать с некоторыми рабочими, мы заметили, что жандармы стали смягчать те мероприятия, которые принимали до сих пор. […] Я вам приведу еще один эпизод, когда была организована боевая дружина, то шел вопрос об организации охраны своего оружия, Сталин внес предложение. У нас есть флотский арсенал, у нас есть связь с моряками, и на этой почве он взял на себя эту инициативу, вернее, он нас связал с моряками. Мы организовались, и группой товарищей мы сделали налет на арсенал. Было взято несколько винтовок […] Когда узнали, что это было сделано большевиками, Сталин старался этот случай огласить. Это опять-таки имело до некоторой степени моральное воздействие на разбушевавшуюся буржуазию. […] Я помню, когда были арестованы 4 человека по поводу убийства охранников на Святом Острове, то жандарм, который меня допрашивал, сказал: что из себя представляет Сталин, какую собственно роль играл в нападении на арсенал. Значит, жандармы знали, что Бакинский комитет фракции большевиков, именно он принимал участие в ограблении арсенала, и они знали, что здесь именно участвовал товарищ Сталин.

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г. Копия, машинопись

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 24-25.

№ 35

Боков И.:

Я должен сказать, что на всяких конференциях, где он выступал не так, как массовик, он держал себя несколько замкнуто, но зато, когда он выступал по тем или другим вопросам, он давал начало и конец. Благодаря такой тактике на всех собраниях, дискуссиях, заседаниях наша большевистская организация всегда брала верх. Выступая на дискуссии, мы не могли ответить на те или иные вопросы, и он непременно записывал их в стороне и после давал нам ответ.

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г. Копия, машинопись

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 25-26.

№ 36

Боков И.:

Бывали случаи, когда эсеры выступали против большевиков и теоретически старались доказать правоту своей точки зрения. Но следовало нам сказать им, что через час придет Сталин, как все собрание расходилось. Они понимали, что они не в состоянии выступать против него. […] Я помню неоднократные заседания Бакинского Комитета, где ставился вопрос об организации, вернее, об усилении нашей организации по борьбе с Шендриковщиной. Тогда он категорически заявил, бояться этой шантрапы не нужно, мы ее победим везде и всюду. Он расшифровывал свое определение шантрапа, он доказывал, что шендриковская организация покоит свою тактику не на революционном воспитании масс, а вернее на ее экономическом благополучии, а это не прочная основа для их организации. […] Я помню случай, когда на Биби-Эйбате во французском обществе у нас было заседание, и случайно попало человек 20 сюда беспартийных, он не стеснялся их и все же проводил свою линию. Он говорил, что они нам не страшны, ибо это рабочие, поскольку он рабочий, он не сегодня-завтра будет в наших рядах. Мы наблюдали за этими рабочими и видели, как они выступали в защиту его положения. Я делал выводы, что он настолько умеет подойти к рабочей массе, настолько умеет убедить, что невольно идешь за той организацией.

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г. Копия, машинопись

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 26-28.

Глава 10. Тифлис, 1905 год

С самого начала 1905 г. события в Грузии шли по нарастающей: всеобщая политическая забастовка в январе, демонстрации в Тифлисе, длящееся не первый год восстание в Гурии, к которому один за другим присоединялись соседние районы, прежде всего Имеретия и Мингрелия, где действовал Имеретино-Мингрельский комитет РСДРП. Кутаисская губерния практически на весь 1905 г. совершенно вышла из повиновения властям, их распоряжения игнорировали, подати не платили, население проявляло стойкую солидарность. Как рассказывал управлявший губернией с мая по декабрь этого года либеральный агроном В. Старосельский, все началось с отказа крестьян платить подати помещикам. «Помещики, пожелавшие пойти на компромисс, встретили протест со стороны администрации. Крестьяне оценили его по достоинству и установили тесную связь с Батумской социал-демократической организацией. На организованных последней сходках в лесах, в укромных ущельях, принимали участие нередко по 500-700 человек. Возбуждение росло. Кое-где загорелись усадьбы и начался террор»[624]. В результате деятельности Имеретино-Мингрельского комитета РСДРП в стихийное движение были привнесены элементы организации, «губерния была поделена на районы, состоявшие в ведении районных агентов комитета», а сельское население подразделялось на десятки и сотни. Собрания и митинги собирались колокольным звоном. Старосельский был сочувствовавшим повстанцам интеллигентом, по словам Г. Уратадзе, пользовался популярностью и в должности губернатора был «другом народа»[625]. Воспоминания его были опубликованы сразу после событий, в 1906-1907 гг., на страницах журнала «Былое», что, конечно, накладывало на рассказчика ограничения – он не мог выдать властям участников революционного движения. Старосельский утверждал, что «главное влияние сохраняли социал-демократы», кроме них, в народном движении участвовали социалисты-революционеры и социалисты-федералисты, но «обе эти партии в селах имели мало последователей, они несколько усилились только в 1905 году»[626].

К 1905 г. дело зашло далеко, а власти оказались бессильны. По словам В. Старосельского, «попытки власти бороться с этой солидарностью разлетались прахом. Суд не мог действовать, так как никто не брался вручать сторонам повесток. Свидетели не являлись, а в случае насильственного привода отвечали незнанием. Полиция не могла взыскать подати и сборы, так как объявленное на торгах имущество никто не покупал. Его перевозили в город, но и там попытки оказывались тщетными. Оставалось одно – личное задержание, но при всем усердии администрации и при наличности исключительных законов, оно стало немыслимым в применении к сотням тысяч ослушников. Испытанные ранее экзекуции тоже не действовали, а к истязаниям и другим утонченным приемам воздействия, выработанным карательными отрядами позднее, тогда еще не прибегали. Администрация знала, что временно замещавший наместника генерал Малама и наместник граф Воронцов-Дашков люди либерального направления. Она не предполагала, что стесняться этим соображением не должно. Не малое значение имел и другой импульс – страх перед поголовным восстанием вооруженного народа»[627].

Старосельский писал, что во главе движения стояли социал-демократы, но не уточнял, каково было влияние обеих партийных фракций. В Гурии преобладали меньшевики, события там подробно описал Г. Уратадзе[628]; Имеретино-Мингрельский комитет был большевистским. Казалось бы, начавшееся движение, восстание должно было отодвинуть на задний план фракционные разногласия. Однако, наоборот, именно в это время склока между грузинскими большевиками и меньшевиками достигла поистине эпических масштабов. Подогревало ее, очевидно, то обстоятельство, что теперь это была вполне реальная борьба за власть и влияние на рабочих. Во всяком случае, именно так ее квалифицировал начальник Тифлисского охранного отделения, отправивший весьма дельное описание ситуации в Петербург (см. док. 10).

Противоречия между фракциями резко обострились к середине января 1905 г. В ночь с 16 на 17 января тифлисские жандармы произвели очередную так называемую «ликвидацию» местной организации РСДРП. Были арестованы 13 человек, в том числе Михаил Бочоридзе, Александр Цулукидзе, Нина Гургенидзе, Нина Каландрашвили, Филипп Махарадзе, Исидор Рамишвили, Захар Чочуа, Шалва Элиава, преимущественно большевики[629]. Кажется, «ликвидация» жандармам в очередной раз не удалась, поскольку многие из арестованных уже весной снова были в действии.

Но меньшевики вследствие январских арестов получили количественный перевес в Тифлисском комитете и не замедлили этим воспользоваться. 17 января они заявили о выходе Тифлисского комитета из Кавказского союза[630]. В ответ большевики следующей же ночью перепрятали партийную кассу; нелегальная типография и без того была в их руках просто потому, что именно они занимались ее организацией и деятельностью, к пользе обеих фракций, теперь же отказались сдать ее соперникам. В опубликованной в книге Б. Бибинейшвили незаконченной автобиографии Камо тот писал, что в феврале во время земских банкетов он наотрез отказался печатать меньшевистские листовки: «Я сказал, что типография больше не принадлежит им, так как ее создание – дело моих рук, шрифт достал я, а машины принадлежат Кавказскому союзному комитету, который стоит на большевистской платформе». Лидеры меньшевиков уговаривали Камо, ругались с ним, в итоге он «отдал меньшевикам никуда негодный станок и разбитый шрифт», причем, как он утверждал, «впоследствии меньшевики долго за мной следили, чтобы узнать, где находится моя типография, и отнять ее»[631]. Возможно, последнее является преувеличением.

Меньшевики, предшествовавшим летом возмущавшиеся действиями раскассировавших местные комитеты большевиков, теперь обвинили их в захвате типографии. В ответ большевики объявили о роспуске Тифлисского комитета и создании нового. Посыпались взаимные обвинения, которыми стороны обменивались отнюдь не только между собой, но и в прокламациях, предназначенных рабочим. Большевики, удержавшие за собой типографию, имели тут техническую фору. Меньшевики со своей стороны утверждали, что Тифлисский комитет вышел из Кавказского союза потому, что будто бы «Кавказский союз вышел из РСДРП под давлением СК» (см. док. 13), и призывали рабочих уничтожать (!) большевистские прокламации. Апеллируя к рабочим, те и другие обвиняли друг друга в предательстве их интересов, раскольнических действиях, пренебрежении партией и т. д.

Большевистскую верхушку составляли Михаил Цхакая, Александр Цулукидзе (тяжело больной, он умер летом 1905 г.), Филипп Махарадзе, Зурабов, Каменев. Об их внутренней иерархии можно судить по тому, что весной делегатами на III съезд РСДРП от Тифлиса отправились представлявшие Кавказский союз Цхакая и Каменев. Последний еще в конце 1904 г. был командирован для работы в Бюро комитетов большинства, разъезжал по разным городам с агитацией за созыв III съезда, а после съезда стал агентом ЦК и продолжал разъезды по Центральной и Западной России, весной 1905 г. старый партиец Б. И. Горев виделся с ним в Вильне. По сведениям Горева, на Кавказ Каменев отправился только в конце ноября[632]. В Тифлисе был и бежавший в сентябре 1904 г. из Батумской тюрьмы Камо (С. А. Тер-Петросянц), изобретательный, любитель авантюр, специалист по устройству типографий, лабораторий бомб, доставке оружия, он активно работал в Союзном комитете, пока во время столкновений с казаками в декабре 1905 г. в Тифлисе не был ранен и арестован, что ненадолго, до следующего побега, вывело его из строя.

Пока еще не стал видной фигурой, но с 1903 г. состоял в большевистских организациях молодой Г. К. Орджоникидзе. В 1903 или 1904 г. произошло его знакомство с Камо, как считается, важная веха в развитии большевистского будущего Орджоникидзе[633]. Летом 1905 г. он окончил фельдшерскую школу в Тифлисе, после чего отправился на родину в Шоропанский уезд и там, в ареале деятельности Имеретино-Мингрельского комитета, вел агитацию и готовил вооруженное восстание среди крестьян. Личное его знакомство с Иосифом Джугашвили произошло позднее, в 1906 г., пока же старшим товарищем для Орджоникидзе был член Имеретино-Мингрельского комитета Ной Буачидзе, с Кобой знакомый. С осени 1905 г. Орджоникидзе перебрался в Батум, а затем в абхазские Гудауты, где получил место фельдшера в сельской больнице[634].

С началом революционных событий в Тифлис вернулись жившие за границей партийцы. Уже в январе приехали Михаил Давиташвили, Давид Сулиашвили, Гургенидзе (см. док. 5). Давиташвили вошел в Союзный комитет, осенью 1905 г. работал в Чиатурах, то есть в Имеретино-Мингрельском комитете[635].

В мае 1905 г. приехал учившийся в Берлине Степан Шаумян (он бывал на родине на каникулах, которые, впрочем, длились у него подолгу – в 1904 г. он пробыл в Тифлисе с апреля по октябрь)[636]. В 1905 г. он много ездил по городам Закавказья, в частности занимаясь объединением армянских социал-демократических организаций. Кроме того, Шаумян писал листовки, статьи на армянском языке, участвовал в редактировании партийных газет: он в то время являлся одним из немногочисленных тифлисских большевиков, владевших пером.

Вернулся и отправившийся в январе 1905 г. учиться в Гейдельбергский университет (не зная при этом толком немецкого языка[637]) выпускник Тифлисской гимназии Сурен Спандарян. В 1902 г. он поступил в Московский университет и там вступил в ряды большевиков. В мае 1905 г. он был в Тифлисе, в октябре – в Москве, на пресненских баррикадах[638]. Его тесное сотрудничество с Кобой было еще впереди.

Для меньшевистской фракции событием стало возвращение из эмиграции Ноя Жордании, авторитетного лидера и опытного полемиста.

Чем в это время был занят Иосиф Джугашвили? Несомненно, что он был среди главнейших участников межфракционных перепалок, как письменных, так и устных. Это подтверждают не только мемуаристы-большевики (от которых следует ожидать преувеличения его роли), но и сохранившиеся тексты его авторства, прежде всего листовки и прокламации. Не все из них были включены в сталинское собрание сочинений, ряд текстов хранятся в фонде Сталина (РГАСПИ. Ф. 558) и были в свое время атрибутированы сотрудниками ИМЭЛ как сталинские. Вряд ли стоит сомневаться, что Коба выступал в дискуссиях с меньшевиками в присутствии рабочих, в конце концов, не так уж много было авторов и ораторов в распоряжении Союзного комитета. Описание конспиративного собрания передовых рабочих в Нахаловке (рабочий район Тифлиса) в конце января 1905 г. с участием лидеров обеих фракций сделаны тремя мемуаристами, в том числе Н.Жорданией (см. док. 5-7), который незадолго до этого вернулся в Тифлис. Любопытно, что два мемуариста-большевика – Д. Сулиашвили и Т. Никогосова называют Кобу участником этой дискуссии, тогда как Жордания не упоминает его в числе присутствующих. Означает ли это, что на тот момент Жордания не знал (не узнал?) Джугашвили в лицо или он по каким-то своим причинам предпочел о нем не вспоминать? Жордания в мемуарах, написанных не только после потери меньшевиками родной Грузии, но и много лет спустя после смерти Сталина утверждал, что тогда, в 1905 г., «уже через месяц», то есть к февралю-марту, тифлисские партийные организации были «очищены от большевиков», а немного спустя большевики «были отвергнуты во всей Грузии» (см. док. 8). Несмотря на то что меньшевики действительно имели в Грузии преимущество, и сами большевики это признавали, Жордания преувеличивал: ему, потерпевшему поражение эмигранту, очень хотелось задним числом переделать историю. Но большевики, хоть и оказались тогда в меньшинстве, никуда не исчезли.

В середине марта начальник Тифлисского охранного отделения докладывал в Петербург, что в распоряжении Союзного комитета имеются человек 15-20 приверженцев «большинства» и что «по отзывам участников организации, занимающих нейтральное положение, в интеллектуальном отношении они стоят значительно выше членов комитета „меньшинства“, фактически объединившего весь тифлисский пролетариат», сверх того, несколько представителей Союзного комитета командированы в Баку (см. док. 22).

Сохранился автограф письма И. Джугашвили в большевистский заграничный центр, датированного 8 мая 1905 г. и подписанного псевдонимом Вано (см. док. 26). Начинается оно с извинения, что автор «запоздал» с письмом из-за занятости партийной работой. Следовательно, предполагалось, что корреспонденции от Вано должны были быть регулярными. Действительно, 15 января он писал из Баку в редакцию «Вперед», сообщал о настроении «бакинских товарищей», склонных уже «трезво взглянуть на дело и дать пощечину врагу («ЦК»), который как таковой порвал с нами», обещал вскоре прислать корреспонденцию из Баку, затем из Тифлиса.[639] В № 6 газеты «Вперед» (вышел в Женеве 1/14 февраля [640] 1905 г.) в рубрике «Почтовый ящик» было помещено следующее сообщение, адресованное Вано: «Адрес напутан, повторите еще раз и пришлите явку»[641]. О чем именно идет речь в этом конспиративном послании, не известно, но адресат должен был догадаться. Год спустя при обыске в Авлабарской типографии жандармы нашли проявленное химическое письмо Н. К. Крупской, написанное между строк незначащего немецкого письма. Оно датировано 4 марта 1905 г. (вероятно, нового стиля) и адресовано Кавказскому союзу, речь шла о подсчете сил и перспективе созыва III съезда. Крупская сообщала, что в заграничном центре нет резолюций Бакинского и Имеретино-Мингрельского комитетов, спрашивала о позиции Батумского комитета, «что представляет из себя Тифл[исский] к[омите]т. М[еньшинст]во или примиренцев, очарованных Г[лебов]ым? Удалось ли составить достаточно работоспособный новый к[омите]т? Целы ли Вано и …?»[642] Помимо запроса о судьбе Вано и еще одного партийца, имя которого осталось нерасшифрованным, заданы вопросы, ответом на которые и могло быть письмо Вано от 8 мая, как раз описывавшее положение дел в местных комитетах.

В направленном III съезду и датированном 19 марта/і апреля 1905 г. письме Союзного кавказского комитета имеется приписка: «Вано извиняется, что не может писать. Он все время в разъездах и очень занят»[643]. Это, наверное, был ответ на вопрос о нем в письме Крупской. Возможно, что во всех этих случаях речь идет об И.Джугашвили, хотя в 1925 г. при публикации переписки Ленина и Крупской с кавказской организацией РСДРП в журнале «Пролетарская революция» публикатор – старый большевик М. Леман, в начале 1905 г. побывавший в Закавказье, указал, что автором писем от Вано, относящихся к началу 1905 г., являлся Вано Стуруа.[644] Однако имеется автограф письма Вано от 8 мая, и он написан рукой И. Джугашвили. Противоречие может иметь разные объяснения. Могло статься, что оба – Коба и Стуруа – подписывались одинаково (такое случалось); Леман мог ошибаться, просто счел псевдоним Вано именем и отнес его к известному ему Вано Стуруа (в историко-партийных публикациях 1920-х гг. встречается много очевидных ошибок, вплоть до перепутанного авторства писем Сталина и Свердлова). Или же указание на Стуруа было очередным шагом в интриге против Сталина в развернувшейся борьбе за власть в партии.

Письмо Вано в ленинский центр от 8 мая представляет собой чрезвычайно информативное описание положения дел. В это время уже шел III съезд партии, и выступления кавказских делегатов вполне согласуются с содержанием письма, которое, однако, добавляет ряд выразительных оценок и деталей. Из него следует, что автор разрывался между агитационными разъездами по всему Кавказу и литературной работой, то есть написанием листовок и прокламаций, печатавшихся подпольной типографией в Авлабаре. О том, что он по-прежнему был связан с типографиями, вспоминают и мемуаристы (см. док. 16).

Псевдоним Вано не встречается ни в воспоминаниях о Джугашвили-подпольщике, ни среди подписей под его печатными работами. Это неудивительно: в целях конспирации для разных случаев нелегалы пользовались различными кличками, чтобы запутать следы и не дать жандармам догадаться, что автором прокламаций являлся тот же человек, которого удалось выследить по партийным связям, и что он же связан с заграничным центром или был делегатом съезда. Псевдоним Вано, очевидно, использовался только в сношениях с ленинским центром, и лишь немногие ближайшие соратники знали, что он принадлежит Кобе, как не все знали, что Коба – это Сосо Джугашвили. Став делегатом IV и V съездов РСДРП, Джугашвили назывался там Иванович, что отсылает к Вано. Написанные им в течение 1905 г. статьи и листовки печатались или без подписи, или за подписью одного из комитетов – Союзного или Тифлисского[645]. И между прочим, несмотря на жестокие споры с меньшевиками, заявлявшими, что Тифлисский комитет был очищен от большевиков, его прокламации печатались в Авлабарской типографии и подписывались «Тифлисский комитет» (так было и в начале января, до заявления о выходе Тифлисского комитета из Кавказского союза, и позднее, с середины февраля до конца года).

Говоря о Джугашвили как авторе, следует отметить два момента, актуальных для 1905 г. Первый – отсутствие у него в это время не только более или менее устойчивого, но вообще какого-либо авторского псевдонима. Значит, он еще не считался автором с личной, собственной репутацией, да и не претендовал на таковую, но оставался лишь одним из большевистских публицистов, выступавшим только от лица партийных комитетов. Впоследствии это создало проблемы определения авторства выпущенных тогда листовок и статей: уже в 1920-е гг. сами участники событий не могли вспомнить, кому принадлежал тот или иной текст. Второй момент относится к важному обстоятельству, отмеченному автором сталинской биографии Робертом Сервисом[646]. Исследователь заметил, как с изменением положения Кобы в партии он сменил язык, перестал писать статьи и листовки по-грузински и полностью перешел на русский язык. Один из признаков этой смены языка – написанный его рукой по-русски черновой проект резолюции об отношении к партии «Гнчак» (см. док. 14). Это была заготовка проекта решения одной из конференций закавказских большевиков в Батуме весной или летом 1905 г., когда дискутировалась проблема взаимоотношений (то есть возможности тактического союза) с другими революционными партиями. Переход на русский язык был связан, очевидно, со сменой аудитории большевистской агитации, которая перестала быть чисто грузинской. Нелегальная газета «Борьба пролетариата» сначала печаталась на грузинском и армянском языках, но с 1 июля 1905 г. стала издаваться также и на русском[647].

Меньшевики отказались участвовать в затеянном Лениным III съезде РСДРП (12/25 апреля – 27 апреля/10 мая 1905 г., Лондон), который таким образом получился целиком большевистским. Меньшевистская фракция считала съезд неправомочным и провела параллельно ему свою конференцию в Женеве. Конференция, несомненно с подачи грузинских меньшевиков, в своем заявлении специально остановилась на вопросе о представительстве на большевистском съезде закавказских организаций: «ЦК прибег к самой бесцеремонной подтасовке представительства даже тех комитетов, за которыми он признал право голоса. Самым вопиющим в этом смысле является лишение представительства 5 кавказских комитетов и замена его представительством Союзного кавказского комитета с 8 решающими голосами. Совершая этот подмен, ЦК хорошо знал, что таким образом лишает голоса Батумский комитет, который не разделяет направления этого КС, и Тифлисский, который вышел из состава Кав. Союза»[648]. Авторы заявления ссылались при этом на Глебова-Носкова, обжаловавшего в ЦК этот принятый уставом КС способ представительства. Позднее, в августе 1905 г., вторая конференция кавказских социал-демократических организаций (меньшевистских) в резолюции, касавшейся III съезда РСДРП, высказалась еще резче. Слово «съезд» в резолюции демонстративно было взято в кавычки, он был назван «насмешкой над партийными съездами». Резолюция заявляла, что «лица, создавшие «съезд», не остановились перед присвоением чужих мандатов (голоса: Тифлисского, Батумского и др. комитетов)», а сам съезд «был составлен вопреки воле огромного большинства организованного пролетариата России и без его ведома»[649].

Преимущественно усилиями грузинских меньшевиков проблема правомочности («законности», по их собственной, несколько странной для нелегальной партии терминологии) большевистских мандатов из Закавказья сделалась постоянной темой и занимала непропорционально много места и позднее, на IV и V съездах РСДРП. Участники III съезда РСДРП также довольно подробно ее обсуждали, впрочем, наряду с другими спорными обстоятельствами.

На первом заседании III съезда в докладе организационного комитета разбирался вопрос о правильности представительства Кавказского союза и нескольких других комитетов. Организационный комитет единогласно постановил правильным считать восемь голосов кавказской делегаций[650]. Участники съезда старались соблюдать декорум справедливости и заботились о правильности мандатов и о том, чтобы оппоненты были выслушаны. Кавказский союз был не единственной организацией, по которой возникли вопросы, проверке его мандатов было уделено значительно больше времени. Проблема сводилась к тому, что осенью 1903 г. Центральный комитет «утвердил устав Союзного кавказского комитета и по этому уставу Союзному кавказскому комитету дано было, как Союзному комитету, 8 решающих голосов на съезде». То есть к Союзному комитету переходило все совокупное представительство закавказских организаций. После раскола весной 1904 г. Глебов-Носков обратился с заявлением, чтобы временно «впредь до выяснения вопроса» (то есть улаживания отношений) наделить решающими голосами четыре нижестоящих комитета – Бакинский, Батумский, Тифлисский и Имеретино-Мингрельский[651]. Заявление Глебова съезд отклонил, заявив, что он «оказался неосведомленным». Учитывая, что Союзный комитет был большевистским, а нижестоящие комитеты делились между большевиками и меньшевиками, решение съезда сложно назвать совсем беспристрастным. Но и настойчивость грузинских меньшевиков в отстаивании норм представительства на съезде, куда они заведомо отказались ехать, кажется абсурдной. Объясняется она их настойчивым желанием продемонстрировать слабость и, по их заявлениям, отсутствие большевистского влияния в Грузии. Сама по себе эта настойчивость доказывает, что дела большевиков там были не так плохи.

Мандатная комиссия съезда проверяла мандаты и правильность избрания делегатов. На этом этапе встал вопрос о правомочности мандата Каменева (на съезде присутствовал под псевдонимом Градов). Голос ему был дан, причем в протокол было занесено замечание о «крайней запутанности вопроса», происходящей из-за «способа беспорядочного ведения собраний, который установился в практике Кавказского союзного комитета» [652].

Среди документов, поступивших в адрес съезда, зачитанных и включенных в протокол, было два письма из Тифлиса, от обеих фракций. В письме Тифлисского комитета от 7/20 апреля высказывалось мнение о незаконности съезда с точки зрения устава партии, а также сомнения в том, что съезд способен преодолеть раскол. Основной аргумент звучал странно: «Главная задача съезда, по нашему мнению, санкционировать то партийное течение, которое взяло верх во внутренней партийной жизни. При настоящих же условиях, хотя тенденции так называемого „меньшинства“ и стали господствующими в партии, но, ввиду своеобразного строительства партии вообще и комитетов в частности, господствующее течение не может быть представлено на съезде соответственно своим действительным силам и влиянию в партии. Целый ряд комитетов с решающими голосами не выражают мнения большинства членов партии в данной местности. И, обратно, целый ряд влиятельных организаций в рабочей среде будет лишен решающего голоса на съезде»[653]. Как не замедлил заметить после прочтения этого письма на заседании Б. В. Авилов, в нем меньшевики «вскрывают истинную подкладку их агитации против съезда: не надеясь быть на съезде в большинстве, они ополчились против съезда»[654]. Этот упрек мог быть с равным успехом обращен и против большевиков, настаивавших на съезде именно для того, чтобы воспользоваться тактическим преимуществом. Письмо Тифлисского комитета приоткрывает некоторые детали тифлисских разногласий. С одной стороны, процитированный фрагмент показывает, что члены Тифлисского комитета были совершенно уверены в преобладании меньшевиков в общерусском масштабе, во всей партии; с другой стороны, похоже, что одновременно они были уверены в том, что представительство на съезде окажется преимущественно большевистским. Одно с другим плохо вяжется. Полагали ли в Тифлисском комитете, что само устройство партии настолько порочно, что заведомо даст извращенное представительство? Или имели столь высокое мнение о безграничном коварстве большевиков и их умении манипулировать распределением мандатов? То и другое, казалось бы, трудно совместимо с членством в такой партии. Наконец, Тифлисский комитет приводил еще один аргумент: в момент, когда вот-вот «разразится во всей силе народное восстание», «в такое время отвлекать силы и средства партии от революционно-практической работы граничит с самоубийством». В принципе, наоборот, как раз по причине нарастающих волнений уместно было бы счесть, что съезд срочно необходим для выработки партийной стратегии и тактики. Ведь III съезд в самом деле был сосредоточен на вопросах подготовки вооруженного восстания, вооружения, возможности союза с другими партиями. Более того, ведь меньшевики примерно в тех же числах собрали в Женеве свою конференцию (ее точные даты не известны). Но Тифлисский комитет в письме съезду заявлял: «У нас, на Кавказе, обострение общественно-политических отношений дошло до такой кульминационной точки, мы живем в атмосфере, так насыщенной революционной энергией, что отстранение от местной работы хотя бы одного работника считаем для себя великим позором»»[655]. Надо сказать, что Тифлисский комитет выразил солидарность женевской конференции, но своих представителей туда не прислал[656].

Второе послание съезду, «частное письмо» от «тифлисского большинства» (то есть большевиков, хотя они и оказались в меньшинстве) за подписью Союзного комитета от 19 марта/1 апреля содержало каскад жалоб на поведение оппонентов: меньшевики представляют рабочим позицию большевиков «в самом извращенном виде», утверждают, будто большевики считают рабочих «бессознательной массой», и хотят, чтобы «рабочие плясали под их дудку»; что якобы, по мнению Ленина, «рабочий сам, без интеллигенции, никогда не дойдет до с.-д. сознания»; что вслед большевистским эмиссарам меньшевики шлют записки к местным активистам, уверяя тех, что «они узурпаторы, и тифлисские рабочие выгнали их, они и приехали к вам». Заканчивалось послание приведенным выше примечанием «Вано извиняется, что не может писать»[657]. Эта ремарка, как и стиль письма, позволяют считать, что составителем его определенно был не Джугашвили. Поскольку перьев в Союзном комитете было не так много, а автором письма мог быть только один из видных партийцев, причем не делегат съезда, можно осторожно предположить, что им был Степан Шаумян или Александр Цулукидзе.

Высказанные в письме жалобы на способы ведения полемики, практикуемые меньшевиками Тифлисского комитета, вполне согласуются с той ответной полемикой, которую вели в ту пору грузинские большевики, в том числе Коба. В ней как раз много места уделялось дезавуированию такого рода обвинений в пренебрежении рабочими и желании ими помыкать (см. док. 24). В этом обмене репликами большевики выглядят скорее оправдывающимися и опровергающими обвинения, а меньшевики – атакующими. Меньшевик Р.Арсенидзе в своей мемуарной статье утверждал, что Коба полемизировал «без ораторского красноречия», но с сарказмом, иронией, «грубо, резко, и в этой грубости чувствовалась энергия, в этих словах ощущалась сила, настойчивость» и что «врал он и обвинял во лжи противников без зазрения совести. Ни одной мысли или содержания из резолюции или постановления по спорным вопросам (о членстве в партии, о вооруженном восстании, о временном правительстве, о роли рабочего класса в выработке социалистической идеологии и т.д.) нельзя было провести, чтобы Коба немедленно же не опротестовал, не обвинил в передергивании или прямо во лжи или в желании обмануть честных слушателей» (см. док. 9). Если верить Арсенидзе, то настойчивость Кобы вынуждала оппонентов ради опровержения его слов «запасаться оригиналами нелегальной прессы, которые не всегда было удобно носить с собой». Однако похоже, что Арсенидзе ловко переворачивает ситуацию, предъявляя Джугашвили ровно те самые обвинения, которые тот в свое время бросал меньшевикам (см. док. 28). Подробности споров и взаимных обвинений между фракциями РСДРП в Тифлисе остаются неизвестными (значительная их часть существовала только на грузинском языке), но если экстраполировать на дебаты 1905 г. более позднее поведение грузинских меньшевиков на IV и V съездах РСДРП, то оно ни в коей мере не могло служить образцом товарищеской прямоты и честности.

Фракционный раскол касался всей РСДРП, однако никакие иные конфликтные ситуации не занимали внимание делегатов III съезда столько, как дрязги в закавказских организациях. Видимо, именно в Закавказье дебаты двух фракций достигли такой остроты и настолько вышли за рамки нормальной дискуссии, превратившись в склоку, участники которой апеллировали к сторонним арбитрам, будь то распропагандированные рабочие или делегаты партийного съезда. Даже простое сопоставление выражений, в которых составлены процитированные выше заявление женевской конференции и резолюция второй кавказской конференции, показывает, что острота межфракционной полемики в Закавказье и приемы, к которым прибегали ее участники, далеко превосходили то, что позволяли себе их однопартийцы в других районах Российской империи.

Даже и после завершения съезда дебаты в Тифлисе о мандатах продолжались. Меньшевики в своем органе «Социал-демократ» выпустили, по ядовитому выражению оппонентов, «боевую статью против III съезда». Ответ последовал в «Борьбе пролетариата», органе Кавказского союза, и был перепечатан ленинской газетой «Пролетарий» (сменившей «Вперед») в № 14 в августе 1905 г.[658] В изложении большевистского автора суть меньшевистской статьи заключалась в том, что «не вдаваясь в рассмотрение работ съезда по существу, они сочли для себя достаточным привести несколько ходячих сплетен, что съезд созван был только для раскола, что «большинство» достигло, наконец, своего, «доставив Ленину и Ком. то, чего они два года ожесточенно добивались», что съезд был подтасован, «фальшив», «позорен» и на нем не было достаточного числа делегатов». Речь снова пошла о мандатах ряда партийных комитетов, в том числе Имеретино-Мингрельской группы, и большевики в очередной раз отбивались от обвинений в их незаконности с точки зрения уставов РСДРП и Кавказского союза. Перепечатку в «Пролетарии» подытоживало редакционное примечание: «Мы, с своей стороны, заметим, что кавказские меньшевики едва ли не первые выступили в печати не только с голословной бранью против Съезда (в духе новой „Искры“), но и с попыткой оспорить представительство точно определенных комитетов партии», а ответ Кавказского союза «спокойно и обстоятельно опровергая доводы меньшевиков, превосходно доказал полную законность III съезда РСДРП, даже при том условии, если бы пять оспоренных меньшевиками мандатов были признаны недействительными».

Летом тифлисские большевики продолжили обсуждать местные раздоры на общероссийском уровне. В № 12 газеты «Пролетарий», вышедшем 3/16 августа 1905 г., корреспонденция с Кавказа сообщала, что социал-демократы «всюду дают тон революционному движению и, быть может, смогли бы проявить в 10 раз большую энергию, если бы эта энергия не уходила на между-фракционную борьбу. Недавние успехи в этом направлении меньшевиков, их „победы и одоления“ над большевиками кое-где начинают уже диалектически обращаться в свою противоположность. В Тифлисе, например, меньшевики успели было овладеть главным форпостом „неприятеля“ – железнодорожным районом. На Кавказе же замечается следующее любопытное явление: рабочие не раскалываются на две части, а вслед за каким-нибудь передовым своим отрядом все идут, как один человек. Таким образом, железнодорожный район – самый важный из всех 5 тифлисских районов, перешедший в руки меньшевиков, потянул за собой в ту же сторону и все остальные районы. Сначала большинство было очень обескуражено, но теперь его дела поправляются. Людей оказывается достаточно, дела много, рабочие-меньшевики часто приглашают большевиков на собеседования и, быть может, недалеко то время, когда тифлисские рабочие так же революционно-быстро перейдут на сторону большевиков, как они перешли к меньшевикам»[659]. Далее следовали обыкновенные жалобы на «излюбленные мотивы меньшевистской агитации против большинства» в Грузии: «Они внушают рабочим, что большевики – это друзья капиталистов, стремящиеся к захвату власти с той целью, чтобы обмануть пролетариат. Очень охотно любят выезжать еще на том, что Ленин смотрит, дескать, на рабочий класс как на слепую, бессознательную силу, как на мертвый, пассивный материал, из которого всякий творец-идеолог может лепить все, что ему заблагорассудится». Далее в том же номере «Пролетария» перепечатывалось заявление Рачинско-Лечхумской районной организации, признавшей необходимым «подчиниться Тифлисскому комитету, который, как „меньшинство11, более стойко и действительно защищает интересы пролетаризировавшегося народа, чем теперешний Кутаисский комитет, этот сторонник большинства, который желает владеть рабочим классом, как слепым орудием». Корреспондент объявлял это заявление лживым, ибо исходит не от всей Рачинско-Лечхумской организации, а только от трех пропагандистов-меньшевиков, «которые очень и очень неудачно подвизаются только в трех сельских обществах», тогда как в пяти других работают большевики, да и то оказалось, что писал заявление лишь один из пропагандистов, «без ведома двух остальных»[660].

В №15 «Пролетария» (5 сентября/ 3 августа 1905 г.) корреспондент из Тифлиса, датируя свое сообщение 1 июля, рассказал, что положение большевиков внушает теперь оптимизм. «Недель пять назад здесь совсем не было организации большинства, были отдельные лица, кучки, но этим все и ограничивалось. Наконец, состоялось в начале июля общее собрание всех разрозненных элементов, причем выяснилось, что во всех частях города есть связи, что повсюду существуют кружки сознательных рабочих большевиков, которые только ввиду отсутствия своей организации примыкали к меньшинству, что почва для создания организации есть налицо. Начался период собирания, в котором мы пока еще находимся. Отношение массы к нам переменилось. Из резко враждебного оно превратилось в колеблющееся. Прежде большевиков травили, отказывались слушать, объясняя тем, что не стоит отрывать рабочих от дела, теперь со всех сторон обращаются к нам с просьбой поговорить о разногласиях. Отношение совершенно другое. Устраиваем на днях ряд рефератов здесь и в окрестностях о разногласиях, врем[енном] правительстве] и т. д. Постоянно устраиваются дискуссии, образуются кружки. Вначале их было 7 с 60 раб[очими], теперь 13 (около 100 чел.)». Выпущенные большевиками листовки «читают, нравится» (тираж: по 1500 экземпляров на русском и армянском языках, 2500 на грузинском), имеется около 30 пропагандистов, массовая работа налаживается. Далее следовало еще одно сообщение из Тифлиса о приезде представителя ЦК и его переговорах с местными меньшевиками. «Попытка представителя ЦК завязать дружественные отношения с меньшевиками, конечно, не увенчалась успехом. Был он на нескольких собраниях у них, где устраивали дискуссию. Но меньшевики мало интересовались теоретической стороной дела и на строго принципиальную критику отвечали: „а вы украли у нас типографию“, „а Союз распустил комитет в 24 часа“ и т. д. Слова „воры“, „мошенники" сыпались по адресу большевиков в изобилии»[661].

В этот контекст следует поместить относящиеся к 1905 г. слухи, будто Коба был арестован и завербован жандармами. Эти слухи передает Р. Арсенидзе: «Закончу рассказом об аресте Сосо Засыпкиным, который предложил ему стать агентом охранки. Это событие, т. е. арест Сталина, действительно было, и я могу категорически заверить, что Сосо был отпущен из жандармского управления и в Метехском замке не появлялся. Отправка его в Метехский замок, выстрелы на улице, чуть не стоившие ему жизни, и торжественная встреча в тюрьме с аплодисментами, – все, о чем Сталин рассказывал в ссылке, – это приятная фантазия самовлюбленного рассказчика. В это время я сидел в Метехи. Политические пользовались в то время большими льготами, камеры не запирались днем, и мы целые дни проводили в большой камере на третьем этаже, откуда потом был устроен побег через проломленную стену, выходившую на крышу дома смотрителя тюрьмы. В этом зале принимали всех вновь прибывших. Если бы Сосо появился среди нас, мы безусловно встретили бы и его аплодисментами, как встречали и других. Но его не было. Его туда не привозили»[662]. Отсюда вытекает, что Сталин кому-то рассказывал в ссылке (не ясно, в какой именно) о своем аресте, какой-то опасной перестрелке и заключении в Метехском замке, и Арсенидзе ссылается на эту историю как на общеизвестную. Однако обнаружить где-либо ее следы не удается. Арсенидзе манипулирует вниманием читателя, предлагая собственное свидетельство из Метехского замка, призванное доказать, что Джугашвили не привозили в замок, потому что он согласился сотрудничать с полицией и был отпущен из-под ареста. Но в жандармских материалах никаких сведений об аресте Джугашвили между 1902 и 1908 гг. нет, как нет и подтверждений его сотрудничества как агента[663]. Сторонники версии о сотрудничестве Сталина с охранкой считают, что компрометирующие Сталина документы были тщательно вычищены из архивов. С точки зрения архивистов, знающих состояние существующих архивных фондов, это почти невероятно[664]. После побега из ссылки Джугашвили долго ускользал из поля зрения тифлисских жандармов, которые не могли собрать о нем сколько-нибудь внятных данных. Летом 1908 г., отвечая на запрос Бакинского ГЖУ об опознании арестованного в Баку И.Джугашвили, начальник Тифлисского ГЖУ заявил, что «установить личность Джугашвили по карточке не представилось возможным, так как фотографической карточки в Управлении не имеется, а его лицо никто не помнит»[665]. Однако спустя еще три года, в марте 1911 г., упоминание об аресте Джугашвили в 1905 г. появилось в донесении в Департамент полиции начальника Тифлисского ГЖУ полковника Пастрюлина[666], а в ноябре того же года было дословно повторено в составленной ротмистром того же жандармского управления Сошальским справке о Джугашвили'’.[667] Это те же самые документы, в которых содержится также сообщение о том, что он поначалу примыкал к меньшевикам (см. гл. 8). По-видимому, оба они восходят к каким-то документам Тифлисского ГЖУ. В свое время с них были сняты копии для сталинского фонда (оригиналы остались в грузинских архивах). Забавно, что в машинописной архивной копии справки Сошальского фраза об аресте в 1905 г. была кем-то благоразумно опущена, тогда как в аналогичной копии донесения Пастрюлина она наличествует.

Донесение полковника Пастрюлина от 14 марта 1911 г. появилось в связи с перлюстрацией письма И.Джугашвили из вологодской ссылки к Т. Бобровской, у губернских жандармских управлений были запрошены данные об авторе письма и упомянутых в нем лицах. Об И.Джугашвили в донесении Пастрюлина сообщено следующее:

Крестьянин Тифлисской губернии и уезда, Дидиливского сельского общества Иосиф Виссарионов Джугашвили, о котором в делах района имеются следующие сведения:

В 1902 году привлекался при Тифлисском губернском жандармском управлении к дознанию обвиняемым по делу «о тайном кружке РСДРП в городе Тифлисе», за что, на основании высочайшего повеления, последовавшего в 9 день июня 1903 года, был выслан административным порядком в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции сроком на три года и водворен в Балаганском уезде, Иркутской губернии.

5 января 1904 года Джугашвили из места водворения скрылся и разыскивался циркуляром Департамента Полиции от 1 мая 1904 года за № 5500.

По негласным сведениям, относящимся к 1903 году, Джугашвили стоял во главе Батумского комитета социал-демократической рабочей партии и в организации был известен под кличкой «Чопур». По тем же сведениям, в 1904 и 1906 гг. проживал в городе Тифлисе и занимался революционной деятельностью.

По вновь полученным агентурным сведениям, Джугашвили был известен в организации под кличками «Сосо» и «Коба», с 1902 года работал в социал-демократической организации, сначала меньшевиком, а потом большевиком, как пропагандист и руководитель 1 района (железнодорожного); в 1905 году был арестован и бежал из тюрьмы; в 1906 и 1907 гг. нелегально жил в Батуме, где и был арестован и выслан под надзор полиции в Вологодскую губернию на 2 года с 29 сентября 1908 года, но из места водворения города Сольвычегодска скрылся и разыскивался циркуляром Департамента Полиции от 19 августа 1909 года за №151385/53, но таким же циркуляром от 14 мая 1910 года за № 126025 розыск его прекращен.

В донесении есть очевидные неточности и ошибки, показывающие как недостаточную осведомленность Тифлисского ГЖУ, так и очевидную небрежность (они ухитрились даже спутать Баку с Батумом). Но важно, что в тексте указан источник сведений, изложенных в последнем абзаце. Этим источником были агентурные донесения. Следовательно, в Тифлисском ГЖУ не было собственных документов об аресте Джугашвили в 1905 г. и его побеге. Имелось дело 1902 г., два розыскных циркуляра (1904 и 1909 гг.), упомянутый выше запрос из Баку, который перепутали с Батумом. Об аресте и побеге Кобы в Тифлисском жандармском управлении узнали от агентуры, передавшей, очевидно, циркулировавшие в городе слухи. Упомянутый Арсенидзе подполковник Засыпкин возглавлял Тифлисское охранное отделение, но Пастрюлин не ссылается на полученные оттуда сведения, нет сообщений об аресте и среди исходящих из охранного отделения документов. Представляется, что донесение Пастрюлина и повторяющая его справка Сошальского не могут служить подтверждением факта ареста Джугашвили в 1905 г., а демонстрируют главным образом скверную работу Тифлисского ГЖУ.

Примечательно, что эти слухи дошли до Тифлисского ГЖУ только шесть лет спустя (Пастрюлин в 1911 г. ссылается на «вновь полученные агентурные сведения»). Отсюда вытекает вопрос о реальном времени их возникновения. По рассказу Р.Арсенидзе получается, что о том, что Коба был арестован, но исчез по дороге в Метехский замок, в Тифлисе узнали сразу же и тогда же заподозрили, что он завербован охранкой. Но если бы его действительно заподозрили тогда, он немедленно выбыл бы из революционного движения: такого рода проступков не прощали. При появлении подозрений подпольщики на свой лад их проверяли и, уверившись в вероятности вины, приговаривали предполагаемых предателей к смерти. В лучшем случае заподозренным удавалось бежать в другую часть империи. Между тем Коба успешно продолжал революционную карьеру в Закавказье, в конце 1905 г. был делегирован на партийную конференцию, в следующие годы участвовал в двух съездах РСДРП. Такое было бы совершенно немыслимо, если бы у тифлисских партийцев имелись какие-либо подозрения в его сотрудничестве с охранкой. Значит, слухи возникли позднее, когда Кобы уже не было в Тифлисе, а о причинах и поводах их появления можно только гадать.

Отношения двух фракций РСДРП в Тифлисе в 1905 г. оттеняют перехваченные перлюстрацией письма жены Богдана Кнунянца Елизаветы Голиковой-Кнунянц к мужу, бывшему тогда в тюрьме (см. док. 19, 20, 39). В марте она, убежденная большевичка, находясь за границей, возмущалась действиями меньшевиков («чем скорее мы отвяжемся от этой шайки демагогов, тем лучше для с.д.»). Затем Елизавета Голикова отправилась в Тифлис и, проведя там какое-то время, в сентябре принялась писать в противоположном смысле, кляня теперь уже тамошних большевиков: «Нахожу, что нужно в интересах соц. д[емократи]и и тех рабочих, которых мы привлекаем к себе чистотой принципа, разоблачать и дискредитировать большевиков. Долой всех большевиков, если они такие, как здешние, я буду на всех перекрестках обличать их». Впрочем, из текста ее сумбурного письма можно понять лишь, что главная ее претензия состояла в том, что у большевиков организации «дутые». В письме упомянут Сосо, объяснявший ей отношения между Союзным и Тифлисским комитетами (см. док. 39). В Тифлисе она явно пришлась не ко двору, причем ухитрилась испортить отношения и с Союзным, и с Тифлисским комитетами, которые считали ее «беспокойной» и тем самым обрели наконец хотя бы один пункт, в котором были согласны[668].

Весной 1905 г., в то время, когда заседал III съезд РСДРП, казалось, что события в России идут по нарастающей и готовы вылиться в полномасштабную революцию. М. Цхакая выступил с обширным докладом о развитии революции в Грузии[669]. Делегаты высказались за курс на общее вооруженное восстание, обсуждали актуальные в связи с этим вопросы: о вооружении, доставке нелегальной литературы, типографиях, союзе с другими партиями и крестьянским движением, даже о возможности вхождения во временное правительство. Параллельно на меньшевистской конференции в Женеве речь шла о том же, и даже заглавия резолюций съезда и конференции отчасти совпадают[670].

В листовках, написанных в то время И.Джугашвили, присутствует то же убеждение, что «пролетариат рвется к революции», в связи с чем ближайшими нуждами становятся вооружение и – вполне в логике большевистской позиции – «крепкая, истинно руководящая партия» (см. док. 23). На фоне происходившего в Грузии восстания такого рода планы не выглядят утопией. Целые районы не находились уже под контролем властей, а иногда из-за забастовок железных дорог и телеграфа оказывались полностью отрезанными и от Кутаиса, и от Тифлиса. Агитаторы социал-демократы действовали практически в открытую. Коба входил в руководство Имеретино-Мингрельского комитета; Имеретия и Мингрелия были охвачены волнениями. Но надо отметить, что все наличные воспоминания рассказывают исключительно об участии Кобы в митингах, дискуссиях, выступлениях на собраниях[671], наконец, о том, что он устроил в Чиатурах нелегальную типографию (см. док. 16)[672]. Никто не говорит, что он стоял во главе восставших. Р.Арсенидзе утверждал, что в 1905 г. Коба много ездил по Гурии, Имеретии, в Чиатуры, в Баку, агитировал, но «вся его работа была почти исключительно фракционной», он «всюду бешено нападал на меньшевиков» и вербовал сторонников ленинской линии. «Но удавалось завербовать ему лишь единицы, редко десятки сторонников, которых он немедленно организовывал в группы и группочки, давая им подчас громкое название Комитетов. Таковы были Комитет Кутаисско-Имеретинской группы в Гурии, Чиатурах, Комитет Тбилисский и т. д.», и «ни одно широкое народное или общественное движение, ни одна из революционных забастовок не были проведены не только под его руководством, но даже при его участии»[673]. Затруднительно оценивать число сагитированных, но с последним замечанием Арсенидзе спорить трудно.

А. В. Островский цитирует хранящиеся в бывшем ГФ ИМ Л воспоминания командира «красной сотни» чиатурских повстанцев, утверждавшего, что к организации отряда приступили по инициативе Сосо[674]. Это очень важное свидетельство, хотя по одной цитате сложно оценить, что Джугашвили действительно мог совершить, а что ему приписано. Помимо этого, пока не нашлось ни одного конкретного свидетельства, что Коба на месте руководил восставшими, ни одного такого рода эпизода, исходящего от непосредственных участников с большевистской сторонь[675]. Кстати, никто из них, соратников, ни разу не описал его с оружием в руках. Воспоминания оставляют впечатление, что он был занят только литературной и агитационной работой. С противоположной стороны, от меньшевиков, напротив, звучали обвинения в терроризме и масштабном бандитизме, находившиеся в странном диссонансе с шедшими оттуда же утверждениями, будто ни Коба, ни большевики в целом не играли в Грузии никакой роли и не имели отношения к развернувшимся в 1905 г. революционным выступлениям.

Иосиф Иремашвили утверждал, что большевики проповедовали террор, а меньшевики будто бы считали, что «идея социалистической демократии не должна быть запятнана убийствами и кровью»; что Кобу «воодушевляли силовые методы Ленина», грузинские большевики «к цели шли путем устранения политических врагов» и «исполнение мести они видели только в убийстве». На Кобу Иремашвили возлагал вину за убийство поэта князя Ильи Чавчавадзе, называя это «программной необходимостью» для большевиков[676]. «Большинство населения Грузии было знакомо и поддерживало социалистические идеи. Социал-демократическая меньшевистская партия через несколько лет смогла бы вовлечь народ в политические явления. Грузины отступили от большевистских методов. Неоправданная средневековая террористическая программа и идея вооруженного восстания были для населения слишком чуждыми. Наподобие европейских стран народ собрался вокруг социал-демократических организаций, которые хотели упрочить политическую демократию и независимость Грузии»[677]. Чтобы определить цену риторики Иремашвили, нет даже особой нужды вспоминать, что меньшевистская конференция в Женеве в мае 1905 г. приняла резолюцию «О вооруженном восстании», преамбула которой гласила: «Ставя себе задачей подготовлять массы к восстанию, социал-демократия стремится подчинить его своему влиянию и руководству и использовать в интересах рабочего класса», далее следовал перечень мер, которые могут «приблизить момент восстания»[678], а Ной Жордания на IV съезде РСДРП утверждал, что в руководстве восстанием большевики плелись в хвосте у меньшевиков[679]. Текст Иремашвили просто нелеп и алогичен, что связано, очевидно, не только с личностью автора, но и с тем, что книга его носила ярко выраженный пропагандистский характер, она была издана в Берлине в 1932 г., а автор, по выражению Л. Д. Троцкого, стал «чем-то вроде национал-социалиста»[680], только – следует уточнить дефиницию Троцкого – в форме национализма грузинского.

Проблема между тем несводима к личности Иремашвили и характеру его текста. Убеждение, что Сталин в свое время был причастен к бандитским предприятиям, налетам, грабежам, было глубоко укоренено в Закавказье, но до нас дошло исключительно в виде слухов, без какой-либо конкретной привязки к месту и времени действия. Эти слухи весьма настойчиво циркулировали и отразились, например, в выдающемся художественном произведении, повести Фазиля Искандера «Сандро из Чегема» (глава «Пиры Валтасара»). Если что-либо подобное имело место, если Коба был участником полубандитских или бандитских рейдов, это могло быть как раз в 1905-1906 гг. в Грузии, когда по ней разгуливали разнообразные отряды повстанцев и пользовавшихся безвластием грабителей, или же позднее в 1907-1908 гг. в Баку, где отряды кочей охраняли нефтепромышленников, а те платили дань в казну революционных организаций. Обличители Кобы утверждали, что он был причастен к уголовному бандитизму. «Свою воровскую карьеру будущий генсек начинал юношей, когда обокрал семью купца. Он унес много серебра и смог на некоторое время забыть о нищете», – писал автор известной антисоветской книги о Сталине А. Антонов-Овсеенко, ссылаясь, как обычно в таких случаях, на слова некоего «старого меньшевика Мибония, пожизненного узника казахстанского лагеря», рассказавшего в 1943 г., что «там, где Сосо родился, о воровских налетах будущего генсека помнили многие. И всякий раз – будь то тривиальная квартирная кража или сенсационное ограбление почты или кассы парохода – Сталин умело ускользал от возмездия, подставляя вместо себя партнеров, а то и вовсе невиновных»[681]. Единственное, что здесь звучит правдоподобно, это указание на то, что слухи исходили именно из меньшевистской среды. В остальном же нет никакой возможности приделать такую параллельную жизнь старательному ученику Горийского духовного училища, а потом Тифлисской семинарии, получавшему казенное пособие по бедности матери и выговоры за чтение романа В. Гюго.

Обвинения Кобы в бандитизме не находят никаких документальных подтверждений и лишены сколь-нибудь внятной конкретики, а та, что фигурирует, вопиюще неправдоподобна. В лучшем случае это переданные через третьи руки ссылки на слова самого Сталина, будто бы в тюрьме он разговаривал с заключенными-уголовниками или в ссылке пил с ними в кабаке (подобные же рассказы других политических узников о контактах с уголовниками и пропаганде среди них, легко находимые в революционном мемуарном наследии, никаких гневных отповедей не вызывали, таковые являлись прерогативой исключительно критиков Сталина). Сама расплывчатость сообщений о его причастности к грабежам и бандитизму должна внушать подозрения в их недостоверности, и можно было бы полностью закрыть эту тему, отнеся ее к инсинуациям политических противников, если бы не смущало странное молчание с другой стороны.

Сообщения о событиях в Гурии регулярно появлялись на страницах газеты «Вперед», на III и IV съездах РСДРП так называемая гурийская республика была предметом особой гордости выступавших кавказских делегатов, опыт установившегося тогда крестьянского самоуправления живо обсуждался, а события в Гурии и вообще в Кутаисской губернии считались одной из главных революционных вершин. Однако в советской историко-революционной литературе они отнюдь не пропагандировались, а, наоборот, обходились молчанием. В значительной степени, очевидно, из-за того, что в них слишком большую роль сыграли меньшевики. Можно ли считать эту причину единственной или существовали другие, связанные с деятельностью самих большевиков? Почему сталинские апологеты не попытались приписать ему каких-нибудь лихих похождений во главе революционных отрядов? Очевидное объяснение состоит в том, что это не вписывалось в образ вождя, формируемый советской пропагандой. Сталина вообще не преподносили как фигуру сколько-нибудь авантюрную, эта роль была отведена Камо. Но, опять же, только ли в этом причина?

Повстанческое движение и сопротивление властям сопровождались резким ростом терроризма со стороны восставших[682]. Хорошо знакомый с положением дел управлявший Кутаисской губернией В. Старосельский пояснял, насколько терроризированы были представители полицейской власти. «Уличенные в пособничестве полиции помещики и шпионы после 2-го предостережения подвергались смертной казни, без права на похороны в пределах района. Приговоры исполнялись нередко среди белого дня, на рынке или на перроне железнодорожного вокзала, но исполнители исчезали безнаказанно» [683] . Это, кстати, объясняет, почему среди помещенных в данной книге документов нет текущих жандармских донесений, информирующих Петербург о происшествиях на местах: местные чины полиции не рисковали отправлять донесения из охваченных восстанием районов, а бывали периоды, когда из-за забастовки железной дороги и телеграфа Кутаисская губерния оказывалась полностью отрезана и от внешнего мира, и от административных центров. Сохранившиеся в делах Департамента полиции донесения о происшествиях в Тифлисской и Кутаисской губерниях немногочисленны и оставляют впечатление отрывочности и случайности, до сведения департамента были доведены лишь некоторые из многих эпизодов грабежей и разбоя[684]. Между прочим, среди этих донесений находится сообщение об убийстве на улицах Кутаиса князя Валериана Цулукидзе, «занимавшегося исключительно грабежами». Цулукидзе погиб 21 сентября 1905 г. при вооруженном нападении с целью грабежа на помощника начальника 1-го участка строящейся Кутаисско-Рекальской железной дороги Крылова. Крылов, защищаясь, застрелил В. Цулукидзе[685]. Неизвестно, приходился он родственником или только однофамильцем большевику князю Александру Цулукидзе. Однако не кроется ли здесь еще одно объяснение слухов, не могла ли молва приписывать большевику Цулукидзе, а с ним и вообще большевикам похождения бандита Цулукидзе? Более того, подобный случай однофамильцев был не единственным, так, в середине ноября 1911 г. в одном из рапортов о разбое находим даже расположенные рядом фамилии Джугашвили и Давиташвили. 15 ноября того года телавский уездный начальник донес в Департамент полиции о задержании участников шайки, вымогавшей деньги у русского крестьянина, служившего старшим бондарем в Цинондальском удельном имении. Полиция провела задержание по классической схеме с куклой денежной закладки и засадой из стражников, которые поймали двух участников шайки (ими оказались молодые рабочие той же мастерской), два других успели убежать, но имена их полиция узнала: «житель города Телава Алексей Джугашвили, 18 лет, без определенных занятий, и житель селения Цинондали Лука Тевдорович Давиташвили, 18 лет, по ремеслу столяр»[686]. А в Бакинской тюрьме в сентябре 1909 г. содержался некий князь Шалва Нижерадзе, виновный в «ограблении 32 тысяч рублей у железнодорожного кассира, о котором случае появилась статья в одном из номеров газеты „Каспий“»[687]. Годом раньше живший в Баку Иосиф Джугашвили пользовался паспортом на имя Кайоса Нижерадзе, снова совпадение имен. Быть может, в позднейших слухах о якобы бандитском прошлом советского диктатора смешались воспоминания о совершенно других носителях той же фамилии?

Повстанцы в Кутаисской губернии образовали так называемые красные дружины или красные сотни. Помимо крестьян к ним примкнули солдаты-дезертиры из войск, посланных на усмирение, летом в Гурии их насчитывалось до двухсот, причем дезертировали они с оружием. По словам В. Старосельского, беспокойной была весна 1905 г., время с середины февраля по апрель он назвал периодом «бурного брожения и усиленного политического террора». По официальным данным, опубликованным тогда в местной газете, за один март в Кутаисской губернии были сожжены 16 сельских канцелярий, а в конце месяца в Зугдидском уезде «красная дружина, предводительствуемая неким Гетия, вступила в удачную перестрелку с отрядом казаков и стражников»[688]. Старосельский, обращавший мало внимания на разделение социал-демократов на меньшевиков и большевиков, не сообщает, кто из них преимущественно руководил «красными сотнями». Впрочем, неясно, насколько они вообще поддавались чьему-то руководству. Это были отряды местных жителей-повстанцев, слушавшие партийных комитетчиков лишь в той мере, в какой тем удавалось убедить их в своей правоте. Причем зачастую социал-демократы выступали в качестве сдерживающей, призывающей к умеренности силы. Старосельский рассказал, как 4 декабря 1905 г. в Квирилах революционная толпа захватила полицейское управление и завладела находившимся там оружием полицейских стражников (64 винтовки и 90 револьверов), затем толпа попыталась напасть на казначейство, но была остановлена квирильской социал-демократической организацией. Казначейство осталось без охраны, «ее приставили временно социал-демократы»[689]. 30 декабря там же, в Квирилах, 200-300 красносотенцев окружили казарму, где была расположена рота солдат, после краткой перестрелки рота сдалась; в тот же день красносотенцы атаковали другую роту, направлявшуюся в Квирилы, взяли солдат в плен и захватили несколько тысяч боевых патронов и 120 ружей. Из квирильского казначейства они конфисковали деньги. Дабы не навлекать на местность карательную войсковую операцию, Старосельский пытался уладить дело: освободить пленных солдат и уговорить дружинников возвратить деньги и оружие, «надежду на успех подавала общая перемена в настроении народа, отрицательное отношение к совершившимся выступлениям наиболее влиятельной партии социал-демократов меньшевиков» и его личный вес[690]. Отсюда ясно видны пределы возможностей партийцев, даже и наиболее авторитетных меньшевистских лидеров, по воздействию на отряды повстанцев.

Очевидно, влияние фракций на «красные сотни» соответствовало общему распределению: в Гурии преобладали меньшевики, в Имеретии и Мингрелии – большевики. Для Г. Уратадзе «красная гвардия» была «наша», то есть восставших гурийцев и меньшевиков («Я сейчас же отыскал начальника нашего отряда, – пишет он, – и перед рассветом более ста гвардейцев направились на место назначения»[691]). Большевики также не прочь были объявить «красные сотни» своими. Когда меньшевистским мемуаристам хотелось изобличить большевиков в терроре и бандитизме, они приписывали им руководство «красными сотнями», так что получалось парадоксальное согласие. Ной Жордания объявил, что во время декабрьских событий в Квирилах в местном казначействе были захвачены 200 тысяч рублей, и сделали это большевики[692]. В советской историко-партийной литературе, по ее обычной логике (восставшие массы должны возглавлять большевики), эти отряды были признаны большевистскими. В частности, руководство некоторыми отрядами приписывалось (вероятно, небезосновательно) Серго Орджоникидзе[693]. О согласованных с большевистским комитетом террористических актах и наличии собственных «товарищей террористов» вспоминал и Бибинейшвили, объяснявший, почему «социал-демократия Грузии, отрицая террор как систему политической борьбы, нередко применяла его как оборонительное средство» (см. док. 36). Меньшевики, что бы ни писали в эмиграции Жордания и Иремашвили, в стороне не оставались. Уратадзе рассказывал о том, как руководил гурийскими повстанцами, Жордания гордился тем, что грузинские меньшевики в отличие от русских были настоящей боевой революционной партией. Ной Рамишвили в декабре 1905 г. осуществил террористический акт, бросив бомбу в магазин Офицерского общества, причем погибли служащие и солдаты[694].

Важно также замечание Старосельского, что одновременно появились и «шайки, которые под революционными лозунгами таили корыстные интересы»[695]. Более того, именно о них, а не о революционных отрядах он говорит в первую очередь. Бандитизм, по его наблюдениям, еще усилился в сентябре 1905 г. Участились уголовные преступления, «хорошо вооруженные хулиганы, пользуясь общим брожением, нередко прикрывались политическим знаменем». «Гурия, имевшая наиболее совершенную народную организацию, боролась с грабежами успешно, но ее порочные члены, изгнанные за пределы уезда, нашли убежище в Чиатурских рудниках и в сообществе с хулиганствующим элементом Имеретии совершали грабежи в Чиатурах, в Шаропани, в Квирилах, в Кутаисе и др. местах. В Чиатурах была ограблена почтовая контора на 40 тысяч рублей, присланных марганцепромышленниками для расплаты с промысловыми рабочими, там же дважды ограбили одного из марганцепромышленников, в Кутаисе среди бела дня на людной улице в центре города отняли у артельщика Азовско-Донск[ого] банка сундук с деньгами, пересылаемыми в казначейство. В Квирилах ограбили и убили кассира товарной станции Залдастанова. Только одно из этих преступлений было отчасти раскрыто полицией, и ей удалось найти похищенный сундук с деньгами Азовско-Донск[ого] банка; но похитители скрылись[696]. Однако и эта волна грабежей шла недолго. В конце октября и в ноябре большинство грабителей было изловлено, и многие из них казнены населением. Полиции доставались только трупы расстрелянных; их приносили и укладывали на больших проезжих дорогах»[697].

Агитацией среди рабочих марганцевых рудников в Чиатурах большевики хвалились на III съезде РСДРП, об этом упомянул в своем выступлении М.Цхакая[698] и Вано-Джугашвили в письме заграничному центру (см. док. 26). Если одновременно Чиатуры сделались рассадником бандитизма, нет ничего удивительного, что местная молва увязывала его с большевиками, независимо от того, имели ли они реальное отношение к разбойникам и были ли в состоянии контролировать положение. Не существует заслуживающих доверия источников, позволяющих судить, пытались ли большевики Имеретино-Мингрельского комитета и лично Коба и Орджоникидзе использовать бандитов, руководить ими, были они запятнаны соучастием в налетах и грабежах или это клеветнические слухи, распускавшиеся политическими врагами из стана меньшевиков. В пользу второго варианта говорит тот факт, что в отличие от И. Иремашвили гораздо лучше него осведомленный о деталях гурийского восстания и значительно более честный мемуарист Г. Уратадзе от такого рода обвинений воздержался. Да и из текста Старосельского явствует, что чиатурские банды были неподконтрольны ни повстанцам (которые этих бандитов убивали), ни партийным комитетам.

Вместе с тем нельзя забывать о Камо, который в ту пору руководил тифлисской большевистской боевой дружиной. Камо был совершенно предан большевикам. Задолго до знаменитой тифлисской экспроприации он организовал в 1905 г. (точная дата не известна) экспроприацию на Коджорской дороге близ Тифлиса, напав на почту и захватив семь или восемь тысяч рублей. Затем его группой в Кутаисе в феврале 1906 г. были ограблены служащие, перевозившие деньги из местного казначейства, взрывом бомбы убит кучер, украден ящик с 15 тысячами рублей[699]. Многие задания (в том числе относительно «эксов») Камо получал от Л. Б. Красина, занимавшегося организацией технической стороны деятельности ленинского центра, в том числе финансами, и добывавшего деньги для общепартийных нужд. В то же время Камо принадлежал к числу тифлисских большевиков и вряд ли кто-то мог сомневаться в том, что он тесно с ними связан. Молва о его отчаянных и дерзких похождениях не могла не бросить тень на однопартийцев.

Имел ли вообще Коба непосредственное отношение к «красным сотням» с их революционным терроризмом, тоже до конца не ясно. Убедительных прямых свидетельств нет, а косвенные могут быть истолкованы по-разному. Из письма Вано и упоминаний о самом Вано в письме III съезду видно, что он много бывал в разъездах «на местах», но мемуаристы вспоминают его только как агитатора. Орджоникидзе, связанный с боевыми отрядами и впоследствии считавшийся верным сателлитом Сталина, на описываемый момент еще с ним лично не был знаком, хотя опосредованно как деятель Имеретино-Мингрельского комитета находился в его подчинении. Быть может, как раз из-за обоснованных или необоснованных слухов об участии в грабежах все сведения о причастности Джугашвили к деятельности «красных сотен» были с особой тщательностью вычищены в сталинское время из партийной истории? Но ведь и меньшевики, писавшие в эмиграции, не смогли привести убедительные и конкретные примеры, а наиболее осведомленные, такие как Уратадзе и Жордания, об этом промолчали. Два года спустя в Баку Коба как член Бакинского комитета курировал боевую группу. Означает ли это, что дело было ему знакомо раньше, по опыту Имеретии и Мингрелии в 1905 г.? И кстати, о бакинских делах сохранилось достаточное количество источников, стало быть, тема связи Сталина с боевыми группами не подвергалась тотальному вычищению или же бакинские дела в этом отношении считались менее компрометирующими вождя, нежели грузинские.

Если участие Кобы в работе Авлабарской типографии особых сомнений не вызывает, то можно обратить внимание на небольшой эпизод, содержащийся в воспоминаниях Б.Лашадзе-Бочоридзе, тетки руководившего типографией Михо Бочоридзе, игравшей роль хозяйки дома, в котором типография была спрятана. Она рассказала, что в начале 1906 г. «там подготовляли инструкторов боевых дружин. Руководителем был приглашен некий Гурджиев, который о существовании типографии не знал. Занятия велись в комнате. Михо скоро подметил, что Гурджиев – плохой знаток своего дела. Чтобы избавиться от него, Михо заявил, что подготовка инструкторов в дальнейшем прекращается»[700]. Когда в апреле 1906 г. Авлабарская типография была обнаружена жандармами, при обыске нашли прикопанные в земле самодельные бомбы с гремучим студнем и втулки к ним[701]. Между прочим, из сделанных после обыска подробных описаний места следует, что типография находилась в пустынном месте на окраине города в непосредственном соседстве с бараками инфекционной детской больницы. Что, конечно, не помешало революционным боевикам расположить там бомбы. По сведениям грузинского исследователя Н. И. Стуруа, Кавказский союз в 1905 г. организовал несколько мастерских бомб, одна из них находилась на Авлабаре; «активное участие в создании боевых дружин, а также в организации закупки, захвата и изготовления оружия принимали легендарный Камо, М. Азизбеков, П. Монтин, М. Бочоридзе, И. Фиолетов, Н. Буачидзе, В. Дадашев, С. Инцкирвели, М. и З. Чодришвили, М. Мамедъяров, А. Мерквиладзе, В. Бакрадзе»[702]. Многие из этих имен фигурируют в окружении Иосифа Джугашвили, его близкий приятель Бочоридзе имел непосредственное отношение к подготовке боевых дружин, что ведет к логичному предположению о том, что и Коба с этим был в какой-то степени связан. Говоря о создании боевых дружин в Тифлисе после манифеста 17 октября, С.Талаквадзе называл «главными вдохновителями» Кобу, М. Цхакая, Ф. Махарадзе, М. Бочоридзе, Б. Мдивани, а собственно «организаторами и техническими руководителями» – Камо, Котэ Цинцадзе, С. Инцкирвели, В. Каландадзе, Э. Ломинадзе, Н. Аладжалову и др.[703]  Это воспоминание было опубликовано в 1925 г., когда круг признанных героев революции уже сложился, но еще не испытал деформирующего влияния культа Сталина. А. В. Островский обнаружил в грузинских архивах рассказы трех мемуаристов, относившиеся к концу 1905 – началу 1906 г., все трое утверждали, что видели Кобу над картой Тифлиса, отмечающим места, где можно построить баррикады, разрабатывающим план взятия города и даже перемещающим по карте оловянных солдатиков[704]. Как всегда, затруднительно определить, правдивы ли рассказчики. Был ли это первый раз в жизни Иосифа Джугашвили, когда он примерил на себя роль полководца? Но он хорошо знал Тифлис, странно, что для разработки планов ему понадобились карта и солдатики. Была ли это игра на зрителей – предполагаемых участников восстания, да и вообще было ли это на самом деле, не ясно. В декабре Джугашвили ездил на Таммерфорсскую конференцию, то есть большую часть месяца отсутствовал в Тифлисе. Р. Арсенидзе писал, что «когда в 1905 г. разразилось декабрьское восстание, когда и в Тбилиси и по всей Грузии бушевала революция, охватившая буквально весь народ, Коба (может быть, не по своей воле) оказался в нетях. Он к этому времени застрял не то в Баку, не то в другом месте»[705]. Очевидно, Арсенидзе не знал о его участии в конференции.

К декабрьским событиям в Тифлисе отсылает реплика большевика П. Д. Сакварелидзе, делегата IV съезда РСДРП от Баку, который в ходе прений о вооруженном восстании подал в президиум следующую записку: «Я подтверждаю, что в Тифлисе в декабре наши ряды были дезорганизованы и деморализованы, не было никакого боевого настроения, не было ровно никакой возможности вести вооруженную борьбу, не было решительно ни одного условия победы. Но и то добавляю, что тов. К. игнорировал все эти условия и настаивал на немедленном выступлении. Заметьте, при отсутствии подъема и дезорганизованности и надеясь на какое-то чудо, так называемое „втягивание“. Пусть вспомнят это тт. тифлисские меньшевики, в особенности тов. Соломонов»»[706]. К какому именно из предшествовавших выступлений апеллировала эта реплика, из протоколов съезда не ясно. Быть может, к выступлению меньшевика под псевдонимом Жаков, считавшего, что разница подходов состоит в том, что «большевик центр тяжести относит к технике, мы – к политике» и утверждавшего, что успешный подъем движения в Кутаисской губернии был обусловлен воодушевляющей агитацией меньшевиков, после которой народ «сам вооружился»[707]. Кто такой «тов. К.», оставшийся не расшифрованным в протоколах съезда? Мог ли за этим инициалом скрываться «товарищ Коба» или же Камо? Не сообщил ли Сакварелидзе в пылу полемики о важной роли Кобы в вооруженном восстании и его теории «втягивания» масс в революцию? Представляется, что нет. Записка большевика Сакварелидзе продолжала бесконечный и не во всех деталях известный спор с меньшевиками, следовательно, «тов. К.» – это кто-то из них. Поскольку на съезде присутствовал Н. Жордания под псевдонимом Костров, реплику Сакварелидзе имеет смысл отнести к нему.

Вероятно, Коба имел отношение к созданию боевых дружин. Об этом как будто свидетельствуют и написанные им в то время статьи и прокламации, хотя сложно с уверенностью делать выводы о его непосредственном личном знакомстве с проблематикой боевых групп на основании, например, того, что в статье «Вооруженное восстание и наша тактика», опубликованной 15 июля 1905 г. в газете «Пролетариатис Брдзола», он призывал к вооружению народа, «к организации районных групп для добывания оружия, к организации мастерских по изготовлению различных взрывчатых веществ, к выработке плана захвата государственных и частных оружейных складов и арсеналов». Кстати, он полагал, что в этом деле большевикам проще, нежели в других вопросах, будет прийти к соглашению как с меньшевиками, так и с другими партиями, например армянскими федералистами («гнчакистами»). При этом он делал важнейшее замечание, что нужно создавать свои боевые дружины, но «ни в коем случае нельзя допустить таких действий, как раздача оружия прямо массам», объясняя, насколько более эффективным средством могут стать организованные дружины[708].

Создание дружин, естественно, влекло за собой проблемы их вооружения и поиска средств для этого. Отчасти использовалось оружие, которое и так было в руках местных жителей. Отчасти, как видно из приведенных выше свидетельств, оружие добывали с боем в полицейских участках и воровали в арсеналах. Бабе Лашадзе-Бочоридзе вспоминала, что в октябре 1905 г. племянник Михаил отправил ее с З.Чодришвили и еще двумя партийцами в Кутаис. Они хотели сделать подкоп под кутаисский цейхгауз и похитить оттуда оружие, но план не удался из-за слишком рыхлого, осыпавшегося грунта[709]. В. Старосельский сообщил, что комитеты располагали «достаточными материальными средствами, из коих значительная часть затрачивалась на приобретение оружия»[710], но умолчал об источниках пополнения этих материальных средств. Учитывая бедность крестьян, следует предполагать, что комитеты в той или иной форме облагали данью состоятельные слои населения. С развитием восстания потребность в оружии только росла. Это была одна из проблем, обсуждавшихся на III съезде РСДРП. Л. Б. Красин в докладе о деятельности ЦК говорил о том, что ощущается сильный недостаток в деньгах для практических мероприятий (типографии, доставка литературы из-за границы, поддельные паспорта, «побеги туда и обратно», содержание членов ЦК – 6 человек по 100 рублей в месяц и агентов ЦК – 5 человек по 100 рублей в месяц), «доходы не только не соответствовали смете, но и расходам – пришлось делать долги». Красин отмечал, что «наблюдалось постепенное падение доходов от либерального общества», причем сыграли роль внутрипартийные дрязги и конкуренция со стороны эсеров («эффектные дела вроде сазоновского и каляевского пользуются особенным сочувствием так называемого общества»), а систематические взносы от партийных комитетов на нужды ЦК отсутствовали. Докладчик заметил, кстати, что «необходимо установить регулярные взносы от рабочих, как это делается в Батуме. Необходимо, чтобы партия жила на свои средства, а не на подачки буржуазии»»[711]. Как не вспомнить, что на регулярных взносах рабочих в партийную кассу еще в начале 1902 г. именно в Батуме настаивал И. Джугашвили. Отчасти это поясняет источники партийных доходов в Закавказье в 1905 г., но очевидно, что это была лишь часть средств, которыми располагали местные комитеты. На массовую покупку оружия взносов рабочих не могло быть достаточно.

Между тем имела место большая закупка оружия в Швейцарии. По свидетельству В. Старосельского, «политическая атмосфера стала пресыщенной с того момента, когда революционеры дождались наконец выписанного из Швейцарии транспорта оружия и боевых припасов. Их привез 15 ноября иностранный пароход»[712]. В дате автор несколько ошибся. Пароход «Сириус» с грузом закупленного в Швейцарии оружия пришел в Поти 24 ноября 1905 г. На его борту были 8,5 тысячи винтовок и от 1,2 до 2 миллионов патронов к ним. Скандальное для революционеров обстоятельство заключалось в том, что куплено это оружие было на деньги японской разведки, решившей таким путем подорвать силу державы-противника[713]. Это была вторая попытка японцев, первый груз оружия был отправлен Балтикой на пароходе «Джон Графтон» и оказался почти целиком захвачен русской полицией. Вторая попытка с отправленным в Черное море пароходом «Сириус» оказалась более удачной, хотя с точки зрения действий Японии значительно более непростительной, поскольку была осуществлена уже после подписания мирного договора. Источники финансирования партийные верхи держали в сугубой тайне, так что закавказские революционеры о них вряд ли знали.

В Поти оружие с парохода перегрузили на четыре баркаса. Первый из них привели прямо в Потийский порт, и там в ночь на 25 ноября его разгрузили местные жители под руководством социал-демократов. При переноске оружия они были обстреляны пограничниками, но тем не менее переправили в город более 600 винтовок и 10 тысяч патронов. Второй баркас на другой день был задержан в море близ местечка Анаклия пограничной стражей, снявшей с него 1200 винтовок и 220 тысяч патронов. Однако часть груза команда баркаса успела выгрузить в районе Редут-Кале. Третий баркас был разгружен недалеко от Гагры, около 900 привезенных на нем винтовок в начале декабря были спрятаны в имении князя А. Инал-Ипа (против воли хозяина имения, который не рискнул сопротивляться явившейся к нему группе вооруженных людей); позднее это оружие перевезли в Сухум, забирал его из имения Инал-Ипа отряд во главе с Серго Орджоникидзе[714]. Четвертый баркас революционеры благополучно выгрузили в районе Батума, и оружие с него разошлось по Кутаисской губернии[715]. Изучивший историю японских секретных операций Д. Б. Павлов считал до конца неясным, какие из революционных организаций получили этот груз – социал-демократы или социалисты-федералисты. Вместе с тем он полагал неслучайным, что оружие с парохода «Сириус» поступило в канун роста массовых вооруженных выступлений и что «самые ожесточенные формы эта борьба приняла именно в тех местностях, куда потупило привезенное им оружие» (в Поти, Зугдиди, Озургетах, Сухуме и др.). Наконец, из жандармских донесений известно, что у «красных сотен» было оружие швейцарского производства[716]. К этому следует добавить, что обе указанные революционные партии во время восстания не то взаимодействовали, не то соперничали, а участие С. Орджоникидзе в получении груза не вызывает сомнения. Согласно жизнеописанию Серго, сделанному его вдовой, он от своих информаторов узнал о приходе транспорта с оружием, адресованного грузинским федералистам, и, когда «Сириус» причалил в Поти, «большевикам удалось отбить у федералистов все имевшееся на пароходе оружие»[717]. Учитывая, что перегрузка на баркасы в Поти происходила практически на глазах у пограничной стражи, версия о том, что груз был «отбит», выглядит неубедительно. Скорее надо предположить, что имели место сговор и сотрудничество, о которых в советское время говорить стало невозможно. Факт выгрузки оружия с «Сириуса» надо сопоставить с репликой меньшевика из Гурийского комитета, присутствовавшего на IV съезде РСДРП под именем Жаков и заявившего, что когда поздней осенью 1905 г. число революционных боевиков многократно возросло и требовалось их вооружить, «и как вы думаете, организация дала им эти ружья? Ничуть нет. Народ сам вооружился, а организация кое-где только помогала ему»[718]. Получается, что руководившие восстанием меньшевики или не получили вовсе доступа к грузу «Сириуса» и не были поставлены о нем в известность, или же делали вид, что не знают.

Спустя ровно месяц, 24 декабря, «на берегу моря близ местечка Гудауты, были задержаны 10 человек в момент вскрытия ими ящиков с оружием и патронами». Полиция обнаружила «23 ружья системы Веттерлин и 2200 патронов к ним и, кроме того, два пустых ящика ружейных и два из-под патронов; в ружейных ящиках имеются гнезда, и по ним видно, что в каждый ящик было помещено по 20 ружей». «Веттерлин» – итальянско-швейцарская оружейная фирма, винтовки именно этой системы привез «Сириус». Задержанные у Гудаут «все единогласно показали, что на берегу моря 24 декабря 1905 г. они очутились благодаря поискам коровы, украденной у крестьянина] сел. Бамборы Ивана Куанчатурадзе, а на ящики с оружием и патронами наткнулись совершенно случайно»[719]    . Одним из арестованных был Орджоникидзе[720]. Он провел четыре месяца в тюрьме и 27 апреля 1906 г.[721] был выпущен под залог в 500 рублей, после чего не замедлил сбежать, сначала в Тифлис, где наконец познакомился с Кобой лично, затем осенью уехал на некоторое время за границу.

Орджоникидзе, получатель груза оружия, работал в Имеретино-Мингрельском комитете, и, хотя Коба напрямую в этой истории не фигурировал, все же невероятно, чтобы он не знал о прибытии и распределении этого груза. Равно как и о том, что в январе наступившего 1906 г. Камо, С. Кавтарадзе и Буду Мдивани руководили боевой группой по доставке оружия на Кавказ[722]. Итак, насколько косвенные и отрывочные данные позволяют судить о мере причастности Джугашвили к «красным сотням» и революционному террору в 1905 г., можно заключить, что он не участвовал ни в каких рейдах и не командовал ими лично, поскольку успел перейти на следующую ступень иерархии подполья и руководил опосредованно, использовал свое влияние и растущее умение убеждать словом, выступал и все больше писал. Способность формулировать мысли письменно в революционном движении всегда ценилась, и влияние Кобы росло. Во время событий 1905 г. он достаточно последовательно придерживался ленинской линии. Как и все большевики, агитировал против участия в думских выборах[723], призывал к вооруженному восстанию (см. док. 35). В конце года он, еще весной не ставший делегатом III съезда, отправился на первую партийную конференцию в Таммерфорс. Примерно между 26 и 30 ноября состоялась IV конференция Кавказского союза, на которой Коба и был избран делегатом в Таммерфорс от Тифлиса[724]. Кстати, тот факт, что он отлучился в то время, когда происходило вооружение «красных сотен» только что доставленными швейцарскими ружьями и эскалация восстания, также указывает, что лично Джугашвили в этом задействован не был.

К тому моменту в партийных комитетах вызрело осознание неудобства и ненормальности внутрипартийного раскола. В конце ноября в легальной большевистской газете «Новая жизнь» была опубликована резолюция об объединении партии, принятая на собрании Бакинского комитета РСДРП и Союза балаханских рабочих, всего 309 человек[725], и это был не единственный призыв такого рода. Что касается Кавказа, то на IV конференции Кавказского союза было констатировано «все более усиливающееся течение в пользу полного слияния двух половин Партии как явление отрадное» и сформулированы условия объединения: принятие пресловутого 1-го параграфа устава партии в формулировке III съезда РСДРП и признание тактических разногласий не мешающими слиянию. Конференция заявила о необходимости немедленно приняться за организационное объединение на местах «где только это возможно», а также высказалась за усиленную подготовку вооруженного восстания[726]. Закавказские социал-демократы ввиду перспективы близкого, как им казалось, всеобщего восстания осознали, сколь много теряют из-за внутренних противоречий.

Конференция в Таммерфорсе (Финляндия, современный Тампере), проходившая с 12 по 17 декабря 1905 г., была чисто большевистской, но незадолго до нее прошла и меньшевистская, в Петербурге 22-24 ноября. Собственно, предполагался созыв объединительного съезда, и именно на съезд приглашали и выбирали делегатов. Однако многие делегаты приехать на съезд не смогли из-за забастовки железнодорожников. В итоге собравшиеся в Таммерфорсе объявили себя конференцией.

Обе собравшиеся конференции – Таммерфорсская большевиков и меньшевистская в Петербурге – стали подготовительными для выработки консолидированных позиций фракций перед объединительным съездом. О них известно не так много, протоколы их не сохранились[727], даже и воспоминаний очень немного. Писавший о Таммерфорсской конференции Е. Ярославский был одновременно и очевидцем, и историком, но, учитывая его склонность к фальсификациям в политически выгодном ключе, трудно понять, насколько достоверна созданная им картина. В 1957 г. в краеведческом таганрогском сборнике были опубликованы воспоминания участника конференции К. Н. Старцева[728], которые позволяют представить обстановку конференции и впечатления делегата из провинции, каковым был и Джугашвили.

От Тифлиса в Таммерфорс отправились Коба и рабочий Георгий Телия. Для обоих это, очевидно, означало завидное признание со стороны товарищей по партии. Но заодно поездка была сопряжена с еще одним чрезвычайно важным обстоятельством: Иосиф Джугашвили (наверное, и Телия также) впервые физически выезжал в другой мир. До этого момента, кроме родного Закавказья, он успел побывать только в Сибири и проделать дорогу в ссылку и обратно. Ни собственно России, ни обеих столиц – Москвы и Петербурга – он еще не видал, а теперь ему предстояло доехать до Финляндии, то есть пересечь пространство Российской империи с юга на север.

Источников, хоть что-то сообщающих об этом путешествии, нет, но можно воспользоваться как аналогией воспоминаниями Старцева (см. док. 45). Тогда, как и позднее, делегаты получали последовательно московские конспиративные адреса, затем петербургские, а там – инструкции о том, как сесть в поезд и проделать дальнейший путь. Старцев вспоминал, что имел явочный адрес в Петербурге в книжный магазин Поповой, но там дальнейшей явки не получил и отправился в редакцию «Новой жизни», где ему и дали нужные инструкции. В найденных А. В. Островским в горийском музее воспоминаниях И. Куколава сказано, что Джугашвили и Телия приехали в Петербург, когда «Новая жизнь» была уже закрыта полицией, и оказались перед запертой дверью, но на Невском проспекте случайно встретили Куколава, переночевали у него и нашли новые явки[729]. Детальное описание проделанного год спустя подобного же путешествия оставил делегат V съезда РСДРП К. Гандурин (см. гл. 13, док. 1, 2). Он же рассказал, что делегаты социал-демократического форума, особенно рабочие из провинции, внешне разительно отличались от респектабельной европейской публики, их попытки для конспирации одеться прилично выглядели комично, а когда в тихий Копенгаген прибыли делегаты с Кавказа, то они оказались одетыми в папахи и шубы. Как ни жаль, мы никогда не узнаем, как выглядели прибывшие в Финляндию Джугашвили и Телия.

На Таммерфорсской конференции присутствовал 41 делегат, в том числе В. И. Ленин, Н. К. Крупская, Е. М. Ярославский, Л. Б. Красин. Все пользовались псевдонимами. Иосиф Джугашвили назвался Ивановичем и сохранил этот же псевдоним на двух следующих съездах партии. В повестке дня были доклады с мест, доклад Ленина о текущем моменте, организационный отчет ЦК (его делал П. Румянцев), вопрос об объединении обеих частей партии (докладчики Б. Горев, С. Лозовский, П. Румянцев), о реорганизации партии (Румянцев), аграрный вопрос (Ленин) и об отношении к Государственной думе.

Конференция началась с отчетов делегатов с мест. Шел декабрь 1905 г. «Эти отчеты представляли огромный интерес, так как давали полную картину борьбы на местах. Как жаль, что не было стенограммы на конференции, как жаль, что записи, которые делались от руки, до сих пор не найдены!» – вспоминал Е. Ярославский, и в том, что отчеты выслушивались с живым интересом, ему можно поверить. «О работе закавказской организации большевиков доклад сделал товарищ Сталин. Доклад товарища Сталина и доклад делегата от Сибири – Н. Н. Баранского были самыми интересными по обилию фактического материала, по яркости фактов революционной борьбы»[730]. Этот доклад запомнился и К. Н. Старцеву, который довольно живо его пересказал, причем привел детали, которых нет у Ярославского (см. док. 49). Второй раз Иосиф Джугашвили выступил «с речью в защиту тактики активного бойкота Государственной думы»[731]. Если верить Е. Ярославскому, «на всех делегатов, и в том числе на Ленина, огромное впечатление произвело выступление по вопросу об отношении к Государственной думе товарища Сталина, который проводил в Закавказье тактику активного бойкота. Товарищи Сталин и Телия – другой делегат от Кавказа – были ярыми бойкотистами»[732]. Можно усомниться в том, что выступление Джугашвили было столь ярким и запоминающимся. Старцев оставил о нем лишь несколько дежурных фраз. Воспоминания его были опубликованы в послесталинское время, но не ясно, когда они были написаны; вероятно, мемуарист руководствовался широко известными тогда текстами Е. Ярославского и там, где его самого подводила память, мог просто ему вторить. О выступлении Сталина, неожиданно поддержанном Лениным, вспоминала также П. Ф. Куделли, но в ее изложении это была скорее не речь, а реплика (см. док. 52). Рассказ Куделли ценен тем, что он был опубликован в 1925 г., традиция восхвалений Сталина пока не сложилась. Еще один мемуарист, оставивший описание Таммерфорсской конференции, Б. И. Горев назвал в числе участников Свердлова, Лозовского, Сталина, В. И. Невского, но о выступлениях не сказал ничего[733]. Записки Горева также были изданы достаточно рано, в 1924 г., следовательно, появление там имени Сталина не было данью культу вождя, он действительно запомнился Гореву.

Поездка на конференцию означала знакомство с товарищами по партии из других городов. Даже если все сорок делегатов не успели перезнакомиться более или менее близко, по крайней мере всегда отличавшийся прекрасной памятью на лица Сталин должен был их запомнить. Это была его первая личная встреча с Н. К. Крупской, Я. М. Свердловым, Е. Ярославским, а также, вероятно, и с Л. Б. Красиным. Сам Сталин впоследствии рассказывал прежде всего о том, что на конференции впервые вживую увидел Ленина и что «замечательны были две речи Ленина, произнесенные на этой конференции: о текущем моменте и об аграрном вопросе» (см. док. 46, 48, 50).

Ленин в докладе по аграрному вопросу, по сообщению Ярославского, назвал утратившим смысл с началом массовых выступлений выдвигавшееся прежде социал-демократами требование о возвращении крестьянам «отрезков» (то есть земель, потерянных ими в ходе аграрной реформы при отмене крепостного права). Теперь, по мнению Ленина, следовало ставить вопрос о конфискации помещичьих земель. Любопытно, что Ярославский не уточняет, как Ленин предлагал затем распорядиться конфискованными землями[734]. Умолчание вряд ли случайное, ибо по этому пункту в партии шли споры. Конференция приняла резолюцию об изменении аграрной программы партии, пункт об отрезках следовало устранить и заменить заявлением, что «партия поддерживает революционные мероприятия крестьянства вплоть до конфискации всей государственной, церковной, монастырской, удельной, кабинетной и частновладельческой земли»[735]. Формулировка весьма рискованная, ведь под определение частновладельческой подпадала и крестьянская земля. О том, как следует распорядиться конфискованными землями, в резолюции ничего не говорилось. Этот вопрос должен был стать предметом обсуждения на съезде партии. На Таммерфорсской конференции Иосиф Джугашвили по аграрному вопросу не выступал, но на IV съезде его мнение разошлось с ленинским.

Документы

№ 1

Г. Лелашвили:

В 1905 году о революционных событиях мы узнали внезапно. Поднялись наверх[736], вышли на улицу. В эти дни, захваченные общей волной, мы участвовали в митингах, шли туда, где, знали, будет выступать товарищ Сталин.

Митинги проходили в горячих дискуссиях. Товарищ Сталин решительно разоблачал оппортунистическую природу меньшевиков, разбивал все их «доводы», и когда бывало, после выступления Сталина, ждали ответного выступления меньшевиков, оказывалось, – они уже удрали.

Станок работал без передышки.

Лелашвили Г. У станка в большевистском подполье // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 100.

№ 2

Сталин:

Осажденное царское самодержавие сбрасывает, подобно змее, старую кожу, и, в то время как недовольная Россия готовится к решительному штурму, оно оставляет (как будто оставляет!) свою нагайку и, переодевшись в овечью шкуру, провозглашает политику примирения!

Слышите, товарищи? Оно просит нас предать забвению свист нагаек и жужжание пуль, сотни убитых героев-товарищей, их славные тени, витающие вокруг нас и шепчущие нам: «Отомстите»!

Самодержавие бесстыдно протягивает нам окровавленные руки и советует примириться! Оно опубликовало какой-то «высочайший указ», где сулит нам какую-то «свободу». Старые разбойники! Они думают словами накормить миллионы голодающего российского пролетариата! […]

Уже подымается буря, предвестница зари. Еще вчера-позавчера кавказский пролетариат от Баку до Батума единодушно выразил свое презрение царскому самодержавию. Нет сомнения, что эта славная попытка кавказских пролетариев не пройдет даром для пролетариев других уголков России. […]

Учредительное собрание, избранное на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, – вот за что мы должны бороться теперь!

Только такое собрание даст нам демократическую республику, крайне нужную нам в нашей борьбе за социализм.

Из прокламации «Рабочие Кавказа, пора отомстить!», написанной И.Джугашвили. Напечатана 8 января 1905 г. в Авлабарской типографии за подписью «Союзный комитет».

Сталин И. В. Сочинения. Т 1. С. 7^_79.

№ 3

М. Леман:

В Тифлисе в то время находился центр Кавказского союза. Из лиц, стоявших во главе его, могу сейчас припомнить Гургена (кличка – Миха Цхакая), Л. Б. Каменева, Рубена (армянин – кажется Алекс. Бекзадян – помнится, что его другая кличка была Юрий) и секретаря комитета – Надежду (армянка), которая вела переписку с заграницей и отдельными комитетами); входил еще в комитет Сандро – Саша Цулукидзе (грузин – крупная литературная сила комитета, летом 1905 г. уже после III съезда скончавшийся от чахотки), еще один грузин, у которого мы собирались недалеко от Авлабарского моста, и армянин (помнится, прозвище Серго), квартира которого под горою св. Давида была обычным местом наших собраний.

Переписка Н. Ленина и Н. К. Крупской с Кавказской организацией (с вводными статьями А.Стопани и М. Лемана) //Пролетарская революция. 1925. № 5 (40). С. 14.

№ 4

Сталин:

Ко всем тифлисским рабочим. Товарищи!

9 января в Петербурге свыше 150000 человек рабочих направились к Зимнему Дворцу, чтобы просить царя дать народу политическую свободу. Они обещали царю личную неприкосновенность. Ответом были пули и нагайки. Улицы Петербурга обагрились пролетарской кровью, до 3000 человек пало, среди них много женщин и детей. […] Едва только телеграф принес известие о петербургских событиях, во всех больших городах вспыхнули забастовки, а в иных местах и демонстрации […]

Так было и у нас, в Тифлисе. Мы показали всему миру солидарность всего рабочего класса, а это самое главное, товарищи! Поэтому Комитет приглашает вас, товарищи, прекратить стачку и стать на работу.

Правда, наша демонстрация была подавлена, они не достигли полного успеха в своей борьбе. Но неудача ли это? Нет, эта борьба научила нас многому […]

Прокламация Тифлисского комитета, написанная Сталиным[737], [1905 г.], на русском и грузинском яз. Печатная

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3495. (Л. 1-2 – русский вариант, Л. 3-4 – грузинский).

№ 5

Давид Сулиашвили[738]:

События 9 января 1905 года в Петербурге произвели на нас такое впечатление, что мы решили оставить учебу и ехать в Грузию для участия в начавшейся уже революции. […] Раньше других выехали я, Давиташвили и Гургенидзе. Сразу по приезде в Тифлис мы связались с товарищами по конспиративным партийным адресам, привезенным из Женевы. В первый же вечер мы навестили Иосифа Сталина, который так обрадовался нашему приезду, что улыбка не сходила с его лица за все время нашей беседы. Мы ему рассказали о событиях за границей, подробно информировали о позиции всех товарищей по вопросам разногласий, о тяготении Плеханова к меньшевикам, о положении Центрального органа и о конкретных вопросах тактики, волновавших тогда партийный центр. […] С своей стороны, Иосиф Сталин ознакомил нас с местным положением. Мы узнали, что Кавказский союзный комитет РСДРП состоит из большевиков, а Тифлисский комитет находится в руках меньшевиков. «В хорошее время вы приехали, – сказал товарищ Сталин. – Мы ведем жестокую борьбу с меньшевиками. Надеюсь на вашу помощь. Послезавтра я созову заседание Союзного комитета, вы тоже придете и сделаете доклад о событиях за границей».

Сталин не любил многословия. Высказывался коротко и сжато и в таком тоне, что слушатель сразу проникался верой в него и готов был выполнить все его указания.

На третий день мы явились на заседание Союзного комитета. Здесь были: сам Иосиф Сталин, Миха Цхакая, прибывшие из Лейпцига товарищи и другие. Заседание состоялось на горке Ботанического сада со стороны Сололака. Мих. Давиташвили сделал доклад о положении дел в заграничных организациях РСДРП, о позиции Плеханова и т. д. […].

Мы узнали, что широким слоям рабочих о расколе в партии пока еще ничего не известно. Борьба велась между членами Кавказского союзного и Тифлисского комитетов. О расколе знали также передовые рабочие, но еще не было известно, на чьей стороне будут рабочие Тифлиса […] После заседания товарищ Сталин предложил нам, не теряя времени, восстановить связь со старыми знакомыми рабочими и разъяснить им вопросы разногласий. […]

Мы были довольны своими успехами. Сталин же несколько скептически смотрел на это. Он сказал: «Посмотрим. Вот скоро в Нахаловке будет собрание передовых рабочих. Это собрание созывают меньшевики. Приведите и ваших рабочих! Дело в том, что Союзный комитет послал письмо Тифлисскому комитету и предложил ему распустить себя, так как он не выполнил требования Союзного комитета о передаче ему типографии. В силу партийного устава мы имели право на это, но находящиеся в Тифлисе меньшевистские лидеры выступили против решения Союзного комитета. Теперь они хотят демагогично использовать этот факт против нас и приглашают нас на собрание. Они мобилизовали все свои силы, и борьба будет беспощадной. Надо также знать, что многие рабочие отравлены патентованным меньшевизмом. Но все это хорошо! По крайней мере, прояснится атмосфера, будем знать, с кем имеем дело!» – добавил Иосиф Сталин. […]

Кажется, в конце января 1905 г. в Нахаловке состоялось собрание рабочих. […] На это вечернее собрание я и М. Давиташвили пошли вместе. Собрание происходило в маленькой комнате. В накуренном помещении едва мерцала керосиновая лампа на столе, стоявшем посредине комнаты. На собрание явились Иосиф Сталин, М.Цхакая, Давиташвили, я и еще несколько большевиков-рабочих. Мы ждали открытия собрания. […] Открытие собрания задерживалось. Мы не знали, кого ждут. Стульев не хватало, и мы стояли, устали, переминались с ноги на ногу. Наконец, на собрание явились меньшевистские лидеры. Они держались смело, чувствуя, что большинство будет за них. Выступает один из меньшевиков: «Товарищи, собрание объявляю открытым. Председателем собрания предлагаю избрать Андрея». «Пусть будет Андрей!» – раздаются голоса.

За стол садится человек с проседью. Это был Ной Жордания. Жордания тогда пользовался в Тифлисе большим авторитетом […] Главным предметом обсуждения на собрании было вышеуказанное письмо Союзного комитета. Председатель подробно остановился на этом вопросе и создал среди присутствующих настроение в свою пользу. […]

Товарищ Иосиф Сталин отметил оппортунистический дух меньшевиков, выразившийся на партийном съезде в поддержке мартовской формулировки членства в партии. Он указал, что соответствующий пункт устава, принятый съездом, направлен против сплоченности и монолитности партии и прямо вреден для дела вооруженного восстания.

Меньшевики попытались демагогическими приемами ослабить впечатление от выступления Сталина.

Иосиф Сталин говорил совершенно спокойно. Меньшевики же не брезгали ничем, лишь бы получить большинство голосов. Поэтому, когда выступал один из них, другой стоял среди рабочих и давал демагогические реплики по адресу большевиков. «Вы – узурпаторы, не считаетесь с рабочими!» – заявляет один. «Вы хотите за 24 часа распустить избранный рабочими комитет», – кричат другие. […]

Я часто поглядывал на Иосифа Сталина […] глядя на спокойное выражение лица Сталина, и сам я успокаивался. […]

Дискуссия затянулась. Надо было принимать резолюцию. Большевики все же продолжали бороться. Любопытно было выяснить, каким количеством голосов пройдет меньшевистская резолюция. Иосиф Сталин, исходя из своих соображений, настаивал на голосовании проекта резолюции. В это время кто-то объявил: «На улице ходят подозрительные люди, надо прекратить собрание».

Меньшевики скоропалительно проголосовали резолюцию. «За резолюцию громадное большинство, подавляющее большинство!» – воскликнули они и закрыли собрание.

Из воспоминаний Давида Сулиашвили, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 170-175.

№ 6

Ной Жордания:

В Тифлисе атмосфера совершенно изменилась[739]: старого правого сектора, во главе которого стоял Илья Чавчавадзе, уже не существовало; газета «Иверия» была в руках новых людей. Социал-федералисты были хозяевами газеты «Цнобис пурцели» (Листок новостей); вместо газеты «Квали» выходила газета «Могзаури» («Путешественник») под редакцией Филиппа Махарадзе. «Квали» было закрыто тифлисской администрацией. В рабочей массе развивалось революционное настроение. В организациях и комитетах никто не знал сущности разногласий, ни один делегат не сделал доклада о том, что произошло на съезде. Знал об этом только Центральный комитет, где почти все примкнули к большевикам. Мой неожиданный приезд им не очень понравился, попробовали заставить меня замолчать и с этой целью назначили собрание Центрального Комитета, на котором присутствовали Михо Цхакая, Ал. Цулукидзе, Ар.Зурабов и Филипп Махарадзе. При обсуждении выяснились новые их убеждения и решение не выносить в массы вопрос о разногласиях в партии, но перевести все организации на линию Ленина. Все руководящие органы должны быть назначены сверху. Мне стало ясно, что в Центральном комитете я ничего не смогу добиться, и тут же я повидался со старыми знакомыми рабочими и от них узнал, что в организациях получен приказ от Центрального комитета: распоряжение о выходе в отставку всех членов старого Тифлисского комитета, о назначении нового состава Комитета и о передаче всего технического аппарата новому Тифлисскому комитету.

Этот приказ вызвал большое волнение среди рабочих и в первое же воскресенье было назначено собрание представителей от всех районных организаций Тифлиса, на котором должен был присутствовать член Центрального комитета. Собрание состоялось в Надзаладеви (Нахаловке). Присутствовало около двадцати человек. Я сидел в углу, никто меня не узнал (у меня была сбрита борода). Но когда я взял слово (под псевдонимом Андрея) и начал говорить, все с недоумением на меня смотрели. Я рассмеялся, все бросились ко мне, все они – старые знакомые, но сразу остановились, чтобы не выдать меня, сели и поставили двух караульных около дверей. Начались дебаты, которые окончились единогласным постановлением: не признавать требований Центрального комитета и продолжать работу по-старому. Но этот последний назначил новый комитет, а наш комитет объявил вне партии. Началась большая борьба во всех районных организациях, противники теряли позиции, рабочая масса обеими руками цеплялась за старый строй организации, за руководство в них самими рабочими и за принцип выборов в руководящие органы.

Жордания Н. Моя жизнь. С. 42-43.

№ 7

Тина Никогосова:

Была зима 1905 г. Я проводила работу среди рабочих главных железнодорожных мастерских. Рабочих очень интересовал вопрос о расколе партии и они просили меня устроить дискуссию, пригласив хорошо подготовленных представителей от большевиков и меньшевиков. Они сами же назвали кандидатуры: со стороны большевиков – товарища Кобу, а от меньшевиков – «Петре» (Ноя Рамишвили) и указали мне, через кого можно пригласить товарища Кобу. […]

Сходка была созвана в Нахаловке за домом Г. Морсакова. Собрались передовые рабочие: Закро Чодришвили, Еквтиме Сартанов, Г. Телия, Михо Бочоридзе и др. Пришел товарищ Сосо в сопровождении своего близкого товарища Миши Давиташвили. Со стороны меньшевиков с некоторым опозданием пришли Н. Жордания и Н. Рамишвили. С докладом выступил товарищ Коба. Он говорил тихо, спокойно. После него выступали Н. Рамишвили, Георгий Телия, М. Бочоридзе и др. Кажется, и Жордания выступал. Прения сильно обострились. На заданные вопросы отвечали и товарищ Коба, и Н.Рамишвили. Голоса разделились. Многие воздержались. Большинство получили меньшевики. И я голосовала за меньшевиков. Товарищ Коба посмотрел на меня со смехом и спросил, понимаю ли я, за кого голосую. Я немного обиделась, но ничего не ответила. Потом товарищ Коба рассказывал Бабе Бочоришвили, что я голосовала за меньшевиков.

Из воспоминаний Тины Никогосовой, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 93-94.

№ 8

Н. Жордания:

Через месяц наши организации были очищены от большевиков. Очередь наступила за провинцией. Меня послали в Батум, где я пробыл две недели, делая доклады о сущности разногласий, знакомил с идеями Ленина о роли рабочих под руководством интеллигенции, о господстве профессиональных революционеров. Рабочие, узнав взгляды Ленина, по представленным цитатам, отбрасывали большевизм и вместе с этим относились отрицательно к русскому меньшевизму, который не сочувствовал Ленину в мелочах, но в главном был тогда с ним согласен.

Так в результате этих дебатов образовался «грузинский меньшевизм» – рабочий и революционный. Органом нашего меньшевизма сделался нелегальный «Социал-демократ», где я поместил статьи вместе с Ноем Рамишвили по этому вопросу «Меньшевизм или большевизм» […]

Большевики были отвергнуты во всей Грузии, а в Баку наши эмиссары-рабочие находили опору только среди грузинских рабочих; русские рабочие колебались, переходя от одних к другим, и в конце концов образовались две организации.

Жордания Н. Моя жизнь. С. 42-43.

№ 9

Р. Арсенидзе:

Говорил он [Коба] без ораторского красноречия. Не замечалось в нем ни внутреннего огня, ни задушевности и искренности, ни теплоты душевной. Говорил он грубо, резко, и в этой грубости чувствовалась энергия, в этих словах ощущалась сила, настойчивость. Говорил он часто с сарказмом, с иронией, дубил как молотком грубыми остротами, часто выходившими за пределы допустимого.

Хочу остановиться на некоторых его выходках, которые поразили меня тогда своей необычностью, неожиданностью. Первое: врал он и обвинял во лжи противников без зазрения совести. Ни одной мысли или содержания из резолюции или постановления по спорным вопросам (о членстве в партии, о вооруженном восстании, о временном правительстве, о роли рабочего класса в выработке социалистической идеологии и т.д.) нельзя было провести, чтобы Коба немедленно же не опротестовал, не обвинил в передергивании или прямо во лжи или в желании обмануть честных слушателей и т. п. Чтобы его опровергнуть, приходилось запасаться оригиналами нелегальной прессы, которые не всегда было удобно носить с собой. Но он, не стесняясь, в новом собрании неизменно повторял не раз опровергнутые обвинения. Он не унимался до тех пор, пока сами слушатели, выслушав печатную резолюцию или постановление, не убеждались, что он намеренно и бесцеремонно утверждал неправду. Но ни смущения, ни малейших следов стыда не выражалось на лице Кобы. Только – досада и озлобленность, что «средство не достигло цели», что махинация раскрыта.

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине // Новый журнал. Т 72. Нью-Йорк, 1963. С. 220-221.

№ 10

Ротмистр Кублицкий (?):

По поводу происшедшего в Кавказском Союзе социал-демократической рабочей партии раскола, имею честь доложить […] что с самого начала бывшего летом 1904 года в городе Тифлисе съезда Союзный Комитет явился выразителем организационной тактики Ленина («Большинства») и, встретив отпор со стороны местных комитетов, не останавливался ни перед чем – раскассировывал таковые, назначал своих ставленников и проч. и таким образом возбудил против себя всех членов с.-д. организации. Газету «Искру» как выразительницу «меньшинства» Союзный Комитет выписывал чуть ли не в единственном экземпляре, да и тот тщательно скрывал, взамен распространяя ленинский орган «Вперед». Результатом такой деятельности и тактики явилось то, что бакинские рабочие первые откололись от «Союза», образовав собою в количественном отношении две трети организованных рабочих, а затем 17 минувшего января выступили из «Союза» и тифлисские, присоединяясь к «меньшинству». Вся техническая часть, как например: типографии и проч., ибо типография местного комитета после разрыва и ту же ночь была тайно перенесена в помещение союзной типографии, а также нелегальная библиотека, осталась в руках Союзного Комитета.

На собраниях передовых рабочих и представителей комитетов местного и Союзного рабочие твердо заявили свое желание стать во главе всего дела и все сосредоточить в своих руках. Началась борьба из-за власти. Комитет «меньшинства», выступивший из Союза, не имея типографии, долгое время не мог отвечать на прокламации СК и вновь сформировавшегося Комитета «большинства», но так как ответить было необходимо, ибо этого требовали и рабочие, а вызволить свою типографию из «Союза» скоро не предвиделось, то 7 февраля прибегли к помощи одной из частных типографий, в которой наскоро был сделан набор и выпущена прокламация «Всем тифлисским рабочим», сплошная корректурными ошибками[740], 2 экземпляра коей при сем представляется.

Рабочие, возмущенные захватом типографии Союзом, на собрании 12 февраля категорически потребовали от представителей последнего возвращения типографии и после бурных дебатов, чуть не закончившихся избиением членов Союзного Комитета, последние согласились возвратить только ручную машину, считая американку своей собственностью, каковую и передали недавно образовавшемуся комитету «большинства». Тифлисская с.-д. организация осталась неудовлетворенной, т. к. американка приобретена на ее средства и притом требует меньшего труда и времени для воспроизведения прокламаций.

В настоящее время буквально все рабочие объединились вокруг комитета «меньшинства» и настойчиво требуют или полной солидарности, или ликвидации комитетов «Союзного» и «большинства», Союзный же комитет с своей стороны требует для уничтожения раскола удаления трех членов из комитета «меньшинства». Организация «меньшинства», обладая достаточным количеством интеллигентных сил, уверена, что в скором времени она одержит верх и расколу будет положен предел.

Прокламации, выпускаемые Комитетом «большинства», уничтожаются рабочими и даже были случаи торжественного их сожжения (один экземпляр таковой представляется). На днях отпечатанный Союзным Комитетом номер журнала «Листок борьбы пролетариата» по распоряжению Комитета «меньшинства» между рабочими не распространяется.

Донесение исполняющего обязанности начальника Тифлисского ОО ротмистра [Кублицкого?] в Департамент полиции, 17 февраля 1905 г., № 393

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 98-99.

№ 11

Д. Сулиашвили:

После этого я все же продолжал ходить к моим портным[741], приносил им большевистские прокламации для распространения. […] Раз один из портных сказал мне: «Не носите больше листовок!» Когда я спросил о причине, он ответил: «Прокламации, которые вы приносите, не распространяют, а сжигают под влиянием меньшевистской демагогии».

Я сообщил об этом Иосифу Сталину. Мое удивление и негодование он встретил внешне спокойно, но видно было, что он крайне возмущен таким поступком рабочих. Он спокойно сказал мне: «Ну-ка, пойдем, покажи, где живут эти рабочие».

Я с радостью повел его к моим рабочим. Товарищ Сталин подозвал их. Они подошли. Посещение Сталиным озадачило их. Они были в недоумении. Иосиф Сталин заговорил сначала о самых простых вещах, побеседовал с ними по другим вопросам, затем постепенно расспросил их о прокламациях. Выяснил, что прокламации действительно сжигались. Рабочие не могли отрицать этого факта, так как имелся очевидец. Тогда Иосиф Сталин спокойно объяснил им, что значит сжигать нелегально выпущенные прокламации. Он сказал: «Прокламации пишутся и печатаются рабочими в ужасных нелегальных условиях, с большим риском для них. Им за это грозит ссылка и каторга, а в то время их же товарищ рабочий предает эти прокламации огню! Это может делать только жандармерия, и что за рабочий тот, который так поступает?» Сталин своим спокойным и логичным суждением, как раскаленным железом, все сильнее жег их сердца, беспощадно бичевал их поступок. Они же молча слушали, не смея возражать ему.

Из воспоминаний Д. Сулиашвили, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 175-176.

№ 12

Сталин:

К организованным рабочим г. Тифлиса

Товарищи! Два года тому назад по почину Тифлисского Комитета был созван I съезд представителей Тифлисского, Бакинского и Батумского комитетов. Решено было сплотить рабочих Кавказа в один социалдемократический КАВКАЗСКИЙ СОЮЗ и тем облегчить им тяжелую борьбу с царизмом и капитализмом. […] А состоявшийся к тому времени II съезд РСДРП авторитетным голосом подтвердил жизненность идей Кавказского Союза […] Но вдруг мы узнаем, что Тифлисский Комитет ВЫХОДИТ ИЗ СОСТАВА КАВКАЗСКОГО СОЮЗА (см. постановление Тифлисского Комитета от 17 января 1905 г.) Слышите ли, товарищи? Тифлисский Комитет попирает ту самую идею, которую одобрил II съезд нашей Партии! Он не хочет союза Тифлисских рабочих с Бакинскими, Батумскими, Гурийскими, Имеретинско-Мингрельскими рабочими! Тифлисский Комитет уверяет, что вместе с ним все организованные рабочие г. Тифлиса решили ПОРВАТЬ СВЯЗИ с Бакинскими, Батумскими и другими рабочими, выйти из Кавказского Союза и тем самым остаться вне партии. Так ли это, товарищи? […] Нет, товарищи, мы не можем поверить Тифлисскому Комитету! Напротив, мы убеждены, что тифлисские организованные рабочие даже не знают о выходе Тифлисского Комитета из Кавказск. Союза […] Мы убеждены, товарищи, что не вы, а ГРУППА ЛИЦ, входящих в состав Тифлисского Комитета, решилась на такой необдуманный шаг. Эта группа лиц тянет вас назад, к дроблению, она идет против ваших интересов – и мы призываем вас не идти за ней. […]

СОЮЗНЫЙ КОМИТЕТ

4 февраля 1905 года

Прокламация Союзного комитета, написанная Сталиным[742], 4 февраля 1905 г. Печатная, на русском и грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3496. Л. 1 (на рус. яз., Л. 2 – груз. вариант).

№ 13

Тифлисский комитет РСДРП:

Всем тифлисским рабочим!

Ко всем рабочим г. Тифлиса. Рабочие, товарищи! давно уже мы боремся с самоотвержением против самодержавия, против его насилия и гнета; в этой борьбе много товарищей пало, много энергичных борцов вырвано из наших зарядов[743]. И вот когда враг наш смертельно раненый, доживает последние дни, когда это облитое народной кровью чудовище – Правительство шатается и необходим только последний натиск, чтобы стереть его с лица земли, в это время в наших рядах появляются люди, которые своими действиями подрывают нашу работу, разрывают партию на части и тем самым ослабляют наши революционные силы. Союзный Комитет, произвольно устраняет местный комитет, тот комитет, который так долго боролся рука об руку с тифлисскими рабочими, и учреждает новый комитет, не считая нужным даже узнать мнение организованных рабочих. И это на другой день после последнего могучего выступления тифлисского пролетариата! Кто дал Союзному Комитету право так оскорблять, так унижать борющийся пролетариат, относиться так бесцеремонно к его комитету?

Союзный комитет заявляет, что устраняет Тифлисский комитет за его выход из союза. Да, мы вышли из Кавказского союза, но знаете почему, товарищи? Потому что Кавказский союз вышел из РСДРП под давлением СК. Кавказские комитеты порвали связь и с центральным органом, и с центральным комитетом, и советом партии и думают создать новую партию, считая, что только под их руководством возможно правильная работа.

Из листовки Тифлисского комитета РСДРП против Союзного комитета, 7 февраля 1905 г. Печатная, на русском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 624. Л. 160.

№ 14

Сталин:

Проект резолюции об отношении партии «Гнчак» к социал-демократам в Батуме, 1905.

Конференция, познакомившись с фактами преследования соц.-демократов фракцией ганчакистов[744] в Б-ме, выражает свой протест против столь гнусного и возмутительного отношения организации, считающей себя революционно-социалистической (к соц.-демократам), вместе с тем, к-ция надеется, что по поводу подобной гнусной выходки батумских ганчакистов партия «Ганчак» выскажет резкое осуждение, как и другие оппозиционные фракции, напр. Дрошак, считающие возможным поддерживать всякое революционное и оппозиционное течение.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2. Л. 1 (автограф. На русском яз.).

№ 15

А. П. Закомолдин:

Весной 1904 года[745] я встретился с товарищем Сталиным на заседании райкома партии Надзаладеви – района железнодорожных предприятий. Я был тогда членом райкома. Обсуждался финансовый отчет о расходовании средств из партийной кассы. Наш райком средства от партвзносов всегда передавал на финансирование мероприятий большевиков. На это заседание пришел Ной Жордания. С пеной у рта он возмущался якобы «самочинными» действиями райкома, отдающего деньги большевикам. Жордания требовал делить партийные взносы между большевиками и меньшевиками.

– Большевики используют деньги не по назначению, – истерически вопил он.

Полной противоположностью истерическому тону речи Жордания было спокойное и уверенное выступление Сталина.

– Горе вам будет, меньшевикам, – сказал он, – когда рабочие узнают, что вы их обманываете. Большевики использовали средства именно по назначению – на революционную работу, на издание литературы, которая указывает правильный путь рабочему классу. А если деньги попадут к меньшевикам, то они будут использованы на либеральную болтовню. Этого нельзя допускать.

Жордания еще раз пытался возражать, но чувствуя насмешливое отношение к нему членов райкома, рабочих-железнодорожников, быстро смылся.

Из воспоминаний А. П. Закомолдина, записано в 1947 г. в Тбилиси РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 58-59.

№ 16

Марфа Белиашвили:

В 1905 году, в один прекрасный день, кажется, весной (времени хорошо не помню) к нам пришли товарищ Сталин и С. Инцкирвели. Инцкирвели познакомил меня с Кобой. Затем Коба и С. Инцкирвели осмотрели наш дом.

Спустя несколько дней в 2 часа ночи кто-то постучался к нам в двери. Я сразу встала (мужа моего не было дома, он был в отъезде по заданию организации). Я спросила, кто стучит. «Свои пришли, откройте дверь», – был ответ. Я открыла дверь. Вошли С. Инцкирвели и с ним один товарищ, которые внесли окутанное одеялом и перевязанное веревкой типографское оборудование. Его спрятали под кроватью. Тетка моя встревожилась. «Должно быть, это – бомбы, которые могут взорваться и уничтожить нас!» – сказала она. Я успокоила ее.

На другой день пришел С. Инцкирвели и с помощью других товарищей перенес типографию в сарай, пристроенный к нашему дому. Сарай этот небольшого размера был расположен на удобном месте. Внутри были развешаны ковры, чтобы закрыть щели в стенах. Сарай имел один вход, который крепко запирался. В типографии работали С. Инцкирвели, Ф. Галадава, В. Бакрадзе. […] Прокламации и воззвания писал товарищ Сталин, затем они посылались для печатания в типографию.

Сталин приходил в типографию и руководил работой товарищей. Помню, раз Сталин со смехом сказал мне: «Если у тебя обнаружат в доме типографию, знаешь ли, что тебя ждет? Тебя сошлют на каторгу. Будь осторожна !»

Из воспоминаний Марфы Белиашвили. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 16-17.

№ 17

Г. Бердзенишвили:

На Тамаринской улице подыскалась новая квартира, весьма удобная для конспиративной работы […] Наша новая квартира состояла из двух комнат. Одна, с меньшей площадью, глухой стеной примыкала к хозяйской квартире. Средней дверью она соединялась с другой нашей более просторной комнатой. В первой комнате стояли один небольшой стол, два стула и две деревянные кушетки. В этой комнате работал и спал Сосо. Там же спал мой брат. В другой комнате стоял большой стол. Остальные члены семьи жили в этой комнате, там же столовались все.

Сосо быстро приучил нас к конспирации. Сосо не назначал ни времени ухода, ни времени возвращения, не сообщал, куда он уходит. Мы также никому не говорили, когда он уходит и когда бывает дома. Мы не спрашивали самого Сосо о его прошлой работе, он также ничего об этом не рассказывал. Не говорил нам об этом и наш брат. Мы даже не знали, что Сосо незадолго до этого совершил побег из ссылки. […] Лишь на третий год нашего знакомства я узнал, что Сосо был раньше в ссылке. […]

На этой квартире начал Сосо писать свой труд «Коротко о партийных разногласиях». Работает он, главным образом, днем. Маленький стол приставлен одной стороной к стене, а другой – к окну. Сосо сидит за этим столиком и пишет. Окно занавешено. Работа Сосо со двора незаметна. Порой он встает, ходит по комнате. В это время он думает. Правой рукой по-своему крутит себе усы. Манера крутить усы была у него столь своеобразна, что и сейчас ясно ее помню. В назначенное время, известное только Сосо, он выходит из комнаты и спешит куда-то по делу.

Из воспоминаний Г. Бердзенишвили. Перевод с грузинского РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 18-18а.

№ 18

Р. Арсенидзе:

Это было в 1905 г. (или может быть в начале 1906 г.) в Тбилиси. Шли отчаянные споры об участии во временном правительстве. Помню, в разгар такой дискуссии я поставил Сталину прямо в упор вопрос: «будучи в правительстве, вы силой обстоятельств будете принуждены иногда разгонять рабочих, бороться с ними, одним словом стать жандармами – и неужели это для вас приемлемо?» Он, не колеблясь, бросил мне в ответ: «Да, если нужно, мы будем жандармами революции». Сознаюсь, я обомлел. Было это так неожиданно, как гром с ясного неба!

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине //Новый журнал. Т 72. С. 222-223.

№ 19

Елизавета Голикова-Кнунянц:

Выписка из полученного агентурным путем письма с подписью «твоя», Берлин, от 3 марта 1905 года, к Анне Аваковне Шахнянц, в Москву, Столешников пер., д. Каржинской, кв. 20[746].

Дорогой Богданик. Сейчас уезжаю в Женеву. […]

А между тем меньшинство дезорганизует и подкапывается под комитеты. В Тифлисе комитет заявил о своем выходе из К[авказского] союза. Разумеется, союз распустил комитет и назначил новый. Тогда распущенный комитет выпустил прокламацию «Ко всем Тифлисским рабочим». В ней ругает союз, ругают большинство и просят рабочих поддержать Тифлисский к-т. Листок полон демагогических выходов, указывают на то, что союз не хочет голос рабочего, что союз объявил войну всему кавказскому пролетариату и т. д. И после этого еще осмеливаются говорить, что мы дезорганизуем, потому что хотим раскола. Да чем скорее мы отвяжемся от этой шайки демагогов, тем лучше для с.д. И по-моему, достойны презрения те большевики, которые, называя себя таковыми, говорят за меньшевиками и им на руку о мире в п-ии и других приятных вещах, давая тем временем меньшевикам возможность демагогствовать и развращать таким образом массу. Такие оппортунисты опаснее, чем сами меньшевики.

Выписка из полученного агентурным путем письма Е.В. Голиковой к мужу Б. Кнунянцу, 3 марта 1905 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 141. Л. 94-94 об.

№ 20

Е. Голикова-Кнунянц:

Вот уже несколько дней как я в Женеве. Здесь столько нахлынуло новостей, что не успеваешь разобраться. Оказывается, здесь все очень резко настроены, раскол считается уже совершившимся фактически, т. к. в очень многих городах существуют наряду с комитетами организации ЦК […]

В общем могу сказать, что здесь узнала много нового. Если бы я знала настроение публики раньше, то совсем иначе повела бы работы. А то приходилось попусту политиканствовать там, где надо было идти в открытую. Очень жалею, что не поехала сюда раньше. Рассказывают, что дела сейчас в России идут хорошо, даже «Вперед» аккуратно доставляется. А я только сейчас и знакомлюсь с этой газетой, выходит уже 11-й номер. Вот нравится мне эта газета. По-моему, имея такой орган, можно смело выкинуть хоть всю п-ю, так как все равно в короткое время мы ее опять приобретем […]

Выписка из полученного агентурным путем письма Е.В.Голиковой к мужу Б. Кнунянцу, 9 марта 1905 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 141. Л. 99-99 об.

№ 21

Ротмистр Кублицкий (?):

По сведениям агентуры, для выработки условий соглашения к восстановлению единства социал-демократической рабочей партии предположено в текущем месяце созвать съезды представителей комитетов «большинства» – Тифлисского, Батумского, Бакинского и Кутаисского в Тифлисе, а затем во всей России за границею.

Представители «меньшинства» против созыва III съезда и потому принимать участия в нем не будут.

Представители Тифлисского Комитета «большинства» в настоящее время деятельно подготовляются к предстоящему съезду, вследствие чего я сего числа обратился с просьбой к начальникам Бакинского и Кутаисского губернских жандармских управлений и заведывающему Охранным пунктом в гор. Батуме об усилении надзора за вокзалами и сообщении мне по телеграфу о всех выбывающих наблюдаемых.

Донесение исполняющего обязанности начальника Тифлисского ОО ротмистра [Кублицкого?] в Департамент полиции, 3 марта 1905 г., № 480

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 105.

№ 22

Ротмистр Кублицкий (?):

Раскол, происшедший в социал-демократической рабочей партии, вызвал борьбу между «большинством» и «меньшинством». Сторонники «большинства», усматривая причины слабости социал-демократии в отсутствии партийного единства и политической неспособности вождей партии, указывают как на единственно возможный и достойный выход из этой неурядицы – на партийный съезд, который должен быть созван немедленно для решения неотложных вопросов: 1) революционной тактики – о планомерной организации всеобщих политических стачек, о способах вооружения масс, о способах организации вооруженного восстания, о способах воздействия на армию, о границах революционных действий и проч.; 2) об отношениях к буржуазной оппозиции, т. е. при каких условиях и в каких пределах возможно координировать совместные действия в борьбе против самодержавия; 3) о соглашении и об объединении с национальными социалистическими партиями – Бундом, польской, литовской, латышской, украинской, финляндской, армянской и др. и 4) обсуждения вопросов собственно организационных: а) установление определенных границ партии путем замены нынешнего параграфа первого устава мартовского – ленинским, по которому членами партии являются только члены партийных организаций, б) установление реального единства партийной организации путем точного определения границ централизации и автономии отдельных организаций, уставного определения основ и взаимных отношений комитетов с перифериями, преобразования центров и проч.

Ввиду того, что Центральный Комитет энергично агитировал против съезда, […] комитеты «большинства» (Сев. комитет 6, Южн. 3 и Кавказ. 4) путем ряда конференций избрали организационное бюро 3-го съезда, причем предоставили ему право, когда будут исчерпаны все средства добиться, чтобы съезд был организован центрами, выступить в роли организационного комитета и устроить съезд. На все запросы «большинства» Центральный Комитет отвечал отказом созвать съезд или при помощи уклончивых ответов старался затянуть дело, и потому решено ныне же созвать съезд за границей. Предполагавшаяся в текущем месяце конференция комитетов Кавказского союза в гор. Тифлисе по сведениям агентуры отменена, а вместо этого члены Союзного комитета усиленно заняты подготовкой к партийному съезду отчетов, докладов и т. п.

В данное время Союзный Комитет имеет в своем распоряжении человек 15-20 приверженцев «большинства», которые после нескольких неудачных попыток завязать сношения с рабочими некоторых мелких заводов и фабрик гор. Тифлиса, вынуждены к бездействию, несмотря на то, что, по отзывам участников организации, занимающих нейтральное положение, в интеллектуальном отношении они стоят значительно выше членов комитета «меньшинства», фактически объединившего весь тифлисский пролетариат.

После провала в Баку Союзный Комитет командировал туда нескольких своих представителей.

Донесение исполняющего обязанности начальника Тифлисского ОО ротмистра [Кублицкого?] в Департамент полиции, 14 марта 1905 г., № 562

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 108-109.

№ 23

Сталин:

Видно ли в пролетариате стремление к революции, жгучее желание ниспровержения царского правительства? Думает ли он использовать всю свою мощь? Справимся с фактами. Стоило только раздаться сигналу из Петербурга, стоило подняться там революционному знамени, – чтобы весь российский пролетариат: русский, поляк, еврей, грузин, армянин, татарин, грек и т. д. – все как бы условившись, отозвались единодушным братским приветом на призывный клич петербургских рабочих и бросили смелый вызов самодержавию. «Нас не умилостивишь увеличением заработной платы, мы требуем демократической республики!» – говорили они. Что все это значит? А то, что пролетариат не умещается в современных политических пеленках, что он задыхается, со всей страстностью стремится он к революции, что кличь «смерть или свобода!» несется из глубины его души. […]

Насколько мы были подготовлены к встрече революции, удалось ли нам стать на прямой путь осуществления наших революционных стремлений? – вот в чем вопрос. Обратимся опять к фактам. Когда петербургские товарищи проливали кровь и гибли на баррикадах – мы молча продолжали свою будничную работу; а когда после значительного промежутка, мы нарушили наше молчание и захотели своим сочувствием поддержать петербургских товарищей, те уже лежали в холодных могилах, мы не в одно время пошли на врага, революция застала нас разбитыми на мелкие отряды – именно поэтому и удалось правительству сохранить в себе присутствие духа, безнаказанно пролить моря народной крови. Будь мы организованы в прочный союз, имей мы во главе твердую единую партию и сделай мы единовременный и повсеместный натиск на врага, дело обстояло бы совсем иначе. […]

Да, товарищи, ПРОЛЕТАРИАТУ НУЖНА КРЕПКАЯ, ИСТИННО РУКОВОДЯЩАЯ ПАРТИЯ, – вот что еще выяснилось из последней трехмесячной борьбы.

Из прокламации Союзного комитета, написанной И.Джугашви-ли[747], 26 марта 1905 г. Печатная, на русском и грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3500. Л. 1-2.

№ 24

Сталин:

Коротко о партийных разногласиях

Слишком уж назойливы наши «меньшевики»! Я говорю о тифлисских «меньшевиках». Прослышали они, что в партии имеются разногласия, и заладили: хочешь – не хочешь, мы всегда и везде будем говорить о разногласиях, хочешь – не хочешь, мы направо и налево будем ругать «большевиков»! Вот и ругаются вовсю, словно одержимые. На всех перекрестках, среди ли своих или чужих, словом, где попало, вопят одно и то же: остерегайтесь «большинства», они – чужие, неверные! Не довольствуясь «обычным» поприщем, они пренесли «дело» в легальную литературу и тем лишний раз показали миру свою, назойливость.

В чем же провинилось «большинство»? Почему так «серчает» наше «меньшинство»? […]

Что такое научный социализм без рабочего движения? — Компас, который, будучи оставлен без применения, может лишь заржаветь, и тогда пришлось бы его выбросить за борт.

Что такое рабочее движение без социализма? — Корабль без компаса, который и так пристанет к другому берегу, но, будь у него компас, он достиг бы берега гораздо скорее и встретил бы меньше опасностей.

Соедините то и другое вместе, и вы получите прекрасный корабль, который прямо понесется к другому берегу и невредимым достигнет пристани.

Соедините рабочее движение с социализмом, и вы получите социал-демократическое движение, которое прямым путем устремится к «обетованной земле». […]

Так говорит Ленин. […]

Что же случилось за те несколько месяцев, которые прошли между вторым съездом и появлением статьи Плеханова?

Дело вот в чем. Из шести редакторов второй съезд избрал редакторами «Искры» только трех: Плеханова, Ленина и Мартова. Что касается Аксельрода, Старовера и Засулич – съезд поставил их на другие посты. Съезд, разумеется, имел на это право, и каждый обязан был подчиниться ему: съезд – это выразитель воли партии, высший орган партии, и кто идет против его решений, тот попирает волю партии.

Но эти упрямые редакторы не подчинились воле партии, партийной дисциплине (партийная дисциплина это та же воля партии). Оказывается, партийная дисциплина выдумана для таких, как мы, простых работников! Они разгневались на съезд за то, что их не выбрали редакторами, отошли в сторону, увлекли за собой Мартова и составили оппозицию. Они объявили партии бойкот […]

Легко себе представить, каким должно быть охвостье таких вождей – тифлисское, так сказать, «меньшинство». Беда еще в том, что хвост порою не слушается головы и перестает повиноваться. Вот, например, в то время, как вожди «меньшинства» считают возможным примирение и призывают партийных работников к согласию, тифлисское «меньшинство» и его «Социал-Демократ» продолжают неистовствовать: между «большинством» и «меньшинством», заявляют они, «борьба не на жизнь, а на смерть», и мы должны истребить друг друга! Кто в лес, кто по дрова.

«Меньшинство» жалуется на то, что мы их называем оппортунистами (беспринципными). Но как иначе назвать это, как не оппортунизмом, если они отрекаются от своих же слов, если они мечутся из стороны в сторону, если они вечно шатаются и колеблются? Возможно ли, чтобы настоящий социал-демократ то и дело менял свои убеждения? Ведь так часто не меняют и носовых платков.

Из брошюры И. В. Джугашвили «Коротко о партийных разногласиях», конец апреля 1905 г. Напечатана в Авлабарской типографии в мае-июне 1905 г. на грузинском, русском и армянском языках[748]Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 89-127.

№ 25

Сталин:

Тифлисскому Комитету «меньшинства».

Мы получили письмо от Вас с предложением высказаться о способе выделения «части имущества Кавказского Союза, приходящейся на долю Тифлисского, Батумского и Гурийского Комитетов». Благодаря тому, что часть партии, отказавшись от участия в 3 Съезде, откололась от нее, и тем создала целый ряд подобных предлагаемых Вами спорных вопросов об имуществе (как напр. присвоение уполномоченным ЦК Дейчем вместе с ограниченным меньшинством Женевской Партийной Типографии и Экспедиции), мы считаем необходимым обратиться в ЦК Партии с вопросом, не заключено ли какое-нибудь специальное соглашение по этому поводу с «Организ. Комиссией», выбранной конференцией «меньшевиков», если нет, то как нам поступить с партийным имуществом, оставшимся в руках Союзного Комитета, т. е. с имуществом ЦК, находящимся у нас, с имуществом самого Кавказского Союза и с его долгами. По получении ответа от ЦК мы Вас уведомим о нашем решении. Союз. Комит.

Письмо Тифлисскому комитету меньшевиков о разделе партийного имущества, 1905 г. На русском языке

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 18. Л. 1 (автограф, черновик).

№ 26

Сталин:

От Вано. Тифлис.

8/V. Я опоздал с письмом, товарищ. Не было ни времени, ни охоты писать. Пришлось все время разъезжать по Кавказу, выступать на дискуссии, ободрять товарищей и т. д. Поход был повсеместный со стороны меньшевиков, и надо было дать отпор. Людей у нас почти не было (и теперь очень мало, в 2-3 раза меньше, чем у меньш.) и приходилось работать за троих, теперь я немного свободен и спешу поделиться впечатлениями – лучше поздно, чем никогда.

Положение дел у нас таково. Тифлис почти целиком в руках меньшев. Половины Баку и Батума тоже у меньшевиков. Другая половина Баку, часть Тифлиса, весь Елисаветполъ, весь Кутаисский район с Чиатурами (марганцепромыш. район 9-10000 рабочих) и половина Батума у большинства. Гурия в руках примиренцев, которые решили перейти к меньшевикам. Курс меньшевиков все еще подымается. Хотя зоркий глаз подметит и обратную тенденцию, все более обнаруживающуюся в Тифлисе и Батуме.

Объясняю все это вот как. Начнем с Тифлиса. Дело в том, что у Союзн. Комитета, представляющего из себя единственный сколько-нибудь удовлетворительный оплот большинства на Кавказе, не было прямых связей с рабочими на местах, – он вообще сносился с ними через посредство комитетов. Тиф. К. колебался (принципиально) и лишь по инерции шел за Союзн. Комитетом. Последний не принимал мер для укрепления первого (за что мы его основательно выругали). По толчку, данному Глебовым, а потом (особенно) Михаильдисом («Кавказский ешак» – тож) и двумя заграничными бабами, агентами Мартова, в один прекрасный день ТК объявляет себя меньшевиком и открывает агитацию против большинства. Связи и средства у ТК, за ним и инерция руководительства. У Союзн. К-та только позиция. У ТК организационный базис. У Союзн. К-та только отдаленное знакомство с единицами из рабочих. […]

Тифлис заражающе повлиял на Батум. Некоторые старые (революционно старые, а не физиологически) рабочие, воспитавшиеся на «экономизме», сплотились вокруг демагогов-агентов Михаильдиса и объявили бойкот комитету. Они не без армии и имеют возможность дезорганизующе влиять на работу (и влияют, конечно). Комитет в большинстве своих членов – большевистский, он решил послать делегата на съезд большевиков (значит, еще в начале марта), но «передовые рабочие» во главе с демагогами-агентами Михаильдиса осадили к-т с требованием: сначала доказать «всему пролетариату» необходимость съезда вообще и потом послать делегата. Во избежание организационной анархии комитет решил «подождать», он отступил. Конечно можно было бы принять энергичные меры и помешать партийным хулиганам, но ведь энергичные меры принимаются людьми энергичными и принципиально-выдержанными, а таких людей, как я говорил выше, не было на местах, или почти не было. Можно и нужно было бы им помочь, но литературная работа отнимает всякую возможность сколько-нибудь серьезной поддержки: поддержать значит – засесть, по крайней мере, на месяц на «поле битвы» и повести самую энергичную, неустанную пропаганду и агитацию, т. е. оставить все другое. А между тем, надо дать литературный отпор литературной агитации «меньшевиков» против большинства. […] Хочется разорваться на части, но не удается. Момент самый интересный, а меж тем людей нет. Будь у нас литераторы, 2 товарища могли бы освободиться от литературной работы, засесть на местах, и дело, я думаю, приняло бы другой оборот. Тем более, что у меньшевиков нет хороших организаторов (они вообще – не организаторы, — в лучшем случае – узкие «практики» бундовского типа без обобщающей мысли, без сильной воли, это – пошлые сантименталы допартийного периода, периода рабочелюбства, это чистые ископаемые кустарнического периода, от них так и несет гнилью ископаемых.), нет глубоких пропагандистов (все они люди с обрывками знаний типа вульгарных «марксистов»), нет, или почти нет хороших агитаторов (большинство из них «хорошие» рабочелюбцы, которые скоро надоедают рабочим).

Но есть у них «прекрасные» демагоги, партийные хулиганы, старающиеся разрушить все хорошее, все чистое. Кроме того, у них очень много людей. А все это имеет значение в момент сильного пробуждения стихийности масс (революцион. момент): ведь они апеллируют к стихийности.

Я Вам ничего не сказал о Баку, так как многое из его жизни Вам уже известно, кажется. Скажу вообще, что Баку может уплыть от Бакинского ко-тета. И вот почему. В главном районе, в Балаханах, уже существует группа «меньшевиков», играющая там доминирующую роль […]

Непременно нужны для Баку 2-3 хороших организатора, 3-4 агитатора и столько же пропагандистов. Союзный К-т послал, кого можно было послать, но это – капля в море. […]

Ждем людей, №№ «Вперед». Вано.

Письмо И.Джугашвили в большевистский заграничный центр, за подписью «Вано», 8 мая 1905 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 938. Л. 1-4 (автограф).

Опубликовано: Переписка В.И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с местными партийными организациями. 19051907. Т. 2. Кн. 1. М., 1982. С. 294.

№ 27

Д. Сулиашвили:

Через месяц я по решению Кавказского союзного комитета отправился на работу в Хашури. Весной началось мощное аграрное движение. Необходимо было руководить в деревне крестьянским движением. […] Вскоре рабочие Хашури решили примкнуть к меньшевикам на том основании, что рабочие железнодорожных мастерских в Тифлисе за меньшевиков.

В то лето я жил в Сураме. Товарищ Сталин вызвал меня к себе в Тифлис. Я посетил его ночью. Он взглянул на меня с иронией и в полушутливом тоне сказал: «Кончилась, что ли, твоя революционная деятельность. Что ты делал в Сураме?» – «Что мне было делать, когда меньшевики прибрали почти все к рукам?» – «Так, по-твоему, мы должны сложить оружие, скрестить руки на груди и оставить меньшевикам мяч и поле? Какой же из тебя большевик? Разве их победа является окончательной? Нет, так не годится! Вот в Гяндже (Елизаветополь) имеется маленькая группа большевиков, а руководителя у них нет. Поедешь?»

На другой день я сидел в поезде, идущем в Гянджу. […] В Гяндже я оставался недолго. Я приехал в Тифлис на два дня и собирался  , но в это время на железной дороге началась всеобщая забастовка, и я не смог выехать обратно. Когда я встретил Иосифа Сталина, он был сильно огорчен оставлением мною Гянджи. Не помогали мои объяснения. Он упрекнул меня в безалаберно-халатном отношении к делу.

Из воспоминаний Д. Сулиашвили, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 176-178.

№ 28

П. Сакварелидзе:

Должны вспомнить также замечательную дискуссию в сел. Кухи (Хонского района), в присутствии нескольких тысяч человек, которая длилась в течение девяти часов (с вечера до утра). От меньшевиков выступал тогда известный мохевец (Д. Хартишвили), а от большевиков Сталин. Мохевец путал, искажал причины партийных несогласий, выводил Ленина буржуазным мыслителем и т. д. Для обоснования своих положений он наизусть «цитировал» статью «Что делать» Ленина, которую он, видно было, даже и не читал. И когда Сталин вовремя протянул ему недавно полученную подлинную «Что делать?»: «Ну, покажите, где Ленин говорит в своем «Что делать?» то, что вы приписываете ему», – мохевец сначала растерялся, а потом ухватился за демагогию: интеллигенты мешают мне и т. д. Сталину не стоило большого труда разоблачить шаткость позиций противника и оппортунизм меньшевиков.

Из воспоминаний Сакварелидзе П.Д., перевод с грузинского. Опубликовано в грузинской газете «Коммунист», 18 мая 1935 г. Рукопись перевода

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 310-311.

№ 29

П. Сакварелидзе:

Сталин укреплял позиции в Кутаисе, где существовал Имеретино-Мингрельский комитет РСДРП партии, в Чиатурах, в Тквибули, в Хони, в других местечках, городах и селах Имеретии, в Гурии. Ему систематически приходилось выступать в Имеретии во всех почти более или менее значительных городах, местечках и селах.

Часто устраивались конференции большевиков при прямом или косвенном участии или руководстве Сталина. Такая конференция была проведена в Хони (на квартире доктора П. Кикалейшвили), в Кутаисе, в сел. Дзимистаро (на расстоянии одной версты от Кутаиса), в имении И.Чкония, в Чиатурах и т.д. Большое значение имела конференция в Дзимистаро (под председательством М. Цхакая), на которой присутствовало до 200 делегатов. Конференция беспрерывно работала день и ночь. Она рассмотрела все программные, организационные и тактические вопросы на основе решений III съезда, избрала руководящие органы, распределила силы в масштабе Закавказья и т. д.

Из воспоминаний Сакварелидзе П.Д., перевод с грузинского. Опубликовано в грузинской газете «Коммунист», 18 мая 1935 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 307-308 (рукопись перевода).

№ 30

В. Бибинейшвили (Барон):

Фракционные дискуссии были в разгаре. Тов. Коба (Сталин) и Саша [Цулукидзе] были нашей тяжелой артиллерией. Меньшевики мобилизовали силы и под руководством Н. Хомерики перешли в Чиатурах в наступление. Саша немедленно отправился туда. Дискуссия продолжалась днем и ночью в течение нескольких суток. Саша, болезнь легких которого зашла уже довольно далеко, возвратился в Кутаис больным и разбитым. Не успел он оправиться, как из Хони получилось письмо о том, что там тоже назначены собрания, на которых ожидаются горячие дебаты, и потому особенно желательно присутствие Саши. Это было его последним выступлением. После хонских дискуссий он окончательно слег в постель и больше не вставал. Трудящиеся Грузии устроили ему небывалые похороны.

Барон (Бибинейшвили). За четверть века: Революционная борьба в Грузии /предисл. П. Н. Лепешинского. М.; Л.: Молодая гвардия, 1931. С. 88-89.

№ 31

В. А. Старосельский:

В июне, на похоронах социал-демократа князя Александра Цулукидзе кутаисская полиция отсутствовала. Речи произносились беспрепятственно и огромная толпа народа (20-30 тысяч человек) демонстративно прошла по городу без всяких инцидентов. В числе многочисленных венков от обществ и революционных организаций, возложенных на гроб умершего, был венок от социал-демократической группы солдат Куринского и Потийского полков. До этого войска в губернии ничем не проявляли начавшегося в их среде брожения.

Старосельский В. А. Крестьянское движение в Кутаисской губернии // Былое. 1906. № 9. С. 241.

№ 32

П. Сакварелидзе:

Необходимо упомянуть про похороны Саши Цулукидзе, перенесение его останков из Кутаиса в Хони. Это была грандиознейшая массовая демонстрация, в которой приняло участие до двадцати тысяч человек и которая шла на протяжении 25 верст. Несмотря на дождь, по дороге эту революционную процессию встречали жители разных сел и присоединялись к ней.

Тут, в сел. Губи, Сталин произнес перед многочисленной делегацией сильную речь […]

В это время фракционная борьба между меньшевиками и большевиками достигала высшей точки. Споры-прения разгорались на каждом шагу, дома, на улице, при всяких обстоятельствах, и в горе, и в радости.

В день похорон С. Цулукидзе всю дорогу не прекращались споры, дискуссии. После похорон в разных местах были устроены большие дискуссии: сначала в доме Какалейшвили (председательствовал Ф. Махарадзе), затем у К. Кацарава и др. От меньшевиков выступали: Ис. Рамишвили, Р. Арсенидзе, Гр. Лордкипанидзе, В. Шавдия, К. Сулаквелидзе и др., от большевиков – Сталин, Ф.Махарадзе, М. Цхакая, Шалва Элиава, А. Бебурашвили и др.

Из воспоминаний Сакварелидзе П.Д., перевод с грузинского. Опубликовано в грузинской газете «Коммунист», 18 мая 1935 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 308-309 (рукопись перевода).

№ 33

Сталин:

Уже недалеко то время, когда грянет и всеобщее восстание и будет «сметен с лица земли» ненавистный трон ненавистного царя. Царское правительство будет низвергнуто. На его развалинах будет создано правительство революции – временное революционное правительство, которое обезоружит темные силы, вооружит народ и немедленно приступит к созыву Учредительного собрания. […]

Что должно сделать временное правительство?

Оно должно разоружить темные силы, обуздать врагов революции, чтобы они не могли вновь восстановить царское самодержавие. Оно должно вооружить народ и способствовать доведению революции до конца. Оно должно осуществить свободу слова, печати, собраний и т. п. Оно должно уничтожить косвенные налоги и ввести прогрессивный налог на прибыли и наследство. Оно должно организовать крестьянские комитеты, которые урегулируют земельные дела в деревне. Оно же должно отделить церковь от государства и школу от церкви.

Кроме этих общих требований, временное правительство должно осуществить и классовые требования рабочих: свободу стачек и союзов, 8-часовой рабочий день, государственное страхование рабочих, гигиенические условия труда, учреждение «бирж труда» и т. д.

Одним словом, временное правительство должно полностью осуществить нашу программу-минимум и немедленно приступить к созыву всенародного Учредительного собрания, которое «навсегда» узаконит изменения, происшедшие в общественной жизни. […]

«Меньшинство» против участия во временном правительстве, порождаемом интересами революции, – это-де противоречит принципам. Но оно за участие в Государственной думе, которая порождена интересами самодержавия, – это, оказывается, не противоречит принципам!

Из статьи И. Джугашвили «Временное революционное правительство и социал-демократия». Напечатана без подписи 15 августа 1905 г. в газете «Пролетариатис Брдзола», № 11. Перевод с грузинского

Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 138-148.

№ 34

В. Бибинейшвили (Барон):

Приблизительно в конце августа 1905 г. состоялась конференция партийных организаций Кутаисской губернии. […]

На конференцию явились представители гурийской, мингрельской, рачалечхумской, кутаисской и других организаций. На ней присутствовали, кроме меня, тт. Буду Мдивани, Д. Лордкипанидзе, Зебеде Трапиадзе, С. Кавтарадзе, Ростом Долидзе, Г. Кучаидзе, рабочий Юлон Келбакиани, Л. Масхарашвили, Митро Мамаладзе, Анета Суликвелидзе. Железный (Бакрадзе), Коля Карцивадзе, Исм. Иовидзе и другие. […]

На конференции было решено: ни одной копейки, ни одного солдата правительству; подготовление к вооруженному восстанию.

На одно из ночных заседаний приехал тов. Коба (Сталин). Он сделал доклад о текущем моменте и в ту же ночь выехал в Кутаис.

Возглавлял конференцию и руководил прениями тов. Миха Цхакая.

Барон (Бибинейшвили). За четверть века: Революционная борьба в Грузии. С. 82.

№ 35

Сталин:

Льется кровь, готовьтесь к восстанию![749]

Льется кровь пролетариев. Мы мирно собрались в городской «Управе», а слуги царского правительства зверски стреляли в нас. Мы мирно обсуждали свои нужды, а звери-казаки охотились над нами, избивали и топтали наших братьев.

Свист пуль, плач женщин, проклятья умирающих, стоны раненых и хохот – злой хохот врагов-победителей, – все это ураганом пронеслось над нами.

Проклятье и смерть царскому правительству!

Но пусть не думает оно сломить нашу революционную гордость! Кровь наших товарищей вселяет в нас смелость, тени наших братьев взывают к нам о мщении! Не нам пятиться назад, не нам отступать перед врагами! Кровью за кровь и смертью за смерть – вот чем мы должны ответить! К оружью, мщенью, да здравствует восстание! – вот наши лозунги, товарищи-рабочие!

Нам нечего ждать от самодержавия, кроме пуль и нагаек! Нам нечего ждать от Государственной Думы, кроме укрепления царского трона! Да здравствует мщенье, да здравствует восстание! […]

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ОРГАНИЗОВАННОЕ ВОССТАНИЕ!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОЦИАЛИЗМ!

Прокламация Тифлисского комитета, написанная И.Джугашвили[750], 29 августа 1905 г. Печатная, на русском и грузинском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3505. Л. 1.

№ 36

В. Бибинейшвили (Барон):

Террористическая деятельность на Кавказе в период первой революции приняла гигантские размеры. В 1904-5 гг. в разных уголках Кавказа почти ежедневно происходили нападения и убийства на политической почве представителей старого режима. Ненависть к ним охватила массы. […] Многие из террористических актов носили стихийный характер, являясь как бы народным самосудом; но не мало было среди них и актов, организованных и санкционированных революционными партиями.

Провокаторы, шпионы и особо ретивые представители жандармерии ежеминутно ставили под удар существование нелегальных организаций. В условиях быта небольших сравнительно городов, без пролетариата, какими являлись Кутаис и Батум, не говоря уже о более мелких центрах, в мещанской, мелкопоместной или деревенской обстановке, где всех знают и за каждым вольно или невольно следят, – присутствие шпиков, провокаторов и жандармов могло повести к уничтожению всех революционных сил до корня. […] Вот почему социал-демократия Грузии, отрицая террор как систему политической борьбы, нередко применяла его как оборонительное средство.

По докладу наместника Кавказа, за два года с января 1904 г. по январь 1906 г. было произведено свыше шестидесяти террористических актов, причем убитых оказалось около сорока человек, а раненых до тридцати.

Администрация была совершенно парализована. Каждый полицейский, каждый чиновник думал только о собственном спасении. Даже самый бесстрашный из них, пристав Л. Махарадзе, прискакал из Рачи-Лечхума, где он подвизался в начале движения, и повел с комитетом переговоры о перемирии, при посредстве К.Датешидзе. Он заявил комитету, что готов исполнять его поручения, если только комитет амнистирует его. Комитет имел суждение по поводу приставской челобитной и передал челобитчику Л. Махарадзе следующее: члены организации не тронут его, если он сообщит: 1) какие сведения имеются у полиции о наших товарищах, 2) если он будет давать систематические сведения о действиях правительства, 3) если предаст в распоряжение комитета список шпионов.

Пристав как будто согласился на предъявленные ему требования и прислал несколько анонимных доносов. В одном из них он указывал, что убийство Джинория было совершено исключенным из гимназии Сережей Кавтарадзе и служащим банка «Бароном».

Этим и закончились наши с Махарадзе краткие псевдосоюзнические взаимоотношения. Он остался нашим злейшим врагом. Помню, однажды прибежал ко мне товарищ террорист, проведший целую неделю в погоне за Махарадзе, и заявил:

– Пристав Махарадзе с дочерью гуляет по бульвару. Если вы не разрешите мне убить его сейчас, я не уверен, что скоро представится такой удобный случай.

От имени комитета я категорически воспретил ему стрелять в Махарадзе в обстановке, когда могла пострадать его дочь и посторонние люди. В годы реакции сам Махарадзе, конечно, не щадил никого, громя ни в чем неповинных жителей Шарапанского уезда, не оставлял он в покое даже детей и женщин.

Барон (Бибинейшвили). За четверть века: Революционная борьба в Грузии. С. 85-87.

№ 37

Д. Сулиашвили:

В дискуссии у Сталина были совершенно другие методы и приемы, чем у меньшевистских ораторов. Ораторы от меньшевиков со взвинченными нервами, с растрепанными волосами, бросались демагогическими словечками, кричали, грозились, порой и ругались. Когда же на трибуну поднимался Иосиф Сталин, он не обнаруживал ни малейшего волнения, не кричал, не горячился, а спокойно начинал свою речь, чеканно формулируя и логически развивая свои мысли. Говорил на доступном для всех языке, не повышал тона. Но слова его были метки и разили врага. […] Слова его падали как щепки от срубаемого дерева, ложились друг на друга и врезались в сознание, давя его сперва своей тяжестью, затем постепенно каждое положение оратора становилось как бы легче и понятнее, а ирония, остроты по адресу противника, которыми была пересыпана речь, подобно приправе, еще больше облегчали усвоение его мыслей. Товарищ Сталин не любил говорить долго, он не утомлял слушателей многословием, и когда кончал свою речь, все чувствовали его силу.

Из воспоминаний Давида Сулиашвили, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 178.

№ 38

Сталин:

Примечание. Недавно тифлисским меньшевистским «комитетом» был издан подписной лист с предложением – не жертвовать «ни одной копейки» в боевую кассу большевистского комитета, действующего под фирмой: «Кавказский Союз Российск. Соц.-Дем Рабочей Партии». Мотивом такого предложения выставлялся «факт» несуществования Кавк. Союза, «упраздненного» второй меньшевистской конференцией.

Оставляя без внимания скромное «Предложение» меньшевистского «комитета», мы хотели бы в двух словах коснуться «мотивов» этого «предложения». Все эти уверения в «несуществовании» Кавк. Союза РСДРП, «упразднении» его меньшевистской конференцией и т.д. и т.п. находят свое объяснение в следующих фактах. Партия наша (Рос. Соц. Д.Р.П.) вообще и, в частности, кавказск. соц.-дем. организации разделены на две части: большинство и меньшинство. Большинство, верное заветам нашей Партии, организовано централистически с единым центром во главе и с единой определенной тактикой. Меньшинство же представляет разрозненные группы без определенных организационных устоев и единой, устойчивой тактики (даже по такому важному вопросу, как участие в Госуд. Думе, среди меньшевиков царит разноголосица – одни из них высказываются за участие, другие против участия). Представители-то этого оставшегося вне партии меньшинства на Кавказе, т. е. частъ кавказск. социалдем. организации, собрались на конференцию и решили, что другой части кавказск. организации, организационно связанной с Росс. Партией, – «не существует». Между тем, во всех городах Кавказа от Баку до Батума наряду с меньшевистскими организациями существуют большевистские, наряду с неутвержденным партией Бюро, «объединяющим» меньшевистск. орган. на Кавказе и издающем «Социаль-демократ» (на груз. яз.), существует утвержденный партией Союзный Комитет, объединяющий большевист. организ. Кавказа и издающий «Борьбу пролетариата» (на 3-х язык.). Таковы факты.* Нам остается лишь удивляться хлестаковской самоуверенности меньшевистского «Комитета», отрицающего факты и строящего на этом отрицании свое бесподобное «предложение». О моральной ценности его «предложения» предоставляем судить читателям.

Тифлисский Комитет

*И если меньш. «К-т», отрицая факты, умудряется строить на этом отрицании свое бесподобное «предложение», – то надо думать, что в своих авантюристск. похождениях он превзошел Хлестакова.

Джугашвили И. В. «Примечание» к статье против меньшевиков, август-октябрь 1905 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 16. Л. 1-2 (автограф, черновик[751]).

№ 39

Е. Голикова-Кнунянц:

Выписка из полученного агентурным путем письма, без подписи, Тифлис, от 13 сентября 1905 г., Александру Николаевичу Меликянц, в С. Петербурге, Захарьевская 3, кв. 39 (на внутреннем конверте: Б-ну)

Джаник. Нахожу, что нужно в интересах соц. д-и и тех рабочих, которых мы привлекаем к себе чистотой принципа, разоблачать и дискредитировать большевиков. Долой всех большевиков, если они такие, как здешние, я буду на всех перекрестках обличать их. Комитеты у меньшевиков процветают, а наши возбуждают смех. Из России тоже сообщают, что у большевиков ничего нет. На днях приехал сюда с. р. и говорит, что в Нижнем К-т большевиков состоит из заседателей, когда как меньшевики очень сильны и перетягивают понемногу к себе всех. Мы даем 8 голосов дутой организации, которая состоит из 4 человек и никого за собой не имеет, только для того, чтобы создать законный съезд. Какой raison d’etre существ. С.К., когда он представляет из себя лишь литературную комиссию. Смешно говорить о «законной» борьбе там, где еще нет согласия по вопросу, что такое «закон». Моя законная борьба привела к тому, что меня чуть не вытурили из К-та за «беспокойность», а чтобы нейтрализовать пр.-ов, создали дутую пропагандистскую коллегию. Между тем до сих пор не могут поставить техники[752], несмотря на то, что я им достала 125 руб. К-т дал нашей группе название Лизистов. Сейчас у нас около 8 кружков (а у К-та за 5 месяцев 13-15), недавно должна была состояться массовка в 80 чел., но после 29 везде казаки, так что публика разошлась. Официально мы еще не выступили, но если ЦК скоро не приедет, то выступим. Сосо мне говорил, что С.К. постановил, что Т.К. вошел с нами в соглашение и кооптировал, кого мы требуем, но Т.К. не хочет. Начинающая пропагандистка из нашего кружка Шах Назарова убита.

Выписка из полученного агентурным путем письма Е.В.Голиковой к мужу Б. Кнунянцу, 13 сентября 1905 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 141. Л. 105.

№ 40

Г. Майсурадзе:

Навсегда запечатлелось в моей памяти выступление товарища Сталина на митинге в день объявления царского манифеста от 17 октября 1905 года. […] Несколько десятков тысяч человек вышло в эти дни на улицы Тифлиса с красными знаменами и пением революционных песен. Большой отряд демонстрантов направился в рабочий район, где жили железнодорожники – Нахаловка (Надзаладеви). Здесь, на большом заросшем травой пустыре, состоялся громадный митинг, на котором присутствовало 4-5 тысяч человек.

На митинге выступили меньшевики – Ной Жордания, Ной Рамишвили и другие. Они говорили о том, что с царским самодержавием уже покончено, поздравляли народ с победой революции, которая достигнута мирным путем, без применения оружия, ненужного рабочему классу.

В это время я заметил в толпе закутанного в башлык молодого человека, который пробирался к столу, служившему трибуной. По походке и длинному пальто я узнал Сосо.

– Ну, ребята, – сказал я окружавшим меня товарищам, – видите молодого в башлыке около трибуны? Вот послушайте, как он будет крыть Жордания и Рамишвили…

На меня недоверчиво покосились – кто же это мол такой, кто решится выступить против таких известных ораторов.

И вот, взял слово товарищ Сталин. Он говорил о том, что царский манифест – это уловка, придуманная для того, чтобы успокоить народ, а затем, собравшись с силами, ударить по революции. В своей резкой и обличительной речи товарищ Сталин сказал, что революция не может победить без оружия и тот не революционер, который говорит: долой оружие.

Для победы нужны три вещи: вооружение, вооружение, еще и еще раз вооружение.

Многотысячный митинг с большим вниманием слушал речь неизвестного широкой публике оратора.

– Кто он? – спрашивали вокруг. Но его знали лишь передовые, самые активные, большевистски настроенные рабочие тифлисских предприятий.

Из воспоминаний Майсурадзе Георгия Захаровича, машиниста Тбилисского депо, записано в 1947 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 81-84.

№ 41

Сталин:

Как бы ни кончилась настоящая стачка, одно должно быть ясно и несомненно для всех: мы находимся накануне всероссийского всенародного восстания – и час этого восстания близок. Небывалая, беспримерная по своей грандиозности не только в истории России, но и всего мира, всеобщая политическая стачка, разыгравшаяся теперь, может, пожалуй, закончиться сегодня, не вылившись во всенародное восстание, но это лишь с тем, чтобы завтра снова и с большей силой потрясти страну и вылиться в то грандиозное вооруженное восстание, которое должно разрешить вековую тяжбу русского народа с царским самодержавием и размозжить голову этому гнусному чудовищу.

Из прокламации «Граждане!», написанной И. Джугашвили и напечатанной за подписью Тифлисского комитета в октябре 1905 г. в типографии Тифлисского комитета

Сталин И. В. Сочинения. Т 1. С. 185-186.

№ 42

Сталин:

Великая русская революция началась! Мы пережили уже первый грозный акт этой революции, завершившийся формально манифестом 17 октября. […] Но это только лишь первый акт. Это только начало конца. Мы находимся накануне великих событий, достойных Великой Русской Революции. Эти события надвигаются на нас с неумолимой строгостью истории, с железной необходимостью.

Из газеты «Кавказский рабочий листок», №1, 20 ноября 1905 г. Статья без подписи

Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 193.

№ 43

Н. Жордания:

После поражения Московского восстания началась реакция, было объявлено военное положение […]

Организация созвала расширенное собрание в Нахаловке, куда еще полиция и войска не осмеливались появляться. Собрание состоялось на майдане (на площади). Явились на собрание и большевики: Шаумян, Сталин и др. Их требование было – роспуск организаций, переход на нелегальное положение – явное желание спасти себя.

Мы не соглашались, требовали продолжения борьбы с реакцией, только с одним изменением – перевести организации на нелегальное положение. Это предложение было принято, только большевики голосовали против. Они сразу же попрятались, некоторые из них уехали в Баку и нигде не принимали участия в борьбе. Это был их окончательный отход от грузинского народа.

В этот тяжелый момент грузинский народ видел около себя только связанных с ним в его горе – меньшевиков; других партий нигде не было видно. И здесь-то установилась тесная, окончательная связь между нами и рабочей массой, которая потом никогда не разрывалась в Грузии.

Жордания Н. Моя жизнь. С. 45-46.

№ 44

Бабе Лашадзе-Бочоридзе:

В декабре 1905 г. товарищ Сталин и Георгий Телия уезжали на Таммер-форскую конференцию делегатами от Закавказья. Помнится, я им на дорогу зарезала выращенные на Авлабарской типографии куры, говоря: «Вот вам, уезжающим на историческую конференцию, исторические куры».

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе, 1934. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 221.

№ 45

Старцев К. Н.[753]:

Пришла т. Книпович[754], у которой был псевдоним, для конспирации, «Дяденька». Она сказала нам, чтобы мы перед вечером явились на Финляндский вокзал, где нас устроит в поезде товарищ, хорошо говорящий по-фински.

Когда стало смеркаться, мы сошлись на вокзале и разместились по указанию этого товарища в вагоне. Поезд пошел в Финляндию, в г. Таммерфорс. Вечером нам очень захотелось есть, на ст. Выборг была остановка, мы вышли в буфет, где на маленьких, меньше блюдца, тарелочках были положены закуски. Закусив, мы вернулись в вагон, устроились спать и утром, проснувшись, увидели приближающийся Таммерфорс.

Он обратил на себя наше внимание оригинальной архитектурой, обилием крутых красных черепичных крыш, над которыми прямыми столбами подымался в морозном воздухе дым. Войдя в вокзал, мы поразились необычайной чистоте и тишине. На столиках буфета были белоснежные накрахмаленные скатерти, на которых блистали никелированные кофейники, молочники, масленки со сливочным маслом. Всюду, где имелись русские надписи, они были зачеркнуты, оставались лишь непонятные для нас – не знаю, были ли они на шведском или финском языке. В те дни в Финляндии развернулось национальное движение, проходившее под лозунгом самоопределения, за независимость, и эти надписи были свидетелями начавшейся борьбы. На площади, перед вокзалом, были ровно построены извозчичьи сани, а стоявший впереди финский полицейский давал пассажиру номер, который соответствовал номеру подъезжавших саней.

Нас доставили в гостиницу, очень чистенькую и тихую, и разместили по два в каждом номере. Мне пришлось поместиться с делегатом Воронежского комитета т. В. И. Невским […]

Нам пришлось пройти через весь город, прежде чем мы оказались перед зданием, которое принадлежало местной социал-демократической организации. Для нас это было зрелище, восхитившее до глубины души, – таким большим – как мне вспоминается – оно было. В первом этаже был зрительный зал со сценой и, вероятно, обслуживающие его – буфет, кулисы, фойе. Мы поднялись на второй этаж, откуда, подойдя к арке, отгороженной решеткой в половину роста человека, можно было видеть собравшихся внизу. Через эту комнату, я бы назвал ее тоже фойе для второго этажа, был вход в следующую комнату, а из нее – в зал, имевший в конце помост, как бы для сцены. Вероятно, это был второй зал, где давались другие спектакли или проводились репетиции. У входа в этот зал, перед запертыми дверями разместилась мандатная комиссия, в состав которой входила Надежда Константиновна Крупская. Мандаты были проверены и найдены в порядке. Пока их проверяли, я рассматривал собравшихся делегатов, разбившихся на группы. К ним, от одной группы к другой ходил один делегат, который все время делал какие-то пометки в записной книжке. Нас пригласили в зал и мы расселись перед возвышением, на котором стояла, насколько помню, кафедра, наподобие учительской. Дальше стоял стол, пока никем не занятый. Когда все собрались, то на возвышение поднялся и быстрыми шагами приблизился к кафедре делегат, который раньше обратил на себя мое внимание. «Товарищи!», начал он, «ввиду неприбытия значительного числа делегатов, задержанных последними событиями, я, по поручению Центрального Комитета РСДРП, признавшего собравшихся конференцией, объявляю конференцию открытой». «Кто это такой?» – спросил я В. И. Невского. «Это Ленин», – ответил он мне, и в тот момент я всецело отдался очарованию его влияния.

Я с восторгом следил за каждым движением Ильича, ловил каждое его слово. Он оказался простым и обыкновенным человеком, а прежде я представлял его крупным и величественным, таким, который одним видом свидетельствовал, что это вождь, к тому же такой великой партии, как РСДРП.

Старцев К. Н. Воспоминания делегата Таммерфорской конференции РСДРП //Таганрогский краеведческий музей. Краеведческие записки. Вып. 1. Таганрог, 1957. С. 370_372.

№ 46

Сталин:

Впервые я встретился с Лениным в декабре 1905 года на конференции большевиков в Таммерфорсе (в Финляндии). Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных.

Сталин И. В. О Ленине: Речь на вечере кремлевских курсантов 28 января 1924 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т 6. С. 54.

№ 47

К. Гандурин, делегат V съезда РСДРП:

Ленин для нас, рабочих большевиков, в то время был существом особого порядка. Мы, иваново-вознесенцы, знали Ленина лишь по его книгам и со слов товарищей, приезжавших в Иваново из центра. […] И нам рисовалась какая-то титаническая фигура, какой-то исключительный облик. Встречи с Лениным мы ожидали с нетерпением. Наконец, Ленин появился на заседании фракции и выступил по больному и острому тогда вопросу о боевых дружинах. […] Сравнительно небольшого роста, скромно одетый, такой житейски простой, такой обычный по манерам, – он разочаровал нас.

Гандурин К. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний //V съезд партии (Лондонский). М., 1923. C. 113-138.

№ 48

Сталин:

Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания, с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед появлением «великого человека» члены собрания предупреждают: «тсс. тише, он идет». Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведет беседу, самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами конференции. Не скрою, что это показалось мне тогда некоторым нарушением некоторых необходимых правил.

Только впоследствии я понял, что эта простота и скромность Ленина, это стремление остаться незаметным или, во всяком случае, не бросаться в глаза и не подчеркивать свое высокое положение, – эта черта представляет одну из самых сильных сторон Ленина, как нового вождя новых масс, простых и обыкновенных масс глубочайших «низов» человечества.

Сталин И. В. О Ленине: Речь на вечере кремлевских курсантов 28 января 1924 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т 6. С. 54_55.

№ 49

Старцев К. Н.:

[Ленин] предложил избрать президиум конференции, в который вошли он, т. Горев (Петербург) и т. Бородин (Рига). Секретарями, по два на каждый день, были по очереди все участники конференции. Я, под псевдонимом «Михайлов», тоже секретарствовал на одном заседании, вместе с делегатом от Казани.

Первым вопросом в повестке дня были доклады делегатов о работе представляемых ими партийных организаций. Особенно красочным, приковавшим всеобщее внимание, был доклад т.Сталина. Он рассказывал о развитии революционного движения на Кавказе и, в частности в Тифлисе, о том, как много было сделано там в отношении вооружения, как благодаря полученному оружию рабочие Тифлиса сумели предотвратить провоцировавшуюся армяно-татарскую резню и о том, как мешали в революции меньшевики. Отношения с ними были обострены настолько, что даже в быту обе стороны были непримиримыми – он приводил пример, когда меньшевик – хозяин квартиры, узнав, что его квартирант – большевик, выгнал последнего с квартиры. Хотя акцент у него звучал сильнее, чем впоследствии, но говорил он громко, быстро жестикулируя. Помню, что на меня произвело впечатление выступление о работе в Ярославле, которое сделал, как оказалось, Емельян Ярославский. Другие доклады почему-то не запечатлелись в моей памяти.

Сделал доклад и я.

Старцев К. Н. Воспоминания делегата Таммерфорской конференции РСДРП // Таганрогский краеведческий музей. Краеведческие записки. Вып. 1. С. 372.

№ 50

Сталин:

Замечательны были две речи Ленина, произнесенные на этой конференции: о текущем моменте и об аграрном вопросе. Они, к сожалению, не сохранились. Это были вдохновенные речи, приведшие в бурный восторг всю конференцию. Необычайная сила убеждения, простота и ясность аргументации, короткие и всем понятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечатление, – все это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных «парламентских» ораторов.

Но меня пленила тогда не эта сторона речей Ленина. Меня пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет ее в плен, как говорят, без остатка.

Сталин И. В. О Ленине: Речь на вечере кремлевских курсантов 28 января 1924 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 6. С. 54_55.

№ 51

Старцев К. Н.:

Следующим вопросом в порядке дня стоял доклад В. И. Ленина о текущем моменте. Это был замечательный анализ тогдашнего соотношения политических сил, указавший пути разрешения стоящих перед партией тактических задач.

Если доклад о текущем моменте был замечательным, то поистине шедевром было выступление В. И. Ленина с докладом по аграрному вопросу.

Некоторыми делегатами конференции, в том числе и мною, было подписано обращение в Центральный Комитет о том, что программное требование отрезков и возврата выкупных платежей является недостаточным и не удовлетворяет те крестьянские слои, среди которых нам приходилось вести агитацию. Демагогические выступления социалистов-революционеров с их призывами – кто сколько может обработать, пусть столько и берет себе земли – оказываются более понятными и близкими крестьянам, еще не порвавшим с деревней рабочим.

Доклад В. И. Ленина был ответом на это заявление. Конечно, изложение его доклада не может передать ни в какой степени того чарующего впечатления, какое создавало строго логичное, убедительное и доказательное изложение основ марксистского понимания аграрного вопроса. […]

На следующий день конференция занялась обсуждением отношения к Государственной думе. Здесь показал себя во всем блеске И.В. Сталин. И.В.Сталин призывал к активному бойкоту выборов, призывал сорвать затею с думой, как средством обмана народа и отвергнуть всякое участие в ней. Эти положения были изложены в резолюции, предложенной комиссией, в составе которой были В. И. Ленин, И. В. Сталин и еще один товарищ. Резолюция была принята единогласно.

Последний вопрос был об объединении частей партии. Еще перед принятием порядка дня делегатами, в том числе и мною, было подписано предложение поставить этот вопрос в порядке дня, хотя это и было само собой разумеющимся, если вспомнить статьи, посвященные вопросу об объединении. […] Без особых прений была принята резолюция, которая поручала провести слияние литературных центральных органов и практических центров большевиков и меньшевиков на началах равенства и созвать объединительный съезд.

На этом закончилась работа конференции.

Старцев К. Н. Воспоминания делегата Таммерфорской конференции РСДРП // Таганрогский краеведческий музей. Краеведческие записки. Вып. 1. С. 373.

№ 52

П. Куделли[755]:

Председатель Ленин заявляет, что в президиум от группы делегатов поступил проект резолюции по вопросу о Государственной Думе. В ней говорилось (излагаю исключительно по памяти, ибо протоколы названной конференции не напечатаны и, кажется, еще не найдены) приблизительно следующее: с.-д. на первых двух ступенях с агитационной целью принимают участие в выборах, но категорически отказываются от выборов депутатов в Думу.

Всеобщее движение, шум, гам, хохот.

–Зачем выбирать?! Наша тактика – бойкот – очень здорова. Зачем переменять? – громко восклицает товарищ Джугашвили (Сталин), бывший делегатом с Кавказа.

Конференция не может успокоиться. Громкий говор, смех продолжаются. Новая реплика с мест!

– Выбирать хотя и на первых двух стадиях – преступление перед революцией.

Глаза всех устремлены на Ленина, и, заранее предвкушая, с каким едким остроумием заклеймит он составителей резолюции, многие кричат: —Ленин! Что скажет Ленин?!

Ленин берет слово. Сразу все затихли, ждут, что скажет он.

–Товарищи, я должен признаться в соучастии в этом преступлении.

Новый взрыв хохота потрясает конференцию и не дает Ленину говорить. На лице у него добродушно-хитрая улыбка, светящимся взглядом обводит он волнующихся делегатов.

– Вам, работникам с мест, виднее, – продолжает он, – вы, конечно, лучше знаете настроение масс на местах, вам по праву принадлежит решение этого вопроса. Я так долго был в эмиграции, вам виднее.

Куделли П. На партийной конференции //Первая годовщина.

21 января 1924-1925. Ленин, о Ленине, о ленинизме. М., 1925. С. 69.

№ 53

Сталин:

Извещение об общероссийских конференциях Меньшиства и Большинства.

Два с половиной года проходит с тех пор, как наша партия раскололась на 2 фракции: на Большинство и Меньшинство. Членство в партии и взаимные отношения партийных организаций — вот какие главные вопросы разделили наших партийных товарищей. Далее, ко всему этому присоединились тактические разногласия, – и партийный раскол принял угрожающий характер. Пусть не думают товарищи, что чья-либо злая воля создала внутрипартийные «раздоры», – наоборот, если уж говорить о чувствах, то справедливее было бы сказать, что не злая воля, – а любовь к пролетариату разъединила годами работавших вместе товарищей: каждая из боровшихся фракций так глубоко верила в правоту своей позиции, что победу одной из них и поражение другой считала чуть ли не основным условием процветания партии; и стало быть, именно любовь к пролетарскому делу запрещала закрывать глаза перед разногласиями и приказывала решительно стать на ту или другую позицию, чтобы тем самым сделаться активным участником внутрипартийной борьбы. Но времена шли, революционный ураган прояснял головы, спорные вопросы принимали чисто практический характер и день за днем выяснялось, что расстояние между фракциями вовсе уж не такое большое, как это казалось до того времени, что последние – наоборот, все более и более сближаются и не далеко то время, когда они сольются в единую партию и т.д. . И вот в конце 1905 г. центрами обеих фракций созываются общероссийские фракционные конференции.

Из незаконченной статьи И. Джугашвили «Извещение об общероссийской конференции.», конец 1905 – нач. 1906 г. На русском яз.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 24. Л. 1-2 (автограф).

Глава 11. Тифлис, начало 1906 года. Стокгольм, IV съезд РСДРП

К концу 1905 г. в партийных организациях не только вызрело понимание, что следует покончить с межфракционным расколом, но и происходила уже вполне определенная публицистическая и организационная подготовка объединения. Участвовал в ней и Иосиф Джугашвили, в начале нового, 1906 г. по-прежнему все еще не подписывавший своих статей, которые издавались или анонимно, или от лица партийного комитета. К годовщине Кровавого воскресенья и начала революции появилась на свет брошюра «Две схватки»[756], где провозглашалась задача «создания единой и нераздельной партии», более того, было заявлено, что дело почти сделано: «Идейные и практические центры уже слились, а слияние местных организаций почти уже закончено. Необходим только объединительный съезд, который формально завершит фактическое объединение». Перспективу борьбы автор оценивал вполне оптимистично, он видел не поражение декабрьского восстания, а лишь временное отступление («Российский пролетариат не разгромлен, он только отступил и теперь готовится к новым славным боям»). В этом отношении Джугашвили был не одинок. По повестке IV съезда РСДРП видно, что партийцы сохраняли надежду, будто революция идет по нарастающей и вопрос о том, признавать ли будущее временное правительство, является актуальным. Сравнивая события января и декабря 1905 г., автор «Двух схваток» находил много поводов для надежд: пролетариат, по его мнению, значительно прибавил в революционном сознании, сплоченности, гораздо лучше вооружен. В статье виден уже фирменный стиль сталинской публицистики: оперировать простыми, понятными категориями, все разложить по пунктам, установить между ними как бы самоочевидную логическую связь, а пункты пронумеровать и несколько раз повторить основные положения, поворачивая их так и этак[757]. Так он перечислял причины, «почему в прошлом году петербургский пролетариат отступил в тогдашней схватке»: недостаток революционного сознания пролетариата, нехватка оружия, неорганизованность выступлений (лучше было бы разом по всей империи), наконец – «отсутствие единой и сплоченной партии», «партия пролетариата сама не была организована, будучи раздираема партийными разногласиями». Называя этот пункт последним, автор довольно умело концентрировал на нем внимание и в финале подводил читателя к двум основным задачам: объединение партии и подготовка вооруженного восстания.

По статье «Две схватки» заметно, насколько более опытным публицистом стал Иосиф Джугашвили. Тексты этого времени качественно разительно отличаются от многословных, невнятных, плохо структурированных ранних его статей и листовок. Вероятно, он и сам почувствовал себя сформировавшимся автором, поскольку в начале марта 1906 г. впервые прибегнул к псевдониму, подписав статью «Государственная дума и тактика социал-демократии» И. Бесошвили[758]. Псевдоним был прозрачной трансформацией его отчества: «Бесо» служит сокращенной формой имени Виссарион (Бэсарион). Автор яркой работы о Сталине как писателе М. Вайскопф остроумно усмотрел в этом первом псевдониме «демонологическую семантику», за которой крылось, как полагает Вайскопф, свойственное Сталину самоотождествление с чертом, отсылающее к богоборческому язычеству большевизма[759]. Гипотеза изящная, но, как кажется, несколько излишне литературная. Быть может, псевдоним был лишь прозрачной аллюзией на имя автора и не подразумевал ничего иного?

Для опытного конспиратора, каким был к тому времени Коба, псевдоним Бесошвили был вроде бы чересчур явным намеком на его настоящее имя. Но нужно принять во внимание, что, во-первых, тифлисские жандармы по-прежнему были о нем скверно осведомлены. Вплоть до начала 1906 г. сведений о нем в донесениях в Петербург и агентурных сводках не обнаруживается, а 8 апреля временно исполнявший должность заведующего полицией на Кавказе, телеграфируя в Петербург об отъезде делегатов на съезд, назвал «некого Сосо», тогда как для остальных указал имена и фамилии (см. док.5). Вместе с тем 15 марта начальник Тифлисского охранного отделения Ф. А. Засыпкин упомянул его среди главарей Тифлисской организации РСДРП в обзоре, представленном заведующему полицией на Кавказе[760]. По-видимому, жандармы в принципе знали о том, что Джугашвили является активным партийным работником, но не могли его выследить.

Во-вторых, этим псевдонимом Джугашвили пользовался очень недолго, лишь в марте того года. В собрании его сочинений подпись «И. Бесошвили» встречается трижды: помимо упомянутой статьи она стоит еще под большой статьей «Аграрный вопрос» и продолжающей ее статьей «К аграрному вопросу»[761]. В-третьих, это было время относительной свободы после манифеста 17 октября и все три статьи появились в легальных газетах «Гантиади» и «Элва». Хотя радикальные революционеры, включая Кобу, выражали всяческое презрение к дарованным манифестом «подачкам», но условия их собственного существования заметно переменились. Н. Жордания на съезде поведал, что «в дни свободы» в Тифлисе составили списки членов партии и «думали даже снабдить их членскими карточками» (см. док. 15). На волне эйфории большевики даже решили, что подпольная типография ЦК «Нина» в Батуме больше не понадобится, и в начале 1906 г. перевезли машину в Петербург для печатания легальной большевистской «Новой жизни» (см. гл. 9). В Тифлисе выходили легальные ежедневные социал-демократические газеты, как и по всей империи, без предварительной цензуры, но если газета заходила слишком далеко в радикализме, полиция ее закрывала. Тогда практически та же редакция открывала новый орган под другим названием. Так, в Тифлисе 5-10 марта издавали «Гантиади» («Рассвет»), после ее закрытия с 12 марта по 15 апреля выходила «Элва» («Молния»), которая являлась органом объединенного комитета, то есть представляла обе фракции. Джугашвили не только публиковался там, но и подвизался в редакции (см. док. 1).

Судя по отправленным в Петербург донесениям о готовящемся съезде РСДРП и отъезде делегатов, полиция в Закавказье в результате сочетания открытого вооруженного восстания, провозглашенных царским манифестом свобод и к тому же кадровых перестановок в своих рядах была совершенно дезориентирована. Начальник Бакинского ГЖУ 14 марта донес в Департамент полиции о готовящемся съезде «всех политических партий», но довольно точно изложил повестку готовящегося съезда РСДРП, срок его созыва отнес к концу марта – началу апреля, то есть несколько раньше реальных, а место проведения – «где-либо в Финляндии» (см. док. 3). Из Тифлиса в департаменте получили две шифрованные телеграммы, отправленные с разницей в пять дней (3 и 8 апреля) и сообщавшие два совершенно различных списка делегатов съезда. Из упомянутых в первой телеграмме ни один на съезде в реальности не был, из второй делегатами являлись Жордания, Ерадзе, Гогуа и Джугашвили (см. док. 4, 5). А ведь делегатов выбирали голосованием по партийным организациям, об этом должно было быть осведомлено множество людей. Тифлисские жандармы как минимум имели проблемы с агентурным освещением социал-демократической партии.

Участие в Объединительном съезде партии было вторым выходом Иосифа Джугашвили на общепартийный уровень, третьим (считая ссылку) выездом за пределы Закавказья и первым – за границу Российской империи. Стокгольм в отличие от Финляндии был настоящей другой страной. К сожалению, и это путешествие можно представить себе лишь гипотетически, по аналогии с рассказами других делегатов. Путь на съезд описал К. Е. Ворошилов. Часть делегатов отправилась специально зафрахтованным пароходом, но Ворошилову организаторы предложили ехать самостоятельно. По-видимому, таким же образом – отдельно от других – добирался и его сосед по комнате Иванович, с которым Ворошилов быстро подружился и узнал его настоящее имя – Иосиф Джугашвили. Оба приехали в Стокгольм раньше начала съезда и некоторое время просто бродили по городу и осматривали достопримечательности (см. док. 6). Ворошилов вспоминал архитектурные памятники города, королевский дворец, церкви, национальный музей, даже оперу, а также «бьющий в глаза демократизм в отношениях между людьми разных сословий». Больше всего его поразило, что шведский король имел привычку удить рыбу на набережной среди обычных обывателей, будущий советский нарком обороны наблюдал это собственными глазами[762].

Четвертый съезд РСДРП проходил в Стокгольме с 10 по 25 апреля (по новому стилю 23 апреля – 8 мая) 1906 г. В повестке были отношение к выборам в Государственную думу (участвовать или нет), пересмотр аграрной программы партии, оценка текущего момента, вопрос о вооруженном восстании и будущем временном правительстве. Важным предметом обсуждения было объединение РСДРП с Бундом, Социал-демократической партией Польши и Литвы и Латышской социал-демократической рабочей партией.

Объединительным съезд был и в том смысле, что являлся попыткой примирить и свести в общей работе обе партийные фракции. Из 112 делегатов с решающим голосом 62 были меньшевиками, 46 большевиками, оставшиеся голоса принадлежали примиренцам (сверх того, 22 делегата с совещательным голосом – 14 большевиков, 7 меньшевиков, один неизвестно и 12 представителей национальных социал-демократий). При выборах делегатов на местах существовали нормы представительства (1 делегат от 400 членов партии), количество полученных местной организацией мандатов на участие в съезде зависело от ее численности. Хотя оценить реальную численность нелегальной организации было, конечно, непросто. Председательствовали на заседаниях поочередно Ленин и Дан. По протоколам заседаний, особенно первых, заметно, как представители большевиков и меньшевиков старались находить компромиссы, сближать позиции, проявлять объективность, хотя временами прорывались и взаимные колкости, и раздражение. Достаточно часто в подобных пикировках отмечались грузинские делегаты, несколько раз их участником становился Джугашвили (Иванович).

Грузинская делегация была многочисленна, и это бросалось в глаза. От Тифлиса приехали 11 человек: 10 меньшевиков (Н. Н. Жордания, К. Г. Гогуа, Г. Уратадзе, Гарин[763], Г.Эрадзе (Ерадзе), Бачидзе, В. Д. Мгеладзе, И. И. Рамишвили, Иванов, Соломонов) и единственный большевик – Иванович. Мало того, помимо них на съезд явились еще три делегата от гурийской организации (Жаков[764], В.Б.Ломтатидзе, Шайтанов), двое от кутаисской (Н. Г.Чичинадзе, В. Джибладзе (Петров)), по одному от батумской (Турманидзе (Бажанов)) и потийской (Иорданов), итого 18 человек, и, кроме Кобы, все как один меньшевики.

Для сравнения: от Москвы было 13 делегатов плюс два от Московского округа, от Петербурга – 11, от столичной губернии делегатов не было; от большинства русских губерний, включая Урал, присутствовали по одному-два делегата. По одному – от Елисаветградской, Курской, Минской, Пермской, Саратовской, Смоленской, Тагильской, Тверской, Тульской, Харьковской, Ярославской, двое от Ивано-Вознесенской, Нижегородской, Самарской, трое – от Екатеринославской и Одесской[765]. А ведь это были губернии с развитым революционным движением, крупные промышленные центры с многочисленным пролетариатом, где в минувшем 1905 г. происходили массовые, масштабные выступления. На этом фоне количество грузин не могло не казаться странным. Более того, от бакинской организации было три делегата: два большевика (П.Д. Сакварелидзе и Илья Черногородский, на съезде они именовались Сакарелов и Лавров) и один меньшевик – Сеид Девдориани, давний товарищ Иосифа Джугашвили по семинарии и кружку семинаристов, еще тогда сделавшийся его соперником и противником. Степан Шаумян (на съезде Суренин) приехал от эриванской организации, причем правомочность его мандата вызвала сомнения (организация казалась слишком малочисленной и недавней) и рассматривалась мандатной комиссией[766].

Мандаты грузинских делегатов не подвергались сомнению и не рассматривались в мандатной комиссии как конфликтные. Но, по-видимому, в кулуарах об удивительном количестве грузин говорили, недаром на 10-м заседании было зачитано заявление В.А.Десницкого-Строева, большевика, делегата от нижегородской организации, считавшего, что из-за того, что доклад мандатной комиссии был проголосован в целом, «съезд был лишен возможности произвести сравнительную оценку формальной и моральной правильности делегаций различных городов. Мое предложение голосовать отдельно было обусловлено желанием узнать причины чрезвычайно неравномерного представительства от Баку и Тифлиса»[767]. Следом подал реплику С. Шаумян: «На съезд было внесено предложение, чтобы мандатная комиссия, постановляя свои решения, считалась с тем, как понимается членство партии в различных организациях. Мое указание на то, как понимается членство партии в Баку и Тифлисе, мандатная комиссия не приняла во внимание. После того как тов. Костров пытался опровергнуть мое сообщение, назвав его ложным, мандатная комиссия не дала мне возможности ответить Кострову» [768]. Псевдоним Костров принадлежал Ною Жордании. О. А. Ерманский (Коган), меньшевик из Одессы, парировал, что, напротив, «вопрос о критерии при определении членства в партии мандатная комиссия очень серьезно принимает во внимание. Я заявляю, что на Кавказе, как в Тифлисе, так и в Баку, членство понимается более строго, чем во всей остальной России»[769]  . Однако Шаумяну особенности организаций Тифлиса и Баку наверняка были известны лучше. На двадцатом заседании Жордания (Костров) потребовал слова для разъяснений, так как «ходят сплетни, будто Тифлисская организация представлена неправильно». Он утверждал, что в Тифлисе около 4 тысяч членов партии и всего 300 большевиков, это по принятым нормам представительства и давало 11 делегатов. Жордания уверял, что не хотел отрывать столько товарищей от работы и предлагал послать пятерых или шестерых, но рабочие настояли на одиннадцати (см. док. 15). Сходные цифры в 1923 г. привел в своей мемуарной статье Я. Давтян, полагавший, что в Тифлисе было около 5 тысяч членов партии и порядка 500 большевиков, «разбросанных по различным районам»[770]. Статья не позволяет понять, располагал ли автор собственными данными или опирался на протоколы съезда, то есть на слова Жордании. Продолжая свою речь, последний счел нужным разъяснить, что многочисленность тифлисской организации происходит оттого, что в городе давно и планомерно «правильно организовывались кружки» и велась активная работа. Он хвалился влиятельностью социал-демократов в Тифлисе, но явно нервничал и под конец сорвался и объявил, что «все, что говорилось против тифлисской делегации, – ложь и клевета». Это вызвало протест председательствующего Дана, который, впрочем, нашел возможность оправдать оратора, приписав резкость выражений слабому знанию русского языка (см. док. 15).

Позднее в мемуарах Жордания заявил, что «на этом съезде все наши делегаты были меньшевики; отсутствие в Грузии влияния большевиков стало понятным и для русских, хотя Иосиф Джугашвили и его друзья привезли мандаты из Борчалинского уезда, где никаких партийных организаций не существовало, и мандатная комиссия их мандатов не признала»[771]. Ему вторил другой участник съезда – Г. Уратадзе, утверждавший (возможно, под прямым влиянием мемуаров Жордании, на которые он ссылался), что «все делегаты от закавказских организаций были меньшевиками, ни одного большевика. Историки большевиков, как всегда, так и в этом случае, лгут, когда пишут, что на этом съезде в качестве делегата был Сталин. Правда, Сталин приехал на съезд, но он не был в числе избранных делегатов. Он приехал как делегат «Борчалинской социал-демократической организации», но так как такой организации не существовало, мандатная комиссия, конечно, не признала его мандата и он должен был покинуть съезд. Но бюро большевистской фракции просило нашу делегацию не возражать против допущения его с совещательным голосом и только после нашего согласия на это Сталин был допущен на съезд с совещательным голосом»[772]. В этих словах много неправды, опровергаемой протоколами съезда, которые впервые были изданы еще в 1907 г. и подлинность их ни одна из фракций не оспаривала. Никаких «друзей» Иосифа Джугашвили на съезде не было, в то же время он вовсе не был единственным большевиком из Закавказья; в списках съезда он числился делегатом с решающим голосом, и не от уезда, а от Тифлиса, мандат его никто не оспаривал, и Жордания знал это лучше других, так как сам входил в мандатную комиссию. (Возможно, впрочем, что в его памяти четвертый съезд спутался с пятым, где Джугашвили действительно представлял Борчалинскую группу и получил совещательный голос.) Наконец, упомянутые русские партийцы вынесли несколько иное впечатление, нежели полагал Жордания. Так, А. В. Луначарский вспоминал, что «когда все более или менее собрались, началась усиленная горячая работа по подсчету голосов. Все меры были приняты, чтобы выявить и наличность голосов, могущих поддержать меньшевиков или нас, и наличность шансов провести одних, отвести других через мандатную комиссию. Постепенно выяснилось, что большинство, хотя и не очень подавляющее, принадлежит меньшевикам. Это было неприятное открытие. Урал, правда, поднажал, и уральцы составляли своего рода железную когорту нашей фракции. Зато меньшевики привезли видимо-невидимо кавказцев»[773].

Немудрено было заподозрить неладное, если харьковский делегат сообщил, что у них имеется до тысячи организованных рабочих[774], меньшевик С.Девдориани – что бакинская организация насчитывает 1080 человек   [775]. В сравнении с этим 4 тысячи членов партии по одному непромышленному Тифлису, не считая остальной Грузии, конечно же, выглядели неправдоподобно. Очевидно, грузинские меньшевики весьма специфически подошли к учету членов партии. Равным образом на свой манер они поняли и объединение, решив просто вытеснить большевиков и сделать вид, что оппоненты не существуют. Это создавало напряжение между ними и Ивановичем-Джугашвили, прорывавшееся в дебатах по разным поводам.

Оба они, Жордания-Костров и Джугашвили-Иванович, на первом же заседании съезда были избраны в комиссии: Жордания в мандатную, Джугашвили в комиссию для составления опросного листка делегатов. В мандатную комиссию вошел также С. Шаумян. Очевидно, что, поскольку выборы комиссий происходили на первом заседании, многие – если не большинство – делегатов не были еще лично знакомы друг с другом. Чем они руководствовались при голосовании? Факт избрания в комиссию вроде бы должен означать определенную известность в партии, репутацию. Можно ли полагать, что и Жордания, и Шаумян, и Джугашвили на тот момент ими обладали?

В обе комиссии избрали по пять человек. В мандатную от меньшевиков вошли Ной Жордания и Л. И. Гольдман (Акимский, делегат от петербургской организации), от большевиков В. А. Десницкий-Строев (Сосновский, от нижегородской организации) и Шаумян-Суренин, к ним «в качестве нейтрального» был добавлен М. И. Меленевский (Самойлович, от киевской окружной организации)[776]. В «комиссию для составления опросного листка с целью определить, как выбирались, при каких условиях и т.д. делегаты» вошли М. Н. Лядов (московская организация, большевик), Джугашвили-Иванович, С.Г.Струмилин (донская, меньшевик по протоколам съезда, но сам себя в воспоминаниях аттестовал как примиренца, будущий советский академик), С. В. Модестов (Васильев, московская окружная) и А. К. Гастев (Лаврентьев, костромская, большевик, рабочий поэт, левацкий модернист, будущий создатель советской школы научной организации труда)[777]. Кто и как предложил эти кандидатуры, по протоколам съезда не ясно. Процедура варьировалась. Так, при избрании на первом заседании бюро съезда голосовали сначала по внесенным (видимо, от Оргбюро) трем спискам, в которых в разных комбинациях по трое фигурировали Плеханов, Дан, Ленин, О. А. Ерманский (Коган, на съезде Руденко), Красин (Винтер), к ним при обсуждении добавились несколько кандидатур, в том числе Жордания (он сразу отказался). Избраны были Плеханов, Дан и Ленин[778]. Это были известные партийные вожди, и совершенно понятно, каким образом принимали решение делегаты при голосовании. Сложнее представить себе, как они голосовали за товарищей из других регионов и фракций при избрании двух упомянутых комиссий. Как указано в протоколах съезда, состав мандатной комиссии был достигнут неким «соглашением» и лишь утвержден голосованием, то есть, видимо, кандидатуры предлагал либо организационный комитет, либо фракции. Избрать комиссию для составления опросного листка тут же, по ходу заседания предложил Струмилин, и комиссия незамедлительно была выбрана открытым голосованием. Кто и почему указал именно на этих кандидатов, протокол не сообщает, и вопрос о наличии у избранных репутации и известности остается без ответа.

Комиссия для составления опросного листка работала в кулуарах съезда, никаких заявлений на заседаниях не делала вплоть до завершения съезда, когда на предпоследнем, 27-м заседании М.Н. Лядов огласил полученные комиссией статистические данные о составе съезда: возраст, национальность, социальное положение, партийный стаж. Неизвестно, кому из них пришла в голову удивительная идея этот стаж просуммировать и объявить, что «всего съезд проработал в революционном движении 997,5 лет», «в социал-демократической работе съезд участвовал 942 года», в тюрьмах «съезд просидел 138 лет 3,5 месяцев», а в ссылках пробыл 148 лет, 6 месяцев 17 дней [779]. Вряд ли они сами почувствовали нелепость этих выкладок.

Если предполагать в Джугашвили и Жордании в некотором роде соперников, то оба придерживались на съезде разного стиля поведения. Жордания-Костров был чрезвычайно заметен, то и дело бросал реплики, записывался в дебаты, задавал вопросы. Он принадлежал к небольшому числу самых активных участников съезда, его именем пестрят страницы протоколов. Иванович, напротив, вел себя сдержанно. Он трижды говорил развернуто – по аграрному вопросу, по текущему моменту и по вопросу о Государственной думе, реплики вставлял редко, предпочитая отвечать на выпады оппонентов поданными в президиум записочками.

Съезд, конечно, давал участникам возможность перезнакомиться. За 15 дней они должны были запомнить друг друга в лицо, узнать, кто откуда, наверняка было много разговоров в кулуарах. Джугашвили при его знаменитой памяти на людей и лица должен был запомнить всех.

На съезде он наблюдал партийных знаменитостей: П. Б. Аксельрода, Ф. Дана, Г. В. Плеханова, П. П. Маслова (Джона). Присутствовали Л. Б. Красин, А. И. Рыков, А. В. Луначарский, В. А. Базаров-Руднев, В. В.Воровский. Среди делегатов были будущие соратники Сталина К. Е. Ворошилов[780], М. В. Фрунзе, М. И. Калинин (с которым Джугашвили, возможно, был знаком еще по ранним кружкам в Тифлисе). Были также Н. К. Крупская, А. С. Бубнов, К. Т Свердлова-Новгородцева, Е. М. Ярославский. От Социал-демократической партии Польши и Литвы приехали и выступали Ф. Э. Дзержинский и Я. С. Ганецкий. Мемуаристы, пишущие о партийных съездах, отмечают всегдашнюю активность Ленина, много общавшегося с собравшимися большевиками, так что, наверное, и с Ивановичем он не упустил случая поговорить [781] .

На съезде оказалось, что хотя Иосиф Джугашвили и являлся верным сторонником Ленина, но при этом позволял себе иметь независимые мнения. Это выяснилось, когда он выступил по аграрному вопросу с самостоятельной позицией, довольно критичной по отношению к ленинской. В сущности, всегда преподносивший себя как революционера-практика в противовес эмигрантам-теоретикам, Коба высказался в том смысле, что ленинский план неудобоисполним и нереалистичен.

На момент IV съезда в партии были уверены в дальнейших перспективах революции, важнейшим фактором которой было крестьянское движение. Прежняя аграрная программа с требованием возвращения отрезков и выкупных платежей выглядела теперь безнадежно устаревшей. Г. В. Плеханов, выступая на съезде, заявил даже, что прежняя программа была ошибочной и, когда принималась в 1903 г., «наша программа уже в то время шла не так далеко, как сами крестьяне в своих требованиях»[782].

Ленин из чисто доктринерских соображений настаивал на закреплении в программе принципа национализации конфискованных земель, потому что частная собственность буржуазна и реакционна. Его оппоненты указывали на катастрофичность такого лозунга для революции, ведь крестьяне хотят землю для себя. Возражая Ленину со съездовской трибуны, П.П. Маслов (Джон) сказал, что «если бы революция привела к попытке национализировать крестьянские надельные земли или национализировать конфискованные помещичьи земли, как проектирует т. Ленин, то такая мера повела бы к контрреволюционному движению не только на окраинах, но и в центре России. Мы имели бы не одну Вандею, а всеобщее восстание крестьянства», проект Ленина «лучше всего обеспечивает успех контрреволюции»[783]. Проект Маслова, поддержанный меньшевистской фракцией, предполагал передачу конфискованных земель органам муниципального самоуправления, которые должны быть созданы в ходе революции, причем имелось в виду, что муниципалитеты будут довольно крупными образованиями, областного или губернского уровня, но не сельского или уездного. Идея муниципальных самоуправлений призвана была смягчить неприятную дилемму: крестьянское хозяйство, по марксистской доктрине, носит мелкобуржуазный характер, стало быть, не может быть одобрено социал-демократией, национализация же невозможна из-за сопротивления крестьянства. Муниципализация, казалось сторонникам масловского проекта, снимет это противоречие. Ленин стоял на своем, отстаивая лозунг национализации. Развернулись длительные дебаты, занявшие львиную долю времени съезда. Иванович выступил в этих прениях четвертым, после докладчика Джона, содокладчиков Плеханова и Борисова. Борисов критиковал обе предложенные программы – и ленинскую, и масловскую – и предлагал свой вариант, который считал лишенным их крайностей, но в то же время сближающим основные позиции. По Борисову, земли нужно разделить на три категории: «1) леса, воды, рудники и др. имущество общенародного значения должны состоять во владении демократического государства; 2) имущества, на которых может вестись общественное хозяйство, должны быть во владении органов местного самоуправления; 3) все же остальные земли, образующие сельскохозяйственный фонд, необходимый для крестьянского хозяйства […] должны поступить в полную собственность крестьян, с обложением всех земель прогрессивным подоходным налогом». Борисов признавал, что эта мера будет носить мелкобуржуазный характер, «но само крестьянское движение мелкобуржуазно, потому что крестьянское хозяйство мелкобуржуазно, и если мы можем поддержать крестьян, то только в этом направлении», но социал-демократии ничто не мешает и впредь стремиться к классовой организации сельского пролетариата и призывать к социалистическому перевороту[784].

На общем фоне выступление Ивановича прозвучало свежо и по-своему радикально. В меру покритиковав Плеханова за неконструктивное выступление и Джона за незнание реалий Гурии, на которые тот ссылался, а заодно бросив туманный упрек, что «вообще о Гурии распространено много легенд, и российские товарищи совершенно напрасно принимают их за истину» (намек точно попал в цель и спровоцировал грузин-меньшевиков на полемику), Джугашвили заявил, что «и национализация, и муниципализация одинаково неприемлемы», следует провозгласить раздел конфискованных земель между крестьянами. Он прибегнул к марксистской аргументации, сославшись на то, что крестьянское хозяйство правомерно считать не буржуазным, а докапиталистическим, поэтому раздел земель с точки зрения теории можно считать революционным (см. док. 8). Но все же Коба говорил не как теоретик, а как революционер-практик, исходящий прежде всего из того, с какими лозунгами сподручнее призывать сельских жителей к восстанию. Очевидно, в ту пору он не задумывался об экономических проблемах страны с преобладанием мелких крестьянских хозяйств – проблемах, с которыми ему уже во главе партии и государства предстояло столкнуться два десятилетия спустя. Но его выступление на IV съезде по крайней мере прозвучало реалистично и практично, что выгодно отличало его от многих ораторов. Ф.Дан на том же заседании критиковал тех, кто исходит из того, что капиталистическое сельское хозяйство является «болезненным наростом», поскольку «буквально то же самое можно сказать о промышленных крупных капиталистических предприятиях», тогда, по их логике, «следовало бы одновременно рекомендовать конфискацию промышленных предприятий. Очевидно, что такого рода рассуждения совершенно неприемлемы». Критиковал Дан и Ивановича, который «исходит из неправильного представления, что мы имеем программу для крестьян, и потому всякое требование крестьян должны поддерживать во что бы то ни стало. На самом же деле мы пишем программу для пролетариата по отношению к вопросу о земле»[785]. Взявший слово на следующем (восьмом) заседании делегат от Гурии В.Ломтатидзе (Воробьев) высказался довольно путано. Он признал, что крестьянство желает раздела земли, что оно добьется своего и вряд ли согласится отдать земли государству или муниципалитету. При этом объявил, что сам лично за муниципальную собственность, но что «если мы побеждали социалистов-революционеров в деревне, то главным образом потому, что нашему крестьянству мысль о социализации, об общем пользовании благами, кажется дикой». Отсюда следовало, что осуществим только раздел земель между крестьянами. Однако признать этого Ломтатидзе не мог в силу фракционной позиции, а также, похоже, потому, что представитель грузинских меньшевиков в принципе не мог сознаться, что хоть в чем-то согласен с Кобой. Основную часть своей речи Ломтатидзе посвятил опровержению сказанного Ивановичем о Гурии, в его словах много запальчивости, обиды, мелочных придирок, а может быть, и передергивания (см. док. 9). О последнем сложно судить, так как протоколы не зафиксировали тех слов Ивановича, на которые ссылался Ломтатидзе. Или они не были сказаны, тогда оратор передергивал, или же не попали в протокол. Главным образом гурийца возмутили слова о том, что «в Гурии революционного самоуправления не было, а были революционные самоуправления». Возможно, он слабо владел русским языком и просто не понял, что имел в виду Коба. Тот возразил Ломтатидзе на следующем заседании запиской, пояснявшей смысл его слов (см. док. 10).

Для нас самым важным в съездовских дебатах об аграрном вопросе является, конечно, несогласие Сталина с ленинской линией. Как писал позднее Л. Д. Троцкий: «В центральном вопросе революции Иванович разошелся с Лениным. Он решительно выступал на съезде против национализации, за раздел конфискованной земли между крестьянами»[786]. Неожиданной эта его позиция не была, ровно то же самое и с той же аргументацией он писал накануне съезда в статьях «Аграрный вопрос» (см. док. 2) и «К аграрному вопросу». Знал ли он тогда, что Ленин выдвигает требование национализации конфискованных земель? Сам Сталин позднее ответил на этот вопрос совершенно определенно и положительно: «Знали ли мы, практики-большевики, что Ленин стоял в это время на точке зрения перерастания буржуазной революции в России в социалистическую, на точке зрения непрерывной революции? Да, знали. Знали по его брошюре «Две тактики» (1905 год), а также по его знаменитой статье «Отношение социал-демократии к крестьянскому движению» в 1905 году»[787].

Любопытный аспект дебатов по аграрному вопросу доносит до нас в своих воспоминаниях советский академик, экономист и статистик, один из авторов плана индустриализации СССР

С. Г. Струмилин, делегат IV съезда. Струмилин рассказывал, что уже по дороге на съезд на пароходе, везшем большинство делегатов, «в предсъездовской дискуссии сразу же зазвучали мятежные фракционные страсти. Чтобы их умерить, оказалось, однако, совершенно достаточно направить беседу в русло наиболее дискуссионной аграрной проблемы. В пределах этой проблемы чуть ли не каждый из собеседников занимал особую позицию и отстаивал свое собственное ее решение. Но именно поэтому дискуссия по аграрной программе никак уже не укладывалась в общеизвестные фракционные шаблоны и, возбуждая острый интерес к себе, отнюдь не возбуждала того особого полемического азарта, который всегда так разгорался в пылу фракционной борьбы»[788]. Увлечение спорами было так велико, что, когда ночью пароход наткнулся на риф и дал течь, лишившиеся намокших кроватей и кают партийцы, стоя по колено в воде, провели долгие часы ожидания помощи все в той же дискуссии об аграрной программе[789]. И.Джугашвили, по-видимому, на этом пароходе не плыл и не был участником столь живописной ночной сцены.

В советское время расхождения с Лениным стали политически компрометирующим фактом. Изобличение в них, как показал Р. Такер, было одним из приемов дискредитации соперников в борьбе за власть[790]. Сталин, наверное, мог бы попытаться сделать вид, что этого эпизода не было, стереть память о нем. Характерно, что написавший статью-воспоминание о IV съезде А. В. Луначарский предпочел изложить суть полемики по аграрной программе упрощенно, сведя ее к противоречию большевиков с меньшевиками и обойдя молчанием возражения Ленину из среды самих большевиков[791]. Статья была опубликована в 1926 г., когда использование фактора былой близости к Ленину уже служило актуальным аргументом в борьбе за лидерство в партии и государстве.

Сталин же, напротив, эти выступления на съезде переиздавал, причем в составе сборников, предполагавших широкое с ними знакомство. Так, в 1936 г. речи на IV съезде вошли в первый том «Ленин и Сталин. Сборник произведений к изучению истории ВКП (б)». Затем Сталин включил статьи 1906 г. об аграрном вопросе и выступления на IV съезде в первый том своего собрания сочинений. Мало того, в авторском предисловии он сделал акцент на этом эпизоде, специально остановился на нем, назвав противоречие Ленину ошибкой «молодого марксиста, еще не оформившегося в законченного марксиста-ленинца» и подчеркнуто заговорил о себе как об одном из революционеров-практиков: «мы, практики, не вникали в это дело и не понимали его великого значения ввиду нашей недостаточной теоретической подготовленности, а также ввиду свойственной практикам беззаботности насчет теоретических вопросов»[792]. К моменту выхода первого тома сталинских сочинений борьба за власть и партийная полемика 1920-х гг. были далеко в прошлом, а большинство тогдашних оппонентов стараниями победившего вождя покинули этот мир. В массовых пропагандистских изданиях история партии беззастенчиво улучшалась. Зачем же Сталин вернулся к давнему несогласию с Лениным и переиздал полемику по аграрному вопросу, почему он не предпочел обычную тактику умолчания? Ответ следует искать в обстоятельствах не 1906 г., а зрелого сталинского режима. Видимо, дело было в нежелании Сталина оставлять кому-то даже малую возможность найти это его давнее выступление и противопоставить политике насильственной коллективизации. Советский диктатор предпочел не давать предполагаемым противникам такого оружия, превентивно высказавшись о прежнем своем мнении как ошибочном. Этот момент должен найти свое место в исследованиях идеологического оформления сталинской диктатуры.

Противоречие с Лениным большевики лишь задним числом решили считать недопустимым и компрометирующим. Тогда же, на IV съезде РСДРП, несмотря на принадлежность большинства делегатов к одной из фракций, они пользовались определенной свободой выбора позиции. Быть большевиком не означало автоматически и всегда голосовать так же, как большевистская верхушка. На съезде при общей лояльности Ивановичу тем не менее случалось голосовать не так, как Ленин. В зафиксированных протоколами поименных голосованиях 13 раз они голосовали одинаково, три раза—различно, в еще четырех случаях один из них по каким-то причинам в голосовании не участвовал. Резолюция по аграрному вопросу вотировалась шесть раз – особо каждый обсуждавшийся проект, плюс отдельные поправки, плюс перебаллотировки. Несмотря на то что в выступлении Иванович высказался вразрез с Лениным, пять раз из этих шести он проголосовал солидарно, но один раз – по-другому.

В повестке съезда аграрный вопрос был поставлен первым, за ним следовал вопрос об оценке текущего момента и классовых задачах пролетариата. В сущности, именно споры о том, что на специфическом партийном наречии именовалось «оценкой текущего момента», и составили основное содержание дебатов на IV съезде РСДРП. Дискуссия была чисто схоластическая. Предполагалось, что в России происходит революция и революция эта, согласно принятой в РСДРП марксистской доктрине, является буржуазной; далее следовал вопрос, может ли партия, отстаивающая интересы класса пролетариев и называющая себя социалистической, поддерживать и участвовать в буржуазной по сути революции. От ответа на этот «основной вопрос» зависели и прочие: о вооруженном восстании, о том, нужно ли участвовать в думских выборах и пытаться провести своих кандидатов в Думу, аграрная программа и даже вопрос об участии в грядущем временном правительстве. На протяжении съезда делегаты на все лады упражнялись в софизмах, высказывая все новые варианты комбинаций своих скудных «теоретических положений»: революция буржуазная, но прогрессивная, так как направлена на ликвидацию докапиталистических пережитков, нужно использовать ее для перехода к революции социалистической; от победы буржуазной революции может произойти только усиление класса буржуазии, то есть врага, никакого сотрудничества с буржуазными партиями и т.д. В целом меньшевики склонны были придерживаться первого варианта, предполагавшего участие в буржуазной революции и использование ее плодов; большевики настаивали на втором, называя эти плоды «подачками царизма» и иными уничижительными словечками. Ни на какой более реалистичный, предметный анализ происходящих событий, судя по содержанию дебатов, никто в РСДРП способен не был. Ленинская риторика известна, но имеет смысл обратить внимание на то, что говорили его оппоненты. Например, Ной Жордания (Костров), выступивший на пятнадцатом заседании с большой речью, изобличавшей большевистскую линию (см. док. 12).

Жордания заявил, что «Ленин и его сторонники плетутся в хвосте движения», идя вслед за меньшевиками и заимствуя с опозданием их тактику. При фактической сомнительности его слов это значит, что Жордания почитал меньшевиков более радикальными, чем большевики, и считал это поводом для гордости. Не очень стесняясь в выражениях, особой критике он подверг большевистские представления о революции, которые считал романтическими, утопическими и крайне упрощенными. «Восстание – временное революционное правительство – республика, – вот вся политическая схема большевиков». Этой схеме оратор противопоставил свою модель «действительного хода революции», почерпнутую из статьи Карла Маркса «18 брюмера Луи Бонапарта». По мнению Жордании, Маркс вывел «алгебру революции», он учит, что «непобедима та революция, которая постепенно развивается по восходящей линии снизу вверх, переходя от одной ступеньки на другую и достигая таким образом своего апогея. В пояснение этого он приводит Великую Революцию Франции, […] во время которой революционная инициатива переходила от более умеренных партий к крайним партиям». Удивительно, что, вычитав это у Маркса, грузинский марксист сумел не заметить того обстоятельства, что приведенный пример относится к революции отнюдь не непобедимой, но, напротив, закончившейся как раз тем самым переворотом 18 брюмера, вынесенным в заглавие статьи, которая и была-то посвящена второму бонапартистскому перевороту. Читал ли Жордания эту статью целиком или знал ее фрагментарно по каким-то рефератам? Знал ли он, что такое собственно «18 брюмера» в истории Франции? Не менее удивительно и характерно для всех дискуссий на IV съезде РСДРП, что, оперируя цитатами из Маркса, русские марксисты практически не обращались к событийному, реальному опыту недавней европейской истории. Похоже, и Великая французская революция, и революция 1848 г., и даже события Парижской коммуны существовали для них только постольку, поскольку были упомянуты Марксом или Энгельсом. Просматривая съездовские дебаты, начинаешь сомневаться в наличии у русских социал-демократов элементарных знаний из новейшей истории.

На этом фоне Иванович, выступивший на том же пятнадцатом заседании в прениях о текущем моменте, смотрелся не лучше и не хуже других. Он выказал себя вполне ортодоксальным и прямолинейным сторонником ленинской линии, заявив, что имеются «два пути: путь лжереформ и путь революции». Спорил с Ерманским-Коганом (Руденко) и А. С. Пиккером (Мартыновым), но ни словом ни коснулся Кострова (см. док. 11).

Относительно Государственной думы Иванович, говоривший в прениях на 18-м заседании, высказался за тактику бойкота (см. док. 13). При этом он лишний раз задел кавказских оппонентов, сообщив съезду, что их заявления, будто на Кавказе «прошел антибойкот», не верны, потому что в главном промышленном центре Баку, наоборот, победили сторонники бойкота. Возражения не замедлили последовать: выступавший следом тифлисский рабочий-меньшевик В.Мгеладзе (почему-то говоривший «у нас в Баку») это опровергал и жаловался, что большевики рабочих «запугивали»; в его не очень внятной речи угадываются мотивы листовок тифлисских меньшевиков, обвинявших большевиков в желании помыкать рабочими (см. док. 13). Под конец заседания были зачитаны письменные заявления С.Девдориани и Жакова, также возражавших Ивановичу (см. док. 13). На следующем заседании и он ответил записками, настаивая на своем; его поддержал большевик из Баку Сакварелидзе (см. док. 14). Из их препирательств довольно сложно заключить, как в действительности обстояло дело, чьей стороны придерживались бакинские и кутаисские рабочие и кто из споривших был ближе к истине.

Идея участия в думских выборах грузинским меньшевикам была особенно дорога, в немалой степени оттого, что их кандидаты имели успех. Присутствовавший на съезде И. Рамишвили уже был депутатом I Думы, позднее во II Думу прошел И.Церетели. Кавказские меньшевистские делегаты IV съезда РСДРП подготовили свои дополнения к резолюции съезда об участии в думских выборах, содержавшие постановление участвовать в них в тех губерниях, где выборы еще не прошли, – а они не прошли как раз в Закавказье[793]. Оппоненты возражали устами, например, Л. Б. Красина (Винтер), заметившего, что при имеющихся в Российской империи условиях партия будет лишена возможности контролировать деятельность думских депутатов, и «если там будут только представители, например, с одного Кавказа, то мы, при всем уважении к этим товарищам, при полном признании их надежными с.-д., не можем быть уверены, что они смогут представить нашу партию достойным образом»[794]. В устах Красина, неплохо знавшего закавказских партийных товарищей, намек получился весьма веским. Тем не менее поправка съездом была принята преобладающим числом голосов, за нее проголосовали не только меньшевики, но и некоторые большевики, включая Ленина. Джугашвили воздержался[795]. Как сказал при обсуждении Л. И. Гольдман (Акимский, меньшевик, делегат от петербургской организации), смысл резолюции в том, «что мы в ней – очень осторожно и деликатно, – но вынесли порицание прежней нашей тактике»[796].

Наконец, последним предметом спора кавказцев между собой стал вопрос об объединении с Бундом. Поскольку эта партия была социал-демократической, но еврейской, немедленно возник национальный вопрос. Впрочем, еще в самом начале съезда Н. Г. Чичинадзе (Картвелов), меньшевик, делегат от кутаисской организации, внес предложение поставить национальный вопрос в повестку дня, причем, как явствует из слов возражавшего ему Шаумяна (Суренин), «мотивировал тем, что съезд должен, по его мнению, высказать свое отношение к вопросу об автономии Закавказья». Шаумян довольно категорично заявил, что предложение это «меня крайне удивляет своей неожиданностью. Национальный вопрос в нашей программе никогда не возбуждал сомнений в рядах наших товарищей на Кавказе. Никогда ни в партийной литературе, издаваемой кавказскими организациями, ни на конференциях, ни в отдельных органах, насколько мне известно, не возбуждался вопрос об автономии Закавказья. Он для всех считался решенным в отрицательном смысле». Предложение Чичинадзе было отклонено[797].

Шаумян, ссылаясь на изданную партией литературу, намеренно и нарочито тем самым указывал на недопустимость прорывавшихся, наверное, не только у одного Чичинадзе националистических настроений. Положение кавказских организаций РСДРП в этом плане было весьма щекотливым. Без анализа партийной публицистики, выходившей на грузинском языке, невозможно оценить, в какой мере Н. Жордания и его сотоварищи могли так или иначе тяготеть к национализму. Но они оставались социал-демократами, членами РСДРП, которая в Закавказье была окружена и остро конкурировала с местными чисто национальными партиями – «Дашнакцутюн», «Гнчак», грузинскими социалистами-федералистами и прочими, причем эти партии также объявляли себя социалистами. РСДРП отличалась именно провозглашенным приоритетом классовой солидарности над национальной, это было ее главным козырем, конкурентным преимуществом, и грузинским меньшевикам приходилось (соответствовало это их истинным мнениям или нет) держаться в этих рамках. Насколько можно судить, большевикам было проще, они не отступали от деклараций об интернационализме. Возможно, поэтому они не испытывали потребности (или необходимости) подтверждать свою позицию, тогда как кавказские меньшевики, к примеру, на конференции в конце апреля 1905 г. приняли среди прочих резолюцию «О национально-территориальной автономии», где указывали, что «на Кавказе с его разноплеменным составом населения, где разные нации перемешаны друг с другом, территориально-национальная автономия, выдвигаемая грузинскими националистами, привела бы к порабощению в пределах определенной территории одной нацией всех остальных, что равноценно усилению господства буржуазных классов», что тот же принцип предполагает и языковое господство и «ставит искусственные преграды к объединению пролетариев разных наций». Меньшевистская конференция «решительно высказалась» против территориально-национальной автономии, но выдвинула требование «единого междунационального областного самоуправления для всего Кавказа», при этом заявила и о своем «категорически отрицательном отношении и к федерации»[798]. Чем в их понимании единое областное самоуправление отличалось от федерации, не ясно. Предлагая внести национальный вопрос в повестку IV съезда, Чичинадзе искал, видимо, еще одного такого рода подтверждения позиций или же надеялся получить поддержку идее общекавказского самоуправления, тогда как Шаумян, большевик, мог себе позволить сделать вид, что проблемы для партии не существует.

Вопрос об объединении с Бундом встревожил кавказских меньшевистских делегатов. Они объясняли съезду, что в их условиях допущение внутрь партии части, устроенной по национальному признаку, способно обрушить положение. Выступая в прениях, Н. Жордания заявил, что «в основу договора с Бундом положен принцип организации пролетариата по национальностям. Если вы объединитесь с Бундом на этих условиях, то, приобретя Бунд, вы потеряете Кавказ, где мы и сильны только потому, что строим свои организации на других началах» (см. док. 16). В том же духе высказались Н. Г.Чичинадзе (см. док. 16), В. Мгеладзе[799], Жаков[800]. Напротив, Джугашвили подал в президиум записку о том, что не согласен с Костровым и в объединении с Бундом катастрофы для кавказских организаций не видит (см. док. 16). Как и Шаумян, он не мог не понимать всей сложности национальных отношений, но мог себе позволить держаться так, будто этой сложности нет; к тому же, вероятно, логика бесконечных пикировок грузинских большевиков с меньшевиками сама по себе требовала непременно возразить, коль скоро Жордания и его товарищи что-то сказали. Наверное, неслучайно также и то, что именно Шаумян предложил проект компромиссной резолюции об объединении с Бундом, гласившей, что различия в организационных принципах Бунда и РСДРП снимается условиями объединения, поскольку на местах создаются единые организации, а Бунд согласен подчиняться решениям съездов РСДРП и ЦК РСДРП[801]. Проект был съездом принят, при голосовании Иванович, Ленин, Шаумян одинаково проголосовали за него.

Меньшевики имели численный перевес на IV съезде, в результате прошли преимущественно их варианты резолюций. Несмотря на то что в выступлениях на начальных заседаниях чувствуется сдержанность и желание договориться, все же получилось так, что идея объединительного съезда привела не к выработке компромиссных позиций и настоящей консолидации партии, а к подавлению одной фракцией другой, притом что численное преобладание меньшевиков было не столь значительным. Большевики сочли себя побежденными и ущемленными. Впоследствии Сталин рассказал, как наблюдал тогда Ленина в роли потерпевшего поражение и какой урок упорной борьбы вождь дал своим сторонникам («Не хныкайте, товарищи, мы наверняка победим, ибо мы правы») (см. док. 17).

Сам Иосиф Джугашвили под конец съезда отправил из Стокгольма открытку, написанную по-грузински и адресованную в Тифлис товарищу по партии Михаилу Монаселидзе. Он прибегнул к выражениям, по сути сходным с теми ленинскими словами, о которых он позднее вспоминал. «Как ты знаешь, здешние события не обнадёживающие. Главное, чтоб были здоровы и живы, всё остальное будет хорошо», – писал Джугашвили Монаселидзе (см. док. 18).

Неизвестно, когда именно он вернулся со съезда, как ехал. Поскольку в открытке к М. Монаселидзе Коба написал: «Может, увижусь с Алёшей», А. В. Островский предположил, что на обратном пути со съезда он намеревался проехать через Германию и повидаться с жившим там Александром Сванидзе[802]. Никаких свидетельств о такой поездке в Германию не существует.

По итогам съезда Иосиф Джугашвили выпустил брошюру «Современный момент и объединительный съезд рабочей партии», которую подписал «Товарищ К.». Очевидно, грузинские партийцы должны были догадаться, что это Коба. В качестве положительного итога съезда автор назвал сохраненное единство: «Объединительный съезд мирно закончился, партия избегла раскола, слияние фракций формально закреплено». Но далее подверг критике решения съезда как ошибочные, не соответствующие «требованиям насущного момента»[803]. Это означало своеобразное сохранение уже привычного статус-кво: одна партия с продолжением бесконечных межфракционных споров.

Документы

№ 1

Н. Элиава:

В объединенную редакцию, созданную для руководства газетой «Элва» («Молния») в 1906 году, от большевиков входили Коба и Филипп Махарадзе. Филиппа основательно загрузили, и почти вся редакционная работа легла на его плечи. Коба же после первых дней давал только статьи и участвовал в совещаниях редакционной коллегии. Основную работу он вел по-прежнему в нелегальных организациях, это было его стихией. Он был душой всей подпольной работы. Находясь даже в редакции, он работал главным образом для подполья. В этой объединенной редакции, составленной на паритетных началах, все же преобладало влияние меньшевиков (в их руках были материальные ресурсы). Это обстоятельство, насколько мне помнится, скоро расхолодило Кобу к работе в объединенной редакции.

Из воспоминаний Н. Элиава. Перевод с грузинского, машинопись, 1948

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 425-426.

№ 2

Сталин:

Крестьяне хотят захватить помещичьи земли. Этим путем стремятся они уничтожить остатки крепостничества, – и тот, кто не изменяет крестьянам, должен стараться именно на этой основе разрешить аграрный вопрос. […]

Некоторые говорят, что отобрать все земли – это уж слишком, что достаточно отобрать лишь часть земель, чтобы удовлетворить крестьян. Допустим, но как быть, если крестьяне потребуют большего? Не станем же мы им поперек дороги: остановитесь, дальше не суйтесь! Ведь это было бы реакционно! […] Кроме того, что значит «отобрать часть», какая же часть должна быть отобрана у помещиков, половина или треть? Кто должен разрешить этот вопрос – одни помещики или помещики и крестьяне вместе? […]

Ясно, что единственный путь – это отобрать у помещиков все земли. […]

Предположим, что все это совершилось. Как же потом должны быть распределены эти земли, кому они должны быть переданы в собственность? […]

Крестьяне хотят бороться за отмену феодальной собственности не против буржуазной собственности, а на почве буржуазной собственности, – они хотят распределить между собой отобранные земли в частную собственность и не удовлетворятся «социализацией земли». […]

Приемлема ли национализация земли? Если мы примем во внимание, что будущее государство, каким бы демократическим оно ни было, все-таки будет буржуазным, что вслед за передачей земель такому государству последует политическое усиление буржуазии, что крайне невыгодно для сельского и городского пролетариата; если примем во внимание также и то, что и сами крестьяне будут против «национализации земли» и не удовлетворятся ролью только арендаторов, – то само собой станет понятно, что «национализация земли» не соответствует интересам нынешнего движения. […]

Третьи говорят, что земля должна быть передана в собственность местному самоуправлению, крестьяне же будут арендаторами земли у самоуправления.

Это называют «муниципализацией земли». […]

Это значит, во-первых, что крестьяне не получат в собственность тех земель, которые они в ходе борьбы отбирают у помещиков и казны. Как крестьяне посмотрят на это? Крестьяне хотят получить землю в собственность, крестьяне хотят разделить отобранные земли, они и во сне видят эти земли как свою собственность. […]

Кроме того, как быть, если увлеченные революцией крестьяне присвоят все отобранные земли и ничего не оставят для самоуправления? Не станем же им поперек дороги и не скажем: остановитесь, земли эти должны быть переданы самоуправлению, а не вам, хватит с вас и арендаторства! […]

Ясно, что земли, отобранные крестьянами, должны быть переданы самим крестьянам для того, чтобы дать им возможность разделить эти земли между собой.

Из статьи И.Джугашвили «Аграрный вопрос», напечатанной 17, 22 и 23 марта 1906 г. за подписью И. Бесошвили в газете «Элва», № 5, 9, іо. Перевод с грузинского

Сталин И. В. Сочинения. Т1. С. 215-223.

№ 3

Начальник Бакинского ГЖУ:

Доношу в Департамент Полиции, что негласным путем получено мною сведение, что в конце марта или в первых числах апреля предстоит объединенный Съезд всех политических партий, на котором предположено рассмотреть нижеследующие вопросы: 1) Пересмотр аграрной программы. 2) Вопрос о тактике по отношению к выборам в государственную думу и об отношении к самой думе. 3) Вооруженное восстание. 4) Временное революционное правительство и революционное самоуправление. 5) Отношение к Совету рабочих депутатов. 6) Профессиональные союзы. 7) Отношение к крестьянскому движению. 8) Отношение к различным не социал-демократическим партиям и организациям. 9) Отношение к требованию особого учредительного собрания для Польши. 10) Объединение с национальными соц. дем. организациями (ПСД, Латыши и Бунд). 11) Отчеты и 12) Выборы. – Съезд этот по всей вероятности состоится где-либо в Финляндии.

Донесение начальника Бакинского ГЖУ в Департамент полиции, 14 марта 1906 № 782

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 236. ОО (II). Д. 150. Л. 12.

№ 4

Генерал-лейтенант Ширинкин:

По указаниям агентуры для участия съезде представителей социал-демократических организаций [в] Финляндии от Тифлиса были намечены бывший учитель Михаил Цхокая и редактор Грузинской газеты Ахмет Елашвили, представителем Баку будет Александр Брекзагов, задержанный январе сего года станции Грязи и бежавший конце февраля из Козловской тюрьмы, сопровождать наблюдением не удалось.

Разбор шифрованной телеграммы генерал-лейтенанта Ширинкина (Тифлис) в Департамент полиции, 3 апреля 1906 г., № 2434 ГА РФ. Ф. 102. Оп. 236. ОО (II). Д. 150. Л. 15.

Опубликовано: К 35-летию IV (Объединительного) съезда РСДРП / публ. Е. Ярославского // Красный архив. 1941. № 3 (106). С. 30.

№ 5

Вр. и. д. заведывающего полицией М. И. Гурович:

По агентурным указаниям на общий социал-демократический съезд делегатом из Тифлиса выехали: от группы «меньшинства» интеллигенты Ной Жордания, Георгий Ерадзе, Калистрат Гогуа, рабочие – Степан Паркосадзе, он же Корпусадзе, Лев Золотарев, Калистрат Долидзе и Чубин Ашвили; от фракции «большинства» Михаил Бочаридзе и некий Сосо – интеллигенты.

Разбор шифрованной телеграммы вр. и.д. заведывающего полицией на Кавказе М.И.Гуровича (Тифлис) в Департамент полиции, 8 апреля 1906 г., № 2529

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 236. ОО (II). Д. 150. Л. 25 (подлинник).

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 95 (фотокопия).

Опубликовано: К 35-летию IV (Объединительного) съезда РСДРП. С. 33.

№ 6

К. Е. Ворошилов:

Отправкой большевистских делегатов в Стокгольм в нашем Центральном комитете ведала Е.Д. Стасова, которая вместе с Н. К. Крупской отвечала за всю техническую работу по созыву съезда. […]

Я получил документы на имя Володина и должен был следовать в Швецию под видом путешествующего туриста. Мне предстояло выехать из Петрограда поездом, пересечь русско-финскую границу, добраться до финского порта Або и оттуда на морском пароходе выехать в Стокгольм. Многие наши товарищи направлялись на съезд компактной группой на специально зафрахтованном для этой цели пароходе, отбывающем из порта Ханко через Гельсингфорс. Но мне организатор отправки порекомендовал ехать в одиночку.

Я благополучно проделал весь путь и в начале апреля 1906 года был на шведской земле.

В стокгольмском порту меня встретил наш человек и определил на жительство в небольшую комнатку на втором этаже одного из домов, в нижнем этаже которого располагалось какое-то питейное заведение – не то бар, не то ресторан. В эту же комнату вскоре поселили еще одного делегата съезда, по фамилии Иванович. Это был коренастый, невысокого роста человек, примерно моих лет, со смуглым лицом, на котором едва заметно выступали рябинки – следы, должно быть, перенесенной в детстве оспы. У него были удивительно лучистые глаза, и весь он был сгустком энергии, веселым и жизнерадостным. Из разговоров с ним я убедился в его обширных знаниях марксистской литературы и художественных произведений, он мог на память цитировать полюбившиеся ему отрывки политического текста, художественной прозы, знал много стихов и песен, любил шутку.

Мы подружились, и вскоре я узнал, что мой новый друг является грузином и зовут его Иосифом Виссарионовичем Джугашвили, он представлял на съезде грузинских большевиков и сам являлся непримиримым ленинцем. […]

В явочной квартире нам сообщили, что делегаты продолжают прибывать – большевики и меньшевики, но день открытия съезда еще не определен и что мы можем пока что свободно распоряжаться своим временем, бродить по городу, знакомиться с его достопримечательностями.

Ворошилов К. Е. Рассказы о жизни. Воспоминания. Кн. 1. М., 1971. С. 246-248.

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП, Стокгольм, 1-25 апреля (23 апреля – 8 мая) 1906 г.

№ 7

С. Г. Струмилин:

Атмосфера на «Объединительном» съезде с самого начала создалась далеко не миролюбивая. Фракционная рознь проявлялась во всем. Фракционные страсти разгорались не только при обсуждении принципиальных разногласий, но даже по самым случайным поводам, по вопросам к порядку дня и регламента и притом с требованием для решения таких вопросов многочисленных поименных голосований, с занесением в протокол даже случайных реплик с мест противников и всякими иными полемическими приемами.

Струмилин С. Г. Из пережитого. 1897-1918 гг. М., 1957. С. 212-213.

№ 8

Заседание седьмое[804]. Председательствует Ленин

Иванович [Сталин]. […] Т. Джон, опираясь на некоторые данные из жизни Гурии, Латышского края и т.д., умозаключает в пользу муниципализации для всей России. Я должен сказать, что, вообще говоря, так не составляют программу. При составлении программы надо исходить не из специфических черт некоторых частей некоторых окраин, а из общих черт, свойственных большинству местностей России: программа без доминирующей линии не программа, а механическое соединение различных положений. Так именно и обстоит дело с проектом т. Джона. Кроме того, т.Джон ссылается на неверные данные. По его мнению, самый процесс развития крестьянского движения говорит за его проект, ибо в Гурии, например, в процессе же движения образовалось областное самоуправление, распоряжавшееся лесами и т.д. Но, во-первых, Гурия не область, а один из уездов Кутаисской губернии, во-вторых, в Гурии никогда не существовало единого для всей Гурии революционного самоуправления; там были только маленькие самоуправления, которые отнюдь не равняются, стало быть, областным самоуправлениям; в-третьих, распоряжение – одно, а владение – совсем другое. Вообще о Гурии распространено много легенд, и российские товарищи совершенно напрасно принимают их за истину. Что касается существа дела, то я должен сказать, что исходным пунктом нашей программы должно служить следующее положение: так как мы заключаем временный революционный союз с борющимся крестьянством, так как мы не можем, стало быть, не считаться с требованиями этого крестьянства, – то мы должны поддерживать эти требования, если они в общем и целом не противоречат тенденции экономического развития и ходу революции. Крестьяне требуют раздела; раздел не противоречит вышесказанным явлениям, – значит, мы должны поддерживать полную конфискацию и раздел. С этой точки зрения и национализация, и муниципализация одинаково неприемлемы. Выставляя лозунг муниципализации или национализации, мы, ничего не выигрывая, делаем невозможным союз революционного крестьянства с пролетариатом. Говорящие о реакционности раздела смешивают две стадии развития: капиталистическую с докапиталистической. Без сомнения, на капиталистической стадии раздел реакционен, но в условиях докапиталистических (например, в условиях русской деревни) раздел в общем и целом революционен. Конечно, леса, воды и т. п. невозможно делить, но их можно национализировать, что отнюдь не противоречит революционным требованиям, выставляемым крестьянами.

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 78-79. Выступление Ивановича. Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 236-238.

№ 9

Заседание восьмое[805]. Председательствует Ленин

Воробьев [Ломтатидзе][806]. […] Мы должны добиваться таких условий в деревне, при которых классовая борьба углублялась бы и развивалась. С этой точки зрения сосредоточение земель в руках местных самоуправлений, как предлагает т.Джон, было бы наилучшим. Существует одно возражение, которое выставляется одинаково и против Ленина и против Джона. «Крестьяне не захотят передать захваченные земли ни государству, ни муниципалитетам». К этим доводам прибегали авторы проектов – и т. Джон, и т. Ленин. По моему мнению, этот довод не выдерживает критики. Разве желания крестьян для нас закон? Мы должны исходить из интересов пролетариата. Примет ли крестьянство наш совет, это другой вопрос! Доказывая осуществимость своего проекта, т. Джон привел, как пример, Гурию. Эта ссылка дала повод т. Ивановичу пустить по адресу Гурии несколько замечаний. Про Гурию, – сказал он, – распространяют массу сказок. Одна из этих сказок, оказывается, была напечатана в «Новой жизни», другую же сказку про гурийцев рассказал сам т. Иванович. В первом случае виновата газета большевиков, во втором – товарищ большевик. Причем же тут ирония по адресу Гурии? Иванович говорит, что в Гурии революционного самоуправления не было, а были революционные самоуправления. Ну, и что же, – значит были же!? Было Озургетское городское революционное самоуправление, выбранное на основе четырехчленной формулы, были самоуправления и в селах. (Иванович: «Я отвечу вам в свое время».) Должны ответить! Иванович говорит, что всеми делами в Гурии орудовал комитет. Это не так. Комитет давал иногда советы, а в общем давал только план демократического самоуправления. Нашествие реакции помешало довести до конца демократические организации. Как человек, работающий среди гурийских крестьян, я могу по поводу заявления т. Джона сказать следующее об отношении крестьян к муниципализации. После уничтожения самодержавной власти в Гурии крестьяне начали истреблять леса. Пришлось вмешаться комитету, который предложил крестьянам следующий план: установить таксу на лес. Выбрать из своей среды комиссию, без разрешения которой никто не смел бы рубить лес. Деньги же, поступавшие в кассу комиссии, обратить на культурные надобности, на улучшение дороги, школ и т. д. На этот проект комитета крестьяне ответили согласием. Но это было только в одной части Гурии – в восточной. В западной же части, где преобладает помещичье землевладение, в одном имении кн. Накашидзе крестьяне самовольно построили дома и поселились. Вот что могу я сказать по поводу ссылки т. Джона на Гурию. Что же касается вообще России в целом, то я, как и другие, могу лишь констатировать одно: крестьянство желает земли, оно добьется своего. Что будет дальше, согласится ли оно отдать земли государству или муниципалитету, трудно сказать. Я же лично стою за муниципализацию с разделом. Могу добавить одно. Если мы побеждали социалистов-революционеров в деревне, то главным образом потому, что нашему крестьянству мысль о социализации, об общем пользовании благами, кажется дикой.

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 116-117.

№ 10

Заседание девятое. Председательствует Ленин

[в конце заседания председатель оглашает поступившие фактические заявления]

3) Ивановича: «Я не говорил, что в Гурии не было революционных самоуправлений; я говорил, что там были революционные самоуправления, но не было единого для всей Гурии революционного самоуправления; отдельные революционные самоуправления Гурии (Озургетского уезда) далеко не являются по объему областным самоуправлением Джона».

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 143.

№ 11

Заседание пятнадцатое[807]. Председательствует Ленин

Иванович [Сталин]. Ни для кого не тайна, что в развитии общественно-политической жизни России наметились два пути: путь лжереформ и путь революции. Ясно также то, что на первый путь становятся крупные фабриканты и помещики с царским правительством во главе, на второй – революционное крестьянство и мелкая буржуазия с пролетариатом во главе. Развивающийся кризис в городах и голод в деревнях делают неминуемым новый взрыв, – следовательно, тут колебания недопустимы: или революция идет на подъем, и мы должны ее довести до конца, или она идет на убыль, и мы не можем, не должны ставить себе такой задачи. И напрасно т.Руденко[808] думает, что такая постановка вопроса не диалектична. Тов. Руденко ищет средней линии, он хочет сказать, что революция и подымается и не подымается, и следует ее довести до конца, и не следует, ибо, по его мнению, к такой именно постановке вопроса обязывает диалектика! Мы не так представляем себе Марксову диалектику. Итак, мы накануне нового взрыва, революция подымается, и мы должны довести ее до конца. В этом все сходимся. Но в какой обстановке мы можем и должны сделать это: в обстановке гегемонии пролетариата или в обстановке гегемонии буржуазной демократии? Вот где начинается основное расхождение. Тов. Мартынов еще в «Двух диктатурах» говорил, что гегемония пролетариата в текущей буржуазной революции – вредная утопия. Во вчерашней его речи сквозит та же мысль. Товарищи, аплодировавшие ему, должно быть, согласны с ним. Если это так, если, по мнению товарищей-меньшевиков, нам нужна не гегемония пролетариата, а гегемония демократической буржуазии, тогда само собой ясно, что ни в организации вооруженного восстания, ни в захвате власти мы не должны принимать непосредственного активного участия. Такова «схема» меньшевиков. Наоборот, если классовые интересы пролетариата ведут к его гегемонии, если пролетариат должен идти не в хвосте, а во главе текущей революции, то само собой понятно, что пролетариат не может отказаться ни от активного участия в организации вооруженного восстания, ни от захвата власти. Такова «схема» большевиков. Или гегемония пролетариата, или гегемония демократической буржуазии – вот как стоит вопрос в партии, вот в чем наши разногласия.

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 224-225. Выступление И. Джугашвили. Сталин И. В. Сочинения. Т1. С. 239-240.

№ 12

Заседание пятнадцатое

Костров (Ной Жордания). […] т.Ленин и его сторонники плетутся в хвосте движения; они систематически отвергают свою тактику и идут, хотя поздно, за меньшевиками, но вместо того, чтобы в этом мужественно сознаться, нас же объявляют хвостовиками.

Продолжение их тактики есть тактика бойкота Государственной Думы. Они хотели бойкотировать земские собрания, рев. самоуправления и т. д. Наконец, бойкотируют Думу. Это – ветвь одной общей тактики, которая не раз отвергалась жизнью, но за которую всегда ухватываются большевики. Чем объясняется это их толчение воды, это их топтание на одном месте? Почему они все забывают и ничему не учатся?

Единственная причина этого странного положения, это – большевистское понятие о революции; их утопическая тактика вытекает из их утопического понимания хода революции. Они ход революции представляют очень просто: в один день или в одну неделю произойдет всероссийское восстание; самодержавие будет низвергнуто, на его месте появится временное революционное правительство, и будет учреждена республика. Восстание – временное революционное правительство – республика, – вот вся политическая схема большевиков. Как это просто, ясно, строго и увлекательно. Кто этого не захочет? Но – увы! – появилась Дума и всю эту картину испортила. Чтобы картина сохранилась в чистоте, Дума заранее объявляется черносотенной, и выборы бойкотируются. […] Это – революционеры-романтики. Их понятие о революции ничего общего не имеет с действительной революцией.

Каков действительный ход революции, революции поистине великой и глубокой?

К.Маркс в своем «18 брюмера» дал алгебру революции. Он говорит, что непобедима та революция, которая постепенно развивается по восходящей линии снизу вверх, переходя от одной ступеньки на другую и достигая таким образом своего апогея. В пояснение этого он приводит Великую Революцию Франции, которая развивалась в продолжение семи лет и во время которой революционная инициатива переходила от более умеренных партий к крайним партиям. […]

Следовательно, при наших русских условиях победа к[онституционных]-д[емократов], это – первый необходимый этап революции, за которым последует целый ряд политических стачек, восстаний и т.д., чтобы и следующие за к.-д. политические группы, в свою очередь, вытеснили к.-д. и достигли господства.

Как видите, революция развивается эволюционно, она не может перескочить известные фазы, т. е. развивается как раз не по схеме большевиков, – нет одного победоносного восстания, а есть целый ряд победоносных восстаний. Нет временного правительства, а есть ряд постоянных правительств, выдвинутых рядом представительных учреждений. В результате такого процесса и может явиться республика.

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 215-217.

№ 13

Заседание восемнадцатое[809]. Председательствует Ленин

Иванович [Сталин]. […] Кавказцы заявляли, что у них прошел антибойкот. Неверно, ибо в единственном промышленном центре Кавказа, Баку, прошел бойкот. И если в Кутаисской губернии выбирали, то это надо приписать отряду меньшевиков, который налетел на Кутаис и провел там выборы.

Что прежде всего принимается в расчет при выработке тактики? Конечно, интересы пролетариата, говорит Плеханов; и если это так, то тактика большевиков – единственно правильная и боевая тактика; тактика, не усыпляющая рабочих, как меньшевистская, а будящая их. Меньшевики говорят: «Ваша тактика – слова!» «А ваша?» – спрашиваю я, и отвечаю: «Хуже, чем слова; ибо если наша позиция дает нам возможность обрушиться со всей силой разрушительной и резкой критики на Думу и правительство, то ваша позиция не позволяет вам резко критиковать Думу, ваша агитация беднее и уже». Вы повторяете: «Ваша агитация на словах». А ваша? Где разница? Разве в том, что вы бросаете шарики в урну, а мы нет? (Смех). А разве ваши собрания уполномоченных – масса? Да, мы признаем – центр нашей агитации на первичных собраниях. Но что такое сама ваша Дума? Слишком розовые понятия у т. Плеханова об этой Думе. Он говорил, вот если офицеры узнают, что та самая власть, которая вызвала к жизни Думу, этот центр политического влияния, разгонит Думу, то они, эти офицеры и армия, будут деморализованы. Не знаю, но я думаю, что офицеры больше были деморализованы карательными экспедициями, чем Думой. И, в конце концов, вам придется признаться, что никакой тактики у вас не было; неслись вы по волнам революции; вы чаще захватывали власть. (Акимский: «Мы делали, а не говорили»). […]

Триадзе [Мгеладзе]. На Государственную думу я смотрю, прежде всего, как социалист. Я подхожу к этому вопросу иначе, чем многие товарищи по партии. Они говорят, что Думу дал царь. Нет! Думу дала история. Дума – жизненный факт, как жизненный факт 19 февраля 1861 г., и мы должны использовать Думу. Большевики говорят, что Думу надо провалить, так как она полицейская канцелярия. Я спрашиваю, кто ее хочет провалить, как и для чего провалить? Здесь говорил вчера Винтер[810], что громадное большинство народа стояло за бойкот Думы. Если это правда, то что же вам помешало провести его? А я знаю, как большинство было за бойкот. Иванович говорил здесь, что единственный промышленный центр Кавказа, Баку, принял бойкот. Почему? Позвольте мне сказать, как наша интеллигенция отнеслась к нам. Она смотрела на пролетариат, как и буржуазия; она думала, что пролетариат можно взять за уши и повести куда угодно. Нас пугали, и мы боялись. Один из членов ЦК говорил нам, что Ленин это – такая вещь, которую повалить нельзя. Те крикуны, которые мешают нам разобраться в окружающем, всегда пугали нас. Я видел, как рабочим говорили неправду. (Протесты). У нас в Баку страшили: вас арестуют. Нам говорили, что эта Дума – черносотенная. Правительству нужен заем. Этот заем дает Европа. Если вы поддержите Думу, правительство получит деньги, если же не поддержите, то оно денег не получит. Вот как пугали нас. Но на межрайонных собраниях все-таки оказалось 19 за бойкот, 12 против, 6 за участие в Думе. Очевидно, не весь пролетариат был сторонником бойкота.

А нам говорят здесь об единой воле пролетариата. Теперь кадеты пожинают нашу жатву, потому что нам очень много кричали о битвах, а не выясняли политического значения событий. Нас пугали. (Протесты). Не мешайте, я сюда приехал разобраться и высказаться. Нас пугают, а кто выносит на своих плечах ошибки интеллигентов! Мы, рабочие! И, чтобы этого не было дальше, я знаю один выход: политическое воспитание самих рабочих. Но об этом наши вожди мало заботились. (Аплодисменты). […]

[в конце заседания читаются «фактические заявления»:]

3) Дианова [С. Девдориани]: «Сообщение т. Ивановича относительно Баку фактически неверно. Там тактика бойкота была принята лишь на собрании руководящего коллектива незначительным большинством голосов. Выборов в Баку еще не было, и можно с уверенностью сказать, что бойкот там не пройдет. Когда газеты стали приносить известия, что всюду крестьяне и рабочие с большим интересом относятся к выборам, в Бакинской организации оставалась группа, потребовавшая пересмотра вопроса об отношении к выборам в Государственную думу».

4) Жакова: «Постановление Кутаисской конференции относительно бойкота было отвергнуто членами партии».

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 311-316.

№ 14

Заседание девятнадцатое. Председатель Дан

Оглашаются письменные заявления:

[…]

7) Ивановича: «Неверно заявление некоторых товарищей о том, что весь Кавказ принял участие в выборах. Баку, единственный промышленный центр Кавказа, бойкотировал и выборы и Думу до конца».

[…]

15) Ивановича: «Я утверждаю, что в конце февраля работники Кутаисского района, собравшись на конференцию, решили бойкотировать и выборы, и Думу. На этой же конференции выбрали функционирующий теперь руководящий коллектив, который издал прокламации с призывом к бойкоту. Затем, по приезде в Тифлис агента Объединенного ЦК меньшевики тифлисские на нелегальном собрании решили послать группу интеллигентов в Кутаис с целью провалить бойкот. Мы (тифлисские большевики) узнали все это и устыдили заговорщиков, сказав, что после этого объединение – одна лишь фраза. Но не противодействовали заговорщическим попыткам меньшевиков, так как не хотели натягивать струн».

[…]

20) Сакарелова [П. Сакварелидзе]: «Главным образом за участие в выборах в Баку стояли и стоят так наз[ываемые] «шендриковцы», ничего общего не имеющие с с.-демократиею, и «петровцы» – хулиганы, под главенством «союза русских рабочих» (Якорь). Упрекать бакинских работников в том, что они не «опетровились» в то время, как рабочие, в большинстве случаев, сами выносили резолюцию о бойкоте без всякого навязывания со стороны организации и интеллигенции, по меньшей мере, дико».

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 333-334.

№ 15

Заседание двадцатое. Председатель Дан

Костров [Жордания] предлагает открыть дебаты по поводу тифлисского заявления.

Струмилин (перебивает). А все остальные мандаты считаются утвержденными?

Костров. Я желаю мотивировать свое предложение.

Председатель. Желает ли съезд выслушать мотивировку Кострова? (Голоса: «Снять с очереди без обсуждений!»)

Костров. Протестую. Прошу слова. Должен мотивировать, потом можете снять с очереди.

Триадзе [Мгеладзе]. Требую дать голос Кострову для мотивировки. Для нас, рабочих, имеет значение, чтобы знали, почему от Тифлиса 11 делегатов.

[…] Голосуется предложение дать слово Кострову для мотивировки. (Принимается 42, против 34).

Костров. Я требую слова потому, что, во-первых, ходят сплетни, будто Тифлисская организация представлена неправильно. Во-вторых, прочли какой-то документ, неизвестно от кого, и с подписями, которые будто бы собирались в Тифлисе. В-третьих, на съезде возбужден вопрос о том, какого типа существующая в Тифлисе организация. Ответ отнимет всего полчаса. Так как раздаются протесты против правильности нашего представительства, мы настаиваем открыть дебаты. Съезд не может нам отказать.

Председатель. Вы для этого и получили слово.

Костров. В Тифлисе всего 300 большевиков, а если подписалось 200, то значит, не успели собрать подписей. Нам приписывают, что мы хотели увеличить число голосов и делегатов. Это – клевета. До нашего отъезда было вот что. В дни свободы мы составили список членов партии в Тифлисе. Вышло около 4000; думали даже снабдить их членскими карточками. Но здесь подоспели репрессии. […] Когда от Объединенного ЦК получено было извещение о созыве съезда, были образованы новые районные комиссии, утвержденные центром, куда вошли и большевики, и меньшевики и составили списки. Ни единого протеста против правильности списков не было. Когда оказалось, что мы должны послать 11 делегатов, я и другие предложили послать 5 или 6 с тем, чтобы съезд дал им по 2 голоса или, если нельзя, то и с одним голосом. Не хотел отрывать так много людей от работы и так много тратить денег. Но рабочие сами решили послать 11 делегатов, не считаясь с местными интересами и с недостатком средств. Тов. Брадин даже протестовал против посылки делегатов. Мы не гонялись за голосами и мандатами: это ложь и клевета! Теперь объясню, почему столько членов партии в Тифлисе. Еще в 1898 г. начали правильно организовывать кружки. Составлялись кружки организаторами. Они являлись представителями этих кружков и выбирали комитет. Потом, когда кружки разрослись, организаторов стали выбирать. Когда кружков стало много (в 18991900 гг.), создалась новая организация. Организованные рабочие разбиты были на десятки. Десятки выбирали десятского. Десять десятских выбирали сотского, а сотские выбирали районный комитет. Организованными считались члены кружков, которые ходили на массовки, распространяли листки и вели партийную работу. Таких было ко времени выборов 3300 человек. До реакции было гораздо больше. Потом мы дали лозунг не считать членами организации лиц, выказавших слабость в дни репрессий, и они были исключены. Вот какова Тифлисская организация. Эта организация властвует над всем Тифлисом. Одна прокламация закрывала все промышленные и торговые заведения. Каждый листок ее имеет силу. Значит, все, что говорилось против тифлисской делегации, – ложь и клевета.

Председатель. Тов. Костров употребил в своей речи слова: ложь, клевета. Приписываю это его незнанию русского языка и потому его не останавливал. Думаю, что он возьмет свои слова обратно.

Иванович [Сталин] предлагает прочесть свое фактическое заявление по поводу дебатов. (Голоса: «Без прений, снять с очереди»).

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 338-339.

№ 16

Заседание двадцать пятое[811]. Председатель Дан

Картавелов [Чичинадзе][812]. Организационный принцип т.Либера сводится к тому, чтобы сказать пролетариям: «Организуйтесь по национальностям!». Если мы станем на точку зрения Бунда, то мы должны будем сказать, чтобы и другие национальности становились на тот же путь, который ведет пролетариат к разъединению. […] Но съезд не может отказаться от своей социал-демократической точки зрения и дать пролетариям России новый лозунг. Если мы признаем его, то нам угрожает распадение многих организаций, спаянных уже теперь в единую партию. Я укажу, для примера, на разноплеменный пролетариат Кавказа, где мы боремся против националистических тенденций, прежде всего, оружием пролетарского единства. […]

Костров [Жордания]. […] Из слов тт. Либера и Литвинова должно быть ясно видно для всех, что в основу договора с Бундом положен принцип организации пролетариата по национальностям. Если вы объединитесь с Бундом на этих условиях, то, приобретя Бунд, вы потеряете Кавказ, где мы и сильны только потому, что строим свои организации на других началах. Бунд в своем «Вестнике» уже угрожал однажды разрушить все кавказские организации. До сих пор, пока Бунд находился вне партии, это были только слова. Теперь Бунд желает войти в партию, чтобы осуществить свои намерения. Я заявляю, что организации Кавказа будут разрушены, раз в партию войдет Бунд, не отказавшись предварительно от своего организационного принципа. Если вы хотите обезоружить нас в нашей борьбе с армянскими и другими националистическими организациями, – примите предложенный комиссией проект. Нам же, делегации Кавказа, остается только одно – протестовать. […]

[оглашаются фактические заявления:]

4) Ивановича: «Тов. Костров не имел права говорить от имени всех кавказских делегатов о безусловно отрицательном характере проекта договора с Бундом. Я, например, не согласен с т. Костровым».

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 434-435, 442.

№ 17

Сталин:

Второй раз встретил я Ленина в 1906 году на Стокгольмском съезде нашей партии. Известно, что на этом съезде большевики остались в меньшинстве, потерпели поражение. Я впервые видел тогда Ленина в роли побежденного. Он ни на йоту не походил на тех вождей, которые хныкают и унывают после поражения. Наоборот, поражение превратило Ленина в сгусток энергии, вдохновляющей своих сторонников к новым боям, к будущей победе. Я говорю о поражении Ленина. Но какое это было поражение? Надо было поглядеть на противников Ленина, победителей на Стокгольмском съезде – Плеханова, Аксельрода, Мартова и других: они очень мало походили на действительных победителей, ибо Ленин в своей беспощадной критике меньшевизма не оставил на них, как говорится, живого места. Я помню, как мы, делегаты-большевики, сбившись в кучу, глядели на Ленина, спрашивая у него совета. В речах некоторых делегатов сквозили усталость, уныние. Помнится, как Ленин в ответ на такие речи едко процедил сквозь зубы: «Не хныкайте, товарищи, мы наверняка победим, ибо мы правы».

Сталин И. В. О Ленине: Речь на вечере кремлевских курсантов 28 января 1924 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 6. С. 56.

№ 18

Почтовая открытка:

[Открытка, посланная Сталиным из Стокгольма, адрес: Russland. Kaukasus. Тифлис. Михайлу Монаселидзе. Фрейлинская ул., №3. Швейная Ал.Семеновны Сванидзе

Обратный: Halles, Volkmann str. 11[813]].

Земляк! Из-за [нрзб] до сих пор не смог тебе написать письмо. [нрзб] Надеюсь, не сердитесь! Я чувствую себя хорошо. Как ты знаешь, здешние события не обнадёживающие. Главное, чтоб были здоровы и живы, всё остальное будет хорошо. Приветствую вашу кампанию. Может, увижусь с Алёшей. Попытаюсь наставить его на плохой путь, если [Александра?] Семёновна не обидится. Друж. [нрзб]

Открытка на грузинском яз.[814]

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5095. Л. 1 (автограф).

Глава 12. Тифлис, Баку, весна 1906—весна 1907 года. Между IV и V съездами РСДРП

В то время как делегаты IV съезда РСДРП вели дискуссии о буржуазной или прогрессивной природе наступающей революции, в Тифлисе произошло пренеприятное для них событие: 15 апреля провалилась нелегальная типография в Авлабаре. Арестован никто не был, работники типографии успели уйти, заметив слежку. В тот же день полиция нагрянула в редакцию легальной социал-демократической газеты «Элва» во время собрания и задержала 24 человека, среди них Михаила Бочоридзе.

Иосиф Джугашвили имел к Авлабарской типографии непосредственное отношение, там были напечатаны многие написанные им листовки и брошюры. Он был в Стокгольме, когда жандармы обнаружили типографию, работавшую с начала 1904 г. Однако появились слухи, будто Коба был арестован чуть ли не в день провала типографии и он-то ее и выдал жандармам. А. В. Островский убедительно показал, сколько вопиющих хронологических нестыковок возникает при таком предположении[815]. Между тем, как видно из донесения начальника Тифлисского ОО подполковника Засыпкина заведующему полицией на Кавказе, 29 марта он действительно получил агентурное указание о том, где расположена подпольная типография[816]. Насколько обоснованным может быть подозрение, что выдал типографию Джугашвили? Ряд признаков говорит о том, что это совсем неправдоподобно.

Помимо того что ничто в полицейских документах на это не указывает, нет подтверждений его ареста в конце марта 1906 г. (как и в 1905 г.), когда он якобы был завербован, но и вообще того, что Коба наконец попал в поле зрения тифлисских жандармов, которые не смогли даже более или менее точно установить, кто из местных социал-демократов отправился в Стокгольм на партийный съезд. Будь Джугашвили к тому моменту тайным агентом, его не назвали бы в телеграмме «неким Сосо» (см. гл. 11, док. 5). Более того, если бы жандармам удалось завербовать столь заметного деятеля, полученные от него сведения так или иначе появились бы в их донесениях в Департамент полиции. Имей они агента-делегата, по окончании съезда именно Тифлисское ГЖУ или охранное отделение смогли бы представить в Петербург детальный, развернутый отчет о съезде РСДРП, и вряд ли они упустили бы шанс так отличиться. Но ничего подобного не наблюдается. Два года спустя, после ареста Джугашвили в Баку в марте 1908 г., Тифлисское ГЖУ на запрос оттуда ответило, что «установить личность Джугашвили по карточке не представилось возможным, так как фотографической карточки в Управлении не имеется, а его лицо никто не помнит» (см. гл. 15, док. 62).

Авлабарская типография, прежде принадлежавшая Кавказскому союзу, теперь стала типографией объединенного комитета, то есть общей с меньшевиками. Но занимались ею те же самые большевики, близкие сотоварищи Кобы – Михаил Бочоридзе, его тетка Бабе Лашадзе, игравшая роль хозяйки дома, Н. Аладжалова, Г. Лелашвили и др. Поскольку предприятие было глубоко законспирировано, следует полагать, что и после объединения меньшевики не имели точных сведений о типографии, месте ее нахождения, сотрудниках. Отсюда вытекает, что после провала забеспокоиться и заподозрить одного из посвященных в эти секреты в предательстве прежде всех должны были не Арсенидзе, Жордания и другие меньшевики, а, наоборот, ближайшие к типографии сотрудники, начиная с Бочоридзе. Именно они обладали достаточной информацией, чтобы вычислить возможного предателя. Но подозрения в адрес Кобы высказали (причем задним числом) не они, а давние политические противники. В то же время не заметно признаков ухудшения или разрыва его отношений с близкими к типографии товарищами. В ночь с 15 на 16 июля 1906 г. Иосиф Джугашвили тайно обвенчался с Екатериной Сванидзе, со священником сговаривался Михаил Монаселидзе, свидетелями со стороны жениха были Давид Монаселидзе и Георгий Елисабедашвили, со стороны невесты – Михаил Цхакая и Михаил Давидов (Давиташвили), в ту же ночь на свадьбе кроме свидетелей присутствовали Васо и Георгий Бердзеношвили, Арчил Долидзе, Симон Тер-Петросян (Камо)[817]. Очевидно, все они оставались друзьями Кобы.

Михаил Бочоридзе на свадьбе не был, в это время он сидел под арестом. Из тюрьмы он бежал 27 октября того же года и продолжал нелегальную работу в Тифлисе и Баку[818]. Имел ли он по-прежнему общие дела с Кобой? Упоминаний об их совместных предприятиях после провала Авлабарской типографии не встречается, но это легко объяснимо общим затуханием подпольной деятельности в то время. Известно, что при подготовке тифлисской экспроприации именно через Бочоридзе Камо познакомился с почтово-телеграфным служащим Г. Касрадзе, ставшим наводчиком, узнавшим, когда будут перевозить деньги. А по воспоминаниям Касрадзе, его через Бочоридзе свел с Камо И. Джугашвили[819]. К Бочоридзе после налета принесли награбленные деньги[820].

Появись между Бочоридзе и Джугашвили некоторая напряженность, тем более на почве подозрений в провокаторстве, это бы подспудно ощущалось в фигурах умолчания мемуаристов и в официальной историко-партийной литературе сталинского времени. Ничего подобного нет, Бочоридзе неизменно указывался в числе ближайших соратников будущего вождя. Это было тем удобнее, что он умер в 1912 г. и никак не мог, таким образом, «оказаться врагом народа». Бабе Лашадзе-Бочоридзе оставила воспоминания об Авлабарской типографии и ее провале. Будь финал этой истории действительно омрачен подозрениями, бросающими тень на Сталина, она бы, пожалуй, воздержалась от рассказов. Чуткий к конъюнктуре Г. Елисабедашвили, допуская легкую хронологическую небрежность, перечислил газеты, издававшиеся в Тифлисе «под руководством Сосо» в 19061907 гг., прибавив, что «в работе над газетой бок о бок с Сосо стояли Георгий Телия и Миха Бочоридзе», и рассказал также, что после свадьбы Сосо и Като Сванидзе в их квартиру на Фрейлинской улице «ходили его лучшие товарищи: Арчил Долидзе, Миха Бочоридзе, Закро Чодришвили, Миха Цхакая, Степан Шаумян и другие» (см. док. 5). Случись в действительности ссора или охлаждение, мемуарист поостерегся бы касаться этих обстоятельств, обошел бы их молчанием.

В опубликованной в 1925 г. книге по истории Компартии Грузии С.Талаквадзе утверждал, что Авлабарскую типографию выдал меньшевик Татузов. В газете «Заря Востока» в 1937 г• появились сведения, что предателем был меньшевик Гурджиев, проводивший там занятия по военному делу[821]. Сложно, разумеется, доверять публикации, изобличавшей меньшевиков в разгар сталинского Большого террора, однако на Гурджиева намекала также Бабе Лашадзе-Бочоридзе. Рассказав о неудачном опыте сотрудничества с Гурджиевым как с инструктором военного дела и о том, что Миха Бочоридзе постарался от него избавиться (см. гл. 10), мемуаристка непосредственно вслед за этим перешла к тому, что Миха заметил слежку за участком с типографией[822]. Прямых обвинений против Гурджиева Бабе Лашадзе не высказала, но ее текст очень прозрачно подводит к предположению, что виновником провала был он. Более конкретно высказался хозяин дома и участка Ростомашвили, прямо назвавший Гурджиева провокатором[823]. Хотя большевистские мемуаристы вполне предсказуемо любую вину готовы были взвалить на меньшевиков, но в данном случае здесь есть определенный смысл, ведь нелегальная типография, остававшаяся необнаруженной с начала 1904 г., провалилась как раз вскоре после объединения с меньшевиками. Г. Уратадзе в своих воспоминаниях, коснувшись провала типографии, высказался осторожно, заметив, что он «вызвал в то время очень много разговоров. То одного заподозривали, то другого. Выяснить правду по тогдашним временам было очень трудно»[824]. В сущности, и сейчас невозможно сказать, что вопрос прояснился, напротив, вокруг него остался целый ряд вызывающих недоумение деталей. Например, при публикации воспоминаний Б. Лашадзе и Д. Ростомашвили из них по каким-то не поддающимся вычислению соображениям были вычищены все упоминания о Гурджиеве[825].

Чтобы строить какие бы то ни было предположения о выдавшем типографию предателе, нужно присмотреться, какие конкретно сведения о подпольной типографии содержались в полученном 29 марта подполковником Засыпкиным сообщении агента и можно ли на их основании судить о степени его близости к типографии. Указав местоположение участка и имя его хозяина Ростомашвили, агент сообщил, что под стоящим на участке небольшим одноэтажным зданием «должно находиться сводчатое подземное помещение с особо законспирированным входом, где и должна находиться типография. При типографии имеется обыкновенная 2-колесная тачка, служащая для нужных перевозок, запрягаемая всегда белой лошадью и сопровождаемая человеком в обыденном статском костюме; тачка эта ныне помещается в одном из немногих близлежащих домов, из коих некоторые имеют непосредственную связь с типографией. Типография очень большая, должна быть прекрасно оборудована, вмещала ручные станки, бостонку, скоропечатню». Далее в донесении сообщалось, что в типографии Кавказского союза работали всегда три наборщика, из коих по имени известен Георгий Лелашвили, а ведают типографией «известные издавна отделению по своей преступной деятельности» бывший учитель М. Цхакая и служащий бухгалтером в винном складе Михаил Бочоридзе[826]. Заметно, что давший эти сведения агент сам в помещении типографии не был, судил о ней предполжительно и не знал, где находится вход, который действительно во время обыска долго разыскивали. При этом агент знал участок, бывал там, слышал про типографию, сколько там работает человек и какое имеется оборудование. Вполне можно представить себе этим доносчиком Гурджиева, действительно бывавшего на участке, допущенного к достаточно важным и опасным секретам – изготовлению бомб, но не к типографии. Наконец, из донесения начальника Тифлисского ГЖУ в Департамент полиции видно, что делавший обыск ротмистр Юлинец не имел уверенности, что там действительно расположена типография, и только обнаружение «семи стеклянных запалов, употребляемых для взрывания бомб и завернутых в бумаги с типографскими оттисками […] подало ротмистру Юлинцу мысль о возможности нахождения в этой усадьбе тайной типографии». Весьма гордились чины жандармского управления и своей сметливостью, когда нашли боковой лаз в стене колодца, кинув туда зажженную бумагу (см. док. 1). Сведений, полученных от агента, оказалось явно недостаточно. Сложно судить, имело ли в данном случае значение то обстоятельство, что сообщение от агента получил Засыпкин, возглавлявший охранное отделение, а арест производился силами местного жандармского управления. Если между этими организациями в Тифлисе существовали непростые отношения, то сотрудники охранного отделения могли поделиться с коллегами из ГЖУ не всей полученной от агента информацией: из донесения о действиях ротмистра Юлинца складывается впечатление, что он не руководствовался информацией от Засыпкина, а нашел подвал с типографией самостоятельно.

В донесении Засыпкина названы как давно известные охранному отделению Бочоридзе и Цхакая, но снова нет имени Сосо, Кобы или Иосифа Джугашвили. Поскольку донесение известно по старой публикации и архивный подлинник в московских архивах не обнаружен, нужно понять, не было ли отсутствие имени Сталина цензурной купюрой. Настораживает также и тот факт, что донесение не было скопировано для фонда Сталина. Донесение (в тексте которого были сделаны купюры, отмеченные отточием, в отличие от другого рода купюр, которые в ту эпоху не оговаривались) было опубликовано в сборнике документов из грузинских архивов об Авлабарской типографии, изданном в Тбилиси в 1954 г.[827], после смерти Сталина, но до его официального развенчания (с которым к тому же в Грузии не торопились)[828]. Там же были опубликованы рассказы Бабе Лашадзе. Сравнивая их печатный текст с хранящимся в архивном фонде Сталина вариантом, видно, что упоминания о Сталине в печатном варианте несколько прорежены, но не исключены совсем. Представляется, что, если бы он был упомянут в донесении Засыпкина, это упоминание было бы сохранено. По-видимому, все же тогда выследить Кобу полиции не удавалось.

При обыске в помещении типографии было найдено довольно много рукописей и рабочих заметок, связанных с работой типографии, тиражами, денежными счетами. Среди рукописей – статьи «Реакция усиливается» и «Временное революционное правительство и социал-демократия», написанные И. Джугашвили[829]. Жандармы изъяли несколько десятков пудов отпечатанных нелегальных изданий[830]. Среди них была брошюра «Вскользь о партийных разногласиях» (так она называлась в протоколе, в собрание сочинений И. В. Сталина эта статья вошла под названием «Коротко о партийных разногласиях»), изданная в мае 1905 г. Ее было найдено 168 экземпляров на русском, 329 на грузинском и 405 на армянском языке[831]. Брошюра имела хождение, доказательством служит тот факт, что ее экземпляр был найден при обыске 9 февраля 1906 г. у некого Петра Ивановича Ковалева, проживавшего в г. Темир-хан-Шуре. Ковалев не был крупным революционером, репрессии против него ограничились отдачей под надзор полиции по месту жительства[832], следовательно, брошюра вышла за пределы узкого круга партийных активистов. Четыре экземпляра этой же брошюры на русском и армянском языках жандармы обнаружили у Г. Матиашвили, арестованного летом 1907 г. в Баку после провала подпольной типографии[833].

Практически все свидетельства о деятельности Иосифа Джугашвили в Тифлисе между IV и V съездами РСДРП, то есть с поздней весны 1906 г. до середины весны 1907 г., сводятся к его редакторской и публицистической деятельности. Он редактировал несколько сменявших друг друга партийных газет, публиковал статьи, под конец года начал частями печатать книгу «Анархизм или социализм?». С 20 июня по 14 июля выходила ежедневная легальная грузинская газета «Ахали Цховреба» («Новая жизнь»), деньги на нее нашел Коба, редактором и корректором был М. Монаселидзе, помимо Джугашвили для газеты писали Г. Телия, М. Давиташвили и др.   [834] Иосиф Джугашвили успел опубликовать там более десятка статей. 14 июля, как раз накануне его свадьбы, газета была закрыта. 14 ноября вместо нее появилась еженедельная профсоюзная газета «Ахали Дроеба» («Новое время»), продержавшаяся до 8 января 1907 г., в начале января была «Мнатоби» («Светоч»), ее сменила ежедневная «Чвени Цховреба» («Наша жизнь»), выходившая с 18 февраля по 6 марта 1907 г., затем с 11 марта по 15 апреля существовала также ежедневная «Дро» («Время»). Понятно, что при преемственности основного костяка редакции каждый раз новая газета имела другого формального издателя. У «Ахале Цховреба» им был Н.Ахметили, «Мнатоби» официально руководила замужняя дама С. Чантурия (см. док. 9). На какие средства осуществлялись все эти издания, не известно.

Большинство статей Джугашвили в «Ахали Цховреба» были подписаны «Коба». Таким образом, кличка тщательно законспирированного нелегала-подпольщика превратилась в литературный псевдоним и должна была вследствие этого приобрести более широкую известность. После запрещения этой газеты с осени в «Ахали Дроеба» он стал подписываться «Ко.», это выглядело как некоторая дань конспирации и в то же время намек на ставший уже (по крайней мере по мнению автора) достаточно известным псевдоним. Статьи в «Чвени Цховреба» и «Дро » помещались без подписи, а датированное 10 февраля 1907 г. предисловие к грузинскому изданию брошюры К. Каутского «Движущие силы и перспективы русской революции» снова появилось за подписью «Коба».

Имя Коба действительно приобрело известность. Об этом свидетельствует перлюстрированное письмо социал-демократа Рождена Кааладзе к его брату Нестору от 8 июля 1906 г., изъятое у последнего при обыске. Судя по содержанию письма, Нестор был меньшевиком, брату же его, автору письма, не нравилась тактика грузинских марксистов во главе с Ноем (очевидно, речь шла о Ное Жордании), ему, напротив, импонировал Ленин, казавшийся борцом с «оппортунизмом большинства марксистов». По тому, как в письме упомянут Коба, видно, что он стал для своих сторонников знаковой фигурой, в местном масштабе равновеликой Ленину. «По убеждению я сторонник Ленина, но я также от души и сердца желаю победы Коба на нашей земле» (см. док. 4). Успехи Кобы не только как революционера-подпольщика, но и как автора здесь налицо.

Наверное, закрепить их должна была книга «Анархизм или социализм?»[835]. Большинство статей, написанных до того Иосифом Джугашвили, были актуальной полемикой, репликами в политической борьбе. «Анархизм или социализм?» также, конечно, родилась в полемике с появившейся к концу 1905 г. активной группой тифлисских анархистов, последователей Кропоткина, группировавшихся вокруг газеты «Нобати» (В.Черкезишвили, Михако Церетели, Шалва Гогелия)[836]. Но вместе с тем публикацией этой работы Коба предъявлял претензию на роль теоретика марксизма.

Помимо литературной и газетной работы за время между IV и V съездами известно лишь о том, что Джугашвили участвовал в подготовке партийной конференции закавказских организаций РСДРП[837]. Один момент из работы этой конференции он сам позднее привел в пример, вступив в конце 1912 г. в полемику о «национально-культурной автономии». В статье «На пути к национализму» он утверждал, что кавказская социал-демократия основывалась на твердом интернационализме и «росла в борьбе с национализмом»: грузинские социал-демократы боролись со «своими» националистами, национал-демократами и федералистами, армянские – с дашнакцаканами и т. д. «В 1906 году, на областной конференции Кавказа, впервые выплыл вопрос о культурно-национальной автономии. Его внесла и требовала решения в положительном смысле группа кутаисцев. Вопрос был „с треском провален“, как выражались тогда, между прочим, потому, что против него одинаково резко выступили обе фракции в лице Кострова [Жордания] и пишущего эти строки»[838]. Таким образом, несмотря на непримиримую в остальном враждебность, нашелся и пункт, в котором мнения Джугашвили и Жордании совпали.

Революционные события пошли на убыль, в партийных комитетах Грузии преобладали меньшевики. Видимо, газетная работа – это практически все, что осталось для Кобы в Тифлисе. Впрочем, он и группа его сотоварищей продолжали какую-то работу в Борчалинском уезде, делегатами от которого отправились на V съезд РСДРП. В чем конкретно выражалась тогда эта деятельность, доступные нам источники не сообщают, хотя кое-что можно почерпнуть из протоколов съезда (см. гл. 13).

Конечно, вопреки заявлениям сталинских апологетов он в то время не только не руководил всем революционным движением в Закавказье, но даже не являлся признанным лидером грузинских большевиков. Вместе с тем тот факт, что он дважды стал делегатом съездов РСДРП, показывает, что Коба вошел в их ведущую группу. С изрядной долей осторожности (поскольку невозможно понять, какие оценки относятся к описываемому промежутку времени, а какие возникли много лет спустя) его возросшую роль можно оценить по воспоминаниям противников. Г. Уратадзе и Р. Арсенидзе оба пустились в рассуждения о том, годился ли Коба в лидеры грузинских большевиков. Обоим, конечно, прежде всего хотелось сказать, что никакие его качества, кроме хитрости, коварства и бессердечия, не предопределяли в нем лидера. Праздный разговор, учитывая, кем сделался Сталин впоследствии, но мемуаристы высказали довольно любопытные суждения как о нем, так и о других ведущих грузинских большевиках. Арсенидзе признавал, что Коба «выдвинулся среди наиболее видных большевиков Закавказья», хотя и не до такой степени, как утверждает Л. П. Берия. Однако, по мнению мемуариста, Кобе недоставало теоретической подготовки, он едва разбирался в «Политической экономии» Богданова и никак не мог «равняться с таким, например, зрелым в политическом отношении и серьезно образованным писателем, как А. Цулукидзе». Не мог он сравниться и с Ладо Кецховели, «раньше его пришедшим в партию и проявившим огромную энергию, солидные знания и редкие организационные способности» (говоря о серьезном образовании проучившегося пару лет в Московском университете Цулукидзе и «солидных знаниях» дважды исключенного сначала из тифлисской, затем из киевской семинарии Кецховели, Арсенидзе весьма много сообщает скорее о собственных своих представлениях об образованности). Это, как отмечал мемуарист, относится к периоду до 1904 г., когда Сосо Джугашвили «был известен только своими интригами и стремлением к самовластью, да еще организацией батумского выступления в марте 1902 года, целесообразность которого сильно оспаривалась самими рабочими»[839]. Остается гадать, какие из негативных оценок отражают репутацию Джугашвили описываемого времени, поскольку комплекс суждений, включавший его самовластье, деспотизм, интриганство, постфактум стал общим местом у противников Сталина. Что касается времени после 1904 г., то Арсенидзе сравнивал Кобу лишь с двумя другими большевиками – Шаумяном и Цхакая. «Степан Шаумян далеко превосходил его глубиной теоретического мышления, а иногда и оригинальностью мысли; Сталин, пожалуй, лучше копировал Ленина и повторял его мысли, чем Шаумян. Но применять к реальной действительности изученную теорию, т. е. проявлять творческую самостоятельность, Шаумяну удавалось куда лучше, чем ему». Что до Михаила Цхакая, то «он имел больше морального веса и уважения», был одним из руководителей движения, но у него Арсенидзе усмотрел рано проявившееся «старческое слабоумие», в силу которого Цхакая «остался фанатиком революционного движения и мнил себя чуть ли не учителем всех вождей большевизма вплоть до Ленина» [840]. Арсенидзе отметил также, что «от всех других большевиков Коба отличался безусловно большей энергией, неустанной работоспособностью, непреодолимой страстью к властвованию, а главное своим огромным и своеобразным организаторским талантом», подчеркнув его особенное чутье, «способность быстро распознавать людей», соединенную с глубоко прагматичным к ним отношением. Чрезвычайно интересно также наблюдение Арсенидзе о тактике Кобы, который имел обыкновение проводить свое влияние в организации, опираясь на группу преданных сторонников (см. док. 13). Суждения Арсенидзе кажутся в целом правдоподобными, несмотря на его хвастливое заявление, будто бы он предвидел приход Сталина к власти после Ленина.

Уратадзе также размышлял о партийном статусе Кобы и сравнивал его с другими местными большевиками. Все они представлялись ему непригодными к настоящему лидерству: «У большевиков на самом деле не было никого, кто бы своей эрудицией или другими какими-либо качествами мог бы влиять на направление общественной мысли и тем заслужил бы доверие грузинского народа». Не забыв о рекламе собственной фракции и обычных для грузинских меньшевиков уверениях в своем демократизме в противовес большевистским «ложным воззрениям» («у нас организация формально была нелегальная, но внутри, в сфере управления, широко-демократическая и при таких условиях не так-то легко было проводить закулисные интриги. Но у большевиков было совершенно иначе, и там интригам друг против друга не было пределов»[841]), Уратадзе дал едкие характеристики наиболее видных большевиков. Первым среди них он назвал Ф. Махарадзе, которого почитал «среди них лучшим журналистом», оговариваясь, что ничего значительного Махарадзе не написал, вел полемику по мелким поводам, «никогда не написал ни одной статьи, которая серьезно доказывала бы преимущество большевистской позиции», но писал «легко и литературно довольно хорошо». «Как администратор и руководитель органов управления он ниже всякой критики. Когда его назначили председателем Ревкома, многие большевики говорили вслух: „Какой он председатель? Ему нельзя доверить и двух гусей. Его надо было поместить в архиве, писать в газетах“ и т.д.»[842] Следом Уратадзе ставил Буду Мдивани и Иосифа Джугашвили, считая их действительными соперниками в борьбе за влияние в партии. Мдивани он описывал как человека «высокого роста, красивого, с княжескими замашками», душу компании, любителя застолий, в том числе вполне буржуазных, шутника и гедониста, приятного в личных отношениях и всеми любимого. Мдивани «имел большую семью, но не отказывался и от ухаживания», бывал повсюду, часто в роли тамады, выступал на сцене грузинского театра, причем не гнушался играть в крайне националистических пьесах, в которых имел особенный успех («когда он своим громовым голосом по ходу пьесы произносил „да здравствует родина“, весь зал дрожал от аплодисментов. В труппе его считали самым лучшим исполнителем националистических ролей»). Имел Мдивани большой успех и как митинговый оратор, но к партийной работе был мало склонен, терпеть не мог дисциплины, почти не бывал на партийных собраниях, «не думаю, чтобы Мдивани создал хотя бы одну партийную группу». В силу описанных качеств Буду имел больше друзей среди меньшевиков, чем среди большевиков. Джугашвили во многом представлял его противоположность: «Это – человек мрачного характера, безжалостный, мстительный. На больших собраниях он не мог сравниться с Мдивани, но на партийных собраниях затемнял Мдивани», превыше всего интересовался партийной работой, «все внимание направлял на овладение организациями, не останавливаясь для этого ни перед чем». Далее следовали обычные для меньшевиков филиппики: интриганство, «кто мог согласиться работать с Джугашвили. Он ни с кем не мог сотрудничать» (это противоречит тезису Арсенидзе об особенном умении Кобы создавать себе преданных сторонников и использовать их), «он был единственный, у кого не было ни одного товарища, ни одного друга», наконец, Коба не мог долго задержаться ни в одной организации, повсюду дело оканчивалось партийным судом. «Такой человек не мог, конечно, собрать вокруг себя никого. Поэтому он не имел шансов на лидерство в своей фракции»Там же.С. 208-210.. В сказанном наверняка есть серьезная доля истины, но все же речь о человеке, сумевшем в конечном итоге стать лидером не провинциальной партийной фракции, а огромного государства, что придает инвективам проигравшего свое дело грузинского меньшевика Уратадзе курьезный оттенок.

По мнению Уратадзе, мог бы стать лидером Цхакая, «если бы не его слабохарактерность». Лучше прочих мемуаристу казался Степан Шаумян, но здесь он указывает на важнейший момент: Шаумяна, несмотря на его активную деятельность, нельзя было считать профессиональным революционером, так как параллельно он почти всегда имел легальную службу, а по понятиям нелегальной среды это делало его партийцем второго сорта и снижало шансы превзойти профессиональных подпольщиков, одним из которых был Джугашвили[843].

Таким образом, из текстов Арсенидзе и Уратадзе следует, что в их глазах Иосиф Джугашвили в те годы стал одним из важнейших тифлисских большевиков. Непонятно все же, каким образом ему удалось стать единственным большевистским делегатом от Тифлиса на двух партийных съездах, почему местные меньшевики не смогли этому помешать. Быть может, в 19061907 гг. их ненависть к Кобе была еще не столь велика, как стала потом в эмиграции? Или же его влияние в Тифлисе было более значительным, чем они соглашались признать?

С лета 1906 г. для Иосифа Джугашвили начался короткий период семейной жизни в доме родственников, с молодой женой. Познакомил его со своей семьей, состоявшей из трех сестер, Александр Семенович Сванидзе. Старшая из сестер, Александра, в 1904 г. вышла замуж за Михаила Монаселидзе, знавшего Джугашвили по семинарии. «Как-то мой шурин отозвал меня в сторону и сообщил, что желает привести к нам на ночевку товарища Сосо Джугашвили, он просил ничего не говорить пока об этом его сестрам. Я был согласен. С этой поры товарищ Сталин начал проживать в нашей квартире. Это было в 1905 г. Сюда к нему приходили „Камо“, Миха Бочаришвили, Миша Давиташвили, Г. Елисабедашвили, Г. Паркадзе и время от времени М. Цхакая, Ф. Махарадзе, С. Шаумян и др.», – вспоминал Монаселидзе[844].

Сестры имели швейную мастерскую в том же доме, где и жили, на Фрейлинской улице в Тифлисе. Мастерская пользовалась известностью, сестры были модными портнихами. Когда Иосиф Джугашвили отправлял из Стокгольма открытку, адресованную М. Монаселидзе, он, очевидно, предназначал ее для Екатерины Сванидзе, но приличия не позволяли писать ей напрямую. Текст послания выдержан в традиции слегка церемонных обывательских писем родственникам (см. гл. 11, док. 18). Открытку он выбрал с репродукцией картины Ээту Исто «Нападение», написанной в 1899 г. и ставшей символом русификации Финляндии и национально-освободительной борьбы финнов. На этой картине в духе бурного романтизма изображена дева в белом платье, на скале у бурного моря, с большой книгой в руках, на книгу кидается огромный черный орел, символизировавший Российскую империю[845]. Знал ли Иосиф Джугашвили о смысле картины или просто выбрал понравившуюся открытку с эффектной романтической сценой? Если он знал подоплеку, то открытку выбрал не случайно, может быть, даже с намеком на сходное положение Грузии. Если же не знал, то при виде этой открытки напрашивается предположение, что Коба и сестры Сванидзе были неравнодушны к «Песне о буревестнике» М. Горького.

После свадьбы молодожены остались жить в доме Сванидзе. Там по-прежнему бывали товарищи Кобы по партийной работе. Екатерине Сванидзе их визиты стоили полуторамесячного пребывания под арестом в ноябре-декабре 1906 г. Как выяснил А. В. Островский, причина была в том, что однажды Камо привел к ним ночевать эмиссара ЦК, приехавшего из Москвы. 20 октября в Москве при ликвидации Областного бюро Центрального района РСДРП у одной из задержанных был найден адрес «Фрейлинская 3, швейка Сванидзе, спросить Сосо». Когда жандармы явились 13 ноября с обыском, Кобы в городе не было, а Екатерину Сванидзе, тогда беременную, арестовали. Поскольку в ее паспорте не было отметки о браке и она сохранила прежнюю фамилию, в ней не заподозрили жену известного большевика. К тому же ее выручила профессия: среди клиенток сестер Сванидзе была жена жандармского полковника, с ее помощью удалось договориться, чтобы Екатерину держали не в тюрьме, а при полицейской части. Поскольку жена пристава также шила у нее платья, закончилось дело проживанием Като Сванидзе в доме пристава. Джугашвили даже приходил туда на свидания, полиция по-прежнему не знала его в лицо[846].

18 марта 1907 г. у них родился сын Яков. М. Монаселидзе вспоминал о том, что плач ребенка раздражал отца, но и поиграть с малышом он любил, «целовал его, играл с ним и щелкал его по носику. Лаская ребенка, он называл его „пацаном“, и это имя осталось за ним до сегодняшнего дня»[847].

Приятельница Екатерины Тина Никогосова упомянула о том, что Джугашвили жил очень скромно и никогда не брал лишних денег из партийной кассы (см. док. 7). Отсюда как будто следует, что он мог получал содержание от партии. Сотрудничая в легальных газетах, он должен был иметь также и гонорары за статьи.

Коба продолжал наведываться в Баку. Город, в предыдущие два года испытавший столько потрясений, понесший большой экономический урон в результате забастовок и межнациональной резни, теперь на фоне резко снизившейся добычи нефти не мог, конечно, сделаться тихим и спокойным. Воспоминания современников оставляют впечатление, что разгул преступности в Баку только усилился. Летом 1908 г. кавказский наместник граф И. И. Воронцов-Дашков в направленной премьер-министру и министру внутренних дел П. А. Столыпину обширной записке о положении в крае сообщил, между прочим, что при общем для Кавказа недостатке численности полиции и средств на ее усиление «исключение представляет собою только Баку, но и то – благодаря тому, что местные нефтепромышленники и город оплачивают из своих средств свыше 2/3 общего штатного расхода на полицию»33. Тем не менее у хозяев, управляющих и крупных служащих нефтепромыслов стало нормой иметь охрану из «кочей». Неудивительно, что и Бакинский комитет сохранял свою боевую дружину, более того, продолжал ее вооружать (см. док. 17, 18, 23).

Революционерам в Баку было по-прежнему вольготнее, чем в других местах. Сохраняли влияние Шендриковы с их Союзом нефтепромышленных рабочих. В Бакинском комитете в отличие от Тифлисского наличествовали и большевики, и меньшевики, дискуссии между ними в присутствии рабочих не прекращались, хотя с весны 1906 г., после IV съезда РСДРП, влияние меньшевиков стало преобладать. В Баку действовали С.Девдориани, И. Рамишвили, Абилов[848]. Однако здесь доминирование меньшевиков не приняло столь жесткой формы, как в Тифлисе. Признанным лидером местных большевиков оставался Алеша Джапаридзе.

Баку сохранял все те особенности, которые делали его удобным местом для революционеров, попавших где-то в поле зрения полиции, но готовых продолжать борьбу. В феврале 1906 г. туда прибыли командированные Центральным комитетом большевики В. П. Ногин и В. А. Радус-Зенкович, вскоре вошедшие в состав Бакинского комитета. Со стороны меньшевиков там в то время работал Андрей Вышинский, которого Ногин аттестовал как молодого способного литератора (см. док. 19). В тексте Ногина чувствуется определенная симпатия к нему, вероятно, искренняя, поскольку воспоминания были опубликованы в 1924 г., когда Вышинский еще не вошел в настоящую силу. Стало быть, несмотря на принадлежность к другой [849] фракции, он достаточно рано установил неплохие отношения с большевиками. Неизвестно, когда каждый из этих троих впервые встретился с Кобой: уже тогда, в 1906 г., или позднее, в середине 1907 г., когда тот тоже переехал в Баку. Но очевидно, их с Вышинским знакомство восходит к этой эпохе.

В начале 1907 г. в Баку окончательно обосновался Сурен Спандарян[850].

В августе-сентябре 1906 г. И. Джугашвили принял участие в съезде закавказских социал-демократических организаций, начавшемся в Тифлисе 25 или 26 августа, затем из-за внимания к нему охранного отделения перенесенном в Баку и завершившемся 14 сентября[851]. Некоторые подробности о съезде сообщил Р.Арсенидзе (см. док. 21), причем вспомнил о нем, чтобы привести пример особенного коварства, свойственного Кобе. Арсенидзе рассказал, что на съезде присутствовало 42 делегата, из них только шестеро большевиков, остальные 36 – меньшевики. Обсуждали, ожидать ли в скором будущем нового народного восстания или делать ставку на работу в Государственной думе. Большевики, по словам Арсенидзе, стояли на обычной своей позиции, по Ленину, – предполагали восстание, организованное под руководством партии (отсюда вытекает, что грузинские меньшевики ожидали восстания масс как непредсказуемого, стихийного явления). При голосовании меньшевистские представители разделились ровно пополам, по 18 сторонников каждой линии. Повторные голосования давали одинаковый результат, наконец при четвертом (!) голосовании «Коба сыграл с нами одну штуку». Состояла она в том, что большевики единогласно присоединились к одной из сторон, обеспечив ей перевес. В сущности, Джугашвили сделал самый обычный для сколь-нибудь привычных к электоральным и парламентским комбинациям ход. Свидетельствует этот эпизод не о коварстве или хитром интриганстве Кобы, а о глупости меньшевистских лидеров.

В конце 1906 – начале 1907 г. закавказские большевики организовали в Баку свой краевой центр, назвав его «Литературным бюро большевиков». По сути, оно продолжало линию распущенного Кавказского союзного комитета. В нем работали А. Джапаридзе, Ф. Махарадзе, С. Спандарян, М. Цхакая,

С. Шаумян, входил в него и Коба[852]. С ноября 1905 г. там же, в Баку, печатался легальный «Кавказский рабочий листок», в редакцию входили Шаумян, Коба, И.А. Санжур, Г.Д.Кикодзе и др. Как обычно, один недолговечный печатный орган вследствие цензурных запретов сменялся другим. В июне 1906 г. было предпринято издание также легальной ежедневной газеты «Призыв», просуществовавшей с 12 по 18 июня. Успели выпустить шесть номеров, ни один экземпляр которых не сохранился. Считается, что Коба принимал в ней участие[853]  . Под руководством Шаумяна были устроены подпольные типографии, активно действовавшие в 1906 г.[854] В феврале 1907 г. Шаумян (живший пока еще в основном в Тифлисе), Спандарян и С. Касьян (Тер-Каспарянц) издавали легальную газету «Орер» («Дни»)[855].

Для Иосифа Джугашвили, очевидно, основным центром приложения литературных усилий все еще являлся Тифлис. Неизвестно, писал ли он для «Призыва», но все сохранившиеся его работы в период между IV и V съездами РСДРП были опубликованы в Тифлисе и написаны по-грузински. Быть может, он еще не обрел уверенности в себе как авторе, способном писать по-русски.

Мемуаристы, наблюдавшие Кобу в Баку примерно в этот период (зачастую весьма сложно определить, к какому моменту относятся воспоминания), говорили прежде всего о его неизменном внимании к группе «Гуммет» (см. док. 14-16). Особенно колоритен рассказ М. Эфендиева о попытках перевести на тюркский язык названия «социал-демократическая рабочая партия» во времена, когда эти понятия отсутствовали в восточных реалиях (см. док. 16).

В целом Баку, конечно, давал профессиональному революционеру значительно больше возможностей выжить и продолжать партийную работу. Джугашвили пока оставался в Тифлисе, но там поле его действий все больше сужалось благодаря целенаправленным усилиям местных меньшевиков. Несмотря на их заявления о полной своей победе в Грузии, острота противостояния сохранялась на таком уровне, что проступила без особых к тому поводов на дебатах на V съезде РСДРП в Лондоне.

Документы

Тифлис, весна 1906 – весна 1907 года

№ 1

Начальник Тифлисского ГЖУ:

15 апреля рано утром были произведены повальные обыски в разных частях города Тифлиса, в тех местах, где наблюдались подозрительные лица. В числе обысков, производимых на окраине города, в местности 7 участка «Авлабар» – обыск усадьбы Ростомашвили […] В подвале флигеля этой усадьбы, покинутой жильцами за три дня перед тем, ротмистром Юлинцем были обнаружены семь стеклянных запалов, употребляемых для взрывания бомб и завернутых в бумаги с типографскими оттисками, что подало ротмистру Юлинцу мысль о возможности нахождения в этой усадьбе тайной типографии. Кроме флигеля, в усадьбе находилось два сарайчика – в одном из них, разрывая лопатой земляной пол, нашли закопанные три бронзовые бомбы авчальского типа, наполненные гремучим студнем, но без втулок, а в ближнем к дому сарае нашли девять бронзовых втулок, наполненных составом из бертолетовой соли с сахаром; втулки эти вполне привинчивались к найденным бомбам. В этом сарае находился круглой формы облицованный кирпичами колодезь с толстой веревкой на блоке. Спущенный на веревке в колодезь человек на трехсаженной глубине нашел боковой ход до полтора аршина высоты, по направлению к флигелю. Это обстоятельство побудило рыть землю в подвале флигеля, и на двухаршинной глубине нашли дощатый пол, причем по снятии досок увидели отверстие в кирпичном своде, и спустившись по принесенной десятиаршинной лестнице в обширный облицованный кирпичом подвал, где оказалась типографская машина с маховым колесом американского типа «Бостон» со всеми приготовлениями для печатания, до сорока касс со шрифтом, десятки пудов типографского шрифта на трех языках, русском, грузинском и армянском, уже набранные доски и десятки пудов отпечатанных революционных прокламаций и брошюр на этих языках и белой заготовленной бумаги. Кроме того, граверный станок и двадцать три медных печати разных правительственных учреждений, в том числе печать тифлисского губернатора, полицмейстера и других, а также несколько паспортных бланок[856], как чистых, так и прописанных паспортов. В одном углу найдена жестянка с пятнадцатью фунтами динамита и со вставленным в нее бикфордовым шнуром, а также и несколько фунтов динамита в патронах; и множество склянок с жидкостями для приготовления взрывчатого состава. В земле между первым и вторым подвалом оказались закопанными формы для отлива втулок в большом количестве. Продолжая рыть пол под вторым подвалом, прорылись под ним в помещение третьего подвала, на дне которого оказалась вода и он найден пустым.

Дом этот принадлежал мелкому торговцу фруктов на Солдатском базаре Давиду Михайлову Ростомашвили, который и арестован; а также и его приказчик, но арендаторы его дома Зардиашивили, живший во флигеле с двумя женщинами, а перед ним квартировавший месяц назад Херхашвили скрылись и не разысканы[857].

Того же 15 апреля в 9 часов утра была сходка социал-демократов в редакции легальной грузинской газеты «Эльва» («Схиви»). Вследствие чего было решено арестовать участников сходки по результату обыска, порученного чинам полиции. По обыску обнаружено значительное количество прокламаций, схожих с прокламациями, найденными в тайной типографии в доме Ростомашвили, которые участники побросали на пол при входе полиции. […] При обыске у Федора Киквадзе, секретаря редакции «Эльва», между прочим найдена расписка Джояшвили, убийцы генерала Грязнова, в получении им пособия от редакции […]

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ в Департамент полиции, 17 апреля 1906 г., № 2892

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 203. Д7. 1906. Д. 4889. Л. 10-11.

№ 2

Бабе Лашадзе-Бочоридзе:

В один вечер[858] Михо привел к нам закутанного в башлык молодого человека. Маро еще издали узнала в нем Сосо. Товарищ Сосо снял башлык. Голова у него была забинтована. Мы всполошились. Михо рассказал, что товарищ Сосо ехал на конке и упал. По дороге Михо, который ехал вместе с товарищем Сосо, завел его в аптеку для перевязки.

Михо велел приготовить постель, чтобы т. Сосо мог отдохнуть. В то время у нас скрывался бежавший из тюрьмы Георгий Телия. Товарища Сосо уложили в передней комнате. В полночь постучали в дверь. «Откройте дверь, – кричали стоявшие за дверью городовые. Обыскали квартиру, забрали книги, арестовали Георгия Телия, затем подошли к товарищу Сосо. Он очень похудел и побледнел, голова у него была перевязана, и при свете нашей чуть мерцавшей лампочки он был похож на умирающего. Жандармы стали его расспрашивать, но товарищ Сосо не подавал голосу. Тогда пристав 8-го участка сказал жандарму:

–Чего ты его мучаешь, не видишь – умирает человек.

Полиция ушла, и товарищ Сосо спасся от ареста, но жандармы могли   за ним. Поэтому Сосо вскочил с постели. Маро и соседка Пелагия Циквадзе (она работала с нами) проводили его на другую квартиру, куда они пришли глубокой ночью. Их приняли за полицейских и перепугались, но Сосо тихо сказал: «Это я, Сосо, откройте», и их впустили.

После ухода товарища Сосо я вышла во двор, заперла нашу комнату изнутри его комнаты и легла; через некоторое время слышу голос городового, осетина Алексея:

–Откройте дверь!

–Что с вами, что вы покою не даете, – вспылила я.

– Где больной? Откройте сейчас же дверь!

– Больной в своей комнате, дверь закрыта с той стороны. Обратитесь туда.

Жандармы ворвались. Пристав открыл дверь со стороны комнаты товарища Сосо. Так как в его комнате никого не оказалось, то я с напускным удивлением стала сердито кричать и сетовать, кто был этот человек, куда он делся, не забрал ли он чего-нибудь. Оглядываюсь по сторонам и сержусь. Пристав говорит:

– Посмотри, может быть и в самом деле он что-нибудь забрал. – Я стала сердиться на жандармов, что они огорчили и запугали меня. Кое-как я отделалась от жандармов. Так товарищ Сосо спасся от ареста.

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе. Машинопись, перевод с грузинского, 1934

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 222-223.

№ 3

В. Хмаладзе:

Это событие произошло в первой половине 1906 года. Я тогда работал в портняжной мастерской офицерского общества и состоял членом нелегального социал-демократического кружка швейников. Я написал небольшую корреспонденцию о жизни рабочих нашей мастерской и отнес ее для напечатания в редакцию меньшевистской газеты «Лампари» (я тогда находился под влиянием меньшевиков).

В редакции мне грубо сказали, что не могут напечатать моей заметки, так как в газете нет места. Такой ответ произвел на меня удручающее впечатление. […] В раздумье я подошел к одной маленькой типографии по Михайловской улице (ныне проспект Плеханова), которая принадлежала гр-ну Чарквиани. В этой типографии печаталась большевистская газета. Я знал, что ею руководит товарищ Коба, но я не был знаком с ним.

В указанной типографии работал мой старый приятель Нико Отаров (Отаришвили). Я пришел к нему, пожаловался ему на то, что мне не напечатали заметки. Он взял у меня корреспонденцию, просмотрел ее и недолго думая, завел меня в соседнюю комнату, где, как видно было, помещалась редакция. Это было подвальное помещение, где стояло два простых стола и три табуретки. За столом работал молодой человек. Это был Коба. Отаров познакомил его со мной, показал письмо. Товарищ Коба прочитал его. Я упорно смотрел редактору в глаза, боясь, как бы он не забраковал мое «произведение». По прочтении письма товарищ Коба взглянул на меня и с улыбающимся выражением лица сказал мне: «Молодец! Хорошо ты написал». Он тщательно выправил заметку и, передавая ее Отарову, сказал: «Нико, поместим это письмо в завтрашнем номере, а ты, товарищ, – обратился ко мне товарищ Коба, – почаще пиши нам такие письма». Такой хороший прием, столь теплое человеческое отношение ко мне окрылили меня.

Воспоминание В. Хмаладзе, 1948 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 415-416.

№ 4

Рожден Кааладзе:

Тебе наверно помнится, что я с самого начала был против тактики «наших марксистов», в особенности же Ноя, система которого «сидеть на двух скамьях» меня так обозлила, что однажды я чуть было не отказался совершенно от учителей – марксистов и «Квали» […] Я чувствовал в то время оппортунизм большинства марксистов, а это, по моему мнению, вовсе не соответствовало пролетарскому движению; я думал тогда же, что Петр Струве исправит этот недостаток, но, как нам известно, я в этом здорово ошибся: Струве оказался более оппортунистом и радикал-либералом. В настоящее время я полагаю, что вышеназванный недостаток и слабость марксистов исправляет Н. Ленин […]

Наша политика и тактика должны всячески способствовать развитию и усилению в народе революционного духа; конечно, вместе с тем должна развиваться и самосознательность народа, насколько это возможно, хотя во время революции революционный дух дороже и нужнее, чем саморазвитие […] Такой отсталый, но вооруженный народ, как наши сваны, явился бы совершенно бесполезной силой для революции; но что мы видим в жизни? Мы видим, что именно этот отсталый и лишенный всякого образования народ выходит более революционным, чем все знающий кадет или образованный интеллигент-марксист. Я не хочу сказать этим, что безалаберный «бунт» и стихийная революция хороши и подходящие для современного положения вещей, но я уверен, что мы можем использовать для наших целей вышеназванные стихийные революционные силы. […] Мы должны выбрать одно из двух: или революционный марксизм – систему большевиков, или оппортунистический марксизм – систему меньшевиков. […]

Таким образом, как ты видишь, по убеждению я сторонник Ленина, но я также от души и сердца желаю победы Коба на нашей земле. Правда, у нас нет такого, получившего за границей высшее образование лидера, как у вас, но я думаю, что теперь и меньшевики одобряют сочинения Коба. Пусть наш лидер будет настоящий пролетарий-интеллигент. Мне кажется, что это больше соответствует пролетарскому ученью, чем воспитанный в ласках дворянин, ученый представитель свободной профессии, крупный интеллигент.

Из письма на грузинском языке, отобранного при обыске у Нестора Фомича Кааладзе. Письмо Рождена от 8 июля 1906 г., с обращением «Братец Нестор»

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 240. ОО. 1910. Д. 5. Ч. 79. Л. 87-89.

№ 5

Г. Елисабедашвили:

Сосо в то время жил по Фрейлинской улице, в доме Басагулова, на квартире Михаила Манаселидзе […] Летом 1906 года Сосо женился на свояченице Монаселидзе – Като (Екатерине) Сванидзе […]

На указанной квартире товарищем Сосо была открыта целая школа. Сюда ходили его лучшие товарищи: Арчил Долидзе, Миха Бочоридзе, Закро Чодришвили, Миха Цхакая, Степан Шаумян и другие […]

Товарищ Сосо все свободное время отдавал чтению и письму. Почти все его статьи […] написаны в этой квартире. Когда Сосо что-либо читал или писал, он так бывал увлечен, что на него не влияли никакие посторонние обстоятельства. Шум, семейные разговоры не отвлекали его. Кончив же работу, он обязательно должен был пошутить.

Из воспоминаний Г. Елисабедашвили. Перевод с грузинского, 1948 г. (возможно, дата перевода)

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 177-178.

№ 6

П. Онуфриева (Фомина)[859]:

Жена у Иосифа Виссарионовича была портниха. Он мне часто говорил: «Вы не представляете, какие красивые платья она умела шить».

Из записи беседы сотрудницы ИМЭЛ Эвенчик и секретаря Вологодского обкома Далматова с П. Г. Онуфриевой (Фоминой), 7 июля 1944 г., Вологда

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 77-78.

№ 7

Тина Никогосова:

Мы собирались провести забастовку среди рабочих швейной мастерской Жанн. В этой мастерской работали я, Нино Мегрелидзе, Надя Капанадзе и жена товарища Кобы – Екатерина Сванидзе. Во время нашего совещания о проведении стачки к Екатерине пришел товарищ Коба. Шутя он сказал мне: «Смотри, Тинико, будь молодчиной». Мы задали ему вопрос, как проводить забастовку. Со свойственной ему сердечностью он дал нам ценные указания, но забастовку нам не удалось провести из-за отсутствия материальных средств.

О товарище Коба я слышала, что он ведет простую жизнь. Товарищи часто говорили, что товарищ Коба никогда не брал из партийной кассы лишних денег. Бывало, он говорил: «Я сегодня мало поработал и поэтому мало должен получить». И это в то время, когда он, как руководитель организации, работал больше всех других.

Из воспоминаний Тины Никогосовой, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 95.

№ 8

Н. Азиани (Дандурова):

Осенью 1906 г. в Тифлисе на Головинском проспекте (ныне проспект Руставели) я встретилась с Сосо Джугашвили. Некий молодой человек схватил меня за руку и сказал: «Нато, не узнаешь меня?» Затем он предложил мне работу в своей редакции. Я сразу дала согласие. Товарищ Сосо повел меня в редакцию, если не ошибаюсь, по набережной. Помню, там же вблизи была лесопильня, кажется, М. Чодришвили. Там мы застали Миху Цхакая и других товарищей.

Товарищ Сосо познакомил меня со всеми ими и пригласил меня постоянной сотрудницей своей газеты. Он посоветовал мне, по каким вопросам писать сатирические и юмористические фельетоны, и я несколько раз приносила свои рассказы, в которых высмеивались царский режим и его слуги. Сосо и его товарищи смеялись. […]

Ясно помню следующий случай. Я направлялась с очередным фельетоном в редакцию Кобы […] Я еще не дошла до редакции, как с одной из улиц выбежал Сосо, осмотрелся кругом, выхватил у меня готовый фельетон и шепнул мне: «Не переступай порога редакции, там производят обыск жандармы. Вернись домой, а то арестуют тебя!» И сразу куда-то исчез. […]

Я очень гордилась тем, что в номерах «Мнатоби» («Светоч»), издававшейся в 1907 г., было объявлено, что «газета выходит с участием Н.Азиани и И. Евдошвили».

Из воспоминаний Н Азиани (Дандуровой), декабрь 1948 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 1-2.

№ 9

С. Чантурия:

Легальная большевистская газета «Мнатоби» («Светоч») выходила в начале января 1907 года. Номинальным редактором-издателем числилась я. […] Я была беспартийная, но хорошо разбиралась во взаимоотношениях политических партий. Меня посетили на дому знакомые моего мужа: Арчил Долидзе (известный под кличкой «Ростом») и Миша Давиташвили. Они попросили меня принять на себя звание официального редактора газеты. […] Не знаю, в каком номере была помещена одна короткая, но глубокомысленная статья, ясно показывавшая политический облик меньшевиков. В ней разбирались нудные речи членов Государственной Думы Исидора Рамишвили и Ивана Гомартели, опровергался их тезис о том, что армия должна стоять вне политики. Автор статьи разоблачал меньшевиков как политических путаников, доказывал, что они не являются настоящими социал-демократами и революционерами. […] Автором статьи, как я впоследствии узнала, был товарищ Коба, наш великий Сталин[860]. Статья эта так взбесила меньшевиков, что Миша Арсенидзе и другие явились ко мне на дом и стали грозить мне расправой. Они очень удивлялись, как это я решилась предоставить газету большевикам.

Из воспоминаний С. Чантурия, 1948 г. Перевод с грузинского РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 417-418.

№ 10

Илья Дарчия:

В начале 1907 года товарищ Сталин поручил мне подыскать типографию для его газеты «Ахали Дроеба» («Новое Время»). Если не ошибаюсь, она печаталась в то время в типографии Гр.Чарквиани. Не каждая типография бралась в те времена печатать такую газету. По поручению товарища Сталина я повел переговоры с типографщиком К. Таварткиладзе, который наконец согласился печатать эту газету. Я состоял наборщиком этой газеты, в которой помещал также корреспонденции из рабочей жизни.

Душой этой газеты был, конечно, сам товарищ Сталин. Почти все важнейшие статьи: передовицы, статьи по принципиальным вопросам, полемические статьи против меньшевиков, анархистов и других буржуазных партий принадлежали его перу.

Кстати, никогда у него я не видал в руках портфеля или чего-либо похожего на него. Портфелем ему служили карманы или какая-либо книга. Придя в типографию, он начинал извлекать из карманов статьи для газеты. Опорожнял один карман, другой, третий и раскладывал перед нами целый ворох материалов.

Но он не ограничивался только писанием статей. Он непосредственно руководил и технической стороной набора и печатания газеты. Почти каждую ночь, когда он бывал несколько свободен от других дел, он оставался в типографии до пуска на печатную машину последней полосы газеты.

Из воспоминаний Ильи Дарчия, 1948 г. Перевод с грузинского РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 49.

№ 11

Тото Одишвили[861]:

Насколько помню, был 1907 год. В Харпухи около греческой церкви созвали заседание комитета. На заседание со мной пришел Саша Гегечкори. Я оставил его одного, так как должен был спросить товарищей, допустят ли его на заседание комитета. Председателем заседания выбрали товарища Сосо, но он, по обыкновению, отказался от этого. У него была привычка стоять в углу и оттуда руководить заседанием. Я сообщил товарищам, что Саша Гегечкори хочет присутствовать на заседании. Товарищи спросили мнение Сосо. «Не ты ли привел его сюда?» – спросил он меня. – «Мы пока не будем посвящать его во все». Я сказал Саше, чтобы он ушел. После заседания товарищ Сосо дал мне наставление стараться избегать связей с мало известными людьми.

После 1907 года товарища Сосо я не встречал. В 1926 г. я был в доме Гавалова. Зашел разговор о старых товарищах. Я сказал: «Интересно, где теперь наш Коба-Сосо». Все стали смеяться. Мать Гавалова сказала, что Коба-Сосо есть Сталин. Я удивился, так как Сталина считал за русского. Моей радости не было предела, что тогда мы работали под руководством нашего вождя.

Из воспоминаний Т. З. Одишвили, записано в 1934 г. Перевод с грузинского

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 202-203.

№ 12

С. Л. Берия:

Однажды Сталин рассказал моей матери, как он в течение месяца готовил забастовку и какого невероятного труда ему стоило собрать тех, кто должен были довести это дело до конца. «И вот является твой распрекрасный дядя Саша[862] со своим хорошо подвешенным языком. В течение десяти минут ему удается испортить работу, на которую был потрачен целый месяц. Он обращается к народу, указывая на меня: «Посмотрите на это жалкое создание, которое не может связать двух фраз. Вы пойдете за ним или останетесь со мной?» После этого моя мать долго не могла опомниться. Раньше она не верила моему отцу, когда тот предупреждал, что Сталин ничего не забывает и никогда никого не прощает. «Ты представляешь, – говорила она мне, – он все еще помнит об этом, хотя прошло столько лет! Он затаил зло на Сашу, потому что Саша был красивым человеком и умел говорить с толпой. К счастью для него, он уже в ином мире.»

Берия С. Мой отец Берия: В коридорах сталинской власти. М., 2002. С. 175-176.

№ 13

Р. Арсенидзе:

От всех других большевиков Коба отличался безусловно большей энергией, неустанной работоспособностью, непреодолимой страстью к властвованию, а главное своим огромным и своеобразным организаторским талантом. Свой организаторский талант он применил не к созданию массовых организаций, а наоборот – пользовался им для создания в массовых организациях или в массовом движении групп верных и преданных ему людей, при посредстве которых стремился единолично управлять всей массой, держать всю организацию в своих руках. Он уходил отовсюду, где ему это не удавалось, где массы оказывались недостаточно покорны для его хозяйничанья. Демократически руководить он не был способен. Демократия не была его стихией. С теми товарищами, которые отличались склонностью к демократизму, он не ладил. Узнавал он их с первых слов, с первого взгляда, как говорится.

В его организаторской работе ему помогало одно свойство: способность быстро распознавать людей. Каким-то чутьем он сразу понимал, кто подходит для его целей и кого на каком деле и как можно использовать. С такими он сближался, старался всеми мерами привязать к себе. Конечно, не сентиментальными чувствами. Он находил нужные слова, льстящие их самолюбию или их амбиции или их революционным стремлениям. Одних хвалил, других упрекал, третьим поддакивал, а использовав, выбрасывал без сожаления. Потом, если была нужда, он опять звал к себе этого человека, униженно просил забыть невольные обиды, клянчил тем больше, чем больше его услуги ему в настоящее время были нужны.

Также с хладнокровным расчетом относился он и к обидам, нанесенным ему. Он молчаливо прощал их, по расчету, и мог через некоторое время – месяцы, годы – снова вспомнить и потребовать ответа, если это входило в его планы. […].

Зная некоторых вождей большевизма в России – одних лично, других – со слов товарищей, я часто думал, что после Ленина в борьбе за первенствующую роль в партии победа достанется Сталину. Мы были убеждены и в том, что в случае такой победы Сталин постарается всеми мерами избавиться от всех более или менее опасных конкурентов, осмеливающихся противоречить его самовластью.

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 235-236.

Баку, весна 1906 – весна 1907 года

№ 14

Расул Заде:

Помимо партии «Гуммет» я встречался и с таким вопросом, когда товарищ Сталин находился в Баку, это после того, как он возвратился с IV партийной конференции Стокгольма, тогда по его инициативе была выдвинута такая идея, что из среды тюркских рабочих нужно будет больше вовлекать их и оторвать окончательно из рук меньшевиков, дашнаков и прочих партий. Это относилось к группе драматического кружка. Тогда я работал на заводе Бенкендорфа, туда приезжал агитатор Ефим Саратовец. Мы были приглашены в Союз Нефтепромышленников, где я отчасти видел товарища Сталина, Джапаридзе. Он предложил, что нужно организовать группу и вовлекать в драматический кружок рабочих, где обработать их, а потом передать в партию «Гуммет». В этой группе участвовало много товарищей, сидящих здесь.

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 29.

№ 15

Терегулов:

Товарищ Сталин очень большое значение придавал нашей организации «Гумммет», в то время тюрки были настолько не развиты, настолько мало образованы, но население Баку было большинство тюрок, и поэтому необходимы были работники, агитаторы и пропагандисты со стороны тюрок. И вот товарищ Сталин приходил в «Гуммет» и конечно подбадривал тюрок в этой борьбе и подготовлял их для ведения пропаганды и агитации. Я товарища Сталина видел раза два на нашем собрании, где он выделялся своими ораторскими способностями […] В то время я взял на свою долю подготовить трех тюрок, один был Юсуф-Заде Ага Баба, другой Кулибеков, который бросил бомбу в жандармского полковника Орловского, и третий Шихмамедов, которых потом передали в организацию «Гуммет».

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 32-33.

№ 16

М. Эфендиев:

Мне вспоминается такой факт, как-то Сталин поручил мне добиться перевода на тюркский язык слов «социал-демократическая рабочая партия», мы подписывали прокламации «РСДРП». «Откуда мусульмане рабочие знают, что такое социал-демократия, нужно передать эти слова на их собственном языке», – сказал он. Для исполнения этого целыми неделями ходил я к интеллигентам, учителям, знатокам тюркского языка и расспрашивал их о переводе означенных слов. Никто не мог дать мне совета. Тогда я обратился к проживающему в Баку младо-турецкому эмигранту – философу Али Бей Гусейн Заде (ныне профессору константинопольского университета), он расшифровал эти слова так: «ичтимаюн амиюн фехла-фиркяси» – Коба одобрил это и впредь в тюркских прокламациях стали подписываться этими словами. Прошло 20 с лишним лет, года полтора тому назад, на одной из конференций я приветствую Кобу, он отвечает мне – «здравствуй ичтимаюн амиюн фихлафиркаси».

Из воспоминаний М. Эфендиева

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 436-437.

№ 17

И. Боков:

В 1906 году Аршак [Аршак Аракелянц (Хотисовский)] вместе с другими большевиками Левинсона и Хатисова провели успешную экспроприацию оружия из жел. дорожного вагона на ст. Баку вторая. Оружие было предназначено для вооружения боевых дружин Завокзального района. Об этой экспроприации Бакинскому Комитету было хорошо известно. Бакинский Комитет знал также об изготовлении корпусов бомб на заводе Хатисова. Эти корпуса изготовлялись по его поручению также для вооружения боевых дружин.

Из воспоминаний Бокова И. В. Записано в октябре 1944 г.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 51.

№ 18

Георгий Ртвеладзе:

В 1906 году, по поручению Бакинского Комитета, я должен был отлить 1000 штук медных бомб. Я сорганизовал тайную мастерскую, вместе с Степаном Гаришвили, и в течение двух недель мы отлили с лишним 1000 штук бомб и сдали их комитету.

Ртвеладзе Г. Из нашего революционного прошлого // Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 135.

№ 19

Виктор Ногин:

В Баку я приехал в феврале 1906 года, куда был командирован членом ЦК партии тов. Люлич (И. А. Саммер). Приехали мы одновременно с тов. Виктором Алексеевичем Радус-Зенкович и Евдокией Шнеерсон. Через некоторое время тов. Зенкович, работавший под кличкой Егор, и я были введены в состав Бакинского Комитета. Я был откомандирован для работы в Балаханский район, а тов. Егор – в Биби-Эйбатский. Комитет состоял как из большевиков, так и из меньшевиков. Наиболее ярким работником Бакинского Комитета в то время был тов. Алеша Джапаридзе. Из меньшевиков выделялся Сандро[863]. […] Среди меньшевиков обращал на себя внимание молодой способный литератор Андрей Вышинский. […]

Из работников, с которыми мы были связаны, необходимо еще отметить тов. Енукидзе, на обязанности которого лежали заботы о центральной типографии.

Ногин В. 1906 год в Баку //Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 16, 24.

№ 20

М. Эфендиев:

Положение в Баку ко времени приезда Сталина из Тифлиса было далеко не в нашу пользу. Здесь тогда оперировала организация, носившая наименование «Союза Бакинских рабочих», больше известная под названием «шендриковской». […] В этот период в Баку сосредоточены были крупные силы меньшевиков: Сандро или Сеид Девдориани, Швейцер-Пессимист, Абилов и др., наездами работал здесь и Ной и Исидор Рамишвили.

Как раз в это безвременье Бакинского рабочего движения на горизонте появляется т. Сталин, известный под именем «Кобы» и «Сосо». Таким образом, наши силы умножаются: Шаумян, Джапаридзе, Вано Стуруа, Апостол и др. работали уже здесь. К этому времени приехал из Ленинграда[864] также представитель ЦК т. Ногин специально для изучения и обследования рабочего движения Бакинского района.

Из воспоминаний М. Эфендиева

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 428-429.

№ 21

Р. Арсенидзе:

Странно, что в своей книге о Сталине Берия почему-то оставил почти без внимания один факт. Это участие Кобы в подготовительных совещаниях и в самом Съезде закавказских с.д. организаций, состоявшемся в Баку осенью 1906 года. Правда, это участие не может считаться триумфальным для будущего вождя.

Начнем с того, что на съезде было всего 42 делегата с решающими голосами. Из них Коба имел скромную фракцию в 6 человек. Из видных большевиков был он один. Ни Цхакая, ни Шаумяна не было. Остальные 36 были меньшевики. При этом почти все делегаты Тбилиси, Батума и Баку были меньшевики; большевики провели своих, главным образом в некоторых захолустьях: Кашуры, Боргало, Сурами, где имелись их группы. О каком бы то ни было влиянии большевиков, понятно, не могло быть и речи при таком соотношении сил. И все же Коба сыграл с нами одну штуку, о которой следует упомянуть.

Среди меньшевиков оказались серьезные разногласия по вопросу об оценке момента. Одни оценивали свирепую политику Столыпина с военно-полевыми судами, расстрелами и карательными экспедициями, как предвестницу неизбежного в близком времени вооруженного восстания народных масс, другие, среди которых было большинство делегатов Тбилиси, Баку и Батума, […] выдвигали очередным лозунгом не лозунг восстания, а другой, который в краткой формуле выражался: «через Государственную Думу к Учредительному Собранию». Большевики стояли, само собой понятно, за ленинское вооруженное восстание, организованное и назначенное партией и проведенное под ее руководством. Меньшевики-делегаты разделились на две равные части по 18 в каждой. И никакими формами голосования (открытым, поименным и т.д.) это соотношение не удавалось изменить. Вот тут Сталин и проявил свою организационную мудрость. С явно коварным расчетом он решил поддержать ту часть меньшевиков, которая была наиболее далека от его позиции, тем более что первая группа (за восстание в перспективе) включала в себя большинство руководителей меньшевиков Грузии, как Н. Жордания, Рамишвили, А. Джапаридзе[865] и др. Я принадлежал к фракции «через Государственную Думу и т.д.» Когда шло в четвертый раз голосование, большевики единогласно присоединили свои голоса к нашим. Резолюция таким образом формально была принята.

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 233-234.

№ 22

М. Эфендиев:

В партии в тесном смысле этого слова шла в это время борьба с проявлением шендриковщины и меньшевизма. В рабочих районах все время шли дискуссии на широких рабочих собраниях. Меньшевики яростно защищали свои позиции и усиливали свои силы переброской из Тифлиса крупных сил: Сандро Девдориани, Исидора Рамишвили, Абилова и др. Эти дискуссии порой принимали довольно бурный характер; например, был случай, когда товарищ Газмамед при т. Сталине набросился в пылу спора с кинжалом на своих противников меньшевиков (Сандро и Ибраима).

Эфендиев М. История революционного движения тюркского пролетариата // Из прошлого. Баку, 1923. С. 49.

№ 23

Отчет кассы боевой дружины Бакинской организации РСДРП с 20 февраля по 1 апреля 1907

Расход:

Уплачено за оружие и пат[роны] 1125 р. 40 к.

– “ – взрывчат[ые] вещес[тва] 859

Конспиративные] расходы 38

Инструменты и починки 65 р. 40 к.

Типографские расходы 14

Почтовые 1 р. 30 к.

Разъезды 21 р. 90 к.

Уплачено профессионалам[866] 179

Заимообразно дружинник[ам] 50

За квартиры и склады 33

Заимооб[разно] Центральной] Кассе 300

Уплачено долгу 13 р. 22 к.

Числится задаток 100

Всего 2800 р. 22 к.

Из отчета кассы бакинской боевой дружины, добытого агентурным путем

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907. Д. 5. Ч. 3. Л. 42.

№ 24

Полковник Бабушкин:

По агентурным сведениям, полученным заведывающим Охранным пунктом в г. Баку, нелегальная литература «Бакинской организации российской социал-демократической рабочей партии» печатается в тайной типографии названной организации. До 5 сего марта типография эта находилась в одном помещении, в котором были четыре вполне оборудованных типографских станка, в числе коих был также и станок, похищенный 6 декабря минувшего года из типографии газеты «Баку».

Типография помещается весьма конспиративно и усиленно охраняется боевой дружиной, получившей наказ, в случае ареста, защищаться до последней крайности. В распоряжении дружинников имеется для этой цели до 30 бомб.

Ввиду некоторых конспиративных условий, два типографских станка 5 марта были перевезены в другое помещение, где и стали производиться работы, а в старом помещении на оставшихся двух станках работа была приостановлена. В новом помещении, кроме типографских принадлежностей, имеется небольшой склад оружия и партийная библиотека. […]

Из донесения заведывающего Особым отделом Канцелярии наместника на Кавказе полковника Бабушкина в Департамент полиции, 10 марта 1907 г., № 2635

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907. Д. 5. Ч. 3. Л. 28-28 об.

Глава 13. Лондон, V съезд РСДРП. Апрель—май 1907 года

Как Иосиф Джугашвили добирался до Копенгагена, первоначально намеченного местом партийного съезда, не известно. По мнению А. В. Островского, он выехал из Тифлиса не позднее 16 апреля, ехал вместе с Асатуром Кахояном (Кахоянцем), так же как и Коба, большевиком и делегатом от борчалинской организации (на съезде под псевдонимом Борчалинский)[867].

Судить о том, что они могли увидеть попутно, также можно лишь по аналогии с воспоминаниями других участников съезда. К. Д. Гандурин, рабочий, большевик, депутат от Иваново-Вознесенска (будущий председатель Главреперткома при Наркомпросе РСФСР, заместитель директора Малого театра и член Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР), ехавший на съезд вместе с А. С. Бубновым, подробно и живо описал свои впечатления (см. док. 1-3, 6). Его рассказ дополняют и подтверждают воспоминания А. Власова[868], С. Г. Струмилина (тогда меньшевик или внефракционный делегат от Мариупольской организации) (см. док. 4, 5).

V съезд был многочисленнее предыдущего, в нем участвовало 336 делегатов. До Копенгагена большинство из них (те, кто ехал с территории Российской империи) добирались через Финляндию, паромом до Швеции, поездом из Стокгольма в Мальме и снова паромом до Копенгагена. Когда делегаты собрались в Копенгагене, переполнив местные дешевые гостиницы, датские власти под давлением русского правительства запретили проведение съезда и постановили выслать приезжих в 24 часа. Организаторы перевезли всех обратно в Мальме, рассчитывая провести съезд в Швеции. Однако и шведское правительство не обрадовалось такой идее, следом «отказало в гостеприимстве» (по выражению К. Е. Ворошилова) и норвежское. Удалось лишь договориться с датскими властями о пропуске вагонов с делегатами через территорию королевства, с тем чтобы сесть на пароход до Лондона. Путешествия взад-вперед этой разномастной и, судя по рассказу Гандурина, весьма колоритной толпы не могли не истощить партийный бюджет. Пришлось прибегать к займам у европейских социал-демократов под ручательство тех из лидеров РСДРП, кто имел в Европе солидную репутацию: Г. В. Плеханов занял у датских социал-демократов 8 тысяч крон, а Ю.О. Мартов и другие позаимствовали 3 тысячи крон у шведской рабочей партии[869].

Была ли идея разместить участников съезда сразу по прибытии в Лондон в ночлежном доме следствием экономии, организационной неразберихи или просто невозможности немедленно найти пристанище для трех сотен человек, но на русских партийцев ночлежка произвела неизгладимое впечатление (см. док. 3-5). Затем прибывших расселили по нанятым комнатам в домах эмигрантов, преимущественно евреев, в районе Уайт-Чепела (см. док. 6). А. В. Островский полагал, что известно имя хозяина квартиры, где жил И. Джугашвили, – Артур Ричард Джон Бэкон[870]. Однако исследователь ссылался на перевод статьи, появившейся в «Дейли Экспресс» 5 января 1950 г. и содержавшей рассказ упомянутого Бэкона[871], но рассказчик всего лишь сообщал, что мальчиком растапливал печь и бегал с мелкими поручениями, за что получил от Сталина чаевые. Приведенные им немногие подробности позволяют заподозрить, что он на самом деле не видел Сталина, а придумал все это задним числом. По его словам, Сталин жил «вместе с одним русским сапожником и его женой в Степни». На самом деле Иосиф Джугашвили жил в одной комнате с М. Цхакая и С. Шаумяном[872] (см. гл. 14, док. 1), о существовании которых заметка в «Дейли Экспресс» умалчивает.

Съезд наконец открылся 30 апреля/13 мая и продолжался до 19 мая/1 июня 1907 г., всего состоялось 35 заседаний, как правило, по два заседания в день – утреннее и вечернее.

Для заседаний съезда арендовали церковь, пустовавшую все дни, кроме воскресений. По воскресеньям служили мессу, поэтому съезд не заседал, делегаты были свободны и осматривали Лондон. Несуразное начало и странное для такой партии, как РСДРП, место заседаний как будто задали дальнейший тон. V съезд РСДРП по сути прозвучавших там речей и дебатов был на изумление бестолковым мероприятием. Если по протоколам предыдущего, IV съезда заметно стремление представителей обеих фракций найти общую основу, сохранить единство партии, то год спустя, по-видимому, эти намерения выдохлись, ощущались разочарование и усталость друг от друга. Выступавшие более не старались выбирать примирительный тон, избегать резкостей. Напротив, именно межфракционная рознь, бесконечные взаимные претензии и оказались, в сущности, основным содержанием съезда. Л.Д.Троцкий вспоминал, что «это был многолюдный, долгий, бурный и хаотический съезд» (см. док. 9), а по словам С. Г. Струмилина, «ярость фракционных страстей достигала порой таких степеней и выражений, что их следы пришлось потом тщательно удалять из протоколов», причем он отметил особенный вклад людей определенного склада, которые «сознательно обостряя мельчайшие разногласия и поднимая их каждый раз на самую что ни на есть „принципиальную" высоту, здорово отравляли атмосферу съезда»[873]. Отмечал общую нервозность и К. Гандурин, связывая ее с передрягами, предшествовавшими началу съезда («Достаточно было иногда одного слова со стороны того или иного члена фракции – страсти вспыхивали, начинался шум»[874]).

Среди участников съезда оказалось 105 большевиков, 97 меньшевиков, 57 бундовцев, 44 члена польской социал-демократической партии, 29 латышской и 4 внефракционных. На этот раз, собрав детальные сведения, статистическая комиссия объявила, что общий возраст съезда – 9289 лет, в революционном движении съезд участвовал 2413 лет, в социал-демократическом – 2062,5 года, в тюрьмах пробыл 597,7 года[875].

Иосиф Джугашвили должен был вновь встретить партийцев, знакомых по прошлому съезду, таких, например, как К. Е. Ворошилов (с которым на этот раз, судя по воспоминаниям Ворошилова, почти не общался), а также увидеть новые лица. Всеобщее внимание привлекал впервые присутствовавший на съезде Л. Д. Троцкий. От костромской организации приехал А. М. Стопани, с которым Коба, вероятно, встречался в Баку; от Москвы были М. Н. Покровский, В. П. Ногин, Л. Б. Каменев; от Петербурга— Г. Е. Зиновьев, Е. М. Ярославский. Несомненной знаменитостью был М. Горький, имевший совещательный голос и сыгравший решающую роль в улаживании денежных проблем съезда, среди гостей была и М. Ф. Андреева.

Из рассказов участников ясно, что во время V съезда нормой стали собрания обеих фракций, где шло параллельное обсуждение, выработка позиций и даже «фракционных директив» (по выражению С. Г. Струмилина[876]) (см. док. 11). «Каждый вопрос, обсуждаемый на съезде, предварительно обсуждался во фракциях, где составлялись проекты резолюций» (К. Гандурин)[877]. Как вспоминал не примыкавший тогда ни к кому Троцкий, «каждая из фракций и национальных организаций собиралась в перерывах между официальными заседаниями особо для выработки своей линии поведения и назначения ораторов»[878]. Таким образом, члены фракций должны были ближе познакомиться между собой, следовательно, Иосиф Джугашвили лучше узнал сотоварищей-большевиков со всей России и регулярно на этих собраниях вблизи наблюдал и слушал Ленина.

Грузинских делегатов на этот раз было еще больше. Ной Жордания насчитал 29 человек[879]. Новым было то, что видные русские меньшевики баллотировались от закавказских организаций, а некоторые грузины, наоборот, вышли на общероссийский уровень. От батумской организации на съезд приехал работавший до того в Уфе и Самаре Б. И. Николаевский (на съезде Голосов, Волосов), от гурийской – А. Н. Потресов (Старов) и П. Б. Аксельрод (был под своей фамилией), В. Н. Крохмаль, от тифлисской – ни много ни мало сам Г. В. Плеханов. Г. И. Хундадзе был делегирован Московской партийной организацией.

Очевидно, укреплению связей грузинских меньшевиков с центром способствовала работа в социал-демократической фракции Государственной думы, где вследствие принятого на IV съезде решения баллотироваться в тех местах, где выборы еще не прошли (а это как раз и была Грузия), оказалась значительная доля грузин. Из шести представителей думской фракции, присутствовавших на V съезде с совещательным голосом, четверо были грузинскими меньшевиками: И. Г. Церетели, А. Л. Джапаридзе[880], С. М. Джугели, К. Е. Канделаки (тот самый Константин Канделаки, который прежде был близким товарищем Сосо Джугашвили в Батуме).

От Тифлиса на съезд прибыло 10 делегатов во главе с Н. Н.Жорданией (Костров), среди них В.Д. Мгеладзе (Триа, Н. В. Рамишвили (Борцов), Г. Эрадзе, С. Баркосадзе, П. Цулая, А. Чиабришвили и два делегата, псевдонимы которых (Григорьев, Арский) остались нераскрытыми. Как и в прошлый раз, Джугашвили-Иванович был одиннадцатым делегатом от Тифлиса и единственным большевиком, но теперь он получил только совещательный голос. Возросло число представителей от районов Грузии. От гурийской организации их было уже не трое, а девятеро, включая упомянутых Потресова, Аксельрода, Крохмаля, отметим среди них В. Б. Ломтатидзе (Хасан); от кутаисской – трое (Ф. Киквидзе, М. Нинидзе, Г. С. Лордкипанидзе-Спиридонов), один от мингрельской (К. Чачава), один от потийской (Г. И. Уратадзе-Вано[881]), один от телавской и Б. И. Николаевский, избранный от батумской организации, итого 26 меньшевистских делегатов с решающими голосами, плюс четверо грузинских депутатов Государственной думы.

Н. Жордания непринужденно признавал, что среди русских делегатов большевики преобладали, но появление грузин «восстановило равновесие», уравняв численность фракций”. Действительно, если посмотреть на состав наиболее многочисленных делегаций, то из Москвы приехали 14 человек, из них 11 большевиков, плюс пятеро от московской окружной организации, все большевики; 9 партийцев от Иваново-Вознесенска были большевиками; из 17 делегатов от петербургской организации большевиков было 12. От таких промышленных центров и крупных городов, как Киев, Екатеринбург, Горловка, Луганск, Нижний Новгород, Одесса, Нижний Тагил, Пермь, Саратов, Харьков, Юзовка, на съезд приехало от одного до трех делегатов. Количество грузинских меньшевиков и на этом съезде было непропорционально и неадекватно большим.  [882]

На этот раз грузинские большевики попытались поступить по примеру своих оппонентов. Трое из них – С. Шаумян, А. С. Кахоян и М. Цхакая – прибыли в качестве делегатов от борчалинской партийной организации, заявив, что за них проголосовало более тысячи человек. Это вызвало активный протест грузинских меньшевиков, яростно оспаривавших законность их мандатов. Слово «законность» употреблялось участниками съезда применительно к их мандатам и порядку избрания, хотя оно вызывает естественное недоумение, учитывая, что партия была нелегальной.

Дискуссия по поводу борчалинских мандатов началась в мандатной комиссии и была вынесена на рассмотрение участников съезда. На восьмом, утреннем, заседании в пятницу 4/17 мая выступил докладчик мандатной комиссии большевик В. К. Татарута (Вилиамов). Как и на предыдущем съезде, мандатная комиссия работала параллельно общим заседаниям, и вопросы об утверждении мандатов делегатов, чье право на участие в съезде вызывало сомнения, или решались в самой комиссии, или же в наиболее сложных и спорных случаях выносились на заседания съезда. Созывая съезд, старались обеспечить, насколько это возможно в условиях подполья, справедливое и пропорциональное представительство местных организаций. Партийцы вполне резонно не хотели, чтобы какая-нибудь группа гимназистов, несколько месяцев назад объявивших о своей принадлежности к РСДРП, получила право голоса при обсуждении серьезных для партии вопросов. О возможности проникновения на съезд полицейских агентов вслух не говорили, но, несомненно, также имели в виду. Процесс рассмотрения мандатов шел медленно, и зачастую они утверждались или отвергались, когда съезд уже был в разгаре, а то и клонился к завершению.

На восьмом заседании Таратута от имени мандатной комиссии предложил делегатам отвергнуть один мандат из Владивостока, принять без дальнейших прений один мандат от Петербурга и два от Борчалинского уезда, дать право решающего голоса Суренину (С. Г. Шаумяну) и Борчалинскому (А. С. Кахояну), а также совещательного Ивановичу (И.Джугашви-ли) и Барсову (М. Цхакая). Таратута сообщил, что в борчалинских выборах участвовало более тысячи человек, что группа была утверждена в 1906 г. Тифлисским комитетом и имела право провести от себя выборы на съезд. По-видимому, говоря это, он отвечал на возражения, высказанные в мандатной комиссии и пока остававшиеся за кадром (см. док. 12).

Вслед за выступлением Таратуты возникла оживленная и беспорядочная дискуссия не конкретно об этих мандатах, но о порядке рассмотрения съездом предложений мандатной комиссии: утверждать ли ее решения без дальнейших прений либо заслушивать и обсуждать вопрос о каждом сомнительном мандате. Н. Рамишвили возмущался, что мандатная комиссия, преимущественно большевистская по составу, «увеличила голоса одного направления», Г. И. Крамольников заявил, что она злоупотребила своими полномочиями, и требовал высказать ей недоверие, большевики в ответ говорили о некорректном поведении меньшевиков и напрасной трате времени съезда.[883] Показательным для этой дискуссии было выступление члена мандатной комиссии меньшевика С. И. Бердичевского (Елкин), делегата от Крымского союза РСДРП. Он соединил характерное для позиции многих меньшевиков на V съезде начетническое стремление к скрупулезному соблюдению форм, будто речь шла о формально-юридических процедурах, а не о деятельности революционного подполья, с плохо скрытыми и не вполне справедливыми обидами на оппонентов. «Когда я, член мандатной комиссии, предлагаю обсуждать мандаты съезду, – сказал Бердичевский, – то не потому, что думаю, что отвергнутые мандатной комиссией голоса будут утверждены съездом или обратно. Слишком понятно, что это вряд ли может быть, но важны прения, важно запротоколирование обсуждения мандатов. В прошлом году на Стокгольмском съезде, как это, вероятно, помнят все делегаты, мандатная комиссия была составлена иначе – по 2 от каждой фракции и одного нейтрального. И все же, – это живо встает передо мною, – когда мы, делегаты, возвращались еще только со съезда, нам в пути попалась, с позволения сказать, с.-д. газета, которая позволила себе говорить о „кавказских“ голосах. Пусть же теперь прения и оглашенные факты дадут возможность по протоколам знать, был ли и поскольку съезд действительным представителем организованного с.-д. пролетариата разных мест России»[884]. Бердичевский имел в виду статью «Съезд РСДРП» за подписью «Б-к» (очевидно, «Большевик») в петербургской большевистской газете «Волна»[885] №3 от 28 апреля/11 мая 1906 г. Автор статьи писал по поводу преобладания меньшевиков на съезде: «Их большинство  было ничтожно и притом достигалось исключительно «кавказскими» голосами, удельный вес которых во всяком случае не равен весу представителей промышленной России».

Вопрос о непомерно большом количестве делегатов от кавказских меньшевиков подспудно витал на V съезде. Его более не ставили напрямую, как бы удовлетворившись объяснениями, полученными на предыдущем съезде, однако большевиков он, конечно, раздражал и прорывался в дискуссиях. Формального повода оспорить нормы кавказского представительства не было. Более того, тогда потребовалось бы дезавуировать заявленную численность членов партии в Грузии. Но то, что количество грузин на съезде неадекватно велико, а меньшевистская фракция этим пользуется, было довольно очевидно. Отдавали себе в этом отчет и русские меньшевистские лидеры. Реплика в написанном несколькими месяцами позднее письме Ф. И. Дана Г. В. Плеханову свидетельствует, что в кулуарных разговорах меньшевистской верхушки цена декларациям тифлисских сотоварищей была прекрасно известна. В январе 1908 г. Дан сообщал, что, по словам кавказских меньшевиков-эмигрантов, некий промышленник готов спонсировать их партию, прибавляя, что «в Тифлисе, как известно, врут в 10 раз больше, чем Плевако, и потому я отношусь к этому известию несколько скептически»[886].

Возможно, с этим подтекстом следует связать переданную в воспоминаниях Ноя Жордании реплику Ленина. Будто бы однажды после заседания Ленин окликнул его на улице и предложил, чтобы грузины перестали мешаться в русские дела, а русские, со своей стороны, готовы дать им автономию и не мешаться в дела грузинские (см. док. 17). Нет полной уверенности, что Жордания не сконструировал этот эпизод задним числом, желая показать, что Ленин тогда был готов предоставить Грузии независимость. Ничего невероятного в этом эпизоде нет, Ленин в то время последовательно выступал в поддержку национально-освободительных движений, именуя Российскую империю «тюрьмой народов». Но, описывая этот эпизод, Жордания сделал вид, будто слова Ленина никак не были связаны с избыточностью представительства и активностью грузинских меньшевиков на съезде.

Предложенные к рассмотрению спорные борчалинские мандаты на восьмом заседании съезда 4 мая не обсуждались, и, не приняв по ним никакого решения, делегаты обратились к прерванным накануне прениям по первому пункту повестки дня – отчету ЦК РСДРП.

К борчалинским мандатам съезд вернулся на тринадцатом, вечернем, заседании в понедельник 7/20 мая. Докладчиком от мандатной комиссии выступал петербургский большевик И.А.Теодорович (Панов). Он сообщил съезду, что мандатная комиссия дважды, двумя разными составами, рассматривала борчалинские мандаты, ее подкомиссия делала это трижды. Всякий раз большинством голосов мандаты были признаны. Между тем грузинские меньшевики упорно оспаривали эти мандаты, ссылаясь на то, что в Борчалинском уезде имеется не организация, а «группа», причем малочисленная, и работу она ведет не социал-демократическую, а просто «демократическую», к тому же выборы были проведены с нарушениями и не утверждены Тифлисским комитетом (см. док. 13).

Вслед за Теодоровичем слово взял Шаумян (Сурен), дабы «ознакомить съезд с характерной для кавказских нравов историей наших мандатов». Он пояснил, что в Грузии меньшевики неизменно оспаривают любые большевистские мандаты, «пользуясь своим подавляющим численным перевесом и официальным господством на Кавказе, принимают все меры к тому, чтобы не дать выбраться большевикам». На предыдущем съезде, напомнил Шаумян, грузинские меньшевики пытались аннулировать его мандат от эриванской организации, но не смогли убедить съезд, даже несмотря на его меньшевистское большинство. Далее Шаумян привел подробности того, как в Грузии меньшевики систематически проваливали те выборы, где выдвигались большевики, и ядовито прокомментировал аргументы оппонентов: «Мне впервые здесь, в мандатной комиссии, пришлось услышать, будто у нас на Кавказе существует два типа организаций: «группы», которые не имеют права расширяться, и «настоящие» организации», «каким это образом в Гурии, где одно только сплошное мелкобуржуазное крестьянство, где нет ни единой пролетарской души, ни одного заводика, можно вести с.-д. работу, и настолько успешно, что вместо 800 членов партии, имевшихся во время Стокгольмского съезда, теперь, через год, вы имеете там 7000 членов, а в промышленном Борчалинском уезде, где имеется более 10000 рабочих, не может вестись с.-д. работа?!» – вопрошал Шаумян (см. док. 13).

В ответ с длинной речью выступил Н. Рамишвили (Борцов). Опровергая слова Шаумяна, он вряд ли отдавал себе отчет, что его речь выглядит как наглядная иллюстрация сказанного оппонентом. Изворотливые попытки обосновать, что борчалинская организация все-таки должна считаться «группой», работа ее «общедемократической», а пролетариата в уезде нет, несмотря на наличие заводов, тогда как в Гурии, где заводов нет, пролетариат, наоборот, имеется, сопровождавшиеся к тому же фантастическим заявлением, будто «из 100000 населения Гурии приблизительно 40000 организовано в демократических организациях, и только около 5000 – в с.-д. партию» (то есть четыре гурийца из десяти, включая женщин и детей, состоят в околопартийных организациях!), наверное, должны были убедить большинство съезда превыше любых жалоб Шаумяна и его товарищей. Сразу после выступления Рамишвили прения были прекращены и съезд большинством голосов утвердил два борчалинских мандата, предоставив Шаумяну и Кахояну право решающего голоса (см. док. 13).

На следующий день, 8/21 мая, на утреннем заседании съезд принял предложение мандатной комиссии о предоставлении совещательных голосов М. Цхакая (Барсову) и И. Джугашвили (Ивановичу). Цхакая был третьим делегатом от Борчалинского уезда, а вот насчет Ивановича в материалах съезда имеется неясность. Его мандат обсуждался вроде бы в рамках проблемы борчалинских мандатов; Таратута, предлагая подтвердить право Барсова и Ивановича на совещательный голос, назвал их делегатами «с Кавказа»[887], но в списке делегатов съезда значится, что Иванович представлял Тифлисский комитет[888] . 8 мая их вопрос был решен положительно и быстро, требование Мартова разъяснить, о каких делегатах идет речь, как и протесты Жордании, съезд отклонил и прений затевать не стал (см. док. 14).

Казалось бы, вопрос был исчерпан. Однако на тридцать первом заседании 17/30 мая, уже под самый конец съезда (всего состоялось 35 заседаний), было оглашено обширное письменное заявление кавказских делегатов, 24 с решающими и трех с совещательными голосами, с протестом против утверждения борчалинских мандатов и повторением все тех же аргументов об отсутствии в уезде организации, не социал-демократическом характере работы и неправильно проведенных выборах[889]. Никаких последствий это заявление не имело, съезд просто принял его к сведению.

Откуда такая настойчивость грузинских меньшевиков в оспаривании большевистских мандатов? Похоже, что С.Шаумян в своем выступлении верно обрисовал положение дел. В принципе положение в грузинских комитетах РСДРП имело сходство с общероссийским. На Лондонском съезде высказали свои впечатления представители вошедших в РСДРП после IV Стокгольмского съезда национальных социал-демократий (Бунда, польско-литовской, латышской), в течение года наблюдавшие жизнь российской партии. Непрерывная склока между фракциями их удивляла и озадачивала. Один из лидеров Бунда М. И. Гольдман (Либер), выступая 4/17 мая, поставил свой диагноз: «В нашей партии царит хаос. Причина этого заключается в том, что уже с давних пор в партии укоренился обычай, по которому большинство, одержавшее победу на съезде, всеми средствами стремится механически подавить и уничтожить другое направление. Так постоянно борются между собою в партии два течения: одно – «правительственное», другое – «оппозиционное»; причем последнее старается всеми силами получить на следующем съезде большинство, часто случайное, чтобы захватить в свои руки власть и потом уничтожить своего противника. При этом борьба ведется обыкновенно на почве якобы принципиальных разногласий, хотя потом оказывается, что эти разногласия вовсе не так уж велики»[890]. В тот же день на вечернем заседании Гольдмана поддержал другой революционер со стажем, член Главного правления Социал-демократии Польши и Литвы, делегат от лодзинской организации А. Рубинштейн (Малецкий). Поскольку в повестке дня стояло обсуждение отчета ЦК, он поставил вопрос «насколько ЦК действительно был ЦК, т. е. внефракционным учреждением» и констатировал, «что такого ЦК у нас не было». Вину за это Рубинштейн возложил на меньшевиков: «Если на Объединительном съезде меньшевики имели большинство 16 голосов, то это ведь не означало, что два существующие в партии направления исчезли; поэтому, когда создавали ЦК, нужно было составить его так, чтобы он мог быть выразителем всех течений в партии; выбирая же в ЦК только меньшевиков, стокгольмское большинство этим заявило, что желает иметь фракцию, а не партию». Если два течения настолько непримиримы, – продолжил Рубинштейн, – то они не должны оставаться в одной партии; если же «они сознают, что между ними есть нечто общее, они не имеют права вести по отношению друг к другу такую линию»[891].

То же положение дел было и в Грузии, только в утрированных формах. Для сравнения отметим, что на Лондонском съезде проверялись также и бакинские мандаты, но поведение Бакинского комитета заметно отличалось. Там голоса разделились, из 1297 участвовавших в выборах членов партии 436 проголосовали за большевиков и 861 за меньшевиков, и от Баку на съезд явились три делегата: два меньшевика – Исидор Рамишвили (Бериев) и В.Б.Юстус (Косяков) и один большевик – В. Ф. Ефимов (Василий). Справедливое решение, а приведенные данные лишний раз подчеркивают фантастичность численности членов партии, заявленной грузинами. Мандатная комиссия съезда пришла к выводу, что, учитывая общее число голосов, можно утвердить только один бакинский мандат, но тогда «это будет неправильное представительство от бакинского пролетариата», поэтому 14/27 мая предложила съезду утвердить всех троих. Против немедленно выступили Г. Лордкипанидзе и два заинтересованных лица – принадлежавший к шендриковской группе Юстус, утверждавший, что в Баку на собрании руководящего коллектива из пяти меньшевиков и четырех большевиков «единогласно было решено утвердить два меньшевистские мандата», и И. И. Рамишвили, который после предложения прекратить прения заявил, что это «равносильно оскорблению», что их доводы «не хотят выслушать до конца», а когда съезд все же прекратил прения, с места выкрикнул: «Это грубое насилие». Все три мандата съездом были утверждены[892]. Из зафиксированной протоколами перепалки угадывается, что грузинские меньшевики вели себя одинаково, независимо от того, находились ли они в Тифлисе, Баку или Лондоне, но Бакинский комитет все же умел соблюдать некоторую объективность: что бы ни заявляли Юстус и Рамишвили, комитет делегировал на съезд троих, а не двоих.

Не оспаривая напрямую правомерность присутствия на съезде такого количества грузинских меньшевиков, большевики искали повод показать, что считают это неоправданным. Один из первых выпадов на Лондонском съезде сделал Г. А. Алексинский, в то время большевик и член думской фракции. 7/20 мая, выступая с докладом о деятельности фракции, он обсуждал, каких избирателей она представляет. Алексинский заметил, что в думской социал-демократической партии «меньшевиков вдвое больше, чем большевиков», однако «при этом оказывается, что в то время как среди меньшевистской части фракции депутаты, прошедшие от рабочей курии, составляют лишь треть, среди большевиков они составляют две трети». Для партии, позиционировавшей себя как пролетарская, это был весьма серьезный упрек. По данным Алексинского, было «несомненно, что наиболее крупные центры промышленности дали депутатов-большевиков»; Петербург, Москва, Урал, крупные промышленные центры Польши «тяготеют к большевикам», одновременно «крестьянская Гурия – цитадель меньшевизма», к нему же склоняется «ремесленный еврейский пролетариат Бунда». Свои слова Алексинский подкрепил ссылками на статьи меньшевистских авторов, процитировав следующий пассаж из Н. Валентинова: «Выступление с.-д. на кавказских выборах было действительно самостоятельным, но чтобы оно было с.-д., мы в этом несколько сомневаемся. Социал-демократическое выступление и политика предполагают своего реального носителя – сплачивающийся и в том или ином действии организующийся пролетариат. Мы спрашиваем, где был этот пролетариат на кавказских выборах? Кто выбирал наших тт. Жордания, Джапаридзе, Гомартели, Рамишвили, Церетели и т. д.? Кто за них голосовал? Пролетариат? Да ничего подобного, их избрала мелкая буржуазия». Констатировав непролетарский характер представительства, Алексинский вывел из него склонность меньшевистской части думской фракции к союзу с кадетами, что решительно не нравилось думским большевикам, от имени которых он выступал[893].

Алексинскому 10/23 мая ответил И. Г. Церетели. Стилистика его речи неожиданно заставляет лишний раз задуматься об истоках советской официальной риторики: «За меньшевиками стоит не мелкобуржуазная масса, а весь пролетариат. Я укажу на движение на Кавказе. Здесь пролетарские организации подчинили себе всю страну. Вся крестьянская масса идет за нами. Мелкая буржуазия подчинилась нам и нашему последовательному демократизму. Высланные из городов наши товарищи рабочие сплотили все слои населения, и они пойдут за нами не только в наших столкновениях в Думе, но пойдут за нами даже и в самых решительных столкновениях с правительством. Никто не скажет, что кавказский пролетариат не является революционным. Он доказал это и еще докажет. В момент восстания мы захватили в свои руки все учреждения, и когда опять настанет решительный момент, восстанет Кавказ, и кавказский пролетариат будет в первых рядах борцов»[894].

В дискуссиях о деятельности думской фракции, затянувшихся на целые десять заседаний, большевики нападали на меньшевиков за излишнее, с их точки зрения, сотрудничество с буржуазными партиями, меньшевики в ответ обвиняли большевиков в желании саботировать думскую работу. В этом контексте находится поданная в президиум и зачитанная 9/22 мая на вечернем заседании записка Г. С. Лордкипанидзе и Н. В. Рамишвили (Гриша, Борцов), обвинявшая кавказских большевиков в призыве мешать деятельности Думы и стремиться к ее ликвидации (см. док. 15). Ответная реплика, так же в виде письменного «фактического заявления», была оглашена вечером следующего дня, 10/23 мая. Авторы заявления, все четверо присутствовавших на съезде грузинских большевиков – Джугашвили, Шаумян, Кахоян, Цхакая (Иванович, Сурен, Борчалинский, Миха), утверждали, что Лордкипанидзе и Рамишвили «уклонились от истины», ибо большевистская резолюция была реакцией на «порочащие социал-демократию» чисто либеральные лозунги, выдвинутые меньшевиками, потому большевикам пришлось напомнить, что «если Дума изменит революции, социал-демократия не остановится перед призывом даже смести Думу» (см. док. 16).

В тот же вечер была оглашена вторая записка тех же авторов (за исключением Цхакая). Она служила ответом на выступление И. Церетели и подтверждала, что грузинские меньшевики были избраны в Думу не пролетариатом. «Из 18 тысяч членов партии на Кавказе, представленных здесь на съезде, можно насчитать не более 6000 пролетариев (1000 в Баку, около 4000 в Тифлисе и губернии и около 1000 в Кутаисской и Батумской губерниях). Остальные же 12 тысяч – крестьянская и городская мелкая буржуазия» (см. док. 16). Как видно, авторы заявления тоже приводят впечатляющие данные о численности грузинских социал-демократов, хотя и несколько более скромные, нежели те, которыми оперировали меньшевики.

Сохранились оригиналы обоих этих заявлений, они написаны рукой И. Джугашвили (см. док. 16, примечание). Помимо этих двух записок более он ничем в ходе съездовских дебатов себя не проявил. На это в свое время обратил внимание Л. Д. Троцкий, увязав данное обстоятельство с «закулисной механикой съезда», то есть вышеупомянутыми фракционными собраниями, где определялись ораторы для выступлений на заседаниях съезда. «Таким образом, в течение трехнедельных дебатов, в которых выступали все сколько-нибудь заметные члены партии, большевистская фракция не нашла нужным поручить ни одного выступления Ивановичу». Как уверял Троцкий, он даже о присутствии Джугашвили на съезде узнал только из его биографии, написанной Б. Сувариным[895]. Троцкому важно было показать, что вопреки утверждениям сталинских апологетов Коба вовсе не руководил всем революционным движением Закавказья, что его роль в партии была значительно более скромной. Это совершенно бесспорно, однако молчание Ивановича на Лондонском съезде, да еще на фоне активных выступлений на IV съезде в Стокгольме, наводит на дополнительные размышления.

Если Джугашвили на съезде не выступал, то не делали этого и его товарищи: Цхакая и Кахоян не выступили ни разу, Шаумян ограничился речью в защиту борчалинских мандатов и подал от себя одно письменное заявление. Лондонский съезд не был их трибуной. На нем царили их противники. Ной Жордания был, как и на IV съезде, в числе самых активных ораторов, кажется, он не пропустил ни одного вопроса, ни единого повода высказаться и заявить о себе. На страницах протоколов съезда его имя встречается 51 раз (включая участие в поименном голосовании и упоминания его в полемике). Для сравнения: Ленин в протоколах упомянут 120 раз, Г. А. Алексинский – 106, Г. Е. Зиновьев – 35, Л. Мартов – 125, Г. В. Плеханов – 78, Ф. И. Дан – 95, П. Б. Аксельрод – 42, лидер Бунда М. И. Либер (Гольдман) – 94 раза. Имя Л. Д. Троцкого, чьи эффектные речи произвели столь сильное впечатление на присутствовавших (см. док. 10), в протоколах встречается 42 раза. Из грузинских меньшевиков Ной Рамишвили упомянут 31 раз, Ираклий Церетели – 63, Г. Лордкипанидзе – 21 раз[896].

Энергия Н.Жордании была вознаграждена: на Лондонском съезде он был избран в ЦК РСДРП, получив 150 голосов, столько же получил А. Мартынов, и по количеству голосов они среди избранных лидировал[897].

Надо полагать, молчание Джугашвили, Шаумяна и других объяснялось также и характером обсуждаемых вопросов, и общей стилистикой съездовских дебатов: им просто нечего было сказать, это были не их темы и не их проблематика. Съезд был занят пространными и малопродуктивными словопрениями. Переезд трех с лишним сотен человек из Копенгагена в Лондон через Швецию ощутимо истощил партийную казну, однако, начав заседать в Лондоне, участники съезда повели себя так, будто никаких временных рамок перед ними нет, спорить и препираться по мельчайшим поводам можно безо всяких ограничений. Их чувства порядка хватило на то, чтобы ввести, более или менее соблюдать, а иногда даже пытаться устрожать регламент выступлений, но они были решительно неспособны привести в соразмерность дискуссии как таковые. Первое заседание съезда вечером 30 апреля (13 мая) ушло на приветственные речи, чтение приветственных посланий, выборы президиума и мандатной комиссии; на втором заседании выбрали секретариат и приступили к обсуждению регламента, которое на третьем заседании продолжили и приступили к обсуждению повестки дня съезда. Вопрос о повестке дня, причем не столько набор основных тем, сколько порядок, в котором их следует расположить, занял четыре полных заседания. К исходу шестого заседания повестка была принята. Она включала: 1) отчет ЦК; 2) отчет думской фракции; 3) отношение к буржуазным партиям; 4) вопрос о Государственной думе; 5) рабочий съезд и беспартийные рабочие организации; 6) профессиональные союзы и партия; 7) партизанские выступления; 8) безработица, экономический кризис, локауты; 9) организационные вопросы; 10) международный конгресс; 11) работа в армии и 12) разное[898]. К моменту утверждения этого перечня прошло более трех дней работы съезда.

Наконец, на шестом заседании приступили к обсуждению доклада ЦК, которое продолжалось почти целых пять заседаний, вплоть до одиннадцатого, в субботу 5/18 мая вечером. Прения прерывались для заслушивания многочисленных приветственных речей и доклада мандатной комиссии. Под конец одиннадцатого заседания перешли к отчету думской фракции, но успели только обсудить «вопрос о содокладе» и принять предложение о возложении венка на могилу Карла Маркса. На следующий день, 6/19 мая, было воскресенье, и съезд заседать не мог, так как в арендованной церкви шла месса. Утром 7/20 мая на двенадцатом заседании приступили к отчету думской фракции и его обсуждению, которое растянулось на девять заседаний, вплоть до двадцатого включительно, состоявшегося утром 11/24 мая. Таким образом, за одиннадцать дней работы съезд успел обсудить лишь два из двенадцати пунктов повестки дня. Бессмысленно гадать, сколько еще времени могло уйти на оставшиеся дебаты, ибо в тот же день 11/24 мая на послеобеденном заседании грянул гром, как ни странно, совершенно неожиданный для делегатов: хозяйственная комиссия объявила, что партийные деньги заканчиваются.

Собственно, еще накануне, 10/23 мая, в четверг, был объявлен перерыв, чтобы на закрытом заседании заслушать хозяйственную комиссию. Ее члены сообщили, что помещение церкви было арендовано на две недели, срок истекает в пятницу, то есть завтра, и нужно что-то решать, «нужно выяснить, когда кончится съезд, чтобы знать, на какой срок доставать помещение», притом что сам вопрос об окончании съезда тоже был увязан с финансами, ведь нужны были деньги на возвращение делегатов в Россию. Даже это закрытое заседание не отличалось деловитостью: участники то пытались отправить вопрос обратно в финансовую комиссию (авось да найдет откуда-то денег), то занимались фракционными обидами. Вроде бы можно было просить Горького занять денег у состоятельных англичан, но Горький, как говорили, наотрез отказался помогать, «пока будет старый ЦК», то есть меньшевистский. Меньшевикам это, разумеется, не понравилось. Впрочем, ничего другого все равно не придумали и решили все же просить Горького[899]. Колебались, что делать со сроком окончания съезда: то ли сворачивать его уже в ближайшую субботу, через день, то ли хлопотать о продлении найма помещения. Единственное, что смогли предпринять, – это поручить все выяснения информационному бюро, а также образовать комиссию для подготовки отправки делегатов домой. На следующий день, в пятницу, на двадцать первом заседании хозяйственная комиссия известила, что аренду церкви можно продлить только до будущего четверо[900]. С утра в субботу 12/25 мая поступило предложение информационного бюро окончить съезд в четверг или субботу, а пока ужесточить регламент выступлений, продлить время заседаний и выбрать несколько комиссий для выработки резолюций[901]. Проблемы денег это, впрочем, ничуть не решало. Вечером в понедельник 14/27 мая провели еще одно закрытое заседание. Мартов предлагал закрыть съезд завтра же, поскольку денег нет совсем, рабочие делегаты начинают голодать (у меньшевиков финансовое положение было хуже, чем у большевиков). Большевик Виктор Таратута удивлялся, что меньшевики «из-за нервничанья» предлагают закрыть съезд, когда на него уже потрачено 100 тысяч рублей (огромная по тем временам сумма) и не принято никаких вообще резолюций. В.Таратута и В. Ногин напоминали, что и способы возвращения в Россию еще не подготовлены, большинству делегатов все равно придется оставаться в Лондоне в ожидании отправки через границу. Большевик К. Басалыго спрашивал: «Что будет, если без каких-либо определенных директив уедем в Россию? Затратив массу денег, времени, с чем мы приедем? Нас спросят, что мы сделали, а мы что ответим?» С ним соглашался К. Ворошилов. Обвинили меньшевиков в желании воспользоваться поводом сорвать съезд. Меньшевики обиделись. Латыш Э. Калнинь заявил, что «за 12 дней мы здесь видели только фракционную борьбу» и нельзя возвращаться, пока съезд не вынес какие-то решения по существу. Впрочем, и здесь, на закрытом заседании, фракционных попреков было много, а дельных предложений не поступало. Выход нашелся под конец заседания: пришло сообщение, что благодаря Горькому удалось занять денег у английского фабриканта под условие, что все делегаты подпишутся под условиями займа. Съезд, таким образом, можно было продлить до конца недели[902].

На остававшихся одиннадцати заседаниях постарались рассмотреть намеченные пункты повестки дня, поневоле комкая обсуждение, хотя и срываясь то и дело в привычные словопрения. В этой обстановке спешки принимали резолюцию о партизанских выступлениях, под которыми подразумевали действия боевых дружин, террористические акты против должностных лиц, экспроприации. До нее дело дошло в последний день работы съезда. Обсуждение началось 19 мая/1 июня под конец утреннего заседания, резолюцию приняли после обеда на тридцать пятом, последнем заседании съезда. Дебаты были короткие. Имелись три проекта резолюции: большевистский, составленный Альбиным и Ланге[903], проект Мартова и проект, согласованный комиссией четырех съездовских делегаций (меньшевиков, социал-демократов Польши и Литвы, латышей и Бунда), за исключением большевиков[904]. Последний представлял собой отредактированный текст Мартова. Именно этот, согласованный четырьмя делегациями проект был взят за основу при обсуждении на съезде. Заявление об этом решении огласил председательствовавший на тридцать четвертом заседании Ленин.

Изначально оба варианта, и большевистский, и меньшевистский, были направлены против экспроприаций и партизанских выступлений, отмечая их вред для рабочего движения. Но большевистский проект был сформулирован мягче. Он называл партизанские выступления «нежелательными», рекомендовал партийным организациям «идейную борьбу» с этим явлением, оговаривал, что такие выступления могут происходить только с разрешения областных партийных центров и «под строжайшим контролем», тогда как проект Мартова прямо и недвусмысленно их запрещал, а также требовал распустить боевые дружины. Большевистская версия звучала осторожнее: ничего не говоря о боевых дружинах, она называла предпочтительной формой «партийную милицию», то есть самовооружение партийных рабочих.

Судя по протоколам, Ленин и его фракция решили не бороться за свой вариант резолюции. Сразу же, без всяких прений, были поставлены на голосование и приняты все пять пунктов вступительной части согласованного четырьмя делегациями проекта и первый пункт части результирующей. По поводу второго пункта возникли возражения. В исходном варианте он был сформулирован так: «Какое бы то ни было участие в партизанских выступлениях и экспроприациях или содействие им воспрещается членам партии под угрозой исключения из нее». Делегат от рижской организации, один из основателей Латышской социал-демократической рабочей партии Ф. А. Розинь (Азис) предложил этот текст вообще убрать, поскольку, если этой формулировке будет дана обратная сила, «пришлось бы исключить целую массу лучших людей, среди них и весь ЦК». Ему возразил один из лидеров Бунда М. И. Гольдман (Либер): «Мы все знаем, что во многих организациях являлись люди, занимавшиеся экспроприациями, и у нас не было средств бороться с ними. Здесь речь идет о тех единичных выступлениях, которые руинируют наше движение. Каждое такое выступление отражается так пагубно на нашем движении, что если найдутся люди, которые и после этого постановления будут продолжать подобные выступления, то они должны быть безжалостно выбрасываемы из наших организаций». Поправка Розиня была отвергнута 134 голосами против 123[905].

Обсуждение было продолжено после перерыва на тридцать пятом заседании, снова под председательством Ленина. Группа польских социал-демократов предложила выбросить из спорного второго пункта слова «под угрозой исключения из нее». От этой группы выступил лодзинский делегат А.А. Экк (Будовничный), он сказал, что пункт выглядит как «правительственные исключительные законы», а в случае его принятия «придется исключить из партии очень многих видных деятелей ее». Мартов высказался решительно против правки, он считал напрасными опасения, что постановление об исключении будет применяться задним числом, и настаивал, что партийные организации не должны попустительствовать анархистским действиям, а тем, кто после принятия резолюции будут прибегать к приемам «партизанского террора» и экспроприациям, не должно быть места в партии.

Поправка поляков была принята, и слова об исключении из партии в текст резолюции не вошли. После исправления второго пункта резолюция (см. док. 21) целиком была поставлена на поименное голосование и принята 170 голосами против 35 при 52 воздержавшихся. Против голосовали Ленин, Каменев, Лядов, Ярославский, среди воздержавшихся были Шаумян, Кахоян, бакинский большевик Ефимов, Ворошилов, Зиновьев[906].

Согласились ли Ленин и его сторонники так легко на меньшевистскую резолюцию оттого, что съезд кончался, времени на споры не было, а ситуация сложилась заведомо проигрышная после того, как делегаты от национальных партий стали на сторону противников? В принципе вся совокупность дебатов на Лондонском съезде показывает, что меньшевики ощутили себя думской, парламентской партией и испытывали по этому поводу некоторую эйфорию, не зря львиная доля времени на съезде ушла на обсуждение деятельности думской фракции, а Мартов готов был на этом закрыть съезд. Отсюда логично вытекало желание поддерживать образ действующей в законных рамках легитимной партии и избегать «партизанских выступлений», теперь из «революционных актов» вдруг превратившихся в анархистские выходки, «руинирующие наше движение». Очевидно также, что Ленину и его сторонникам парламентские иллюзии были чужды, хотя бы потому, что большевиков в думской фракции было немного. Ленинцы по-прежнему видели партию «революционной», то есть делающей ставку на рост стачечного движения, рабочих выступлений, с перспективой нового вооруженного восстания. Спад революционной активности в 1907 г. видели и они, потому со своей стороны тоже выдвинули проект резолюции, приостанавливающей всякого рода бунтарские, заговорщические и вооруженные предприятия – как пока бесперспективные. Но, быть может, лидеры большевиков оттого допустили принятие резолюции против партизанских выступлений, что вовсе не собирались относиться к ней слишком серьезно? Состоявшаяся немедленно после съезда тифлисская экспроприация как будто свидетельствует в пользу этого предположения.

Весной 1918 г. на страницах газеты «Вперед» Мартов заявил, что Сталин за причастность к тифлисской экспроприации был исключен из партии. Инвективы Мартова звучали так, будто резолюция была принята в его первоначальной версии, включавшей формулировку об изгнании из партии за партизанские выступления. Однако именно этот пункт на съезде был изменен. Формальных оснований для исключения Сталина, даже если бы он действительно был руководителем, вдохновителем и участником экспроприации, не существовало.

Документы

Лондон и вообще все, что мы видели в Англии, нас буквально-таки ошеломляло. Когда мы выскочили из поезда, подлетевшего к лондонскому вокзалу, нас ошеломил шум и рев паровозов, крики носильщиков и стремительное движение уезжавших и приезжавших пассажиров. Улицы показались нам тоже очень не заурядным зрелищем. Бесконечные потоки людей на тротуарах, колоссальные витрины магазинов, льющие целые реки электрического света, двухэтажные вагоны трамвая, автобусы – все это, окутанное прозрачным, светящимся от огня туманом, сливалось в какую-то грандиозную фантасмагорию, подавляло и уничтожало нас.

Самой диковинной показалась нам подземная железная дорога. Под предводительством товарища, встретившего нас на вокзале, мы спустились вниз на станцию; стоим на платформе, освещенной довольно слабо; справа и слева зияют черные, точно какие-то адские пасти, дыры туннеля. Вдруг, с бешеным грохотом влетает, весь в огне, точно охваченный пожаром, электрический поезд. Быстро хлопают дверцы вагонов, кондуктор коротко, резко, как-то по-птичьи выкрикивает название станции; мы вскакиваем в вагон. Огненный зверь срывается с места и бешено мчится среди непроницаемой тьмы; но вот впереди мелькает свет, – мы мчимся уже по мосту над улицей.

Гандурин К. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний. C. 118-119.

№ 1

К. Гандурин:

Работники партии имели в то время какой-то специфический вид. И хотя, в целях конспирации, «съездовцы» старались придать себе вид благонадежный и, по возможности, респектабельный, все же многое выдавало их: или рваные ботинки, или порыжевшая, потерявшая форму шляпа, или же неизменная черная рубаха. Помню одного из московских большевиков, сидевшего за столиком с какой-то изящно одетой дамой. Товарищ этот был в новом костюме, но сапоги его «разевали рты», а рубашка была затертой и полинявшей. Вообще надо заметить, что заботы о внешности и костюме были тогда «преданы анафеме» и презирались. И даже по необходимости, в целях конспирации, не многим удавалось привести себя в человеческий вид – не умели этого делать. […]

Товарищи, с которыми мне пришлось встретиться в Петербурге, решительно заявили, что мой костюм не годится и что мне необходимо европеизировать себя по внешности. То же было сказано и Бубнову. Это было не легко сделать, но приходилось подчиняться неизбежному. Купив воротнички и манжеты, не без проклятий стали мы их прилаживать. […] Сунув в карман косоворотку, я отправился вечером другого дня на Финляндский вокзал. Путь был указан на отдаленный портовый городок Ганге. […]

В Ганге мы приехали к вечеру, часов в пять. […] С каждым поездом прибывали новые группы. В маленьком и тихом городке, конечно, не могли не заметить такого необычайного скопления русских. Помнится, в целях сохранения нашего «инкогнито» агент ЦК, организатор техники съезда, советовал нам выдавать себя за эмигрантов, едущих в Америку. […] Помню, какое впечатление произвел один из товарищей, рабочий сельской фабрики. Он сел в поезд, выйдя прямо из фабричного корпуса, небритый, всклокоченный, со следами краски на лице и шее, с узелком в руках, где у него были еда и табак. Спутники его говорили, что этот товарищ ни за что не хотел «конспирировать». И во всех наших дальнейших скитаниях и переездах товарищ не расставался ни со щетиной на подбородке, ни со своим «узелком».

[делегаты сели на пароход до Копенгагена]

Мы ехали как пассажиры третьего класса и помещались в трюме. Конечно, никому не хотелось торчать под палубой, все были наверху. Начался шум. Спорили, группами наседая на меньшевиков; делегация «спилки» затянула песню, некоторые дурачились. […] Через несколько часов езды все эти «опасные» и «злонамеренные», по терминологии охранки, революционеры, среди которых были публицисты, депутаты Думы, ученые, – превратились в ораву кричащих, поющих и неистово дурачащихся буршей. Один из старых меньшевистских публицистов (Мартынов) орал во все горло наступавшим на него молодым «бекам»: «Чего вы от меня хотите? Я меньшевик и умру под меньшевистским забором». Капитан (финн), его помощник и еще какие-то иностранцы, сдержанные и респектабельные, с немым изумлением посматривали на буйных пассажиров. А мы с торжеством стаскивали с себя «крахмалки», пели и бесновались.

Гандурин К. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний. C. 113-117.

№ 2

К. Гандурин:

В ожидании начала работы съезда мы знакомились с городом. От Копенгагена у меня осталось впечатление, как от чистенького, веселого, полного зелени города. Его чистота и откормленный здоровый вид публики, наполнявшей улицы, изящество костюмов резко бросались нам в глаза. […]

Делегаты прибывали. Селились по отелям небольшими группами. Сильно конспирировали, но эта конспирация оказывалась все более и более призрачной. Съезжалось народу гораздо больше, чем рассчитывали видеть на съезде «верхи». Должно быть, уже не хватало дешевых отелей для размещения. Помню, группа делегатов поместилась в одном из отелей, находившихся в центре города. Это было далеко не конспиративно. Делегаты, среди респектабельных клиентов отеля, не могли не наводить на размышления и администрацию и прислугу. Как ни старались мы не отличаться внешностью от датчан, ничего из этого не выходило: слишком уже убоги были наши костюмы, да и нельзя перекроить лиц и особенных фигур наших делегатов-рабочих. Наконец, явились делегаты и с Кавказа. С этими уже ничего нельзя было поделать никакими «крахмалами». Большинство из них явилось в папахах и шубах: как жители юга, они не решились ехать налегке. Лица у некоторых из них были таковы, что и нам, при виде таких физиономий, делалось не по себе.

Гандурин К. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний. C. 118-119.

№ 3

К. Гандурин:

Мы высадились в Гервиге. […] Ни прогуливавшийся вдоль перрона «бобби», ни многочисленные англичане, ожидавшие поезда, не обратили на нас ни малейшего внимания. Это нам понравилось. В то время как в Дании на нас таращили глаза, здесь нас просто не замечали. Не заметили даже кавказцев с их папахами, шубами и плащами. […]

И наш первый ночлег в Лондоне был необычен. Ночевали в одной из лондонских ночлежек. […]

Мы сидели в огромной столовой за дубовыми столами. Помню, на стенах висели какие-то немудрящие картинки и под ними шпалерами возле всех четырех стен стояли босяки и жадно следили за каждым нашим движением. Бросали кто-нибудь из нас окурок – эти люди с ловкостью голодных собак хватали его, отталкивая друг друга; вставал кто-нибудь из-за стола, оставляя в тарелке недоеденный, далеко не вкусный «сюп» – подле тарелки завязывалась буквально-таки звериная грызня. […] Их было много: старые, с красными от пьянства лицами, с трясущимися руками, молодые, коренастые, сильные, с каким-то особым хищным блеском глаз – все они производили жуткое, неотразимое впечатление. Я был подавлен этим зрелищем. В своем Иванове я видал всякие виды, но таких людей, людей одичавших, полузверей я встретил впервые. Для меня было ясно, кто эти люди. Большинство из них честно работали, пока безработица, болезнь или еще что не выбросили их за борт жизни.

Гандурин К. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний. C. 125-126.

№ 4

А. Власов:

Наконец и Англия. Белые скалы, порт, быстрая езда по жел. дороге и Лондон. Помещений приготовить не успели, и мы чуть не всем съездом попали на ночлег в работный дом […]

Пришли, выстроились в шеренгу, взяли билеты и поднялись в свои апартаменты. Длинный коридор, невысокие перегородки, маленькая загородка —две кровати и стол. Серо, казенно, жутко. «Э, да тут и вошки есть, а мы думали в Англии их не водится», – слышится по коридору. Это товарищи, осматривая постели, выражают возмущение.

Ужин в общей столовой, как и полагается в «работном доме» Англии, – прескверный, обстановка напоминает тюрьму, всюду шмыгают босяки, но не наши, а лондонские, маркой «повыше».

Собираемся группами. Всюду возмущение:

– Куда это нас вперли?

Так, со злобой и унынием, провели мы первую ночь в Лондоне, спали мало. На другой день начали устраиваться на квартирах. Мы, большевики, устроились хорошо, деньги у нашей организации были.

Власов А. Моя поездка на Лондонский съезд 1907 г. //Пролетарская революция. 1925. № 9 (44). С. 179.

№ 5

С. Г. Струмилин:

Всем делегатам съезда предложили было поселиться в одном из ночлежных домов в Уайт-Чепеле. Для Уайт-Чепела это была весьма приличная ночлежка, с отдельными каморками для каждого жильца, постелью и даже бельем, весьма, впрочем, подозрительной чистоты и свежести. […] Но, располагая бюджетом всего в 2 шиллинга на делегата в сутки, мы не могли рассчитывать в стране капитала на более гостеприимный прием. Зато для заседаний съезда нам удалось нанять гораздо более приличное помещение в одной из лондонских церквей – Брозербуудчерч».

Струмилин С. Г. Из пережитого. С. 224-225.

№ 6

К. Гандурин:

В этот же день подавляющее большинство съездовцев поселилось в Уайтчепеле, в квартирах эмигрировавших в различное время из России евреев. Здесь мы чувствовали себя хорошо. Уайтчепель – еврейский квартал: русский язык здесь мы слышали на каждом шагу. Мы поселились вдвоем с тов. Любимовым в квартире портного. Комната была недурная. Плохо было только то, что наш хозяин, живший когда-то в России, совершенно забыл русский язык. Он был членом трэд-юниона; по внешности выглядел англичанином и жил в довольно культурной обстановке. Здесь я воочию убедился, что квалифицированные рабочие в Англии имеют пианино и учат музыке детей; хозяин имел девочку, которая каждое утро играла гаммы. Как это было не похоже на нашу иваново-вознесенскую жизнь, грязную и пыльную.

Гандурин К. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний. C. 127.

№ 7

А. Власов:

Заседания съезда происходили в английской церкви, что немало нас, серяков, удивило. Выступали с приветствиями англичане. Речи тут же переводили.

При распределении мест мы сразу, без разговора, заняли левую сторону, если бы понадобилось, заняли бы силой: меньшевики щеголяли большей развитостью своих членов рабочих, на нашей стороне было больше убежденности и физической силы.

Власов А. Моя поездка на Лондонский съезд 1907 г. С. 179.

№ 8

А. Власов:

Съезд тянулся долго. […] Успели мы между заседаний и во время работы комиссий побывать в Гайд-Парке, посмотреть на собрания, позавидовали свободе слова. Соберется толпа громадная, разобьется на группы; выступают разные ораторы, для них и кафедра устроена. Один о Христе толкует, другой о тред-юнионах, третий о марксизме, – десятки их, кто что хочет, то и слушает.

Власов А. Моя поездка на Лондонский съезд 1907 г. С. 181.

№ 9

Л. Д. Троцкий:

Партийный съезд 1907 г. заседал в лондонской социалистической церкви. Это был многолюдный, долгий, бурный и хаотический съезд. В Петербурге еще жива была вторая Дума. Революция шла на убыль, но интерес к ней, даже в английских политических кругах, был еще очень велик. Именитых делегатов съезда видные либералы приглашали к себе на дом, чтоб показать гостям. Начавшийся революционный отлив уже сказался, однако, в ослаблении партийной кассы. Не только на обратный путь, но и на доведение съезда до конца не хватало средств.

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 202.

№ 10

К. Гандурин:

Будучи истыми провинциалами, мы сейчас же вскочили и пошли «посмотреть» на Троцкого. Возле одного из столов стоял высокий молодой человек: это был Троцкий. Острый и быстрый взгляд горячих глаз, резко выразительное лицо – все в нем производило впечатление и говорило о недюжинности этого человека. Если Ленин на нас не произвел своим внешним видом впечатления – то Троцкий произвел, и очень сильное. Мы были рады, что знаменитый по деятельности в Петербургском Совете РД, только что бежавший из ссылки, т. Троцкий выглядит настоящим «вождем». […]

Троцкий, стоявший вне фракций и часто не соглашавшийся ни с большевиками, ни с меньшевиками, покорил нас пафосом и блеском своих речей. Каждая его фраза хлестала, как бич. Кипучий и страстный, он казался живым воплощением революционной энергии и страсти. Все в нем было выразительно – и слово, и жест. Он бросал простые и картинные сравнения; насыщенные чувством, меткие, они производили огромное впечатление. […]

Гандурин К. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний. C. 126-127, 132.

№ 11

К. Е. Ворошилов:

Как и на IV съезде, В. И. Ленин почти каждодневно встречался с большевистской частью делегатов на фракционных собраниях. Эти сборы не имели официальной повестки и специального председателя, а скорее всего походили на товарищеские беседы единомышленников. Как всегда, Ленин старался ничем не выделяться из общей массы, и чаще всего руководил этими собраниями не он. Однако, несмотря на это, как-то получалось так, что Владимир Ильич всегда был в центре внимания и мы всей душой тянулись к нему […]

Вспоминается первый такой сбор нашей большевистской фракции в Лондоне перед началом работы V съезда. Владимир Ильич попросил нас, делегатов с мест, сообщить о настроениях в местных партийных организациях, о наказах, данных ими своим делегатам, и высказать свои соображения о том, как распределяются голоса большевиков и меньшевиков в составе делегаций от различных районов страны. Сообщения сделали представители из Петербурга, Москвы, Урала, Кавказа; я очень коротко доложил о представителях Донбасса. Владимир Ильич внимательно слушал нас и делал какие-то записи в свой блокнот. Иногда он выражал сомнение в оценке того или иного товарища […]

На этом собрании я вновь встретился с Ивановичем (Иосифом Джугашвили – И. В. Сталиным), который участвовал в работе съезда с совещательным голосом. Мы сидели с ним в разных местах, но он узнал меня и приветливо кивнул. А когда начали подсчет голосов в группе кавказских делегатов, он внес свою поправку в сообщение М. Г. Цхакая, сообщив, что двое из делегатов, отнесенных им к меньшевикам, на самом деле еще не определили четко своих позиций и вполне возможно, что один из них будет примыкать к «болоту», а другого есть вероятность склонить на сторону большевиков. Чувствовалось, что Иванович хорошо знает близких ему людей, разбирается в их настроении и со знанием дела определяет свое мнение о том или ином человеке. В ходе работы съезда он твердо стоял на ленинских позициях.

Ворошилов К. Е. Рассказы о жизни. Воспоминания. Кн. 1. С. 350-351.

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП, 30 апреля – 19 мая / 13 мая – 1 июня 1907 г.

№ 12

Заседание восьмое, 4/17 мая. Председательствует Данилов [Дан]

Вилиамов [Таратута] (докладчик мандатной комиссии) […] Просим утвердить без прений петербургский мандат и два борчалинских, которые оспаривались членами мандатной комиссии.

В Борчалинской организации в выборах участвовало более 1000 человек, и было избрано два делегата. Борчалинская группа утверждена, как районная группа, Тифлисским комитетом в июле 1906 г., и ей дана печать. Комитет послал туда пропагандистов и 150 рублей для нужд группы. Член сельской комиссии Тифлисского комитета признал возможным произвести группе выборы самостоятельно, если есть деньги, или же передать мандат. Выборы состоялись на сельских конференциях. На одну из них (последнюю) был приглашен представитель комитета, которому было даже сообщено расписание поездов. Но он не явился. На конференции выборщиков Тифлисский комитет протестовал. Борчалинцы предложили послать комиссию для проверки выборов на местах, но это было отвергнуто. Тифлисский комитет указывал, что там ведется не с.-д., но демократическая работа, а потому он не хочет входить в разбор цифр, что там только 3 с.-д., именно пропагандисты, ссылался на то, что Борчалинская группа, как районная, не имеет права самостоятельно выбирать делегатов. Подкомиссия большинством четырех против одного утвердила эти мандаты. Вопрос этот был перенесен в мандатную комиссию, которая отказалась входить в разбор подлинности документов и существа работы – демократической или социал-демократической. Она приняла во внимание, что группа существовала уже 1 1/2 года, что Тифлисский комитет послал на конференцию делегата, что борчалинцы были приглашены на съезд кавказских организаций, что там выражено было сожаление по поводу отсутствия представителя Борчалинской группы. Комиссия полагает, что если представлены 500 голосов, то неважно, самостоятельна или не самостоятельна группа. Мы считаем бесспорным, что Тифлисский комитет получил приглашение на конференцию, но не прислал, однако, своего представителя. Неважно, что приглашение было без партийной печати, ибо была подпись. Мандатная комиссия предлагает съезду утвердить мандаты. […]

Предлагаем дать совещательные голоса и тт. Ивановичу и Барсову с Кавказа и Альбину из Петербургской военной организации. […]

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 119-121.

№ 13

Заседание тринадцатое, 7/20 мая. Председательствует Виницкий (Медем)

Панов [Теодорович, докладчик мандатной комиссии]. Борчалинские мандаты уже третий раз рассмотрены были в подкомиссии, причем в последний раз за утверждение их высказались 4 против 1. В мандатной же комиссии в прежнем составе за утверждение их высказались 10 против 3, при двух воздержавшихся. В новом ее составе – 9 против 1 при 5 воздержавшихся. Мотивы оспаривающей стороны следующие: 1) в Борчалинске нет самостоятельной организации, а только группа, 2) группа малочисленная, не насчитывает 300 членов, 3) работа ведется там демократическая, а не социал-демократическая, 4) Тифлисский комитет и областная конференция предлагают съезду отвергнуть эти мандаты. Мотивы защитников этих мандатов были следующие: организация Борчалинская утверждена в июле 1906 г., ее представитель участвовал на двух конференциях. Когда организация узнала о протесте тифлисского комитета, она предложила ему послать контрольную комиссию для проверки выборов на местах, но комитет ей в этом отказал. Протоколы выборов никаких сомнений не возбуждают. […]

Сурен [Шаумян]. Товарищи! Как вам докладывал член мандатной комиссии, в первой подкомиссии, рассматривавшей наши мандаты, четыре члена высказались за утверждение, один, – и это именно т.Борцов[907], который является в данном случае стороной, – высказался против. Таким образом, признание этих мандатов правильными нужно считать единогласным. Тем не менее, как вам известно, они вместе с другими мандатами, в силу известного решения, были переданы на вторичное рассмотрение, и теперь вы должны обсуждать их на съезде. Я очень рад, что имею возможность ознакомить съезд с характерной для кавказских нравов историей наших мандатов.

Прежде всего укажу на то, что все кавказские большевистские мандаты оспариваются меньшевиками. Кавказские меньшевики, пользуясь своим подавляющим численным перевесом и официальным господством на Кавказе, принимают все меры к тому, чтобы не дать выбраться большевикам. И те мандаты, которые им не удается сорвать на месте, они стараются провалить на съезде. Во время выборной кампании Кавказский областной центр узнал, что в Эривани предполагают выбрать на съезд большевика, и областной центр, который за все время своего существования не проявлял никакого интереса к судьбам Эриванской организации, не поддерживал никаких связей с этой организацией, посылает специального агента, чтобы сорвать там выборы. То же самое делается с Елизаветпольской организацией. Узнав, что там выбран большевик, «сам» т.Борцов, лидер кавказских меньшевиков, едет в Елизаветполь, о существовании которого так же точно не помнил Кавказский областной центр, срывает состоявшиеся выборы и проводит на съезд меньшевика. Теперь меньшевики оспаривают здесь борчалинские мандаты, которых им не удалось, несмотря на все старания, сорвать на Кавказе; оспаривают также бакинский большевистский мандат. И это делается не только на этом съезде, товарищи. То же самое было на прошлом съезде, когда они оспаривали эриванский и бакинский мандаты. Как видите, товарищи, это определенная система, которую применяют кавказские меньшевики. И характерно, что они прибегают при этом к одному и тому же средству. В прошлом году, желая провалить эриванский мандат, т. Костров и вслед за ним все 19 меньшевиков с Кавказа кричали, что в Эривани с.-д. организации не существует, что там есть только националистическая организация гнчакистов. Меньшевистская мандатная комиссия и меньшевистский объединительный съезд, замечу между прочим, не поверили т. Кострову и 19 кавказским меньшевикам и утвердили эриванский мандат. Теперь кавказские меньшевики так же единодушно, вооружившись официальными бумагами от Тифлисского меньшевистского комитета и меньшевистского областного центра, заявляют, что в Борчалинском уезде у нас нет с.-д. организации.

Как видите, товарищи, такова система кавказских меньшевиков.

Оспаривая наши мандаты, они говорят, во-первых, что Борчалинская организация не могла выбирать, так как она не организация, а группа. Мне впервые здесь, в мандатной комиссии, пришлось услышать, будто у нас на Кавказе существует два типа организаций: «группы», которые не имеют права расширяться, и «настоящие» организации. На самом деле подобного деления не существует и не может, конечно, существовать. Правда, Борчалинская организация не автономная, а подчиненная Тифлисской организации, но как отдельный и замкнутый район, имеющий достаточное количество членов, она могла выбирать самостоятельно. За нас, двух делегатов Борчалинской организации, голосовало 1037 человек; на конференции, вторично, наскоро созванной – после протестов Тифлисской городской конференции – и подтвердившей наши выборы, было представлено 928 человек. Говорят, что они не члены партии. Как видите из наших документов, из десятка протоколов, составлявшихся на местах, они сами считают себя членами партии, обсуждают порядок дня нашего съезда, принимают резолюции и выбирают делегатов на партийный съезд. Говорят, что в Борчалинском уезде велась работа демократическая, беспартийная, что там не было с.-д. работы. Я спрашиваю: демократическая ли работа – руководство почти месячной грандиозной стачкой на Алавердском заводе, в которой участвовало 4500 человек, руководство забастовкой на лесопильном заводе, в которой участвовало 200 человек? Демократическая ли работа – организация железнодорожных рабочих, рабочих Санаинского депо, рабочих многих заводов Борчалинского уезда? Там мы не предполагали вести с.-д. работу, – уверял здесь один меньшевик, – так как там нельзя вести с.-д. работу, а только демократическую. Как, товарищи? Каким это образом в Гурии, где одно только сплошное мелкобуржуазное крестьянство, где нет ни единой пролетарской души, ни одного заводика, можно вести с.-д. работу, и настолько успешно, что вместо 800 членов партии, имевшихся во время Стокгольмского съезда, теперь, через год, вы имеете там 7000 членов, а в промышленном Борчалинском уезде, где имеется более 10000 рабочих, не может вестись с.-д. работа?! Или Тифлисская организация не знает о работе, которая велась в Борчалинском уезде? Нет, она прекрасно знает об этом. Во время стачки на Алавердском заводе она посылала своих представителей на помощь Борчалинской организации, и в том числе меня. Тифлисская организация два раза посылала меня в качестве своего представителя на конференции Борчалинской организации, состоявшиеся 15 октября и 25 декабря 1906 г., на которых были представлены 10 местных организаций – на первой и 21 – на второй и которые обсуждали целый ряд партийных вопросов: об отношении к буржуазным националистическим партиям, о проведении с.-д. думской кампании и т.д. Судите, товарищи, какова ценность утверждений кавказских меньшевиков, оспаривающих так горячо наши мандаты.

Из доклада мандатной комиссии вы узнали, товарищи, что один из членов ее, кажется, бундовец, воздержался, мотивируя это тем, что его смущают официальные заявления Тифлисской конференции и Кавказского областного центра против наших мандатов. Да, товарищи, многие должны будут призадуматься раньше, чем голосовать, но пусть товарищи вспомнят то, что я говорил о судьбе всех кавказских большевистских мандатов, пусть вспомнят все, что им известно о нравах кавказских меньшевиков вообще, и тогда, надеюсь, они будут голосовать, не «смущаясь».

Напоминаю в заключение, что в мандатной комиссии 9 человек голосовало за утверждение, 1 только – кавказец Гриша[908] – против, остальные 5, бундовцы и меньшевики, воздержались, не нашли в себе мужества голосовать против.

Борцов [Н. Рамишвили]. Товарищи! Прежде всего я, как представитель Областного комитета кавказских организаций, об отношении которого к выборам делегатов на съезд говорил т. Сурен, должен сделать несколько фактических замечаний. Во-первых, о прошлогоднем представительстве Эриванской организации. На Стокгольмском съезде партии т. Сурен, посланный с совещательным голосом исполнительной комиссией кавказской организации, заявил, что получил мандат Эриванской организации, в доказательство представил телеграмму, в которой сообщалось о том, что будто 300 с лишним членов партии выбирают его своим представителем. На самом же деле Эриванская организация, по докладу в Областном комитете товарища, на этом съезде представляющего Эриванскую организацию, в декабре прошлого 1906 г. состояла всего из 80 членов, в том числе около половины – учащиеся средних учебных заведений. Да и теперь, несмотря на все старания Эриванской организации, она смогла собрать для участия в выборах всего 200 членов партии.

Тов. Сурен коснулся елизаветпольских выборов. Дела обстояли так. По предложению, вероятно, одной из тайных партийных организаций, в Елизаветполе явился один большевик и предложил произвести выборы еще в начале марта, когда Областной комитет никаких инструкций не имел. В выборах приняли участие 92 члена ученической организации, состоящей из гимназистов и гимназисток, начиная с 4-го класса, и учеников городского училища. Что касается действительных членов партии – рабочих, большинство из них уклонилось от подобных выборов. Поэтому пришлось собирать нечленов партии, подбирать голоса на улицах и т. п. Вот почему после того, как я, по поручению Областного комитета, сделал доклад об инструкции к выборам, они были кассированы. Что касается бакинских выборов, то там, как вы узнаете из протоколов, в выборах участвовало 1200 с лишним членов партии, почему и Бакинская организация могла послать только двух, и не вина кавказских организаций, если выбранными оказались меньшевики.

Из сказанного вы видите, что не фракционные соображения нас заставили поступать так, как поступали мы и те организации, которые нами представлены.

Теперь относительно борчалинских выборов. Тов. Сурен сказал, что в Борчалинском уезде 1000 с лишним членов партии, и Тифлисский, а равно и Областной комитеты только потому протестуют, что избранными оказались неугодные, мол, им «большевики»!

Нас обвиняют в узкой фракционности. Поэтому я просил бы у съезда особенного внимания ко всему, что я намерен говорить. Мы говорим: в Борчалинском уезде нет партийной организации. Что же такое так называемая «Борчалинская группа»?

Во всех кавказских организациях, когда начинается работа среди крестьян, руководящий коллектив данной местности организует «группу» из агитаторов, пропагандистов и организаторов. Таким образом, «группа», назначенная комитетом партии, получает право вести работу в деревне. Так были организованы Душетская, Сигнахская и др. «группы».

Задача этих «групп» – организация крестьянства в первую очередь для борьбы с помещиками и правительством. Такие «группы» создают крестьянско-демократические организации, которые не считаются партийными, являясь чем-то вроде существующих в России беспартийных «крестьянских союзов», и не пользуются правом представительства с решающими голосами на кавказских съездах. Итак, отличительная черта «групп», вроде Борчалинской, – это, во-первых, общедемократический характер работы и недемократичность, невыборность ее происхождения – с другой. Только с течением времени «группы», захватывая своей работой широкие слои крестьянства и существующего на месте рабочего населения, мало-помалу выделяют социалистические элементы, и из них, представляющих сравнительно ничтожную часть демократически организованного крестьянства, создается партийная организация. Так было в Гурии, Имеретии и др. местах.

Из 100000 населения Гурии приблизительно 40000 организовано в демократических организациях, и только около 5000 – в с.-д. партию. Не верно сообщение Сурена, будто собственники-крестьяне составляют оплот наших партийных организаций. Во-первых, там масса рабочих, рассеянных после знаменитых батумских локаутов, и, во-вторых, наши организации базируются на безземельных и малоземельных крестьянах, принужденных заниматься отхожими промыслами.

Что касается Борчалинской «группы», то партийной по составу является сама «группа», назначенная Тифлисским комитетом после алавердской забастовки, которая окончилась неудачей и после которой почти все рабочие, как персидско-подданные, были высланы в Персию. В момент забастовки, а тем более теперь, когда там работает лишь несколько десятков рабочих, никакой организации не было и нет, что очень хорошо известно и т. Сурену и Кº.

Поэтому-то Борчалинская группа ни разу не была представлена на кавказских съездах, и, вопреки утверждению т. Сурена, на IV кавказском съезде никто по этому поводу не высказывал сожаления. Это могут подтвердить многочисленные участники упомянутого съезда, присутствующие и на данном съезде.

Так что же такое эти «конференции», о которых говорил т. Сурен? Правда, была намечена конференция демократических организаций крестьянства, и созыв ее был определен на октябрь месяц прошлого года. Но никакой конференции не было, и представитель Областного комитета т. Арский принужден был ни с чем   обратно. Вот действительная правда о Борчалинской «конференции»! Что же касается последней, так называемой Лорийской конференции, задуманной с определенной и вполне понятной целью Суреном и Кº, то извещение о ней, без удостоверения, Тифлисский комитет получил днем раньше открытия ее, и не было никакой возможности послать представителей.

Итак, Тифлисский комитет знает, что в Борчалинском уезде есть «группа», но не знает, что там есть партийная организация, ибо таковой нет. Во всех кавказских организациях ведется регистрация членов партии, и последние делают членские взносы в кассу организаций, хотя бы в минимальных размерах (10-20 копеек). Ни регистрации, ни членских взносов в Борчалинском уезде нет, ибо, опять скажу, там нет партийной организации. Именно поэтому, наперед зная, что подобные выборы не могут получить утверждения, тт. Сурен, Борчалинский и Кº произвели выборы без ведома Тифлисского комитета и даже вопреки его постановлению, которое сводилось к тому, что из всех уездов Тифлисской губернии, где ведет работу Тифлисский комитет, только в Горийском и Телавском уездах могут быть произведены выборы, так как там есть члены партии.

Переходя к формальным соображениям, я должен констатировать, что никаких протоколов о выборах нет. Правда, есть бумаги, но они не только не утверждены Тифлисским комитетом, но последний самым решительным образом протестует против утверждения выборов. В этих бумагах есть помарки и, даже более того, есть поправки. В одном месте, вместо избранного Борчалинского, другой рукой отмечается избранным т. Сурен, вместо цифры 15 присутствующих на собрании поставлено опять-таки другой рукой «150» и т.д. Мандатная комиссия не обратила никакого внимания на все это и даже не допросила т. Кострова, на чем мы настаивали.

Итак, товарищи, судите сами. Перед вами вопрос, имеющий первостепенное значение в жизни нашей партии. Вы видите, что в Борчалинском уезде нет партийной организации. Это вам говорят официальные бумаги официальных учреждений партии. Это явствует из моих объяснений. И если, несмотря на все это, вы, по каким бы то ни было соображениям, признаете правильным этот заведомо фиктивный мандат от несуществующей организации, тогда вы нанесете удар авторитету съезда и его постановлений и вместе с тем докажете, что подобных фиктивных мандатов довольного много на этом съезде. (Невообразимый шум. Председатель призывает к порядку.) Да, этим вы лишите необходимого авторитета постановления съезда в глазах целой половины партии и особенно кавказских организаций.

Прения прекращены.

Борчалинские мандаты утверждены большинством.

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 226-232.

№ 14

Заседание четырнадцатое, 8/21 мая. Председательствует Ленин

Председатель. Поступило предложение мандатной комиссии: «Мандатная комиссия единогласно постановила просить съезд о предоставлении совещательного голоса тт. Барсову, Ивановичу, Днестровскому и Альбину». Если нет возражения, я считаю это предложение принятым.

Мартов. Я просил бы выяснить, кому дается совещательный голос: кто эти лица, откуда и т. д. (Голоса: «Без объяснений!»)

Председатель. Есть два предложения: Мартова – «дать объяснения», а другое – «без объяснений». Ставлю на голосование предложение Мартова.

Мартов (с места). Ставлю на вид, что нельзя голосовать, не зная, о ком идет дело.

Председатель. Действительно, это неизвестно. Но съезд может довериться единогласному мнению мандатной комиссии. Голосую.

Костров [Жордания] (с места). Я протестую. Одни знают, в чем дело, другие не знают.

Предложение Мартова отклонено.

Принимается большинством голосов, при значительном числе воздержавшихся предложение мандатной комиссии.

Костров (с места). Протестуем.

Продолжаются прения по отчету думской фракции.

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 241.

№ 15

Заседание семнадцатое. 9/22 мая. Председательствует Тышко

Оглашаются заявления:

[…] VII. «Резолюция кавказских большевиков о Государственной думе перед этим съездом, между прочим, гласит: «Не только не принимать участия в законодательной деятельности Думы, но принять все возможные меры, чтобы помешать такой деятельности и при первой возможности призвать солдатские, крестьянские и рабочие массы для сметения Думы с лица земли». Эта резолюция большевиков напечатана в №7 газеты «Дро»; эта резолюция являлась избирательной платформой большевиков на этот съезд. Гриша, Борцов»[909]

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 326.

№ 16

Заседание девятнадцатое. 10/23 мая. Председательствует Данилов [Дан]

Оглашаются заявления:

[…] III. «Фактическое заявление. В ответ на заявление кавказских товарищей, Гриши и др., о тифлисских большевиках, — мы заявляем, что упомянутые товарищи в своем заявлении «уклонились от истины». Мы заявляем, что тифлисские меньшевики в своей газете «Цин» выдвинули чисто либеральные лозунги: «сохранение Думы во что бы то ни стало», «долой внедумские выступления», «да здравствует Дума» и т. д. Мы заявляем, что лишь в ответ на эти, порочащие социал-демократию, выходки тифлисских меньшевиков тифлисские большевики в №7 своей газеты «Чвени цховреба» (а не в «Дро», как по ошибке пишут Гриша и др.) писали в своей резолюции, что социал-демократия не имеет ничего общего с вышеупомянутыми либеральными лозунгами, что в случае подъема волн революции, если Дума изменит революции, социал-демократия не остановится перед призывом даже смести Думу, перешагнуть через Думу к всенародному учредительному собранию и т. д. Иванович, Сурен, Борчалинский, Миха»[910]

[…]

V. «Заявления т. Церетели о пролетарском характере кавказских меньшевических[911]  организаций и о том, что кавказский пролетариат одобряет деятельность думской фракции, заключают в себе маленькое «уклонение от истины». Кавказские меньшевические организации состоят почти сплошь из городской и сельской мелкой буржуазии. Из 18 тысяч членов партии на Кавказе, представленных здесь на съезде, можно насчитать не более 60оо пролетариев (1000 в Баку, около 4000 в Тифлисе и губернии и около 1000 в Кутаисской и Батумской губерниях). Остальные же 12 тысяч – крестьянская и городская мелкая буржуазия. Что же касается кавказских депутатов в Государственной думе, то они выбраны исключительно буржуазией – мелкой и средней – в союзе в некоторых местах с дворянами-землевладельцами. Неверно также заявление, будто кавказский пролетариат одобряет деятельность фракции. Мы утверждаем, что никакими актами кавказский пролетариат своего одобрения ей не выражал. Мы утверждаем, что кавказский пролетариат даже не знаком в достаточной мере с деятельностью фракции. Сурен, Иванович, Борчалинский»[912]

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 349-350.

№ 17

Н. Жордания:

Как-то после такого заседания шел я по улице и услышал позади себя голос: «Костров, подождите одну секунду». Я оглянулся и увидел Ленина. Я подождал и мы вместе перешли на другой тротуар. Он сказал мне следующее: «Грузины, не вмешивайтесь в наши дела. Вы не знакомы с нашим народом, с его психологией, с его жизнью и бытом. И почему вы мешаете нам уладить наши дела по-русски. Получите автономию и делайте в Грузии, что хотите; мы не будем вмешиваться, и вы не вмешивайтесь в наши дела». Я был поражен, думал, что он испытывает меня, но заметил, что он говорил очень серьезно. Я ему ответил: «Я сейчас не могу дать ответа, посоветуюсь с товарищами, грузинскими социал-демократами, с которыми сегодня встречусь на собрании». – «Очень хорошо, – ответил Ленин, – поставьте этот вопрос. Если хотите, позовите меня, только помните мое предложение: вы, грузины, не вмешивайтесь в наши дела, а мы в ваши не будем вмешиваться; вы видите, куда идет русский рабочий класс, его делегации в большинстве – большевистские; мы знаем друг друга; народ настроен революционно, меньшевики – это оппортунисты – и поэтому я не с ними. Удивляете только меня вы, грузинские социал-демократы. Вы такие же революционеры, как и мы; что у вас общего с компанией Мартова – Дана?»

Жордания Н. Моя жизнь. С. 52-53.

№ 18

А. Власов:

Основные выступления на съезде занимали сравнительно мало времени, главное уходило на полемику, на препирательства, особенно сыпали меньшевики и бундовцы.

Нам, большевикам, особенно рабочим, надоело это страшно, потом возмущать стало, вопросы для нас были ясны. Доняло и меньшевиков рабочих, тех больше голодуха взяла. Голодали они форменно. Дошло до того, что один меньшевик рабочий в обморок на съезде упал от голода. Это переполнило чашу. Собрались рабочие большевики и меньшевики, хоть и косо на это старшие смотрели, а Ильич, помню, улыбнулся только хитро, – и решили предъявить к президиуму требование, чтоб лишние разговоры бросили, а за дело принялись. Передано это было, кажется, словесно, но подействовало: словопрения сократились, и съезд скоро закончился.

Власов А. Моя поездка на Лондонский съезд 1907 г. С. 181-182.

№ 19

С. Г. Струмилин:

В середине съезда хозяйственная комиссия обнаружила угрожающий дефицит в нашем финансовом положении. Отчасти в этом была повинна датская полиция, вынудившая наш переезд в Лондон, а отчасти и мы сами затяжкой прений в связи с фракционным их ожесточением. Достаточно сказать, что лишь на утверждение порядка дня съезда у нас ушло шесть заседаний. К концу съезда уже пришлось комкать прения.

Струмилин С. Г. Из пережитого. С. 230.

№ 20

Сталин:

На следующем съезде в 1907 году в Лондоне большевики оказались победителями. Я впервые видел тогда Ленина в роли победителя. Обычно победа кружит голову иным вождям, делает их заносчивыми и кичливыми. Чаще всего в таких случаях начинают торжествовать победу, почивать на лаврах. Но Ленин ни на йоту не походил на таких вождей. Наоборот, именно после победы становился он особенно бдительным и настороженным. Помнится, как Ленин настойчиво внушал тогда делегатам: «Первое дело – не увлекаться победой и не кичиться; второе дело – закрепить за собой победу; третье – добить противника, ибо он только побит, но далеко еще не добит». Он едко высмеивал тех делегатов, которые легкомысленно уверяли, что «отныне с меньшевиками покончено».

Сталин И. В. О Ленине: Речь на вечере кремлевских курсантов 28 января 1924 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 6. С. 57.

№ 21

Резолюция V (Лондонского) съезда РСДРП «О партизанских выступлениях»

Принимая во внимание:

1) что под влиянием обострения экономической борьбы, безработицы и кровавой политики царизма – известные слои пролетариата толкаются на борьбу с помощью партизанских выступлений, т. е. единоличных и групповых нападений против жизни агентов правительства и представителей буржуазии;

2) что в связи с этим на той же почве развиваются и усиливаются экспроприации казенного и частного имущества;

3) что эти анархические приемы борьбы вносят дезорганизацию в ряды пролетариата, затемняя его классовое самосознание и порождая в нем иллюзии о возможности заметы его организованной борьбы усилиями единичных самоотверженных личностей, и тем убивают в пролетариате стремление и привычку к самостоятельным массовым выступлениям;

4) что, кроме того, партизанские действия и экспроприации, которыми притом правительство пользуется для усиления репрессий против мирного населения, создают почву для черносотенной агитации как в народных массах, так и особенно в войсках;

5) что такого рода участие членов партии в партизанских выступлениях и экспроприациях не только связывает партию в ее борьбе против анархистских тенденций в рабочей массе, но и компрометирует ее в глазах широких масс населения и вносит деморализацию в ее собственные ряды;

принимая все это во внимание, съезд постановляет:

1) партийные организации должны вести энергичную борьбу против партизанских выступлений и экспроприаций, разъясняя рабочим массам всю несостоятельность этих средств в борьбе за политические и экономические интересы рабочего класса и весь их вред для дела революции;

2) какое бы то ни было участие в партизанских выступлениях и экспроприациях или содействие им воспрещается членам партии.

Вместе с тем, не предрешая вопроса о формах организации вооружения масс в периоды открытых выступлений, а также для целей самозащиты, съезд находит, что дружины, существующие при партийных организациях, как постоянные учреждения с специально боевыми функциями, ведя по необходимости обособленное от рабочих организаций существование, являются склонными к увлечению террористической тактикой в революционной борьбе и сами способствуют распространению партизанских действий и экспроприаций.

Ввиду этого съезд постановляет, что все специальные боевые дружины, имеющиеся при партийных организациях, должны быть распущены.

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 615-616.

№ 22

Л. Д. Троцкий:

Лондонский съезд голосами меньшевиков, поляков и части большевиков запретил экспроприации. На крики с мест: «А Ленин? Ленин?» – он загадочно усмехался.

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. С. 218.

Глава 14. Тифлис, лето 1907 года[913]

Последним днем работы V съезда РСДРП было 19 мая/ 1 июня. На следующий день, 20 мая, состоялась конференция членов большевистской фракции с участием близких к ним поляков, в том числе Розы Люксембург. По мнению А. В. Островского, фракция приняла решение об укреплении бакинской организации[914], чем и объясняется последующий переезд в Баку ряда большевиков. Однако в «Биохронике Ленина», на которую сослался исследователь, как и в воспоминаниях Ц. Зеликсон-Бобровской[915], указанных как источник составителями «Биохроники», содержится лишь сообщение о конференции, но нет ничего, свидетельствующего об особенном внимании к бакинской организации.

Отъезд домой 336 делегатов съезда представлял собой организационную проблему. Помимо денег на дорогу требовалось еще обеспечить способы нелегального перехода границы для тех, кто возвращался в Российскую империю. По рассказу К. Гандурина, «уезжали из Лондона группами в три-четыре человека. Часть делегатов должна была возвратиться тем же путем, каким мы все проехали: через Копенгаген и Финляндию; часть – через западную границу». Гандурин выбрал первый вариант, но до Копенгагена на этот раз добирались не морем, а через Голландию и Берлин. Сделанное им описание ночного плавания по Балтийскому морю характеризует партийцев и их настрой: «Звездами в те времена мы любоваться не умели и не замечали лирики летних вечеров и ночей – некогда было, да и считали, что это удел поэтов. Эта лирика летней ночи на море создала у всех нас неодолимую потребность обсуждать решения съезда»[916].

А. В. Островский обнаружил свидетельство о том, что на обратном пути Иосиф Джугашвили остановился в Париже, следовательно, он пароходом по Балтике не плыл, а воспользовался вторым маршрутом. Живший тогда в Париже студент-грузин Григорий Чочиа вспоминал, что в начале июня (вероятно, европейского календарного стиля) эмигрантка, бывшая участница батумской демонстрации Евгения Согорова (Согорошвили) привела к нему товарища, которого отрекомендовала Кобой Джугашвили, и попросила его приютить. Джугашвили прожил у Чочиа около недели и уехал с паспортом его недавно умершего друга С.Дзвелая[917]. Из Парижа он мог ехать или через Берлин и западную границу России, или же через Марсель и оттуда морем до Батума. Какой вариант был выбран, неизвестно, как и то, ехал он один или в составе небольшой группы. Его спутником мог быть Степан Шаумян (кстати, в отличие от Джугашвили бывавший прежде за границей и имевший не лишний в таком путешествии опыт) или кто-то еще из кавказцев. Михаил Цхакая заболел и остался в Лондоне. Его болезнь несколько задержала отъезд товарищей. Как писал позднее Цхакая в воспоминании, написанном в виде письма к Н. К. Крупской, на следующий день после фракционного совещания, то есть 21 мая, он «слег с температурой 39 и болью». За ним ухаживали соседи по комнате Шаумян и Джугашвили, но Цхакая настоял на их отъезде. Сам он собирался тоже вскорости  , но Ленин «энергично советовал ни за что не возвращаться в Россию» (см. док. 1). Цхакая действительно остался за границей до самой революции и возвратился в Россию в пломбированном вагоне вместе с Лениным и другими большевиками.

Неясно, насколько болезнь Цхакая и ожидание своей очереди отбыть из Лондона задержали Иосифа Джугашвили. По подсчетам А. В. Островского, он должен был выехать из Лондона не ранее 22 мая/4 июня, пробыл неделю в Париже, уехал оттуда не раньше 29 мая/11 июня, дальнейший путь при любом маршруте требовал не менее 5-6 дней. Стало быть, в Тифлис он мог приехать не раньше 4 июня[918]. Исследователь проявил осторожность и свел предполагаемое время в дороге к минимуму. Такая скорость передвижения, наверное, в то время при большой спешке и сноровке путешественника была возможна, но в целом кажется не очень правдоподобной (вряд ли он мог прибыть в Париж в тот же день, как выехал из Лондона). Вероятнее, что и из Лондона Джугашвили отправился несколькими днями позже, ведь помимо ухода за больным Цхакая сама отправка партийцев небольшими группами подразумевала постепенность этого процесса, и весь путь занял на несколько дней больше.

Между тем вопрос о времени появления Джугашвили в Тифлисе важен, потому что там как раз готовилась крупная акция, в причастности к которой впоследствии его обвиняли.

13 июня 1907 г. на Эриванской площади в Тифлисе состоялась знаменитая экспроприация, прозванная по названию площади «эриванской». Боевики во главе с Камо напали на транспорт казначейства и похитили мешки, в которых было 250 тысяч рублей. Довольно скоро стало ясно, что за ограблением стояли местные большевики (см. док. 5, 6). Столь дерзкая акция сразу после принятия на V съезде РСДРП резолюции против партизанских выступлений, и прежде всего экспроприаций, возмутила меньшевиков, потребовавших партийного разбирательства. Они же обвинили Кобу в непосредственной причастности к этой акции. Р. Арсенидзе утверждал, что «Сталин идейно и организационно» участвовал в эриванской экспроприации», что «постановление об этом ограблении было вынесено на собрании „большевистского актива“ под руководством Кобы», а осуществление поручено Камо, который затем сам отвез деньги Ленину в Финляндию; что «Бюро Закавказской организации с. д. партии поручило специальной комиссии во главе с С. Джибладзе расследование этого дела. После расследования, по докладу Комиссии, участники и организаторы ограбления во главе с Коба были исключены из партии. Постановление это, вместе с документами, было переслано ЦК партии заграницей. Дальнейшая судьба дела мне неизвестна. Передавали, что ЦК, в большинстве состоя из большевиков (после Лондонского съезда), не дал хода делу. Но Коба с тех пор не появлялся больше на горизонте Грузии»[919].

Как установил Б. И. Николаевский, в январе 1908 г. ЦК РСДРП постановил послать на Кавказ комиссию для расследования дела о тифлисской экспроприации. Решение было вынужденным и принято было ввиду разгоравшегося в партии скандала. В ноябре 1907 г. в Берлине был арестован Камо[920], причем с впечатляющими вещественными доказательствами в виде партии закупленного оружия и бомб[921]. В начале 1908 г. провалился план Красина по размену похищенных в Тифлисе 500-рублевых купюр, номера которых были известны русским властям. Красин надеялся, что сведения об этих купюрах не были еще переданы в зарубежные банки, и придумал масштабную операцию: его эмиссары из большевистской молодежи должны были почти одновременно разменять их в банках разных крупных городов Европы. В первых числах января 1908 г. его посланцы явились в банки в Париже, Женеве, Стокгольме, Мюнхене и повсюду были арестованы. При обысках у некоторых из них нашли не только тифлисские купюры, но и доказательства связей с большевистским центром[922]. Если до этого момента Ленину и большевистской верхушке удавалось скрывать свою причастность к экспроприации, то теперь она сделалась очевидна. ЦК постановил провести расследование всех обстоятельств тифлисской экспроприации, для чего отправил на Кавказ комиссию из Н.Н. Жордании и представителя латышской социал-демократии Данишевского, в то время занимавшего позицию внефракционного примиренца. Б. И. Николаевский считал, что состав комиссии «гарантировал объективность ее расследования», поскольку оба они не имели отношения к делам ленинской группы. Сложно с ним согласиться, ведь Жордания был одним из центральных участников неутихавшей вражды между грузинскими меньшевиками и Кобой и его товарищами. Члены делегации ЦК присутствовали в Тифлисе на заседаниях V съезда закавказских организаций РСДРП, который заслушал доклад о проведенном тифлисской комиссией расследовании и принял резолюцию об исключении из партии лиц, причастных к этой экспроприации[923]. Николаевский отметил, что после возвращения делегации ЦК провел некое заседание, протокол которого остался неизвестным, а о принятых решениях можно судить лишь по тому, что ЦК счел нужным опубликовать особое заявление о том, что РСДРП в целом «ни в коем случае не может быть признана ответственной за тифлисскую, равно как и за другие экспроприации» в силу принятой Лондонским съездом резолюции, осуждающей подобные акции, и по последовавшему протесту Закавказского комитета, обвинившего ЦК в затягивании дела об экспроприации. Отсюда следовало, что ЦК отказался утвердить доклад Жордании и Данишевского и принял какое-то решение о дополнительном расследовании[924]. Конечно же, Ленин прилагал отчаянные усилия, чтобы замять это дело и свое в нем участие, ибо с запозданием понял, насколько это гибельно для его политической репутации, особенно среди западноевропейских социал-демократов. Справедливости ради следует заметить, что грузинские меньшевики, столь энергично обвинявшие большевиков и Кобу в организации экспроприации, как показал современный исследователь, сами вовсе не были столь уж невинны и еще в конце 1906 г. заявляли, что в новых условиях правительственной реакции требуются более решительные методы борьбы, и призывали к усиленному созданию боевых дружин и террористических групп, которые (под руководством преобладавших в Тифлисе меньшевиков) и в 1906 г., и позднее убивали неугодных партийцам «провокаторов» и должностных лиц[925]. По их логике, индивидуальный террор как средство «самозащиты» был совсем иным делом и не подпадал под решение съезда о запрете «партизанских выступлений».

Среди информации, поступившей к тифлисским жандармам от агентуры в конце 1908 г., есть сведения о постановлении Областного комитета (не Бюро) закавказских социал-демократических организаций, заслушавшего доклад следственной комиссии и постановившей исключить из партии участников экспроприации на Эриванской площади со ссылкой на «волю партии, выраженную на Стокгольмском и Лондонском съездах» (см. док. 7). Однако заседание Областного комитета в донесении датировано 29 августа, а постановление – 7 сентября 1908 г., тогда как Жордания и Данишевский побывали в Тифлисе в конце зимы того года (в марте бакинские большевики уже выступили с протестом против их решений). Значит, Областной комитет еще раз вернулся к этому вопросу. Быть может, именно об этом заседании вспоминал потом Р.Арсенидзе.

Но в агентурных сообщениях дело выглядит несколько иначе, нежели его изложил Арсенидзе. По его словам выходит, что Закавказское бюро приняло решение об исключении из партии участников экспроприации и затем передало материалы в ЦК, где они и застряли. Агентура же доносила, что, прождав больше года решения ЦК, Областной комитет 29 августа 1908 г. заявил, что ЦК хочет затянуть дело, и именно поэтому 7 сентября принял собственное решение об исключении участников экспроприации, ссылаясь при этом на решения V съезда РСДРП. Таким образом, Областной комитет откровенно пренебрег мнением ЦК и поступил вопреки ему, потому что в ЦК преобладали представители большевистской фракции. Ссылки на резолюцию V съезда весьма похожи на передергивание, ведь как раз пункт об исключении экспроприаторов из партии большинством съезда был отвергнут и в резолюцию не вошел. Наконец, по заведенному в партии обычаю такого рода дела должны были слушаться в присутствии обвиняемых, чтобы дать им возможность привести доводы в свое оправдание. И логично было бы, если бы первым среди этих обвиняемых фигурировал Камо. Между тем Камо с ноября 1907 г. находился в немецких тюрьмах, симулировал умопомешательство и был выдан русским властям только весной 1909 г. Надо заметить, что нигде в его биографиях факт исключения из партии в сентябре 1908 г. не отразился вовсе. Такое впечатление, что об этом постановлении меньшевики вспоминали и говорили только относительно Джугашвили. Он также в то время сидел в тюрьме: был арестован в Баку в марте 1908 г. и до ноября пробыл в Баиловской тюрьме, таким образом, и он не мог предстать перед обвинителями. Наконец, его прямая причастность к тифлисской экспроприации всегда вызывала вопросы.

Как утверждал Л. Д. Троцкий, для самой партии история с тифлисской экспроприацией не прошла даром, последствия ее «были достаточно тяжелы», «борьба вокруг тифлисской экспроприации надолго отравила отношения в партии и внутри самой большевистской фракции». Даже и среди большевиков росло убеждение в негодности таких методов. Почувствовав это с запозданием, «Ленин меняет фронт и все решительнее выступает против тактики экспроприаций, которая остается еще на известное время достоянием „левого“ крыла большевиков». По сведениям Троцкого, дело о «тифлисском эксе» все же было рассмотрено в ЦК, хотя и со значительной задержкой. «В последний раз тифлисское „дело“ официально разбиралось в ЦК партии в январе 1910 г. по настоянию меньшевиков. Резолюция строго осудила экспроприации как недопустимые нарушения партийной дисциплины, но признала, что в намерения участников не входило причинение ущерба рабочему движению и что ими „руководили лишь неправильно понятые интересы партии“. Никто не был исключен. Никто не был назван по имени»[926].

Возникла двойственная ситуация, когда грузинские меньшевики опирались на свое постановление и продолжали твердить, что Коба исключен ими из партии, тогда как партийные верхи так не считали.

Возможно, достоверный ленинский отзыв по этому поводу находим в воспоминаниях Г. Уратадзе, который летом 1911 г. оказался одним из слушателей партийной школы в Лонжюмо. Перед его отъездом Ленин «спросил, не смогу ли я исполнить для него маленькое поручение», а именно передать Кобе, чтобы он приехал в Париж. Уратадзе будто бы в ответ сообщил Ленину, что Коба «исключен из бакинской группы большевиков». Если верить мемуаристу, он ожидал, что Ленин, узнав об этом, тут же откажется от своего поручения, но не тут-то было. Видя удивление собеседника, он пояснил: «Эти исключения из групп в процессе нелегальной работы почти всегда происходят по ошибке, по непроверенным заявлениям и фактам, часто основанным на недоразумении, поэтому не следует придавать этому слишком большого значения. Тем более, что исключение из одной группы или организации еще не значит, что он исключен из партии, так как из партии может исключить только партия, а не группа, как бы авторитетна она ни была. Постановление бакинской группы, если оно имело место, требует расследования и утверждения. Поэтому, несмотря на ваше сообщение, я все же просил бы вас передать ему мое поручение»[927] (см. гл. 19, док. 4). В этом эпизоде, во-первых, озадачивает сам факт ленинского поручения, подразумевающего, что Коба находится в Закавказье, тогда как он отбывал ссылку и как раз тем летом, окончив срок в Сольвычегодске, избрал местом жительства Вологду. Впрочем, Уратадзе ошибочно относил эти события к 1910 г. (школа в Лонжюмо проводилась в 1911 г.), а весной и летом этого года И. Джугашвили был еще в бакинской тюрьме. Но главное, речь идет об исключении Кобы именно бакинской группой большевиков, а не тифлисской. Значит, это не последствие тифлисской экспроприации, а совсем другая история.

Уратадзе был относительно честным мемуаристом, и если он не сочинил весь этот эпизод для демонстрации ленинского цинизма, то значит, весной 1911 г. в заграничном центре ожидали побега Кобы из ссылки и предполагали, что он, как и после предыдущего побега из Сольвычегодска в 1909 г., направится в хорошо знакомые края, в Баку. Тогда поручение Ленина Уратадзе и его желание видеть Кобу в Париже вполне согласуется с тем, что в начале июня 1911 г. на парижском совещании членов ЦК РСДРП Коба был заочно назначен кандидатом в члены организационной комиссии по созыву партийной конференции.

Таким образом, приведенный Уратадзе разговор действительно мог иметь место.

В марте 1911 г. агент донес тифлисским жандармам: «В городе Баку руководителем местной организации «Коба», он исключен из партии за участие в экспроприациях, о чем сообщено в центральный комитет» (см. гл. 19, док.3). Это сообщение можно понять таким образом, что из партии он был исключен прежде и не в Баку, иначе как бы он оказался действующим руководителем бакинской организации. Агент явно был плохо осведомлен и сообщал устаревшие слухи, так как Джугашвили находился в ссылке в Сольвычегодске.

Слухи об исключении из партии, с одной стороны, по-видимому, не сказались на дальнейшей партийной карьере Кобы. Рассказу Уратадзе можно доверять в том отношении, что большевики не склонны были принимать всерьез демарши грузинских меньшевиков. С другой стороны, слухи оказались живучими и всплыли в партийной публицистике уже после революции.

Ю. О. Мартов в своей статье в № 51 газеты «Вперед» за 18 марта 1918 г. обвинил большевиков в участии в экспроприациях, в частности заявил, что Сталин в свое время был исключен из партии за участие в тифлисской экспроприации 1907 г. Сталин в ответ обратился в революционный трибунал с жалобой на публичную клевету со стороны Мартова. Московский революционный трибунал рассмотрел это дело на заседании 5 апреля, прошедшем в дебатах о возможности вызова свидетелей. Мартов требовал вызвать из Баку Степана Шаумяна и Василия Фролова, из Тифлиса – Ноя Жорданию, Исидора Рамишвили и Сильвестра Джибладзе, из Петрограда К. Самойлову, В.Ико-ва и своего брата С.Цедербаума, которые, как он считал, могут подтвердить, что в 1908 г. партийный суд на месте рассматривал вопрос об экспроприациях и исключил Сталина из партии. Для весны 1918 г. это было довольно экстравагантное пожелание. Примечательно, что и теперь не упоминался главный, казалось бы, свидетель – Камо, мирно живший в ту зиму в Тифлисе[928]. Сталин в ответ заявлял, что Мартов «не имеет в руках ни одного факта, ни тени фактов» и указывал, что требование вызвать грузинских меньшевиков, в настоящий момент входящих в грузинское правительство и занятых борьбой с большевиками, не может быть ничем иным, кроме как попыткой затянуть и сорвать разбирательство, а также ссылался на то, что постоянно работал в Бакинском комитете, а это исключает предположение о его исключении из партии. «У меня такое убеждение сложилось, что хотят сорвать суд, – говорил он. – Поэтому ни в каком случае ни Жордания, ни Рамишвили мы не залучим, мы употребим все усилия, чтобы связаться с Баку, но нет возможности это сделать, нет почтовой связи, нет телеграфной, каким образом мы его вытащим, я не знаю, поэтому это фактически сводится к срыву суда»[929]. Заседание прошло в многословных дебатах: Мартов заявлял о своем праве на защиту, Сосновский – о том, что такой опытный журналист, как Мартов, не должен был позволять себе громких печатных заявлений, которые не может ничем подтвердить. В сущности, поведение обеих сторон выглядит смесью демонстративной принципиальности и плохо замаскированного лукавства. Сталин держался уверенно, как нарком, член правительства победивших большевиков, к тому же знающий, что никаких свидетелей в Москве не дождутся и подтвердить обвинения (даже если бы в них была доля истины) некому. Мартов многословно рассуждал о праве на защиту, о том, что даже в буржуазном суде ему предоставили бы возможность вызвать свидетелей, что вопросом о доставке их на заседание должен озаботиться сам трибунал, что рассматриваемое дело вообще трибуналу не подсудно, а также указывал на ряд процедурных нарушений (ему принесли повестку без подписи, он не думал, что уже на первом заседании понадобятся свидетели, а полагал только заявить о том, что они нужны, и т.д.). При этом он старательно избегал признать очевидное: что суть дела коренится во взаимных фракционных обвинениях, что Жордания и Рамишвили, если бы каким-то чудом оказались на заседании Московского революционного трибунала, не могли бы сказать ничего иного, кроме повторения распространявшихся ими самими слухов о Кобе как экспроприаторе, исключенном из партии, и что ни они, ни С. О. Цедербаум никак не могут считаться беспристрастными свидетелями в этом деле. Трибунал пошел навстречу Мартову, согласившись вызвать свидетелей, находящихся в пределах досягаемости, в Москве и Петрограде, дать телеграммы в Баку и Тифлис и отложить слушание на неделю[930]. Мартов 8 апреля был вызван в трибунал и перечислил письменно нужных ему свидетелей[931]. Был составлен не лишенный курьезности текст телеграмм: Тифлисскому совдепу предписывалось «спешно допросить» И. Рамишвили, Н.Жорданию, С.Джибладзе (все – министры меньшевистского правительства), «вопросы двоеточие можете ли вы подтвердить запятая что Джугашвили-Сталин судился партийным судом за причастность к экспроприации и был за это исключен из партии запятая если да запятая то где кем когда точка Ответ телеграммой точка». На том же бланке рукописная помета сообщает, что телеграмма не была отправлена за прекращением приема телеграмм в Тифлис[932]. В Баку был отослан аналогичный текст[933] ответа в деле нет; вероятно, его не последовало. В. Иков и С.Цедербаум ответили из Петрограда, что не могут выехать, так как не имеют ни разрешения на выезд из города, ни железнодорожных билетов, ни средств на их приобретение[934].

Новое заседание было назначено на 16 апреля 1918 г., повестками были вызваны помимо Сталина и Мартова также нарком финансов РСФСР И. Э. Гуковский и член ВСНХ Л. А. Радус[935] которые в получении повесток расписались, но в последующем решении трибунала их участие не отражено. В итоге трибунал в тот день пришел к весьма невнятному решению. Вопрос о клевете на Сталина был сочтен трибуналу неподсудным, но трибунал признал в тексте статьи Мартова «наличность оскорбления для власти Рабоче-Крестьянского Правительства» и постановил выразить ему «за легкомысленное для общественного деятеля недобросовестное в отношении народа преступное пользование печатью, общественное порицание» (см. док. 8). Надо отметить, что оформлено решение трибунала было крайне косноязычно и бестолково. Впрочем, по всей видимости, тогда все постановления революционных трибуналов звучали столь же путано и нелепо просто по неумению формулировать мысли письменно, а также по незнанию и отрицанию большевиками даже основ юридической нормы. Сталин, имевший тогда ранг наркома, 17 апреля подал кассационную жалобу (его собственная дефиниция) в Наркомат юстиции (см. док. 9). Решение о неподсудности его дела трибуналу он назвал незаконным и противоречащим декрету о суде и просил представить его жалобу с заключением наркома юстиции во Всероссийский ЦИК. На следующий день из Наркомата юстиции было послано представление во ВЦИК за подписью наркома П.Стучки с предложением удовлетворить жалобу Сталина и передать дело на новое рассмотрение в Московский революционный трибунал в другом составе (см. док. 10). Дело закончилось ничем. 2 июня 1918 г. Н.Н.Суханов, выступая на заседании ВЦИК с критикой деятельности революционных трибуналов, в качестве примера сослался как раз на этот случай: «Вы помните, сколько шума вызвал процесс Сталина и Мартова, и как настаивал Сталин, чтобы для него был особый суд, чтобы его судили в какой-то особенной инстанции. Честь его до сих пор не защищена; он к суду, созданному нами, не прибегает, и дело это осталось неподвижным» (см. док. 11).

Впоследствии, работая в изгнании над сталинской биографией, Л. Д. Троцкий подробно разобрал этот эпизод и не смог прийти к однозначному выводу о правоте Мартова или Сталина[936]. Троцкий обратил внимание на то, что Сталин возмутился словами Мартова о своем исключении из партии, но при этом ушел вовсе от разговора об участии в экспроприаций[937]. Что же до экспроприаций, констатировал Троцкий, обвинителям Сталина так и не удалось предъявить ничего конкретного, «имя Кобы тесно связано с этой полосой; но точно до сих пор ничего не установлено», к тому же «политические противники явно преувеличивали эту сторону деятельности Сталина»[938]. Слухи о личном его участии в тифлисской экспроприации Троцкий считал безосновательными, причем заметил (предположим: в данном случае скорее как свидетель, нежели историограф), что «сам Сталин нигде и никогда не обмолвился о своих боевых похождениях ни словом»[939].

Источником слуха о личном участии Сталина в этом налете Троцкий назвал рассказы бежавшего на Запад бывшего советского дипломата Г. З. Беседовского, который, по язвительному замечанию Троцкого, «наслушался разных историй в бюрократических салонах второго и третьего класса». Со слов Беседовского выходило, будто Сталин сам хвастался тем, что «именно он разработал план действий до мельчайших подробностей и что первую бомбу бросил он же с крыши дома князя Сумбатова». К осведомленности Беседовского и достоверности его сообщения Троцкий отнесся с большим скепсисом: «Хвастал ли действительно Сталин когда-либо своим участием, или же Беседовский хвастает осведомленностью, решить трудно. Во всяком случае, в советскую эпоху Сталин не подтверждал этих слухов, но и не опровергал их. Он, видимо, не имел ничего против того, что трагическая романтика экспроприаций связывается в сознании молодежи с его именем[940]. Изучив все доступные ему источники, в том числе книгу Б. Бибинейшвили о Камо[941], Троцкий отметил, что «в воспоминаниях прямых участников тифлисского набега имя Сталина ни разу не названо». В итоге он заключил, что «это не значит, однако, что он стоял в стороне от террористической деятельности. Но он действовал из-за кулис: подбирал людей, давал им санкцию партийного комитета, а сам своевременно отходил в сторону. Это более соответствовало его характеру»[942]. Что касается тифлисской экспроприации, то, по предположению Троцкого, Сталин мог привезти боевикам сигнал от Ленина, команду осуществить задуманную акцию[943].

Сходным образом оценивал ситуацию и другой сталинский противник – Р.Арсенидзе. Он был уверен, что сам Коба лично в налете не участвовал. «Говорят о личном, непосредственном участии Сталина в ограблениях. Я это не могу считать правдоподобным: Камо, занимавшийся этим, ни за что бы не взял с собой «Обожаемого Вождя», чтоб не подвергать его опасности». Однако «организационное и идейное руководство Сталина во всех этих «эксах» не подлежит никакому сомнению»[944].

Опираясь на всю полноту источников, включая документы Департамента полиции, можно лишь повторить, что никаких сведений о причастности И. Джугашвили к тифлисской экспроприации так и не появилось. Имена боевиков Камо, непосредственных ее участников и организаторов, известны как из донесений жандармов[945], так и из рассказов очевидцев, суммированных в опубликованных после революции книгах о Камо, прежде всего его вдовы С. Ф. Медведевой (см. док. 3) и Б. Бибинейшвили[946]. Л. Д. Троцкому, изучившему обе эти работы, бросилось в глаза, что «никто не говорит об его привязанности к Кобе»[947]. Действительно, Иосиф Джугашвили появляется в биографии Камо лишь в двух эпизодах: когда приобщает молодого горийца Семена Тер-Петросяна к революционному движению и когда в феврале 1905 г. пишет листовку после демонстрации в Тифлисе против национальной розни. Но ни разу – в связи с боевой группой, налетами и прочими предприятиями Камо.

С. Ф. Медведева познакомилась с Камо уже после революции, в 1919 г., через свою дальнюю родственницу Е. Д. Стасову. Книгу о покойном муже Медведева издала в 1925 г. Не будучи участницей или очевидцем событий, она писала, видимо, по его рассказам, тем более что сам Камо в те годы был занят составлением автобиографии (оставшейся незаконченной и вошедшей позднее в книгу Бибинейшвили). После гибели мужа С. Ф. Медведева жила в Москве и работала врачом в поликлинике. Статью о встрече с ней опубликовал А. Мурадов[948] Автор, выросший на Кавказе и наслышанный о героических похождениях легендарного Камо, молодым студентом приехал в Москву в 1954 г. и разыскал вдову своего героя. Поскольку с середины 1930-х гг., когда публикации по партийной истории были взяты под строгий контроль ЦК, писать о Камо практически перестали, не избалованная вниманием вдова, по-видимому, охотно и даже довольно откровенно, учитывая начало оттепельных лет, побеседовала с явившимся к ней студентом. В этом разговоре она, по сути, подтвердила догадку Троцкого (книги которого о Сталине, конечно же, знать не могла) о том, что особенной дружбы между Камо и Кобой не существовало. На прямой вопрос собеседника, как Камо относился к Сталину, она сказала: «Сдержанно. Близких отношений между ними не было. […] Я всегда замечала, что они не стремились к близкому общению, хотя были земляками, оба из Гори, родились и росли рядом. У Камо было очень много друзей, но Сталин другом не был». В гостях в семейном московском доме ТерПетросянов Сталин был лишь однажды, с группой приехавших с Кавказа общих товарищей[949]. Таким образом, хотя знакомство и сотрудничество Камо и Кобы несомненны, не нужно преувеличивать степень их близости.

В то же время, когда слухи о причастности Сталина к тифлисской экспроприации рассматривались как компрометирующие, по какой-то причудливой логике в историко-партийной литературе писали об организации этой же экспроприации как об одной из революционных заслуг Степана Шаумяна («Вся операция была подготовлена с ведома и одобрения С. Шаумяна. В тот же день Камо явился на квартиру Шаумяна и сообщил ему об этом»[950]). Надо сказать, участие в этом деле Шаумяна вызывает большое сомнение, ведь он также был на Лондонском съезде и вернулся в Тифлис, вероятно, в одно время с Кобой.

Наконец, по той же странной логике осуществление экспроприации отнюдь не пошло во вред героико-романтической репутации самого Камо.

Внимательному читателю официальных советских изданий по истории партии и революционного движения становится заметно, что на самом деле единую линию трактовки и изложения событий выдержать не удавалось. То, чем попрекали Сталина, оказывалось пригодно для героизации Камо и Шаумяна или, скажем, Емельяна Ярославского, который стоял во главе большевистской боевой группы на Урале и экспроприаций за ним было немало. Биографы Шаумяна утверждали, что тифлисскую экспроприацию готовил он, а биографы Камо о Шаумяне и не вспоминали.

Писавшие о Камо авторы уверены, что он и его боевая группа выполняли задания, полученные от Л. Б. Красина, причем речь шла не только об экспроприациях, но и о поездках Камо за границу для закупки крупных партий оружия. Арестован осенью 1907 г. в Берлине он был именно при выполнении такой миссии. Красин еще со времен организации типографии «Нина» выполнял напрямую особо важные и тайные ленинские поручения, в том числе и в особенности связанные с партийными финансами. По авторитетному мнению Б. Николаевского, в те годы в недрах большевистского центра существовал негласный триумвират из Ленина, Красина и Богданова, державший в руках важнейшие технические вопросы жизнедеятельности партии: финансы, каналы транспортировки литературы, подпольные типографии, явки и проч. Красин, талантливый инженер и организатор, добывал для партии денежные пожертвования от таких дарителей, как Савва Морозов, создавал подпольные мастерские по изготовлению бомб. Он же для пополнения партийной казны организовывал экспроприации. Нет ничего удивительного в том, что использовал он при этом ловкого, хитрого и абсолютно надежного Камо с его боевикам[951]. Несмотря на то что Красин еще в 1904 г. уехал из Закавказья, связь с Камо сохранилась. Через Красина Камо познакомился с Лениным и в марте 1906 г. гостил у него в Куоккале, привезя неплохой гостинец: спрятанные в бурдюке с вином деньги, добытые в очередной экспроприации[952]. Это было первое их личное знакомство, об этом визите вспоминала Н. К. Крупская, приводя колоритные домашние подробности: что Камо особенно подружился с ее матерью, «рассказывал ей о тетке, о сестрах. Камо часто ездил из Финляндии в Питер, всегда брал с собой оружие, и мама каждый раз особо заботливо увязывала ему револьверы на спине»[953]. С Камо было взято особое обещание не разглашать действия финансовой группы перед другими членами партии[954].

К Ленину Камо отправился вскоре после экспроприации на Эриванской площади и снова прожил у него довольно продолжительное время в июле-августе 1907 г.[955] В Департаменте полиции к концу 1907 г. пришли к уверенности, что часть похищенных на Эриванской площади денег хранится у Красина, известного под партийной кличкой Никитич (см. док. 6). Осенью 1907 г., выехав в Германию и Бельгию для закупки партии оружия, Камо действовал в паре с М. М. Литвиновым. После ареста Камо берлинской полицией Литвинов, Красин и Ленин развили бурную деятельность по его защите, нашли ему адвоката из немецких социал-демократов, а Красин посоветовал прикинуться сумасшедшим.

Именно Красина называют инициатором и организатором ряда осуществленных Камо экспроприаций, в том числе экспроприации на Эриванской площади. О том, что тифлисский «экс» планировали Красин и Камо с согласия Ленина, писали И. Дубинский-Мухадзе, Г. Б. Гарибджанян (ссылавшийся на воспоминания И.Стуруа, хранившиеся в ГФ ИМЭЛ, и бывшей участницы петербургской боевой организации большевиков С. М. Познер), Б. И. Николаевский[956].

В этой цепочке «Ленин – Красин – Камо» как-то не остается места для Кобы. Что он мог делать при подготовке экспроприации, какова могла быть его роль? Принятие решения? Планирование операции? С тем и другим Красин и Камо вполне могли обойтись без него, как неоднократно обходились прежде. Мог ли Иванович привезти, как предположил Троцкий, сигнал от Ленина, дающий команду на осуществление задуманной экспроприации? В принципе мог. Однако, во-первых, готовить ее начали задолго до его возвращения со съезда. Из рассказа С. Ф. Медведевой-Тер-Петросян видно, что подготовка заняла довольно много времени: при изготовлении бомб одна из них взорвалась в руках у Камо и ему пришлось серьезно лечиться (см. док.3), отсюда вытекает, что планировать экспроприацию начали за много недель. Во-вторых, Красин и Камо не нуждались в посредничестве Кобы, потому что имели прямые прочные контакты с Лениным, а вот как раз у Иосифа Джугашвили таковых, судя по всему, на тот момент еще не было. Встречающиеся в сталинской апологетике сообщения о его поездках к Ленину не находят убедительного подтверждения; в воспоминаниях Н. К. Крупской он впервые появляется только в связи с приездом в Краков в 1912 г. Он, вне всякого сомнения, общался с Лениным в кулуарах Таммерфорсской конференции и двух партийных съездов (IV и V), а также являлся одним из многих корреспондентов, извещавших партийный центр в лице Ленина и Крупской о положении на местах, но в то время их контакты этим ограничивались. И если уж предполагать, что планировавшие экспроприацию боевики во главе с Камо ждали подтверждения и распоряжения со стороны Ленина, то более вероятной кандидатурой того, кто им такое распоряжение мог привезти, представляется Шаумян, который был давно лично знаком с Лениным. Еще весной 1903 г., учась в Берлинском университете, Шаумян ездил в Женеву для встречи с партийным вождем, затем бывал у него несколько раз[957].

Таким образом, что нередко для сталинского биографического нарратива, мы имеем здесь парадоксальное обратное влияние апологетики: настойчивое преувеличение его роли в руководстве революционным движением в Закавказье породило ответную реакцию, основанную именно на этом преувеличении. Ему в качестве ключевой фигуры стали приписывать – на этот раз с негативной оценкой – заодно и руководство тифлисской экспроприацией. Если отказаться от этого привычного преувеличения его роли, то, по-видимому, он в силу принадлежности к узкому партийному кругу знал о готовящемся налете, а затем услыхал от участников о его красочных подробностях. Это при условии, что Джугашвили в то время находился в Тифлисе.

А. В. Островский считал, что Джугашвили мог   из Лондона не раньше 4 июня, хотя представляется более правдоподобным, что он добрался до Тифлиса еще на несколько дней позже. Кроме того, А. В. Островский обратил внимание на полицейское донесение, из которого может следовать, что сразу по возвращении со съезда Джугашвили отправился в Баку. Заведовавший особым отделом канцелярии наместника на Кавказе полковник Бабушкин 12 июня 1907 г. сообщил в Петербург, что, по сведениям бакинской агентуры, «для пополнения сил фракции в названном городе в настоящее время из г. Тифлиса прибыло два невыясненных лица, по сведениям агентуры, видимо грузины, из коих один известен под кличкою „Михо“. Одновременно с этими же лицами из Тифлиса прибыл невыясненный делегат (большевик), участвовавший на социал-демократическом съезде в Лондоне, который в недалеком будущем должен будет сделать доклад об означенном съезде. Собрание, на котором предположено чтение этого доклада, будет состоять из 20-30 лиц, близко стоящих к организации»[958]. А. В. Островский предположил, что Миха – это Михаил Давиташвили, а делегатом съезда был Иосиф Джугашвил[959], который летом 1907 г. действительно выступал в Баку с докладами о съезде. Официальная хроника его жизни указывает, что он как раз в первой половине июня «после возвращения с V (Лондонского) съезда РСДРП, приезжает в Баку и Тифлис; выступает с докладами об итогах съезда на собраниях соц.-дем. организаций Баку, Тифлиса и ряда районов Западной Грузии»[960]. Если так, то во время экспроприации его вовсе не было в Тифлисе. Однако эту интерпретацию донесения можно считать не более чем версией, ведь возвращающимся со съезда делегатом-большевиком мог быть как собственно бакинский делегат большевик В. Ф. Ефимов, так и Шаумян, как раз в начале июня переехавший в Баку[961]. Хроника же в собрании сочинений Сталина могла намеренно маскировать его присутствие в Тифлисе ввиду уже существовавших обвинений в участии в экспроприации.

В любом случае принять деятельное участие в подготовке тифлисской экспроприации Коба не мог по целому ряду причин, включая и ту, что участие в налетах не было его партийной специализацией. Но почему-то именно к нему тифлисские меньшевики предъявили возмущенные претензии. И снова существующие источники не дают ответа на главный вопрос: почему Коба служил для них столь сильным раздражителем? Неизменные филиппики по поводу его дурного характера, невероятного властолюбия, лживости, грубости и сотрудничества с охранкой придется отодвинуть в сторону по причине свойственной обвинителям, грузинским меньшевикам, общей манеры действовать. Примеры, как говаривал Коба-Иванович, «уклонения от истины», которые находятся в протоколах двух партийных съездов, оставляют простор для воображения о том, что же творилось в повседневности грузинской организации РСДРП.

Сопоставляя доступные источники, взвешивая степень правдоподобия и достоверности каждого сообщения, можно с осторожностью предположить следующее. Грузинские меньшевики, как видно по протоколам съездов, пытались вытеснить вовсе, устранить большевиков, в Тифлисе этот процесс принял особенно острые формы. Однако тем не менее Коба оказался делегатом и IV, и V съездов РСДРП, причем в обоих случаях единственным большевиком в многочисленной тифлисской делегации. Наверняка это совершенно не устраивало местных меньшевиков, и все же по какой-то причине они не смогли этому помешать. Такой причиной могла быть только прочность позиций Кобы среди некоторой части тифлисских партийцев, особенно рабочих, помноженная на его ловкость как агитатора и партийного организатора. Вообразить другое объяснение вряд ли возможно, не принимать же всерьез версию, что он сотрудничал с охранкой и жандармы способствовали его попаданию на съезд. Должно быть, ситуация в Тифлисе и вообще в Грузии сделалась тупиковой: определенная поддержка у большевиков там была, но без перспективы наращивания влияния. В целом Грузия ушла за меньшевиками. Коба, наверное, мог еще сколько-то времени существовать в Тифлисе, но поле деятельности за ним осталось весьма узкое. А история с эриванской экспроприацией и требованием исключить его из партии нарушила это и без того хрупкое равновесие.

В результате большевики оставили Грузию победившим оппонентам и перенесли свои усилия туда, где имели больше шансов на успех, – в Баку. Возможно, это и в самом деле было согласовано с партийным центром на фракционных совещаниях во время или по окончании Лондонского съезда. Летом 1907 г. Иосиф Джугашвили вместе с женой переехал в Баку. Сорок лет спустя Сталин рассказал о своей неудаче в Тифлисе в застольном разговоре с группой грузинских партийных деятелей, артистов и друзей детства, приглашенных в октябре 1947 г. к нему на дачу на озере Рица. Среди гостей был артист А. А. Васадзе, оставивший описание этого разговора. Сталин спросил его, не страдает ли Васадзе, актер театра, от тифлисских интриг, прибавив, что «тоже имел счастье работать в Тбилиси» и прекрасно знает подспудные сложности этого города. «В жарких дискуссиях много раз выводил меньшевиков на чистую воду, клал их на обе лопатки. Но, представь, меня не захотели слушать, и кто? Местные рабочие! Тогда меня перебросили вести работу в Баку. Хотя, казалось бы, что мне делать в Баку?» По версии, которую Сталин предложил тогда собеседнику, проблема была в том, что он «обличал мелкобуржуазные наклонности среди самих рабочих», привязанных к своим огородам на окраинах Тифлиса больше, чем к идее пролетарской солидарности. «Поэтому, когда я стал призывать к единомыслию, равной самоотдаче делу революции, многим это не понравилось. Вот меня и перебросили в Баку. Тбилисская интеллигенция была еще более пестрой. В ней каждый пытался подчинить общие интересы своей личной корысти. И эти недостатки до сих пор окончательно не изжиты» (см. док. 12). Конечно, Сталин несколько лукавил и сказал не всю правду, но ясно, что давней обиды он не забыл.

Если рассуждать о его партийной карьере в Грузии, это безусловно было поражением. Одновременно перед ним открывалась новая перспектива, новое поприще, сопряженное с пребыванием в иной культурной и цивилизационной среде. Переезд из Тифлиса был не просто сменой города и региона в пределах Закавказья, но решительным расставанием с Грузией в широком смысле слова. Много лет спустя маленький Василий Сталин поделился с сестрой открытием: «А знаешь, наш отец раньше был грузином». По словам Светланы Аллилуевой, она тогда в свои шесть лет «не знала, что это такое – быть грузином, и он пояснил: „Они ходили в черкесках и резали всех кинжалами". Вот и все, что мы знали тогда о своих национальных корнях», – прибавила дочь Сталина[962]. Между тем для прочих родственников – Надежды Аллилуевой, там родившейся, ее родителей, проживших там годы, Грузия оставалась близким и любимым краем, причем «совсем не потому, что это была родина отца». Светлана Аллилуева несколько раз возвращалась к отказу Сталина от собственного национального начала: он терпеть не мог, когда приезжавшие из Грузии товарищи привозили обильные приношения в виде вина и фруктов[963], избегал приезжать в Грузию из-за встречавших его повсюду восторженных толп. «На вокзале в Кутаиси земляки-грузины устроили ему такой прием, что долго нельзя было выйти из вагона, невозможно было сесть в машину и ехать. Люди бросались чуть ли не под колеса, лезли, кричали, кидали цветы, поднимали детей над головой». Раздраженную реакцию Сталина его дочь объясняла нелюбовью и боязнью толпы, ей самой приветствия и восторги казались неподдельными и искренними. Сталина же «передергивало от раздражения. „Разинут рты и орут, как болваны!..“ – говорил он со злостью». «Может быть, он угадывал лицемерность этого ликования?» – предположила дочь, считавшая отца опустошенным и утратившим веру в добрые чувства людей, «даже здесь, в Грузии, где простых крестьян невозможно было заподозрить в лицемерной радости»[964]. Однако в свете истинной истории давнего провала Кобы в родной Грузии раздражение Сталина и неверие в искренность оваций земляков становятся понятнее. Из всей своей семьи, по мнению дочери, «как раз он сам, быть может, меньше всех ею [Грузией] восхищался; он любил Россию, он полюбил Сибирь, с ее суровыми красотами и молчаливыми грубыми людьми, он терпеть не мог „феодальных почестей“, оказываемых ему грузинами. Он вспомнил Грузию лишь когда постарел»[965].

Наверное, невозможно установить момент, когда Иосиф Джугашвили «перестал быть грузином», но переезд из Грузии в Баку был существенным шагом в этом направлении. Хотя бы потому, что подразумевал гораздо более широкое пользование русским языком в повседневности и в ежедневной партийной работе. К тому же Сталин всегда много читал, главным образом, конечно, русские книги. Вдова Камо в разговоре с А. Мурадовым сделала примечательную ремарку. Сказав, что в их доме Сталин был в гостях всего один раз с группой кавказских товарищей, она отметила разницу в их поведении. «За столом он держался скромно. Обычно кавказцы за столом ведут себя очень шумно, а он больше молчал. Но я заметила одну особенность: если кто-либо неправильно выразился, ошибся или сказал не так, он мог очень зло, язвительно того поддеть. Не поправить, а именно поддеть»[966]. Если русским посетителям сталинских застолий бывал заметен в них налет грузинских обычаев, то, с точки зрения достаточно знавшей грузин С. Ф. Медведевой, Сталин от них весьма отдалился даже в бытовых привычках и жестах. И хотя русское ухо слышало в речи Сталина грузинский акцент, главное в том, что он говорил по-русски.

Конечно, «перестав быть грузином», Коба открыл перед собой взамен узкой провинциальной и национальной значительно более обширную перспективу, он стал «человеком империи». Если же исходить из принятой тогда политической терминологии, то это обстоятельство лишний раз рисует Иосифа Джугашвили как «подлинного интернационалиста», чуждавшегося и отвергавшего местный грузинский национализм, так или иначе свойственный большинству его оппонентов или возможных союзников. Быть может, не будь у него столь твердого отрицания национализма, он бы легче поладил с представителями тех или иных политических течений в Грузии. Наконец, сама энергия его отказа от грузинской идентичности намекает на то, что с ней были связаны некие неприятные воспоминания. За тифлисский период своей жизни он приобрел многообразный и сложный опыт, включавший и работу среди людей разных национальностей с их сложными взаимоотношениями, и не вполне удачную попытку возглавить массы в Батуме, и пробы пера партийного публициста, и столкновения с имперской администрацией, в грубости, неуклюжести и слабости которой он мог убедиться. И конечно же, особое место нужно отвести опыту внутрипартийных интриг, склок, борьбы за влияние. Именно в Тифлисе от победивших врагов-однопартийцев, грузинских меньшевиков во главе с Ноем Жорданией, будущий советский диктатор должен был получить яркий и наглядный урок, постигнуть практическую пользу не ведающей стыда полемики, хвастовства мнимыми успехами, агрессивных лживых обвинений, интриганства, дискредитации оппонентов, непринужденной смены риторики на противоположную, если она оказывается более выгодной. Всем этим пользовались его противники, и эта тактика оказалась успешной. Грузинские меньшевики, позднее описывавшие Джугашвили-Кобу как человека в высшей мере неприятного, со своей стороны сделали немало для того, чтобы юный автор романтических стихов, любитель романов Гюго и народных песен Сосо Джугашвили превратился в коварного и безжалостного Иосифа Сталина.

Документы

№ 1

М. Цхакая:

Я был много и много истощен от долгой подпольной «безобразной» жизни. А в Лондоне я не пропустил ни одного заседания, ни фракции и комитета съезда, а равно комиссий (редакционной [нрзб.] и даже мандатной) в качестве решающего суперарбитра в споре между ее членами насчет двух мандатов [нрзб.] т. Степана Шаумяна и рабочего Кахояна из Борчалинского уезда на Кавказе (теперь—Армения, Аллавудские заводы и пр.). Поэтому на другой день после закрытия съезда и конференции нашей фракции (большевиков с участием поляков – тт. Р. Люксембург, Птышко и др.) я слег с температурой 39 и болью. За мною ухаживали тт. Степан и Коба, ибо в одной комнате жили во время съезда. Но им посоветовал немедленно ехать, а за мной ухаживал [нрзб.] и другой Каменев и Хурцлава [нрзб.] – лондонские рабочие. Ко мне явился Ильич с «Папашей» (т. Литвинов) и энергично советовал ни за что не возвращаться в Россию.

Из письма М. Цхакая Н. К. Крупской с воспоминаниями о V съезде РСДРП, 23 апреля 1928 г.

РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 18. Л. 6-7.

№ 2

Полковник Бабушкин:

Сегодня 11 утра Тифлисе на Эриванской площади транспорт казначейства в 350 тысяч был осыпан семью бомбами и обстрелян с углов из револьверов, убито два городовых, смертельно ранены три казака, ранены два казака, один стрелок, из публики ранены 16, похищенные деньги, за исключением мешка с девятью тысячами изъятых из обращения, пока не разысканы, обыски, аресты производятся, все возможные аресты приняты. № 5657.

Телеграмма заведующего особым отделом канцелярии наместника на Кавказе полковника Бабушкина в Департамент полиции, Тифлис, 13 июня 1907 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907. Д. 434. Т 1. Л. 1.

№ 3

С. Ф. Медведева-Тер-Петросян:

Благодаря энергии Камо, группа очень скоро стала получать систематические сводки, где и сколько хранится, откуда и куда какие суммы переправляются. […] Были предприняты три последовательных попытки. Как раз первая не удалась, потому что Камо был сильно ранен разорвавшейся бомбой[967]. […] Вторая попытка была успешно начата; боевики поехали в поезде, везшем деньги, но должны были отказаться от экспроприации в самый последний момент. Проводники, которые должны были после нападения проводить наших товарищей через глухие горные тропинки, известные только им самим, струсили и бежали. В глубоком огорчении возвращались товарищи в Тифлис. На экспедицию были израсходованы все взрывчатые вещества и все деньги. Между тем бомбы могли служить только два или три дня. Затем они, несомненно, отсырели бы и были бы совершенно негодны. Стояла задача: немедленно использовать бомбы или вновь на многие месяцы отказаться от практических действий. К счастью, в вечер возвращения группы поступило сообщение, что почта пересылает завтра в госбанк двести пятьдесят тысяч рублей. Быстро было принято на этот раз увенчавшееся успехом решение. На следующий день, 13 июня 1907 г., около 10 часов утра кассир государственного банка Курдюмов и счетовод Головня, получив на почте 250.000 рублей, сопровождаемые двумя стражниками и пятью казаками на двух фаэтонах, направились в банк. Перед Пушкинским садом, откуда видна почта, Пация Голдава дала условный знак стоявшему у ворот склада Степко Кицкирвелли: «Тронулись!» Последний немедленно передал это Аннете Суламидзе, которая, таким же образом, сообщила боевикам, сидевшим в ресторане «Тилипучури». В свою очередь – Бачуа Куприашвили обошел с развернутой газетой Эриванскую площадь. Для стоявших в различных местах площади товарищей – Датико Чибриашвили, Аркадия Элбакидзе, Вано Шимшакнова, Вано Каландадзе, Илико Чачиашвили и Илико Эбриалидзе – эта газета была сигналом приготовления к нападению. Кроме этих товарищей, наготове находились Акакий Далакишвили и Феофил Кавриашвили, чтобы при нападении задержать стоявших перед управлением казаков. Наконец, Элисо Ломинадзе и Серапион Ломидзе находились на углу Армянского базара и Вельяминовской улицы для охраны пути, по которому экспроприаторы должны были увезти деньги.

Окруженные всадниками, быстро катились в клубах пыли фаэтоны. Передние казаки уже сворачивали на Солоакскую улицу. В этот момент Датико шагнул вперед. Сильным взмахом рук все бросили свои бомбы.

Два, и еще два взрыва.

На мостовой остались двое городовых и один казак. Лошади стремительно разнесли охрану по сторонам.

Но фаэтон с деньгами не взорвался от бомбы, и запряжка понесла его к Солдатскому базару.

Это был решающий момент, и один только Бачуа не растерялся. Бегом бросился он наперерез лошадям и догнал фаэтон в конце площади.

Не раздумывая, не заботясь о себе, он бросил бомбу под ноги лошадей. И силой взрыва был брошен на землю. Еще раз деньги могли ускользнуть от смелых боевиков, но вовремя подоспел Чибриашвили. Оставив без внимания Бачуа, он рванул из фаэтона денежный мешок и бросился к Вельяминовской улице.

Где же был в это время Камо, организатор и вдохновитель? Одетый в офицерскую форму, еще бледный и не оправившийся после ранения, он с утра обходил площадь, ловкими таинственными замечаниями (его офицерская форма отводила подозрения) удаляя публику, чтобы избежать ненужного кровопролития. Камо был на фаэтоне, когда раздались взрывы. Он должен был получить деньги от боевиков и переправить их в безопасное место. Когда он, согласно заранее выработанному плану, выехал с Галановской улицы на площадь, ему представилось, что план и на этот раз провалился.

– Надо помочь, во всяком случае, товарищам выбраться, покуда не подошли войска, – таково было естественное движение Камо, и, привстав на сидении, стреляя из револьвера, бешено ругаясь и крича, как заправский армейский капитан, он погнал лошадь к Вельяминовской улице. И тут он случайно наткнулся на Датико. Камо доставил деньги на квартиру Миха Бочаридзе, и оттуда, вделанные в диван, они были переправлены в вполне безопасное место – кабинет заведующего обсерваторией.

Медведева-Тер-Петросян С. Ф. Герой революции («Товарищ Камо»). с. 32-36.

№ 4

Полковник Бабушкин:

Производимое по делу о вооруженном нападении в Тифлисе на денежный казначейский транспорт расследование продолжает подтверждать первоначальное предположение, что это преступление не совершено деятелями определенных политических партий, а является разбойничьим предприятием шайки грабителей-анархистов, не считающихся с какими бы то ни было программными партийными постановлениями и партийной этикой.

«Тифлисский комитет Российской социал-демократической рабочей партии» издал печатные от своего имени воззвания по поводу этого грабежа, начинающиеся обращением «Товарищи», в коих, отрицая категорически всякое участие своей партии в данном деле, указывает на те причины, которые, по его мнению, «вызывают экспроприации, и на тот непоправимый вред, который эти экспроприации приносят революции», дискредитируя «революцию» как «всеобщее хищничество, всеобщий разбой» и оправдывая в глазах общества и народа репрессии правительства.

Из донесения полковника Бабушкина в Департамент полиции, 25 июня 1907 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907. Д. 434. Т 1. Л. 35-35 об.

№ 5

Начальник Московского охранного отделения М. Ф. фон Коттен:

Имею честь доложить вашему превосходительству, что, как ныне совершенно точно выяснено, ограбление в Тифлисе 250 тысяч рублей 13 июня произведено большевиками Тифлисской организации Российской социал-демократической рабочей партии, при содействии членов некоторых местных организаций.

Имеются сведения, что меньшевики предполагают возбудить против участников ограбления преследование в товарищеском суде за нарушение партийной дисциплины.

Донесение начальника Московского охранного отделения М. Ф. фон Коттена в Департамент полиции, 3 августа 1907 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907. Д. 434. Т. 1. Л. 88.

№ 6

Директор Департамента полиции М. И. Трусевич:

В Департаменте Полиции получены указания, что часть денег, похищенных в г. Тифлисе 13 июня с. г. при нападении на транспорт казначейства, находится в распоряжении фракции большевиков Рос[сийской] с.-д. рабочей партии и сохраняется у члена центрального комитета Бориса Леонидова Красина («Никитича»), который состоит в постоянных сношениях с Меером Валлахом[968] по приобретению за границей и водворению в Россию оружия для революционных целей.

Сообщая об изложенном, Департамент Полиции предлагает вашему превосходительству во что бы то ни стало без ссылки на Департамент арестовать Красина, который, по донесению начальника СПб о[хранного] о[тделения], выехал ныне по партийным делам в гг. Москву и Иваново-Вознесенск, и о последующем уведомить.

Письмо директора Департамента полиции М. И.Трусевича начальникам С.– Петербургского и Московского охранных отделений, 8-9 декабря 1907 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907. Д. 434. Т. 1. Л. 108-109.

№ 7

Агентурные сведения:

Областной Комитет Закавказских социал-демократических организаций в заседании своем, состоявшемся 29 августа сего года, заслушал доклад об отношении Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии к «Эриванской экспроприации», имевшей место в городе Тифлисе 13 июня 1907 года, и вынес заключение, что центральный комитет желает затянуть это дело. В виду этого и принимая во внимание, что всякая неясность и неточность в этом вопросе может лишь пагубно отразиться на всем партийном деле, на что неоднократно указывали местные организации и их конференции, торопя областной комитет вынесение определенной резолюции по данному вопросу, – постановил: не дожидаясь решения Центрального комитета по указанному делу, самому вынести приговор над теми участниками этой экспроприации, которые состоят членами Российской социал-демократической Рабочей партии и поручить комиссии ознакомиться с следственным материалом, дабы следующему заседанию представить на усмотрение Областного комитета по этому делу.

7-го сентября Областной комитет названных организаций заслушал доклад следственной комиссии и, исполняя волю партии, выраженную на Стокгольмском и Лондонском съездах, постановил: участников Эриванской экспроприации – членов Закавказских социал-демократических организаций исключить из партии; других же, участие которых в этом деле заподозрено и которые вместе с тем не только не пожелали и не помогали партийным учреждениям раскрыть дело, но, наоборот, старались затемнить и замять его, то отказом от дачи показаний, то другими средствами, таких лиц Областной комитет постановил временно, впредь до выяснения их участия или неучастия, – устранить из партии. Кроме того, Областной комитет констатировал тот факт, что в устройстве экспроприации на Эриванской площади принимали участие, кроме членов партии из Кавказских организаций, также некоторые члены русских организаций, как, например, Петербурга, но личности последних, на основании пока имеющегося у комитета следственного материала, еще устанавливаются, почему Областной комитет и не выносит по отношению к ним никакого постановления. Обо всем этом Областной комитет известил все Закавказские социал-демократические организации и Центральный комитет выпуском отдельных листков. По полицейским условиям список лиц, исключенных и устраненных из партии, не публиковался путем печати, а разослан партийным организациям.

Из сводки агентурных сведений по г. Тифлису по партии социал-демократов за декабрь 1908 г., 20 февраля 1909 г.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 238. ОО. 1908. Д. 5. Ч. 61. Л. 24 об. – 26 об.

№ 8

Приговор

Именем Российской Федеративной Социалистической Республики Советов, Московский Революционный Трибунал в заседании своем от 16 апреля нов[ого] стил[я] 1918 года, рассмотрев жалобу народного комиссара гражданина Сталина (Джугашвили) по обвинению Юлия Осиповича Цедербаума (Л. Мартова) в оклеветании в печати доброго имени Сталина (Джугашвили) и выслушав объяснения обвиняемого Мартова о неподсудности возбужденной Сталиным жалобы Революционному Трибуналу, а также реплики по этому поводу сторон, ПРИЗНАЛ: что во 1-х, Революционному Трибуналу подсудны только те преступления, совершаемые путем использования печати, которые имеют целью осуществления одной из преступных задач, указанных в инструкции Революционному Трибуналу в параграфе первом, во 2-х, сообщение Мартова в газете «Вперед» №51 о том, что Сталин в свое время был исключен из партийной организации за прикосновенность к экспроприациям, хотя бы и клеветническое, не является преступлением, предусмотренным] инструкцией Революционному Трибуналу. И ввиду изложенных выше оснований ПОСТАНОВИЛ: жалобу гражданина Сталина по обвинению Л. Мартова в клевете в печати оставить без дальнейшего рассмотрения, как неподсудную Московскому Революционному Трибуналу.

В то же время Московский Революционный Трибунал, ознакомившись с содержанием оглашенной на Суде части статьи Л.Мартова в газете «Вперед» №51 под заглавием «Еще об артиллерийской подготовке», усмотр[ел]:

во 1-х, что в словах: «Чтобы Закавказская Республика не бесчестила себя, опускаясь до уровня какого-нибудь правительства Ленина-Троцкого или Вильгельма-Гинденбурга» заключается оскорбительный со стороны Мартова для власти Рабоче-Крестьянского Правительства выпад, подрывающий доверие к ней среди широких народных масс.

Во 2) что в словах: «Кавказские виселицы и расстрелы понадобились «Правде» для артиллерийской подготовки предстоящего похода большевистского правительства на Кавказ в целях его присоединения и в целях выполнения обязательства, которое взял на себя Ленин: отдать Батум, Карс и Ардаган Турции» СОДЕРЖИТСЯ СООБЩЕНИЕ, способное в широких трудовых массах поднять смуту и беспокойство в том, что РабочеКрестьянская власть готова бросить трудящиеся массы России против таковых же на Кавказе.

Ввиду изложенного выше мнения Суда, Московский Революционный Трибунал ОПРЕДЕЛИЛ: затребовать в настоящем же Судебном заседании у гражданина Л.Мартова объяснение по поводу помещенных им в газете «Вперед» выражений.

Председатель Москов[ского] Револ[юционного] Трибун[ала] (подпись)

Члены-заседатели (подписи)

Московский Революционный Трибунал, выслушав объяснения гражданина Л.Мартова по поводу слов, помещенных им в газете «Вперед» №51, чтобы Закавказская Республика не бесчестила себя, опускаясь до уровня какого-либо правительства Ленина-Троцкого или Вильгельма-Гинденбурга, ПРИЗНАЛ: в этих словах наличность оскорбления для власти РабочеКрестьянского Правительства; в словах той же статьи Л. Мартова «Кавказские виселицы и расстрелы понадобились «Правде» для артиллерийской подготовки настоящего похода большевистского правительства на Кавказ в целях его присоединения и в целях выполнения обязательства, которое взял на себя Ленин: отдать Батум, Карс и Ардаган Турции» Трибунал ПРИЗНАЛ наличность сообщения, способного вызвать в широких трудовых массах смуту и беспокойство в том, что Рабоче-Крестьянская власть готова бросить рабочие массы Центральной России против таковых же на Кавказе.

Все эти сообщения Московский Трибунал признал способными подорвать доверие к Рабоче-Крестьянскому Правительству среди народа. Объяснения гражданина Мартова Трибунал признал неосновательными, а самого его виновным в совершении преступления посредством печати против народной власти.

Ввиду изложенного Московский Революционный Трибунал ПОСТАНОВИЛ: выразить на первый раз гражданину Л. Мартову (Цедербауму) за легкомысленное для общественного деятеля недобросовестное в отношении народа преступное пользование печатью, общественное порицание, обязав все газеты, выходящие в Москве, опубликовать настоящий приговор.

Председатель Московского] Революционного] Трибун[ала] (подпись) Члены (подписи) С подлинным верно Секретарь (подпись)

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 3. Л. 62-63 об. (подлинник, рукопись).

ГА РФ. Ф.Р-1235. Оп. 93. Д. 200. Л. 13-13 об. (заверенная копия, машинопись, с печатью Московского Революционного трибунала).

№ 9

Сталин:

В Народный комиссариат юстиции Кассационная жалоба

16 апреля сего года состоялся приговор Московского Рев. Трибунала, коим дело по моей жалобе на Л. Мартова (Цедербаума) признано неподсудным Революционному Трибуналу. Такой приговор, нарушающий декрет о суде от 24 ноября, я считаю неправильным, ввиду того прошу Народный] Ком[иссариа]т Юстиции представить в Всер[оссийский] ЦИК мою жалобу с заключением Нар[одного] К[омиссариа]та Юстиции об отмене приговора Московского Революционного Трибунала от 16 апреля.

17 апр[еля]

Народный комиссар по делам национальностей И. Сталин [Пометы: «Поступ. 17/IV-18. П. Ст[учка]», «№ 2600 1918 г.»]

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 155. Л. 1 (автограф).

ГА РФ. Ф.Р-1235. Оп. 93. Д. 200. Л. 12 (фотокопия).

№ 10

Народный Комиссариат юстиции

Апреля 18 дня 1918 г.

№ 2600 Москва

Во Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Коллегия Народного Комиссариата Юстиции, рассмотрев в заседании от 18 апреля 1918 года жалобу тов. Сталина (Джугашвили) на приговор Московского Революционного Трибунала от 16 апреля сего года, коим дело по обвинению Юлия Осиповича Цедербаума (Л. Мартова) признано неподсудным Революционному Трибуналу и принимая во внимание:

1) что декретом о суде от 24 ноября 1917 г. на революционные трибуналы возложено «принятие мер ограждения революции в борьбе против контрреволюционных сил»;

2) что инструкция, изданная народным комиссаром юстиции 21 декабря 1917 года, не дает исчерпывающего перечня дел, подсудных Революционному Трибуналу;

3) что по принципу Советской власти вся полнота верховной власти в Российской Советской Федеративной Социалистической Республике принадлежит ВЦИК Советов рабочих, солдатских, красноармейских и крестьянских депутатов постольку, поскольку ВЦИК не передал этой власти тому или иному учреждению;

4) что приговоры революционных трибуналов декретом о суде не объявлены окончательными и неподлежащими обжалованию, а другой инстанции для подачи жалоб не установлено, почему ВЦИК вправе принять на себя рассмотрение жалоб на приговоры революционных трибуналов (см. инструкцию народного комиссара юстиции от 21 декабря 1917 г.);

5) что дело заключается в обвинении Ю. О.Цедербаума (Л. Мартова) в оклеветании в печати тов. Сталина (Джугашвили), занимающего в качестве народного комиссара положение в Крестьянско-Рабочем Правительстве;

6) что клевета на него в газете «Вперед» является не нанесением ему личного оскорбления, но борьбою против него, как представителя Советской власти, почему дело должно быть признано подсудным Революционному Трибуналу;

7) что, наконец, по основному правилу нового судоустройства Революционный Трибунал может прекратить то или иное дело только в том случае, если он вовсе не усмотрит в нем состава выдвинутого в жалобе обвинения, в противном же случае он сам должен передать дело в то учреждение, которому дело, по его мнению, подсудно, —

постановила:

предложить ВЦИК Советов рабоч[их] и солд[атских], красноармейских] и крестьянск[их] депутатов в удовлетворение жалобы тов. Сталина отменить приговор Московского Революционного Трибунала от 16 сего апреля и передать дело для нового рассмотрения в тот же Трибунал в другом составе.

Народный комиссар юстиции П. Стучка

Члены коллегии: [3 подписи]

ГА РФ. Ф.Р-1235. Оп. 93. Д. 200. Л. 14-15 (подлинник).

№ 11

Н. Н. Суханов:

Наше верховное Советское учреждение довольно часто и довольно много занимается вопросом о судах и о правах. Может показаться на первый взгляд, что это свидетельствует об особом уважении, которое питает это учреждение к вопросам права и суда. На самом деле это свидетельствует, что ВЦИК не имеет никакого влияния на политику и что политика идет своим путем, который совершенно не касается ВЦИК и не затрагивает его деятельности. В самом деле, все мы прекрасно знаем, что, несмотря на многочисленные декреты о суде, все основные моменты судебной деятельности проходят мимо тех учреждений, которые ведают судом, совершенно независимо от этих учреждений. У нас есть трибунал печати, но разве дела печати разбираются в этих учреждениях! Разве мы не знаем, что имеются учреждения, которые один из большевиков назвал всероссийской держимордой, и разве не комиссия Дзержинского ведает этими делами! […] Вы знаете, как организовываются все суды. Вы помните, сколько шума вызвал процесс Сталина[969] и Мартова, и как настаивал Сталин, чтобы для него был особый суд, чтобы его судили в какой-то особенной инстанции. Честь его до сих пор не защищена; он к суду, созданному нами, не прибегает, и дело это осталось неподвижным.

Из выступления Н.Н. Суханова по вопросам о ревтрибуналах на 19 заседании ВЦИК, 2 июня 1918 г.

ГА РФ. Ф.Р-1235. Оп.19. Д. 22. Л. 23 (типографские гранки стенограммы).

№ 12

А. А. Васадзе:

Сталин задал совершенно неожиданный вопрос: «Не трудно ли работать в Тбилиси?»

Я отвечал откровенно, хотя и слегка патетически: «Я счастлив, что работаю в Тбилиси». При этом не лукавил. Ведь работа в столице Грузии дала мне возможность вместе с театром Руставели выйти на всесоюзную арену искусств […] Однако о трудностях, о сложностях взаимоотношений с некоторыми мэтрами сцены я умолчал. По этой очевидной причине мой ответ прозвучал не совсем убедительно, за что я был незамедлительно «разоблачен».

–Ты же не красное яйцо, чтобы не испытывать трудностей работы в Тбилиси. […]

Сталин был серьезен.

– Выслушай одну историю из моей жизни. Я тоже имел счастье работать в Тбилиси. В жарких дискуссиях много раз выводил меньшевиков на чистую воду, клал их на обе лопатки. Но, представь, меня не захотели слушать, и кто? Местные рабочие! Тогда меня перебросили вести работу в Баку. Хотя, казалось бы, что мне делать в Баку?

– Как это – перебросили? – бесхитростно спросил я.

– А вот так. Я ведь не только меньшевиков атаковал. Я обличал мелкобуржуазные наклонности среди самих рабочих. Значительная часть тбилисских рабочих имела в окрестностях города, в близлежащих селах небольшие земельные наделы. В свободное время они их обрабатывали, собирали урожай, который продавали на городском рынке. Эта часть рабочих жила относительно неплохо и их совершенно не беспокоили судьбы тех, кто не владел землей. Свой революционный пыл они проявляли тогда, когда опасность угрожала их собственности или когда, продавая излишки сельхозпродуктов, они становились жертвами оптовых мошенников. Мышление такой категории рабочих было раздвоенным. Они были ненадежными при забастовках. Их называли «огородниками», а они в свою очередь безземельных звали «убогими».

– Словом, сытый голодного не разумел, – подытожил Сталин. – В Тбилиси не было настоящей пролетарской солидарности. Поэтому, когда я стал призывать к единомыслию, равной самоотдаче делу революции, многим это не понравилось. Вот меня и перебросили в Баку. Тбилисская интеллигенция была еще более пестрой. В ней каждый пытался подчинить общие интересы своей личной корысти. И эти недостатки до сих пор окончательно не изжиты.

Васадзе А.А. Правда о Сталине глазами актера // Человек из стали Иосиф Джугашвили /сост., перевод, коммент. и прим. В.Гогия. М., 2015. С. 257-259.

ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНСТИТУТА ГАЙДАРА

Институт экономической политики имени Егора Тимуровича Гайдара – крупнейший российский научно-исследовательский и учебно-методический центр. Институт экономической политики был учрежден Академией народного хозяйства в 1990 году. С 1992 по 2009 год был известен как Институт экономики переходного периода, бессменным руководителем которого был Е. Т. Гайдар.

В 2010 году по инициативе коллектива в соответствии с Указом Президента РФ от 14 мая 2010 г. № 601 институт вернулся к исходному наименованию, и ему было присвоено имя Е. Т. Гайдара.

Издательство Института Гайдара основано в 2010 году. Задачей издательства является публикация отечественных и зарубежных исследований в области экономических, социальных и гуманитарных наук, трудов классиков и современников.

.

Примечания

1

«Вся операция была подготовлена с ведома и одобрения С.Шаумяна. В тот же день Камо явился на квартиру Шаумяна и сообщил ему об этом» (Акопян Г. С. Степан Шаумян. Жизнь и деятельность / под общ. ред. Л. С. Шаумяна. М.: Политиздат, 1973. С. 65).

2

В дальнейшем даются ссылки на главы книги, в которых упомянутые обстоятельства рассмотрены подробно.

3

На эти обстоятельства обратил внимание автор одной из недавних книг о молодом Сталине А. В. Островский. См.: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? СПб., 2002. С. 10-12.

4

Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879-1929 // Такер Р. Сталин. История и личность. М., 2006. С. 225-244.

5

Я глубоко признательна директору ГА РФ Л. А. Роговой, д. и. н. З. И. Перегудовой и ныне покойным д. и. н. А. П. Ненарокову и д. и. н. И. С. Розенталю за беседы и обсуждение этих сюжетов.

6

Троцкий Л. Д. Портреты революционеров / ред.-сост. Ю. Г. Фельштинский, предисл. и примеч. М. Куна. М., 1991. С. 87-89, 61-64.

7

Мнение издателей англоязычной версии книги Троцкого см. в: Троцкий Л. Д. Сталин. Т 1. М., 1990. С. 2. Того же мнения придерживается ряд исследователей, считающих, что решение о ликвидации Троцкого было принято Сталиным именно из-за работы над сталинской биографией. См.: Козлов В. А., Ненароков А.П. Лев Троцкий о Сталинизме и «российском термидоре». Некоторые исторические параллели // Троцкий Л. Сталин. Т. 1. М., 1990. С. III, XII.

8

Гио А. Жизнь подпольника. Л., 1925.

9

Комплекс текстов, написанных в ходе полемики вокруг этой проблемы в 1990-е гг. и опубликованных в различных периодических изданиях, собран в сборнике: Был ли Сталин агентом охранки? Сборник статей, материалов, документов / ред.-сост. Ю. Фельштинский. М., 1999. С. 19-20.

10

Перегудова З. И. Политический сыск России (1880-1917). М., 2013. С. 211-289. См. также статьи этого автора в вышеупомянутом сборнике «Был ли Сталин агентом охранки?».

11

Там же. С. 277-282; Хлевнюк О. В. История «тайной истории» // Свободная мысль. 1996. № 3.

12

См. также: Розенталь И. С. Исторический источник и «виртуальная реальность» // Россия XXI. № 9-10. 1998. С. 82-110.

13

Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 252-253. О потерях документов Департамента полиции после революции 1917 г. см.: Там же. С. 235-239.

14

Сталин И.В. Сочинения. М., 1946-1951. Т. 13. С. 108.

15

Нельзя не заметить, что вслед за возвращением во времена хрущевской оттепели авантюрных сюжетов в историко-революционную литературу к концу 1950-х гг. власти столкнулись с появлением в СССР антисоветски настроенных кружков молодежи, студентов и школьников, пытавшихся создавать подпольные организации по образцу РСДРП и апеллировавших к чистоте ленинских принципов. Они так и именовали себя: «Новые ленинцы», «Новая РСДРП». См.: Крамола: Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе, 1953-1982 гг. Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР/под ред. В. А. Козлова и С.В.Мироненко; отв. сост. О.В.Эдельман при участии Э.Ю.Завадской. М., 2005. С. 317-374.

16

Сталин И. В. Сочинения. Т.13. С. 84-102. Впервые статья появилась в журнале «Пролетарская революция» № 6 за 1931 год.

17

Там же. С. 84.

18

Там же. С. 96.

19

Сталин И. В. Сочинения. Т.18. Тверь, 2006. С.186-188. Письмо опубликовано со ссылкой на личный архив Е. Н. Городецкого.

20

Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. М., 2010. С. 185-208.

21

Цит. по: Там же. С. 187-188.

22

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 11. Д. 1290. Л. 1.

23

Там же. Л. 10-15.

24

Там же. Л. 9.

25

Там же. Л. 16.

26

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Примеры такого рода можно найти в книге Я. Плампера.

27

Цит. по: Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. С. 61.

28

Цит. по: Там же. С. 186-188. В первом случае цитата из ответа драматургу А. Афиногенову (1933), во втором – отзыв на сценарий фильма «Великий гражданин» (1937).

29

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М., 1996. С. 15-16; Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. С. 193-194.

30

Цит. по: Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. С. 206.

31

Капанадзе П. Воспоминания о детских и юношеских годах вождя. Литературная запись для детей Анны Кравченко (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 669).

32

Подробнее см.: Эдельман О. Битый/небитый вождь. Сталин, книжка Маркса и бакинская тюрьма в сталиниане // Неприкосновенный запас. 2017. № 2 (112). С. 171-186.

33

Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография /Институт Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП (б). М., 1939. Книга многократно переиздавалась, в 1947 г. вышло второе, исправленное издание, снова под грифом ИМЭЛ (составители Г. Ф. Александров, М. Р. Галактионов, В. С. Кружков и др.). Известна правка, внесенная в текст при подготовке этого издания самим Сталиным (см.: Известия ЦК КПСС . 1990. № 9).

34

Конечно же, этот доклад, при подготовке которого была проделана довольно серьезная архивная исследовательская работа, готовил и писал не сам Берия.

35

Батумская демонстрация 1902 г. Партиздат ЦК ВКП (б), 1937.

36

Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. 2-е изд. М., 1937. Первое издание этой книги незадолго до этого увидело свет в Закавказье и отсутствует в московских библиотеках.

37

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы /сост. Вл. Каминский, Ив. Верещагин // Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 22-101.

38

В настоящее время архив ИМЭЛ – это Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), а бывший ЦГАОР НКВД СССР преобразован в Государственный архив РФ (ГА РФ).

39

Бор-Раменский Е. Иранская революция 1905-1911 гг. и большевики Закавказья // Красный архив. 1941. № 2 (105). С. 37-38.

40

Некоторые даты подпольной партийной работы Г. К. Орджоникидзе. 19031912 гг. // Красный архив. 1936. № 5 (78). С. 15-22.

41

Москалев М.А. И. В. Сталин в сибирской ссылке. Красноярск, 1942; Он же. Русское Бюро ЦК большевистской партии. 1912 – март 1917. М., 1947. Книга того же автора «Большевистские организации Закавказья периода первой русской революции и в годы столыпинской реакции» (М., 1940) в значительно большей мере следует общим шаблонам изложения.

42

Революция 1905-1907 гг. в Грузии: сборник документов /сост. С. Маклакелидзе, А. Иовидзе; под ред. Ш. В. Цагарейшвили. Тбилиси, 1956.

43

Орджоникидзе З. Г. Путь большевика. Страницы из воспоминаний о Серго Орджоникидзе. М., 1939. С. 35. В действительности Орджоникидзе приезжал в Вологду, чтобы сообщить Иосифу Джугашвили о его избрании в ЦК, но уехали из Вологды они по отдельности (см. гл. 20).

44

Правда. 1965. 9 мая. № 129. С. 2.

45

Суни Р. Г. Осмысляя Сталина //Ab Imperio. 2009. № 1. С. 51-81.

46

Розенталь И. С. Исторический источник и «виртуальная реальность». С. 82-110;

Хлевнюк О. В. История «тайной истории». С.119; Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 277-282. См. также: Был ли Сталин агентом охранки? Сборник статей, материалов, документов.

47

Suny R.G. A Jorneyman for the Revolution: Stalin and the Labour Movement in Baku, June 1907 – May 1908// Soviet Studies. 1972. Vol. 23. No. 3. P. 373-394.

48

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия: политический портрет Сталина. Т.1, 2. М., 1989.

49

О найденной метрике, содержащей подлинную дату рождения Сталина (Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 132-134); серия материалов, опубликованных в журнале «Источник» М.Леушиным: письма к Сталину от знакомых из Туруханска (2001. № 2. С. 50-55), из речи Сталина о положении семьи его родителей (там же), докладная записка главы КГБ СССР И. Серова Н. Хрущеву о проверке сведений из «письма Еремина», опубликованного в Life (2002. №4. С.73-76); многократно цитированные в разных местах письма Сталина к Р. Малиновскому; опубликованное Б. Додоновым письмо тифлисского меньшевика Н. Хомерики об интригах И.Джугашвили (Отечественные архивы. 1995. №4. С. 77-80) и т.д. В годы перестройки некоторые материалы из сталинской биографии публиковались также в газетах.

50

Материалы доступны на созданном Росархивом портале «Документы советской истории»: http://sovdoc.rusarchives.ru/#showebookunit&id=94819.

51

Вайскопф М. Писатель Сталин. М., 2002.

52

Несколько статей были опубликованы автором за время работы над данной книгой: Эдельман О. «У мне был 16—17 лет когда я видел тав.Сталина». Ложные воспоминания о вожде //Неприкосновенный запас. 2012. №5(85). С.137-148; Эдельман О. Пуговица и свет в туннеле: фольклор и приемы советской пропаганды // Мифологические модели и ритуальное поведение в советском и постсоветском пространстве: сборник статей / сост. А. Архипова. М.: РГГУ, 2013. С. 326-334; Эдельман О. Сосо в Батуме, 1902 // Неприкосновенный запас. 2013. № 4 (90). С. 229-244; Эдельман О. Семинарист Джугашвили (1894-1899) //Русский сборник: исследования по истории России. Т. XIV. М., 2013. С. 170-193; Эдельман О. К вопросу о переезде Иосифа Джугашвили в Батум (1901-1902) //Русский сборник: исследования по истории России. Т. XVI. М., 2013. С. 195-204; Эдельман О. Не заметивший войну: безмятежная жизнь Кобы в Туруханске // Неприкосновенный запас. 2014. № 4 (96). С. 97-114; Эдельман О. Начало революционной деятельности И. Джугашвили. Тифлис, 1899-1901// Русский сборник: исследования по истории России. Т. XVIII. М.: Издатель Модест Колеров, 2016. С. 334-360; Эдельман О. Битый/небитый вождь. Сталин, книжка Маркса и бакинская тюрьма в сталиниане; Эдельман О. В. Когда и почему Иосиф Джугашвили стал Иосифом Сталиным //Русский сборник: Исследования по истории России. Т. XXIII. М., 2018. С. 418-427.

53

Баберовский Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. М.: РОССПЭН, 2010.

54

Suny R. G. Beyond Psychohistory: The Young Stalin in Georgia //Slavic Review. 1991. Vol. 50. Ng. 1. P. 48-58.

55

Van Ree E. Reluctant Terrorists? Transcaukasian Social-Democracy? 1901-1909 //Europe-Asia Studies. 2008. Vol. 60. No. 1. P. 127-154.

56

Rieber A. J. Stalin, Man of the Borderlands //American Historical Review. 2001. Vol. 106. No. 5. P. 1651-1691.

57

Van Ree E. The Stalinist Self: The Case of loseb Jughashvili (1898-1907)// Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2010. Vol. 11. No. 2. P. 257-282.

58

Van Ree E. The Political Thought of Joseph Stalin: A Study in Twentieth-Century Revolutionary Patriotism. L./N.Y.: Routledge Curzon, 2002.

59

PlamperJ. Georgian Koba or Soviet “Father of Peoples”? The Stalin Cult and Ethnicity // Balazs A., et al. (eds.). The Leader Cult in Communist Dictatorships: Stalin and The Eastern Bloc. Basingstoke, 2004. P. 123-140; русское издание: Плампер Я. Грузин Коба или «отец народов»? Культ Сталина через призму этничности //Неприкосновенный запас. 2011. № 4 (78). С. 263-280.

60

Service R. Stalin: A biography. L., 2004.

61

Kotkin S. Stalin: Volume 1. Paradoxes of Power. N.Y., 2014.

62

Montefiore S. S. Young Stalin. L.: Weidenfeld&Nicolson, 2007. Русский перевод: Монтефиоре С. С. Молодой Сталин. М., 2014.

63

Эдельман О. Сталин, Коба и Сосо. Молодой Сталин в исторических источниках. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2016.

64

В советское время этот архив назывался Центральным государственным архивом Октябрьской революции СССР (ЦГАОР СССР), номер фонда не менялся.

65

Подробнее о потерях документов Департамента полиции после революции 1917 г., сохранившихся и исчезнувших фондах см.: Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 235-239, 252-253. См. также: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 56-59. Наиболее авторитетными следует считать сведения, сообщаемые З. И. Перегудовой, много лет заведовавшей тем самым архивным хранилищем, где находятся фонды Департамента полиции.

66

Любопытно, что летом 2010 г. при подготовке юбилейной выставки ГА РФ «Хранить в Государственном архиве…», где решено было сделать стенд об упомянутом выше фальшивом «письме Еремина», выяснилось, что ни в одной из крупнейших российских библиотек нет того экземпляра журнала Life, в котором оно было опубликовано, хотя другие номера этого журнала имеются. Здесь как раз несомненно наличествует изъятие.

67

Подробно о методах осуществления перлюстрации см.: Перегудова З. И. Политический сыск России. С. 290-303, особенно с. 293-297.

68

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 918, 919, 920, 921, 922, 923, 1100, 1131-1136.

69

Так в Сибири назывались мелкие населенные пункты.

70

Существуют воспоминания А.С.Енукидзе о революционной работе и подпольных типографиях большевиков, о Сталине там немного. См.: Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. М., 1925; ЕнукидзеА. История организации и работы нелегальных типографий РСДРП на Кавказе за время от 1900 до 1906 г.// Техника большевистского подполья: сборник статей и воспоминаний. Вып. 2. М.; Л., б. г. С. 5-61 (под текстом статьи стоит дата: февраль 1923 г.). В 1935 г. эти воспоминания стали объектом официальной критики; Авеля Енукидзе, «разоблаченного как заклятого врага народа», заставили каяться в том, что он «цинично и нагло извратил известные исторические факты, приписывая себе мнимые заслуги в создании первой нелегальной Бакинской типографии» (Берия Л. П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. М., 1952. С. 44).

71

Из рассказа Маркарова Амбакума, старого рабочего, Баку; поступил в ИМЭЛ в 1950 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 225-228).

72

Капанадзе П. «Я должен увидеть Ленина» //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. М., 1937. С. 24-26; Елисабедашвили Г. И. Годы в училище // Там же. С. 22-23.

73

Капанадзе П. Воспоминания о детских и юношеских годах вождя. Литературная запись для детей Анны Кравченко (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 669). По-видимому, эта книга не была опубликована, хотя на титульном листе хранящейся в архиве машинописной рукописи стоят выходные данные: «Детгиз, М.-Л., 1948».

74

Например, ее много и охотно цитирует С. С. Монтефиоре, подтверждая рассказами Капанадзе свою концепцию личности Кобы. См.: Монтефиоре С. С. Молодой Сталин. М., 2014.

75

Подробнее см.: Эдельман О. «У мне был 16-17 лет когда я видел тав. Сталина». Ложные воспоминания о вожде. С.137-148; Эдельман О. В. Ложные воспоминания о Сталине: правдивость, политика, фольклор, литработа: тезисы доклада // Международная конференция «Маргиналии-2012: границы культуры и текста» Касимов (Рязанская обл. России), 24-26 августа 2012: тезисы докладов. М., 2012. С. 74-75; Рассказ Г. Н. Гомона я также обсуждала в эфире радио «Свобода»: http:// www.svobodanews.ru/content/transcript/1837937.html.

76

Тер-Петросян С. (Камо). Сталин, мой товарищ и наставник. М.: Яуза-пресс, 2017.

77

Бибинейшвили Б. Камо. М., 1934.

78

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 652, 659, 668; Ф. 668. Оп. 1. Д. 5.

79

Визуальную составляющую сталинского культа и эволюцию его образа с течением времени анализировал Ян Плампер; см.: Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве; Плампер Я. Грузин Коба или «отец народов»? Культ Сталина сквозь призму этничности (английский вариант статьи: Plamper J. Georgian Koba or Soviet «Father of Peoples»? The Stalin Cult and Ethnicity).

80

Жордания Н. Моя жизнь. Стэнфорд, 1968.

81

IremaschwiliJ. Stalin und die Tragodie Georgiens. Berlin, Verfasser, 1932. Сравнительно недавно (2006) появилось издание на грузинском языке, затем русский перевод с грузинского, вышедший без указания издательства (Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. М., 2008). Перевод (переводчик Р. Конджария) небезупречен с точки зрения русского языка, нигде не оговорено, чем является переводимый грузинский текст: оригинальным авторским текстом Иремашвили, затем переведенным на немецкий, или же переводом с немецкого издания. В последнем случае русский вариант окажется двойным переводом (немецкий – грузинский – русский).

82

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1 / под ред. Ю. Фельштинского. С. 23.

83

Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 43.

84

Подробнее см.: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 81.

85

Мотив мистериального брака царицы с богом, от которого рождается наделенный божественной сущностью сын, прослеживается во многих культурах Древнего Востока и Греции. Самый известный пример – Геракл, рожденный царицей Алкменой от самого Зевса, принявшего облик ее мужа царя Амфитриона. Сходный сюжет можно наблюдать в средневековых легендах о короле Артуре, рожденном, впрочем, не от божества, а от наделенного магическими чертами отца-короля: король Утер Пендрагон влюбился в замужнюю даму Игрейну и при помощи колдовства Мерлина пришел к ней в обличье ее мужа.

86

Китаев И., Мошков Л., Чернев А. Когда родился И. В. Сталин // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 132-134.

87

РГАСПИ. Ф.558. Оп.4. Д.5. В деле находится фотокопия, подлинник, очевидно, остался в грузинских архивах. Документ опубликован в виде иллюстрации в упомянутой выше статье И. Китаева, Л. Мошкова и А.Чернева, а затем в книге А. В. Островского (фото 7).

88

Китаев И., Мошков Л., Чернев А. Когда родился И. В. Сталин. С. 133-134.

89

Там же. С. 134.

90

Китаев И., Мошков Л., Чернев А. Когда родился И. В. Сталин. С. 134.

91

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 6. Ч. 313. Л. 45; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 92.

92

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 6. Ч. 313. Л. 15 об.; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 260. Д. 11. Л. 110, 119 об. Вероятно, для циркуляра были взяты данные не из иркутской ведомости, а из предшествовавших тифлисских донесений со сведениями об арестованном Джугашвили.

93

Протокол допроса И. Джугашвили (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 25-26 об.).

94

Там же. Д. 628. Л. 7-8 об.

95

Сведения о состоящем под гласным надзором полиции в г. Сольвычегодске (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 632. Л. 4-5).

96

Там же. Л. 6.

97

Там же. Д. 635. Л. 42-43.

98

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 124. Л. 4-4 об.; ГА РФ. Ф.102. Оп. 207. Д7. 1910. Д.737. Л. 4 а-4 б.

99

Там же. Д. 166. Л. 3; ГА РФ. Ф. 102. Оп. 208. Д7. 1911. Д. 2093. Л. 3 (фотокопия).

100

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4356.

101

Там же. Д. 4353.

102

В этот промежуток времени Сталин квартировал в доме Кузаковой.

103

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647. Л. 217. Записал Калиничев по неграмотности Кузаковой, Сольвычегодск, 1936 г.

104

Там же. Д. 168. Л. 8.

105

Джугашвили Е. Мой сын – Иосиф Сталин. М., 2013. Записки были изданы первоначально по-грузински с предисловием авторитетного ученого Р.-Г.Суни. Русский перевод осуществлен с грузинского издания, однако русское издание далеко от научных стандартов.

106

Воспоминания П.С.Гогличидзе (Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы //Молодая гвардия. 1939. № 12. С. 28).

107

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 172-173, фотокопия опубликована: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 197, фото 16.

108

Там же. С. 89-96, 100-101.

109

Фотокопия повестки Туруханского почтового отделения о посылке из Гори (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4339. Л. 1).

110

Иосиф Сталин в объятиях семьи. Из личного архива / сост. Ю. Г. Мурин. М., 1993. С. 6-19.

111

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 94.

112

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 314.

113

Протокол допроса И.Джугашвили 21 марта 1908 г., Баку (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1.

Д.5050. Л.1-2 об.); Протокол допроса И.Джугашвили 1 апреля 1908 г., Баку (Там же. Оп. 4. Д. 627. 25-26 об.); Сведение о состоящем под гласным надзором полиции в г. Сольвычегодске, 27 февраля 1909 г. (Там же. Оп. 4. Д. 628. Л. 7-8 об.); Протокол допроса И. В. Джугашвили в Бакинском ГЖУ, 26 марта 1910 г. (Там же. Д. 635. Л. 42-43).

114

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М., 1990. С. 121.

115

Дочь Сталина Светлана вспоминала его рассказы о том, как мать колотила его, когда он был маленьким, колотила она и пьяницу-мужа (Там же).

116

Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 15.

117

Троцкий Л. Д. Сталин. С. 21.

118

Сводку высказываний, указывающих на не грузинское, а на осетинское происхождение Сталина, см.: Вайскопф М. Писатель Сталин. С. 181.

119

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 82-84, 87.

120

Я глубоко признательна профессору ГУ ВШЭ, доктору философских наук Р. З. Хестанову за эти сведения, высказанные в частной беседе и переписке.

121

Выражаю глубокую признательность доценту кафедры философии Юго-Осетинского государственного университета, старшему научному сотруднику отдела новой и новейшей истории ЮОНИИ, кандидату философских наук К.Г.Дзугаеву за обсуждение этой темы в частной переписке.

122

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 213, 229, 235.

123

Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 9-11.

124

Капанадзе П. Воспоминания о детских и юношеских годах вождя. Литературная запись для детей Анны Кравченко (РГАСПИ. Ф.558. Оп.4. Д.669). Подробнее см.: Эдельман О. Сталин, Коба и Сосо. Молодой Сталин в исторических источниках. С. 29, 88-90.

125

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы. С. 31, 32, 33.

126

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. С. 29.

127

При посмертном осмотре тела И.В.Сталина медицинская комиссия констатировала: «Окружность левой верхней конечности на середине плеча 24 сантиметра, а на середине предплечья 20 сантиметров. Окружность правого плеча на этом же уровне 28,5 сантиметра, а окружность правого предплечья 21 сантиметр. Кожа тыльной поверхности правой кисти со слегка розоватым оттенком, а на левой кисти с желтоватым оттенком» (Акт патолого-анатомического исследования тела И. В. Сталина, 6 марта 1953 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1486. Л. 165). Скупые и противоречивые данные об обстоятельствах получения травмы (ребенок ушибся, катаясь на санках; повредил руку во время борьбы; попал под фаэтон) обнаружил в грузинских архивах А. В. Островский (см.: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 95).

128

Три фотографии, на которых оба они указаны публикаторами, см.: Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 108-109.

129

Ср. письмо Н. С. Аллилуевой к свекрови Е. Г. Джугашвили от 21 октября 1922 г., где она говорит о полуторагодовалом сыне Василии, что он «курить еще не курит, но наверное его Иосиф скоро научит, т. к. он его всегда угощает своей папироской» (Иосиф Сталин в объятиях семьи. С. 7).

130

Речь идет о приготовительном классе горийского училища.

131

Стихотворное произведение грузинского народного творчества, иногда стихотворная импровизация. Отличается определенным силлабическим строем, введенным Ш. Руставели в эпический жанр.

132

Тодрия Софья Павловна, жена большевика Сильвестра Тодрии, которого Сталин хорошо знал по подпольной работе в Закавказье.

133

С. П. Крюкова была прислугой в Вологде в доме, где ссыльный Сталин снимал комнату в 1911 г.

134

Давид Сулиашвили знал Сталина по Гори, в 1901 г. бросил Тифлисскую семинарию, вступил в революционный кружок, как он утверждал в воспоминаниях, под влиянием Сталина. В 1903 г. уехал в Лейпциг, был там в большевистской группе с М.Давиташвили, А.Сванидзе. После 9 января 1905 г. они вернулись в Грузию для участия в революционном движении. В 1917 г. возвратился из эмиграции вместе с Лениным в пломбированном вагоне.

135

На печатном бланке, текст бланка дан курсивом.

136

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы. С. 36-37, 41_42 (воспоминания П.С.Гогличидзе, Г.И.Елисабедашвили). Мемуаристы сталинской эпохи осторожно называли хор не церковным, а «хором духовного училища».

137

А.И.Микоян, который учился в Тифлисской армянской семинарии десятью годами позже, в своих воспоминаниях рассказал о юношеском круге чтения. Он утверждал, что, овладев в достаточной мере русским языком, принялся читать сначала популярные брошюры по естествознанию, затем «с захватывающим интересом прочитал книги К. А. Тимирязева „Жизнь растения“ и Ч. Дарвина „Происхождение видов“, „Происхождение человека и половой отбор“. Они произвели настоящий поворот в моем представлении о возникновении и развитии жизни на земле. Эти книги положили начало моему сознательному атеизму». (Микоян А. И. Дорогой борьбы. Книга первая. М.: Политиздат, 1971. С. 30).

138

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 105.

139

Подробнее см.: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 109-110.

140

Там же. С. 108-109.

141

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы. С.62. Воспоминания Ф. Махарадзе; Рейфилд Д. Грузия. Перекресток империй. История длиной в три тысячи лет. М., 2017. С. 391.

142

Цхакая М. Из прошлого. Воспоминания старого марксиста-подпольщика о праздновании первого мая в бывшей царской России. Апрель 1938 г. (РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 119. Л. 95-98).

143

Рейфилд Д. Грузия. Перекресток империй. С. 388-389. Об этом же с радикальной тенденциозностью поведал большевистский мемуарист. См.: Барон (Бибинейшвили). За четверть века: Революционная борьба в Грузии /предисл. П. Н. Лепешинского. М.-Л.: Молодая гвардия, 1931. С. 20-21.

144

Беседа И. В. Сталина с немецким писателем Эмилем Людвигом 13 декабря 1931 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т• 13. С. 113.

145

Берия С.Л. Мой отец Берия: В коридорах сталинской власти. М., 2002. С. 177.

146

Судьбу о. Димитрия (Абашидзе) проследил в своей книге И.А.Курляндский (см.: Курляндский И. А. Сталин, власть, религия. М., 2011. С. 30-34). О.Димитрий в 1902 г. был рукоположен в сан епископа, участвовал в работе Поместного собора, в гражданскую войну находился при деникинской армии, в 1920—30-х гг. полуподпольно окормлял паству в Киеве и считался духовным главой киевской группы катакомбной церкви, репрессиям подвергался неоднократно, но до поры не слишком суровым.

147

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 17, 18.

148

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 12. Л. 1-9.

149

Мнение И. А. Курляндского, будто уже в этих шалостях проявились свойственные ему черты садизма, представляются безосновательным преувеличением (см.: Курляндский И. А. Сталин, власть, религия. С. 14).

150

Van Ree E. The Stalinist Self: The Case of loseb Jughashvili (1898-1907). P. 264-265.

151

Об успеваемости И.В.Джугашвили по сравнению с соучениками см.: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 124-126.

152

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 29. Л. 1-11.

153

Там же. Д. 26. Л. 1.

154

Церетели И. Г. Впечатления детства / сост., комментарий и послесловие А. П. Ненарокова. М., 2006. С. 63-65, 77-78; Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 115-123.

155

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 37. Л. 1-11.

156

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы. С.68—70 (из воспоминаний Г.Глурджидзе, Г.Паркадзе). И.Иремашвили назвал только двух авторов – Ш. Руставели и А. Казбеги (Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 20—21). Надо заметить, что никто из мемуаристов, кроме него, не увязывал происхождение псевдонима Иосифа Джугашвили – Коба – с романом А. Казбеги.

157

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы. С. 70.

158

Акопян Г. С. Степан Шаумян. Жизнь и деятельность. С. 6-7.

159

Церетели И. Г. Впечатления детства. С. 77.

160

Там же. С. 68-69.

161

Церетели И. Г. Впечатления детства. С. 81.

162

Микоян А. И. Дорогой борьбы. Кн. 1. С. 30-34.

163

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. Stanford, 1968. С. 40.

164

Цулукидзе А. Сочинения /пер. с грузин., под ред. П. Шария. Тбилиси, 1945. С. 333.

165

Там же. С. 125.

166

Капанадзе П. «Я должен увидеть Ленина» //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 25-26.

167

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 126. Воспоминания С. Девдориани обнаружены А. В. Островским в собрании ГФ ИМЛ.

168

Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы. С. 74; Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С.129; Ладо Кецховели. 1876-1903: сборник материалов /предисл. Л.П.Берии. М., 1941. С. 6-7; Гегешидзе З. Ладо Кецховели. М., 1959. С. 13.

169

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 128.

170

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 50. Л. 2.

171

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 48. Л. 1-8.

172

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 53. Л. 11-14.

173

Там же. Д. 58.

174

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 23.

175

Там же. Д. 63.

176

Там же.

177

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 63.

178

«Краткая биография» Сталина указывает август 1898 г., это повторено в биохронике (Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 416). В докладе Л. Берии «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» назван только год, без уточнения месяца (С. 17).

179

В принципе об этом факте известно давно. Решение Правления со ссылкой на «Духовный вестник Грузинского экзархата» (где решение тогда же было опубликовано) фигурировало в подборке документов о молодости вождя в журнале «Молодая гвардия» к его 60-летию (Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы. С. 86) и даже было вынесено там в заголовок раздела. Но тогда оно трактовалось как лицемерное прикрытие акта преследования за социалистические убеждения.

180

Среди исследователей первым к такому заключению пришел Р.Сервис в своей книге о Сталине.

181

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 152. Автор цитирует документ: ГФ ИМЛ. Ф. 8. Оп. 2. Ч. 1. Д. 32. Л. 258-259. Предположение автора, что скрывался Сосо не только от матери, но и от возможного ареста, представляется натяжкой, основанной на чрезмерном доверии к рассказу Г. Елисабедашвили.

182

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 121.

183

Списки этих книг известны (см. док. 28, 29), однако указанная там суммарная стоимость не совпадает с цифрой, опубликованной А.В.Островским. См.: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 154—155. Документ, на который он ссылается: РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 65; ГИАГ. Ф. 440. Оп. 2. Д. 82.

184

Павел Бляхин (1886—1961) – автор повести «Красные дьяволята» и сценария фильма «Неуловимые мстители», в 1904-1905 гг. участник большевистского бакинского подполья, которое описал в автобиографическом романе-трилогии «Дни мятежные».

185

Так в тексте.

186

Г.Паркадзе учился с И.Джугашвили и М.Давиташвили в горийском училище и в семинарии.

187

Здесь и далее тексты стихотворений И. Джугашвили даны в переводах на русский язык, хранящихся в указанном архивном деле. Имена переводчика (переводчиков?) и даты, когда были сделаны переводы, в деле не указаны.

188

Это стихотворение в другом переводе (и также без указания имени переводчика) опубликовано в: Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. М., 1989. Кн. 1. Ч. 1. С. 34.

189

Грузинское название горы Казбек (примечание в документе).

190

В журнале Общего педагогического собрания Правления Тифлисской духовной семинарии есть запись за 12 и 15 сентября 1895 г. о рассмотрении прошений учащихся о выделении стипендии. В списке подавших прошения о принятии на казенное содержание значится И. Джугашвили, но в списке получивших стипендию его нет, как нет и никаких пояснений о причинах отказа (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 23).

191

Цифры в скобках означают класс и отделение, И.Джугашвили на тот момент состоял в 1 отделении 2 класса.

192

Многоточия в архивной копии документа.

193

Струнный музыкальный инструмент (примечание в документе).

194

Здесь цифра означает число указанного выше месяца.

195

Здесь и далее купюры в архивной копии документа.

196

Имеется в виду книга: Летурно Ш. Литературное развитие различных племен и народов. СПб.: Павленков, 1895.

197

Даты, приведенные Енукидзе, не точны (см. гл. 2).

198

Иеромонах Дмитрий Абашидзе.

199

Очевидно, Михаил Давиташвили.

200

На листе пометки с указанием стоимости каждого учебника: 2 р. + 60 к. + 1 р. 25 к. + 1 р. + 1 р. 45 + 1 р. + 1 р. + 2 р. 50 к.

201

«Средняя история. Курс старшего возраста» Д. И. Иловайского.

202

Возможно, имеется в виду: Игнатович В. С. Систематический курс французской грамматики, основанный на истории языка: для средних и высших классов средних учебных заведений всех категорий /сост. В. С. Игнатович. СПб., 1880.

203

Не раз переиздававшийся с начала 1870-х гг. учебник С. Е. Рождественского «Отечественная история» для средних учебных заведений.

204

Выдающийся математик А.Ю.Давыдов был автором учебников по геометрии: «Элементарная геометрия в объеме гимназического курса», «Геометрия для уездных училищ», «Собрание геометрических задач».

205

Один из выпусков учебного пособия: Греческая хрестоматия: Избранные места из греческих классиков с биографиями писателей и примечаниями грамматическими и реальными / сост. С. Ф. Орловский, В. Н. Фаминский. В 2 т. (т. 1 в 5 выпусках, т. 2 в 2 выпусках), 1886-1893.

206

Вероятно: Орлов М. А. Курс истории русской литературы, 1878. Часть вторая «Пушкинский период. Первая половина: Крылов, Грибоедов и Пушкин».

207

Преподаватель Киевской духовной семинарии протоиерей М.А.Поторжинский был автором «Свято-отеческой хрестоматии с биографическими сведениями о Св.Отцах-проповедниках вселенской церкви и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них», «Истории русской церковной проповеди в биографиях и образцах пастырей-проповедников с 1/2 IX по XIX вв.», «Русской гомилетической хрестоматии с краткими биографиями русских пастырей-проповедников и характеристиками их проповедничества (XVII-XIX вв.)». Все они служили учебными пособиями и неоднократно переиздавались в 1870-1890-х гг.

208

Вероятно, книга популяризатора естественнонаучных знаний Гильома-Луи Фигье «Светила науки от древности до наших дней. Великие ученые древности» (Figuier Guillaume Louis «Vie des savants illustres depuis I’antiquite jusqu’au XIX siecle», русский перевод выпущен в 1869 г.)

209

Книга английского физика Джона Тиндаля (John Tyndall) «Теплота, рассматриваемая как род движения» (2-е издание русского перевода вышло в 1888 г.).

210

Джугашвили, помимо этого, был помещен в списке учеников, имеющих две двойки: по Св. писанию и догматическому богословию.

211

Джером Дэвис, профессор Йельского университета, сторонник сближения с СССР, находился с визитом в Москве. Интервью Дэвиса со Сталиным было опубликовано в газете «Нью-Йорк Америкен» 3 октября 1926 г. в изложении, сделанном Дэвисом. Здесь приведено краткое изложение беседы, сделанное переводчиком Тивелем (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 726. Л. 97-105).

212

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 153.

213

В отечественной историографии до сих пор нет серьезного и объективного анализа взглядов ни месамедасистов, ни наследовавших им грузинских меньшевиков. Более или менее внятно они были охарактеризованы в докладе Берии «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» (М., 1952. С. 10-17), за неимением лучшего к нему мы и отсылаем читателя.

214

Рабочее движение в России. 1895 – февраль 1917 г. Хроника. Вып. II: 1896 год. СПб., 1993. С. 150-151.

215

Рабочее движение в России. Вып. IV: 1898 год. СПб., 1997. С. 161. Бастовали в Тифлисе и раньше, но не столь масштабно. 24 июня – 9 июля 1897 г. прошла стачка работниц (около 70 человек) табачной фабрики Энфианджианца (Там же. Вып. III: 1897 год. СПб., 1995. С. 87), в июле-августе 1898 г. бастовали рабочие табачной фабрики Базарджианца (Там же. Вып. IV: 1898 год. СПб., 1997. С. 134). Волнения двух с половиной сотен рабочих, занятых на строительстве железной дороги, имели место в апреле 1896 г. в Борчалинском уезде, в августе – в Горийском уезде, в октябре 1897 г. – в Карской обл. (Там же. Вып. II: 1896 год. С. 45, 88; Вып. III: 1897 год. С. 123).

216

Сталин И.В. Ответ на приветствия рабочих главных железнодорожных мастерских в Тифлисе 8 июня 1926 г. //Сочинения. Т. 8. С. 174; Гаглоев Г.П. Любимый учитель //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 110.

217

Берия Л.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С.23-24.

218

Аллилуев С. Встречи с товарищем Сталиным // Пролетарская революция. 1937. № 8. С. 154. С. Я. Аллилуев в этой журнальной статье сообщил, что впервые встретился с Джугашвили в начале 1904 г., а в изданной позднее книге воспоминаний стал утверждать, будто бы был с ним знаком еще в Тифлисе в 1900—1901 гг. Подробнее см. в гл. 8, а также: Эдельман О. Сталин, Коба и Сосо. Молодой Сталин в исторических источниках. С. 99—102.

219

Сталин И.В. Ответ на приветствия рабочих главных железнодорожных мастерских в Тифлисе 8 июня 1926 г. // Сочинения. Т. 8. С. 173; Гаглоев Г. П. Любимый учитель // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 110.

220

В связи с этим следует обратить внимание на дискуссию о национальной и социальной самоидентификации молодого Джугашвили и о том, на какой социальный статус он претендовал: интеллигента или пролетария. См.: Himmer R. First Impressions Matter: Stalin’s Brief Initial Encounter with Lenin, Tammerfors 1905 //Revolutionary Russia. 2001. Vol. 14. No. 2. P. 73-84; Himmer R. On the Origin and Significance of the Name ‘Stalin’ //Russian Review. 1986. Vol. 45. No. 3. P. 269-286; Rieber A.J. Stalin, Man of the Borderlands //American Historical Review. 2001. Vol. 106. No. 5. P. 1653, 1669-1670; RieberA.J. Stalin as Georgian: The Formative Years //Stalin: A New History / ed. Sarah Davies and James Harris. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 18-44; Van Ree E. The Stalinist Self: The Case of loseb Jughashvili (1898-1907) // Kri-tika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2010. Vol. 11. No. 2. P. 257-282.

221

Иосиф Виссарионович Сталин (Краткая биография)// Большевик. 1939. № 23-24.

222

См. также: Шаумян Л. С. Камо. М., 1959. С. 9-10.

223

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5094, 4902, 5101, 4906, 5100, 5102, 4903, 4904, 4905, 5103.

224

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 158-160. Впрочем, даже из самого текста Островского вопреки авторскому выводу вытекает, что речь могла идти не об аресте, а о простом вызове в полицейский участок по далекому от политики поводу – из-за налоговых недоимок, числившихся за Виссарионом Джугашвили.

225

Запретив публикацию одной из мемуарных статей Елисабедашвили, Сталин в резолюции написал, что «автор безбожно наврал» (Плампер Я. Алхимия власти. Культ Сталина в изобразительном искусстве. С. 61).

226

Берия Л.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 23-24.

227

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 24-28.

228

Забастовка кондукторов и кучеров тифлисской конки состоялась 1 января (см.: Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VI: 1900 год. М., 1999. С. 48).

229

Рабочее движение в России. Вып. V: 1899 год. М., 1998. С. 56, 62, 131.

230

О роли социал-демократического кружка в организации стачек 1900 г. см.: Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VI: 1900 год. С. 237-239.

231

Там же. С. 101, 112, 114.

232

Дело Департамента полиции о Тифлисском кружке РСДРП и образованном им тайном Центральном Комитете, 1902 (ГА РФ. Ф.102. Оп.199. Д7. 1902 г. Д.175. Л. 55-57 об.).

233

Ладо Кецховели. 1876-1903: сборник материалов. С. 8 (вводная статья Л. П. Берии); ГегешидзеЗ. Ладо Кецховели. М., 1959. С. 17.

234

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 55-57 об.

235

Там же. Л. 56.

236

Там же. Л. 56 об. – 57.

237

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Хлодовского, 30 ноября 1902 г. (ГА РФ. Ф. 124. Оп. 10. 1901 г. Д. 124. Л. 125 об.)

238

См. заметку о нем за подписью «Гил.»: Каторга и ссылка. 1929. № 3 (52). С. 109-114.

239

Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VI: 1900 год. С.114, 121, 124-125, 127, 130-131, 136, 146.

240

Там же. С. 121-122, 237-238.

241

Там же. С. 133-136.

242

ГА РФ. 102. Оп. 197. Д7. 1900. Д. 487. Т. 1. Л. 360-363 (Дело о забастовке в Тифлисских железнодорожных мастерских).

243

ГА РФ. Ф. 124. Оп. 10. Д. 124.

244

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 166.

245

Там же. С. 167-168.

246

Там же. С. 165.

247

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 71. Л. 1.

248

Из рапорта и.д. Тифлисского губернатора полковника Свечина главноначальствующему гражданской частью на Кавказе, 26 апреля 1901 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 616. Л. 9-11 об.).

249

Из донесения начальника Тифлисского розыскного отделения ротмистра В. Н. Лаврова директору Департамента полиции, 30 ноября 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ДО. 1902. Д. 825. Ч. 16. Л. 34-36 об.).

250

Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 21-25.

251

ГегешидзеЗ. Ладо Кецховели. С. 22.

252

Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 6-25.

253

Самедов В. Ю. Распространение марксизма-ленинизма в Азербайджане. Ч. 1. Баку, 1962. С. 448, 451-471.

254

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М.: Вагриус, 2006. С. 171-172.

255

Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VI: 1900 год. С. 293-296, 299, 301.

256

Аллилуев С.Я. Пройденный путь. М., 1956. С. 72-73.

257

Ладо Кецховели тайком печатал листовки и брошюры, будучи служащим типографии Хеладзе (см.: Гегешидзе З. Ладо Кецховели. С. 17).

258

Соколов В. Н. Транспортно-техническое бюро ЦК (б) // Техника большевистского подполья: сборник статей и воспоминаний. Вып. 1. М.-Л., б. г. С. 49.

259

Камо. Воспоминания, статьи, очерки, документы о Камо (Симоне Тер-Петросяне). Ереван, 1982. С. 116.

260

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 78 об. Донесение опубликовано: Барон (Бибинейшвили). За четверть века: Революционная борьба в Грузии. С. 37-39.

261

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «В». Л. 181.

262

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 92 об. – 93а об.; Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 173-174.

263

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 67.

264

Берия Л.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 29—30. В этом месте автор доклада об истории большевистских организаций в Закавказье приводит архивную ссылку на Грузинский филиал ИМЭЛ, не поясняя, на чьи именно воспоминания ссылается. При очевидной фальсификации в докладе Берии присутствовало также и весьма ловкое использование вполне достоверных сведений, поэтому вовсе сбрасывать его со счетов не следует.

265

Эти маевки были устроены заводской администрацией.

266

Сологашвили Цкалоба Соломонович, рабочий тифлисского депо.

267

К. Баджиашвили еще мальчиком устроился на табачную фабрику Базарджианца, где проработал непрерывно с 1885 по 1923 г.

268

В 1898 г. рабочий табачной фабрики Базарджианца Литанишвили, по его рассказу, был уволен после ссоры с хозяином. Рабочие этой фабрики бастовали в июле-августе 1898 г. (Рабочее движение в России. Вып. IV: 1898 год. СПб., 1997. С. 134).

269

Забастовка на табачной фабрике Базарджианца имела место 25-31 июля 1900 г. (Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VI: 1900 год. С. 130-131).

270

По-видимому, мемуарист перепутал годы. В декабре 1900 г. забастовок на фабрике Базарджианца не зафиксировано.

271

Майсурадзе Г.З. – в 1947 г. машинист тбилисского депо.

272

Фамилия Давидова (Давиташвили) в копии документа приписана карандашом. Видимо, делавший копию не был уверен, что это имя следует упоминать.

273

Вано Кецховели, младший брат Ладо Кецховели, осенью 1899 г. был исключен из Тифлисской духовной семинарии.

274

Так в тексте.

275

Купюры в архивной копии. Далее, очевидно, следовали имена других лаборантов.

276

То есть Михаил Давиташвили. Последняя фраза вписана в машинописную копию от руки.

277

Рабочий тифлисских железнодорожных мастерских.

278

В числе привлеченных к обвинению за участие в демонстрации были Аракел Окуашвили, Семен Тер-Семенов, Лаврентий Джохадзе, Сардион Шенгелия, В. В. Ольшанский, А. А. Егиазаров, Мелитон Цулукидзе (ГА РФ. Ф. 124. Оп. 10. Д. 401. 1901 г. Л. 24-25).

279

Вероятно, имеется в виду всеобщая забастовка в мастерских 26 июля – 18 августа 1900 г., поддержанная рабочими ряда других предприятий Тифлиса (Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VI: 1900 год. С. 121-122, 237-238).

280

Рассказчик бросил учебу в семинарии в 1901 г.

281

В деле имеются прошения арестованных за события на Солдатском базаре и их родственников: все утверждают, что шли мимо для покупки продуктов и арестованы совершенно без всякой вины. Имеются также список пострадавших городовых (главным образом ушибы) и список привлеченных обвиняемыми, И. Джугашвили в нем не значится.

282

Первая нелегальная газета грузинских социал-демократов «Брдзола» («Борьба») печаталась в подпольной типографии в Баку. Всего вышло четыре номера газеты: № 1 – в сентябре 1901 г., № 2-3 – в ноябре-декабре 1901 г., № 4 – в декабре 1902 г.

283

Так в тексте.

284

По рассказу С. Ф. Медведевой, жены Камо (С. А. Тер-Петросяна), он в 1898 г. был исключен из горийской школы за плохое поведение и переехал к тетке в Тифлис, где собирался готовиться к поступлению в юнкерское училище.

285

По-видимому, имеется в виду газета «Брдзола», название которой обычно переводится как «Борьба».

286

В тексте ошибочно – 1902 г.

287

Дело Шенгелия было выделено из дела о Тифлисском кружке РСДРП, так как он находился в розыске, задержан 23 декабря 1902 г.

288

А.В.Островский относит создание школы к середине 1890-х гг. (Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С.176). Однако сведения о деятельности школы зафиксированы лишь в 1900 г. См.: Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VI: 1900 год. С. 204 (составители хроники опирались на данные полицейских и других архивов).

289

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 176-177.

290

БерияЛ.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 29.

291

Под иным углом зрения разбирает эти обстоятельства Э.ван Ри. Исследователя интересует в первую очередь самоидентификация И. Джугашвили, он продолжает возникшую в зарубежной литературе дискуссию о том, отождествлял ли Джугашвили себя с интеллигенцией или же в большей мере с рабочими. Э.ван Ри, вполне на наш взгляд обоснованно, указывает, что в те годы, как и позднее, в статьях и высказываниях Джугашвили устойчиво присутствует представление о мессианской, просветительской роли интеллигенции, которая должна нести свет знаний рабочим; в этом ключе и имеет смысл рассматривать поставленную проблему. См.: Van Ree E. The Stalinist Self: The Case of loseb Jughashvili (1898-1907). P. 263-270.

292

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 67.

293

Степанов В.Н., Тарновский К., Вигель К. и др. Ленинская «Искра». История создания и распространения, 1900-1902. М.; Лейпциг, 1984. С. 114-116.

294

Там же. С. 95.

295

Гегешидзе З. Ладо Кецховели. С. 24-25.

296

Степанов В. Н., Тарновский К., Вигель К. и др. Ленинская «Искра»: история создания и распространения, 1900-1902. С. 96-97, 103-104; Рабочее движение в России, 1895 – февраль 1917 г. Хроника. Вып. VIII: 1902 год. М., 2002. Ч. II. С. 745.

297

Налбандян Е.А. В.И.Ленин и бакинская организация РСДРП (1901-1904). Баку, 1963. С. 30.

298

Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 27-29.

299

Эбаноидзе Л. Александр Цулукидзе. Тбилиси, 1950. С. 55.

300

Примечательно, что впоследствии Авеля Енукидзе, «разоблаченного как заклятого врага народа», заставили каяться в том, что он «в своей авторизованной биографии и брошюре „Наши подпольные типографии на Кавказе" во вражеских целях сознательно проводил фальсификацию истории большевистских организаций Закавказья, цинично и нагло извратил известные исторические факты, приписывая себе мнимые заслуги в создании первой нелегальной Бакинской типографии». В январе 1935 г. Енукидзе «ввиду реальной опасности разоблачения его фальсификации и извращений исторических фактов был вынужден признать эти „ошибки"», опубликовав соответствующую статью в «Правде» (Берия Л. П.

К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 44).

301

Эти сведения, по-видимому, нигде в литературе не зафиксированы, во всяком случае, не удалось найти никаких упоминаний. Старшие коллеги, не одно десятилетие посвятившие историко-партийным штудиям, припоминают некие неясные слухи, но не могут указать источник. Остается предполагать, что источником служили происходившие в оттепельные годы кулуарные беседы с вернувшимися из лагерей старыми большевиками, воспоминания которых тогда активно собирались. Я глубоко признательна д. и. н. А. П. Ненарокову и д. и. н. И. С. Розенталю за обсуждение этого вопроса.

302

Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VIII: 1902 год. С. 285-286.

303

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 178-179. По любезному сообщению доктора Р. Г. Суни, в современной Грузии этот архив был упразднен и физически, быть может, еще сохраняется благодаря инициативе приобретшего его частного лица.

304

Там же.

305

Там же. С. 180.

306

Там же. С. 181-182.

307

Они не попались при подготовке данной работы. Батумских листовок нет в перечне листовок, тщательно выявлявшихся группой составителей издания: Рабочее движение в России. Хроника. Вып.ѴІІІ: 1902 год. Первая зафиксированная там батумская листовка датирована 1 июня 1902 г. (С. 546-547).

308

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 41-42, 73_76.

309

Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VII: 1901 год. СПб., 2000. С. 205-206;

Вып. VIII: 1902 год. С. 62. Следует отметить некоторое противоречие. В выпуске хроники за 1901 г. говорится, что требования рабочих удовлетворены не были, в справке о том же событии в хронике за 1902 г. – что требования удовлетворены, при этом составители ссылаются на один и тот же архивный документ. Противоречие, по-видимому, кажущееся. При описании забастовки, начавшейся в последний день 1901 г. и продолжившейся в первых числах января следующего года, составители отметили, таким образом, сначала отказ, затем согласие заводской администрации. Как раз в те дни сменился директор завода, на смену Ваншейду пришел Ф. Ф. Гьюн, более склонный идти на уступки бастующим. Однако признанные зачинщиками стачки Д. Чарквиани и М.Тавартквиладзе были высланы.

310

А.В.Островский, опираясь на воспоминания рабочего Мкуриани, приводит неточную хронологию событий. По словам Мкуриани, получается, что пожар возник 3 января, через несколько дней после того, как Джугашвили устроился работать на склад (Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 180). Между тем хроника рабочего движения, составленная на основании не только мемуаров деятелей революционного движения, но и источников официального характера, фиксирует начало забастовки 31 декабря, пожар же датирует 7 декабря (см. предыдущую сноску).

311

Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VIII: 1902 год. С. 68.

312

Там же. С. 72-73.

313

Между тем сведений о пожаре на Путиловском заводе найти не удалось, подробная история завода не сообщает о таком эпизоде и связанных с ним требованиях рабочих (см.: Мительман М. И., Глебов Б. Д., Ульянский А. Г. История Путиловского завода. 1801-1917. М., 1961), нет сведений о пожаре и забастовке и в хронике рабочего движения.

314

Сталин И. В. Сочинения. Т.1. С. 26-27. Оригинал был написан на грузинском языке.

315

Инжерабян О. Огненные сталинские слова // Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 58-60.

316

Инжерабян О. Огненные сталинские слова //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 58-60.; см. также: Инджоробян О. Огненные сталинские слова // Батумская демонстрация 1902 года. Партиздат ЦК ВКП (б), 1937. С. 126-127.

317

Елисабедашвили Г. К 35-летию батумской организации ленинско-искровского направления //Батумская демонстрация 1902 года. Партиздат ЦК ВКП (б), 1937. С.120.

318

Возможно, сходство было бы еще более отчетливым, если бы прокламация «Да благословит вас Господь за справедливую смерть!» была нам известна в более совершенном переводе, нежели тот, что был сделан в Тифлисском ГЖУ. К сожалению, мы не в состоянии проверить адекватность перевода.

319

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 28.

320

Батумские события упоминались в листовках, выпущенных в апреле 1902 г. в Москве, Саратове, Чите, Тамбове, Красноярске и, разумеется, в Тифлисе (Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VIII: 1902 год. С. 487, 490, 497, 511, 513, 527).

321

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 23 (из воспоминаний Н. Вачиадзе).

322

Сталин и Хашим: некоторые эпизоды из батумского подполья 1901—1902 гг. // Батумская демонстрация 1902 года. С. 164.

323

Неясно, имел ли он какое-то отношение к батумскому меньшевику и недругу Джугашвили Исидору Рамишвили.

324

Рабочее движение в России. Хроника. Вып. VIII: 1902 год.

325

Донесение начальника Кутаисского ГЖУ генерал-майора Стопчанского в Департамент полиции, 13 апреля 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 4. Ч. 38. Л. «А». Л. 31-31 об.).

326

Г.Уратадзе встретил в Гурии рабочих-гурийцев, высланных на родину после батумской стачки.

327

Явная ошибка, речь может идти о конце 1901 или начале 1902 г.

328

Речь идет об аресте членов Тифлисского комитета на заседании 15 февраля 1902 г. в доме З. Чодришвили.

329

Несомненно, фамилией Магрелидзе назван именно Иосиф Джугашвили, другого Иосифа (Сосо), связанного с З. Чодришвили и с Тифлисским комитетом, на тот момент в Батуме не было.

330

Телеграмма подписана кутаисским военным губернатором генерал-майором А. А. Смагиным, хотя отправителем ее значится начальник кутаисского ГЖУ А. М. Стопчанский.

331

Пострадавшие по национальности: 26 грузин, 4 армянина и 1 поляк (примечание в документе).

332

Речь идет о записке, которую И.Джугашвили пытался передать из тюрьмы, см. гл. 6.

333

Донесение начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Дебиля в Департамент полиции, 18 марта 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5 Ч. 52. Л. «А». Л. 4-4 об.).

334

Донесение начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Дебиля в Департамент полиции, 19 февраля 1902 г. (ГА РФ. Ф.102. Оп.199. Д7. 1902 г. Д.175. Л.27-28); Записка товарища прокурора Судебной палаты Е.Хлодовского о Тифлисском кружке РСДРП, 24 июня 1902 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 5-6).

335

Донесение начальника Тифлисского розыскного отделения ротмистра В.Н.Лаврова директору Департамента полиции, 9 октября 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5 Ч. 52. Л. «А». Л. 85-86).

336

Донесение начальника Тифлисского РО В.Н.Лаврова в Департамент полиции, 13 сентября 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 230. ОО. 1902. Д. 825. Ч. 16. Л. 5). На полях донесения начальник департамента поставил знак вопроса и надписал: «Не понимаю. Надо спр[осить] ротм. Лаврова, когда будет здесь, 19/IX».

337

Донесение начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Дебиля в Департамент полиции, 19 февраля 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 27-29).

338

Донесение начальника Тифлисского ГЖУ генерал-майора Дебиля в Департамент полиции, 19 февраля 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 27-29).

339

Перегудова З. И. Политический сыск России (1880-1917). С. 414-419.

340

Донесение чиновника для поручений Московского Охранного отделения штабс-ротмистра Спиридовича заведывающему Особым отделением Департамента полиции Л. А. Ратаеву, 23 мая 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898 г. Д. 5. Ч. 52. Л.«Б». Л.32-37). О поездке Спиридовича см. также: Перегудова З. И. Политический сыск России (1880-1917). С. 212-213.

341

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 8.

342

Генерал Дебиль в августе 1902 г. по завершении дела утверждал, что оно целиком должно быть поставлено в заслугу ротмистру Засыпкину, а «перепиской по Охране, произведенной в течении трех месяцев прикомандированным временно к Управлению подполковником Кравченко, не было установлено наличности кружка» (Там же. Л. 143). Но в таком случае и законных оснований для возбуждения дознания не было. По-видимому, Дебиль высказался так резко в запале интриг внутри управления и не заметил, как поставил под сомнение законность собственных действий.

343

Уведомление о взобуждении дознания о Тифлисском кружке РСДРП, 22 мая 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 10).

344

Там же. Л. 84.

345

«Задержка Тифлисским губернским жандармским управлением следственных действий по отдельному требованию ротмистра Джакели с 9 апреля по 8 мая вынудила ротмистра Джакели ходатайствовать о продлении срока ареста Канделаки и Джугашвили» (Из донесения начальника Кутаисского ГЖУ в Департамент полиции от 28 мая 1902 г., ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 87-88).

346

По этому делу обвинялись 30 человек: Нестор Церцвадзе, Влас Мгеладзе, Валериан Биланов, Иван Сулханов, Иустин Вадачкория, Павел Абрамашвили, Роман Альшевский, Василий Урушадзе, Николай Флегентов, Георгий Майсурадзе, Иван Егоров, Константин Нестеров, Матвей Нестеров, Федор Менжицкий, Григорий Абазов, Владимир Родзевич-Белевич, Эраст Чантладзе, Георгий (он же Алексей) Шарадзе, Акоп Нерсесянц, Иван Петров, Георгий Хатиев, Николай Простосердов, Станислав Сарновский, Терентий Лордкипанидзе, Максим Церцхладзе, Владимир Иванов, Макарий Гогуадзе, Константин Салуквадзе, Георгий Вардаянц, Павел Галустов (Донесение генерал-майора Дебиля в Департамент полиции с изложением итогов дознания от 6 мая 1902 г., ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 55-62,143-144).

347

Из донесения начальника Тифлисского розыскного отделения ротмистра В. Н. Лаврова директору Департамента полиции, 9 октября 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «А». Л. 85-86).

348

Из донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерала Дебиля в Департамент полиции, 22 июля 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 103-103 об.).

349

Донесение прокурора Тифлисской судебной палаты во Временную канцелярию Министерства Юстиции, 12 июля 1902 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 12-13).

350

Донесения начальника Тифлисского ГЖУ генерала Дебиля в Департамент полиции, 9 и 22 августа 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 137-138 об.).

351

Донесение заместителя начальника Тифлисского ГЖУ подполковника Тарновского в Департамент полиции (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 34).

352

Копия с рапорта заведывающего Тифлисским Метехским тюремным замком от 5 апреля 1902 г., копия подписана начальником Тифлисского ГЖУ генерал-майором Дебилем (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 39).

353

Рапорт караульного начальника Метехского замка подпоручика 15-го гренадерского Тифлисского полка Я.Джирквелова дежурному по караулам, 12 апреля 1902 г. Копия, сделанная в Тифлисском ГЖУ для направления в Департамент полиции при рапорте генерал-майора Дебиля от 26 апреля 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 42).

354

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 125.

355

Там же. Л. 125 об.

356

Там же. Л. 126-126 об.

357

Там же. Л. 127.

358

«Против Ладо Кецховели организуется подлейший полицейский заговор», часовому поручено его убить (см. вводную статью Л. П. Берии к сборнику: Ладо Кецховели. 1876-1903: сборник материалов. М., 1941).

359

См., например: Ладо Кецховели. 1876-1903: сборник материалов; ГегешидзеЗ. Ладо Кецховели.

360

Например, очень похожи жалобы Скоробогатько и Цабадзе, Арабелидзе и Мачарадзе.

361

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 90.

362

Там же. Л. 108-108 об.

363

Там же. Л. 86 об.

364

Отпуск отношения Департамента полиции генералу Дебилю от 7 мая 1902 г. (Там же. Л. 40).

365

Донесение генерал-майора Дебиля в Департамент полиции об окончании дознания, 28 августа 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 140); Уведомление об окончании дознания («Литер Г») по делу о Тифлисском комитете РСДРП, 29 августа 1902 г. (Там же. Л. 11).

366

Уведомление об окончании дознания («Литер Г») по делу о Тифлисском комитете РСДРП, 29 августа 1902 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 12-15, 94).

367

Донесение начальника Тифлисского ГЖУ в Департамент полиции, 31 августа 1902 г. (Там же. Л. 143-144).

368

Гажа – разновидность штукатурки.

369

Приписка на обороте листа сообщает, что тифлисский комендант 30 мая обратился к начальнику ГЖУ генералу Дебилю с просьбой привлечь виновного в оскорблении часового к законной ответственности.

370

Так в тексте, имеется в виду «тюремном».

371

Прошение написано довольно аккуратным ученическим почерком. Особенности орфографии автора сохранены.

372

Прошение написано аккуратным ученическим почерком, довольно грамотно.

373

Далее в прошении содержатся пространные жалобы С. Джугели на состояние его здоровья и непригодность для него тюремных условий.

374

Прошение написано аккуратным ученическим почерком, довольно грамотно.

375

Прошение написано корявым детским почерком.

376

Так в тексте.

377

Прошение написано корявым детским почерком.

378

Так в тексте.

379

Мамаладзе был арестован за выстрелы в городовых во время первомайской демонстрации 1901 г. на Солдатском базаре в Тифлисе.

380

Вызванных Дергилевым разводящего и унтер-офицера.

381

Здесь в квадратных скобках приводится сокращенное изложение текста документа.

382

Далее замечается, что в показаниях Дергилева встречаются некоторые преувеличения, например будто арестанты били стекла, так что они летели в Куру, что неправдоподобно.

383

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 109 об. – 110. См. также: Там же. Л. 97 об.

384

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 51.

385

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 54.

386

Там же. Л. 45-46.

387

Там же. Л. 87-88.

388

Из заключения товарища прокурора Тифлисской судебной палаты Е.Хлодовского по делу о Тифлисском кружке РСДРП, 12 октября 1902 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 115 об.).

389

Преступная пропаганда среди рабочих и распространение среди них преступных воззваний. По Кутаисской губернии (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 59. Л. «А». Л. 173).

390

Донесение Стопчанского в Департамент полиции от 26 июля (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 106-106 об.).

391

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 191.

392

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 156-157.

393

Там же. Л. 154.

394

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 198.

395

Рабочее движение в России, 1895 – февраль 1917 г. Хроника. Вып.IX: 1903 год.

Ч. IV. С. 1155; Ч. II. С. 667, 670; Самедов В. Ю. Распространение марксизма-ленинизма в Азербайджане. Ч. 1. С. 520.

396

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине //Новый журнал. Т. 72. Нью-Йорк, 1963.

С. 228.

397

Рабочее движение в России, 1895 – февраль 1917 г. Хроника. Вып.IX: 1903 год.

Ч. IV. С. 1155.

398

Там же. Ч. II. С. 667, 670.

399

В воспоминаниях Г. Елисабедашвили встречается имя Давида Харташвили (Хартишвили) по кличке Мохеве, появление его в Батуме мемуарист относит ко времени после ареста И. Джугашвили (см. гл. 4, док. 64). Но Елисабедашвили утверждал, что Хартишвили действовал против Джугашвили в союзе с И.Рамишвили и К.Чхеидзе, что более правдоподобно, так как в дальнейшем Хартишвили стал меньшевиком. Врач Шатилов существовал и был обыскан в Батуме 27 апреля 1903 г.

400

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 196-198.

401

Отношение министра юстиции министру внутренних дел, 7 марта 1903 г., № 1535 (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 160-161).

402

Черновые подготовительные заметки о подсудимых по делу Тифлисского кружка РСДРП (Там же. Л.167); Отношение Департамента полиции МВД министру юстиции, 28 мая 1903 г., № 3179 (Там же. Л. 184); Отношение товарища министра внутренних дел В. фон Раева министру юстиции, 28 мая 1903 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 47-47 об.).

403

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 196.

404

Там же. С. 189, 194-195, 197-198.

405

Воспоминания Сакварелидзе П. Д. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 303-307).

406

ВасадзеА.А. Правда о Сталине глазами актера // Человек из стали Иосиф Джугашвили/ сост., перевод, коммент. и прим. В. Гогия. М., 2015. С. 228-229. При всей тенденциозности и несовершенстве этого издания оно делает доступными для русского читателя насыщенные любопытными подробностями воспоминания А. Васадзе и К. Чарквиани.

407

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 160-161.

408

Там же. Л. 184.

409

Никаких достоверных сведений о свидании Сталина с отцом не имеется.

410

Вероятно, речь идет о Г. Годзиеве.

411

На л. 11—13 имеются копии вопросных пунктов, присланных ротмистром Джакели для допроса Иремашвили и Годзиева 12 мая 1902 г., на л. 14—15 – вопросные пункты для допроса Е. Джугашвили и Г. Геладзе, 18 июня 1902 г. Показаний их среди документов этого дела нет.

412

Препровождено при отношении директора канцелярии главноначальствующего гражданской частью на Кавказе во Временную канцелярию при Министерстве юстиции 27 ноября 1902 г. Резолюция: «Иметь в виду при напр[авлении] дела» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 27).

413

Препровождено при отношении директора канцелярии главноначальствующего гражданской частью на Кавказе во Временную канцелярию при Министерстве юстиции 10 декабря 1902 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л. 29).

414

Препровождено при отношении директора канцелярии главноначальствующего гражданской частью на Кавказе во Временную канцелярию при Министерстве юстиции 28 января 1903 г. Резолюция: «Доложить» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 619. Л.36). Препровождено вместе с двумя указанными выше прошениями И. Джугашвили при отношении Временной канцелярии при Министерстве юстиции в Департамент полиции 14 марта 1903 г. (Там же. Л. 177).

415

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 90. Л. 2.

416

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 200-201.

417

Там же. С. 202.

418

Там же. С. 202-203.

419

Там же. С. 202 (А. В. Островский приводит цитату из редакции записок Н. Киртадзе-Сихарулидзе, хранившихся в ГФ ИМЛ).

420

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 199. Д7. 1902 г. Д. 175. Л. 187.

421

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 4. Д. 518. Л. 1.

422

Это фрагмент из довольно пространного письма: дети писали Сталину о строительстве грядущей новой Сибири и жаловались на технические неполадки в сельской радиоточке. Сталин на письмо ответил: «Прошу извинения за поздний ответ. Очень тронут вашим приветствием. Желаю вам здоровья и успехов в учении и в общественной работе. Надеюсь, что успешно закончите учебу и станете энергичными, знающими работниками, какие необходимы для нашей страны. Я, Молотов, Ворошилов и Каганович посылаем вам небольшой подарок: радиоаппарат и патефон с пластинками. Думаю, что теперь ваша радиоточка будет приведена в порядок. Привет вам от Молотова, Ворошилова и Кагановича. Желаю вам всего хорошего. И. Сталин» (Москалев М. А. И. В. Сталин в сибирской ссылке. С. 34, 37).

423

Там же.

424

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. Л. 137 об. Письмо было написано в ответ на запрос о М. И. Кунгурове (см. ниже).

425

Там же.

426

Был ли Сталин агентом охранки? Сборник статей, материалов, документов.

427

Там же. С. 4-6.

428

Там же.

429

Там же. С. 6-7, 385-386.

430

Аршин – 0,71 метра.

431

Москалев М.А. И. В. Сталин в сибирской ссылке. С. 32-33; Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 205.

432

Аллилуев С.Я. Пройденный путь. М., 1946. С. 108-109.

433

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 207-208; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 655. л. 90, 136-145.

434

См., например, рассказ Г.Гомона, второстепенного участника революционного движения в Грузии, который сочинил абсолютно нелепую историю о том, как якобы предупредил однажды Сталина об аресте и немедленном расстреле (!) жандармами. Гомон адресовал свой рассказ лично Сталину, предлагал вспомнить описанные обстоятельства и просил себе садовый участок в Грузии (публикацию рассказа Гомона см.: Эдельман О.В. «У мне был 16-17 лет когда я видел тав. Сталина». Ложные воспоминания о вожде).

435

См., например, его ответ В.Г.Соломину: «Я еще не забыл Вас и друзей из Туруханска и, должно быть, не забуду. Посылаю Вам из моего депутатского жалованья шесть тысяч рублей» («Дорогой товарищ Петя Чижиков». Письма И. В.Сталину от друзей из Туруханска / публ. М. Леушина // Источник. 2001. № 2. С. 50-55).

436

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 77-78.

437

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. С. 138.

438

Там же. С. 139-140.

439

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 65.

440

Исследователи высказывали сомнение, что данный эпизод относился действительно ко времени пребывания Джугашвили в ссылке, однако их аргументы сводятся к тому, что времени, которое он провел там, было недостаточно для обмена письмами (см.: Костышин Д. Н. «Небольшое письмецо» из громадной фабрики лжи (к истории фальсифицированной переписки Ленина со Сталиным) // Кентавр. 1992. №5-6. С.68-79). А.В.Островский присоединился к этому мнению (Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 222). Представляется, что это недостаточное обоснование. К тому же было упущено из виду, что Джугашвили мог получить адрес Давиташвили еще до отъезда из Тифлиса или от одного из ссыльных грузинских товарищей. Впрочем, традиционная версия также ни на чем, кроме свидетельства самого Сталина, не основана.

441

Из списка выбраны сосланные в Балаганский уезд участники Тифлисской социал-демократической организации, а также те, кто жил поблизости от с. Новоудинского. Всего по Балаганскому уезду числилось 39 ссыльных, большинство из них получали пособие в 114 руб. в год, не получали пособия только 8 человек.

442

Гусинский – ссыльный, живший в г. Балаганске.

443

Партия польских социалистов, в то время в Балаганске находилась группа польских ссыльных.

444

Так в тексте, видимо, имеется в виду выход за пределы выпаса домашнего скота.

445

Порядковый номер, под которым И.Джугашвили значился в циркуляре среди других разыскиваемых.

446

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 73.

447

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 78.

448

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 212-215.

449

Берия Л.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 55;

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 421 (биографическая хроника).

450

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 215.

451

Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 20.

452

Справка директора Департамента полиции А. А. Лопухина об имевших место происшествиях за январь-февраль 1904 г., 19 февраля 1904 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 141. Л. 46).

453

В самых официозных вариантах сталинианы, таких как доклад Л. П. Берии и биохроника, приложенная к собранию сочинений Сталина, приезд в Батум опущен (см.: Берия Л.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 55; Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 121), хотя в сборниках воспоминаний и книге Е.Ярославского он упомянут. В курсе лекций по истории партии Е.Ярославского неожиданно сообщается, что, бежав из новоудинской ссылки, Сталин сначала отправился за границу, в Лейпциг, и только потом уже в Батум (Ярославский Е. История ВКП(б) (1883-1912 годы): курс лекций, прочитанных в Высшей партийной школе при ЦК ВКП (б). М., 1947. С.278; в более ранних вариантах лекций Ярославского, увидевших свет в 1933 и 1934 гг., этого эпизода нет, как нет и общего крена в сторону сталинской биографии). Можно указать на источник этой версии – протокол допроса арестованного И.В.Джугашвили в Баку 1 апреля 1908 г. Он заявил жандармскому поручику Боровкову, что, бежав из ссылки, сразу же отправился в Лейпциг, где провел около 11 месяцев или «более года» (см. гл.15, док. 58). Конечно же, это было откровенное вранье с целью избежать ответственности и не давать показаний о событиях 1905 г. Никто Джугашвили в Лейпциге не видел, никаких свидетельств, подтверждающих эту поездку, не существует.

454

По найденным А.В.Островским сведениям, И.Джугашвили из осторожности не ходил в дом матери, а жил у дяди Геладзе (Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 216).

455

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «В». Л. 210-221.

456

Барсегян Х. Степан Шаумян. М., 1960. С. 9-15.

457

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «В». Л. 210-221.

458

Van Ree E. Reluctant Terrorists? Transcaukasian Social-Democracy? 1901-1909.

459

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «В». Л. 210-221.

460

В архиве хранится перепечатанная на машинке в советское время и помещенная в коллекцию документов сталинского фонда копия документа из местного архива. Таким образом, сотрудники Центрального партархива не побоялись взять справку Сошальского в фонд. Представляется, это указывает на их убежденность в недостоверности содержащихся в ней сведений; действительно компрометирующий Сталина материал они вряд ли бы рискнули хранить обычным образом, наряду с прочими, а тем более снимать с него копию. Аналогичный текст встречаем в биографической справке о Джугашвили в донесении начальника Тифлисского ГЖУ полковника Пастрюлина от 14 марта 1911 г. (см. гл. 20, док. 7), с которого сотрудниками ЦПА ИМЛ также была сделана машинописная копия. Этот же текст содержится в донесении начальника Вологодского ГЖУ полковника Конисского от 22 октября 1911 г. (см. гл. 20, док. 105). Очевидно, все эти донесения копировали какую-то справку о Джугашвили, происходившую из Тифлисского ГЖУ и отражавшую меру информированности его агентов и сотрудников. Вполне возможно, таким образом ожили агентурные сведения, полученные в начале 1903 г. ротмистром Лавровым.

461

Авлабарская нелегальная типография Кавказского комитета РСДРП (1903-1906): сборник материалов и документов. Тбилиси, 1954.

462

Автобиография А. Енукидзе //Техника большевистского подполья: сборник статей и воспоминаний. Вып. 2. М.; Л., б. г. С. 62-64.

463

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 28-31 (копия: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 93); ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 33-46.

464

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 28-31.

465

Там же. Л. 33-46.

466

В литературе не находится указания, с какого именно времени Лев Розенфельд стал пользоваться псевдонимом Каменев, этот вопрос требует исследования.

467

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 33-46.

468

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 211. Автор ссылается на книгу: Pein R. The Rise and Fall. N.Y., 1965, но не на архивные источники.

469

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 226. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 52. Л. «В». Л. 210-221.

470

Серков А. И. Русское масонство. 1731-2000. Энциклопедический словарь. М., 2001.

С. 861 (статья об И. Г. Церетели).

471

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 5. Ч. 11. Л. «Б». Л. 33-46.

472

На самом деле меньше: он родился в 1865 г. и ему было 39 лет.

473

Аллилуев В. Ф. Аллилуевы – Сталины. Хроника одной семьи. М., 2002. С. 108.

474

В личном фонде М.Цхакая хранятся две незаконченные рукописи воспоминаний – одна без даты, другая датирована 1938 г. (РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 26, 119) – и автобиография, написанная в 1926 г., также подробная до 1902 г., далее превращающаяся в очень краткий конспективный набросок (Там же. Д.13). Кроме того, в 1945 г. Цхакая получил список из 46 вопросов о революционном прошлом от Грузинского филиала ИМЭЛ и некоего диссертанта Иванова-Потемкина, из них он ответил только на первые восемь (см. док. 14).

475

Жордания Н. Моя жизнь. С. 43, 53.

476

Меньшевики. Документы и материалы. 1903 – февраль 1917 гг. /сост. С. В. Тютюкин. М., 1996. С. 36.

477

Там же. С. 37.

478

Жордания Н. Большевизм. Издание ЦК социал-демократической партии Грузии. Берлин, [1922]. С. 3-4.

479

Там же. С. 5.

480

Там же. С. 7.

481

Там же. С. 6-7.

482

Там же. С. 13-15, 18-20.

483

Там же. С. 18.

484

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 62-73.

485

БерияЛ.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 53.

486

Там же.

487

ЭбаноидзеЛ. Александр Цулукидзе. С. 50-51.

488

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 95-96.

489

Жордания Н. Наши разногласия. Париж, 1928. С. 4.

490

Там же. С. 7-8.

491

Там же. С. 9.

492

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 96.

493

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 96.

494

А. В. Островский приложил особенные усилия к тому, чтобы установить, где находился Сталин в тот или иной момент времени; см.: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 211-225 (о его перемещениях за 1904 г.).

495

Там же. С. 219.

496

Самедов В. Ю. Распространение марксизма-ленинизма в Азербайджане. Баку, 1962.

497

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 228.

498

Третий съезд РСДРП. Апрель-май 1905 г. Протоколы. М., 1959. С. 73. Засед. 4.

499

Тютюкин С.В., Шелохаев В. В. Марксисты и русская революция. М., 1996. С. 44-45.

500

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 218. Автор ссылается на воспоминания С. И. Кавтарадзе из собрания ГФ ИМЛ.

501

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа.

502

Повинность, выплачиваемая крестьянским хозяйством на нужды церкви.

503

Старосельский В. Крестьянское движение в Кутаисской губернии // Былое. 1906. № 9. С. 234-235.

504

Выделено в оригинале.

505

Третий съезд РСДРП. С. 131. Засед. 7.

506

Составители хроники рабочего движения в России пришли к выводу, что III съезд Кавказского союза проходил между 5 и 15 мая 1904 г. (Рабочее движение в России. Хроника. Вып.Х: 1904 год. 4.III. М., 2008. С. 719), однако, судя по сообщениям на III съезде РСДРП, на упомянутом съезде Кавказского союза обсуждался вопрос об организации первомайских демонстраций; таким образом, он должен был проходить еще в апреле.

507

Третий съезд РСДРП. С. 130. Засед. 7.

508

Там же. С. 131. Засед. 7.

509

В подлиннике напечатано не «Ленина», а «Сталина», и сверху чернилами переправлено на «Ленина», не ясно, рукой ли самого Цхакая или лица, редактировавшего его ответы.

510

Автор в письме сообщает о себе, что уже несколько месяцев живет в Париже, перед этим просидел в тюрьме 15 месяцев и 3,5 года ждал приговора по делу 1900 г., затем бежал в Европу.

511

Речь идет о том же самом заседании Союзного совета в сакле на горе св. Давида, что и в предыдущем варианте рассказа Ц. Зеликсон.

512

Под фамилией Голованов жил тогда муж мемуаристки В. Бобровский.

513

Настоящее имя обладателя этой клички не установлено.

514

МК – местный комитет.

515

СК – Союзный комитет.

516

Лицо не установлено; может быть, Сережа – Сергей Кавторадзе.

517

Федор – партийная кличка В. С. Бобровского.

518

В тот момент «Искра» и ЦК партии были меньшевистскими, а большевистская печать с осени 1904 г. выходила в издательстве, организованном В.Д. Бонч-Бруевичем. «Декларация 22-х» – написанное Лениным обращение «К партии», ставившее целью большевиков борьбу за проведение III съезда.

519

Галерка – псевдоним М. С. Ольминского.

520

Рядовой – псевдоним А. А. Богданова.

521

Костров – псевдоним Н. Жордании.

522

Речь идет о статье «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?».

523

Баберовский Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. С. 43.

524

О национальном составе русско-подданных работников нефтепромыслов см.: Сеидов Вугар Н. Архивы бакинских нефтяных фирм (XIX – начало XX века). М.: Модест Колеров, 2009. С. 190-191.

525

О создателях и владельцах бакинских фирм и их удельном весе на нефтяном рынке см.: Там же. С. 99-130.

526

Баберовский Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. С. 42-46.

527

Там же. С. 47-48.

528

Подробнее об этих событиях, вписанных в контекст развития имперской политики в Закавказье, см.: Там же. С. 74-81.

529

ЕнукидзеА. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 16-18.

530

Переписка Н.Ленина и Н.К.Крупской с Кавказской организацией (с вводными статьями А. Стопани и М. Лемана)// Пролетарская революция. 1925. № 5 (40). С. 12.

531

Стопани А. Первый большевистский комитет в Баку (июнь – декабрь 1904 г.) // Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. Баку: Бакинский рабочий, 1924 (Изд. БК Аз КП). С. 51-52.

532

Невский В. Январские дни 1905 г. на Кавказе //Пролетарская революция. 1924. № 4 (27). С. 40-65.

533

Стопани А. М. Первый большевистский комитет в Баку. С. 51-52.

534

Невский В. И. Январские дни 1905 г. на Кавказе. го агентства (Гуковский и др.)

535

Стопани А. М. Первый большевистский комитет в Баку. С. 51-52.

536

Самедов В. Ю. Распространение марксизма-ленинизма в Азербайджане. Ч. 1. С. 581.

537

Невский В. Январские дни 1905 г. на Кавказе.

538

Васильев-Южин М. В огне первой революции //Пролетарская революция. 1926. № 2 (49). С. 125-126.

539

Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика (1894-1914). Ч. 1. ГИЗ, 1922. С.69-70.

540

Бляхин П. Дни мятежные. Трилогия. Повесть о днях моей юности. М.: Советский писатель, 1969.

541

Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика. С. 69.

542

Тютюкин С.В., Шелохаев В. В. Марксисты и русская революция. С. 44-45.

543

Самедов В. Ю. Распространение марксизма-ленинизма в Азербайджане. Ч. 1. С. 596_597

544

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г., выступление М. Гаджиева (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 15).

545

Ртвеладзе Г. Из нашего революционного прошлого // Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 133.

546

Соколов В. Н. Транспортно-техническое бюро ЦК (б) // Техника большевистского подполья: сборник статей и воспоминаний. Вып. 1. М.; Л., б. г. С. 55_56, 81.

547

Соколов В. Н. Транспортно-техническое бюро ЦК (б) // Техника большевистского подполья: сборник статей и воспоминаний. Вып. 1. С. 40—41.

548

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 41).

549

Текст коллективного договора см.: Бакинская стачка 1904 года: сборник документов. ОГИЗ, 1940. С. 109-112.

550

Так в тексте.

551

Переписка Н.Ленина и Н.К.Крупской с Кавказской организацией (с вводными статьями А.Стопани и М.Лемана). С. 7-8; Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика. С. 70—71.

552

25 лет Бакинской организации большевиков (основные моменты развития Бакинской организации). Баку, 1924.

553

Переписка Н. Ленина и Н. К. Крупской с Кавказской организацией. С. 7—8; Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика. С. 70—71.

554

Баберовский Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. С. 55.

555

Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика. С. 70—71.

556

Старый способ добычи нефти, когда ее черпали (тартали) из скважины специальной посудиной (желонкой).

557

Сеидов Вугар Н. Архивы бакинских нефтяных фирм (XIX – начало XX века). С. 126.

558

Там же. С. 225.

559

Третий съезд РСДРП. С. 140. Выступление Рыбкина, 28 апреля, засед. 7.

560

Москалев М.А. Большевистские организации Закавказья периода первой русской революции и в годы столыпинской реакции // Ученые записки МГУ. Вып. 49. М., 1940. С. 41-42.

561

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 421 (биохроника).

562

БерияЛ.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 65.

563

См. предисловие к этому сборнику, написанное О.Чаадаевой (с. 15-17).

564

Правда. 1934. 29 декабря. № 358. С. 2.

565

Бакинская стачка 1904 года: сборник документов. С. 68.

566

Из беседы с Ц.С.Бобровской-Зеликсон, 6 мая 1948 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 7-12).

567

Невский В. Декабрьская забастовка 1904 г. в Баку // Пролетарская революция. 1924. № 2(25). С. 69.

568

Из представлений прокурора Бакинского окружного суда министру юстиции, 15 и 19 декабря 1904 г.; из донесений начальника Бакинского ГЖУ в ДП,

16 и 22 декабря // Бакинская стачка 1904 года: сборник документов. С. 88-94.

569

Бакинская стачка 1904 года: сборник документов. С. 38-40.

570

Там же. С. 90, 92.

571

Там же. С. 92-93.

572

Там же. С. 95-98.

573

Невский В. Декабрьская забастовка 1904 г. в Баку. С. 69. С. 71.

574

Из донесения начальника Бакинского ГЖУ в ДП, 27 декабря 1904 г. //Бакинская стачка 1904 года: сборник документов. С. 100.

575

Из телеграммы главноначальствующего гражданской частью на Кавказе министру внутренних дел, 26 декабря 1904 г. // Там же. С. 101.

576

Объявление комиссии нефтепромышленников, 28 декабря 1904 г.; из представления прокурора Бакинского окружного суда министру юстиции, 31 декабря; из отношения министра финансов председателю Совета министров, 30 декабря 1904 г. //Там же. С. 101-107.

577

Из представления прокурора Бакинского окружного суда министру юстиции, 31 декабря; из отношения министра финансов председателю Совета министров, 30 декабря 1904 г. // Там же. С. 107-109.

578

Рохлин А. Из прошлого //Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С.83—84.

579

Вперед. №8. Женева. 28(15) февраля 1905 г. С.11 // «Вперед» и «Пролетарий»: Первые большевистские газеты 1905 года. Полный текст под редакцией Истпарта и со вступительной статьей М. Ольминского. М.: Красная новь, 1924. Вып. I. С. 117.

580

Бляхин П. Дни мятежные. Трилогия. С. 274.

581

Подробнее о действиях городских властей в их переписке с Департаментом полиции: Эдельман О. В. Межнациональные столкновения в Баку 7-10 февраля 1905 года в документах Департамента полиции// Русский сборник: Исследования по истории России. Т. XXII. С. 343-412.

582

Третий съезд РСДРП. С. 176. Из выступления М. Цхакая, засед. 10; Там же. С. 396.

Из выступления П. А. Джапаридзе (Голубин), засед. 22.

583

Баберовский Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. С. 74-77.

584

Эдельман О. В. Межнациональные столкновения в Баку 7-10 февраля 1905 года в документах Департамента полиции.

585

Из протокола общего торжественного собрания Азербайджанского общества старых большевиков в честь 50-летия Сталина, 20 декабря 1929 г., выступления М. Мамедъярова, И. В. Бокова, М. Гаджиева, Б. Овчияна (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 583. Л. 12-1з, 17, 22, 45).

586

Баберовский Й. Враг есть везде. Сталинизм на Кавказе. С. 77-78.

587

Третий съезд РСДРП. С.384. Из выступления В.Невского (псевдоним М.Лемана), засед. 21.

588

Бибинейшвили Б. Камо. С. 76-79.

589

Там же. С. 80-81.

590

Старосельский В.А. «Дни свобод» в Кутаисской губернии //Былое. 1907. №7/19.

С. 283-284.

591

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 127-128.

592

Названный Уратадзе офицер с редкой фамилией Цис действительно служил в Тифлисе, правильно его звали Д.А.Цысс, в 1900 г. он являлся ротмистром Тифлисского ГЖУ.

593

Дату 24 ноября 1905 г. указывают и В.Старосельский, и Г.Уратадзе. Еще один осведомленный свидетель – Ф.Махарадзе, очевидно, лукавил, описав этот эпизод в редуцированном виде. Он умолчал о состоявшемся совещании с полицмейстером и изложил дело так, будто губернатор внезапно прибыл на созванный социал-демократами митинг и предложил им для противодействия резне выдать 2 тысячи винтовок под расписку И.Рамишвили (см.: Махарадзе Ф. Очерки революционного движения в Закавказье. Тбилиси, 1927. С. 242—243).

594

Старосельский В.А. «Дни свобод» в Кутаисской губернии. С. 284. Спустя три десятилетия офицерское негодование разделили авторы доклада Л. П. Берии, заявившие, что царизм использовал меньшевиков для подавления им же организованных беспорядков, а «меньшевики, изменники революции, усердно выполняли задание наместника Кавказа, стараясь отвлечь рабочие массы от вооруженной борьбы против самодержавия» (Берия Л.П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С. 112).

595

Борьба с революционным движением на Кавказе в эпоху столыпинщины. Из переписки П. А. Столыпина с гр. И. И. Воронцовым-Дашковым // Красный архив. 1929. № 4 (35). С. 128-156. О выдаче винтовок социал-демократам см. с. 143.

596

Третий съезд РСДРП. С.131-132. Из выступления М.Цхакая 28 апреля 1905 г., засед. 7.

597

Голубев Ник. (Четырехглазый). Подпольная работа в Баку //Пролетарская революция. 1922. № 6. С. 128.

598

Сеидов Вугар Н. Архивы бакинских нефтяных фирм. С. 222, 244-246.

599

Зеликсон-Бобровская Ц. Записки рядового подпольщика. С. 75.

600

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 230.

601

Третий съезд РСДРП. С.384-387. Из выступления Джапаридзе (Голубин), Цхакая (Барсов), 6 мая 1905 г., засед. 21.

602

Примечание А. Геворкяна к статье: Сухов А. Три месяца моей работы в Шендриковской группе (Баку, июнь – август 1905 г.) //Пролетарская революция. 1925. № 10 (45). С. 131.

603

Сеидов Вугар Н. Архивы бакинских нефтяных фирм. С. 191-193.

604

Султан Меджид Эфендиев. Эпизоды из партийной работы // Двадцать пять лет Бакинской организации большевиков. С. 200-201.

605

Там же.

606

БарсегянХ. Степан Шаумян. С. 22-29.

607

Красин Л. Б. Большевистская партийная техника // Сборник памяти Л. Б. Красина.

Л.: Прибой, [1926-1927]. С. 44.

608

Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 87.

609

Красин Л. Б. Большевистская партийная техника. С. 44-45.

610

Там же. С. 43; Стуруа Г. История организации центральной нелегальной типографии ЦК в Москве в 1905 г.// Техника большевистского подполья: сборник статей и воспоминаний. Вып. 2. М.; Л., б. г. С. 65.

611

Красин Л. Б. Большевистская партийная техника. С. 45.

612

Енукидзе А. С. Наши подпольные типографии на Кавказе. С. 104.

613

См. сноску 49 на с. 98 части 1 настоящего издания.

614

Так в тексте.

615

Кроме того, целый ряд казарм и семейных квартир имелся и у нефтяных фирм – в двух- и реже трехэтажных домах. – А. С. (подпись А. С. указывает на примечания А. Стопани, автора предисловия к воспоминаниям Сухова).

616

По данным нефтяной статистики, русские составляли 25%, почти столько же – армяне, остальные, кроме 0,5% проч. нации, – мусульмане (местные, казанские, персы, лезгины и проч.). – А. С.

617

Заработная плата на нефтяных промыслах до 1903 г.: тартальщики получали 18 руб. в месяц, ведерщики – 13 руб., молотобойцы – 80—90 к. в день и т. д.; в 1904—1905 гг. прибавка была по 1 руб. и 2 руб. по категориям, но один чернорабочий не мог получать до 1 рубля. – А. Г-н (А. Геворкян, комментарий к статье Сухова). В 1906 г., когда зарплата была выше, чем в 1904—1905 гг., средняя зарплата рабочего равнялась 88 к. – А. С.

618

Жена С. О. Цедербаума, брата Ю. О. Мартова, меньшевичка.

619

Речь идет о заседании 13 декабря 1904 г.

620

Так в тексте, имеются в виду члены партии «Гнчак».

621

Так в документе.

622

«Официально меньшевиков в Баку в то время не было и до III съезда не могло быть. Т. Красин Л. Б. в Бак[инском] к-те не состоял по конспиративным причинам, он выполнял задания ЦК; да помнится, во время шендриковщины его уже и не было в Баку. Автор не прав, заявляя, что все силы Бак. к-та в Балаханах группировались только на заводе «Вотна»; Бак. к-т имел уже в то время связи на многих предприятиях в промысловых районах». – Прим. А. Стопани. III съезд РСДРП состоялся весной 1905 г., а Сухов пишет о лете, таким образом, критика А. Стопани неточна.

623

Из текста Сухова не ясно, идет здесь речь обо всех профессиональных революционерах вообще, только о меньшевиках или о деятелях шендриковского союза.

624

Старосельский В. А. Крестьянское движение в Кутаисской губернии. С. 233.

625

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 113-114.

626

Старосельский В. А. Крестьянское движение в Кутаисской губернии. С. 234-235.

627

Там же. С. 240.

628

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 103-121.

629

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 228-229.

630

Там же. Островский считал, что меньшевистский ТК заявил о выходе из КС не 17-го, а 26 января, ссылаясь, однако, на донесение ротмистра Кублицкого от 17 февраля (см. док. 10), который называет дату 17 января.

631

Бибинейшвили Б. Камо. С. 70-71.

632

Горев Б. И. Из партийного прошлого. М., 1924. С. 71, 77.

633

З. Орджоникидзе относит знакомство Г. К. Орджоникидзе с Камо к началу 1904 г. (Орджоникидзе З. Путь большевика. Страницы из жизни Серго Орджоникидзе. М.: ОГИЗ, 1948. С. 18), однако внимательный к установлению дат биограф Камо – Л.С.Шаумян указывает на весну 1903 г., причем, как ни странно, со ссылкой на З. Орджоникидзе (ШаумянЛ. С. Камо. С. 15).

634

Мельчин А. Григорий Константинович Орджоникидзе. Краткий биографический очерк. М., 1939. С. 5-8; Орджоникидзе З. Путь большевика. Страницы из жизни Серго Орджоникидзе. М.: ОГИЗ, 1948. С. 18-29; О Серго Орджоникидзе: воспоминания, очерки, статьи современников. М.: Политиздат, 1981. С. 4.

635

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 651. Л. 38-40.

636

Барсегян Х. Степан Шаумян. С. 17-23.

637

Спандарян С. С. Статьи, письма, документы. М.: Политиздат, 1982. С. 299.

638

Там же. С. 4; Эмексузян В. С. Сурен Спандарян. Красноярск, 1982. С. 10-11.

639

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 225-226.

640

Даты по старому и новому стилю.

641

Вперед № 6. Женева, 14 (1) февраля 1905 г. С. 13 // «Вперед» и «Пролетарий». Первые большевистские газеты 1905 года. Вып. I. С. 91.

642

Авлабарская нелегальная типография Кавказского комитета РСДРП (1903-1906): сборник материалов и документов. Тбилиси, 1954. С. 75-76.

643

Третий съезд РСДРП. С. 310. 5 мая 1905 г.

644

Переписка Н.Ленина и Н.К.Крупской с кавказской организацией //Пролетарская революция. 1925. № 5 (40). С. 27, 38-45.

645

Например, датированная 8 января листовка вышла за подписью Союзного комитета (Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 74-80), листовка «Ко всем тифлисским рабочим», посвященная Кровавому воскресенью, – за подписью Тифлисского комитета (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3495. Л. 1-2).

646

Service R. Stalin: A biography.

647

Стуруа Н. И. Кавказский союз РСДРП во главе революционной борьбы трудящихся Закавказья в годы первой русской революции//Революция 1905-1907 гг. в Грузии: сборник статей. Тбилиси, 1975. С. 21.

648

Меньшевики. Документы и материалы. 1903 – февраль 1917. С. 110.

649

Там же. С. 139-140.

650

Третий съезд РСДРП. С. 29-31. 25 апреля 1905 г., засед. 1. Также организационный комитет предложил не считать имеющими право голоса Кременчугский и Екатеринославский комитеты (съезду не было представлено мнение меньшинства оттуда), насчет Казанского и Кубанского комитетов мнения членов организационного комитета разделились, решения не вынесли.

651

Третий съезд РСДРП. С. 29-30. Засед. 1.

652

Там же. С. 73. Засед. 4.

653

Там же. С. 308. Засед. 18.

654

Там же. С. 311. Засед. 18.

655

Там же. С. 309. Засед. 18.

656

Меньшевики. Документы и материалы. 1903 – февраль 1917 гг. С. 476.

657

Третий съезд РСДРП. С. 309-310. Засед. 18.

658

Пролетарий №14. Женева, 29(16) августа 1905 г. С. 8-10 //«Вперед» и «Пролетарий». Первые большевистские газеты 1905 года. Полный текст под редакцией Истпарта и со вступительной статьей М.Ольминского. М.-Л.: Государственное издательство, 1925. Вып. IV. С. 130-132.

659

Пролетарий № 12. Женева, 16 (3) августа 1905 г. С. 18 //Там же. С. 100.

660

Пролетарий № 12. Женева, 16 (3) августа 1905 г. С. 19 // Там же. С. 101.

661

Пролетарий № 15. Женева, 5 сентября (23 августа) 1905 г. С. 18 // Там же. С. 100.

662

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 222.

663

Этот вопрос исчерпывающе проанализирован в книге: Перегудова З. И. Политический сыск России (1880-1917). С. 211-289. См. также: Розенталь И. С. Исторический источник и «виртуальная реальность»; Был ли Сталин агентом охранки? Сборник статей, материалов, документов.

664

Подробнее см.: Там же; также см.: Эдельман О. В. Сталин, Коба и Сосо. Молодой Сталин в исторических источниках. С. 55-57.

665

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 627. Л. 33-33 об.

666

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 241. ОО. 1911. Д. 5. Ч. 79. Л. «Б». Л. 50-51 об.; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 641. Л. 180-181 об. (подлинник из архивного фонда Вологодского ГЖУ); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 137. Л. 1-4 (машинописная копия).

667

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 168. Л. 4-7 (машинописная копия).

668

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 232. ОО. 1904. Д. 141. Л. 106.

669

Третий съезд РСДРП. С. 229-238. Засед. 14.

670

Меньшевики. Документы и материалы. 1903 – февраль 1917 гг. С. 115-130.

671

С ним встречались в Чиатурах и слышали его выступления Н.Киртадзе-Сихарулидзе, П. Д. Хурцилава (Киртадзе-Сихарулидзе Н. Из воспоминаний о вожде // Батумская демонстрация 1902 года. С. 89; Хурцилава П. Д. Нашим кружком руководил товарищ Сталин //Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. С. 37-38).

672

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 234-235 (автор цитирует воспоминания из фондов бывшего ГФ ИМЛ и музея в Гори).

673

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 228-229.

674

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 233-234.

675

Плодотворным может оказаться поиск в архивах Грузии среди воспоминаний, существующих только на грузинском языке и не переведенных в свое время на русский для Центрального партийного архива. Вполне возможно, что при копировании для московского хранилища осуществлялся отбор, одним из параметров которого было не исследованное до сих пор различение версий революционной истории, адресованных местной (грузинской, армянской, азербайджанской) и общесоюзной аудитории. Представляется, что сопоставление, как подавалась история революционного движения в республиканских и центральных советских изданиях, может быть весьма плодотворным и может добавить существенные штрихи к пониманию механизмов взаимодействия союзного центра с республиканской периферией.

676

И. Чавчавадзе был убит 30 августа 1907 г. бандитами, напавшими на него в дороге. Имена участников банды известны, большевиками они не были, но в Грузии циркулировала версия, будто за их спинами стояли большевики; о степени ее обоснованности судить сложно.

677

Иремашвили И. Сталин и трагедия Грузии. С. 32-39.

678

Меньшевики. Документы и материалы. 1903 – февраль 1917 гг. С. 118-119.

679

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959. С. 215.

680

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 23.

681

Антонов-Овсеенко А. Портрет тирана. М., 1994. С. 313.

682

О революционном терроризме в Закавказье см.: Van Ree E. Reluctant Terrorists? Transcaukasian Social-Democracy? 1901-1909.

683

Старосельский В. А. Крестьянское движение в Кутаисской губернии. С. 233-234.

684

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 103. Д3. 1905 г. Д. 1. Ч. 24. Л. «Б»; Ч. 22. Л. «Б».

685

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 103. Д3. 1905 г. Д. 1. Ч. 22. Л. «Б». Л. 67-67 об.

686

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 120. Д4. 1911 г. Д. 75. Ч. 6. Л. 185-185 об.

687

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 239. ОО. 1909. Д. 5. Ч. 3. Л. «А». Л. 71-74 об. (из сводки агентурных сведений по Бакинской губернии по РСДРП за октябрь 1909 г., 16 ноября 1909 г., № 14880).

688

Старосельский В. А. Крестьянское движение в Кутаисской губернии. С. 240.

689

Старосельский В. А. «Дни свобод» в Кутаисской губернии. С. 291.

690

Там же. С. 299-300.

691

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 111-112.

692

Жордания Н. Моя жизнь. С. 52.

693

См., например: Орджоникидзе З. Путь большевика. Страницы из жизни Серго Орджоникидзе. М.: ОГИЗ, 1948. С. 25-26.

694

Аркомед С. Т. Красный террор на Кавказе и охранное отделение // Каторга и ссылка. 1924. № 6 (13). С. 71-83.

695

Старосельский В. А. Крестьянское движение в Кутаисской губернии. С. 240.

696

Часть упомянутых эпизодов подтверждается полицейскими донесениями.

13 августа 1905 г. была ограблена контора чиатурского марганцепромышленника Л. Панасье на 5050 рублей, 2 сентября – чиатурская почтово-телеграфная контора на 60 тысяч рублей; нападение 20 вооруженных бандитов на артельщика Азовско-Донского банка, перевозившего ящик с 25 тысячами рублей, имело место в центре Кутаиса 16 сентября, ящик действительно был найден (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 103. Д3. 1905 г. Д. 1. Ч. 22. Л. «Б». Л. 56, 57, 64-65).

697

Старосельский В. А. Крестьянское движение в Кутаисской губернии. С. 269.

698

Третий съезд РСДРП. С. 236-237. 3 мая 1905 г., засед. 24.

699

Бибинейшвили Б. Камо. С. 98-101.

700

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 221).

701

Авлабарская нелегальная типография Кавказского союзного комитета РСДРП

(1903-1906 гг.). С. 68-73. См. также гл. 12, док. 1.

702

Стуруа Н. И. Кавказский союз РСДРП во главе революционной борьбы трудящихся Закавказья в годы первой русской революции. С. 28.

703

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 237-238.

704

Там же. С. 243-244.

705

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 231.

706

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. С. 386-387.

707

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. С. 383-384.

708

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 134-135.

709

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе, 1934 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 220-221).

710

Старосельский В. А. Крестьянское движение в Кутаисской губернии. С. 234.

711

Третий съезд РСДРП. С. 417-418. 8 мая 1905 г., засед. 23.

712

Старосельский В. А. «Дни свобод» в Кутаисской губернии. С. 281.

713

Павлов Д. Б. Русско-японская война 1904-1905 гг. Секретные операции на суше и на море. М., 2004. С. 256-262.

714

ОрджоникидзеЗ. Путь большевика. Страницы из жизни Серго Орджоникидзе. М.: ОГИЗ, 1948. С. 35.

715

Павлов Д. Б. Русско-японская война 1904-1905 гг. С. 261.

716

Там же. С. 262.

717

ОрджоникидзеЗ. Путь большевика. Страницы из жизни Серго Орджоникидзе. М.: ОГИЗ, 1948. С. 34.

718

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. С. 383-384.

719

ГА РФ. 102. Оп.202. Д7. 1905. Д.7642. Л.11-12 об. Опубликовано с купюрами:

Из революционной деятельности Г. К. Орджоникидзе //Красный архив. 1938. № 1 (86). С. 173-174.

720

ГА РФ. 102. Оп. 202. Д7. 1905. Д. 7642. Л. 11-12 об.; Орджоникидзе З. Путь большевика. Страницы из жизни Серго Орджоникидзе. М.: ОГИЗ, 1948. С. 34-38; Некоторые даты подпольной партийной работы Г.К.Орджоникидзе. 1903-1912 //Красный архив. 1936. № 5 (78). С. 15-16.

721

Эта дата содержится в донесении помощника начальника Кутаисского ГЖУ ротмистра Заварицкого в Департамент полиции от 31 декабря 1906 г. (ГА РФ. 102. Оп.202. Д7. 1905. Д.7642. Л.11-12 об.); в хронике жизни Орджоникидзе, опубликованной в «Красном архиве», со ссылкой на то же дело фигурирует другая дата – 25 мая, по-видимому, из-за путаницы между датой освобождения и датой составления донесения (см.: Некоторые даты подпольной партийной работы Г. К. Орджоникидзе. 1903-1912. С. 16).

722

Гарибджанян Г.Б. Камо за рубежом. Ереван, 1982. С. 20.

723

Сталин И. В. Сочинения. Т.1. С.173-177 («Реакция усиливается»); Там же. С.183 («Буржуазия ставит ловушку»); Там же. С.189 («Ко всем рабочим»); Там же. С. 207-209 («Государственная дума и тактика социал-демократии»).

724

Из документов Кавказского союза РСДРП // Пролетарская революция. 1940. № 1. С. 156-162.

725

Ярославский Е. Таммерфорская конференция большевиков 1905 года. Политиздат, 1940. С. 17.

726

Берия Л. П. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье. С.106, 124-125; Из документов Кавказского союза РСДРП // Пролетарская революция. 1940. № 1. С. 156-162.

727

Ярославский Е. История ВКП(б). Курс лекций, прочитанных в ВПШ при ЦК ВКП(б).

Вып. 1. М., 1947. С. 410; Ярославский Е. Таммерфорская конференция большевиков 1905 года. С.31. О меньшевистской конференции см.: Меньшевики. Документы и материалы. 1903-1917. С. 147-148, 480 (прим. 72).

728

Старцев К. Н. Воспоминания делегата Таммерфорской конференции РСДРП// Таганрогский краеведческий музей. Краеведческие записки. Вып. 1. Таганрог, 1957. С. 367-377.

729

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 239.

730

Ярославский Е. Таммерфорская конференция большевиков 1905 года. С. 31-32.

731

Ярославский Е. История ВКП(б). Курс лекций. Вып. 1. С. 411.

732

Ярославский Е. Таммерфорская конференция большевиков 1905 года. С. 39.

733

Горев Б.И. Из партийного прошлого. М., 1924. С. 78.

734

Ярославский Е. История ВКП(б). Курс лекций. Вып.1. С. 413; Ярославский Е. Таммерфорская конференция большевиков 1905 года. С. 38.

735

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 1. 1898-1917. М., 1983. С. 167.

736

Автор работал в подпольной типографии.

737

Атрибутировано в ИМЭЛ.

738

Д. Сулиашвили, по его словам, в 1903 г. уехал в Лейпциг, где входил в большевистскую группу с М. Давиташвили, А. Сванидзе.

739

Ной Жордания с 1902 г. был в ссылке, затем в эмиграции. Вернулся в Россию с началом революции 1905 г., сначала в Петербург, оттуда на Кавказ.

740

Так в тексте.

741

Рабочие-портные, среди которых Сулиашвили вел агитацию.

742

Атрибутировано в ИМЭЛ.

743

Так в тексте. В листовке много опечаток.

744

Так в тексте.

745

Очевидная ошибка в дате, Н. Жордания вернулся в Тифлис в начале 1905 г.

746

Адрес для конспиративной переписки, Богдан Кнунянц в это время отбывал заключение.

747

Атрибутировано в ИМЭЛ.

748

Брошюра была написана в ответ на статьи Н.Жордании, в мае 1905 г. вышла на грузинском, в июне – на русском и армянском языках, на каждом языке тиражом в 1500-2000 экземпляров, получила широкое распространение в партийных организациях Закавказья, что подтверждается ее изъятием при обысках у разных лиц, даже за пределами Закавказья.

749

Листовка была выпущена после разгона войсками рабочего митинга, собравшегося 29 августа в зале тифлисской думы для обсуждения вопроса о Государственной думе и о повторившихся в Баку армяно-татарских столкновениях. Здание было окружено войсками и казаками, которые открыли огонь по собравшимся. Было убито 60 и ранено более 300 человек. Листовку перепечатала газета «Пролетарий», поместив также два репортажа о расстреле в № 18 и 19 от 13/26 сентября и 20 сентября/3 октября 1905 г. («Вперед» и «Пролетарий». Первые большевистские газеты 1905 года. Полный текст под редакцией Истпарта и со вступительной статьей М.Ольминского. М.: Красная новь, 1924. Вып. V. С. 83, 103-104). См. также: Стуруа Н. И. Кавказский союз РСДРП во главе революционной борьбы трудящихся Закавказья в годы первой русской революции // Революция 1905—1907 гг. в Грузии: сборник статей. Тбилиси, 1975. С. 45.

750

Атрибутировано в ИМЭЛ.

751

В тексте имеются зачеркивания и исправления стилистического характера, которые здесь не оговариваются.

752

Техника – оборудование типографии.

753

К. Н. Старцев был делегатом Таммерфорсской конференции от Таганрога.

754

В редакцию «Новой жизни» в Петербурге, куда была явка у автора и других делегатов для получения указаний о том, как ехать на съезд.

755

Участница Таммерфорсской конференции.

756

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 196-205.

757

О приемах сталинской риторики см.: Вайскопф М. Писатель Сталин; Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. С. 144.

758

Сталин И.В. Сочинения. Т.1. С. 206-213. Статья была напечатана 8 марта 1906 г. в газете «Гантиади» № 3.

759

Вайскопф М. Писатель Сталин. С. 164-166.

760

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 246.

761

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 229, 235.

762

Ворошилов К.Е. Рассказы о жизни. Воспоминания. Кн. 1. М., 1971. С. 249.

763

Не все настоящие фамилии делегатов были впоследствии установлены историками партии, часть псевдонимов остаются нераскрытыми.

764

Некий Жаков, «записавший и опубликовавший антиленинскую речь, произнесенную Сталиным в 1917 г.» и за это впоследствии уничтоженный Сталиным, был упомянут в воспоминаниях О.Шатуновской; таким образом, вероятно, это не съездовский псевдоним, а настоящая фамилия или постоянная партийная кличка (Померанц Г. С. Следствие ведет каторжанка. СПб., 2014. С. 152).

765

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 537-540.

766

Там же. С. 145, 169-171, 184.

767

Там же. С. 146.

768

Там же.

769

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 146.

770

Давтян Я. Тифлисская военная организация в 1906-1907 гг. // Пролетарская революция. 1923. № 4 (16). С. 143-144.

771

Жордания Н. Моя жизнь. С. 46-47.

772

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 163-166.

773

Луначарский А. Стокгольмский съезд // Пролетарская революция. 1926. №5(52). С. 97.

774

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 66.

775

Там же. С. 172.

776

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 9.

777

Там же. С. 10.

778

Там же. С. 9.

779

Там же. С. 458-460.

780

Ворошилов на съезде «особенно подружился» с Ф.А.Сергеевым (Артемом), М. В. Фрунзе и М. И. Калининым (Ворошилов К.Е. Рассказы о жизни. Воспоминания. Кн. 1. С. 258).

781

О том, что Ленин много общался с большевистскими делегатами, вспоминал, в частности, К. Е. Ворошилов (Там же. С. 259).

782

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 58.

783

Там же. С. 55.

784

Там же. С. 74-78.

785

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 80-81.

786

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 115.

787

Сталин И.В. Предисловие автора к первому тому // Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. XIII.

788

Струмилин С. Г. Из пережитого. 1897-1918 гг. М., 1957. С. 210.

789

Там же. С. 210-211.

790

Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879-1929. С. 225-244.

791

Луначарский А. Стокгольмский съезд. С. 98-100.

792

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. XI-XIII.

793

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 356-357.

794

Там же. С. 296-297.

795

Там же. С. 357-358.

796

Там же. С. 357.

797

Там же. С. 21-22.

798

Меньшевики. Документы и материалы. 1903 – февраль 1917. С. 130-131.

799

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. С. 436.

800

Там же. С. 440-441.

801

Там же. С. 447.

802

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 248.

803

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 250-274.

804

Обсуждение доклада по аграрному вопросу. Выступления в дебатах.

805

Продолжаются прения по аграрному вопросу.

806

Ломтатидзе В.Б. (1879-1915) – делегат от гурийской организации, меньшевик. Депутат II Думы от Кутаисской губернии, по делу думцев приговорен к каторге, по окончании ее срока сослан в Астрахань, умер от туберкулеза.

807

Продолжение прений по вопросу о текущем моменте.

808

Руденко – О. А. Ермолинский (Коган).

809

Продолжение прений по вопросу о Государственной думе.

810

Винтер – Л. Б. Красин.

811

Обсуждается вопрос об объединении с Бундом.

812

Чичинадзе Н. Г. (1875-1921) – делегат от кутаисской организации, меньшевик, публицист. В 1918 г. был военным министром грузинского меньшевистского правительства.

813

Без даты, датируется по почтовым штемпелям 21 апреля 1906 г.

814

Перевод с грузинского Ирины Саришвили.

815

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 246-247. А. В. Островский в качестве первоисточника слухов указывает на записки Арсенидзе, но Арсенидзе относит арест Джугашвили и его вербовку Засыпкиным не к весне 1906 г., а к 1905 г. (см. гл. 10).

816

Авлабарская нелегальная типография Кавказского комитета РСДРП (1903-1906): сборник материалов и документов. С. 65-66.

817

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 249-250.

818

Авлабарская нелегальная типография Кавказского комитета РСДРП (1903-1906). С. 89.

819

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 257.

820

Медведева-Тер-Петросян С. Ф. Герой революции («Товарищ Камо»). М.; Л., 1925.

С. 32-36. См. также гл. 14.

821

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 287.

822

Из воспоминаний Бабе Лашадзе-Бочоридзе (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 658. Л. 221; Оп. 11. Д. 707. Л. 63).

823

Из воспоминаний Д. Ростомашвили (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 707. Л. 100, 104).

824

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 196.

825

Авлабарская нелегальная типография Кавказского комитета РСДРП (1903-1906). С. 38-42, 50.

826

Авлабарская нелегальная типография Кавказского комитета РСДРП (1903-1906). С. 65-66.

827

Впрочем, даже и в этом пункте присутствует двусмысленность, так как на титульном листе книги указан 1954 г., а на обложке – 1955 г. Согласно выходным данным, подписана в печать книга была 11 ноября 1954 г.

828

Сборник по истории Авлабарской типографии был подготовлен еще в 1937 г. под руководством Л.П.Берии и с его предисловием, рукопись была представлена И. В. Сталину, но в свет не вышла. К сожалению, на сохранившейся рукописи (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 706, 707) нет помет и не приложено никаких справок о реакции на нее Сталина и причинах, по которым она не ушла в печать. В этом варианте сборник включал переиздание работ Сталина и прокламаций, напечатанных в свое время в Авлабарской типографии, а также воспоминания, причем список мемуаристов был вдвое больше, чем в книге 1954 г. Мысль об издании такого сборника появилась в 1937 г. в связи с тем, что в Тбилиси было воссоздано помещение Авлабарской типографии (взорванной полицией после обнаружения) и открыт музей.

829

Авлабарская нелегальная типография Кавказского комитета РСДРП (1903-1906). С.79-80.

830

Там же. С. 68-73 (протокол обыска, составленный ротмистром Юлинцом).

831

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 203. Д7. 1906. Д. 4889. Л. 4-9.

832

Из «Сведений о привлеченном к дознанию в качестве обвиняемого крестьянина П.И.Ковалева», февраль 1906 г. (ГА РФ. Ф.102. Оп. 203. Д7. 1906. Д. 2080.Ч. 1. Л. 1-2 об.).

833

Из описи вещественных доказательств, изъятых при обыске в Бакинской типографии РСДРП, 27 июля 1907 г. (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 204. Д7. 1907. Д. 5185. Л. 4-16 об.).

834

Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 411; Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 248-249.

835

Сталин И.В. Сочинения. Т. 1. С. 294-372.

836

Там же. С. 412.

837

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 250.

838

Сталин И.В. Сочинения. Т. 2. С. 288.

839

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 234.

840

Там же. С. 234-235.

841

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 207-208.

842

Там же.

843

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 210.

844

Цит. по: Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 235-236. Подлинник воспоминаний хранится в Гори.

845

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5095.

846

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 250-252.

847

Цит. по: Там же. С. 253.

848

Борьба с революционным движением на Кавказе в эпоху столыпинщины. С. 215-216.

849

Самедов В. Ю. Распространение марксизма-ленинизма в Азербайджане. Ч. 2. Годы первой русской революции. Баку, 1966. С. 166.

850

Спандарян С. С. Статьи, письма, документы. С. 5; Эмексузян В. С. Сурен Спандарян. С. 12.

851

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 250.

852

Самедов В. Ю. Распространение марксизма-ленинизма в Азербайджане. Ч. 2. С. 228.

853

Там же. С. 312, 390-394.

854

Там же. С. 328-336.

855

БарсегянХ. Степан Шаумян. С. 30-31.

856

Так в тексте.

857

Позднее, 10 августа 1906 г., начальник Тифлисского ГЖУ полковник Заушкевич доносил в Департамент полиции, что розыски арендаторов дома Ростомашвили – Зордиашвили и Херхашвили – остались безрезультатны, а фамилии эти, видимо, вымышленные (ГА РФ. Ф.102. Оп. 203. Д7. 1906. Д.4889. Л. 15). В том, что это вымышленные им лица, сообщил в воспоминаниях сам Д. Ростомашвили (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 707. Л. 100-103).

858

По тексту Лашадзе-Бочоридзе этот эпизод должен быть отнесен к апрелю 1906 г., однако в начале месяца И. Джугашвили уехал в Стокгольм, а 15 апреля был арестован М. Бочоридзе. Таким образом, эпизод следует датировать более ранним временем – мартом или февралем.

859

П. Онуфриева – знакомая И. В. Сталина по вологодской ссылке.

860

В собрании сочинений Сталина отсутствуют статьи, печатавшиеся в газете «Мнатоби». Возможно, они среди текстов Сталина, выявленных, но не включенных в его сочинения.

861

Тото Захарьевич Одишвили, плотник при тифлисской обсерватории.

862

Александр Гегечкори, дядя с отцовской стороны Нины Берия, грузинский большевик.

863

Сандро – Сеид Девдориани.

864

Так в тексте.

865

Меньшевик А. Л. Джапаридзе; не следует путать с большевиком П. А. Джапаридзе (Алеша).

866

Профессиональные революционеры, жившие на нелегальном положении, получали ежемесячную плату от организации.

867

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 253.

868

Среди делегатов съезда не значится человек с фамилией или псевдонимом А. Власов. Сложно представить себе, чтобы нашелся самозванец, выдававший себя за участника съезда, и тем более чтобы ему удалось ввести в заблуждение редакцию историко-партийного журнала в 1925 г. Имя Власова не могло быть изъято из протоколов съезда, которые не подвергались советским цензурным чисткам (там остались имена Троцкого, Зиновьева, Каменева, Жордании и др.). Вероятно, Власов был одним из тех, чей делегатский псевдоним остался нераскрытым.

869

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. М., 1963. С. 343, 692-693.

870

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 255.

871

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 649. Л. 44-45.

872

Из письма М.Цхакая Н.К.Крупской с воспоминаниями о V съезде РСДРП, 23 апреля 1928 г. (РГАСПИ. Ф. 157. Оп. 1. Д. 18. Л. 6-7).

873

Струмилин С.Г. Из пережитого. 1897-1917 гг. С. 228.

874

К. Гандурин. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний // V съезд партии (Лондонский). М., 1923. C. 128.

875

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 658-659.

876

Струмилин С. Г. Из пережитого. 1897-1917 гг. С. 228.

877

К. Гандурин. О Лондонском съезде РСДРП (1907 г.). Из воспоминаний. C. 128.

878

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 134.

879

Жордания Н. Моя жизнь. С. 52-53.

880

Не путать с большевиком П. А. Джапаридзе (Алешей).

881

Г.Уратадзе, рассказывая о съезде в своих воспоминаниях, был на редкость неточен и пристрастен. Он перепутал Шаумяна со Спандаряном, приписал Сталину псевдоним Борчалинский. При этом, описывая спор о борчалинских мандатах (см. ниже), ухитрился одновременно заявить, что «мандаты этих „делегатов" настолько были ложны, что на их проверку и утверждение конгрессу понадобилось всего два заседания» и что съезд все-таки утвердил эти мандаты (Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 182-183).

882

Жордания Н. Моя жизнь. С. 52-53.

883

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 121-124.

884

Там же. С. 123.

885

«Волна» – ежедневная легальная большевистская газета, выходила в Петербурге с 26 апреля по 24 мая 1906 г., всего вышло 25 номеров. С №9 фактически редактировалась Лениным. В редакции участвовали В.В.Воровский, А.В. Луначарский, М.С.Ольминский, И.И.Скворцов-Степанов. (См. примечания составителей к протоколам съезда: Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 789-790.)

886

Письма Ф. И. Дана Г. В. Плеханову// Исторический архив. 2006. № 6. С. 142.

887

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 121.

888

Там же. С. 630.

889

Там же. С. 540-542.

890

Там же. С. 138.

891

Там же. С. 140-141.

892

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 454-455.

893

Там же. С. 222-224.

894

Там же. С. 338-339.

895

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 133-134.

896

Подсчеты произведены по именному указателю к протоколам съезда.

897

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 597.

898

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 610.

899

Там же. С. 687-693.

900

Там же. С. 350.

901

Там же. С. 363.

902

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 694-695.

903

Там же. С. 638.

904

Там же. С. 650-652.

905

Там же. С. 578-579.

906

Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 581-583.

907

Борцов – Н. Рамишвили.

908

Гриша – Г. С. Лордкипанидзе.

909

Гриша – Г. С. Лордкипанидзе, Борцов – Н. В. Рамишвили.

910

Иванович – И. В. Джугашвили, Сурен – С. Г. Шаумян, Борчалинский – А. С. Кахоян, Миха – М.Г.Цхакая. Сохранился оригинал этого заявления, написанный рукой И. Джугашвили (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4549. Л. 1-2). Текст упомянутой резолюции тифлисских большевиков: Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. С. 806-807 (примечание 180).

911

Так в подлиннике. Это слово было опущено при публикации протоколов съезда в 1907 и в 1963 гг., однако составители последнего издания указали, что слово «меньшевистских» в публикации отсутствует, но есть в подлиннике протокола. Есть оно и в рукописном оригинале заявления (см. следующую сноску).

912

Сохранился оригинал этого заявления, написанный рукой И. Джугашвили (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4550. Л. 1-2).

913

При работе над этим разделом неоценимую помощь оказала З.И.Перегудова, за что я глубоко ей благодарна. – О. Э.

914

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 255.

915

Зеликсон-Бобровская Ц. Товарищ Иннокентий (Дубровинский). Л., 1925. С. 35.

916

Гандурин К. Эпизоды подполья. Иваново, 1937. С. 51-52, 56.

917

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 255-256.

918

Там же.

919

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 232.

920

Бибинейшвили Б. Камо. С. 146-153.

921

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907 г. Д. 637. Л. 9-9об.

922

Бибинейшвили Б. Камо. С. 131-139.

923

Николаевский Б.И. В преддверии полного раскола. Противоречия и конфликты в российской социал-демократии 1908—1912 гг. /публ. Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского //Вопросы истории. 2010. № 7. С. 7—10.

924

Николаевский Б. И. В преддверии полного раскола. Противоречия и конфликты в российской социал-демократии 1908-1912 гг. С. 9.

925

Van Ree E. Reluctant Terrorists? Transcaukasian Social-Democracy? 1901-1909. P. 139-141, 143-146, 151-

926

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 159.

927

Уратадзе Г. Воспоминания грузинского социал-демократа. С. 234-235.

928

Бибинейшвили Б. Камо. С. 354-356.

929

РГАСПИ . Ф. 558. Оп. 2. Д. 3. Л. 25, 34.

930

Там же. Л. 7-37.

931

Там же. Л. 40-42.

932

Там же. Л. 43.

933

Там же. Л. 47.

934

Там же. Л. 58, 61.

935

Там же. Л. 53_56.

936

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 148-150.

937

Там же. С. 150.

938

Троцкий Л. Д. Иосиф Сталин //Троцкий Л. Д. Портреты революционеров. М., 1991. С. 51.

939

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 148-149.

940

Там же. С. 155.

941

Бибинейшвили Б. Камо. Бибинейшвили был участником революционного движения в Грузии, очевидцем многих описанных им событий, знал Камо, Сталина и других кавказских большевиков, после революции занимал ответственные должности в Грузии, пока не оказался репрессирован. Для книги о Камо он собрал солидное количество архивных материалов и свидетельств еще живых тогда лиц, таких как сестра Камо, помогавшая во многих его предприятиях. В книге Бибинейшвили опубликованы и неоконченные автобиографические записки самого С. А. Тер-Петросяна (Камо).

942

Троцкий Л. Д. Иосиф Сталин. С. 51.

943

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 156.

944

Арсенидзе Р. Из воспоминаний о Сталине. С. 232.

945

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907. Д. 434. Т. 3. Л. 46-49, 58-58 об.

946

Бибинейшвили Б. Камо. С. 98.

947

Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 1. С. 156.

948

Мурадов А. Легендарный Камо // Диалог. 2002. № 11. С. 90-95.

949

Там же. С. 92-93.

950

Акопян Г. С. Степан Шаумян. Жизнь и деятельность. С. 65.

951

Николаевский Б.И. В преддверии полного раскола //Вопросы истории. 2010. №6. С. 11-36.

952

Бибинейшвили Б. Камо. С. 92 (по пути в Финляндию Камо остановился в петербургской квартире Бибинейшвили, который видел бурдюк, но лишь догадывался о том, что в нем может быть скрыт какой-то конспиративный груз); Шаумян Л. С. Камо. С. 44-46; Дубинский-Мухадзе И. Камо. М., 1974. С. 58-60; Гарибджанян Г. Б. Камо за рубежом. С. 23-24.

953

Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. М., 1989. С.125. Крупская не приводит точной даты визита Камо, но ее установил Л.С.Шаумян (Шаумян Л. С. Камо. С. 44-46, 294).

954

Николаевский Б.И. В преддверии полного раскола. С. 27.

955

Шаумян Л. С. Камо. С. 67, 295; Дубинский-Мухадзе И. Камо. С. 84-85.

956

Дубинский-Мухадзе И. Камо. С. 83; Гарибджанян Г. Б. Камо за рубежом. С.19-20; Николаевский Б. И. В преддверии полного раскола. С. 11-36.

957

Акопян Г. С. Степан Шаумян. Жизнь и деятельность. С. 34-35.

958

Заведывающий особым отделом канцелярии наместника на Кавказе полковник Бабушкин в Департамент полиции, 12 июня 1907, №5674 (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907. Д. 5. Ч. 3. Л. 49).

959

Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? С. 256.

960

Сталин И.В. Сочинения. Т. 2. С. 408.

961

Акопян Г. С. Степан Шаумян. Жизнь и деятельность. С. 65.

962

Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. С. 28.

963

Там же. С. 55, 28.

964

Там же. С. 152-153.

965

Там же. С. 55.

966

Мурадов А. Легендарный Камо. С. 92-93.

967

С. Ф. Медведева-Тер-Петросян писала об этом: «Он получил разрыв мягких частей левой кисти и предплечья […]. Левый глаз его был тоже сильно поврежден осколком. […] Правый глаз не пострадал, но левый сохранил только одну десятую остроты зрения» (Медведева-Тер-Петросян С. Ф. Герой революции («Товарищ Камо»). С. 32-33). Согласно полицейской справке, «правая кисть руки у „Камо“ наполнена осколками взорвавшейся капсюли в момент приготовления бомбы, от этого же у него пострадал и правый глаз» (ГА РФ. Ф. 102. Оп. 237. ОО. 1907 г. Д. 637. Л. 9-9 об.).

968

Так в документе, имя и отчество Красина перепутаны местами. Меер Валлах – Литвинов.

969

В подлиннике Сталин называется Сталем.

Content

Эдельман Ольга Валериановна Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I: 1878 – лето 1907 года

Ольга Эдельман      Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I. 1878—лето 1907 года

Дореволюционная биография Сталина: источники, историография, проблемы

Глава 1 . Детство Иосифа Джугашвили

Глава 2. Тифлис. Духовная семинария

Глава 3. Тифлис, 1899-1901 годы

Глава 4. Батум, 1902-1903 годы

Глава 5. Следствие по делу Тифлисского кружка РСДРП, 1902-1903 годы

Глава 6. Джугашвили под следствием. Батумская и Кутаисская тюрьмы, 1902-1903 годы

Глава 7. Первая ссылка. Иркутская губерния, ноябрь-декабрь 1903 года

Глава 8. Возвращение в Тифлис, 1904 год

Глава 9. Баку, 1904-1905 годы

Глава 10. Тифлис, 1905 год

Глава 11. Тифлис, начало 1906 года. Стокгольм, IV съезд РСДРП

Глава 12. Тифлис, Баку, весна 1906—весна 1907 года. Между IV и V съездами РСДРП

Глава 13. Лондон, V съезд РСДРП. Апрель—май 1907 года

Глава 14. Тифлис, лето 1907 года

Документы

Примечания

1

969