Торстейн Бунде Веблен

Теория праздного класса

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Предисловие

Задача настоящего исследования состоит в том, чтобы обсудить место и значение праздного класса как экономического фактора современной жизни, однако выяснилось, что практически невозможно сузить рассмотрение данного вопроса до заранее намеченных пределов. Некоторое внимание по необходимости придется уделить происхождению и истории развития институции праздного класса, а также тем признакам общественной жизни, которые обыкновенно исключаются из числа признаков экономических.

В отдельные моменты изложение будет опираться на экономическую теорию или на обобщенные факты этнологии, которые могут оказаться до некоторой степени незнакомыми читателю. Вводная глава раскрывает в достаточной мере природу этих теоретических предпосылок и тем самым позволяет, как хочется надеяться, избежать неясностей и двусмысленностей. Более четкое и подробное изложение исходных теоретических положений содержится в ряде статей, опубликованных в четвертом томе «Американского журнала по социологии» (American Journal of Sociology), в разделах «Инстинкт мастерства и изнурительность труда», «Зарождение собственности» и «Статус женщин в эпоху варварства». Впрочем, наши доводы не основываются лишь на этих отчасти совершенно новых и потому непривычных обобщениях, поскольку иначе им грозила бы опасность совсем утратить свою возможную ценность как часть экономической теории в том случае, если бы указанные новые обобщения оказались в представлении читателя недостаточно обоснованными или недостаточно авторитетными.

Отчасти из соображений удобства, а отчасти по причине того, что возможность ошибочного истолкования тех явлений, которые знакомы всем людям, не слишком велика, те данные, которые приводятся для иллюстрации или для подкрепления теоретических выводов, взяты непосредственно из повседневной жизни, почерпнуты из наблюдений или являются общеизвестными, то есть их никак нельзя отнести к сведениям из малоизвестных или недоступных широкой публике источников. Смею надеяться, что никто не сочтет себя оскорбленным с литературной или научной точки зрения ввиду подобного обращения к обыденным фактам и ввиду той вольной, как может почудиться порой, трактовки вульгарных явлений или феноменов, сокровенное положение которых в человеческой жизни исключало их, бывало, из рассмотрения под углом экономической теории.

Те теоретические предпосылки и подкрепленные фактами свидетельства, извлеченные из менее доступных публике источников, наряду с любыми теоретическими рассуждениями или выводами, заимствованные из этнологической науки, также относятся к числу наиболее известных и знакомых: их не составит труда отыскать и выявить в источниках для всякого начитанного и сведущего человека. Поэтому в настоящей книге не соблюдается правило обязательного цитирования и ссылок на научные авторитеты. Те немногочисленные цитаты, которые все же встречаются в тексте (в первую очередь ради иллюстрирования теоретических положений), обычно узнаются достаточно легко без указания источника цитирования.

Глава 1

Введение

Институция праздного класса получает свое наивысшее развитие на более поздних стадиях варварской культуры, например в феодальной Европе или феодальной Японии.

В таких сообществах очень строго соблюдаются различия между классами, а наиболее поразительной с экономической точки зрения особенностью этих классовых черт является различие между видами деятельности, свойственными и подобающими конкретным классам. Верхние слои общества обыкновенно, по традиции, освобождаются от производственных занятий или остаются от них в стороне, они придерживаются того образа жизни, который диктуется представлением о чести. Главным среди таких почетных занятий в феодальном обществе выступает военное дело, а второе место после него обычно занимает священнослужение. Если варварское сообщество не отличается воинственностью, то священнослужение может выдвигаться на первое место, а военное дело отступает и занимает подчиненное положение.

Впрочем, при незначительных исключениях в целом соблюдается следующее правило: верхние слои общества, будучи воинами или священнослужителями, не заняты производственной деятельностью, и эта свобода есть экономическое выражение их высокого социального положения. Индия эпохи господства брахманов[1] служит наглядной иллюстрацией общества, в котором оба указанных класса освобождены от производственных занятий. В более развитых варварских сообществах наблюдается значительное расслоение на подгруппы того социального класса, который, обобщая, можно охарактеризовать как праздный класс, и между этими подгруппами тоже налицо распределение видов деятельности. Праздный класс как таковой объединяет знать и священнослужителей, к которым присоединяется их многочисленное окружение. Соответственно разнообразны и занятия этого класса, но им присуща общая экономическая особенность: такая деятельность носит внепроизводственный характер. Эти непроизводительные виды деятельности высших слоев общества можно в первом приближении разделить на области управления, военного дела, исполнения религиозных обрядов и развлечений.

На относительно ранних, но вовсе не начальных стадиях варварства праздный класс пребывает в менее дифференцированном состоянии. Ни классовые различия, ни различия между областями деятельности праздного класса еще не проявляются столь четко, а сами занятия не дробятся. На примере обитателей островной Полинезии довольно хорошо прослеживается данный этап общественного развития, но следует учитывать то обстоятельство, что ввиду отсутствия на островах крупной дичи охота обыкновенно не занимает здесь почетного места в жизненном укладе. Также наглядным примером тут может выступать жизнь в Исландии в эпоху составления саг[2]. В подобных сообществах налицо строгое разделение на классы, а занятия четко распределяются между классами. Ручной труд, производство и все, что непосредственно связано с повседневным добыванием средств к существованию, является занятием, вменяемым в обязанность исключительно низшим слоям общества. К таковым принадлежат рабы и прочие зависимые от хозяев люди; кроме того, в число тружеников обычно включались и все женщины. При наличии деления аристократии на несколько ступеней женщины высокого положения освобождались, как правило, от производственной деятельности или по меньшей мере от наиболее вульгарных разновидностей ручного труда. Мужчины из высших слоев общества не просто освобождаются от производства, но, согласно предписывающему обычаю, вообще не допускаются к участию в производственной деятельности. Область их занятий строго ограничена. Как отмечалось ранее, на более высокой стадии развития общества это управление, военное дело, религиозная служба и развлечения. Эти четыре направления деятельности определяют образ жизни высших слоев общества, а для тех, кто занимает высочайшее положение (вождей, царей и королей), они являются единственно возможными видами деятельности, которые допускаются обычаем или здравым смыслом сообщества. Там, где эта схема надежно утвердилась, даже спортивные занятия и развлечения не считаются безусловно приемлемыми для представителей наивысшей знати. Для более «скромных» слоев праздного класса возможны некоторые другие виды деятельности, но все равно это будут те виды, которые дополняют собой одни или другие типичные занятия праздного класса. К примеру, здесь допускаются изготовление оружия, военного снаряжения и боевых кораблей, содержание и дрессировка лошадей, собак и охотничьих птиц, подготовка утвари для священнослужения и так далее. Низшие классы лишены возможности заниматься этими «вспомогательными» видами почетной деятельности, за исключением тех из них, которые носят явно производственный характер и лишь отдаленно связаны с типичными занятиями праздного класса.

Если сделать шаг назад от этой культуры позднего варварства и вернуться к более ранним варварским обществам, мы не найдем праздного класса, который успел вполне сформироваться. Однако и для низшей ступени варварства характерны те обычаи, причины и обстоятельства, из которых возникает институция праздного класса, а также возможно проследить начальные стадии ее становления. Кочующие охотничьи племена в различных частях света выступают наглядным примером указанных начальных этапов расслоения общества. Нагляднее всего тут в качестве иллюстрации будут племена охотников Северной Америки. Едва ли можно утверждать, что эти племена выделялись присутствием сложившегося праздного класса. Но им было свойственно разделение функций, которое влекло за собой разделение на классы, хотя освобождение от труда высших слоев общества еще не зашло настолько далеко, чтобы мы смело могли употреблять применительно к ним выражение «праздный класс». Племена, принадлежавшие к этому уровню экономического развития, уже достигли того предела экономической специализации, при котором проявляется заметное различие в занятиях мужчин и женщин, причем эти занятия противопоставляются друг другу. Почти во всех североамериканских племенах женщины по предписывающему обычаю занимались теми видами деятельности, из которых впоследствии возникли собственно производственные занятия. Мужчины освобождались от подобной вульгарной деятельности, дабы они могли воевать, охотиться, развлекаться и соблюдать религиозные обряды. Здесь, кстати, мы сразу обнаруживаем все признаки дискриминации.

Такое разделение труда совпадает с разделением на работающий и праздный классы, характерным для более развитых варварских сообществ. По мере дальнейшей специализации производства и диверсификации по видам деятельности все четче вырисовывается соответствующая разграничительная линия, отделяющая производственную деятельность от непроизводственной. Мужские занятия, присущие ранним стадиям варварства, отнюдь не служат той первоосновой, из которой впоследствии развивается какая-либо ощутимая часть производственной деятельности. Позднее все эти занятия распространяются на ту область деятельности, которую нельзя отнести к производственной: это война и политика, спортивные состязания и развлечения, образование и богослужение. Единственными заметными исключениями тут выступают отчасти рыбный промысел, а также те занятия, каковые не представляется возможным безоговорочно отнести к производственным, скажем, изготовление оружия, игрушек, охотничьих и спортивных товаров. Фактически весь ряд производственных видов деятельности «произрастает» из занятий, которые причислялись к женским в ранних варварских сообществах.

Мужской труд на начальных стадиях варварства не менее необходим для выживания коллектива, чем работа, выполняемая женщинами. Не исключено, что мужчины своим трудом обеспечивали добывание пищи и других предметов потребления, насущных для коллектива. В целом этот «производственный» характер мужского труда столь очевиден, что в учебниках по экономике охота обыкновенно относится к типичным образцам первобытной производственной деятельности. Но варвары воспринимали подобный труд совершенно иначе. В собственных глазах мужчины-варвара он вовсе не был тружеником, и в этом отношении его нельзя ставить в один ряд с женщинами, а его труд нельзя приравнивать к повседневной женской работе, как работу или производственную деятельность, то есть попросту непозволительно отождествлять его свершения с женскими занятиями. Во всех варварских сообществах отмечалось несомненное и выраженное неравенство между работой мужчин и работой женщин. Мужские деяния могли способствовать поддержанию жизни коллектива, но считалось, что эти труды исполнены такого мастерства и такой дееспособности, каковые невозможно, не умаляя их достоинств, сравнивать с повседневным женским прилежанием.

Продолжая двигаться вспять по культурной шкале, мы достигаем стадии диких групп, на которой разделение труда еще менее заметно, а дискриминирующие различия между классами и видами деятельности менее последовательные и менее строгие. Отыскать наглядные примеры первобытной «дикой» культуры сегодня довольно нелегко. Лишь отдельные группы или сообщества, причисляемые ныне к «диким», не выказывают признаков упадка, свидетельствующих о том, что некогда они могли похвалиться более высокой ступенью развития. Но все же встречаются группы, которые с некоторой точностью воспроизводят (причем в ряде случаев это явно не результат социального регресса) черты первобытного дикарства. Их культура отличается от культуры варварских сообществ отсутствием праздного класса, а также отсутствием, в значительной степени, того предубеждения или духовной предрасположенности, на которой, собственно, и зиждется институция праздного класса. Эти сообщества первобытных дикарей, где нет иерархии экономических сословий, составляют лишь малую и пренебрежимую долю человеческой расы. Лучшими среди доступных нам образцов таких групп могут служить племена андаманцев или тода с холмов Нилгири[3]. Уклад жизни этих племен к моменту первых контактов с европейцами характеризовался, по-видимому, почти полным отсутствием праздного класса. В качестве дальнейшего примера можно привести айнов с Йезо[4] и, пусть это менее достоверно, некоторые группы бушменов и эскимосов. К той же категории, вероятно, стоит отнести и отдельные сообщества индейцев-пуэбло[5]. Подавляющее большин-ство, если даже не все указанные сообщества следует трактовать как примеры вырождения более развитого варварства, не усматривать в них носителей той культуры, которая никогда не поднималась выше своего нынешнего уровня. Если это так, то в нашем исследовании нужно принимать данный факт во внимание; впрочем, эти группы все равно могут служить свидетельством в пользу нашего вывода, как если бы они действительно принадлежали к «первобытному» населению.

Эти сообщества, лишенные сложившегося института праздного класса, похожи друг на друга также некоторыми другими общими чертами социального устройства и образа жизни. Это малые группы с простым (архаичным) устройством, обыкновенно они ведут миролюбивую и оседлую жизнь; они бедны, а индивидуальная собственность не является преобладающей чертой в их системе экономических отношений. Но необходимо отметить, что отсюда отнюдь не следует, будто это мельчайшие из существующих сообществ, будто их социальная структура во всех отношениях оказывается менее дифференцированной или будто в эту категорию обязательно включаются все первобытные сообщества, у которых нет сложившейся системы индивидуальной собственности. Однако в данную категорию входят наиболее миролюбивые – возможно, характерно и показательно миролюбивые – первобытные группы. Им всем свойственна общая черта, которая бросается в глаза, а именно некая дружелюбная беспомощность при столкновении с враждебной силой или обманом.

Свидетельства, предоставляемые обычаями и культурным укладом сообществ на низкой ступени развития, позволяют предположить, что институция праздного класса появляется постепенно при переходе от первобытного дикарства к варварству, или, точнее, при переходе от миролюбивого к последовательно воинственному образу жизни. Условия, очевидно необходимые для такого развития, следующие: 1) хищнический уклад жизни сообщества (война или охота на крупную дичь – или то и другое), то есть мужчины, составляющие зарождающийся праздный класс, должны привыкнуть наносить урон силой и военной хитростью; 2) средства к существованию должны добываться сравнительно просто, дабы появилась возможность освободить значительную часть сообщества от постоянного труда по заведенному распорядку. Институция праздного класса развивается из раннего разграничения видов деятельности, согласно которому одни виды труда признаются почетными, тогда как другие считаются недостойными. В соответствии с этим древним разграничением почетными занятиями оказываются те, которые можно отнести к подвигу, к героическим деяниям, а недостойными – те насущные повседневные занятия, которые не содержат в себе ощутимых признаков подвига.

Данное разграничение не имеет большого значения для современного индустриального общества и потому почти не удостаивается внимания на страницах учебников по экономике. С точки зрения современного здравого смысла, который определяет развитие экономической мысли, это разграничение кажется формальным и несущественным. Но даже в наши дни оно упорно продолжает сохраняться уже в качестве банального предрассудка, что явствует, например, из хорошо знакомого всем нам отвращения к мелким повседневным обязанностям. Это разграничение личного свойства, разделение между превосходством и подчинением. На ранних стадиях развития цивилизации, когда личная сила человека значила куда больше для формирования хода событий, элемент принуждения играл важную роль в повседневной жизни. Это обстоятельство в немалой степени обуславливало образ жизни. В результате любое последующее разделение общества на этом основании казалось важнее и строже, чем выглядит в наши дни. Как факт последовательности общественного развития это разделение нужно признать существенным, поскольку оно зиждется на достаточно веских и убедительных основаниях.

Опора для привычного различения каких-либо фактов меняется вместе с изменением привычной точки зрения на эти факты. Характерными и существенными оказываются те признаки рассматриваемых фактов, которые наделяются значимостью благодаря преобладающим потребностям эпохи. Всякое конкретное основание для различения этих фактов покажется малосущественным тому, кто привык оценивать указанные факты и ценности с иной точки зрения. Привычка различать и классифицировать цели и направления деятельности везде и во всем преобладает над необходимостью, ведь без этого невозможно выдвинуть действенную теорию или схему общественной жизни. Особая точка зрения, или особая характеристика, которая выбирается для классификации жизненных фактов, зависит от интересов, по которым производится различение фактов. Следовательно, основания разграничения и процедурные нормы классификации фактов постепенно и последовательно меняются с развитием общества, ведь меняется точка зрения на эти факты, то есть переосмысляется отношение к жизни. Признаки деятельности или черты социального слоя, которые воспринимались как характерные и показательные на одной стадии развития общества, лишаются своего относительного значения для классификации на всех последующих стадиях.

Но изменение норм и смещение точек зрения происходит постепенно и редко приводит к сомнениям или полному отрицанию однажды принятого взгляда. Привычка побуждает сохранять некогда усвоенное разделение между производственными и непроизводственными занятиями, и сегодняшнее разделение труда есть преобразованная форма разделения эпохи варварства – между подвигом и повседневной работой. Такие занятия, как война, политика, богослужение и публичные развлечения, общество воспринимает как деятельность, исходно отличную от труда, подразумевающего производство материальных средств существования. Сегодня разграничение проводится не в точности там, где линия раздела пролегала в эпоху раннего варварства, однако разделение как таковое по-прежнему налицо.

Сегодня это разделение по умолчанию, диктуемое здравым смыслом, допускает, утрируя, что всякие усилия следует считать производственными, пока их конечной целью является использование вещей. Принудительное использование человека человеком не воспринимается как производственная функция, тогда как любые усилия, направленные на улучшение человеческой жизни посредством внечеловеческой среды, трактуются в совокупности как производственная деятельность. Те экономисты, которые лучше прочих сохранили и развили классическую традицию, провозглашают характерным признаком производственной деятельности «власть человека над природой». Эта промышленная власть над природой понимается как власть человека над жизнью животных и над всеми стихийными силами. Тем самым ставится граница между человеком и неразумным тварным миром.

В иные времена и среди людей, исполненных иных предрассудков, эта граница пролегала вовсе не там, где мы проводим ее сегодня. В укладах жизни первобытного или варварского общества она ставилась в другом месте и другим образом. Всем сообществам варварской культуры было присуще обостренное ощущение противопоставления двух обширных групп явлений: к одной группе варвар относил самого себя, а во вторую включал съестные припасы. То есть экономические явления противополагались неэкономическим, но понималось это различие иначе, нежели сегодня: граница ставилась не между человеком и неразумным тварным миром, а между одушевленным и неодушевленным.

Возможно, в наши дни покажется чрезмерным разъяснять, что варварское мировосприятие, которое здесь передается словом «одушевленный», отнюдь не было тождественно понятию «живой». Слово «одушевленный» охватывает далеко не все живое и при этом обнимает множество иных явлений. Такие поразительные природные явления, как грозы, болезни, водопады, «одушевлялись», но вот плоды и травы, наряду с мелкими животными и насекомыми, скажем, мухами, личинками, мышами или овцами, обыкновенно не воспринимались как «одушевленные» – разве что только собирательно. Мы под этим словом, в том значении, в каком оно здесь употребляется, не обязательно подразумеваем наличие условной души или духа. Понятие одушевленности охватывает явления, которые в анимистическом мировоззрении дикаря или варвара считались грозными вследствие фактического или приписываемого им свойства совершать враждебные действия. К этой категории относится множество разнообразных естественных объектов и явлений. Указанное разграничение между пассивным и активным до сих пор проявляет себя в образе мышления тех, кто не склонен к размышлениям, и оказывает сильнейшее воздействие на распространенные представления о человеческой жизни и природных процессах; впрочем, оно все-таки не затрагивает нашу жизнь в той степени и с теми далекоидущими практическими последствиями, которые были характерны для ранних стадий развития культуры и веры.

Для варварского мировосприятия переработка и употребление всего того, что способна дать неодушевленная природа, было деятельностью, принципиально отличной от занятий, к которым варвар приступал, взаимодействуя с «одушевляемыми» объектами и силами. Граница тут выглядит размытой и подвижной, но само разделение было достаточно ощутимым и веским для того, чтобы оказывать влияние на уклад жизни варваров. Той категории явлений, которые воспринимались как одушевленные, воображение варвара приписывало целенаправленную деятельность. Именно такая понимаемая телеологически деятельность превращала любой объект или явление в «одушевленное». Всякий раз, когда непросвещенный дикарь или варвар сталкивались с действиями, которые в чем-либо им препятствовали, они истолковывали эти действия в том смысле, какой единственно был ему доступен, то есть в смысле, который диктовался представлениями об их собственных поступках. Благодаря этому подобная деятельность как бы ассимилировалась в круг человеческих действий, а активные объекты по той же причине уподоблялись человеку как агенту действия. Явления такого типа, в особенности те, которые проявляли себя угрожающе или внушали смятение, приходилось трактовать иначе, видеть в них нечто, отличное от привычных неодушевленных явлений. Успешное взаимодействие с «одушевляемыми» явлениями – это своего рода героическое деяние, а не рутинная работа. Тут важна доблесть, а не прилежание.

Вследствие такого наивного разграничения неодушевленное и одушевляемое действия первобытной социальной группы делились, как правило, на две категории, которые, пользуясь современным языком, можно назвать доблестным трудом и производством, или индустрией. Индустрия есть действия, призванные создавать новые вещи с новым назначением, придаваемым предмету творческим порывом изготовителя, который работает с пассивным («диким») материалом; а доблестный труд, если он приводит к результатам, полезным для агента, представляет собой употребление в собственных целях тех энергий, каковые ранее направлялись на какую-либо другую цель другим агентом. Мы все еще говорим о «грубом», или «диком», материале, отчасти вкладывая в эти слова то глубинное понимание, каким, несомненно, обладал когда-то варвар.

Различение подвига и повседневной работы совпадает с различием между полами. Два пола различаются не только телосложением и силой мышц, но и, быть может, даже более радикально – по темпераменту, и данное обстоятельство, полагаю, издавна воспринималось как повод для соответствующего разделения труда. В целом те действия, которые как бы предусматривали подвиг, выпадали именно мужчинам, ведь они крепче, крупнее телосложением, способнее к внезапному и сильному порыву, более склонны к самоутверждению, активному соперничеству и агрессии. Различия в весе, физиологии и темпераменте среди членов первобытной группы могли быть незначительными, и наблюдения показывают, что дело обстоит ровно так у некоторых наиболее архаичных из известных нам сегодня примитивных сообществ – например, у племен Андаманских островов. Однако, если разделение функций происходит по направлениям, задаваемым различиями в телосложении и мировосприятии, исходное различение полов неизбежно должно усугубляться. Сам процесс приспособления группы к новому распределению занятий происходит быстрее в тех случаях, когда место обитания или фауна, с которыми группа находится в постоянном взаимодействии, требуют постоянного напряжения сил и физической нагрузки. Привычная погоня за крупной дичью вынуждает чаще проявлять мужские качества (нужны плотное телосложение, ловкость и жестокость), так что она, вполне естественно, углубляет разделение функций между полами. Едва группа людей вступает во враждебное взаимодействие с другими группами, распределение функций обретает зрелую форму различия между доблестным трудом и индустрией.

В такой хищнической группе охотников на долю телесно здоровых мужчин выпадает сражаться и охотиться. Всякая прочая работа достается женщинам, причем те члены сообщества, которые непригодны для мужского труда, тоже причисляются к женщинам. Отметим, что охота и сражения, в которых участвуют мужчины, суть занятия одного свойства. По своей природе это хищнические занятия; воин и охотник, образно выражаясь, жнут там, где сами не сеяли. Утверждение своей силы и сообразительности явно отличается от женского усердного и бессобытийного труда по обработке материалов; перед нами не производительный труд, а скорее приобретение чего-либо путем захвата. Такова деятельность мужчины-варвара, которая в развитом виде принципиально расходится с женским трудом, и всякое усилие, не связанное с утверждением доблести, признается недостойным мужчины. По мере укрепления этой традиции здравый смысл сообщества возводит ее в канон поведения, поэтому для уважающего себя мужчины на этой стадии развития общества никакое занятие и никакое приобретение невозможны с точки зрения морали, если они не зиждутся на доблести, то есть на силе или на обмане. Когда в группе благодаря давней привычке устанавливается такой хищнический образ жизни, общепризнанной экономической функцией телесно здорового мужчины становится убийство, уничтожение соперников в борьбе за существование, истребление тех, кто пытается ему сопротивляться или норовит ускользнуть; он побеждает и подчиняет себе, приводит к покорности те чуждые силы, которые выказывают враждебные намерения во внешней среде. Это теоретическое представление о различии между доблестным трудом и повседневной работой укореняется настолько и становится таким очевидным, что во многих охотничьих племенах мужчине запрещается приносить убитую им дичь: он должен послать за дичью свою женщину, которой подобает это более «низкопробное» занятие.

* * *

Как уже указывалось, различение доблестного труда и повседневной работы представляет собой несправедливое различие между видами занятий. Те виды занятий, которые считаются доблестными, суть достойные, почетные и благородные занятия, тогда как другие, лишенные элемента доблести, в особенности предполагающие услужение или подчинение, суть занятия недостойные, низкие и неблагородные. Понятие о достоинстве, достойности и чести в применении к человеку или к его поведению чрезвычайно важно для становления классовых различий, и потому необходимо остановиться кратко на его происхождении и значении. Психологическую основу этого понятия можно изложить в общих чертах следующим образом.

В силу неизбежного отбора человек является агентом деятельности. По собственному пониманию он сознает себя средоточием нарастающей под влиянием побуждений деятельности, которую можно определить как «телеологическую». Человек есть агент, стремящийся во всяком действии к достижению какой-либо конкретной, объективной и безличной цели. Будучи таким агентом, он наделен склонностью к работе, приносящей результаты, и отвращением к напрасным усилиям. Он отдает себе отчет в достоинствах, которыми обладают такие качества, как полезность и результативность, и не видит достоинств в бесполезности, пустой трате сил или неспособности к труду. Эту склонность, или предрасположенность, можно назвать «инстинктом к работе». Если обстоятельства или традиции общественной жизни ведут к привычному сравнению одного человека с другим по полезности их действий, то инстинкт к работе преобразуется в сопоставление себя с соперником или в подражание другому. Степень, в которой осуществляется такое преобразование, в известной мере зависит от характера группы. В сообществах, где принято проводить подобные завистливые, несправедливые сравнения, зримый успех, как основа уважения, превращается в цель, которой добиваются ради нее самой. Проявляя свои способности в действии, человек обретает уважение и избегает хулы. То есть инстинкт к работе выливается в подражательное соперничество и в демонстрацию своей силы.

На той примитивной стадии социального развития, когда сообщество обыкновенно ведет мирный и, возможно, оседлый образ жизни, в отсутствие зрелой системы индивидуальной собственности, наиболее наглядно и полно полезные способности отдельного человека проявляются в занятиях, направленных на поддержание и улучшение жизни группы. Каким бы ни было экономическое соперничество между членами такой группы, в первую очередь это соперничество в производственной деятельности. При этом побуждение к соперничеству является довольно слабым, а его масштабы невелики.

Когда сообщество переходит от стадии миролюбивого дикарства к хищнической фазе жизни, условия соперничества изменяются. Возможности и побудительные мотивы к соперничеству возрастают как в масштабах, так и в настоятельности. Действия людей все чаще приобретают характер доблестного труда, а вызывающие зависть сравнения одного охотника или воина с другим становятся все более распространенными и привычными. Трофеи, эти осязаемые доказательства доблести, постепенно занимают особое место в образе мыслей, признаются неотъемлемым признаком существования. Военная добыча, трофеи из набега или с охоты начинают цениться как свидетельства выдающейся силы. Агрессия становится общепринятой формой действий, добыча служит этаким prima facie[6] свидетельством успешности агрессии. Как принято на этой ступени общественного развития, общепризнанной, достойной формой самоутверждения считается поединок; полезные предметы или услуги, получаемые посредством захвата или грабежа, служат распространенным свидетельством успеха в поединке. Тогда как, что показательно, материальные ценности, добытые иным способом, без отъема и захвата, начинают признаваться недостойными настоящего мужчины. Выполнение производственной работы или занятость в личном услужении тем самым оказываются столь же одиозными. Из-за этого возникает провоцируемое завистью различие между доблестным трудом и приобретением чего-либо посредством захвата, с одной стороны, и производственной занятостью, с другой стороны. Работа попадает в разряд нудного занятия, поскольку ее считают недостойной.

Для первобытного варвара понятие «почетный», пока его исходный смысл не исказили всевозможные уточнения и обилие однородных вторичных понятий, означает, по-видимому, всего-навсего способность утверждать силой свое превосходство «Почетный» – это значит «грозный», а «достойный» значит «сильный». Почетное действие тем самым оказывается неотличимым от признанного соплеменниками успешным акта агрессии; в тех случаях, когда агрессия означает столкновение с людьми или животными, особенно и прежде всего почетными будут те действия, через которые достигается победа. Наивное архаичное стремление истолковывать все проявления силы с точки зрения отдельной личности или «силы воли» значительно укрепляет такое общепринятое возвеличивание победы. Выражения почтения, модные среди варварских племен и среди носителей более развитой культуры, обычно несут на себе отпечаток подобного безыскусного понимания чести. Эпитеты и титулы, которыми восхваляли вождей, а также обращались к царям и богам, очень часто наделяли тех, кого следовало умилостивить, неодолимой жестокостью и несокрушимой тягой к разрушению. До некоторой степени это справедливо и в отношении более цивилизованных обществ настоящего времени. Да и свойственное геральдическим изображениям пристрастие к более кровожадным животным и хищным птицам подкрепляет эту точку зрения.

Согласно таким представлениям варварского здравомыслия о достоинстве и почете, убивать – лишать жизни грозных соперников, будь то люди или неразумные твари, – почетно в наивысшей степени. Это высокое служение кровопролитию, будучи выражением силы победителя, придает блеск достойности всякому акту кровопролития, всем его орудиям и приспособлениям. Оружие почетно, его применение для лишения жизни даже самых безобидных земных созданий становится почетным занятием. В то же время производственная деятельность превращается в откровенно одиозную, и варварское здравомыслие исключает обращение с орудиями и принадлежностями индустрии из круга занятий, достойных телесно здорового мужчины. Труд становится досадной помехой.

* * *

Здесь заявляется, что на протяжении общественной эволюции первобытные группы людей перешли от начальной миролюбивой стадии к последующей, на которой характерным и ценимым занятием группы сделалась война. Но отсюда вовсе не следует, будто имел место внезапный переход от нерушимого мира и доброжелательности к более поздней, или высшей, стадии общественной жизни, когда впервые начались боевые действия. Точно так же не следует и то, что всякая мирная производственная деятельность исчезает при переходе к хищнической стадии развития. Можно смело допустить, что отдельные стычки происходили и на любой ранней стадии общественного развития. Достаточно часто такие стычки должны были обуславливаться сексуальным соперничеством. Доводами в пользу такого допущения являются известные обычаи первобытных групп и поведение человекообразных обезьян, да и свидетельства относительно хорошо изученных человеческих побуждений доказывают обоснованность данной точки зрения.

Следовательно, нам могут возразить, что, вопреки нашему утверждению, в обществе могло не быть той начальной стадии мирной жизни. В общественной эволюции нет такого момента, раньше которого стычек бы не случалось. Однако мы говорим отнюдь не о частоте стычек, не о том, бывали они редкими и спонтанными или же происходили достаточно часто; нас интересует появление столь привычного ныне воинствующего расположения духа, преобладающего стремления судить о фактах и событиях с точки зрения противоборства. Хищническая стадия развития общества наступает лишь тогда, когда хищнический настрой становится привычным и общепринятым духовным настроем членов группы, когда схватка делается основой жизненного уклада, когда здравомыслие коллектива сводится к оценке людей и вещей применительно к противоборству.

Значит, существенное различие между миролюбивой и хищнической стадиями развития общества является не механистическим различением, а различием духовным. Изменение духовного настроя оказывается результатом перемен в материальной стороне жизни группы, оно осуществляется постепенно, по мере утверждения материальных обстоятельств, благоприятствующих хищническому отношению к миру. Нижним пределом хищнического сообщества будет предел производственный. Хищничество не способно стать источником средств к существованию какой-либо группы или какого-либо класса до тех пор, пока усложнившиеся способы производства не начнут приносить излишки, за которые стоит сражаться, сверх поддержания жизни тех, кто занят добыванием средств к существованию. Переход от мира к хищничеству зависит поэтому от развития технических знаний и навыков владения инструментами. Выходит, что становление хищнической культуры попросту невозможно на ранних стадиях общества, что оно связано с совершенствованием орудий, превращающим человека в грозное животное. Совершенствование оружия и орудий труда – это, безусловно, один и тот же процесс, рассматриваемый с двух разных точек зрения.

Жизнь той или иной группы будет характеризоваться как миролюбивая до тех пор, пока обычай сражаться не выдвигает схватку вперед в повседневном сознании, пока схватка не становится главенствующим признаком человеческой жизни. Группа, очевидно, может усваивать такое хищническое поведение в большей или меньшей степени, поэтому образ жизни и каноны поведения в группе могут в большей или меньшей мере подчиняться хищническому настрою. Потому-то хищническая стадия общественного развития наступает именно постепенно, через совокупное развитие хищнических склонностей, привычек и традиций; подобное развитие обусловлено теми изменениями в условиях коллективной жизни, которые позволяют сохранять и развивать свойства человеческой натуры, традиции и нормы поведения, приводящие к хищническому, а не к миролюбивому укладу.

Свидетельства в пользу гипотезы существования такой миролюбивой стадии первобытного общества в основном предлагает нам психология, а не этнология, и здесь мы не можем останавливаться на них подробно. Но мы отчасти вернемся к ним в одной из следующих глав, при рассмотрении вопроса о сохранении архаичных черт человеческой натуры в современном обществе.

Глава 2

Денежное соперничество

В ходе культурной эволюции возникновение праздного класса совпадает по времени с зарождением института собственности. Это должно было случиться, ведь обе указанные институции обусловлены одними и теми же экономическими причинами. На начальном этапе своего развития они суть всего-навсего разные проявления одних и тех же общих фактов общественного устройства.

Будучи элементами социальной структуры, то есть общепринятыми явлениями, праздность и собственность в равной степени представляют интерес для целей настоящего исследования. Привычное пренебрежение работой само по себе не порождает праздный класс, а механистическое потребление и пользование отнюдь не ведут напрямую к появлению институции собственности. В настоящем исследовании поэтому не рассматриваются ни зарождение праздности, ни истоки присвоения полезных предметов для индивидуального потребления. Нас занимают исключительно происхождение и природа праздного (в широком понимании слова) класса, с одной стороны, и начала индивидуальной собственности как разделяемого обществом права или справедливого притязания, с другой стороны.

Ранняя дифференциация, из которой проистекает разделение общества на праздный и работающий классы, проявлялась в различии между мужским и женским трудом на заре варварства. А наиболее ранней формой собственности было присвоение женщин телесно здоровыми мужчинами в том или ином сообществе. Этот факт можно выразить иначе, обобщенно и ближе к самому варварскому пониманию жизни: перед нами собственность на женщину со стороны мужчины.

До владения женщинами существовала, безусловно, практика присвоения каких-то полезных предметов. Это утверждение подкрепляется обычаями известных сегодня архаических сообществ, которым неведома собственность на женщин. Во всех сообществах мужчины и женщины привычным образом забирают в личное пользование разнообразные полезные предметы, однако не считается, будто эти предметы принадлежат тому человеку, который их присваивает и потребляет. Привычное присвоение и потребление мелкого имущества происходит как бы само по себе, никто не задается вопросом о собственности, то есть справедливость притязания на посторонние для того или иного индивидуума вещи не оспаривается.

Собственность на женщин зарождается на заре варварской эпохи, по всей видимости, вследствие захвата пленниц. Первоначальной причиной захвата и присвоения женщин была, как кажется, их полезность в качестве трофеев. Такое изымание у врага женщин как добычи привело к появлению собственности в форме брака, и в результате сложилась семья-домохозяйство с мужчиной во главе. Вслед за этим рабство распространилось на прочих пленников и людей низкого положения, помимо женщин, а собственность в форме брака охватила также женщин, которые не принадлежали к захваченным у врага трофеям. Тем самым плодами соперничества в условиях хищнического образа жизни явились, с одной стороны, возникновение брака по принуждению и, с другой стороны, обычай владения собственностью. Эти две институции неразличимы, по сути, в начальной стадии своего развития; обе возникают из стремления преуспевающих мужчин доказать свою доблесть какими-либо долговременными свидетельствами. Кроме того, обе институции отражают стремление к господству, свойственное всем хищническим сообществам. От владения женщинами понятие о собственности постепенно расширяется, охватывая и результаты женского труда, из чего вырастает владение вещами наряду с владением людьми.

Так утверждается признаваемая обществом система личной принадлежности имущества. Пускай на поздних стадиях общественного развития полезность предметов для потребления сделалась наименее явным признаком их ценности, богатство ни в коей мере не утратило своего значения в качестве почетного свидетельства господства его владельца над остальными.

* * *

Везде, где обнаруживается институция частной собственности, пусть даже в примитивнейшей своей форме, экономический процесс отражает противостояние членов коллектива из-за притязаний на имущество. Экономическая теория утверждает (в особенности грешат этим те, кто строго привержен современным истолкованиям классических доктрин), что данное противостояние из-за богатства нужно трактовать как борьбу за средства к существованию. Конечно, во многом именно так все обстояло на ранних, менее производительных этапах трудовой деятельности. Вдобавок это верно и для обстоятельств, в которых «нищета природы»[7] столь велика, что сообщество вынуждено влачить жалкое существование вопреки всем непрестанным и целенаправленным своим усилиям. Но все развивающиеся сообщества сегодня уже сделали шаг вперед от той ранней стадии технологического развития. Эффективность производства доведена ныне до такого уровня, когда возможно производить значительно больше, нежели просто добывать скудные средства к существованию. В экономической теории все чаще обсуждается схватка за благосостояние на этой новой производственной основе; такая схватка понимается как приращение жизненных благ, прежде всего как приращение материальных условий, проистекающих из потребления вещей.

Целью приобретения и накопления принято считать потребление накопленных материальных благ, будь то потребление непосредственно владельцем или его домохозяйством-семьей, которое, по теории, неразрывно с ним связано. Считается, по крайней мере, что это экономически обоснованная цель приобретения, чего оказывается вполне достаточно для теоретиков. Разумеется, такое потребление может мыслиться как удовлетворяющее материальные нужды потребителя (его жажду материальных благ или же так называемые высшие запросы – духовные, эстетические, интеллектуальные и прочие, причем последние обслуживаются материальным потреблением косвенно, по принципу, знакомому всем, кто интересуется экономикой).

Но лишь только в том случае, когда мы избавляемся от наивной трактовки материального потребления, можно говорить, что такое потребление стимулирует неизбежное накопление. Мотивом, лежащим в основании собственности, выступает подражательное соперничество, и тот же мотив соперничества непосредственно сказывается на дальнейшем развитии этой институции, которую он порождает, и на развитии всех тех черт социального устройства, каковые затрагивает владение собственностью. Обладание богатством наделяет человека почетом и служит поводом для зависти. Ничего столь же весомого нельзя утверждать ни о потреблении материальных благ, ни о каком-либо другом стимуле к приобретению, уж тем более ни о каком стимуле к накоплению богатства.

Конечно, не следует упускать из виду тот факт, что в сообществе, где почти все материальные блага находятся в личном владении, необходимость добывать средства к жизни является мощным и вездесущим стимулом для более бедных членов сообщества. Потребность в выживании и в приращении материальных благ может на протяжении какого-то времени преобладать среди мотивов приобретения для тех классов, которые обыкновенно заняты ручным трудом, чье положение остается крайне шатким, которые владеют малым и потому мало накопляют; но в ходе нашего рассмотрения будет установлено, что даже у этих нуждающихся классов преобладание мотива потребления материальных благ не столь уж неоспоримо, как порой предполагается. С другой стороны, для тех членов и слоев общества, которые главным образом заняты накоплением богатства, стимул выживания и потребления материальных благ не играет существенной роли. Зарождение и становление института собственности происходит по причинам, которые не связаны с минимальными средствами для поддержания жизни. Главным стимулом служили первоначально зависть и различия, связанные с благосостоянием; никакой другой стимул, кроме как временно и в силу исключения, на более поздней стадии развития не занимал главенствующего положения.

Собственность начиналась с добычи, захваченной у противника в успешных набегах. До той поры, пока группа не отходила далеко от первобытной общественной организации, до той поры, пока она находилась в тесном соприкосновении с другими, враждебными группами, полезность людей и вещей, попадавших в личное владение, определялась главным образом завистью – завистническим сопоставлением между владельцем собственности и врагом, у которого он отобрал эту собственность. Обычай различать интересы отдельного человека и интересы группы, к которой этот человек принадлежал, возник, по всей видимости, позже. Завистническое сопоставление обладателя почетной добычи с его менее удачливыми товарищами по группе издавна, несомненно, сказывалось на полезности, приписываемой личному имуществу, хотя вначале оно, безусловно, не выступало важнейшей составляющей ценности предметов собственности. Личная доблесть во многом являлась общегрупповой доблестью, и обладатель добычи еще воспринимал себя в первую очередь как хранителя чести своей группы. С таким взглядом на доблестные свершения с общинной точки зрения мы встречаемся и на более поздних стадиях общественного развития, особенно в военных почестях.

Но стоило обычаю индивидуальной собственности обрести устойчивость, точка зрения в завистническом сопоставлении, на котором покоится частная собственность, начинает меняться. По сути, одно изменение повлекло за собой другое. Начальная стадия собственности, то есть стадия приобретения путем откровенного захвата и обращения в свою пользу, сменяется следующей; новую стадию можно обозначить как период зарождения организованного производства на основании частной собственности (на рабов); примитивная группа развивается в производящее сообщество, более или менее способное себя обеспечивать; приобретения начинают цениться не столько как свидетельства успешного грабежа, сколько как доказательства превосходства обладателя этих материальных ценностей над другими членами сообщества. Завистническое сопоставление теперь проводится в сравнении владельца собственности с другими членами группы. Собственность пока сохраняет природу трофея, но с развитием общества она все больше превращается в трофеи успешных свершений в погоне за владением, а эта погоня ведется между членами группы по условно-миролюбивым правилам кочевой жизни.

По мере вытеснения хищничества производственной деятельностью в повседневной общественной жизни и в образе мышления людей накопляемая собственность постепенно и все увереннее заменяет собой трофеи хищнических набегов в качестве общепринятого показателя успеха и превосходства. Потому с ростом налаженного производства обладание богатством становится все более значимым и признается обществом как привычная основа уважения и почета. Конечно, иные, более непосредственные свидетельства доблести продолжают цениться, успешные хищнические набеги или военные подвиги по-прежнему вызывают одобрение и восхищение толпы, а менее удачливые соперники вынуждены завидовать, но возможностей выделиться посредством такой прямой демонстрации превосходящей силы становится все меньше, как по масштабам, так и по частоте появления. При этом возможностей для производственной агрессии и для накопления собственности условно-мирными способами в кочевом скотоводстве обнаруживается больше и они появляются чаще. Еще уместнее отметить, что собственность превращается в нагляднейшее доказательство успеха, достойного почитания, отличное от героического или выдающегося достижения. То есть она делается общепринятой основой уважения. Владение имуществом оказывается до некоторой степени непременным условием для обретения сколько-нибудь заметного положения в обществе. Чтобы сохранить свое доброе имя, обязательно накапливать и приобретать собственность. Когда накопленные материальные ценности тем самым преображаются в общепринятый «ярлык» преуспевания, обладание имуществом приобретает характер независимой и определенной основы распределения уважения. Обладание материальными ценностями, добыты они лично, агрессивными усилиями, или получены пассивно, за счет наследования от других, становится общепринятой основой почета. Обладание богатством, ранее ценившееся просто как свидетельство личных навыков, теперь само делается в представлении общества достойным делом. Богатство как таковое почетно, и оно наделяет почетом своего владельца. В дальнейшем богатство, приобретаемое пассивно, через унаследование от предков или других предшественников, становится даже более почетным, чем благосостояние, полученное за счет собственных усилий; впрочем, это различение характерно для более поздних стадий развития денежных отношений, и о нем будет идти речь в соответствующем месте изложения.

Подвиги и доблесть могут оставаться основанием для снискания самого высокого общественного уважения, пусть обладание богатством постепенно становится основой общего почтения и признаваемого безупречным положения в обществе. Хищнический инстинкт наряду с последующим одобрением хищнических навыков глубоко укореняются в образе мышления тех людей, которые подверглись длительному влиянию хищнического образа жизни. Высочайшими почестями, которые только можно заслужить, пока остаются те, каковые обретаются посредством проявления предельно развитых хищнических навыков на войне или условно-хищнических навыков в управлении; но для достойного положения в сообществе в целом эти способы достижения славы стали менее важными, чем приобретение и накопление материальных ценностей. Чтобы достойно выглядеть в глазах сообщества, необходимо соответствовать некоему не совсем четко установленному стандарту благосостояния, тогда как на ранней, хищнической стадии развития варвару требовалось соответствовать принятым у племени нормам физической выносливости, ловкости и владения оружием. Некий стандарт благосостояния, или норма доблести, в этих случаях выступает необходимым условием обретения почета, а всякое превышение этого стандарта, или нормы, признается похвальным.

Те члены сообщества, которые не в состоянии достичь такой довольно расплывчатой, по определению, степени доблести или собственности, теряют уважение собратьев и вследствие того лишаются уважения к себе, поскольку обычной основой самоуважения служит уважение, которое тебе выказывают соседи. Только индивидуумы, чей темперамент отклоняется от нормы, способны в длительной перспективе сохранять уважение к себе, несмотря на неуважение сотоварищей. Встречаются и видимые исключения из общего правила, особенно среди людей с сильными религиозными убеждениями. Однако эти случаи вряд ли могут считаться подлинными исключениями, ведь подобные люди обыкновенно жаждут мнимого одобрения со стороны некоего сверхъестественного свидетеля их деяний.

Едва владение собственностью становится основой для уважения со стороны окружающих, оно превращается в насущный повод для той удовлетворенности собой, которую принято именовать самоуважением. Во всяком обществе, где материальные ценности обособляются, индивидуум ради собственного душевного покоя вынужден стремиться к обладанию долей материальных ценностей, не уступающей размерами долям тех, кого он привык считать членами своего сословия; чрезвычайно приятно владеть долей, которая несколько больше, чем доли других. Но совершая новые приобретения и привыкая к новому уровню благосостояния, человек вскоре понимает, что этот новый уровень перестает доставлять больше удовлетворения, нежели доставлял прежний. По крайней мере, налицо общее стремление к превращению текущего денежного уровня в отправную точку для нового увеличения богатства, что, в свою очередь, вводит в практику новый стандарт благосостояния и обуславливает новое распределение влияния при сравнении личного достатка с благосостоянием соседей. Применительно к данной картине цель накопления заключается в том, чтобы возвыситься над другими членами сообщества и достичь большей денежной силы. Пока результат подобного сопоставления будет явно неблагоприятным для нормального среднего индивидуума, такой человек будет жить в постоянной неудовлетворенности своим положением; когда же он достигнет уровня, который можно посчитать почетным денежным стандартом данного сообщества или какого-то класса, постоянная неудовлетворенность сменяется беспокойным желанием нарастить как можно шире разрыв между своим денежным достатком и почетным общественным стандартом. Завистническое сопоставление никогда не принесет индивидууму столь полного удовлетворения, чтобы в состязании за денежный почет он добровольно отказался от стремления поставить себя еще выше своих соперников.

Жажду богатства, в силу ее природы, почти невозможно утолить в каждом отдельном случае, и, по всей видимости, нельзя рассуждать об удовлетворении общего стремления большинства к богатству. Сколь бы широко, равноправно или «справедливо» ни распределялся общий прирост общественного благосостояния, он нисколько не приближает утоление той потребности, основой для которой служит желание превзойти всех вокруг в накоплении материальных ценностей. Если бы, как иногда утверждают, стимулом к накоплению являлась нужда в средствах к существованию или в материальных благах, тогда совокупные экономические потребности сообщества, не исключено, могли бы удовлетворяться при определенном уровне развития производственной деятельности; но поскольку перед нами, в общем-то, погоня за почетом на основании завистнического сопоставления, никакое приближение к определенному уровню потребления попросту невозможно.

Сказанное выше не следует понимать так, будто нет никаких других стимулов к приобретению и накоплению, кроме этого желания превзойти других в денежном положении и тем самым добиться уважения и зависти сотоварищей. Жажда дополнительных благ и обеспеченности выглядит как повод к накоплению на каждой стадии развития современного индустриального общества, хотя на стандарте достатка в этом отношении сильно сказывается, в свою очередь, привычка к денежному соперничеству. Это соперничество в значительной мере обуславливает способы потребления и выбор предметов потребления для личных благ и достойного существования.

Помимо того, мотивом к накоплению выступает и власть, даруемая богатством. Склонность к целенаправленной деятельности и отвращение к бесплодности усилий, присущие человеку в силу способности быть агентом действия, сохраняются и тогда, когда он поднимается над наивной общественной жизнью, где доминирует не подвергаемое анализу и безраздельное единение индивидуума с группой, воплощающей для него все на свете. Когда человек встает на хищнический путь, где уже господствует своекорыстие в узком смысле слова, эта склонность остается при нем и делается основополагающей чертой, которая формирует жизненный уклад. Склонность к достижению успеха и отрицание тщетности усилий остаются базовыми экономическими мотивами деятельности. Изменяются лишь форма выражения этой склонности и непосредственные объекты, на которые она направляет деятельность человека. При индивидуальной собственности наиболее доступными для достижения цели средствами становятся те, которые предполагают приобретение и накопление материальных ценностей; когда антитезис самоуважения между мною и прочими осознается более полно, склонность к достижениям (инстинкт к работе) упорно заставляет прикладывать все больше усилий к тому, чтобы превзойти других в денежном успехе. Относительный успех, поверяемый завистническим денежным сопоставлением себя с другими людьми, превращается в общепринятую цель всякого действия. Текущий и признаваемый в обществе легитимным результат деятельности преображается в достижение денежного успеха в сопоставлении себя с другими людьми, а потому отвращение к тщетным действиям в значительной степени отождествляется со стимулами к соперничеству. Всячески поощряется нарастание борьбы за денежный почет посредством резкого неодобрения неудач на этом пути и любых свидетельств провала в стремлении к денежному преуспеянию. В итоге целенаправленными начинают считаться прежде всего усилия, направленные на более наглядное проявление накопленного богатства и ведущие к такому исходу. Среди мотивов, побуждающих людей накапливать богатство, первенство по размаху и по силе удерживает именно мотив денежного соперничества.

Быть может, излишне пояснять, что за определением «завистническое» не скрывается никакого намерения как-либо оценить те явления, которые характеризуются этим словом, – за ним не таится желание унизить или осудить или, наоборот, превознести и дать понять, что какое-то явление достойно похвалы. Это определение употребляется сугубо в техническом значении, для описания сопоставления людей друг с другом с целью расположения по достоинству и значимости (в некотором эстетическом или моральном смысле), благодаря чему становится возможным закрепить за индивидуумами соответствующие степени довольства, которых допустимо ожидать или на которые они вправе рассчитывать сами. Завистническое соперничество есть процедура распределения людей по их достоинствам.

Глава 3

Нарочитая праздность

Если бы в происходящее не вмешивались прочие экономические силы или прочие факторы соперничества, непосредственным результатом той денежной схватки, о которой мы рассуждали выше в общих чертах, было бы следующее – все люди сделались бы трудолюбивыми и бережливыми. Подобный результат наблюдается в действительности – применительно к низшим слоям общества, для которых естественным способом добывания материальных ценностей является производительный труд. В особенности сказанное справедливо в отношении трудового слоя в оседлом сообществе на аграрной ступени общественного производства: там присутствует значительное дробление собственности, а законы и обычаи обеспечивают этому слою более или менее определенную долю плодов общественного производства. Такие низшие слои в любом случае не в состоянии избегать труда, а потому трудовая повинность не воспринимается ими как нечто, унижающее их достоинство (по крайней мере, внутри своего слоя). Скорее, поскольку труд является для них признаваемым и принимаемым образом жизни, они испытывают некую состязательную гордость оттого, что занимаются производством, ведь зачастую это единственная доступная им область соперничества. Среди тех, для кого приобретение и соперничество возможны лишь в производительности и бережливости, борьба за денежный почет в известной мере выливается в повышенное усердие и умеренность в расходах. Но в ходе соперничества проявляются и некоторые вторичные его признаки, о которых еще будет идти речь; они существенно видоизменяют и преображают соперничество, как среди слоев, малообеспеченных в денежном выражении, так и среди главенствующего класса.

Совсем иначе обстоит дело с господствующим в денежном отношении классом, который нас, собственно, и интересует. Этому классу тоже присуще стремление к усердию и бережливости, но на его действиях столь сильно сказываются вторичные признаки денежного соперничества, что всякое желание чего-то добиваться в этой области практически подавляется, а стимул к усердию не находит ни малейшего отклика. Наиболее важным среди вторичных признаков соперничества, а также самым широким по охвату выступает условие строгого воздержания от производительного труда. Нагляднее всего это проявляется на варварской стадии развития общества. В эпоху хищничества труд в мышлении людей стал ассоциироваться со слабостью и подчинением господину. Следовательно, трудятся те, кто занимает низкое положение в обществе, а потому работать недостойно для настоящего мужчины. Эта традиция отнюдь не умерла: труд стал восприниматься как нечто постыдное. С углублением социальной дифференциации данная традиция закрепилась как своего рода аксиома, освященная древними неписаными (и никем не оспариваемыми) законами.

Для того чтобы заслужить и сохранить уважение людей, недостаточно просто обладать богатством и властью. Богатство или власть нужно предъявлять, ведь уважение оказывается только по представлении доказательств. Свидетельства богатства не только подчеркивают значимость человека в глазах других, не только поддерживают, ежедневно и непрерывно, его важность, но и едва ли не в той же степени, необходимы для сохранения самоуважения. На всех стадиях развития общества, кроме низших, обыкновенный человек утешается и воодушевляется в самоуважении за счет «достойного окружения» и пренебрежения «повседневными обязанностями». Вынужденный отказ от такого привычного для него стандарта достоинства, будь то в личном имуществе или в размахе бытовой деятельности, становится ущемлением его человеческого достоинства, даже если не принимать во внимание осознание одобрения или неодобрения со стороны сотоварищей.

Архаическое теоретическое различение низкого и почетного в образе жизни мужчины по сей день сохраняет ощутимое влияние. Это влияние ощущается настолько, что лишь немногие представители «сливок общества» не питают инстинктивного отвращения к вульгарному труду. Нам свойственно воображать этакую ритуальную грязь, которая будто бы сопутствует тем занятиям, что в нашем мышлении связываются с черновой работой. Всем личностям с утонченным вкусом присуще мнение, будто некоторые обязанности, по обыкновению возлагаемые на прислугу, таят в себе осквернение души. Плебейское окружение, захудалое (дешевое) жилище и вульгарное производственное занятие – все это безоговорочно осуждается и с презрением отвергается. Все перечисленное несовместимо с жизнью на удовлетворительном духовном уровне, то есть с «высокими мыслями». Со времен древнегреческих философов и по настоящее время толика праздности и желание отстраниться от участия в тех производственных процессах, которые служат непосредственно повседневным целям человеческой жизни, неизменно воспринимаются мыслителями как предпосылки достойной, красивой и даже безупречной жизни. Сама по себе и в своих последствиях праздная жизнь прекрасна и благородна в глазах всех цивилизованных людей.

Такая личная, субъективная оценка праздности и других доказательств богатства во многом, несомненно, вторична и может считаться по большей части производной. Отчасти мы наблюдаем признание полезности праздности как средства заслужить у других почет, а отчасти это следствие мысленной подмены одного понятия другим. Выполнение работы превратилось в признак низкого общественного положения, поэтому сам труд путем мысленного опущения промежуточных понятий стал рассматриваться как низкий по самой сути.

На протяжении хищнической стадии развития, и особенно в ходе ранних стадий условно-миролюбивого развития производства, которые наступили следом, праздная жизнь была нагляднейшим и убедительнейшим доказательством денежной силы, тем самым подтверждая превосходство вообще, всегда при условии что праздный господин способен предъявить другим жизнь в покое и блаженстве. На этой стадии богатство состояло главным образом из рабов, а выгоды из обладания таким богатством и властью в основном выражались в личном услужении и непосредственных результатах подобного услужения. Нарочитое воздержание от труда становится, таким образом, расхожим признаком превосходства в денежных делах и общепризнанным показателем уважения; при этом, наоборот, поскольку усердный производительный труд считается презренным уделом бедноты, работа признается несовместимой с почетным положением в обществе. Потому-то привычка к прилежанию и бережливости не получала единодушной поддержки со стороны господствующего денежного соперничества. Напротив, данное соперничество исподволь ослабляло стремление к участию в производительном труде. Труд неизбежно становился постыдным, свидетельствуя о бедности труженика, пусть бы он и не считался недостойным занятием согласно древней традиции, унаследованной от более ранних стадий развития общества. Обычаи хищнической стадии утверждали, что производительных усилий мужчинам, здоровым телесно, следует избегать, и эти обычаи укрепились, а вовсе не были отринуты при переходе от хищнического к условно-миролюбивому образу жизни.

Даже не появись институция праздного класса сразу с робкими ростками частной собственности, в силу пренебрежения занятостью в производительном труде она, вне сомнения, стала бы одним из первых последствий обладания собственностью. Здесь нужно заметить, что, пускай теоретически праздный класс существовал со времен зарождения хищнического общества, институция приобрела новый, более полный смысл с переходом от хищнической к следующей за ней денежной стадии развития. Именно тогда и впредь «праздный класс» стал таковым на деле, так и в теории. К этой дате восходит институция праздного класса в своей полноценной форме.

На протяжении хищнической стадии развития общества различие между праздным и трудящимся классами было до некоторой степени лишь ритуальным. Здоровые телом мужчины решительно избегали всего, что, по их мнению, являлось повседневной черновой работой, однако их деятельность ощутимым образом способствовала выживанию и поддержанию жизни группы. Последующая стадия условно-мирного производства обычно характеризуется утверждением принципа рабского труда, стадами скота, появлением подневольного слоя табунщиков и пастухов; индустрия продолжала развиваться, и выживание общества перестало зависеть от средств к существованию, добываемых охотой или каким-либо другим занятием из числа безусловно героических. С этого времени отличительной особенностью жизни праздного класса становится нарочитое пренебрежение любыми полезными занятиями.

Типичными и характерными занятиями праздного класса в этой зрелой фазе его истории выступают почти те же самые по форме виды деятельности, как и в раннюю пору. Это управление, война, развлечения и отправление обрядов. Те, кто склонен чрезмерно вдаваться в тонкости теоретических рассуждений, могут заявить, что все перечисленные занятия косвенно и несущественно «производственные» изначально, однако следует отметить (это принципиально важно), что основным и преобладающим мотивом участия праздного класса в этих занятиях отнюдь не является приращение благосостояния посредством производительных усилий. На этой, как и на любой другой стадии развития общества управление и война, по крайней мере отчасти, ведутся ради денежной прибыли тех, кто в них участвует, но это ведь прибыль, получаемая почетным способом, то есть через захват и обращение в свою пользу. Такие занятия суть хищнические, они не относятся к производительному промыслу. Нечто подобное можно сказать и об охоте, но с одним отличием: когда общество перерастает собственно охотническую стадию развития, сама охота постепенно разделяется на два направления. С одной стороны, это ремесло, которым занимаются преимущественно ради прибыли, и потому элемент доблести в нем практически отсутствует (либо присутствует в малой степени, как бы избавляя занятие от «тени» прибыльного промысла). С другой стороны, охота есть развлечение, попросту говоря, проявление хищнического побуждения. Как таковая она лишена каких-либо заметных денежных стимулов, зато содержит более или менее явные элементы подвига. Подобное преображение охоты, избавление от неблаговидного «ярлыка» ремесла, делает ее достойным занятием и причисляет к деятельности, допустимой для развитого праздного класса.

Воздержание от труда становится не просто почетным или похвальным делом; подобного поведения требуют соображения приличия. Настаивать на владении собственностью как на основе уважения – вот отличительная наивная черта ранних стадий накопления богатства. Воздержание от труда видится обыденным доказательством достатка и, следовательно, выступает общепризнанным мерилом положения в обществе, а настойчивые призывы к поощрению состоятельности неуклонно ведут к поощрению праздности. Nota notae est nota rei ipsius[8]. По надежно установленным законам человеческого бытия общественная мораль подмечает эти свидетельства обладания богатством и закрепляет их в образе мышления как нечто такое, что достойно само по себе и облагораживает человека, тогда как производительный труд в то же самое время и по той же причине признается недостойным – как бы сразу с двух сторон. Кроме того, труд не только делается постыдным в глазах членов общества, он отныне морально невозможен для благородных и свободных по праву рождения людей, несовместим с достойной жизнью.

Этот запрет на труд имел последствия для дальнейшей производственной дифференциации классов. С ростом плотности населения хищническая группа превращается в оседлое производящее сообщество, а действия законных властей и обычаи по поводу собственности получают больший масштаб и согласованность. Вскоре уже становится непрактичным накапливать богатство посредством захвата, и вполне логично, что приобретать богатство посредством производственной деятельности мыслится одинаково невозможным для людей неимущих, но гордых. Перед ними открываются иные пути – жизнь в нужде или нищете. Везде, где утверждается канон нарочитой праздности, складывается «вторичный» и в некотором смысле незаконнорожденный праздный класс – крайне бедный, влачащий жалкое существование в нужде и неудобствах, но морально неспособный снизойти до прибыльных занятий. Опустившийся господин или дама, видавшая лучшие времена, встречаются довольно часто даже в наши дни. Это распространенное неприятие труда, ощущение унижения при малейшем намеке на физическую работу хорошо знакомо всем цивилизованным народам, а также народам с менее развитой денежной культурой. Для людей повышенной чувствительности, которым давно прививались благородные манеры, ощущение постыдности физического труда может усилиться настолько, что в критический момент оно возобладает даже над инстинктом самосохранения. Например, рассказывают о полинезийских вождях, которые, соблюдая хорошие манеры, предпочитали голодать, но не подносить пищу ко рту собственными руками. Не исключено, впрочем, что хотя бы отчасти такое поведение обусловлено чрезмерной святостью фигуры вождя или каким-то табу, связанным с его личностью. Быть может, подразумевалось, что через прикосновение пальцев вождь проклинает, а тем самым все, чего он касался, делалось непригодным в качестве пищи. Но само это табу есть производное от представления о недостойности или моральной неуместности труда, а потому даже истолкованное в указанном смысле поведение полинезийских вождей ближе к канону почтенной праздности, чем может показаться на первый взгляд. Лучшим примером (по крайней мере, более очевидным) будет случай с одним из французских королей, который, как говорят, лишился жизни вследствие избытка моральной стойкости при соблюдении правил хорошего тона. В отсутствие придворного, в обязанности которого входило перемещение кресла господина, король безропотно сидел у огня и позволил своей королевской особе поджариться до смерти. Так он спас свое «Наихристианнейшее величество»[9] от осквернения повседневным трудом.

Summum crede nefas animam præferre pudori,

Et propter vitam vivendi perdere causas[10].

Уже отмечалось, что определение «праздный» в том значении, в котором оно употребляется здесь, не означает лени или блаженного ничегонеделания. Оно подразумевает непроизводительное потребление времени. Время потребляется непроизводительно, во-первых, под влиянием представления о недостойности производительного труда и, во-вторых, как доказательство возможности позволить себе жизнь в безделье благодаря денежному успеху. Но далеко не вся жизнь праздного господина открыта глазам зрителей, которых нужно поражать зрелищем почтенного досуга, по идеальной схеме эту жизнь и составляющего. Отдельные части его жизни по необходимости скрываются от взоров публики, и об этом времени, проводимом в уединении, праздный господин должен ради своего доброго имени уметь дать убедительный отчет. Ему нужно отыскать какое-либо очевидное свидетельство досуга, проводимого не на виду у зрителей. Это можно сделать лишь косвенно, посредством осязаемых и наглядных результатов такого досуга, как было ранее с предъявлением осязаемых плодов труда, выполняемого для праздного господина ремесленниками или слугами у него на содержании.

Наглядным свидетельством производительного труда выступает материальный результат: обыкновенно это какой-либо предмет потребления. В героических свершениях тоже возможно и принято обеспечивать какой-то осязаемый результат, который может служить для предъявления в виде трофея или добычи. На более поздней стадии развития общества входит в обычай придумывать какие-нибудь отличительные знаки и почетные регалии, которые призваны служить общепринятыми доказательствами доблести и которые одновременно указывают на качество или степень доблести, ими символизируемой. По мере роста плотности населения и по мере усугубления многообразия человеческих отношений все частности жизни подвергаются пересмотру и уточнению; использование трофеев развивается в систему рангов, титулов, степеней и знаков отличия, типичные примеры которых суть геральдические знаки, медали и почетные украшения.

С экономической точки зрения праздность, рассматриваемая как вид занятости, состоит в близком родстве с доблестной деятельностью; достижения, характерные для праздной жизни и предъявляемые в качестве ее внешних признаков, имеют много общего с трофеями героических свершений. Но праздность в более узком смысле слова, отличная от доблестной деятельности и от всякого будто бы производительного употребления сил на что-либо, по существу, бесполезное, обычно не приводит к появлению каких-то материальных следов. Поэтому оценивать былые свершения при праздной жизни обыкновенно приходится посредством «нематериальных» ценностей. Такими нематериальными свидетельствами былой праздности выступают квазинаучные или квазихудожественные достижения, а также осведомленность о событиях и случаях, не имеющих непосредственного отношения к улучшению человеческой жизни. Так, к примеру, в наше время бытует знание о мертвых языках и об оккультных науках, о правописании, синтаксисе и просодии, о различного рода домашнем музицировании и прочих семейных развлечениях, о свежайших поветриях в одежде, обстановке жилья и способах выезда[11], об играх и развлечениях, о ценимых домашних питомцах, будь то собаки или скаковые лошади. Во всех этих отраслях знаний изначальным мотивом к их приобретению (благодаря чему они, собственно, когда-то вошли в моду), могло быть что-то, никак не связанное с желанием показать, что досуг тратится отнюдь не на производственное занятие; однако, не служи эти достижения оправданием непроизводительной траты времени, они бы довольно быстро исчезли, вместо того чтобы сделаться привычными свидетельствами жизни праздного класса.

В известном смысле эти достижения возможно причислить к области ученого знания. Помимо и кроме них, имеются иные общественные явления, которые постепенно переходят из области учености в область физического навыка и ремесла. Сюда относятся совокупности правил, известные как воспитанность и умение держать себя, вежливое обхождение, этикет, а также вообще соблюдение приличий и церемоний. Эта категория явлений более явно и непосредственно предстает наблюдению, а потому их все шире и настоятельнее признают необходимыми свидетельствами почтенной степени праздности. Нужно отметить, что все соблюдение церемоний, попадающее под определение хороших манер, занимает важное место в оценке людей на той стадии общественного развития, когда нарочитая праздность становится основным признаком уважения, а не на более поздних стадиях. Варвар условно-мирного этапа развития производства куда более благовоспитан в том, что касается соблюдения правил, нежели любой из людей, кроме самых изысканных, пожалуй, живших в поздние века. Общеизвестно (по крайней мере, так принято теперь считать), что хорошие манеры приходят в упадок тем заметнее, чем дальше общество отходит от патриархальной стадии развития. Немало джентльменов старой школы вынужденно высказывали свои сожаления по поводу недостойных манер и недостаточной обходительности даже среди высших слоев современного индустриального общества; а забвение церемониального кодекса – иначе говоря, вульгаризация жизни – среди самих промышленных слоев сделалось в глазах всех утонченных натур одной из главных аномалий цивилизации поздних времен. Забвение, от которого страдает этот кодекс у деловых людей, свидетельствует (никакого осуждения!) в пользу того факта, что внешние приличия суть плод жизни праздного класса и ее показатель, в полной мере соблюдаемый лишь при режиме строгого соблюдения положения в обществе.

Источник или, лучше сказать, происхождение хороших манер следует, конечно, искать в чем-то другом, а не в сознательных усилиях со стороны благовоспитанных людей показать, сколько времени они потратили на освоение этих манер. Конечная цель их придумывания и внедрения, когда они были новыми, заключалась в том, что они были красивее и выразительнее. Во многом своим появлением и развитием церемониальный кодекс пристойного поведения обязан желанию вызвать к себе доверие или выказать добрую волю, как утверждают социологи и антропологи, и этот исходный мотив за редкими исключениями (если таковые вообще случаются) присутствует почти всегда в поведении благовоспитанных людей на любой более поздней стадии развития общества. Хорошие манеры, как нам говорят, суть отчасти уточнение жестов, а отчасти суть символические и общепринятые пережитки прошлого, выражающие былые проявления господства, личного услужения или личного контакта. В значительной мере они являются выражением отношений статуса, символической пантомимой господства, с одной стороны, и подчиненности, с другой стороны. Везде, где в настоящее время хищнический склад и проистекающие из него отношения господства и подчиненности передает свои воззрения общепринятому укладу жизни, щепетильное соблюдение всевозможных особенностей поведения имеет крайне важное значение, а упорство, с которым скрупулезно блюдутся ранги и титулы, вплотную приближается к идеалу, установленному когда-то варварами условно-миролюбивых кочевых сообществ. Хорошими примерами таких духовных пережитков являются некоторых страны континентальной Европы. В этих сообществах налицо стремление к архаичному идеалу хороших манер, которые словно признаются как наделенные самостоятельной ценностью.

Внешние приличия, будучи символами и пантомимой, вначале были полезными исключительно для замещения символизируемых ими фактов и качеств, но затем претерпели превращение, какое обыкновенно случается в человеческом общении со всеми символическими фактами. По общему представлению, манеры приобрели значимость сами по себе, усвоили сакраментальный характер, в значительной мере не зависимый от тех фактов, которые первоначально за ними стояли. Отклонения от кодекса внешних приличий делались все более одиозными в глазах окружающих, а хорошее воспитание считалось и считается, по досужему суждению, не просто случайным признаком превосходства, а неотъемлемым свойством достойной личности. Немногое способно внушить нам инстинктивное отвращение сильнее, чем нарушение правил приличия, и мы так далеко зашли по пути приписывания общепринятому соблюдению этикета некой самоценности, что мало кто в состоянии отделить нарушение этикета от ощущения недостатка достоинства у нарушителя. Можно примириться с изменой вере, но нельзя смириться с нарушением правил поведения. «Манеры делают человека»[12].

Тем не менее, пусть хорошие манеры в представлении их носителя и в глазах наблюдающего обладают некоей внутренней значимостью, ощущение присущей им правильности является лишь условным источником моды на манеры и воспитанность. Скрытые экономические основания хороших манер надлежит искать в почетном характере того праздного или непроизводительного потребления времени и сил, без которого не обходится их приобретение. Знание хороших манер и обладание ими усваиваются только после продолжительной практики. Утонченный вкус, изысканные манеры и образ жизни выступают приемлемыми доказательствами благородного происхождения, потому что хорошее воспитание требует времени, сил и расходов, то есть, следовательно, невозможно для тех, чьи силы и время поглощаются работой. Знание правил приличия есть prima facie свидетельство того, что часть жизни благовоспитанного человека, проводимая им в уединении от публики, потрачена с пользой на достижения, лишенные какой-либо материальной прибыльности. В конечном счете значение хороших манер заключается в том факте, что они представляют собой своего рода расписку в праздном образе жизни. Значит, если идти от обратного, раз уж праздность есть общепринятое средство обретения денежной репутации, получение навыка в соблюдении внешних приличий необходимо всем, кто домогается малой толики денежного достоинства.

Та часть почтенной праздной жизни, которую проводят втайне от взоров публики, может служить поддержанию репутации лишь в той мере, в какой она обеспечивает осязаемые, наглядные результаты, каковые возможно предъявить и соизмерить с результатами такого же рода, предъявляемыми зрителям прочими соискателями почета. Подобные образчики праздного поведения, умение себя держать и подавать, проистекают естественным образом из постоянного воздержания от труда, даже когда субъект не задумывается о сути происходящего, просто усердно впитывает дух праздной власти и состоятельности. Особенно значимым видится то обстоятельство, что праздная жизнь, ведущаяся таким образом на протяжении нескольких поколений, будет оказывать постоянное и ощутимое воздействие на личность, а тем более на его привычное поведение и облик. Но всему тому, что указывает на совокупный опыт праздной жизни, наряду с опытом в соблюдении приличий, который приходит в результате пассивного привыкания, можно придать еще больше совершенства через заботливое и ревностное стремление приобретать признаки почтенной праздности, а затем деятельно и систематически демонстрировать прилюдно эти дополнительные признаки освобождения от работы. Попросту говоря, в этой точке развития прилежные усилия и денежные расходы могут существенно содействовать успешному приобщению к достойным повадкам праздного класса. Напротив, чем выше степень опытности и чем очевиднее усвоенное стремление следовать тому, что не служит никакой прибыльной или какой-то другой полезной цели, тем значительнее потребление времени и денег, потраченное на приобретение нужных навыков, и тем весомее получаемая репутация. В условиях соперничества за совершенное овладение хорошими манерами это занятие отнимает немало сил; далее отдельные правила благопристойности складываются во всеохватывающий порядок, соответствие которому требуется от всех, кто желает считаться безупречным с точки зрения репутации. А нарочитая праздность, признаком которой служит соблюдение хороших манер, мало-помалу подменяется изнурительными упражнениями по умению держать себя, превращается в воспитание вкуса, в старательное изучение того, какие предметы потребления отвечают приличиям и каковы отвечающие приличиям способы их потребления.

В этой связи следует присмотреться к тому обстоятельству, что возможность продуцирования патологических и иных идиосинкразических особенностей поведения в личных качествах и манерах через стойкое подражание и систематические тренировки превратилась для культурного класса в преднамеренное производство, причем зачастую приносила крайне благоприятный результат. Тем самым посредством того, что попросту именуется снобизмом, «синкопированное» благородное происхождение и воспитание во множестве случаев обеспечиваются в семьях и аристократических родах. Такое «синкопированное» благородное происхождение приводит к тому, что среди факторов, определяющих положение праздного класса в обществе, происхождение никоим образом не уступает всем остальным факторам, каковые, быть может, требовали более долгой, но не столь прилежной подготовки к соблюдению денежных приличий.

Также наблюдается соизмеримая степень соответствия кодексу скрупулезных действий, признаваемому в текущий момент обществом, в отношении подобающих способов и средств потребления. Здесь можно сопоставить между собой различия между двумя людьми в степени соответствия идеалу, а далее распределить людей с некоторой степенью точности по шкале хороших манер и воспитанности. Выказывание почтения в данном случае происходит искренне, на основании соответствия принятым канонам вкуса и без осознаваемого внимания к денежному положению или степени праздности, в которой живет тот или иной кандидат на уважение; впрочем, каноны благовоспитанности, согласно которым производится указанная оценка, постоянно подправляются законом нарочитой праздности, постоянно претерпевают изменения и подвергаются пересмотру, призванному совместить их с требованиями этого закона. Непосредственное основание для различения людей может быть каким угодно, однако преобладающим принципом благовоспитанности и ее испытанной пробой является требование существенного и очевидного расхода времени. В пределах этого принципа возможны разнообразные колебания и отклонения, но в целом это именно видоизменения формы выражения, а не содержания.

Разумеется, во многом учтивость в повседневном общении представляет собой прямое выражение внимания и искренней доброжелательности; этот элемент поведения как таковой не побуждает нас, в общем-то, искать какие-либо скрытые основания почтения, объясняющие как его наличие, так и одобрительное к нему отношение. Но того же самого нельзя сказать о кодексе приличий. Последние, то есть приличия, суть выражение общественного положения. Конечно, совершенно очевидно для всякого, кто даст себе труд приглядеться, что наше отношение к прислуге и к людям, занимающим, если рассуждать денежно, более низкое и зависимое положение, есть поведение вышестоящего члена общества, пусть внешние проявления статуса нередко сильно видоизменяются и смягчаются по сравнению с первоначальным выражением неприкрытого господства. Подобным же образом наше поведение по отношению к тем, кто стоит выше по положению, а в немалой степени и по отношению к тем, кого мы считаем ровней себе, выражает более или менее общепринятое отношение подчиненности. Любой аристократический господин или госпожа всем своим видом сообщает нам о доминировании и независимости своего экономического положения, а одновременно и столь же убедительно внушает нам ощущение правоты и справедливости. Именно среди представителей высших слоев праздного класса, которые никому не подчиняются и с которыми мало кто может сравниться, соблюдение приличий выполняется наиболее последовательно и строго; их усилия вдобавок обеспечивают правилами приличия ту окончательную формулировку, которая превращает эти правила в канон поведения для нижестоящих. Вновь мы видим, что кодекс поведения, очевидно является кодексом положения в обществе, что он наглядно показывает несовместимость высокого положения со всякой грубой производительной работой. Вселяемая свыше самоуверенность и властное самодовольство, присущие тем, кто привык требовать подчинения и кто не беспокоится о дне грядущем, обретаются по праву рождения и становятся мерилом благородства происхождения; по общему представлению, такая манера поведения воспринимается как врожденный признак превосходящего достоинства, перед которым низкорожденный простолюдин счастлив склониться и уступить.

* * *

Как отмечалось в предыдущей главе, имеются основания полагать, что институт собственности зарождался с возникновением собственности на людей, прежде всего на женщин. Побуждениями к приобретению такой собственности были, по всей видимости, во-первых, склонность к господству и принуждению, во-вторых, возможность использовать этих людей в доказательство доблести их владельца, в-третьих, полезность их услужения.

Личное услужение занимает особое место в экономическом развитии общества. На стадии условно-миролюбивого производства, в особенности на этапе раннего развития трудовой индустрии, полезность услужения представляется обыкновенно господствующим мотивом к приобретению людей в собственность. Прислуга ценится за ее службу. Но преобладание такого мотива объясняется вовсе не понижением абсолютной значимости двух других качеств, свойственных прислуге. Скорее изменения в условиях общественной жизни сделали прислугу полезнее именно в последнем из названных качеств. Женщины и прочие рабы высоко ценятся как доказательство богатства и как способ накопления богатства. Наряду со скотом, если племя ведет пастушеский образ жизни, они оказываются принятой формой вложения средств ради извлечения выгоды. Причем женщины-рабыни могут настолько определять характер экономической жизни общества на данной стадии развития, что у некоторых народов условно-миролюбивого периода развития женщина сделалась единицей стоимости – например, так было во времена Гомера. Там, где дело обстоит ровно так, не приходится сомневаться в том, что основой системы производства будет рабство и что большинство рабов составляют женщины. Общественными отношениями, преобладающими в такой системе, будут отношения хозяина и слуги. Общепринятым доказательством благосостояния выступает владение множеством женщин, а затем и другими рабами, вовлеченными в услужение господину и в производство для него материальных ценностей.

Далее происходит разделение труда, при котором личное услужение и забота об особе хозяина становятся специальной обязанностью части слуг, в то время как те из них, кто целиком занят в сугубо производственной деятельности, все более и более отдаляются от непосредственных отношений со своим владельцем. В то же время те слуги, чьи обязанности состоят в личном услужении, в том числе в выполнении работ по хозяйству, постепенно исключаются из производительных работ, выполняемых с целью получения прибыли.

Этот процесс постепенного отстранения от обычных производственных занятий начинается, как правило, с освобождения от них жены или главной из жен. После того как общество переходит к оседлому образу жизни, захват женщин у враждебных племен в качестве главного источника приобретения рабов становится практически невозможным. Там, где достигнут такой переход, главная жена обыкновенно имеет благородное происхождение, и данный факт ускоряет для нее освобождение от вульгарной повседневной работы. Здесь мы не станем обсуждать, каким образом зарождается понятие благородной крови и какое место это понятие занимает в развитии института брака. Для нашего изложения достаточно указать, что благородная кровь есть кровь, облагороженная длительным соприкосновением с накопленным богатством либо с неоспариваемыми высокими привилегиями. Женщина с такими предками предпочтительнее для брака, как вследствие возможного союза с ее могущественными родственниками, так и вследствие того, что считается, будто высокое достоинство, которое связано с ценностями и властью, передается потомкам через кровь. Женщина остается невольницей своего мужа, как до замужества была невольницей отца, но в ее жилах течет благородная отцовская кровь, и потому возникает некоторая моральная несообразность: такой женщине не пристало выполнять поденную унизительную работу, поручаемую другим служанкам. При всей полноте подчинения господину, при всем ее более низком положении по отношению к мужчинам того слоя общества, который ей отведен рождением, принцип передавания благородства по наследству непременно возвысит ее над простыми рабами; едва утвердившись в качестве закона, этот принцип станет наделять женщину в некоторой мере той прерогативой праздности, которая выступает главным признаком знатности и величия. Благодаря этому принципу наследуемости благородного происхождения жены все чаще освобождаются от труда, если позволяет благосостояние мужей, и в итоге такое освобождение распространяется на все поденные работы и занятия ремеслом. По мере развития производства собственность сосредотачивается в руках сравнительно малого числа людей, и повышается общепринятый стандарт достатка высших слоев общества. То же стремление к избавлению от ремесла (а с течением времени и от унизительного труда по хозяйству) будет присуще прочим женам, если таковые имеются, а еще затронет тех слуг, которые непосредственно заботятся об особе своего господина. Это избавление случается тем позднее, чем отдаленнее связь, в которой находится слуга по отношению к особе своего хозяина.

Если позволяет денежное положение хозяина, появлению особой категории личной прислуги также способствует та значимость, которую начинают приписывать личному услужению. Особа господина, будучи воплощением достоинства и чести, требует надлежащего попечения. Для уважительного отношения сообщества и для уважения к себе делом необходимо иметь в собственном распоряжении слуг, моментально являющихся по зову, причем слуг с различной специализацией, и от заботы об особе господина, их главной обязанности, не должны отвлекать никакие побочные занятия. Эта специализированная прислуга полезна больше для показа, чем для фактического услужения. В той степени, в которой ее содержат ради реального попечения о господине, она доставляет удовлетворение своему хозяину главным образом тем, что позволяет безоговорочно собой помыкать. Впрочем, содержание постоянно возрастающего штата домашней прислуги может потребовать добавочного труда, но так как прислугу обычно наращивают в числе с тем, чтобы она служила доказательством доброму имени хозяина, а не ради удобства, такое ограничение не будет слишком уж весомым. Во всех этих случаях наибольшей полезности прислуги служат увеличение численности и более разносторонняя специализация. Следовательно, идет углубление разделения труда и постоянное увеличение численности домашней и личной прислуги, заодно с сопутствующим постепенным ее избавлением от производительного труда. Благодаря тому что такая прислуга свидетельствует о благосостоянии своего господина, в обязанности этой прислуги включается все меньше хозяйственных дел, то есть со временем эти обязанности превращаются для нее в чистую условность. Особенно это справедливо в отношении тех слуг, которые поглощены явной и непосредственной заботой о хозяине. По большей части их полезность обуславливается теперь нарочитым избавлением от производительного труда, а также тем, что это избавление подтверждает власть и богатство господина.

С широким распространением практики содержания особого корпуса слуг для публичного предъявления нарочитой праздности там, где услужение подразумевало выставление прислуги напоказ, предпочтение начинает отдаваться мужчинам, а не женщинам. Мужчины, в особенности крепкие, привлекательные на вид парни, каким подобает быть лакеям у дверей и прочим, явно производят лучшее впечатление и обходятся дороже, чем женщины. Они лучше подходят для такой работы, сам их облик говорит о большем расточении времени и сил. Как следствие в экономическом укладе праздного класса работающая жена-домохозяйка времен раннего патриархата со своей свитой усердных служанок уступает место неработающей госпоже и лакеям.

Во всех проявлениях общественной жизни и на любой стадии экономического развития праздность госпожи и лакеев отличается от праздности благородных господ тем, что она представляет собой довольно утомительное занятие. Во многом это занятие предусматривает неустанное попечение о господине или хлопоты по содержанию и улучшению обстановки в доме; поэтому праздностью оно является лишь в том смысле, что почти или целиком не связано с производительным трудом, а не в том смысле, что подразумевает избавление от всякой работы вообще. Зачастую обязанности госпожи, домашней или личной прислуги чрезвычайно многочисленны и по своему назначению нередко считаются крайне необходимыми для блага всего домохозяйства. Поскольку это услужение призвано физически проявлять заботу о господине или о хозяйстве как таковом, его следует считать производительной работой. Лишь занятия, которые не входят в вышеперечисленные обязанности, нужно относить к праздности.

Впрочем, во многом это услужение, в сегодняшней повседневной жизни причисляемое к домашнему труду, а также многие из «удобств», необходимых цивилизованному человеку для благополучного существования, носят церемониальный характер. Следовательно, их корректно относить к проявлениям праздности в том смысле, в каком здесь употребляется это определение. Пусть такое услужение оказывается настоятельно насущным с точки зрения достойного существования, оно выступает условием личного блага, даже если носит главным образом или всецело церемониальный характер. Да и утрачивая такое свойство, оно остается настоятельно насущным, ведь мы приучены ожидать такого услужения благодаря укорененному страху церемониальной нечистоты или неблагопристойности. При отсутствии этого услужения мы испытываем неудобство, но не потому, что это отсутствие прямо ведет к физическому неудобству; чувство вкуса, не привыкшего отличать дурное от хорошего, по мнению общества, не пострадает при отсутствии услужения. В той мере, в какой сказанное справедливо, труд, затрачиваемый на услужение, надлежит относить к праздности, а когда такое услужение выполняют не те, кто экономически независим и владеет собственным хозяйством, следует говорить о мнимой праздности.

Эта мнимая праздность хозяек дома и прислуги под присмотром главы домохозяйства может зачастую превращаться в утомительные тяготы, в особенности там, где соперничество за почтение ведется непрестанно и яростно. Такое нередко случается в современной жизни. В этих случаях услужение, предусматривающее выполнение обязанностей домашней прислуги, справедливо и уместно именовать расточительными усилиями, а не мнимой праздностью. Но последнее определение имеет то преимущество, что указывает на происхождение домашней прислуги, а также в достаточной степени обосновывает реальную экономическую ценность их полезности, ведь эти занятия полезны главным образом как способ придания денежной почтенности хозяину дома или самому домохозяйству, поскольку все видят, что в поддержку этой почтенности нарочито растрачивается определенное количество времени и сил.

То есть возникает побочный, или производный, праздный класс, заботой которого является предъявлять праздность мнимым образом, ради сохранения репутации первичного, легитимного праздного класса. Этот мнимый праздный класс отличается от собственно праздного класса по характерному признаку – по свойственному ему образу жизни. Праздность легитимного класса, по крайней мере показная, есть публичное потакание склонности избегать труда, и считается, что тем самым господа приумножают свое благополучие и заполняют жизнь; но праздность услужливого класса, освобожденного от производительного труда, оказывается в некотором роде вынужденной и обычно не направлена – или направлена не в первую очередь – на их собственное благо. Праздность слуги – это не его собственная праздность. Оставаясь в полном смысле слова слугой, не будучи в то же время представителем низшего слоя собственно праздного класса, он, как правило, предается праздности под видом специализированного услужения, направленного на обеспечение благополучия господина во всей полноте. Свидетельство таких отношений подчиненности очевидным образом присутствует в поведении и образе жизни слуг. Подобное часто верно и для жены хозяина дома на протяжении продолжительной экономической стадии, когда она выступает в первую очередь как служанка, то есть пока сохраняется патриархальная семья с мужчиной во главе. Дабы удовлетворять притязания на образ жизни праздного класса, слуге полагается не просто выказывать подчиненность своего положения, но и демонстрировать специальную выучку и навык подчинения. Жена или слуга должны не только выполнять определенные обязанности и выказывать подчиненное положение, но от них требуется столь же настоятельно предъявлять приобретенные навыки в тактике подчинения, то бишь усвоенное соответствие канонам нарочитой праздности. Даже сегодня именно эта способность, это приобретенное умение публичного проявления подчиненного положения составляет главный элемент полезности наших высокооплачиваемых слуг, равно как и одно из главных украшений благовоспитанной хозяйки дома.

Хороший слуга должен знать свое место и всячески это демонстрировать. Недостаточно быть сведущим настолько, чтобы выполнять те или иные нужные физические операции для механического достижения результатов; прежде всего слуге надлежит знать, как обеспечивать эти результаты в должной форме. Можно было бы сказать, что домашнее услужение является не механической, а духовной функцией. Постепенно складывается проработанная система приличий, специфическим образом регулирующая способы надлежащего отправления мнимой праздности услужливого класса. Всякий отход от этих формальных канонов подлежит осуждению не только потому, что он обнажает недостаток механической полезности, и даже не потому, что он говорит об отсутствии расположенности и темперамента к услужению, но и потому, что при ближайшем рассмотрении он свидетельствует об отсутствии специальной подготовки. В личном услужении специальная подготовка стоит сил и времени, и там, где явно присутствует в высокой степени, она доказывает, что слуга, имеющий такую подготовку, не занят никаким производительным трудом и никогда не был к последнему привычен. Это prima facie свидетельство мнимой праздности, уходящее глубоко в прошлое. Услужение со специальной подготовкой полезно не только как способ удовлетворить инстинктивную расположенность господина к добротному и умелому труду наряду со стремлением нарочито господствовать над теми, чьи жизни подчинены его собственной, но и как свидетельство резко возросшего потребления человеческого труда, если сравнивать с текущей нарочитой праздностью слуги, не получившего специальной подготовки. Привратник или лакей благородного господина нанесет немалый урон положению своего господина, если станет выполнять свои обязанности столь неуклюже, будто ранее его привычным занятием было землепашество или выпас овец. Такая неуклюжая работа подразумевает, что господин не в состоянии обеспечить себя слугами со специальной подготовкой; другими словами, это будет предполагать его неспособность оплатить потребление времени, сил и наставлений, необходимых для того, чтобы подготовить слугу к специфическому услужению согласно жесткому кодексу внешних приличий. Если действия слуги обнажают недостаток средств со стороны его господина, они не достигают своего основного предназначения, поскольку главная польза от прислуги состоит в том, чтобы завидетельствовать платежеспособность и благосостояние хозяина.

Из только что сказанного можно сделать вывод, будто ущерб, наносимый хозяину неподготовленным слугой, заключается в прямом указании на его дешевизну или бесполезность. Это, конечно, не так. Связь здесь гораздо менее выраженная. Происходит ровно то, что вообще имеет место довольно часто. Все, что поначалу выглядит для нас доказанным на том или ином основании, обыкновенно видится нам привлекательным как нечто, само по себе удовлетворительное, оно присутствует в нашем образе мыслей в качестве чего-то по-настоящему правильного. Но для того чтобы какой-либо специфический канон поведения сохранял свое положение в обществе, он должен опираться на привычку или предрасположенность, устанавливающую нормы его развития или хотя бы ей не противоречить. Потребность в мнимой праздности или нарочитом потреблении услужения есть господствующее побуждение к содержанию прислуги. Пока это верно, без лишнего обсуждения можно заключить, что всякий отход от общепринятого поведения (например, когда обнаруживается, что обучение прислуги было недостаточным) считается допустимым, лишь бы обучение вообще состоялось. Насущность дорогостоящей мнимой праздности проявляет себя косвенно, выборочно, направляя формирование нашего вкуса (нашего ощущения правильности в делах такого рода), и тем самым искореняет несообразные с ним образчики поведения, лишая их одобрения.

С изменением принятого в обществе стандарта благосостояния владение прислугой и ее использование в качестве способа выказать достаток заметно усложняются. Приобретение в собственность и содержание рабов, занятых в материальном производстве, свидетельствует о богатстве и доблести, а содержание слуг, которые ничего не производят, говорит о еще большем достатке и более высоком положении. В согласии с этим принципом возникает класс прислуги – чем многочисленнее, тем лучше, и у него одна обязанность – покорно прислуживать своему владельцу, тем самым предъявляя очевидные доказательства его способности, не производя, потреблять значительное количество услужения. Далее наблюдается разделение труда среди прислуги и зависимых лиц, чья жизнь посвящена поддержанию чести праздного господина. Итак, одна группа производит для него материальные блага, а другая, обычно во главе с его женой или главной женой, потребляет за него в мнимой праздности, зримо подтверждая его способность нести немалые денежные убытки, которые ничуть не вредят его несомненной состоятельности.

Этот несколько идеализированный и схематичный набросок истории развития и природы домашнего услужения оказывается наиболее применимым для той стадии общественного развития, которую выше мы назвали условно-миролюбивой стадией производства. Именно на этой стадии личное услужение впервые поднимается до уровня экономического института и занимает важнейшее место в образе жизни общества. В ходе развития общества условно-миролюбивая стадия идет за собственно хищнической стадией; это две последовательные фазы варварства. Характерной чертой условно-миролюбивой стадии является показное соблюдение мира и порядка, но на этой стадии в жизни общества отмечается обилие принуждения и классового антагонизма, а потому нельзя называть ее миролюбивой в полном смысле этого слова. Для многих целей и с любой другой точки зрения, отличной от экономической, можно было бы именовать эту стадию эпохой статуса. Данный термин отлично подытоживает форму межчеловеческих отношений и духовный настрой на этом этапе развития. Но в качестве описательного термина для указания на преобладающие способы производства, равно как и для указания направлений развития производства на этом уровне экономики, термин «условно-миролюбивый» кажется более предпочтительным. Применительно к обществам западной культуры эта фаза экономического развития, вероятно, осталась в прошлом, за исключением малочисленной, но очень публичной группы, для которой привычки мышления, свойственные варварской эпохи, испытали лишь относительно слабое разложение.

Личное услужение все еще обладает немалой экономической значимостью, прежде всего в том, что касается распределения и потребления благ, но даже здесь его относительное значение ранее было куда заметнее. Наивысшего расцвета мнимая праздность достигла в прошлом, а не в настоящем, а ее наилучшим выражением в настоящее время является образ жизни высших слоев праздного класса. Современное общество многим обязана этому классу: это сохранение традиций, обычаев и образа мышления, бытовавших на более архаичном уровне, где все перечисленное получило самое широкое распространение и обрело наиболее действенное развитие.

В современном индустриальном обществе механические приспособления, облегчающие повседневную жизнь, развились настолько, что личную прислугу или, вернее, любую домашнюю прислугу теперь нанимают разве что для соблюдения канона почтенности, перенесенного традицией из прежнего общественного уклада. Единственным исключением выступает прислуга, которую нанимают для ухода за нездоровыми и душевнобольными. Но такую прислугу следует обоснованно причислять к категории обученных сиделок, а не домашних слуг, и потому она представляет собой видимое, а не фактическое исключение из правила.

Непосредственным мотивом к содержанию домашней прислуги (например, в умеренно обеспеченном хозяйстве наших дней) выглядит то обстоятельство, что домочадцы не способны, не испытывая при этом неудобств, справиться со всей работой, необходимой современному дому. Причины же этой их несостоятельности таковы: во-первых, то, что у них чересчур много «общественных обязанностей», а во-вторых, работа, которую нужно сделать, слишком затруднительна и ее слишком много. Эти две причины можно переформулировать следующим образом. (1) Согласно кодексу обязательной благопристойности, силы и время домочадцев должны публично тратиться на проявления нарочитой праздности, будь то визиты, выезды, клубы, кружки кройки и шитья, спортивные развлечения, участие в благотворительных организациях или прочие социальные функции. Те люди, чье время и силы расходуются на подобные дела, частным порядком признаются, что эти обязанности, наряду с пристальным вниманием к одежде и прочим особенностям нарочитого потребления, очень утомительны, но совершенно неизбежны. (2) При необходимости нарочитого потребления материальных благ элементы человеческой жизни – жилище, обстановка, экзотические безделушки, гардероб, питание – становятся настолько разнообразными и обременительными, что потребители не могут должным образом справиться с ними без посторонней помощи. Личный контакт с нанятыми людьми, которые призваны помогать в выполнении рутинной благопристойности, обыкновенно неприемлем для домочадцев, однако присутствие этих людей терпится и оплачивается, дабы они получили свою долю обременительного потребления материальных благ в доме. Наличие домашней прислуги, особенно прислуги личной, есть отличительный признак и заметная уступка в физическом удобстве ради удовлетворения моральной потребности в денежной благопристойности.

Важнейшим проявлением мнимой праздности в современных условиях являются занятия, которые в своем большинстве именуются домашними обязанностями. Эти обязанности быстро становятся разновидностью труда, выполняемого не столько во благо лично главы домохозяйства, сколько для поддержания уважения к дому в качестве корпоративной единицы – как группы людей, равноправным членом которой, что демонстрируется публично, выступает хозяйка. Едва семейство, для которого выполняются обязанности по хозяйству, отходит от своей архаичной основы, то есть от собственности в форме брака, немедленно и безусловно эти обязанности выпадают из категории мнимой праздности в исходном значении выражения, разве что для их отправления нанимается прислуга. Иными словами, раз уж мнимая праздность возможна лишь на основе статуса или наемной службы, исчезновение из человеческих взаимоотношений статусной функции в любой момент развития влечет за собой исчезновение мнимой праздности применительно к общественной жизни. Но нужно добавить, в уточнение нашего замечания, что, пока существует домашнее хозяйство как таковое, даже без единоличного главы, весь непроизводительный труд, выполняемый ради репутации домохозяйства, должен все-таки причисляться к мнимой праздности, пусть и в слегка измененном смысле. Ныне эта праздность на благо условно-личного корпоративного домохозяйства, а не на благо единоличного главы семейства, как было прежде.

Глава 4

Нарочитое потребление

Выше мы рассуждали об эволюции мнимого праздного класса и его выделении из общей массы трудящихся слоев, а также упоминали о дальнейшем разделении труда, точнее, о разделении труда между разными обслуживающими категориями. Часть обслуживающего класса, преимущественно те, чьим занятием является мнимая праздность, постепенно принимают на себя ряд новых, побочных обязанностей, конкретно – нарочитое потребление. В наиболее явном виде это потребление проявляется в ношении ливрей или в обитании в просторных помещениях для прислуги. Другой едва ли менее наглядной или менее результативной, но гораздо шире распространенной формой нарочитого потребления служит потребление пищи, одежды, жилья и обстановки хозяйкой и остальными домочадцами.

Но уже в какой-то момент экономического развития, намного предшествовавшего такому обособлению хозяйки дома, начало оформляться в более или менее стройную систему специализированное потребление, которое свидетельствовало об обладании денежной силой. Зарождение разнообразия в потреблении вообще восходит к более ранним временам, чем появление чего-либо, что можно было бы безусловно назвать денежной силой. Такое потребление отсылает нас вспять, к заре хищнической стадии развития, и даже предполагается, что первоначальное разделение потребления случилось до возникновения хищнического образа жизни. Это наиболее примитивное разделение в потреблении благ было схожим с более поздним разделением, с которым мы все хорошо знакомы (в том, что носило прежде всего церемониальный характер), но, в отличие от современного, оно не опиралось на различия в накопленном богатстве. Способность потребления служить доказательством богатства нужно признать производным явлением, таким образом, в ходе процессе отбора приспосабливаются к новой цели, когда существовавшее ранее и прочно укоренившееся в мышлении различие получило новый стимул.

На ранних фазах хищнической стадии развития единственным экономическим отличием выступало общее разделение на почетный превосходящий слой из телесно здоровых мужчин, с одной стороны, и на низший слой трудящихся женщин, с другой стороны. Согласно идеальной жизненной схеме того времени, обязанностью мужчин было потреблять то, что производят женщины. Та доля потребления, которая выпадала женщинам, была всего-навсего случайным дополнением их труда; это средство для продолжения работы, а не потребление ради собственного удовольствия и ощущения полноты жизни. Непроизводительное потребление материальных ценностей почетно, во-первых, как свидетельство доблести и предпосылка сохранения человеческого достоинства; во-вторых, оно само по себе становится по-настоящему почетным, особенно применительно к наилучшим благам. Потребление отборных продуктов питания, а также зачастую редких украшений становится запретным для женщин и детей; если среди мужчин выделяется низший (сервильный) слой, то запрет распространяется и на него. По мере дальнейшего развития общества это табу может превращаться в установленные обычаи более или менее строгого свойства; но при любых теоретических обоснованиях такого различия, будь то жесткий запрет или общепринятая условность, признаки разделяемой обществом схемы потребления меняются не так-то просто. При переходе к условно-миролюбивой стадии производства, где главенствует институция рабства, общим, применяемым довольно строго правилом становится требование к низшим, трудящимся слоям потреблять только самое необходимое для поддержания жизни. А роскошь и жизненные удобства по природе вещей принадлежат праздному классу. Этот запрет делает потребление определенных продуктов, и в особенности определенных напитков, исключительным уделом превосходящего класса.

Церемониальные различия в рационе питания лучше всего видны в потреблении алкогольных напитков и дурманящих веществ. Если эти предметы потребления обходятся дорого, значит, они почетны и благопристойны. Следовательно, низшие слои, в первую очередь женщины, вынужденно практиковали воздержание от потребления этих стимуляторов, и так было везде, за исключением тех стран, где стимуляторы были доступны задешево. С архаических времен и на протяжении всего патриархального периода обязанностью женщин было приготовлять и подносить к столу эти предметы удовольствия, а потребляли их мужчины благородного происхождения и воспитания. Пьянство и прочие патологические последствия свободного употребления стимуляторов тоже неизбежно становились почетными пороками, как второстепенные признаки превосходящего положения тех, кто был в состоянии позволить себе такое удовольствие. Отклонения от нормы, вызванные злоупотреблением, у некоторых народов почитались как неотъемлемо мужские качества. Даже именования определенных болезненных состояний тела, связанные по происхождению с этими пороками, иногда проникали в разговорную речь в качестве синонимов слов «знатный» или «благородный». Лишь на относительной ранней ступени развития общества симптомы дорогостоящих пороков сделались общепринятыми характеристиками высокого положения, благодаря чему превратились в достоинства и начали вызывать почтительное отношение; но репутация, закрепившаяся за отдельными дорогостоящими пороками, на протяжении долгого времени была настолько крепкой, что в результате заметно ослаблялось общественное осуждение тех мужчин состоятельного или знатного слоя, которые погрязали в чрезмерном пристрастии к порокам. То же завистливое различие усугубляет нынешнее неодобрительное отношение к приверженности такого рода удовольствиям со стороны женщин, юнцов или людей подчиненных. Это исходное завистливое различие по-прежнему проявляется даже среди наиболее цивилизованных народов. Там, где в схеме условностей налицо сильное влияние примера, подаваемого праздным классом, можно наблюдать, что женщины в значительной мере все еще практикуют традиционное воздержание от потребления стимуляторов.

Такой характер большего воздержания от употребления стимуляторов, свойственный женщинам из почтенных слоев, может показаться чрезмерной логической изощренностью в ущерб здравому смыслу. Но факты, очевидные для всякого, кому интересно в них разобраться, доказывают, что большая умеренность присуща женщинам отчасти в силу принятых в обществе условностей, и таковые условности, вообще говоря, сильнее всего там, где патриархальная традиция – по которой женщина считается невольницей – по-прежнему во многом правит в обществе. В том понимании, которое сильно видоизменилось по масштабам и строгости приложения, но которое ни в коем случае не утратило до сих пор своего значения, эта традиция гласит, что женщина, будучи невольницей, принуждена потреблять только необходимое для поддержания жизни (за исключением тех случаев, когда ее потребление идет во благо господину или приумножает его добрую славу). Потребление роскоши есть в истинном смысле потребление, направленное на благо самого потребителя, а потому оно является признаком господства. Любое подобное потребление со стороны других возможно только на основании проявленной господином терпимости. В сообществах, где общепринятый образ мышления в значительной степени обусловлен патриархальным укладом, мы поэтому находим пережитки запретов на роскошь, во всяком случае, общепринятое неодобрение потребления предметов роскоши со стороны несвободных или зависимых слоев. Это особенно справедливо для конкретных предметов роскоши, потребление которых зависимым слоем ощутимым образом умаляет благо или удовольствие господ, а также тех предметов, потребление которых считается неправомерным по иным основаниям. В представлении обширного консервативного среднего класса западного мира потребление различных стимуляторов заслуживает неодобрения как минимум по одной, если не по обеим указанным причинам; это обстоятельство слишком важное для того, чтобы им пренебречь: именно среди обозначенного среднего класса в странах германской культуры, где сохраняется сильное чувство патриархальных приличий, царит убеждение, что женщины должны в значительной степени подчиняться запрету на потребление дурмана и алкогольных напитков. С многочисленными оговорками (последних становилось все больше по мере постепенного ослабления патриархальных обычаев) общим правилом, которое признается справедливым и обязательным, является разрешение женщинам участвовать в потреблении только на благо господ. Конечно, можно возразить, что расходы на женское облачение и убранство дома выступают очевидным исключением из этого правила, но впоследствии будет показано, что данное исключение в гораздо большей степени видимое, нежели действительное.

На ранних стадиях экономического развития потребление «безупречных» благ, в особенности лучших образцов (в идеале всякое потребление сверх прожиточного минимума), принадлежит обыкновенно праздному классу. Это ограничение, похоже, исчезает, по крайней мере формально, с переходом к последующей, миролюбивой стадии развития, когда возникает частная собственность на материальные ценности и когда складывается система производства на основе наемного труда либо мелкой домашней экономики. Но на более ранней условно-миролюбивой стадии, когда формировалось и утверждалось обилие традиций, посредством которых институция праздного класса воздействовала на дальнейшее экономическое развитие общества, это правило имело силу общественного закона. Оно служило в качестве нормы, которой стремилось соответствовать потребление, и всякий заметный отход от этой нормы нужно трактовать как отклонение, которое, разумеется, будет подавлено в ходе дальнейшего развития.

Условно-миролюбивый праздный господин не просто вкушает хлеб насущный сверх минимума, необходимого для поддержания жизни и здоровья; его потребление приобретает особую специфику применительно к качеству потребляемых товаров. Он вволю потребляет лучшее из еды, напитков, дурманящих веществ, жилья, услуг, украшений, платья, оружия и личного снаряжения, увеселений, амулетов, божественного или идолического покровительства. В ходе постоянного улучшения, которое затрагивает предметы потребления, побудительным принципом и ближайшей целью всякого нововведения является, несомненно, совершенствование производимых продуктов ради повышения личного удобства и благополучия. Однако это не единственная цель потребления. Каноны почтенности немедленно вступают в действие и распространяются на доступные нововведения, которые, по их меркам, достойны сохранения. Поскольку потребление благ более высокого качества есть свидетельство богатства, оно становится почетным, и наоборот, невозможность потреблять блага надлежащего качества в необходимом количестве становится признаком упадка и низкого положения.

Это возрастание придирчивости к качеству еды, питья и всего остального со временем затрагивает не только образ жизни, но также воспитание и духовное развитие праздного господина. Перед нами уже не тот удачливый и воинственный мужчина, которым он был исходно, человек силы, возможностей и отваги. Чтобы не выставить себя на посмешище, он должен также развивать вкус, ибо отныне ему полагается уметь различать в потребляемых благах «достойное» от «недостойного». Он делается сведущим в яствах, что заслуживают различной степени похвалы, в подобающих мужчине напитках и украшениях, в приличествующем облачении и архитектуре, в оружии, играх, танцах и дурманящих веществах. Такое развитие эстетических способностей требует времени и прилежания, а тем самым складывающиеся условия вынужденно меняют жизнь благородного господина, заставляют отказываться от праздности ради более или менее усердного усвоения навыков проживания праздной жизни приличествующим образом. Помимо требования свободного потребления надлежащих благ существует родственное требование, которое гласит, что благородный господин должен уметь потреблять блага в подобающей манере. Праздная жизнь должна соответствовать установленным правилам. Отсюда и возникают хорошие манеры, как объяснялось в предыдущих главах. Благовоспитанность в поведении и образе жизни суть соответствие нормам нарочитой праздности и нарочитого потребления.

Для праздного господина нарочитое потребление материальных ценностей является способом обрести уважение общества. По мере накопления богатства становится ясно, что его собственных усилий, без посторонней помощи, уже недостаточно для доказательств своего могущества. Потому он прибегает к помощи друзей и соперников, раздает ценные дары, устраивает пышные пиршества и увеселения. Дары и пиршества, быть может, имеют иное происхождение, нежели наивное хвастовство, но довольно рано была осознана их полезность именно для указанной цели, и они сохранили эту черту вплоть до настоящего времени, так что полезность таких проявлений богатства издавна трактовалась соответственно. Дорогостоящие увеселения, будь то потлач[13] или бал, особенно хорошо служат своему назначению. Соперник, с которым хозяин увеселений жаждет сравнить себя, тем самым превращается в инструмент к достижению цели. Он мнимо потребляет за хозяина и одновременно выступает очевидцем потребления тех излишков благ, которыми хозяин не в состоянии распорядиться без посторонней помощи; кроме этого, он свидетельствует навыки хозяина в правилах этикета.

В устройстве дорогих увеселений, конечно, присутствуют и другие мотивы, более, если угодно, бескорыстные. Обычай праздничных сборищ, вероятно, проистекает из религиозных собраний и совместных трапез; эти мотивы проявляются и в ходе дальнейшего развития общества, но они перестают быть единственными. Позднейшие празднества и увеселения праздного класса, возможно, продолжают в какой-то малой степени служить религиозной потребности, а в большей степени – потребностям в развлечении и общении, но также они служат и завистнической цели, причем ничуть не менее действенно, пусть в их основании лежит благовидный предлог, то есть куда менее корыстные мотивы. При этом экономические последствия данных социальных мероприятий столь же очевидны – как в мнимом потреблении благ, так и в похвальбе трудноусваиваемыми и дорогостоящими в усвоении правилами этикета.

По мере накопления богатства происходит дальнейшее расслоение праздного класса по функциям и слоям, в результате чего наблюдается внутриклассовое разделение. Складывается более или менее четкая система ступеней и рангов. Это расслоение усугубляется наследованием богатства и последующим наследованием знатности. Заодно наследуется и обязательная праздность, причем знатность достаточно высокая, чтобы обеспечить праздную жизнь, может быть получена по наследству без какого-либо богатства, необходимого для поддержания почтенной праздности. Благородная кровь вполне способна передаваться без приложения к ней состояния, позволяющего достойно потреблять, как подобает уважаемому обществом человеку. Так появляется слой безденежных праздных господ, о котором уже мимоходом говорилось выше. Эти праздные господа «смешанных кровей» составляют разделенную на ступени иерархию. Те из них, кто стоит выше прочих по уровню богатства или по происхождению (либо по тому и другому), превосходят тех, чье происхождение менее благородно, и тех, кто менее состоятелен денежно. Эти праздные господа, занимающие нижние ступени иерархии, особенно безденежные или почти безденежные, оказываются, благодаря системе зависимости или через принесение клятвы верности, под покровительством сильных мира сего; за счет этого они обретают толику почета или получают от своего покровителя средства для ведения праздной жизни. Они становятся его придворными, свитой или слугами. Кормясь из его рук и ощущая поддержку покровителя, они выступают живыми указаниями на высокое его положение и мнимо потребляют его обильное состояние. При этом многие из «привлекаемых» праздных господ сами по себе суть люди малоимущие, и потому некоторых из них вообще вряд ли возможно причислять к нарочитым потребителям, а других возможно лишь частично. Впрочем, многие из них составляют круг свитских и прихлебателей, и таковых безоговорочно можно отнести к слою мнимых потребителей. В свою очередь немалая их часть, наряду со многими представителями менее знатной аристократии, создают уже вокруг себя довольно обширные группы мнимых потребителей в лице своих жен и детей, слуг, свиты и так далее.

Для всей этой многоуровневой системы нарочитой праздности и нарочитого потребления действует следующее правило: указанные обязанности потребления должны выполняться таким образом, при таких условиях или столь очевидно, чтобы мгновенно опознавался господин и хозяин, на благо которого обращены праздность и потребление и репутация которого, следовательно, дополнительно и заслуженно укрепляется. Потребление и праздность, осуществляемые означенными лицами на благо своего господина или покровителя, представляют собой капиталовложение с его стороны, рассчитанное на приращение собственной доброй славы. Что касается пиршеств и даров, это обстоятельство не подлежит сомнению, а облечение хозяина дома или покровителя почетом происходит немедленно на общеизвестных основаниях. Там, где праздность и потребление оказываются мнимыми (через приближенных и свитских), все равно репутация покровителя прирастает – за счет их пребывания подле его особы, когда все вокруг видят, каков источник их праздности. Чем шире круг людей, чья добрая слава подлежит приращению подобным образом, тем более наглядные средства требуются для того, чтобы выделить причастных к приращению праздности, и ради этой цели вводятся в обиход форменная одежда, значки и ливреи. Ношение униформы и ливрей предполагает значительную степень зависимости; можно даже сказать, что перед нами признак служения, фактического или показного. Носителей униформы и ливрей можно предварительно разделить на две группы – свободных и подчиненных или знатных и незнатных. Услуги, которые они оказывают, тоже подразделяются на благородные и низкие. Конечно, это различие на практике не соблюдается неукоснительно, достаточно часто одно и то же лицо выполняет менее унизительные неблагородные обязанности наряду с менее почетными из благородных. Но в целом данное различение попросту нельзя не заметить. Некоторую путаницу способен внести тот факт, что фундаментальное различие между благородным и низким, основой которого служит характер показной деятельности, усугубляется вторичным различием – между почетным и унизительным, в зависимости от положения человека, которому служат или ливрею которого носят. Поэтому должности, по праву причисляемые к надлежащим занятиям праздного класса, благородны; таковы управление, сражения, охота, уход за оружием и личным снаряжением и тому подобное – короче говоря, все, что можно отнести к категории показных хищнических занятий. С другой стороны, низкими признаются все занятия, отводимые к деятельности производящих слоев: это ремесло и прочий производительный труд, работа прислуги и так далее. Но услужение человеку, который занимает очень высокое положение, может стать чрезвычайно почетной обязанностью; таковы, к примеру, должности фрейлины и придворной дамы при королеве, королевского конюха или королевского псаря. Кстати, последние две должности обращают наше внимание на некий общий принцип. Всякий раз, когда, как в этих случаях, рассматриваемое услужение непосредственно связано с исконно праздными занятиями, будь то сражения или охота, такое услужение неминуемо приобретает «отраженное» почетное значение. То есть немалый почет вполне может приписываться занятиям, которые по своей природе принадлежат к низкой, обслуживающей деятельности.

На позднейших этапах развития миролюбивого производства обычай найма множества праздных солдат в униформе постепенно исчезает. Мнимое потребление через зависимых, носящих знаки отличия своего покровителя или господина, сводится к потреблению со стороны ливрейной прислуги. Поэтому ливрея становится нагляднейшим символом услужения, если не рабства. В какой-то мере ливрея вооруженного вассала издавна наделяла почетом, однако этот почет со временем рассеялся, а ливрея сделалась исключительно эмблемой прислуги. Ливрею презирали почти все, от кого требовалось ее носить. Мы еще недалеко ушли от состояния действительного рабства и потому крайне остро ощущаем любые намеки на услужение. Это неприятие дает о себе знать даже в том случае, когда ношение ливрей или униформы предписывается теми или иными промышленными корпорациями в качестве отличительной одежды работников. В нашей стране отвращение к ливреям доходит до недоверия, пусть в мягкой и неопределенной форме, к тем государственным службам, военным и гражданским, которые требуют ношения казенной одежды или формы.

С исчезновением рабства число мнимых потребителей при каждом отдельно взятом господине стало в целом сокращаться. Разумеется, то же самое справедливо, возможно, даже в большей степени, в отношении числа зависимых людей, которые вели нарочито праздный образ жизни за своего господина. Вообще говоря, эти две группы совпадают, пусть не целиком. Первым из зависимых, кому поручали эти обязанности, была жена или главная жена; как и следовало ожидать, при дальнейшем развитии института праздного класса, когда постепенно сужался круг лиц, через которых отправлялись по обычаю эти обязанности, жена господина выполняла их дольше всех остальных. Среди высших слоев общества отправление нарочитой праздности и нарочитого потребления еще более насущно, и здесь жене господина по-прежнему, конечно, помогают более или менее многочисленные слуги. Однако, двигаясь вниз по социальной шкале, мы доходим до такого положения, когда долг нарочитых праздности и потребления всецело возлагается на жену. В странах западноевропейской культуры это положение сегодня приходится на низшие слои среднего класса.

Тут наблюдается любопытная инверсия. Для общества совершенно очевидно, что в этих нижних слоях среднего класса глава семейства вовсе не притязает на праздность. Под давлением обстоятельств праздность вышла из употребления. Но жена в семьях среднего класса продолжает выполнять обязанности мнимой праздности ради доброго имени своего супруга и всего домохозяйства. При движении вниз по социальной шкале в любом современном индустриальном обществе мы видим, что уже в относительно высокой точке отмечается исчезновение первичной праздности, то есть нарочитой приверженности праздности со стороны хозяина дома. Глава семейства среднего класса принуждается по экономическим обстоятельствам зарабатывать на жизнь посредством занятий, которые зачастую носят характер производственных в широком понимании, как обстоит дело с типичными современными бизнесменами. Но производное отсюда, то бишь мнимые праздность и потребление, воспроизводимые женой хозяина, а также побочное мнимое отправление праздности прислугой остаются в обиходе как некая условность, пренебречь которой не позволяют требования поддержания репутации. Достаточно часто можно встретить мужчину, который с величайшим усердием предается работе с тем, чтобы его жена могла должным образом олицетворять для него ту меру праздности, которой требует текущий общепринятый здравый смысл.

В таких случаях праздность в исполнении жены будет, разумеется, не просто проявлением лености или безделья. Почти всегда она маскируется какой-либо работой, обязанностями по дому или общественными заботами, причем все перечисленное, по-видимому, мало отвечает каким-либо иным целям (или вообще никаким), помимо убеждения общества в том, что жена не занимается ничем прибыльным или приносящим реальную пользу. Как уже отмечалось там, где мы обсуждали хорошие манеры, такой характер носит большая часть обычного круга домашних обязанностей, которым домашняя хозяйка средних классов отдает свои время и силы. Внимание, которое она уделяет домашним делам нарочитого и общественного свойства, приносят приятные ощущения людям, воспитанным в духе приличий среднего класса, но вкус, к которому взывают эти усилия по украшению дома и поддержанию опрятности, есть вкус, сложившийся под выборочным руководством канона приличий, каковой требует именно таких доказательств затраченных усилий. Результаты трудов жены льстят нам главным образом потому, что нас учили находить их приятными. К таким домашним обязанностям относятся хлопоты в стремлении обеспечить должное сочетание формы и цвета, а также прочие, которые следует отнести к категории эстетических в собственном смысле слова; никто не станет отрицать, что порой здесь достигается некоторая реальная эстетическая ценность. Многое из сказанного выше сводится к тому, что применительно к указанным жизненным благам усилия хозяйки по дому подчинены традициям, которые сформировались под воздействием закона нарочито расточительного расхода времени и средств. Если при этом обретается красота или удобство (что происходит во многом как более или менее удачное стечение обстоятельств), то к этому надлежит приходить способами и средствами, которые определяются великим экономическим законом расточительного расхода сил. Наиболее почетная, «представительная» доля параферналии[14] в домашнем хозяйстве среднего класса – это, с одной стороны, предметы нарочитого потребления, а с другой стороны, способы предъявления мнимой праздности в исполнении хозяйки дома.

Требования к мнимому потреблению со стороны жены хозяина дома действуют и на более низких по доходам ступенях денежной шкалы, причем превосходят в настоятельности требования мнимой праздности. На уровне, ниже которого почти не встречается притязаний на расточительные усилия, на поддержание церемониальной чистоты в доме и тому подобное, там, где напрочь отсутствуют любые сознательные попытки продемонстрировать нарочитую праздность, соображения благопристойности все равно подразумевают, что жена должна потреблять материальные блага в некоторой степени нарочито ради поддержания репутации домохозяйства и его главы. Потому современным результатом развития архаического института становится превращение жены, изначально, фактически и теоретически невольницы и рабы мужчины, производившей товары для его потребления, в церемониального потребителя материальных ценностей, производимых уже мужчиной. Впрочем, она во многом остается, несомненно, рабыней в теории, поскольку продолжающиеся мнимая праздность и мнимое потребление есть наглядный признак подневольного положения.

Мнимое потребление в домохозяйствах среднего и низшего классов не может считаться прямым выражением праздного уклада жизни, ведь домохозяйства с таким уровнем достатка не принадлежат к праздному классу. Скорее праздный уклад жизни тут находит опосредованное выражение. С точки зрения репутации праздный класс занимает главенствующее положение на социальной лестнице, а его образ жизни и нормы достоинства выступают ориентирами репутации для всего общества. Соблюдение этих норм, до некоторой степени приближение к ним, становится обязательным для всех более низких социальных слоев. В современном цивилизованном обществе разграничительная линия между социальными слоями становится размытой и подвижной, и там, где наблюдается такая картина, норма репутации, устанавливаемая высшим классом, навязывается всей социальной структуре вплоть до самых нижних ее слоев почти без сопротивления. В итоге представители каждого слоя общества принимают в качестве идеала благопристойности уклад жизни, принятый в ближайшем к ним вышестоящем слое, и направляют свои усилия на соответствие этому идеалу. Опасаясь лишиться в случае неудачи своего доброго имени и потерять уважение к себе, эти люди вынуждены подчиняться общепринятому кодексу благопристойности хотя бы внешне.

Основанием, на котором в конечном счете зиждется хорошая репутация в любом высокоорганизованном индустриальном обществе, является денежная сила, а способами предъявления денежной силы, тем самым и средствами приобретения или сохранения доброго имени, выступают праздность и нарочитое материальное потребление. Собственно, оба эти способа сохраняют востребованность при движении вниз по ступеням социальной лестницы, пока остается возможным их применение, и внизу, там, где эти два способа применяются, обе обязанности в значительной мере возлагаются на жену и детей хозяина. Еще ниже по социальной лестнице, где для жены практически невозможна всякая степень праздности, даже мнимой, все же сохраняется нарочитое материальное потребление со стороны жены и детей главы семейства. Сам домовладелец тоже может кое-что делать в этом отношении и обыкновенно так и поступает, но при погружении на те уровни, где бедность граничит с прозябанием в трущобах, мужчина, а за ним и дети перестают, по сути, потреблять материальные ценности ради видимости: женщина остается фактически единственной, кто олицетворяет денежную благопристойность домохозяйства. Никакой слой общества, включая сюда и тех, кто страдает в нищете, не отвергает целиком нарочитого потребления, вошедшего в обычай. Никто не отказывается от приобретения предметов этой статьи потребления вообще – разве что к тому принудит жесточайшая нужда. Люди готовы терпеть крайнюю нищету и неудобства, прежде чем расстаться с последней безделушкой или с последней претензией на денежную благопристойность. Ни один класс и ни одна страна на свете не поддаются безоговорочно давлению физических потребностей в такой степени, чтобы лишать себя удовлетворения такой высшей, или духовной, потребности.

* * *

Из предшествующего обзора развития нарочитой праздности и нарочитого потребления следует, что возможность использования обоих способов приобретения и сохранения репутации обуславливается элементом расточительства, общим для них обоих. В одном случае это расход времени и сил, в другом – расход материальных благ, и в обоих случаях перед нами способы демонстрации обладания богатством, которые оба трактуются обществом как равноценные. Выбор в пользу того или другого определяется всего-навсего степенью сообразности обстоятельствам в той мере, в какой конкретный способ подчиняется иным нормам приличия, проистекающим из иных источников. На различных ступенях экономического развития выбор между способами диктуется сугубой целесообразностью. Вопрос заключается в том, какой из этих способов окажется наиболее действенным для людей, на чьи убеждения необходимо повлиять. На практике этот вопрос решается по-разному, в зависимости от различных обстоятельств.

Пока сообщество или социальная группа достаточно малочисленны и компактны, чтобы подчиняться одному только факту общей осведомленности обо всех (то есть пока человеческое окружение, к которому индивидуум должен приспосабливаться, желая добиться уважения в кругу личных знакомств и соседской молвы), до тех пор оба способа приблизительно одинаковы по своим результатам. Значит, они оба будут приблизительно эффективными на более ранних стадиях развития. Но с углублением социальной дифференциации и с возникновением потребности оказывать влияние на более широкое человеческое окружение потребление начинает превосходить праздность в качестве основного способа предъявления благопристойности. Это особенно справедливо на поздней, миролюбивой экономической стадии. Средства общения и подвижность населения выставляют индивидуума на обозрение множества людей, не имеющих иных способов суждения о его почтенности, кроме тех материальных ценностей (и, быть может, воспитания), которые он в состоянии предъявить под непосредственным наблюдением.

Современная организация производства действует в том же направлении и другим путем. Потребности современной индустриальной системы зачастую помещают индивидуумов и домохозяйства в такое положение, при котором налицо почти полное отсутствие контакта, кроме проводимого сопоставления. Рассуждая формально, соседи нередко даже не являются соседями по общественному положению, не говоря уже о знакомстве, но все-таки их преходящее мнение может оказаться в высшей степени полезным. Единственным реальным способом предъявить свою денежную состоятельность этим безучастным наблюдателям чьей-то повседневной жизни будет непрерывная демонстрация платежеспособности. В современном обществе также наблюдается более частое посещение больших сборищ людей, которым неведома повседневная жизнь конкретного человека; это такие места, как церкви, театры, бальные залы, гостиницы, парки, магазины и прочее. Дабы поразить мимолетных наблюдателей и сохранить под их взорами самоуважение, о собственной денежной силе следует сообщать так громко, чтобы услышали все вокруг. Выходит, современное направление развития предусматривает дальнейшее распространение нарочитого потребления в ущерб праздности.

Также бросается в глаза, что пригодность потребления как средства поддержания репутации, заодно с вниманием к нему как одному из элементов благопристойности, в полной мере проявляется в тех слоях общества, где наиболее широки социальные контакты индивидуума и где подвижность населения максимально велика. Нарочитое потребление требует от городского населения сравнительно большей доли дохода, если сопоставлять с населением сельским, причем это требование является более настоятельным. В результате для поддержания внешних приличий городскому населению привычка жить впроголодь свойственна больше, нежели сельскому. Поэтому, например, американский фермер, его жена и дочери заметно проигрывают в манерах и в модности своей одежды семье городского ремесленника с равным доходом. Дело не в том, что городское население по природе гораздо настойчивее стремится к особого рода удовлетворенности, обусловленной нарочитым потреблением, и не в том, что оно меньше почитает денежную благопристойность. В городе просто куда нагляднее проявляются преходящий характер этого способа доказывать денежную состоятельность и побуждение к нему. Посему к такому способу прибегают более охотно, и городское население в жажде превзойти друг друга поднимает норму нарочитого потребления на более высокий уровень, а в итоге горожанину необходимы сравнительно более высокие расходы для предъявления обществу данной степени денежной благопристойности. Требование сообразности такой повышенной и общепризнанной норме становится обязательным. Норма благопристойности повышается от одного социального слоя к другому, и соблюдение внешних приличий становится насущным условием сохранения достигнутого положения в обществе.

Потребление в городе становится более существенным элементом уровня жизни по сравнению с сельской местностью. Среди сельского населения его место до некоторой степени занимают сбережения и благоустройство дома, которые посредством соседской молвы оказываются достаточно известными и потому тоже служат общей цели создания денежной репутации. Эти домашние удобства и праздность (если ее себе позволяют) надлежит, конечно же, причислять большей частью к статьям нарочитого потребления; почти то же самое можно сказать о сбережениях. Меньшие размеры сбережений, характерные для слоя ремесленников, объясняются, несомненно, в какой-то мере тем, что для ремесленника сбережения суть менее надежное средство предъявления себя человеческому окружению, нежели сбережения для обитателей ферм и малых поселений. Среди последних каждый осведомлен о делах других, в особенности о денежном положении каждого. Если рассматривать этот факт сам по себе, как главный и единственный, данное дополнительное побуждение, которому подвержены слои ремесленников и городских тружеников, не в состоянии сильно сократить размеры сбережений; но в сочетании с иными мотивами, повышающими норму благопристойности в расходах, оно не может не оказывать значительного влияния на склонность к бережливости.

Наглядной иллюстрацией того способа, каким обыкновенно действует этот канон почтенности, будут практики совместного распития напитков, «взаимного угощения» и совместного курения в общественных местах, распространенные среди городских рабочих и ремесленников, а также среди нижних слоев городского населения в целом. Наемных печатников можно охарактеризовать как одну из социальных групп, приверженных такой форме нарочитого потребления, и у них эта форма проявляется с четко выраженными последствиями, которые часто подвергаются публичному осуждению. Те или иные привычки подобного рода, свойственные конкретной социальной группе, приписываются, как правило, некоей, достаточно слабо определяемой, моральной неполноценности – или пагубному влиянию, каковое неким необъяснимым образом, как предполагается, оказывает на нравы этих людей выполняемая ими работа. Применительно к тем, кто трудится в наборных и печатных мастерских и типографиях, их положение можно описать следующими словами. Навыки, приобретаемые в какой-либо одной типографии или одном городе, оказываются востребованными почти везде, в любой другой типографии или городе, то есть инерция обучения специфическому ремеслу незначительна. Вдобавок это занятие подразумевает наличие умственных способностей выше средних и обладание довольно широким общим кругозором, значит, людям, занятым в этой области, обычно проще, нежели всем остальным, извлекать выгоду из малейшего отличия в условиях найма в одном месте по сравнению с другим. Инерция, обусловленная нежеланием покидать родные места, у печатников также незначительна. При этом заработки в печатном ремесле достаточно высоки, вследствие чего имеется возможность относительно свободно переезжать с места на место. В результате возникает большая текучесть наемного труда в печатном деле, пожалуй, более высокая, чем в любой другой, столь же четко оформленной и многочисленной группе рабочих. Эти люди постоянно сталкиваются с новым кругом знакомых, устанавливают с ними мимолетные, преходящие отношения, но доброе мнение таких случайных знакомых все равно ценится в каждый конкретный момент времени. Склонность людей к показному поведению, подкрепляемая чувством товарищества, побуждает свободно тратить деньги на все то, что наилучшим образом служит указанной цели. Повсеместно обычай, стоит ему утвердиться, возводится в неписаный закон и включается в состав общепринятой нормы благопристойности. Следующим шагом будет превращение этой нормы благопристойности в отправную точку для дальнейшего движения в том же направлении, ведь нет никакой заслуги в бездуховной жизни, просто соответствуя норме расточительности, на которую ориентируется как на само собой разумеющееся всякий представитель конкретного ремесла.

Преобладание расточительства в жизни печатников, если сравнивать их с другими рабочими, можно, соответственно, трактовать – хотя бы отчасти – как свидетельство большей свободы передвижения и более преходящего характера знакомств и общения у людей этой профессии. Но, если присмотреться, станет понятным, что истинной основой такого высокого уровня расточительства является все та же склонность к проявлению своего господства и денежной благопристойности, под влиянием каковой французский крестьянин-собственник становится скупым и бережливым, а американский миллионер учреждает колледжи, больницы и музеи. Не воздействуй на канон нарочитого потребления в значительной мере другие черты человеческой природы, ему чуждые, то всякое сбережение было бы логически невозможно для населения в том положении, какое занимают сегодня слои городских рабочих и ремесленников, сколь бы ни были высоки их заработки или доходы.

Впрочем, помимо достатка и желания им похвастаться, существуют и другие нормы репутации, другие более или менее обязывающие каноны поведения, причем некоторые из них порой усиливают или ограничивают действие общего, фундаментального канона нарочитого расточительства. Простейшая оценка восприятия рекламы заставляет нас думать, будто праздность и нарочитое материальное потребление исходно делят между собой область денежного соперничества приблизительно поровну. Далее можно было бы ожидать, что праздность постепенно будет уступать и исчезать по мере поступательного развития экономики и разрастания сообщества, тогда как нарочитое потребление будет неуклонно приобретать все большее значение в относительном и абсолютном выражении – до тех пор, пока не поглотит все доступные товары, не оставив ничего сверх пределов выживания. Однако фактическое развитие общества несколько отличается от подобной идеальной схемы. Праздность исходно преобладает и со временем существенно теснит расточительное материальное потребление – как в качестве прямого выражения достатка, так и в качестве составной части нормы благопристойности – на условно-миролюбивой стадии развития. С этого момента и впредь потребление неуклонно выдвигается на первый план и к настоящему времени уже получает бесспорный приоритет, пусть ему еще далеко до поглощения всех объемов продукции сверх прожиточного минимума.

Изначальное потакание праздности как способу предъявить репутацию восходит к архаическому различению благородных и низких занятий. Праздность почетна и становится обязательной отчасти потому, что она демонстрирует освобожденность от низкого труда. Архаическое разделение общества на благородный и низкий классы опирается на завистническое различение почетных и унизительных занятий, и это традиционное различение становится императивом, каноном благопристойности на ранней условно-миролюбивой стадии развития. Возвышению праздности способствует и то обстоятельство, что она по-прежнему остается столь же зримым доказательством благосостояния, как и потребление. В самом деле, она столь зрима – в том сравнительно малочисленном и стабильном человеческом окружении, в котором индивидуум пребывает на этой стадии развития общества, – что при посредстве архаической традиции, порицающей всякий производительный труд, ведет к появлению крупного безденежного слоя и даже стремится ограничить общественное производство прожиточным минимумом. Последнего удается избежать лишь потому, что рабский труд, работа под принуждением, а не ради уважения, попросту вынуждает производить продукт сверх прожиточного минимума трудовых слоев. Последующее относительное умаление значимости нарочитой праздности как основы репутации происходит отчасти из-за повышения относительной значимости потребления как свидетельства достатка, но частично оно обусловлено иной причиной, чуждой и в некоторой степени антагонистической обычаям нарочитой праздности.

Этим враждебным фактором является инстинкт к работе. Если позволяют прочие обстоятельства, этот инстинкт располагает людей к благосклонному взгляду на производительный труд и на все, что представляет собой пользу для человека. Он располагает к суровому осуждению расточительных затрат времени и сил. Инстинкт к работе присутствует у всех людей и дает о себе знать даже в крайне неблагоприятных условиях. Поэтому, сколь бы расточительным ни выглядело то или иное расходование в действительности, оно должно иметь хотя бы благовидное оправдание, нечто вроде заявляемой цели. Способы, какими при особых обстоятельствах инстинкт к работе порождает стремление к подвигу и завистнические различия между знатными и низкими классами, описывались в одной из предыдущих глав. В той степени, в какой инстинкт к работе вступает в конфликт с законом нарочитого расточительства, он выражается не столько в настоятельном требовании полезности усилий, сколько в постоянном ощущении одиозности и эстетической неуместности явно бесполезных занятий. В силу природы инстинктивной привязанности влияние этого ощущения затрагивает преимущественно и главным образом случаи наглядного и очевидного нарушения его требований. Лишь тогда, когда действие не столь незамедлительно и менее ограничено обстоятельствами, оно распространяется на те существенные отклонения от требований, которые постигаются только по размышлении.

Пока всякий производительный труд продолжает выполняться исключительно или обыденно рабами, ощущение унизительности любых производительных усилий постоянно и сильно присутствует в мышлении, не позволяя инстинкту к работе сколько-нибудь существенно подталкивать людей к производственной деятельности; но с переходом от условно-миролюбивой стадии (характеризуемой рабством и уважением к положению в обществе) к миролюбивой производственной стадии развития (наемный труд и денежная оплата) инстинкт к работе проявляется более действенно. Он начинает агрессивно определять взгляды людей на то, что достойно поощрения, и утверждается в качестве – хотя бы – вспомогательного канона самоудовлетворенности. Оставляя в стороне все привносимые обстоятельства, можно сказать, что сегодня в ничтожном меньшинстве будут те взрослые, кто вовсе не питает намерений достичь какой-либо цели или кто вовсе не испытывает побуждения придать форму предмету, факту или отношению на пользу человечеству. В значительной степени эту склонность может подавлять более насущное побуждение к почтенной праздности и стремление избежать недостойной полезности, а потому, следовательно, она может проявляться лишь в мнимой деятельности, например во взятии на себя «общественных обязанностей», в квазинаучных и квазихудожественных достижениях, в заботах по дому и его убранству, в участии в кружках кройки и шитья, в установлении моды в одежде и следовании этой моде, в умении играть в карты, ходить под парусом, играть в гольф и предаваться иным развлечениях. Сам тот факт, что под давлением обстоятельств инстинкт к работе способен выродиться в бессмысленность, ничуть не больше опровергает его наличие, нежели реальность инстинкта наседки опровергается тем, что нетрудно заставить наседку высиживать фарфоровые яйца.

Современные поиски какой-либо формы целенаправленной деятельности, которая одновременно не была бы неприлично производительной для личной или коллективной выгоды, знаменует собой различие в положении нынешнего праздного класса и того же слоя общества на условно-миролюбивой стадии развития. Как отмечалось выше, на более ранней стадии повсеместно господствующие институции рабства и статуса твердо и однозначно осуждали все цели, отличные от наивно и откровенно хищнических. Для наклонности к действию еще можно было найти какое-то привычное занятие через насилие, агрессию или подавление в отношении враждебных групп или подчиненных слоев внутри группы; тем самым снижалось социальное давление и праздный класс выплескивал энергию без обращения к реально полезным или хотя бы воображаемо полезным занятиям. До некоторой степени той же цели служила и практика охоты. Когда первобытное сообщество достигло этапа мирной производственной организации и когда более широкое освоение земель почти не оставило возможностей для охоты, давление побудило обращаться к полезным занятиям, и праздному классу пришлось искать себе это занятие в каком-либо ином направлении. Предосудительность полезных усилий также стала восприниматься менее остро с исчезновением принудительного труда, и тогда инстинкт к работе начал заявлять о себе все более настойчиво и последовательно.

В какой-то мере изменилось направление наименьшего сопротивления, так что энергия, ранее находившая отдушину в хищнической деятельности, теперь отчасти направлялась на достижение мнимо полезных целей. Нарочитая бесцельная праздность стала осуждаться, в особенности среди той значительной части праздного класса, чье плебейское происхождение заставляло поступать вразрез с традицией otium cum dignitate[15]. Но тот канон почтенности, который порицал всякое производительное занятие вообще, продолжал присутствовать и не допускал ничего, помимо мимолетной моды, для любого вида деятельности, реально полезного или производительного по своей сути. Это означало, что в практикуемой праздным классом нарочитой праздности произошли перемены – не столько по существу, сколько по форме. Примирение двух противоречащих друг другу требований было достигнуто за счет мнимой деятельности. Появились и утвердились многочисленные и сложные правила вежливости и социальные обязанности церемониального свойства, возникло множество организаций, в официальных названиях и труде которых воплощалась какая-либо благовидная цель, обильно велись разговоры и обсуждения, причем их участникам редко случалось задумываться о фактическом экономическом значении всей этой суеты. Наряду с мнимо целенаправленными занятиями обыкновенно, если не неизменно, присутствовал и неразрывно вплетенный в их структуру элемент подлинности целенаправленного стремления к какой-либо серьезной цели.

В более узкой области мнимой праздности тоже произошла аналогичная перемена. Вместо простого наслаждения зримым бездельем, как в лучшие патриархальные времена, домохозяйка на более поздней миролюбивой стадии прилежно хлопочет по дому. Характерные особенности такого развития домашней заботы уже описывались выше.

На протяжении всей эволюции нарочитого расходования, будь то расходование материальных благ, услуг или человеческих жизней, очевидным образом подразумевается, что для сохранения доброго имени потребителя нарочитое расходование должно быть направлено на излишества. Чтобы приносить почет, оно должно быть расточительным. Никаких достоинств у потребления предметов жизненной необходимости нет, разве что они появляются в сравнении с крайней нищетой, когда нет возможности рассчитывать даже на прожиточный минимум; из такого сравнения не могла бы возникнуть никакая норма расходования, за исключением наиболее прозаической и непривлекательной по уровню благопристойности. Но возможна норма жизни, позволяющая проводить завистническое сопоставление в областях, отличных от достатка, например в различных проявлениях моральных, физических, интеллектуальных или эстетических сил. Сегодня такое сопоставление пользуется популярностью, и эти сравнения обычно столь неразрывно связаны с денежным сопоставлением, что они едва отличимы от последнего. Это особенно справедливо в отношении нынешней оценки выражения умственных и эстетических сил или способностей; поэтому мы часто принимаем за эстетическое или интеллектуальное то различие, которое по существу является всего лишь денежным.

* * *

Употребление термина «расточительство» неудачно с той точки зрения, что в повседневной речи это слово, как правило, содержит оттенок осуждения. Мы употребляем этот термин за неимением лучшего, который будет должным образом описывать тот же круг мотивов и явлений и не станет восприниматься в одиозном значении, подразумевающем нелегитимное расходование плодов человеческого труда или человеческой жизни. Для экономической теории рассматриваемое здесь расходование не более и не менее легитимно, чем любое другое расходование. Мы именуем его «расточительством» потому, что оно не служит человеческому обществу или не отвечает человеческому благополучию в целом, а вовсе не потому, что это напрасные, ошибочные усилия или расходы в представлении отдельного потребителя, решившего прибегнуть к такому образу жизни. Если потребитель делает такой выбор, тем самым он снимает для себя вопрос об относительной его полезности для потребителя по сравнению с другими формами потребления, которые не порицаются обществом вследствие их расточительности. Какую бы форму расходов ни выбирал потребитель, какую бы цель он ни преследовал, производя свой выбор, полезность формы обуславливается для него в первую очередь самим фактом предпочтения. Вопрос о расточительстве, как он видится отдельному потребителю, не возникает в рамках собственно экономической теории. Следовательно, употребление слова «расточительство» как технического термина не несет никакого осуждения мотивов, лежащих в основании действий потребителя в условиях господства канона нарочитого расточительства.

Но, исходя из других соображений, стоит отметить, что слово «расточительство» в повседневной речи содержит в себе порицание, направленное на то, что характеризуется как расточительное. Это здравомыслящее порицание само по себе является признаком инстинкта к работе. Общепринятое неодобрение расточительства говорит о том, что обыкновенный человек ради обретения согласия с самим собой должен уметь находить во всем без исключения (во всех усилиях и всех делах) улучшение жизни и увеличение благополучия в целом. Чтобы получить безоговорочное одобрение, любое экономическое явление должно выдерживать проверку на безличную полезность, то есть на полезность с общечеловеческой точки зрения. Относительное или конкурентное преимущество одного индивидуума перед другим не соответствует требованиям экономической справедливости, и потому конкуренция в расходах не одобряется с точки зрения такой справедливости.

Строго говоря, под нарочитым расточительством следовало бы понимать только те расходы, которые вызваны завистническим денежным сопоставлением. Но для того чтобы классифицировать именно так какой-либо данный элемент или предмет, не обязательно расценивать его как расточительство в глазах человека, несущего расходы. Нередко случается так, что элемент жизненного уровня, поначалу воспринимаемый прежде всего как расточительство, впоследствии становится в понимании потребителя жизненной необходимостью и тем самым оказывается столь же необходимым, как любая другая статья привычных расходов. В качестве предметов, попадающих иногда под это определение и, следовательно, пригодных как пример того, каким образом действует это правило, можно назвать ковры и гобелены, столовое серебро, услуги официантов, шелковые шляпы, крахмальное белье, многие предметы одежды и драгоценные украшения. Обязательность этих вещей становится общепринятой после утверждения привычки, впрочем, мало помогает для отнесения конкретных расходов к расточительству или к иной статье в техническом значении этого термина. Проверка, которой должно подвергаться всякое расходование при попытке решить этот вопрос, сводится к выяснению того, служат ли расходы непосредственно улучшению человеческой жизни в целом, способствуют ли они безличному общественному развитию. Вот основание для решения, выносимого инстинктом к работе, который выступает судом высшей инстанции при любом обсуждении экономической истинности и адекватности. Налицо решение, выносимое беспристрастным здравым смыслом. Поэтому спрашивать нужно не о том, ведут ли конкретные расходы при существующих условиях в виде индивидуальных привычек и общественных обычаев к удовлетворению отдельного потребителя или к его душевному покою, а о том, создается ли благодаря этим расходам, независимо от приобретенных вкусов и от канонов обхождения и общепринятых приличий, реальная прибыль в удобстве или в полноте жизни. Привычное расходование надлежит трактовать как расточительство в той мере, в какой обычай, на который оно опирается, возможно проследить до привычки к завистническому денежному сопоставлению, то есть постольку, поскольку представляется, что оно не могло бы стать привычным и обязательным без опоры на принцип денежной репутации или относительного денежного успеха.

Совершенно очевидно, что конкретной статье расходов не нужно быть сугубо расточительной, дабы отнести эту статью расходов к категории нарочитого расточительства. Вполне может оказаться, что тот или иной предмет расходов расточителен и полезен одновременно, и его полезность для потребителя может складываться из пользы и расточительства в самых разных пропорциях. Потребительские товары и даже средства производства обычно содержат оба указанных элемента в различных сочетаниях; впрочем, рассуждая в целом, элемент расточительства обыкновенно стремится занять господствующее положение в предметах потребления, тогда как для предметов, предназначенных для производственного использования, справедливо обратное. Даже в предметах, которые на первый взгляд служат только чисто показным целям, всегда возможно обнаружить присутствие некоторой (хотя бы мнимой) полезности; с другой стороны, даже в инструментах и специальном оборудовании какого-либо отдельного производства или в самых грубых предметах, созданных человеческим трудом, при ближайшем рассмотрении, как правило, выявляются следы нарочитого расточительства, по крайней мере следы привычки к показному. Было бы неосмотрительно утверждать, что какой-то предмет или какая-то услуга напрочь лишены полезного назначения, пусть их первичной целью и главным элементом выступает нарочитое расточительство; лишь чуть менее опасно и ошибочно заявлять применительно ко всякому преимущественно полезному изделию, будто элемент расточительства в нем никоим образом не содержится в его ценности, прямо или опосредованно.

Глава 5

Денежная норма жизни

Для большей части людей в любом современном обществе непосредственным основанием для денежных трат сверх необходимых для физического благополучия является не столько сознательное стремление превзойти других в размере явного потребления, сколько желание соответствовать общепринятым требованиям благопристойности по качеству и количеству потребляемых благ. Это желание вызывается вовсе не какими-то жесткими и неизменными нормами, которых нужно придерживаться и выходить за которые ничто не побуждает. Нет, норма требований подвижна, прежде всего она способна бесконечно повышаться, при условии что может пройти достаточно времени для привыкания к очередному повышению платежеспособности и к новым, возросшим размерам расходов, вытекающим из этой повышенной платежеспособности. Куда труднее отказаться от усвоенного однажды размера расходов, чем увеличить привычные размеры в ответ на увеличение достатка. Многие статьи привычных расходов оказываются при анализе едва ли не сугубым расточительством, и потому они обусловлены лишь стремлением к уважению, а стоит им утвердиться в рамках соответствующего нормативного потребления и тем самым сделаться неотъемлемой частью образа жизни, как выясняется, что отказаться от них ничуть не проще, чем от многих расходов, непосредственно ведущих к материальному благополучию или даже необходимых для жизни и здоровья. То есть нарочито расточительные «уважительные» расходы, приносящие духовное благополучие, могут стать более насущными, нежели многие расходы, которые покрывают «низшие» потребности в физическом благополучии или хотя бы в средствах к поддержанию жизни. Отказаться от «высокого» уровня жизни заведомо трудно, как и «спуститься» на любой сравнительно низкий жизненный уровень; в первом случае, впрочем, налицо затруднение морального толка, а вот второй может затрагивать материальную сторону физического благополучия.

Да, обратный переход сверху вниз затруднителен, зато увеличение нарочитого расходования происходит относительно легко, практически как почти само собой разумеющееся. В тех редких случаях, когда увеличения зримого потребления не случается, хотя средства для этого вроде бы в наличии, публика обычно желает получить этому объяснение и нередко приписывает таким потребителям столь недостойный и презренный мотив, как скупость. С другой стороны, быстрая реакция на соответствующий стимул воспринимается как обычное следствие. Отсюда следует, что нормой расходования, обыкновенно определяющей наше поведение, не может считаться тот средний, обыденный порог, который уже достигнут; это своего рода идеал потребления, лежащий близко за пределами досягаемости, и его достижение требует от нас некоторых усилий. Мотивом выступает соперничество, стимулируемое завистническим сравнением, которое побуждает нас превосходить тех, с кем мы привыкли себя соотносить. По сути то же суждение выражается банальным замечанием: каждый класс завидует и подражает классу, стоящему на социальной лестнице ступенью выше, но при этом редко сравнивает себя с теми, кто находится ниже или кто значительно его опережает. Иными словами, норма приличия в расходах, как и остальные нормы соперничества, устанавливается теми, кто занимает ступень репутации прямо над нами; тем самым, особенно в обществах, где классовые различия несколько размыты, все каноны репутации и благопристойности заодно с нормами потребления можно проследить последовательно до обычаев и привычного мышления наивысшего в социальном и денежном отношении класса – праздного класса богатых.

В общих чертах именно этот класс определяет, какой образ жизни общество воспримет как благопристойный или заслуживающий уважения, именно ему выпадает разъяснять наставлением и личным примером эту идеальную форму общественного благоденствия в ее предельном развитии. Но высший праздный класс способен играть эту псевдосвященническую роль только при существенных материальных ограничениях. Данный класс не в силах по собственному усмотрению устроить неожиданный переворот или возвратить прежний, привычный образ мышления, если того потребуют некие социальные условности. Нужно время, чтобы любое изменение распространилось и преобразило привычные взгляды; в особенности много времени уходит на изменение привычек тех социальных слоев, которые дальше всего отстоят от класса-«светила». Процесс медленнее протекает там, где ниже подвижность населения или где промежутки между различными слоями общества шире и четче выражены. Но при наличии времени праздный класс вполне в состоянии оказывать воздействие, в целом и в мелочах, на образ жизни общества, хотя в отношении существенных принципов почета те перемены, которые он способен произвести, лежат в узких пределах допустимости. Наставления и личный пример праздного класса имеют силу предписаний для всех слоев ниже, но на практике наставления, которые спускаются этим слоям в качестве руководства по выбору формы и способов приобретения почета (то есть когда формируются практическое и духовное мировоззрение низших слоев), эти авторитетные предписания постоянно и выборочно следуют канону нарочитого расточительства, а последний, в свою очередь, подвержен в различной степени влиянию инстинкта к работе. Сюда необходимо добавить и еще один общий принцип человеческой природы, а именно хищнический умысел, который по своей сути и по психологическому содержанию занимает промежуточное положение между двумя названными свойствами. Воздействие этого последнего на формирование образа жизни требует отдельного рассмотрения.

Значит, канон почтения должен приспосабливаться к экономическим обстоятельствам, традициям и степени духовной зрелости того конкретного класса, образ жизни которого он призван упорядочивать. Особо следует отметить, что при всем своем авторитете и при всей неоспоримости основополагающих исходных требований почета ни при каких обстоятельствах канон не может соблюдаться, если по прошествии времени или при переходе к менее денежно состоятельному классу выясняется, что он противоречит главному основанию благопристойности у цивилизованных народов, то бишь способностью надежно служить цели завистнического сопоставления денежных успехов.

Очевидно, что каноны расходования во многом определяют нормы жизни в любом обществе и для любого класса. Не менее очевидно и то, что норма жизни, преобладающая в какое-то время и на какой-либо социальной широте, сама, в свою очередь, в значительной мере определяет будущие формы почетного расходования и степень, до которой эта «высшая» потребность подчиняет себе потребление. В этом отношении общепринятая норма жизни действует преимущественно запретительно: она почти исключительно призвана воспрепятствовать умалению нарочитых расходов от уровня, который однажды был установлен.

Норма жизни обладает природой привычки. Это привычное мерило и способ реагирования на определенные стимулы. Отступление от привычного уровня жизни есть трудность отказа от некогда усвоенной привычки. Сравнительная простота, с которой повышается жизненный уровень, показывает, что жизненный процесс представляет собой процесс развертывания деятельности и он будет охотно продолжаться в каком-либо новом направлении всякий раз, когда сопротивление самовыражению уменьшается. Но когда привычка самовыражения по такой заданной линии малого сопротивления уже усвоена, человек будет искать привычный выход даже после того, как в среде произойдут какие-либо изменения, из-за чего возрастет сопротивление внешних обстоятельств. Это наглядное стремление выражать себя в заданном направлении, которое называют привычкой, позволяет справляться со значительным увеличением сопротивления внешних обстоятельств развертыванию жизни. Как среди разнообразных привычек, или привычных способов и областей самовыражения, которые во многом и составляют личную норму жизни, наблюдаются ощутимые различия в упорстве перед лицом противоборствующих обстоятельств и в степени приверженности движению в заданном направлении.

Следовательно, выражаясь языком современной экономической теории, люди неохотно соглашаются на сокращение расходов в любой области потребления, но все-таки в одних направлениях они движутся менее твердо, чем в других, и потому, пусть мы вынужденно отказываемся при необходимости от любых статей привычного потребления, имеются такие виды потребления, от которых отказываются крайне редко и крайне неохотно. Предметы и формы потребления, за которые потребитель держится наиболее крепко, суть обычно так называемые предметы жизненной необходимости, или насущные средства к существованию. Разумеется, этот минимум средств к существованию не является твердо установленным набором благ, определенным и неизменным по количеству и типу, но для целей нашего исследования можно считать, что он охватывает некоторую более или менее определенную совокупность предметов потребления, требуемых для поддержания жизни. Можно полагать, что от этого минимума при постепенном сокращении расходов люди отказываются в последнюю очередь. Вообще говоря, наиболее древние и закоренелые привычки, управляющие поведением индивидуума (привычки, которые затрагивают его органическое существование), принадлежат к числу самых живучих и властных. За ними в относительно произвольной и ни в коей мере не постоянной градации идут потребности более высокого порядка, поздно усваиваемые привычки отдельного человека или целого народа. Ряд этих потребностей – например, вошедшее в привычку употребление стимуляторов, потребность в спасении души (в эсхатологическом смысле) или в доброй репутации может в некоторых случаях предшествовать низшим, более элементарным потребностям. В целом чем дольше складывается привычка, тем она прочнее, а чем точнее она совпадает с предыдущими, усвоенными ранее формами общественной жизни, тем настойчивее будет проявлять себя. Привычка будет сильнее, если какие-то свойства человеческой природы, затрагиваемые ее действием, или какие-то склонности, находящие в ней выражение, будут свойствами и склонностями, каковые уже успели прочно внедриться в жизненный процесс или неразрывно связаны с историей жизни отдельной этнической группы.

Различная степень легкости, с которой разные привычки усваиваются разными людьми, как и различная степень сопротивления при попытке отказаться от той или иной привычки, говорят о том, что усвоение отдельных привычек зависит не только и не просто от продолжительности привыкания. Унаследованные склонности и свойства характера имеют не меньшее значение при выяснении того, какая совокупность привычек станет господствовать в образе жизни индивидуума. Преобладающий тип передаваемых по наследству склонностей, или, иными словами, тип темперамента, присущий доминирующей этнической группе сообщества, во многом предопределяет масштаб и формы выражения привычного образа жизни этого сообщества. О том, насколько важны наследуемые индивидуумом особенности для быстрого и решительного усвоения привычки, свидетельствует та крайняя легкость, с какой иногда перенимается всевластная привычка к алкоголю; также можно напомнить, как аналогичным образом и не менее решительно формируется привычка к строгому соблюдению обрядов благочестия у тех, кто наделен к этому особой предрасположенностью. Схожее значение имеет и та своеобразная легкость привыкания к конкретному человеческому окружению, которая называется романтической любовью.

Люди отличаются друг от друга в отношении наследуемых склонностей или в отношении того сравнительного умения, с каким они разворачивают свою жизнедеятельность в тех или иных областях; привычки, которые совпадают со сравнительно сильными склонностями или переходят в них, проявляясь более выраженно, чем другие, приобретают немалую значимость для благополучия человека. Роль, которую этот элемент играет в формировании ряда сравнительно устойчивых привычек, определяющих уровень жизни, объясняет то нежелание, с каким люди отказываются от привычных статей расходов при нарочитом потреблении. Предрасположенность, в которой нужно усматривать почву для такого рода привычки, есть склонность к соперничеству, а стремление к соперничеству, завистническое сопоставление, есть исконная черта человеческой природы и главная ее особенность. Она в любом новом обличье проявляет себя достаточно ярко и утверждается с большой настойчивостью в тех формах выражения, которые когда-то облюбовала. Когда у индивидуума складывается привычка проявлять себя в той или иной статье почетных расходов (когда на некий заданный набор стимулов привычно отвечают деятельностью конкретного рода и направления, движимой живой и глубоко укорененной предрасположенностью к соперничеству), то от таких расходов отказываются как раз крайне неохотно. С другой стороны, едва приращение денежных сил позволяет индивидууму развернуть жизнедеятельность с новым размахом, древние особенности расы сразу же устанавливают направление, которое должна принять общественная жизнь. Те наклонности, которые уже выражались при посредстве каких-либо родственных форм в развитии жизненного процесса по его корректирующим указаниям и для проявления которых всегда имеются в наличии материальные средства и возможности, будут оказывать особенно сильное влияние при выборе формы и направления, в которых заявит о себе новый прирост совокупной силы индивида. Если перейти к конкретике, то в любом обществе, где нарочитое потребление выступает составной частью образа жизни, увеличение платежеспособности индивидуума, вполне вероятно, будет иметь следствием расходы в какой-нибудь общепринятой области нарочитого потребления.

За исключением инстинкта самосохранения, предрасположенность к соперничеству является, вероятно, сильнейшим, нагляднейшим и наиболее настоятельным среди собственно экономических мотивов. В индустриальном обществе эта предрасположенность к соперничеству выражается в денежном соперничестве; применительно к цивилизованным западноевропейским странам это фактически означает, что такая предрасположенность выражается в какой-либо форме нарочитого расточительства. Потребность в нарочитом расточительстве, следовательно, всегда готова поглотить любое повышение эффективности производства или выпуска товаров, когда наиболее элементарные материальные нужды удовлетворены. Там, где в современных условиях этого не происходит, причину расхождения следует обычно искать в том, что темп увеличения достатка индивидуумов слишком высок и привычка к расходам за ним не успевает; или же конкретный индивид может откладывать приращение в нарочитом потреблении на более поздний срок (обыкновенно ради того, чтобы произвести зрелищное впечатление своим предполагаемым совокупным расходом). По мере того как возрастающая эффективность производства предоставляет возможность обеспечить средства к существованию при меньших трудозатратах, усилия производителей направляются на достижение более высоких результатов в нарочитом потреблении, а вовсе не снижаются до более приемлемого уровня. С ростом эффективности производства и появлением повода сбавить темп прирост выработки обращается на удовлетворение потребности в нарочитом потреблении (эта потребность способна расти бесконечно, подобно тому как, по экономической теории, растут обычно высшие, или духовные, потребности). В основном именно благодаря присутствию этого элемента в норме жизни Дж. С. Милль мог утверждать, что «до сих пор сомнительно, чтобы все сделанные к настоящему времени технические изобретения облегчили повседневный труд хотя бы одного человеческого существа»[16].

Принятая в обществе или внутри того класса, к которому принадлежит человек, норма расходов в значительной мере определяет его жизненный уровень. Эта норма расходов естественно осознается человеком как правильная и хорошая, через привычное созерцание и усвоение того образа жизни, к которому эта норма относится; также она осознается и опосредованно, через распространенное требование соответствовать общепринятому размаху расходов, как подобает, из страха перед неуважением и остракизмом. Принимать норму жизни и ее придерживаться, пока она в моде, – одновременно приятно и целесообразно, причем такое поведение становится необходимым условием личного блага и жизненного успеха. Норма жизни любого класса (по крайней мере, когда речь идет о нарочитом расточительстве) обыкновенно настолько высока, насколько позволяет уровень доходов этого класса, причем с постоянным стремлением к росту. Воздействовать на значимую деятельность, следовательно, означает направлять их к единственной цели, на обретение как можно большего достатка и на отказ от работы, которая не приносит никакой денежной прибыли. В то же время влиять на потребление – значит сосредоточить его на тех направлениях, где оно наиболее хорошо заметно сторонним наблюдателям, доброго мнения которых взыскуют, а те наклонности, следование каковым не предусматривает почетных затрат времени или средств, рискуют постепенно забыться.

Благодаря такой дискриминации в пользу зримого потребления домашняя жизнь большинства классов и сословий выглядит сравнительно убогой по контрасту с тем eclat[17], с той блистательной частью их жизни, которая проходит на глазах наблюдателей. Вторичное следствие той же дискриминации проявляется в том, что люди прячут свою личную жизнь от чужих глаз. Когда речь о той части потребления, которая может без осуждения оставаться в тайне, люди избегают всяческих контактов с соседями. Отсюда отчужденность, уединенность и замкнутость в частной жизни, что характерно для многих промышленно развитых обществ; отсюда же в результате привычка к приватности и скрытности, столь заметная среди положений кодекса приличия у высших классов любого общества. Низкий уровень рождаемости в тех слоях общества, на которые накладывается настоятельное требование почетных расходов, объясняется схожим образом, прослеживается вплоть до базовых признаков нормы жизни, основанной на нарочитом расточительстве. Нарочитое потребление и обусловленное им увеличение расходов, необходимое для надлежащего содержания ребенка, составляют изрядную статью затрат и выступают мощным сдерживающим фактором. Пожалуй, это наиболее действенная из мальтузианских мер благоразумного сдерживания рождаемости[18].

Влияние данного фактора на норму жизни, будь то сокращение менее зримых статей потребления (физическое благополучие и поддержание существования) или малочисленность, а то и отсутствии детей в семье, сказывается, быть может, сильнее всего на тех, кто предается ученым занятиям. В силу предположительного превосходства и редкости талантов и навыков, которыми характеризуется жизнь этих слоев, они по обычаю причисляются к более высокой ступени социальной лестницы, чем следовало бы по денежному положению. Величина почетных расходов для них, соответственно, оказывается чрезмерно большой, и они практически лишаются возможностей уделять внимание другим сторонам жизни. Под воздействием обстоятельств их привычные представления о хорошем и правильном, наряду с ожиданиями общественности относительно денежной благопристойности ученой публики, оказываются чрезвычайно высокими (особенно если отталкиваться от средней состоятельности и уровня доходов их социальной группы и тех групп, которые номинально им равны, но не по образованности). В любом современном обществе, где нет монополии жрецов на занятия науками, люди со стремлением к учености неизбежно вступают в контакт с классами, стоящими над прочими в денежном отношении. Высокие нормы денежной благопристойности, действующие среди указанных вышестоящих классов, проникают в среду ученых, лишь слегка смягчая суровость требований; в итоге в обществе нет слоя, который тратил бы больше ученых в нарочитом расточительстве.

Глава 6

Денежные каноны вкуса

Уже не раз повторялось предостережение: притом что регулирующей нормой потребления во многом выступает требование нарочитого расточительства, не следует трактовать сказанное так, будто мотивом, под влиянием которого потребитель действует в каждом конкретном случае, является именно этот принцип в своей неприкрытой, простейшей форме. Обыкновенно мотивом оказывается желание соответствовать установившейся практике, избегать недружелюбного внимания молвы и жить на уровне общепринятых канонов благопристойности как по виду, количеству и сорту потребляемых благ, так и по достойному применению собственных времени и сил. В обычных случаях это ощущение предписывающего обычая проступает в мотивах потребителя и оказывает прямое принудительное давление, прежде всего на потребление в глазах наблюдателей. Но существенная доля предписываемой дороговизны также заметна в потреблении, которое ни в какой сколько-нибудь ощутимой степени не становится известным посторонним; это касается, например, нижнего белья, некоторых разновидностей пищи, кухонных принадлежностей и прочих предметов домашнего обихода, предназначенных скорее для реальной, а не для показной деятельности. Все такие полезные изделия при ближайшем рассмотрении обнаруживают определенные свойства, повышающие цену и продажную стоимость рассматриваемых благ, но не увеличивающие пропорционально пригодность этих предметов для служения материальным целям, которым они якобы очевидно подчиняются.

При отборе под надзором закона нарочитого расточительства складывается кодекс общепризнанных канонов потребления, и в результате потребитель старается соответствовать нормам расточительности в дороговизне и расходах применительно к потреблению благ и затратам времени и сил. Такое развитие предписывающего обычая оказывает прямое и немедленное действие на экономическую жизнь, а также оно косвенно воздействует на человеческое поведение в других отношениях. Восприятие выражения жизни в любой конкретной области неизбежно затрагивает привычную точку зрения на то, что признается правильным и благим в других областях. В органическом комплексе привычек мышления, который составляет суть сознательной жизни индивидуума, экономический интерес отнюдь не изолирован от всех прочих интересов. К примеру, выше уже говорилось о его связи с канонами репутации.

Принцип нарочитого расточительства определяет формирование мыслительных привычек в отношении того, что считать нравственным и почетным в жизни и в предметах потребления. При этом данный принцип пересекается с иными нормами поведения, первоначально никак не связанными с кодексом денежного уважения, но обладающими, непосредственно или в конкретных случаях, известным экономическим значением. Так, канон репутационного расточительства может оказывать прямое или косвенное влияние на чувство долга, чувство прекрасного, на представления о полезности, о благочестивой или ритуальной уместности, а также на представление о научной истине.

Едва ли необходимо затевать здесь обсуждение отдельных ситуаций, когда канон репутационных расходов обыкновенно пересекается с моральными канонами поведения. Таким встречам уделяют большое внимание и широко их освещают те люди, в обязанность которых входит наблюдать и давать указания в отношении всевозможных отступлений от общепринятого морального кодекса. В современных сообществах, где господствующей экономической и юридической чертой общественной жизни выступает институция частной собственности, одной из важнейших характеристик морального кодекса является священная неприкосновенность собственности. Нет необходимости отстаивать или пояснять на примерах справедливость утверждения, что обычай соблюдать неприкосновенность частной собственности пересекается с другим обычаем – добиваться богатства ради доброго имени через нарочитое потребление. Большинство преступлений против собственности, прежде всего тяжких преступлений, подпадают под эту категорию. Широко известно, кстати, что в тех преступлениях, в результате которых в иные руки переходит крупная доля собственности, преступник обычно не подвергается высшей мере наказания или тому величайшему позору, который неминуемо пал бы на него, полагайся мы только на наивный моральный кодекс. Вор или жулик, изрядно разбогатевший путем правонарушения, скорее избежит сурового наказания со стороны закона, чем мелкий воришка; а благодаря возросшему достатку и тратам нечестно приобретенного богатства благопристойным образом ему перепадает толика репутации. Благовоспитанное расходование добычи в особенности привлекает особ, у которых сильно развито чувство внешних приличий, и существенно утишает остроту ощущения моральной низости при виде правонарушителя. Можно также отметить (это прямо связано с рассматриваемым вопросом), что мы все склонны прощать преступление против собственности тому человеку, мотивом действий которого является стремление обеспечить средства к «приличному» образу жизни для жены и детей. Если при этом упоминают, что жена «росла и воспитывалась в роскоши», такое уточнение принимается в качестве дополнительного смягчающего обстоятельства. То есть мы склонны прощать такие преступления, где цель преступника почтенна, где он стремится дать своей жене возможность осуществлять ради него мнимое потребление времени и материальных благ соответственно норме денежной благопристойности. В таком случае обычай одобрения привычного уровня нарочитого расточительства пересекается с обычаем порицания преступлений против собственности, причем до такой степени, что порой невозможно даже решить, выносится порицание или похвала. В особенности наглядно это проявляется там, где правонарушение имеет выраженные признаки хищничества или пиратства.

Вряд ли следует углубляться в изложение данной темы, но стоит, пожалуй, заметить, что все обилие моральных устоев, окружающих представление о неприкосновенности собственности, есть психологическая предпосылка традиционного восхваления богатства. Тут нужно добавить, что богатство, почитаемое как свято неприкосновенное, ценится прежде всего во имя доброй славы, обретаемой через нарочитое его потребление.

О влиянии денежной благопристойности на дух науки и на стремление к познанию будет сказано более подробно в отдельной главе. Также здесь нет особой необходимости останавливаться на представлении о достоинствах благочестия или ритуалов, равно как и об их полезности; данная тема будет затронута среди прочих в одной из последующих глав. Тем не менее практика репутационного расходования играет немалую роль в формировании широкого мнения о правильном и похвальном в вопросах священнослужения; следовательно, тут мы вправе разъяснить, как принцип нарочитого расточительства проявляется в некоторых общепринятых обрядах благочестия и в обусловленной этими обрядами кичливости.

Очевидно, что канон нарочитого расточительства во многом объясняет то явление, которое может быть названо благочестивым потреблением, например потребление священных зданий, церковных облачений и других материальных благ того же рода. Даже в тех современных культах, божествам которых приписывается предрасположенность к нерукотворным храмам[19], священные строения и прочее культовое имущество возводятся и отделываются с известным расчетом на толику почета от расточительных расходов. Достаточно лишь присмотреться или задуматься (оба варианта допустимы), чтобы убедиться, что дорогостоящая роскошь храмов оказывает возвышающее и утешающее воздействие на душевный настрой молящихся. Другим доказательством будет то обстоятельство, что, как известно, всякое свидетельство бедности или запущенности в священном храме вызывает ощущение глубокого стыда у всех очевидцев. Принадлежности для отправления всякого обряда благочестия должны быть безупречными в денежном отношении. Это требование не подлежит обсуждению, пусть полезность указанных принадлежностей может быть сомнительной в эстетическом или ином отношении.

Пожалуй, уместно также будет отметить, что во всех сообществах, в первую очередь там, где норма денежной благопристойности для жилищ невысока, местное святилище лучше украшено, более нарочито расточительно по своей архитектуре и убранству, нежели жилые дома прихожан. Это справедливо в отношении почти всех вероисповеданий и культов, христианских или языческих, но прежде всего верно для более старых и более зрелых религиозных образований. В то же время святилище обыкновенно почти никак не способствует созданию физического удобства для паствы. Вообще-то священные строения лишь в незначительной степени служат физическому благополучию прихожан по сравнению с их более скромными жилыми домами, а также все люди ощущают, что правильный и просвещенный смысл истины, красоты и добра требует, чтобы во всяких расходах на храм нарочитым образом игнорировалось любое удобство прихожанина. Если какой-либо элемент удобства допускается в убранстве храма, этот элемент должен быть как минимум тщательно скрыт и замаскирован под показную строгость обстановки. В наиболее уважаемых современных храмах, где не делается никаких расходов, принцип строгости соблюдается вплоть до превращения убранства храма, особенно на вид, в средство умерщвления плоти. Люди изысканного вкуса в вопросах благочестивого потребления в большинстве своем принимают это аскетически расточительное неудобство как признак необходимой справедливости и добра. Благочестивое потребление есть разновидность мнимого потребления. Этот канон благочестивого аскетизма опирается на денежную репутацию нарочито расточительного потребления, в основании которого лежит правило, гласящее, что мнимое потребление нарочито не должно потакать желанию удобства со стороны мнимого потребителя.

Святилище и его убранство передают ощущение аскезы во всех тех культах, где святой или божество, которому храм посвящен, в нем, как понимается, не присутствуют и сами не пользуются имуществом храма, хотя обладают, как считается, пристрастием к роскоши. Несколько иной характер носят священные параферналии в тех культах, где приписываемый божеству образ жизни приближается к образу жизни мирского патриархального властелина, то есть там, где божество, как представляется, лично потребляет предназначенные ему материальные блага. В данном случае святилище и его убранство в какой-то мере приобретают стиль имущества, которое назначено в нарочитое потребление временному (мирскому) владельцу. С другой стороны, там, где предметы священнослужения используются на службах в честь божества, то есть там, где они потребляются мнимослужителями от имени божества, священное имущество наделяется свойствами, которые подобает иметь предметам, предназначенным сугубо для мнимого потребления.

В последнем случае святилище и принадлежности священнослужения мыслятся не как что-то, способное увеличить удобство или даровать ощущение полноты жизни мнимому потребителю; во всяком случае, они не должны создавать впечатление того, будто целью их потребления является удобство потребителя. Ведь суть мнимого потребления состоит не в обострении чувства полноты жизни потребителя, а в повышении денежной репутации хозяина, в интересах которого имеет место потребление. Поэтому церковные облачения, как всем известно, дорого стоят, богато украшены и неудобны, а в тех культах, где служитель божества, как представляется, не обладает имущественными правами консорта, эти облачения подчеркнуто аскетичны и неудобны по покрою. Причем считается, что именно такими они и должны быть.

Принцип расточительства не только устанавливает благочестивую норму приличествующих расходов, вторгаясь тем самым в область действия канонов ритуального служения. Он затрагивает как средства, так и способы служения и побуждает к мнимому потреблению и мнимой праздности. Манеры духовенства в их лучшем виде величавы, медлительны, формальны и лишены любых оскверняющих намеков на чувственные удовольствия. Это верно – в различной, конечно, степени – для различных вероисповеданий и культов, но в жизни духовенства всех антропоморфных культов очевидны следы мнимого потребления времени.

Тот же преобладающий канон мнимой праздности явно присутствует во внешних деталях обрядовых церемоний, и на него нужно только указать, чтобы он стал очевиден для всякого наблюдателя. Всем ритуалам свойственно постепенно превращаться в повторение догматов. Такое развитие догмата наиболее заметно в более зрелых культах, духовенство которых в то же время придерживается более строгих правил облачения и более аскетического образа жизни; то же развитие можно наблюдать в формах и способах богопочитания в современных, недавно возникших сектах, где вкусы менее требовательны в отношении священников, их одеяний и святилищ. Повторение службы (слово «служба» здесь содержит отсылку к рассматриваемому вопросу) становится все более формальным по мере того, как религиозный обряд «взрослеет» и получает большее распространение, и такая формальность повторения приятна всем, кто сведущ в обрядах благочестия. Это вполне объяснимо, ведь формальность в данном случае прямо говорит о том, что господин, ради которого отправляют службу, вознесен выше вульгарной потребности в службе, действительно доставляющей пользу или выгоду, со стороны его слуг. Эти слуги не приносят прибыли, причем их неприбыльность мыслится проявлением почета, который окружает хозяина. Здесь нет необходимости указывать на схожесть между занятием священнослужителя и занятием лакеев. Наше представление о том, что в этих вопросах является надлежащим, позволяет легко осознавать, что очевидная формальность службы в обоих случаях есть лишь pro forma[20]. В исполнении священнических обязанностей не должно быть никакого проворства или умелой манипуляции, то есть ничего такого, что наводило бы на мысль о способности быстро справиться с работой.

Во всем сказанном угадывается, конечно, намек на темперамент, вкусы, наклонности и образ жизни, приписываемые божеству богомольцами, которые живут в традиции денежных канонов репутации. Через господствующий образ мышления людей принцип нарочитой расточительности придает новые краски представлениям о божестве и об отношении, в котором находится к нему человеческий субъект. Разумеется, эта маскировка денежной расточительностью заметнее в наиболее наивных религиозных обрядах, но в целом ее нетрудно различить повсюду. Все народы, на какой бы стадии развития общества они ни находились и как бы ни были просвещены, вынуждены восполнять довольно скудные сведения относительно личности божеств и привычного для божеств окружения. Прибегая к помощи воображения, дабы заполнить и украсить картину внешнего облика и образа жизни божества, они привычным образом наделяют божество чертами, которые составляют их идеал достойного человека. В стремлении к общению с божеством принимаются такие способы и средства привлечь его внимание, которые признаются предельно близкими тому божественному идеалу, что существует в данное время в людских умах. Предполагается, будто пред божеством следует являться наиболее пристойным образом и добиваться его благосклонности по определенной общепринятой схеме, учитывая известные материальные обстоятельства, которые, по общему пониманию, максимально сообразны природе божества. Этот всеми принимаемый идеал поведения и использования принадлежностей, соответствующих мгновениям причащения, формируется в изрядной степени, безусловно, общим представлением о том, что является по своей сути достойным и красивым в человеческом исполнении и окружении во всех ситуациях возвышенного общения. Потому будет заблуждением попытка проследить все случаи денежной нормы почтения, прямо и без обиняков, до лежащей в ее основании нормы денежного соперничества. Столь же ошибочным было бы приписывать божеству, как принято считать, ревнивую заботу о его денежном положении и привычку избегать убогих мест и окружений просто в силу того, что они не отвечают норме в денежном отношении.

Но все-таки, когда сделаны необходимые допущения, ясно, что каноны денежной репутации на самом деле, прямо или косвенно, материально воздействуют на наши представления об атрибутах божества и на наши понятия о том, каковы подобающие способы и обстоятельства святого причастия. Считается, что божеству должен быть присущ особенно размеренный и праздный (безмятежный) образ жизни. Всякий раз, когда поэтическая мысль, в назидание или взывая к благочестивой фантазии, рисует божественное местожительство, благочестивый словесный художник как само собой разумеющееся вызывает в воображении слушателей престол с обилием признаков богатства и власти, окруженный многочисленными слугами. Обыкновенно в таких представлениях небесных обителей обязанностью этого корпуса слуг является мнимая праздность, их время и силы в значительной мере тратятся на непроизводительное повторение и перечисление, снова и снова, похвальных качеств и свершений божества; за этими представлениями неизменно скрывается блеск драгоценных металлов и наиболее дорогих драгоценных камней. Лишь при наиболее наивных проявлениях благочестивого воображения возможно столь грубое вторжение денежных канонов в идеалы благочестия. Предельным случаем здесь выступают благочестивые представления негров в южных штатах Америки. Там художники слова не в состоянии снизойти до чего-то более дешевого, чем золото, и потому настоятельное требование денежной красоты приводит к поразительному цветовому эффекту желтизны (быть может, для более взыскательного вкуса этот эффект был бы невыносим). Не исключено, впрочем, что в любом культе идеалы ритуальной сообразности, которыми руководствуются люди, помышляя о церемониальной уместности особенностей священнослужения, дополняются идеалами денежного достатка.

Подобным же образом ощущается (и это ощущение выступает руководством к действию), что священнослужители божества не должны участвовать в производительном труде; что никакая работа, никакое занятие, приносящее ощутимую пользу людям, не должно выполняться в божественном присутствии или в пределах окружающей храм территории; что всякий человек, вступающий под своды храма, должен заранее избавиться от всех мирских, производительных черт в одежде и облике, должен приходить в наряде, более дорогостоящем, нежели повседневное платье; что в праздники, отводимые для восславления божества или для святого причастия, никакая работа, полезная для общества, не должна никем выполняться. Даже более далекие от божества зависимые миряне должны раз в неделю предаваться мнимой праздности, как бы отдавая долг божеству.

Во всех подобных проявлениях наивного человеческого представления о том, что должно и уместно при соблюдении обрядов благочестия и во взаимоотношениях с божеством, достаточно наглядно проявляется действенное присутствие канонов денежной репутации – вне зависимости от того, оказывают ли эти каноны непосредственное влияние на благочестивое суждение или влияют на него опосредованно.

Данные каноны денежной репутации схожим, но более далекоидущим и поддающимся более точному определению образом воздействуют на общепринятое ощущение красоты и полезности в пригодных для потребления благах. Требование соблюдать денежную благопристойность довольно ощутимо проявляет себя в представлениях о красоте и полезности предметов обихода и произведений искусства. Те или иные предметы выбираются для употребления именно (до некоторой степени) в силу нарочитой расточительности; их пригодность мыслится в какой-то мере пропорциональной свойству расточительности и неприспособленности этих предметов к употреблению по их очевидному назначению.

Пригодность предметов, ценимых за красоту, прямо определяется их дороговизной. Указанную зависимость иллюстрирует простой пример. Серебряная ложка ручной работы при коммерческой стоимости от десяти до двадцати долларов не более полезна (в утилитарном значении этого слова), как правило, чем ложка из того же материала, изготовленная машинным способом. Быть может, она даже не полезнее той, что изготовлена машинным способом из какого-то «неблагородного» металла вроде алюминия, а ведь стоимость последней не превышает десяти-двадцати центов. Вообще говоря, первый из двух названных предметов обихода обычно менее полезен при использовании по очевидному назначению, нежели второй. Конечно, тут немедленно возразят, что, если отталкиваться от такой точки зрения, налицо пренебрежение одним из главных, если не главнейшим качеством более дорогой ложки: ложка ручной работы потакает нашему вкусу, нашему чувству прекрасного, тогда как та, что изготовлена машинным способом из неблагородного металла, не имеет никакого иного полезного назначения, кроме грубой функциональности. Несомненно, факты таковы, но по размышлении становится ясно, что приведенное возражение не столько убедительно, сколько предположительно. Ведь (1) пусть два различных материала, из которых сделаны наши ложки, обладают каждый собственной красотой и пригодны к употреблению данным способом, материал, из которого изготовлена ложка ручной работы, раз в сто ценнее неблагородного металла, хотя и не слишком-то превосходит его с точки зрения красоты фактуры или цвета и ничуть не более полезен по механической пригодности; (2) если при тщательном осмотре обнаружится, что ложка ручной работы на самом деле является лишь искусной подделкой под изделие ручной работы, причем такой умелой, что при всяком осмотре, кроме самого скрупулезного, она производит впечатление подлинной по форме и фактуре, то полезность предмета, включая сюда и удовлетворение потребителя при созерцании его как произведения искусства, немедленно снизится процентов на восемьдесят-девяносто или даже более; (3) если две ложки оказываются при достаточно пристальном осмотре настолько одинаковыми на вид, что подложный предмет опознается лишь по меньшему весу, то такое сходство цвета и формы почти не прибавляет ценности предмету, который изготовлен машинным способом, и не приносит потребителю сколько-нибудь более ощутимого удовлетворения «чувства красоты» при созерцании – разве что дешевая ложка окажется новинкой, которую возможно приобрести по номинальной стоимости.

Этот случай с ложками является типичным. Как правило, большее удовлетворение от употребления и созерцания дорогих и якобы красивых предметов в значительной мере проистекает из утоления нашего стремления к дороговизне, замаскированной под красоту. Гораздо чаще мы высоко ценим превосходные предметы за их почетное превосходство, а не просто за некую исходную красоту. Требование нарочитой расточительности обычно не присутствует как осознаваемое в наших канонах вкуса, но оно тем не менее в них содержится – как господствующая норма выбора, формирующая и поддерживающая наше представление о красоте и позволяющая нам различать, что может быть легитимно признано красивым.

Как раз тут, где сталкиваются и смешиваются понятия красоты и почета, в каждом конкретном случае труднее всего провести разграничение между полезностью и расточительностью. Часто бывает так, что предмет, который служит почетной цели нарочитого расточительства, одновременно прекрасен, а затраты труда, которым он обязан полезностью для первой цели, могут придавать и зачастую придают предмету красоту формы и цвета. Вопрос еще более усложняется тем обстоятельством, что многие предметы, как, например, драгоценные камни и металлы, а также некоторые другие материалы, которые используются для украшения и убранства, обязаны своей пригодностью в области нарочитого расточительства тому факту, что прежде они служили предметами, восхищавшими своей красотой. К примеру, золото обладает изрядной привлекательностью для наших органов чувств; внутренняя красота присуща очень многим, если не большинству высоко ценимых произведений искусства (пусть нередко с существенными оговорками); то же самое верно для некоторых материалов, из которых шьют одежду, каких-то пейзажей и ландшафтов и в меньшей степени для многого другого. Помимо этой внутренней красоты, все эти объекты едва ли вызывали бы зависть или становились бы монополизированными предметами гордости их владельцев и пользователей. Но полезность всего перечисленного для владельца обычно проистекает не столько из внутренней красоты, сколько благодаря почету, который окружает владение ими и их потребление, или благодаря тому, что так предотвращается порицание в денежной неблагопристойности.

Независимо от пригодности в других отношениях, эти объекты красивы сами по себе и потому обладают полезностью; на этом основании они ценятся, если возможно их присвоить или монополизировать; поэтому обладанию ценным имуществом завидуют, а исключительное наслаждение, которое эти объекты доставляют своему владельцу, утоляет стремление к денежному превосходству, тогда как их созерцание потакает чувству прекрасного. Но их красота в наивном смысле этого слова выступает скорее случайным поводом, а не основанием для их монополизации или коммерциализации. «Сколь бы ни была велика чувственно воспринимаемая красота самоцветов, их редкость и цена придают им отличительную особенность, которой они никогда бы не обрели, будь они дешевыми»[21]. Действительно, во всех обычных случаях такого рода мало что может служить таким побуждением к исключительному обладанию этими красивыми предметами и их потреблению, если отбросить их почетный характер в качестве объектов нарочитого расточительства. Большинство предметов этой обширной категории, частично исключая из нее предметы личного украшения, с тем же успехом могли бы служить любым другим целям, а не только приобретению почета, невзирая на то, принадлежат они конкретному человеку или нет; даже в отношении личных украшений следует добавить, что их главное назначение – придавать eclat (блеск) личности владельца (или того, кто носит украшения) в сравнении с другими лицами, вынужденными обходиться без них. Эстетическая пригодность предметов красоты при обладании ими повышается не сильно и не повсеместно.

Обобщение, которое можно сделать на основании нашего рассмотрения, состоит в том, что всякий ценный предмет, дабы он взывал к нашему чувству прекрасного, должен соответствовать одновременно требованиям красоты и дороговизны. Впрочем, это еще не все. Канон дороговизны также влияет на наши вкусы, причем таким образом, что мы неразрывно соединяем при восприятии предмета признаки дороговизны с его характерными признаками красоты, а общий итог обыкновенно выдается за простое восхищение красотой. Признаки дороговизны начинают приниматься за признаки красоты дорогих предметов. Они приятны нам как признаки почетной немалой стоимости, и доставляемое ими удовольствие такого рода смешивается с тем, какое мы получаем от красоты формы и цвета; например, мы часто заявляем, что тот или иной предмет одеяния «безукоризненно прекрасен», хотя изучение его эстетической ценности позволяет лишь утверждать, что он почетен в денежном выражении.

Подобное смешение и путаница элементов дороговизны и элементов красоты лучше всего, пожалуй, проявляют себя в предметах одежды и в обстановке домов. Кодекс репутации в вопросах одежды определяет, какие формы, материалы и окраски признаются в данное время подходящими и какое общее впечатление должна производить одежда; нарушения этого кодекса оскорбительны для нашего вкуса, потому что в них усматривается отход от эстетической истины. Одобрение, с которым мы смотрим на модный наряд, никоим образом не следует считать сугубым притворством. Мы охотно и по большей части совершенно искренне находим приятными вещи, пребывающие в моде. Скажем, ворсистые материи и резко выраженные цветовые сочетания оскорбляют нас тогда, когда модными считаются гладкий лоск и нейтральные цвета. Модная шляпка модели этого года гораздо убедительнее взывает сегодня к нашим чувствам, чем столь же модная шляпка модели прошлого года, хотя, если судить с точки зрения перспективы в четверть века, крайне затруднительно, боюсь, присудить пальму первенства какой-то одной из них за внутреннюю красоту. Опять-таки, можно отметить, что, если мерить по физическому соответствию человеческой фигуре, благородному лоску мужской шляпы или патентованных туфель из лакированной кожи, внутренняя красота присуща ничуть не больше, чем тому же благородному лоску на поношенном рукаве; тем не менее никто не сомневается в том, что все благовоспитанные люди (в цивилизованных западных сообществах) инстинктивно и непредвзято воспримут первое как прекрасный объект и отвернутся от второго как от оскорбительного для всякого чувства, которое оно способно вызвать. Крайне сомнительно, чтобы кого-то можно было заставить носить такое сооружение, как цилиндр, шляпу цивилизованного общества, ради какой-то неотложной цели, на основаниях, отличных от эстетических побудительных мотивов.

Дальнейшее привыкание к восприятию в вещах признаков дороговизны и к обыденному отождествлению красоты с репутацией ведет к тому, что красивый предмет, который не является одновременно дорогим, признается некрасивым. Потому, например, некоторые красивые цветы принимаются обществом из-за подобных условностей за отвратительные сорняки, а другие, которые возможно выращивать без особого труда, находят признание и восхищение у нижних слоев среднего класса, каковые не в состоянии позволить себе никакой более дорогой роскоши такого рода; но эти сорта отвергаются как вульгарные теми людьми, кто способен платить за дорогие цветы и у кого развит вкус к более дорогой жизни и денежной красоте в продуктах цветоводства. Отдельная категория цветов, которой свойственна ничуть не большая красота, выращивается при больших затратах и вызывает изрядное восхищение у тех любителей цветов, вкусы которых полностью сложились под критическим руководством изысканного окружения.

Те же различия в вопросах вкуса при переходе от одного слоя общества к другому проступают применительно ко многим другим видам потребляемых товаров, например в отношении домашней обстановки, домов, парков и садов. Такое разнообразие взглядов на красоту для различных групп товаров не есть расхождение в норме, в соответствии с которой действует естественное чувство прекрасного. Это не столько различие в природных эстетических дарованиях, сколько различение, налагаемое кодексом репутации, который устанавливает, какие предметы должны попадать в область почетного потребления того слоя общества, к которому принадлежит данный человек. Это различие в традициях приличий в отношении всего того, что без ущемления чувства собственного достоинства возможно потреблять как предметы утонченного вкуса и произведения искусства. Допуская известные различия по ряду других причин, все-таки можно утверждать, что эти традиции определяются более или менее жестко денежным уровнем жизни того или иного слоя общества.

В повседневной жизни наблюдается множество любопытных иллюстраций для тех способов, какими кодекс денежной красоты полезных предметов видоизменяется от одного слоя общества к другому, наряду с примерами того, каким образом общепринятое чувство прекрасного отходит в своих суждениях от чувства, не искушенного требованиями денежной репутации. Такими примерами выступают лужайка перед домом, аккуратно подстриженные деревья во дворе или в парке, столь очевидно привлекательные для западноевропейских народов. По-видимому, более всего нечто подобное отвечает вкусам зажиточных слоев в тех сообществах, где среди населения преобладают долихоблонды[22]. Лужайка, бесспорно, наделена красотой для чувственного восприятия и как таковая она, несомненно, радует глаз людям почти всех наций и слоев общества, но, полагаю, для долихоблонда эта красота еще более очевидна, нежели для большинства прочих представителей человечества. Высокая оценка полоски дерна среди этого этнического элемента по сравнению с прочими элементами населения проявляется заодно с иными признаками темперамента долихоблондов и указывает на то, что эта расовая группа когда-то в течение продолжительного времени обитала в местности с влажным климатом и занималась скотоводством. Коротко подстриженная лужайка прекрасна для тех, кто унаследовал склонность находить удовольствие в созерцании хорошо подготовленного пастбища или природного выпаса.

С эстетической точки зрения лужайка есть выгон для скота; в наши дни бывают случаи, когда – ведь дороговизна сопутствующих обстоятельств исключает какие-либо подозрения в бережливости – воссоздается идиллия долихоблонда за счет помещения домашнего скота на частную территорию. Обычно в таких случаях выбирается корова дорогостоящей породы. Но все же вульгарный намек на бережливость, который неотделим от такого поступка, выступает стойким возражением против использования животного в декоративных целях. Так что во всех случаях, за исключением тех, когда роскошное окружение опровергает всякие подозрения в бережливости, использования коровы в качестве объекта утонченного вкуса надлежит избегать. Там, где слишком велико стремление обзавестись каким-либо пасущимся животным, которое призвано как бы имитировать пастбище, место коровы занимают нередко какие-то другие животные, в той или иной степени ей уступающие, – например, олень, антилопа или иное экзотическое создание. Хотя эти животные в пасторальном представлении европейца менее красивы, нежели корова, им все же отдается предпочтение из-за чрезвычайно высокой цены или бесполезности, благоприятной для хорошей репутации. Они не приносят прибыли в заурядном смысле слова и не предполагают никакой выгоды.

Общественные парки, разумеется, попадают в ту же категорию явлений, что и лужайки, ибо в идеале тоже представляют собой имитацию пастбища. Лучшим уходом за таким парком будет, конечно, выпас скота, а скот на траве – это неплохое дополнение к красоте самого парка, что едва ли нужно доказывать человеку, который когда-либо видел своими глазами пастбище в хорошем состоянии. Но стоит отметить, что к такому способу содержания общественных парков, одному из выражений денежного влияния в общественных вкусах, прибегают редко. Обыкновенно искусный рабочий под наблюдением опытного смотрителя лишь воссоздает более или менее близкую имитацию пастбища, но результат неизбежно будет в чем-то не уступать эстетической картине от выпаса скота. Впрочем, при понимании, которое бытует в обществе, присутствие стада столь явно наводит на мысль о бережливости и полезности, что это присутствие в общественном месте выглядит попросту неприличным. Такой способ ухода за парками сравнительно недорог – и потому не соответствует внешним приличиям.

Во многом сходное значение имеет еще одна особенность, характерная для общественных парков. Налицо прилежное демонстрирование дороговизны в сочетании с притворной простотой и грубой полезностью. Частные сады выказывают ту же физиогномику во всех тех случаях, когда там заправляют владельцы или управляющие, чьи вкусы складывались в условиях жизненного уклада средних слоев или под влиянием традиций высших слоев общества, не позднее, чем в детские годы того поколения, которое теперь доживает свой век. В парках, сообразных вкусам, которые были привиты современному высшему слою общества, такие черты не проявляются настолько заметно. Причина такого различия во вкусах между двумя поколениями благовоспитанных лиц заключается в изменении экономического положения. Аналогичные отличия можно выявить и в прочих отношениях, а также в общепринятых идеалах обустройства площадок для развлечений. В нашей стране, как и во многих других, до второй половины текущего столетия[23] лишь очень малая часть населения обладала таким достатком, который освобождал бы от необходимости проявлять бережливость. Благодаря несовершенным средствам сообщения представители этой малой части населения были рассеяны по стране и не имели реального контакта друг с другом. Поэтому не было оснований для развития вкуса в духе пренебрежения дороговизной. Возмущение благовоспитанного вкуса против плебейской бережливости не ведало ограничений. Естественное чувство красоты время от времени проступало в одобрении недорогих или нерасточительных объектов, но ему недоставало «социального подтверждения», которые не в состоянии обеспечить ничто, кроме многочисленной группы людей, мыслящих схожим образом. Соответственно не было никакого действенного мнения высших слоев, которое позволяло бы смотреть сквозь пальцы на факты возможной нерасточительности в содержании садов; не было, следовательно, и никаких существенных расхождений между представлениями об идеальной физиогномике площадок для развлечений у праздного класса и у низких слоев среднего класса. Все возводили свои идеалы в страхе уронить в глазах окружающих собственную денежную репутацию.

Сегодня расхождение в идеалах становится очевиднее. Та часть праздного класса, которая последовательно освобождалась от труда и денежных забот на протяжении минимум одного поколения, теперь стала достаточно многочисленной для того, чтобы формировать и поддерживать мнение в отношении вкусов. Увеличившаяся подвижность этой группы добавилась к факторам, которые облегчают достижение «социального подтверждения» внутри праздного класса. Для этой группы избранных избавление от бережливости сделалось данностью и фактически почти утратило свою пригодность в качестве основы денежной благопристойности. Поэтому сегодняшние каноны вкуса высших слоев общества не так суровы в требовании неустанного демонстрирования приверженности к дороговизне и полного отказа даже от видимости бережливости. Значит, на этих высших социальных и интеллектуальных уровнях проявляется предрасположенность к деревенскому и «естественному» в устройстве парков и садов. Во многом обусловленная инстинктом к работе, эта предрасположенность приносит свои плоды с переменным успехом. Она редко проявляется в чистом виде и порой перетекает в нечто, не сильно отличное от той подделки под сельскую безыскусность, о которой говорилось выше.

Тяга к приспособлениям, которые грубо пригодны к использованию и прямо указывают на непосредственное и нерасточительное применение, ныне проявляется даже во вкусах среднего класса, но там она во многом подчиняется неоспоримой власти канона почтенной бесполезности. Вследствие этого она проявляет себя во множестве способов и средств притворной полезности, будь то псевдодеревенские ограды, мосты, беседки, павильоны и тому подобные декоративные детали. Выражением такой тяги к пригодности – пожалуй, это наиболее сильное отклонение от начальных побуждений экономической красоты – служат чугунные псевдодеревенские ограды и решетки, а также извилистые дорожки, проложенные по ровной местности.

Избранная часть праздного класса переросла применение таких псевдополезных разновидностей денежной красоты – по крайней мере, частично. Однако вкусы тех, кто сравнительно недавно пополнил ряды собственно праздного класса, и тех, кто принадлежит к средним и низшим слоям, все еще требуют усугубления эстетической красоты красотой денежной, даже в тех предметах, которые первоначально вызывали восхищение своим естественным бликом, сродни земной растительности.

Вкусы общества в этом отношении становятся очевидными, к примеру, в том, сколь высоко ценятся фигурная стрижка в садах и парках и типовые клумбы на общественных участках. Быть может, нагляднейшей иллюстрацией преобладания денежной красоты над красотой эстетической во вкусах средних слоев будет реконструкция участка, прежде отведенного под Колумбийскую выставку[24]. Эта деятельность показывает, что почтенная дороговизна до сих пор остается насущной даже там, где старательно избегают всякой демонстрации мнимой расточительности. Художественный эффект, которого действительно достигают при такой реконструкции, довольно сильно расходится с тем видом, который обрел бы этот участок радениями человека, пренебрегающего денежными канонами вкуса. Даже высшие слои городского общества взирают на происходящее с нескрываемым одобрением, и это наводит на мысль, что в данном случае налицо минимальное расхождение между вкусами высших и низших или средних слоев городского населения. Чувство прекрасного у населения города, представляющего развитую денежную культуру, всячески препятствует любым отступлениям от великого общественного принципа нарочитого расточительства.

Любовь к природе, сама, возможно, заимствованная из великосветского кодекса вкусов, порой выражается самым неожиданным образом из-за воздействия такого канона денежной красоты и приводит к результатам, которые могут показаться нелепыми неискушенному наблюдателю. Например, широко распространенная в этой стране практика сажать деревья в безлесных районах была перенесена, как статья почетных расходов, и в местности, густо поросшие лесом, а потому для деревни или для отдельно взятого фермера в лесистой сельской местности нет сегодня ничего удивительного в том, чтобы расчищать площади от местных деревьев и немедленно высаживать завезенные породы во дворе фермы или вдоль улиц. В итоге привычные поросли дуба, вяза, бука, ореха, тсуги, березы и американской липы вырубаются, чтобы освободить место для саженцев клена, тополя трехгранного и плакучей ивы. Считается, что дешевизна решения оставить на своем месте лесные деревья умаляет достоинство, которым должен облекаться предмет, предназначенный для украшения и призванный внушать уважение.

Подобное преобладание денежной репутации над вкусами прослеживается и в господствующих представлениях о красоте животных. О той роли, которую денежный канон вкуса играет в отведении корове определенного места на шкале эстетических оценок общества, уже говорилось. Нечто похожее справедливо и в отношении других домашних животных в той мере, в какой они ощутимым образом полезны обществу в производственном отношении; это касается домашней птицы, свиней, овец, коз и тягловых лошадей. Все эти животные принадлежат к производительным породам и служат полезной, нередко прибыльной цели, а потому красота им приписывается не то чтобы часто. Иначе обстоит дело с теми домашними животными, которые обычно не служат никакой производственной цели: речь о голубях, попугаях и других птицах, которые содержатся в клетках, о кошках, собаках и скаковых лошадях. Обыкновенно это статьи нарочитого потребления, и, следовательно, они почетны по своей природе и потому легитимно могут признаваться красивыми. Этой группой животных принято восхищаться среди высших слоев общества, тогда как менее обеспеченные слои, а также избранное меньшинство праздного класса, для которого канон отказа от бережливости в известной мере является устаревшим, находят красивыми всяких животных вообще, не проводя четкой денежной границы между прекрасным и уродливым.

По поводу тех домашних животных, что почетны и потому слывут красивыми, нужно сказать кое-что еще об их второстепенных достоинствах. Помимо птиц, принадлежащих к «почетной» группе домашних животных (своим местом в ней они обязаны исключительно тому, что владение ими не приносит прибыли), особое внимание привлекают кошки, собаки и скаковые лошади. Кошка уступает в почтенности двум другим видам, поскольку ее содержание не столь расточительно и она способна даже приносить пользу. При этом кошачий темперамент не соответствует почтенному назначению. Кошка живет с человеком на условиях равенства, не ведая ровным счетом ничего обо всех древних основаниях различий в достоинстве, почете и славе, и не позволяет использовать себя для завистливого сопоставления между ее владельцем и соседями. Исключение из этого последнего правила встречается в случае таких редких и причудливых пород, как ангорская кошка, обладающая некоторой почетной ценностью в силу своей дороговизны и потому притязающая на признание красивой по денежным мотивам.

Собака обладает известными достоинствами с точки зрения бесполезности и по особенностям природного темперамента. В возвышенном смысле ее часто называют другом человека и высоко ценят за ум и преданность. По сути, собаку причисляют к слугам человека, она наделена даром безоговорочного подчинения и с расторопностью раба угадывает настроение хозяина. Вкупе с этими чертами, которые вполне укладываются в систему статуса (для наших целей мы вправе отнести эти черты к полезным), собака также обладает рядом свойств, сопряженных отчасти с эстетической ценностью. Среди домашних животных она – самое грязное и самое несносное по своим повадкам. Зато она услужлива и раболепна перед хозяином и готова причинять урон и неудобство всем остальным. Значит, собака способна снискать наше расположение, позволяя свободно проявляться нашей склонности к господству, и при этом выступает статьей расходов, но не служит обычно никакой производственной цели; она занимает прочное место в людском восприятии – как нечто почтенное. В то же время собака в нашем воображении связана с охотой, каковая есть достойное занятие и выражение почтенного хищнического побуждения.

При таком преимуществе всяческая красота формы и движения заодно с любыми особенностями в поведении собаки традиционно признаются и возвеличиваются. Даже те породы собак, которые превращаются любителями в нелепые уродства, многими людьми искренне признаются красивыми. Эти породы собак (то же самое можно сказать и в отношении других разводимых любителями животных) оцениваются и подразделяются по эстетической ценности до некоторой степени пропорционально гротеску и непостоянству конкретной формы, которую в каждом отдельном случае принимает уродство. Для нас важно, что это различие в полезности, основанное на гротеске и непостоянстве формы, возможно выразить в терминах малой доступности и, как следствие, больших расходов. Коммерческая стоимость собак-чудовищ, например модных собачек для женского и для мужского потребления, обуславливается высокой ценой производства, а ценность этих собак для владельцев заключается главным образом в их полезности в качестве статей нарочитого потребления. Косвенным образом, через осмысление их почетной дороговизны, им приписывается и социальная ценность; тем самым посредством несложной подмены слов и понятий они начинают вызывать восхищение и прославляться за красоту. Поскольку любое внимание, уделяемое этим животным, не является прибыльным или полезным, оно тоже почетно, а поскольку привычка оказывать им внимание не осуждается, она способна развиться в очень крепкую привязанность самого великодушного свойства. То есть в любви к домашним животным канон дороговизны присутствует более или менее косвенно, как норма, которая формирует чувство и направляет выбор его объекта. Подобное справедливо, как вскоре будет отмечено, также для привязанности к людям, хотя в этом случае характер действия нормы несколько отличается.

Со скаковыми лошадьми дело обстоит почти так же, как с собаками. Они в целом дороги, расточительны и бесполезны для производственных целей. Производительные качества лошади с точки зрения прироста общественных благ или облегчения человеческой жизни принимают форму демонстрации силы и сноровки движений, тем самым удовлетворяя эстетические вкусы общества. Это, конечно, реальная полезность. Лошадь лишена, в отличие от собаки, возвышенной и прославляемой раболепности, но действенным образом обслуживает хозяйское побуждение обращать себе на пользу по своему усмотрению «живые» силы окружения и выражать через них свою господствующую личность. Скаковая лошадь хотя бы потенциально относится к тем, кто участвует в состязаниях с тем или иным успехом; именно как таковая она особенно полезна своему владельцу. Пригодность скаковой лошади в значительной мере определяется ее полезностью в качестве средства соперничества: когда эта лошадь обгоняет соседскую, ее владелец утоляет стремление к агрессии и преобладанию. Такое использование, не будучи прибыльным, в целом является – довольно последовательно – расточительным, причем нарочито расточительным; оно потому почетно и возносит скаковую лошадь высоко вверх на шкале репутации. Кроме того, настоящая скаковая лошадь также находит аналогичное почтенное, а не производственное применение как инструмент азартной игры.

Значит, скаковой лошади повезло в эстетическом отношении: канон денежной репутации легитимирует такие ее свойства, как красота или полезность, сколь бы произвольно они ни трактовались. Притязания опираются на моральную поддержку со стороны принципа нарочитого расточительства и подкрепляются хищнической наклонностью к соперничеству и господству. Лошадь, кроме того, красива сама по себе, пусть скаковая лошадь и не кажется сколь-нибудь по-особенному красивой людям неискушенным, которых нельзя отнести ни к знатокам скаковых лошадей, ни к числу тех, у кого чувство прекрасного подчинено моральным факторам вознаграждения от почитателей. Таким людям без утонченного вкуса самой прекрасной лошадью наверняка покажется та, которая в ходе отбора, производимого среди животных заводчиком, претерпела наименьшие коренные внешние изменения по сравнению со скаковыми лошадьми. Но все-таки, когда автор или докладчик (в особенности тот, чье красноречие очевидно банальное) желает привести пример животной грации и полезности, обыкновенно он, риторики ради, вспоминает о лошади, и сразу становится ясно, что его мысли занимает именно скаковая лошадь.

Следует отметить, что в различных степенях признания тех или иных пород собак и лошадей, присуждаемых даже людьми с умеренно развитыми в этом отношении вкусами, содержится также еще одно заметное и более прямое влияние канонов репутации праздного класса. В нашей стране, например, вкусы праздного класса до определенной черты складываются из привычек и обычаев, которые преобладают или считаются преобладающими среди праздного класса Великобритании. Это справедливо применительно не столько к собакам, сколько к лошадям. Для лошадей, прежде всего для седловых, которые в наилучшем виде отвечают намерению выставлять расточительность напоказ, в целом будет обоснованно утверждать, что они тем красивее, чем «более английскими» являются: ведь английский праздный класс с точки зрения почтенного потребления есть высший праздный класс нашей страны и потому служит примером для подражания низшим слоям общества. Мимикрия в способах восприятия прекрасного и в формировании суждений вкуса не обязательно приводит к фальшивым предпочтениям; такие предпочтения далеко не всегда двуличны или надуманны. Предпочтения бывают искренними, они столь же реальны для вкусов, как и тогда, когда зиждутся на любом ином основании; различие состоит в том, что такой вкус будет вкусом к истине в выражении репутации, а не эстетически.

Следует указать, что мимикрия распространяется за пределы представлений о лошадиной красоте. Она охватывает также конскую сбрую и искусство верховой езды, так что правильная или почтенно красивая посадка или осанка, наряду с поступью лошади, тоже определяются английским обычаем. Чтобы показать, сколь велика доля случая в тех обстоятельствах, которые решают, что конкретно подобает в условиях денежного канона красоты, можно заметить, что английская посадка и особенно утомительная поступь, сделавшая такую неловкую посадку необходимой, сохранились от тех времен, когда дороги в Англии пребывали в скверном состоянии из-за грязи и слякоти и по ним практически невозможно было проехать на лошади с более привычной поступью; так что в наши дни человек, обладающий приличествующим вкусом в искусстве верховой езды, ездит на тяжеловозе с обрубленным хвостом в неудобной позе и вынужден приноравливаться к вызывающей мучения поступи по той причине, что по дорогам Англии на протяжении большей части прошлого века нельзя было проехать верхом более естественным для лошади шагом, а сами животные, природой предназначенные к ловкому перемещению по твердой открытой местности, не справлялись с такими дорогами.

Каноны денежной репутации наложили свой отпечаток на каноны вкуса не только в отношении потребляемых благ, включая сюда домашних животных. Схожее воздействие они оказали на представление о красоте человеческого облика. Желая избежать каких бы то ни было споров по этому поводу, мы оставим без внимания общераспространенное, может быть, предпочтение исполненой достоинства (праздной) манеры держать себя и представительной наружности, которое вульгарная традиция приписывает зрелым мужам. Подобные черты в какой-то мере признаются элементами личной красоты. С другой стороны, имеются некоторые элементы женской красоты, попадающие под то же определение, и они носят столь конкретный и специфический характер, что допускают отдельную оценку для каждого из них. В сообществах, которые находятся на той ступени экономического развития, когда женщины ценятся высшим классом за свой труд, идеалом красоты, как правило, является крепкая женщина с крупными руками и ногами. Основанием оценки служит телосложение, а облику придается лишь второстепенное значение. Общеизвестным примером такого идеала эпохи раннего хищничества выступают девы из поэм Гомера[25].

В последующем развитии этот идеал претерпевает изменение, когда, в общепринятом представлении, обязанностью жены из высшего класса оказывается сугубо мнимая праздность. Тогда идеал включает в себя характерные признаки, которые проистекают, как считается, из последовательной праздности или которые с нею сопряжены. Идеал, восхваляемый при таких обстоятельствах, мы черпаем из описания женской красоты поэтами и писателями эпохи рыцарства. В традиционной схеме тех времен высокопоставленные дамы мыслились пребывающими под пожизненной опекой и тщательно освобождались от всякого полезного труда. В сложившихся рыцарских, или романтических, идеалах красоты основное внимание уделялось лицу, утонченности его черт, а также изысканности рук и ног, изяществу фигуры, и в особенности стройной талии. В изображениях женщин на картинах того времени, а также у современных романтических подражателей рыцарским чувствам и образу мысли талия истончается до такой степени, что поневоле начинаешь подозревать крайнюю слабость здоровья дамы. Тот же идеал все еще принят в настоящее время значительной частью населения современных индустриальных обществ, но нужно указать, что наиболее прочно он удерживается в тех нынешних сообществах, которые добились наименьших успехов в экономическом и гражданском развитии и в которых обнаруживаются наиболее существенные пережитки статуса и хищнических институций. То есть рыцарский идеал лучше всего сохраняется в тех сообществах, которые являются наименее современными. Пережитки этого томного, или романтического, идеала широко проявляются во вкусах состоятельных слоев в странах континентальной Европы.

В современных обществах, которые достигли более высокого уровня промышленного развития, высший праздный класс накопил столько богатств, что стало возможным избавить женщин этого класса от малейших подозрений в занятии вульгарным производительным трудом. Здесь женщины начинают терять свое положение мнимых потребителей в восприятии большинства населения, и, как следствие, идеал женской красоты снова начинает изменяться: от немощно изящной, полупрозрачной на вид и опасно стройной женщины наблюдается возвращение к женщине архаического образца, не лишенной ни рук, ни ног, ни вообще личной телесности как таковой. В ходе экономического развития идеал красоты среди народов западноевропейской культуры сместился от женщины с физическим воплощением к изысканной даме, а теперь он начинает опять возвращаться к женщине; все это происходит согласно изменяющимся условиям денежного соперничества. Некогда условия соперничества требовали крепких рабынь, затем стали требовать нарочитого представления мнимой праздности и, следовательно, явной нетрудоспособности; но сегодня это последнее требование перестает соответствовать ситуации, ибо в условиях большей эффективности современного производства праздность становится доступной для женщин настолько далеко вниз по шкале почтенности, что уже не может служить отличительным признаком наивысшего денежного положения.

Помимо такого общего влияния нормы нарочитого расточительства на идеалы женской красоты необходимо особо выделить несколько других факторов, так как по ним хорошо видно, как эта норма может оказывать господствующее воздействие на представления мужчин о женской красоте. Уже отмечалось, что на тех стадиях экономического развития, когда нарочитая праздность признается способом обретения доброго имени, идеал требует от женщины изысканных, миниатюрных рук и ног и тонкой талии. Эти черты вместе с другими, связанными недостатками телосложения, призваны показать, что наделенная ими личность не способна к полезному труду и потому, следуя праздному образу жизни, должна находиться на содержании у своего владельца. Такая личность не приносит пользы, обходится дорого и, следовательно, представляет собою ценность как свидетельство денежной силы. В результате на этой стадии развития общества женщины стараются изменять свой облик соответственно требованиям просвещенного вкуса времени, а мужчины, руководствуясь каноном денежной благопристойности, находят привлекательными эти искусственно насаждаемые патологические черты. Так, например, считается красивой стянутая талия, которая была столь популярной среди всех слоев общества в странах западноевропейской культуры, а китайцы восхищаются деформированными стопами. В обоих случаях налицо увечья, вызывающие нескрываемое отвержение у людей с неискушенным вкусом. Чтобы примириться с такими увечьями, требуется привыкание. Тем не менее не возникает никаких сомнений в их привлекательности там, где они признаются почетными, санкционированными требованиями денежной репутации. Перед нами выражения денежной и культурной красоты, которые постепенно были усвоены в качестве составных элементов идеала женственности.

Выявленная здесь связь между эстетической ценностью вещей и ценностью оных в завистническом соперничестве за денежную репутацию отсутствует, что вполне естественно, в сознании оценивающих. Человек, формируя вкусовое суждение, размышляет над тем, что рассматриваемый предмет расточителен и почетен, а потому его можно по праву считать красивым, и в результате такое суждение не может в полной мере считаться bona fide[26] вкусовым суждением; значит, оно не включается в рассмотрение. Утверждаемая нами связь между почтенностью и воспринимаемой красотой предметов проявляется в воздействии, которое обстоятельство почтенности оказывает на образ мышления оценивающего. Последний привык выносить различные ценностные суждения – экономические, моральные, эстетические и репутационные – в отношении тех объектов, с которыми взаимодействует, и его расположенность к данному объекту под влиянием любого мотива неизменно сказывается на степени восприятия этого объекта при эстетической оценке. Сказанное в особенности справедливо применительно к оценке на основании эстетических суждений и суждений о почтенности. Причем эстетическая оценка и оценка почтенности не так уж далеки друг от друга, как могло бы показаться. Путаница между этими двумя видами оценки возникает прежде всего потому, что ценность предметов почета в обыденной речи, как правило, не подчеркивается каким-либо специальным описательным термином. В итоге для обозначения такого безымянного элемента денежного почета употребляются обиходные слова, призванные выражать категории или элементы красоты, и вследствие этого легко происходит смешение соответствующих понятий. В общем восприятии требования почтенности тем самым срастаются с требованиями чувства прекрасного, и красота, которую не дополняют некие общепризнанные качества доброго имени, попросту отвергается. Но все-таки необходимые условия денежной почтенности и необходимые условия красоты, в наивном ее понимании, не совпадают целиком. Устранение из нашего окружения всего того, что непригодно для денежного соперничества, приводит, следовательно, к более или менее тщательному избавлению от целого ряда элементов красоты, которые не согласуются с такими денежными требованиями.

Основополагающие нормы вкуса бытуют издревле, сложились, возможно, задолго до появления денежных институций, которые являются предметом нашего рассмотрения. Таким образом, в силу избирательного усвоения людьми прошлого отдельных привычек мышления оказывается, что необходимые условия простой красоты лучше всего реализуются в основном посредством недорогих приспособлений и устройств, которые прямо показывают собственную функцию и способ соответствия своему назначению.

Быть может, здесь уместно упомянуть о мнении современной психологии. Красота формы мыслится как зависящая от способности восприятия. Пожалуй, допустимо даже существенно расширить и дополнить это утверждение. Если отвлечься от ассоциаций, намеков и «выразительности» как элементов красоты, то красота всякого воспринимаемого объекта означает, что разум охотно разворачивает свою воспринимающую активность в тех направлениях, которые предлагает рассматриваемый объект. Однако направления, в которых эта активность свободно развертывается или выражается, суть направления, к которым разум склоняется вследствие долгого и обстоятельного привыкания. В том, что касается первичных элементов красоты, такое привыкание происходит столь обстоятельно и долго, что оно вызывает как склонность к оценке рассматриваемой воспринимаемой формы, так и адаптацию физиологической структуры и функции. Если признать, что экономические интересы выступают составной частью понятия красоты, то возможно усмотреть оценку пригодности объекта для служения какому-то назначению, явной и однозначно толкуемой подчиненности жизненному процессу. Такому выражению во всяком предмете экономической пригодности или экономической полезности (назовем это экономической красотой) наилучшим образом служит точное и недвусмысленное указание на его функцию и пригодность для материальной жизни.

На этом основании наилучшим в эстетическом отношении среди полезных объектов будет простой и лишенный украшений предмет. Но, поскольку денежный канон почтенности отвергает недорогие предметы личного потребления, удовлетворение нашего стремления к прекрасному надлежит искать посредством компромисса. Каноны красоты следует обходить при помощи различных ухищрений, которые свидетельствуют о почетных, расточительных расходах и одновременно отвечают нашим критическим представлениям о пользе и красоте (по крайней мере, отвечают какому-то обычаю, который подменяет эти представления). Таким вспомогательным средством проявления вкуса является ощущение новизны, а ему, в свою очередь, способствует любознательность, с которой люди изучают оригинальные и озадачивающие изобретения. Так получается, что большинство предметов, признаваемых красивыми и выполняющих свою функцию как красивые, обнаруживает немалую изобретательность замысла и создается в расчете на то, чтобы озадачить зрителя – сбить его с толку посторонними мыслями и намеками на нечто невероятное; в то же самое время они свидетельствуют о затратах труда, которые превосходят усилия, достаточные для полной пригодности к использованию этих предметов по их очевидному экономическому назначению.

Рассуждения выше можно проиллюстрировать примером за пределами нашего повседневного обихода и повседневных контактов, то есть вне наших предубеждений. Упомянем замечательные мантии из птичьих перьев с Гавайских островов и хорошо известные резные рукоятки церемониальных тесел с некоторых островов Полинезии. Они неоспоримо красивы как в том смысле, что радуют глаз сочетанием форм, линий и цветов, так и в том смысле, что демонстрируют величайшее умение и мастерство в замысле и воплощении. При этом данные предметы, очевидно, непригодны для служения какому-либо иному экономическую назначению. Но далеко не всегда эволюция оригинальных озадачивающих решений под влиянием канона расточительных усилий приносит столь удачный результат. Довольно часто наблюдается практически полное подавление всех элементов, которые воспринимались бы как проявления красоты или полезности, выступая заменой бессмысленной оригинальности и напрасного труда в сочетании с нарочитой неуместностью; в результате многие из предметов, которыми мы окружаем себя в повседневной жизни, даже многие детали повседневного платья и украшений таковы, что мы миримся с ними исключительно под давлением предписывающей традиции. Примерами подобного замещения красоты и полезности изобретательностью и дороговизной могут служить архитектура жилых домов, любительское искусство и украшательство, разнообразные одеяния, прежде всего дамские наряды и облачения священнослужителей.

Канон красоты требует выражения всеобщего. «Новизна» в соответствии с потребностью в нарочитом расточительстве противоречит этому канону, превращая внешний облик объектов нашего вкуса в мешанину идиосинкразий, а сами эти идиосинкразии подвергаются отбору по правилам канона дороговизны.

Такой процесс отбора и приспособления форм ради нарочитого расточительства, наряду с вытеснением красоты эстетической красотой денежной, особенно ярко проявляется в развитии архитектуры. Крайне трудно отыскать современный цивилизованный жилой дом или общественное здание, которые могли бы притязать на что-то большее, чем на относительную безобидность в глазах всякого, кто способен отделять элементы красоты от элементов почетного расточительства. Бесконечное разнообразие фасадов, присущее лучшим из сдаваемых в аренду жилищ и многоквартирных домов в наших городах, является сплошным архитектурным позором и намекает на многочисленные дорогостоящие неудобства. С точки зрения красоты лучшими чертами здания будут торцы и задние стены строений, ведь их обыкновенно творцы-архитекторы оставляют без внимания.

То, что было сказано о влиянии закона нарочитого расточительства на каноны вкуса, останется верным (с незначительными поправками) и применительно к нашим понятиям о полезности вещей помимо их эстетической ценности. Товары производятся и потребляются как средства к более полному развертыванию человеческой жизнедеятельности, их полезность в первую очередь выражается в пригодности служить достижению данной цели. А цель есть прежде всего полнота проявления жизни индивидуума в абсолютном выражении. Но человеческая склонность к соперничеству побуждает воспринимать потребление товаров как средство завистнического сопоставления, наделяя потребительские товары второстепенной полезностью в качестве доказательства относительной платежеспособности. Это косвенное, вторичное использование потребительских товаров придает потреблению почет и наделяет почтенностью те товары, которые лучше всего отвечают состязательности потребления. Потребление дорогостоящих товаров признается похвальным, а товары, которые содержат ощутимый элемент стоимости сверх стоимости затрат на пригодность к использованию по очевидному физическому назначению, становятся почетными. Признаки излишней дороговизны товаров суть, следовательно, признаки их ценности – это признаки пригодности к использованию в косвенных, завистнических целях через потребление; наоборот, товары унижают и потому остаются непривлекательными, если в них отчетливо видна бережливая приспособленность к выполнению искомого физического назначения, если они не предусматривают той излишней дороговизны, на которую опирается приятное потребителю завистническое сравнение. Эта косвенная полезность придает значительную ценность товарам «лучшего» сорта. Дабы польстить утонченному вкусу к полезности, предмет должен подразумевать (хотя бы в малой степени) такое непрямое использование.

Люди, возможно, склонны мириться с разочаровывающим, недорогостоящим образом жизни, поскольку тот указывает на неспособность много тратить и на отсутствие денежного успеха, но все же они постепенно усваивают привычку неодобрительно воспринимать дешевые вещи: последние трактуются как неприличные и лишенные достоинства именно в силу своей дешевизны. С течением времени каждое последующее поколение получает в наследство от предыдущих эту традицию похвальных расходов и в свой черед совершенствует и укрепляет традиционный канон денежной репутации в потреблении товаров; в конце концов, мы достигаем стадии полной убежденности в отсутствии каких-либо достоинств у всех недорогих вещей и уже не чувствуем ничего дурного в выражении «Дешево и сердито». Привычка одобрять дорогое и порицать дешевое настолько основательно укореняется в нашем сознании, что мы инстинктивно настаиваем на присутствии хотя бы толики расточительной дороговизны во всяком нашем потреблении, даже когда товары потребляются строго приватно и без малейшего выставления напоказ. Искренне, всем сердцем, мы все чувствуем себя в более приподнятом настроении, съедая свой обед, пусть и в домашнем уединении, из сработанной вручную столовой серебряной посуды, из расписанного вручную фарфора (зачастую сомнительной художественной ценности) поверх дорогостоящей скатерти на столе. Всякий отход от нормы жизни, которую мы привыкли считать в этом отношении подобающей, ощущается как вопиющее посягательство на наше человеческое достоинство. Потому, кстати, уже лет десять как и свечи считаются приятнее любого другого источника света за едой. Теперь свет свечи спокойнее, менее утомителен для утонченного взгляда, нежели свет керосиновой, газовой или электрической лампы. Этого нельзя было сказать еще тридцать лет назад, когда свечи были или оставались наиболее дешевым источником света, доступным для домашнего пользования. При этом свечи и сегодня не дают удовлетворительного освещения, пригодного для чего либо, кроме церемониальной иллюминации.

Мудрый политик, поныне здравствующий, сделал вывод, подытожив все сказанное выше фразой: «Дешевое платье – дешевый человек»[27]; пожалуй, не найдется никого, кто бы не ощутил всей убедительности этого изречения.

Привычка искать в товарах признаки избыточной дороговизны и требовать, чтобы все товары предполагали дополнительную полезность косвенного или завистнического толка, ведет к изменению стандартов, по которым выводится общая оценка полезности товаров. Элемент почета и элемент грубой функциональности в оценке товаров потребителем не существуют отдельно друг от друга; вместе они составляют неразрывную и не подвергаемую сомнению совокупности полезность товара. При таком итоговом стандарте пригодности ни один предмет не выдерживает испытания на сугубо материальную достаточность. Чтобы служить воплощением завершенности и быть полностью приемлемым для потребителя, товар должен также содержать почетный элемент. В результате производители предметов потребления направляют свои усилия на производство товаров, которые должным образом утоляют ожидания почтенности. Причем это делается со все большим рвением и все более целенаправленно, поскольку сами производители подчиняются тому же стандарту ценности товара и по-настоящему огорчаются при виде товаров, лишенных должной почетной завершенности. Следовательно, сегодня в любом ремесле все поставляемые товары в большей или меньшей степени включают в себя элемент почета. Всякий потребитель, который, подобно Диогену[28], мог бы настаивать на полном избавлении от почетных или расточительных статей в потреблении, окажется не в состоянии удовлетворить свои элементарные потребности на современном рынке. Даже полагайся он в обеспечении своих потребностей на собственные силы, для него было бы трудно, если вообще возможно, отделаться от привычного ныне образа мысли в рассматриваемом отношении, а потому он едва ли смог бы удовлетворить потребности в предметах первой необходимости для однодневного потребления без того, чтобы инстинктивно и по недосмотру не пополнить набор самодельных вещей какими-нибудь почетными, квазидекоративными элементами расточительного труда.

Хорошо известно, что при выборе полезных товаров на розничном рынке покупатели больше руководствуются отделкой и зримым мастерством изготовления товара, чем какими-либо признаками реальной полезности. Дабы продаваться, товары должны содержать в себе ощутимое количество труда на придание им свойств благопристойной дороговизны в дополнение к тем затратам труда, которые делают их пригодными для материального употребления. Такой обычай превращения очевидной высокой цены товаров в канон их полезности, безусловно, содействует повышению общей стоимости предметов потребления. Нас фактически заставляют остерегаться дешевого, до некоторой степени отождествляя достоинство товара с ценой. Обычно потребитель проявляет целенаправленное намерение приобрести товар надлежащей полезности по как можно более благоприятной цене, но устоявшееся требование очевидной дороговизны как ручательства и составного элемента полезности побуждает его отвергать как низкосортные те товары, которые не несут изрядной доли нарочитого расточительства.

Нужно добавить, что значительная доля тех свойств потребительских товаров, которые, по общему представлению, служат признаками полезности и о которых здесь говорится как об элементах нарочитого расточительства, прельщает потребителя на многих основаниях, а не только дороговизной. Обычно это свидетельства умений и высокого мастерства изготовителя, даже если они не прибавляют товарам реальной полезности; безусловно, именно на подобном основании всякий отдельный признак почетной полезности сначала входит в моду, а впоследствии закрепляется в качестве типового составного элемента ценности предмета. Демонстрация мастерства приятна сама по себе, даже там, где не представляет никакой пользы ее более отдаленный, проявляющийся через неопределенное время эффект. В созерцании искусной работы удовлетворяется чувство художественного вкуса. Но нужно также добавить, что никакое свидетельство высокого мастерства или оригинального и практичного использования средств для достижения цели в дальней перспективе не встретит одобрения у современного цивилизованного потребителя, если его не подтолкнет канон нарочитого расточительства.

Наши рассуждения удачным образом подкрепляются оценкой того места, которое отводится в экономике потребления продуктам машинного производства. Вопрос материального различия между товарами машинного производства и товарами ручной работы, отвечающими одному и тому же назначению, заключается обыкновенно в том, что первые больше соответствуют выполнению своего исходного назначения. Эти товары более совершенны, в них ощущается более целесообразное использование средств. Впрочем, это вовсе не избавляет их от неуважения и осуждения, ведь они не выдерживают проверки на почетную расточительность. Ручной труд представляет собой более расточительный способ производства; следовательно, товары, получаемые таким способом, надежнее служат цели приобретения денежной репутации; следовательно, признаки ручного труда становятся почетными, и товары с подобными признаками ценятся выше, нежели соответствующие им продукты машинного производства. Обычно, если не всегда, почетными признаками ручного труда считаются известные несовершенства и неправильности в линиях сделанного вручную предмета: они показывают, где именно мастер не достиг цели в осуществлении своего замысла. Почвой для преимущественного положения товаров ручной работы является поэтому известная грань утонченности. Эта грань должна оставаться достаточно тонкой, чтобы не выдать низкую степень мастерства, иначе она будет доказательством низкой стоимости; при этом она не должна наводить на мысль об идеальной точности исполнения, достижимой лишь для машин, ибо это тоже свидетельство низкой стоимости.

Восприятие таких признаков почетной простоты сделанных вручную товаров, которым они обязаны своей превосходящей значимостью и очарованием в глазах людей утонченного вкуса, обуславливается умением проводить тонкие различия. Оно требует подготовки и формирования правильного образа мыслей в отношении того, что может быть названо физиогномикой товаров. Товары машинного производства для повседневного потребления нередко вызывают восхищение и пользуются предпочтением в силу своего чрезмерного совершенства среди людей заурядных и недостаточно благовоспитанных, которые не заботятся в должной мере о щепетильных требованиях изысканного потребления. Церемониально низкое качество товаров машинного производства призвано показать, что совершенство умения и мастерства, воплощаемое в любых дорогостоящих новшествах обработки товаров, не является само по себе достаточным, чтобы снискать таким товарам одобрение и неизменное расположение. Новшество должно опираться на поддержку со стороны канона нарочитого расточительства. Любой признак физиогномики товаров, сколь угодно приятный сам по себе и сколь угодно удовлетворяющий вкусу к умелой работе, будет отвергнут, если он окажется неприемлемым для этой нормы денежной почтенности.

Церемониальная низкосортность, или «нечистота», потребительских товаров, проистекающая из их «обыкновенности», то есть, иными словами, из малой стоимости производства, очень многими воспринимается крайне серьезно. Отказ от товаров машинного производства часто выражается в форме неприятия заурядности таких товаров. То, что обыкновенно является доступным (в денежном выражении) многим людям. Потому его потребление не доставляет почета, так как оно не служит цели благоприятного завистнического сопоставления с другими потребителями. Поэтому потребление и даже сам облик таких товаров неотделимы от уничижительного указания на более низкие уровни человеческого существования, а после их созерцания остается глубокое ощущение убожества, отвратительное и угнетающее для чувствительной натуры. У тех, чьи вкусы заявляют о себе властно и у кого нет дара, привычки или желания разбираться в основаниях для вынесения суждений по вопросам вкуса, приговоры склонности к почету срастаются с вердиктами чувства прекрасного и чувства полезности; это происходит уже упоминавшимся образом, и итоговая составная оценка выступает в качестве суждения о красоте предмета или его полезности согласно тому, как пристрастия или интересы потребителя склоняют его воспринимать объект в одном или в другом выражении. Довольно часто из этого следует, что признаки дешевизны или общедоступности трактуются как определенные признаки художественной негодности, даже создается на этом основании кодекс, или инвентарь, эстетических достоинств, с одной стороны, и эстетически неприемлемых свойств, который становится руководством в вопросах вкуса.

Как уже было указано, дешевые, а потому не соответствующие внешним приличиям предметы повседневного употребления в современном индустриальном обществе обычно являются продуктами машинного производства; общим признаком таких товаров, в сравнении с предметом, сделанным вручную, выступает их значительно более совершенная обработка и большая точность в исполнении проекта. Следовательно, зримые несовершенства сработанных вручную товаров, будучи почетными, оказываются знаками превосходства в красоте или полезности (или того и другого одновременно). Отсюда и возникло возвеличивание несовершенного, которое превозносили столь горячо Джон Рескин и Уильям Моррис[29]; на том же основании их пропаганда простоты и расточения сил была подхвачена и донесена до наших дней. Тому же источнику мы обязаны пропагандой возврата к ремесленному труду и домашнему промыслу. Сколь многое из того, над чем работали и размышляли эти люди, вполне подходит под нашу характеристику; сколь многое было невозможным в те времена, когда явно более совершенные товары стоили дешевле прочих.

Разумеется, все сказанное выше и все, что можно было бы сказать еще, касается лишь экономической ценности данного направления эстетической мысли. Сказанное не следует понимать как осуждение; преимущественно это характеристика развития данного направления применительно к потреблению и к производству потребительских товаров.

Манеру, в которой развитие вкуса проявляет себя в производстве, иллюстрирует, быть может, убедительнее всего книжное дело, которым Моррис занимался на протяжении последних лет своей жизни; но слова, справедливые в изрядной степени для издательства «Келмскотт пресс»[30], применимы в целом, с незначительными оговорками, и к более позднему искусству книгопечатания вообще: имеются в виду шрифт, бумага, иллюстрации, переплетные материалы и переплетное дело вообще. Притязания на превосходство со стороны позднейшей продукции книгопечатного производства в какой-то мере опираются на степень приближения к той грубой простоте, свойственной времени, когда книгопечатание было ожесточенной схваткой с непокорными материалами при помощи несовершенных приспособлений. Эта продукция, требуя ручного труда, является более дорогостоящей и менее удобной для пользования, чем книги, выпускаемые с целью одной только полезности; поэтому она доказывает как способность со стороны покупателя легко тратить деньги, так и способность расточать время и силы. Именно на этом основании нынешние печатники возвращаются к «старинному» и другим, более или менее устаревшим стилям шрифта, которые менее разборчивы при чтении, но которые придают странице более грубый вид, нежели современный шрифт. Даже научный журнал, вряд ли ставящий перед собой иные цели, кроме наиболее действенной подачи предмета, которым занимается данная наука, готов уступить требованиям денежной красоты настолько, чтобы печатать свои научные дискуссии старинным шрифтом на бумаге верже с неразрезанными страницами. А книги, для которых неочевидна забота о сугубо действенном представлении их содержания, идут, безусловно, в этом направлении еще дальше. Тут мы имеем шрифт несколько погрубее, напечатанный на верже ручной выделки, с широкими полями и неразрезанными листами, с переплетом преднамеренно простой и изысканно неуместной выделки. Издательство «Келмскотт пресс» довело дело до абсурда, если рассуждать с точки зрения одной только грубой целесообразности: книги для современного читателя издаются в устаревшей орфографии, набираются жирным шрифтом и переплетаются в мягкий, тонкий пергамент со стяжками. В качестве дополнительной характеристики, отражающей экономическую значимость искусства книгопечатания, выступает тот факт, что эти более изысканные книги печатаются довольно малочисленными тиражами. Ограниченный тираж на деле является гарантией (несколько вульгарной) того, что данная книга будет редкостью, а потому она дорого стоит и дает возможность потребителю выделиться в денежном отношении.

Особая привлекательность такой книжной продукции для покупателя с утонченным вкусом состоит, конечно, отнюдь не в сознательном, наивном признании ее дороговизны и превосходящей неуклюжести исполнения. Здесь, как и в случае превосходства сработанных вручную предметов над продуктами машинного производства, осознаваемым предпочтением служит некое внутреннее совершенство, приписываемое более дорогому и более неудобному предмету. Превосходящее качество приписывается книге, которая имитирует плоды старинных и вышедших из употребления технологических процессов, прежде всего вследствие ее более высокой полезности в эстетическом выражении; но вполне возможно встретить благовоспитанного любителя книг, который станет настаивать на том, что более грубый продукт также более пригоден для передачи печатного слова. В том, что касается превосходящей эстетической ценности декадентских книг[31], можно признать, что утверждения такого книголюба не лишены оснований. Над книгой трудится художник, искренне стремящийся к красоте, и книга обыкновенно показывает, насколько успешно ему удалось достичь цели. В данном тексте утверждается, впрочем, что канон вкуса, которым руководствуется в своей работе художник, есть канон, сложившийся под воздействием закона нарочитого расточительства, а указанный закон избирательно исключает все те каноны вкуса, которые не соответствуют его требованиям. Иными словами, пусть декадентская книга может быть красивой, границы, в пределах которых трудится художник, устанавливаются требованиями внеэстетического порядка. Плоды его труда, прекрасные сами по себе, одновременно должны быть дорогостоящими и плохо приспособленными для использования по очевидному назначению. Правда, этот обязывающий канон вкуса не определяется у нашего художника всецело законом расточительства в его первозданном виде; этот канон до некоторой степени формируется в согласии со вторичным выражением хищнического темперамента, то есть с благоговением перед архаичным или устаревшим, в одном из своих особенных проявлений именуемым классицизмом.

В эстетике крайне затруднительно, если вообще возможно, провести границу между каноном классицизма, или почитанием архаического, и каноном красоты. Для художественных целей такое разграничение едва ли необходимо – и оно на самом деле не существует. Для теории вкуса выражение общепринятого идеала архаичности, на каком бы основании он ни был принят, лучше всего, наверное, считать элементом красоты; в его легитимности сомнений не возникает. Но для нашей цели, то есть для выяснения того, какие экономические мотивы присутствуют в общепринятых канонах вкуса и каково их значение для распределения и потребления товаров, это разграничение также не является существенным.

Положение товаров машинного производства в системе потребления цивилизованного общества служит к разъяснению природы отношения, существующего между каноном нарочитого расточительства и кодексом внешних приличий в потреблении. Ни в вопросах искусства и собственно художественного вкуса, ни применительно к нынешнему представлению о полезности товаров этот канон не выступает в качестве причины нововведений или начинаний. Он не устремлен в будущее как созидающий принцип, который порождает нововведения и прибавляет новые статьи потребления и новые элементы стоимости. Принцип, о котором идет речь, есть в некотором смысле негативный, а не позитивный закон. Скорее это не созидательный, а регулирующий принцип. Он крайне редко прямо устанавливает какую-либо привычку или какой-либо обычай. Его действие состоит исключительно в отборе. Нарочитая расточительность непосредственно не предусматривает изменчивости и развития, но соответствие ее требованиям является условием выживания таких нововведений, которые могут внедряться на иных основаниях. При возникновении обычаев, привычек и способов расходования все они подвергаются отбору под действием данной нормы репутации, и степень, в которой они соответствуют ее требованиям, служит проверкой их пригодности к выживанию в конкуренции с другими схожими привычками и обычаями. При прочих равных условиях чем более очевидным образом расточителен какой-либо обычай или способ потребления, тем больше вероятность его выживания по этому закону. Да, закон нарочитого расточительства не определяет источники изменений; он лишь объясняет устойчивость таких форм, которые в условиях его господства пригодны к выживанию. Этот закон действует, сохраняя пригодное, а не для того, чтобы порождать приемлемое. Его функция состоит в том, чтобы проверять и испытывать все подряд, сохраняя то, что для него целесообразно.

Глава 7

Одежда как выражение денежной культуры

Уместно будет для иллюстрирования сказанного выше несколько более подробно показать, как экономические принципы, изложенные ранее, применимы к повседневным явлениям в какой-то одной области общественной жизни. Для этой цели наиболее наглядной иллюстрацией, вне сомнения, служат расходы на одежду. Именно правило материального расточительства находит свое особое выражение в одежде, хотя и другие, родственные принципы денежной репутации также проявляют себя в этом отношении. Иные способы доказательства денежного положения действенно служат своему назначению, обретают популярность всегда и во всем, но расходы на одежду обладают тем преимуществом над большинством прочих способов, что наше одеяние всегда выступает свидетельством нашего денежного положения, указывая на него при первом же взгляде всякому стороннему наблюдателю. Кроме того, верно и то, что общепризнанное желание расходовать напоказ более явно присутствует в одежде и, быть может, практикуется более широко, чем в любой другой сфере потребления. Никто не станет оспаривать расхожее мнение, что большая часть расходов на одежду среди людей всех классов делается не для того, чтобы защитить себя от погоды, а ради достойного внешнего вида. Пожалуй, нигде не возникает столь острого чувства убогости, как в случае если мы ощущаем, что не дотягиваемся до нормы, установленной общественным обычаем в одежде. Для одежды в большей степени, чем в отношении многих других статей потребления, справедливо утверждение, что люди готовы мириться с существенными лишениями в жизненных благах, чтобы только позволить себе то, что считается приличным размером расточительного потребления, а потому вполне обычно видеть, как люди, проживающие в суровом климате, подвергают себя опасности заболеть, надевая легкую одежду, только чтобы казаться хорошо одетыми. Рыночная стоимость товаров, используемых для одевания себя в любом современном обществе, в гораздо большей степени определяется модой и репутацией товаров, а не физическим их назначением, которому они соответствуют, облекая персону владельца. Потребность в одежде явно относится к числу «высших», или духовных, потребностей.

Эта духовная потребность в одежде ни всецело, ни даже главным образом не выражает наивную склонность к показным расходам. Закон нарочитого расточительства в одежде направляет потребление, как и в других вещах, преимущественно косвенным образом, воздействуя на каноны вкуса и благопристойности. Обыкновенно сознательным мотивом владельца или покупателя нарочито расточительного одеяния служит потребность подчиняться установленному обычаю и жить в соответствии с признанными обществом нормами вкуса и почтенности. Дело не только в том, что человеку приходится следовать кодексу приличий в одежде, чтобы избежать страданий, которые доставляют ему неблагосклонные замечания и злая молва, пусть даже этот мотив крайне важен сам по себе; помимо этого, требование дороговизны в одежде настолько укоренилось в нашем образе мышления, что на вид дешевое любое одеяние немедленно вызывает у нас инстинктивное отвращение. Не анализируя и не размышляя, мы чувствуем, что дешевое является недостойным. «Дешевая одежда – дешевый человек», «Дешево и сердито» – эти фразы считаются справедливыми повсеместно, и в одежде они справедливее, чем в других областях потребления. Опираясь на вкус и пригодность, мы находим недорогой предмет одежды дурным в соответствии с принципом «дешево и сердито». Вообще мы признаем вещи красивыми и полезными в относительно прямой зависимости от того, насколько велика их цена. За малыми и незначительными исключениями, мы ценим дорогой, сделанный вручную предмет одеяния намного выше по его красоте и полезности, чем менее дорогую подделку под него, сколь бы хорошо подложный предмет ни имитировал дорогостоящий оригинал; наши чувства в подложном предмете оскорбляет вовсе не то, что он уступает оригиналу по форме или цвету или в зрительном ощущении как таковом. Нет, вызывающий отвращение предмет может быть такой точной копией, которая выдержит любой осмотр, кроме самого тщательного; но все же, стоит выявить подделку, ее эстетическая ценность и коммерческая стоимость резко понижаются. Можно утверждать, почти не боясь встретить возражение, что в одежде эстетическая ценность выявленной подделки понижается приблизительно в том отношении, в каком подделка дешевле оригинала. Она теряет свое эстетическое благородство потому, что спускается ниже по денежной шкале.

Но функции одежды как свидетельства платежеспособности не исчерпываются демонстрацией того, что одежда показывает обильное потребление материальных благ сверх нормы физического благополучия. Простое нарочитое потребление товаров есть наглядное prima facie свидетельство денежного преуспеяния, а следовательно, доказательство достоинства в глазах общества. При этом одежда располагает более широкими и утонченными возможностями, с которыми не сравнить вульгарные признаки одного только расточительного потребления. Если в дополнение к тому, что одежда говорит – мой владелец может потреблять вольно и неэкономно, возможно также показать, что этот владелец (или владелица) стоит выше необходимости зарабатывать на жизнь, то это обстоятельство изрядно укрепляет социальное положение. Следовательно, наша одежда, чтобы отвечать своему назначению действенным образом, должна быть не только дорогой: всякий наблюдатель должен видеть, что владелец этой одежды не вовлечен ни в какой производительный труд. В эволюционном процессе, которым наш способ одеваться был доведен до нынешнего, совершенно восхитительного приспособления к его назначению, это побочное средство доказательства благопристойности удостоилось надлежащего внимания. Сколь угодно подробное рассмотрение общих представлений об изяществе одежды докажет, что одежда придумывалась, вплоть до мелочей, чтобы создавать впечатление, что носящий ее человек не привык прилагать никаких полезных усилий. Само собой разумеется, что никакая одежда не может считаться красивой или даже приличной, если на ней видны следы физического труда носителя, будь то грязь или изношенность. Приятное впечатление от аккуратного и незапятнанного наряда создается в значительной степени, если не целиком, благодаря тому, что такой наряд намекает на праздность, на освобождение от личного контакта с производственным процессом какого бы то ни было рода. Во многом привлекательность лакированной обуви, безупречно белой рубашки, сверкающих цилиндров и прогулочной трости, столь сильно укрепляющих прирожденное чувство собственного достоинства джентльмена, обусловлена тем, что все эти вещи как бы многозначительно намекают – их владелец, одетый таким образом, не может быть причастным ни к какому занятию, прямо и непосредственно подразумевающему какую-нибудь общественную пользу. Изысканная одежда служит своему назначению не столько в силу дороговизны, но и на том основании, что олицетворяет праздность. Она не только доказывает, что ее носитель в состоянии потреблять относительно много благ, но и то, что он может потреблять, ничего не производя.

Женская одежда идет еще дальше, чем мужская в способе демонстрации воздержания носящего одежду человека от занятия производительным трудом. Не нужно никаких доводов для подкрепления обобщенного вывода о том, что женские шляпки более элегантного стиля делают труд невозможным еще увереннее, чем это делает мужской цилиндр. К свидетельству вынужденной праздности, представляемому блеском обуви, женская обувь прибавляет так называемый французский каблук, потому что этот высокий каблук явно избавляет от любой, даже простейшей и самой необходимой физической работы. То же самое в еще большей степени справедливо в отношении юбки и прочих характерных частей женской одежды. Существенным поводом для крепкой привязанности к юбкам является как раз это обстоятельство: они дороги, стесняют каждое движение носящей и лишают ее возможности выполнять какую-либо полезную работу. Подобное справедливо в отношении женского обычая носить чрезмерно длинные волосы.

Причем женское одеяние не только в большей степени, чем одежда современного мужчины, доказывает освобождение от труда, но и прибавляет специфическую, очень характерную особенность, которая отличается от всего, привычным образом употребляемого мужчинами. Этой особенностью является ряд ухищрений в одежде, типичным примером которых выступает корсет. С точки зрения экономической теории корсет есть фактически увечье, наносимое себе, дабы понизить жизнеспособность носительницы и сделать ее явно и постоянно непригодной к работе. Верно, что корсет портит личную привлекательность носящей, но эта потеря восполняется приобретением в репутации вследствие заметно повышающейся дороговизны одежды и немощности носительницы. Можно даже сказать, пожалуй, что женственность женской одежды сводится как материальное явление к тому, что свойственные женщинам наряды создают более действенное препятствие полезному приложению сил. Это различие между мужским и женским одеянием здесь отмечается лишь как характерный признак. Далее основания его распространения будут рассмотрены подробнее.

Итак, в качестве важнейшего, господствующего в одежде правила выделяется общий принцип нарочитого расточительства. Дополнительно к нему, как непосредственное следствие этого принципа, выводится в качестве второго правила принцип нарочитой праздности. При создании одежды это правило приобретает форму всевозможных изобретений, призванных показать, что носящий не занимается и, насколько это способна предъявить одежда, не способен заниматься производительным трудом. Помимо этих двух принципов существует третий, едва ли менее обязательный; о нем вспомнит всякий, кому приходилось задумываться над этим вопросом. Одежда должна быть не только дорогой и неудобной: также она должна быть современной. До сих пор не было предложено никакого достаточно удовлетворительного объяснения явлению смены фасонов. Настоятельная необходимость одеваться по последней общепризнанной моде, наряду с тем фактом, что эта общепризнанная мода постоянно меняется из сезона в сезон, хорошо знакома каждому, но теории, объясняющей эти непрерывные изменения и перемены, еще не разработано. Мы можем, конечно, заявить, вполне последовательно и правдоподобно, что принцип новизны является очередным следствием закона нарочитого расточительства. Ясно, что если всякому наряду позволено служить своему назначению лишь короткое время и если сегодня никакое одеяние больше не используется, не переносится из прошлого сезона, то расточительные расходы на одежду сильно возрастают. Так дело и обстоит, но это всего-навсего негативная сторона. С учетом всего сказанного мы вправе отметить разве что следующее: правило нарочитого расточительства во всем, что касается одежды, осуществляет надзор, так что всякое изменение фасона должно подчиняться требованию расточительности; это правило оставляет без ответа вопрос о мотивах возникновения перемен в преобладающих стилях одежды и их признания и не объясняет, почему в то или иное время соответствие конкретному стилю мыслится, как мы знаем, обязательным.

В поисках объяснительного принципа, способного послужить мотивом для изобретательности и нововведений в моде, нам придется обратиться к первобытному, внеэкономическому мотиву, положившему начало одеянию, а именно к мотиву украшения. Не вдаваясь в пространное обсуждение того, как и почему этот мотив заявляет о себе при направляющем действии закона дороговизны, возможно утверждать, что каждое последующее нововведение в моде есть попытка обрести некий показной облик, более приемлемый для нашего чувства формы и цвета или более практичный, нежели заменяемое. Смена фасонов представляет собой выражение неустанного стремления к чему-то, что будет льстить нашему эстетическому ощущению; но, поскольку каждое нововведение подвергается отбору со стороны нормы нарочитого расточительства, масштабы таких нововведений все-таки ограничены. Нововведение должно быть не только более красивым или, чаще, менее отталкивающим, чем то, что оно заменяет, но также должно подходить под общепринятую норму дороговизны.

С первого взгляда могло бы показаться, что результатом такой постоянной схватки за красоту в одежде должно быть постепенное приближение к художественному совершенству. Вполне естественно было бы ожидать, что мода продемонстрирует нам хорошо заметное движение в направлении какого-то одного или нескольких разновидностей одежды, лучше подходящих людям; мы могли бы даже ощутить, что у нас есть подлинные основания надеяться – сегодня, после всей изобретательности и всех усилий, столько лет затрачиваемых на одежду, мода должна достичь относительного совершенства и постоянства, вплотную приближаясь к долгосрочному и разумному художественному идеалу. Однако дело обстоит иначе. Действительно, будет крайне неосмотрительно утверждать, будто современные стили одежды более идут к лицу, чем фасоны десятилетней давности – или фасоны двадцать, пятьдесят или сто лет назад. С другой стороны, никто не возьмется спорить с тем, что модная манера одеваться две тысячи лет назад более была к лицу, чем самые сложные и трудоемкие сооружения из одежды в наши дни.

Выходит, только что предложенное толкование моды не объясняет всего, и нам нужно продолжать рассуждение. Хорошо известно, что некоторые относительно устойчивые стили и виды одежды появились в разных частях света, как, например, среди японцев, китайцев и других восточных народов, а также среди греков, римлян и других восточных[32] народов Древнего мира, а в более поздние времена – среди сельского населения почти в каждой европейской стране. Эти национальные, или народные, костюмы в большинстве случаев, что признается компетентными ценителями, обыкновенно более художественные и более подобающие, чем современное цивильное платье переменчивого фасона. При этом они обычно явно менее расточительны; иными словами, в них легче обнаруживаются элементы, отличные от расходования напоказ.

Такие относительно устойчивые к изменениям костюмы распространены чаще всего в конкретных местностях, имеющих довольно точные границы, и незаметно и постепенно видоизменяются от места к месту. В каждом случае они создавались народами или классами, которые беднее нас, и в особенности свойственны тем странам, местностям и эпохам, где и когда население (или хотя бы тот слой населения, к которому принадлежит рассматриваемый костюм) было относительно однородным, постоянным по составу и оседлым. Иными словами, постоянные стили одежды, способные выдержать испытание временем, появились в тех условиях, где норма нарочитого расточительства заявляла о себе менее властно, чем в больших современных городах цивилизованного общества, сравнительно подвижное и богатое население которых задает сегодня тон в вопросах моды. Страны и классы, которые, таким образом, сотворили стабильные, художественно привлекательные наряды, находились в таких обстоятельствах, что денежное соперничество в их среде протекало не в нарочитом материальном потреблении, а в нарочитой праздности. Потому смело можно утверждать, что мода наиболее изменчива и наименее подобает в тех сообществах, где, как у нас, принцип нарочитого материального расточительства сильнее всего остального. Все это указывает на антагонизм между художественным мастерством одеяния и его дороговизной. Фактически норма нарочитого расточительства несовместима с тем требованием, чтобы одежда была красивой или шла к лицу. Этот антагонизм раскрывает источник непрестанных перемен в моде, которые невозможно объяснить ни каноном красоты, ни одним только каноном дороговизны.

Норма репутации настаивает на том, что одежда должна отражать расточительные расходы, но всякая расточительность как таковая глубоко противна природному вкусу. Выше уже говорилось о психологическом законе, по которому все люди – женщины, быть может, даже в большей степени, чем мужчины, – не терпят тщетности, будь то в приложении усилий или в расходах; а сама Природа, как кем-то было сказано, не терпит пустоты[33]. Однако принцип нарочитого расточительства требует явно бесполезных расходов, и нарочитая дороговизна одежды в результате, по сути, оказывается безобразной. Следовательно, при всяких нововведениях в одежде каждая добавленная или измененная деталь призвана избежать немедленного осуждения через выявление какой-либо показной цели; в то же время требование соблюдать нарочитое расточительство мешает стремлению этих нововведений превратиться в нечто большее, чем некая броская претензия. Даже в самых вольных своих проявлениях мода редко уходит, если вообще уходит, от имитации какой-нибудь показной пользы. Мнимая полезность модных деталей одежды, впрочем, всегда столь очевидно притворна, а их фактическая бесполезность вскоре настоятельно обращает на себя внимание и становится нестерпимой, после чего мы находим спасение в новом стиле. Но этот новый стиль должен подчиняться требованиям почетной расточительности и бесполезности, которая постепенно делается такой же ненавистной, какой была когда-то бесполезность фасона-предшественника. Тогда остается применить единственное средство, которое дозволяет использовать закон расточительства: искать утешение в каком-то новом, равно бесполезном и бессмысленном изобретении. Отсюда проистекает неотъемлемая уродливость модной одежды и ее беспрестанное изменение.

Объяснив, таким образом, явление смены моды, дальше следует привести истолкование в соответствии с фактами повседневной жизни. К числу этих повседневных фактов относится широко известное пристрастие, которое все люди питают к фасонам, модным в любой конкретный момент времени. Новый стиль входит в моду и остается в фаворе на протяжении сезона; хотя бы пока он в новинку, почти все без исключения находят новый стиль привлекательным. Преобладающая мода воспринимается как прекрасная. Отчасти потому, что она утешает, отличаясь от того, что ей предшествовало, а отчасти потому, что она создает репутацию. Как указывалось в предыдущей главе, наши вкусы частично складываются под влиянием канона почтенности, поэтому под его наставлениями буквально все будет признаваться подобающим до той поры, пока не исчезнет новизна или пока залог репутации не перейдет к новой, неизведанной конструкции того же назначения. Тот факт, что мнимые красота и «очарование» стилей, модные в какое-то определенное время, суть преходящие и неподлинные, подтверждается тем обстоятельством, что ни один из множества переменчивых фасонов не выдерживает испытания временем. Если рассматривать их в перспективе лет пяти или более, лучшие наши фасоны поражают нас своей нелепостью, а то и вызывают отвращение. Наша преходящая привязанность ко всему свежайшему покоится на основаниях, отличных от эстетических, и длится лишь до тех пор, пока наше неизменное эстетическое чувство не утвердится вновь и не отвергнет это новейшее неудобоваримое изобретение.

Для развития эстетического отвращения нужно время, причем продолжительность срока в каждом отдельном случае находится в обратной зависимости от степени одиозности, присущей рассматриваемому стилю. Здесь связь между одиозностью и неустойчивостью в моде позволяет сделать вывод о том, что чем скорее сменяют друг друга стили одежды, тем они оскорбительнее для здравого вкуса. Потому считается, что чем дальше общество, в особенности богатые классы общества, накапливает достаток и подвижность, чем шире его человеческое окружение, тем более властно будет проявляться в действии закон нарочитого расточительства в одежде, тем сильнее будет стремление канона денежной репутации подчинять себе чувство прекрасного или завладевать им, тем скорее станут смещаться и изменяться моды, тем гротескнее и нестерпимее окажутся новые стили, входящие в моду один вслед другому.

В теории одежды остается обсудить еще по меньшей мере одну особенность. Большая часть сказанного применима как к мужской одежде, так и к женской, хотя в нынешние времена это почти во всем применимо больше к одежде женщин. Однако в одном отношении одежда женщин существенно отличается от одежды мужчин. В женской одежде присутствует явно более настоятельное требование по поводу таких черт, которые доказывают наглядно освобождение от всякого вульгарного производительного занятия или неспособность к таковому. Это характерное свойство женского одеяния вызывает особый интерес, не только позволяя завершить составление теории одежды, но и подтверждая сказанное ранее об экономическом положении женщины в прошлом и настоящем.

Как было показано при обсуждении положения женщины применительно к мнимой праздности и мнимому потреблению, в ходе экономического развития обязанностью женщины стало потреблять мнимым образом за главу домохозяйства, и ее одеяние подчинилось этой цели. В результате явно производительный труд сделался в особой степени унизительным для почтенной женщины, и потому при создании женского платья должны прилагаться дополнительные старания, дабы сложилось впечатление (часто, нужно признать, ложное), что женщина, носящая данную одежду, не занимается и не может привычным для нее образом заниматься полезной работой. Приличия требуют от почтенных женщин последовательного воздержания от полезного труда и последовательной нарочитой праздности, причем в большей мере, чем от мужчин тех же слоев общества. Нас раздражает сама только мысль о том, что какая-либо благовоспитанная женщина по необходимости будет зарабатывать себе на жизнь полезным трудом. Это не «женское занятие». Область женщины – хлопоты по дому, который она должна «украшать», сама являясь его «главным украшением». О мужчине как главе домохозяйства не говорят повсеместно как об украшении дома. Эта особенность вкупе с тем фактом, что приличия требуют от женщин более пристального внимания к выставлению напоказ дороговизны в одежде и прочей параферналии, подкрепляет правильность того взгляда, который рассматривался ранее. Наша социальная система, в силу своего происхождения из патриархального уклада прошлого, отводит женщине особое положение – всячески демонстрировать платежеспособность домохозяйства. Согласно принципам современного цивилизованного общества, доброе имя домохозяйства является сугубой заботой женщины, и потому женщине отдается в управление схема почетных расходов и нарочитой праздности, посредством которой преимущественно поддерживается репутация домохозяйства. В идеальной схеме, каковая воплощается прежде всего в жизни высших денежных слоев, это попечение о нарочитом расточительстве материальных благ и сил должно вообще быть единственной экономической функцией женщины.

На той стадии экономического развития, когда женщины оставались еще в полном смысле собственностью мужчин, отправление нарочитых праздности и потребления являлось частью обязательного услужения с их стороны. Женщины, не будучи владелицами самим себе и притом что очевидные их расходы и праздность в целом шли во благо доброго имени хозяина, жили так, что чем больше они тратили и чем непроизводительнее себя вели, тем похвальнее считался их жизненный уклад, тем полезнее они оказывались для домохозяйства или его главы в обретении почета. Более того, от женщин требовалось не просто предъявлять доказательства праздной жизни, но и лишать себя способности к полезной деятельности.

Именно здесь мужская одежда расходится с женской – и вполне обоснованно. Нарочитые расточительство и праздность почетны потому, что служат свидетельствами денежной силы, а денежная сила почетна потому, что в конечном счете она говорит о преуспевании и превосходящей мощи; следовательно, личные доказательства расточительства и праздности, предъявляемые индивидуумом в собственных интересах, не могут последовательно принимать такую форму или представляться в столь совершенном виде, чтобы неуклонно свидетельствовать о неспособности с его стороны или о явном неудобстве, ведь в таком случае демонстрировалась бы не превосходящая сила, а более низкое положение, то есть невозможность достичь цели. Значит, там, где расточительные расходы и показное воздержание от физических усилий выполняются обычно или в среднем в той мере, в какой очевидно явное неудобство или добровольно вызванная физическая немощь, там всякий раз прямым следствием будет то, что индивид предается этим расточительным тратам и подвергается состоянию недееспособности не для своей личной выгоды в денежном почете, а ради кого-то другого, от кого он находится в экономической зависимости (это отношение в итоге должно, как учит экономическая теория, сводиться к рабству).

Теперь применим сказанное к женской одежде и сделаем конкретные выводы: высокий каблук, юбка, непрактичная шляпка, корсет и общее пренебрежение удобством в одежде, столь характерное для всех женщин в цивилизованном обществе, суть многочисленные доказательства того, что в современном цивилизованном обществе женщина теоретически все еще находится в экономической зависимости от мужчины: возможно, в некотором возвышенно-идеалистическом смысле она все еще остается рабой мужчины. Обыденной причиной всякой нарочитой праздности и особенностей женской одежды выступает то обстоятельство, что женщины – это служанки, которым при разделении экономических функций была передана обязанность представлять доказательства платежеспособности хозяина.

Налицо заметное сходство в этом отношении между одеяниями женщин и облачением домашней прислуги, прежде всего ливрейных слуг. Мы наблюдаем старательно предъявляемые свидетельства излишней дороговизны – и очевидное пренебрежение физическим удобством со стороны носящего одежду. Впрочем, одеяние хозяйки заходит даже дальше в желании показать праздность, если не физическую немощь, если сравнивать с одеждой прислуги. Так и должно быть, ведь в теории, согласно идеальной схеме денежного общества, госпожа дома есть главная служанка в домохозяйстве.

Помимо слуг, воспринимаемых как таковые, имеется по крайней мере еще одна группа людей, чей наряд уподобляет их слугам и выказывает многие из тех признаков, какие подчеркивают женственность в женской одежде. Это священнослужители. Облачения духовенства показывают подчеркнуто ярко все характерные особенности, которые, как установлено выше, являются доказательством зависимого статуса и показного образа жизни. Еще более поразительным способом, нежели тот, что проявляется в повседневном укладе священника, облачения духовенства, в полном соответствии с этим старинным словом, обильно украшены, гротескны, неудобны и стесняют движения, как кажется со стороны, вплоть до физических мучений. При этом священнику полагается воздерживаться от полезной работы и являть на людях бесстрастное печальное лицо, во многом как бы копируя манеры хорошо обученной прислуги. Тому же впечатлению служит и гладко выбритое лицо священника[34]. Уподобление священнослужителей прислуге по облику и одежде обусловлено сходством обеих групп в их экономической функции. С точки зрения экономической теории священник является личным слугой, полезно прислуживающим тому божеству, чью ливрею он носит. Его ливрея очень дорогого качества, как и подобает ей быть для того, чтобы надлежащим образом выставлять напоказ достоинство своего небесного господина; ливрея вообще призвана показывать, что ее ношение мало способствует физическому удобству носителя, поскольку это предмет мнимого потребления, а репутация, обеспечиваемая ношением (потреблением) ливреи, выпадает отсутствующему хозяину, а не слуге.

Эта граница между женской одеждой, одеждой священников и слуг, с одной стороны, и мужской одеждой – с другой, на практике далеко не всегда соблюдается последовательно, но вряд ли будет оспариваться тот факт, что в образе мышления широких слоев населения она всегда проводится более или менее отчетливо. Конечно, встречаются не стесненные условностями мужчины (таковых немало), которые в своем слепом рвении быть безупречно и благопристойно одетыми переступают теоретическую грань между мужской и женской одеждой вплоть до того, что надевают платье, явно призванное изводить и калечить бренное тело; но все наверняка согласятся с тем, что такое платье для мужчин означает отход от общепринятого. Мы привыкли говорить, что подобная одежда «женственна», а порой можно услышать замечание, будто тот или иной изысканно одетый джентльмен одет словно лакей.

Некоторые явные расхождения в этой теории почетной одежды заслуживают более тщательного рассмотрения, ведь они знаменуют достаточно очевидное направление на более позднем, зрелом этапе развития человеческого платья. Мода на корсет является зримым исключением из правила, которое мы иллюстрировали упоминанием об этом приспособлении. Впрочем, углубленное рассмотрение покажет, что это наглядное исключение в действительности представляет собой подтверждение правила, гласящего, что мода на любой конкретный элемент в одежде обуславливается полезностью этого элемента в качестве доказательства денежного положения владельца. Общеизвестен тот факт, что в более развитых индустриально обществах корсетом пользуются лишь в предельно четко определенных социальных слоях. Женщины из бедных слоев, в особенности из сельского населения, обыкновенно им не пользуются, разве что надевают как роскошь по праздникам. В этих слоях женщинам приходится усердно работать, им мало прока ежедневно подвергать свое тело мучениям ради мнимой праздности. Что касается праздничной роскоши, потребление этого приспособления объясняется подражанием канонам благопристойности среди высших классов. Если двигаться вверх по социальной шкале от этого уровня бедности и физического труда, корсет еще одно или два поколения назад считался почти незаменимым свидетельством безупречного социального положения для любой женщины, включая самых богатых и почтенных. Это правило продержалось так долго потому, что еще не существовало обширного класса людей, достаточно богатых для избавления от подозрений в какой бы то ни было необходимости физического труда и достаточно многочисленных для образования самостоятельной, обособленной социальной группы, чья многочисленность позволяла бы устанавливать особые нормы поведения внутри группы, лишь с учетом мнения представителей одной этой группы. Однако ныне мы наблюдаем довольно обширный праздный класс, обладающий таким богатством, что любые толки по поводу вынужденного занятия физическим трудом становятся пустой и напрасной клеветой, а потому корсет в значительной мере вышел из употребления у данного класса.

Исключения из этого правила избавления от корсета в целом больше мнимые, нежели действительные. Они присущи богатым классам в странах со слабой индустриальной структурой (скорее архаического, квазииндустриального типа), а также недавним пополнениям состоятельных классов в более развитых индустриальных обществах. Эти последние еще не успели отделаться от плебейских канонов вкуса и благопристойности, свойственных прежнему, более низкому и менее богатому сословию. Так, корсет довольно часто остается в употреблении среди высших социальных слоев в тех американских городах, например, которые быстро достигли расцвета в недавнем прошлом. Если употреблять слово в техническом значении, не вкладывая в него отрицательной оценки, можно сказать, что корсет сохранялся на всем протяжении эпохи снобизма, то есть промежутка неопределенности и перехода от низшего к более высоким уровням денежной культуры. Иначе говоря, во всех странах, унаследовавших ношение корсета, его потребление сохраняется, постольку-поскольку оно служит своему назначению признака почтенной праздности, доказывая физическую нетрудоспособность носительниц. Разумеется, то же самое правило применимо и к другим уродливым уловкам, призванным умалить зримую работоспособность индивидуума.

Нечто подобное должно быть справедливо и в отношении различных прочих статей нарочитого потребления; что-то в этом роде, как представляется, и вправду до какой-то степени справедливо в отношении множества деталей одежды, особенно если такие детали подразумевают явно выраженные неудобства или видимость оных для носителя. За последние сто лет сложилась заметная склонность, в первую очередь в развитии мужской одежды, отказываться от приемов расходования и от утомительной демонстрации признаков праздности, которые должны доставлять неудобства, которые, быть может, в свое время служили разумному назначению, но сохранение которых среди высших классов в настоящее время было бы излишним рвением (это, к примеру, ношение напудренных париков и золотых кружев, а также обычай ежедневного бритья). В изысканном обществе наметился в последние годы некоторый незначительный возврат к бритью, но это, вероятно, лишь преходящее и неумное подражательство облику личной прислуги, и вполне можно ожидать, что его ждет участь напудренных париков наших дедов.

На смену этим и другим способам, сходным с ними по той степени дерзости, с какой они привлекают внимание всякого наблюдателя к обыденной бесполезности людей, к этим способам прибегающим, пришли другие, более изящные приемы выражения того же самого факта: речь о приемах, не менее очевидных для натренированного глаза представителей того меньшего, избранного круга, расположения которого особенно добиваются. Прежний, более грубый способ саморекламы продержался ровно столько, сколько времени потребовалось на то, чтобы публика, чье внимание нужно было привлечь, составила значительную долю населения, неподготовленного к различению тонких видоизменений в материальных доказательствах богатства и праздности. Когда обрел достаточную многочисленность богатый класс, располагающий досугом для приобретения навыков правильного истолкования менее заметных признаков расходования, приемы саморекламы сделались более утонченными. Людям со вкусом претит «кричащая» одежда, она обнажает чрезмерное желание привлечь и поразить воображение вульгарных простолюдинов с их неразвитыми чувствами. Для индивидуума знатного происхождения намного важнее становится то более явное уважение, которое оказывают ему утонченные представители его же собственного класса. С тех пор как богатый праздный класс становится многочисленным или когда круг человека праздного класса становится настолько широк, что образует человеческое окружение, достаточное для обретения почета, возникает стремление исключать более низкие социальные группы из числа участников этой схемы, даже из числа зрителей, чьего одобрения или уничижения следует добиваться. Результатом оказывается совершенствование способов представления, обращение к более утонченным приспособлениям и одухотворение схемы символизма в одежде. А поскольку верхи праздного класса задают тон в вопросах приличия, остальное общество в итоге тоже постепенное перекраивает свою схему восприятия одежды. По мере того как общество становится богаче и культурнее, платежеспособность начинает предъявляться средствами, которые требуют от стороннего наблюдателя все более и более тонкого различения. Именно это более тонкое различение способов саморекламы и выступает важнейшей составной частью высшей денежной культуры.

Глава 8

Освобождение от производства и консерватизм

Жизнь человека в обществе, подобно жизни всех прочих видов, есть борьба за существование, а потому она представляет собой процесс отбора и приспособления. Эволюция общественного устройства – это процесс естественного отбора социальных институтов. То развитие институтов человеческого общества и природы человека, которое продолжается по сей день, можно в общих чертах свести к естественному отбору наиболее приспособленного образа мысли и к процессу вынужденного приспособления индивидуумов к окружению, каковое поступательно изменяется с развитием общества и изменением социальных институций, сопровождающих человеческую жизнь. Социальные институты суть не просто результат процесса отбора и приспособления, который формирует преобладающие или господствующие типы отношений и духовный уклад, но и особые способы существования общества со специфической системой общественных отношений; следовательно, это действенный фактор отбора. Значит, изменение институтов ведет, в свою очередь, к дальнейшему отбору индивидуумов с наиболее приспособленным складом характера и к приспособлению индивидуальных привычек и темпераментов к меняющемуся окружению через образование новых институтов.

Силы, под действием которых происходит формирование социального устройства и развитие человеческого общества, в конечном счете, безусловно, сводятся к взаимодействию живого организма с материальным окружением, но для данного рассмотрения эти силы наилучшим образом могут быть объяснены условиями окружающей среды, отчасти человеческой и частично природной, и самим человеком с его более или менее определенным физическим и духовным складом. В совокупности своих черт такой человек подвержен изменениям, причем преимущественно под воздействием, очевидно, принципа сохранения при отборе благоприятных изменений. Возможно, таким отбором благоприятных изменений выступает во многом избирательная консервация отдельных этнических типов. В истории развития любого сообщества, где население представляет собой смесь разных этнических элементов, в любой данный момент времени становится господствующим тот или иной из нескольких распространенных и относительно стабильных типов конституции и темперамента. Такая ситуация, включая в себя действующие в данное время социальные институты, будет благоприятствовать выживанию и господству одного типа характера в ущерб остальным; тип человека, прошедшего такой отбор ради дальнейшего развития и совершенствования институций, унаследованных от прошлого, будет в некоторой существенной мере формировать эти институты по собственному образу и подобию. Впрочем, помимо отбора среди достаточно устойчивых черт характера и образов мысли, одновременно протекает и процесс отбора и приспособления образа мысли в пределах области предрасположенностей, характерных для господствующего этнического типа или типов. Отбор среди относительно устойчивых типов может вносить изменения в основополагающие свойства характера любого населения, но существует также изменчивость вследствие приспособления внутри этнического типа и благодаря отбору среди специфически привычных взглядов на любые социальные отношения или группы отношений.

Для целей настоящего исследования вопрос о природе процесса приспосабливания (является ли он прежде всего отбором среди устойчивых типов характера и темперамента или главным образом приспособлением образа мышления к меняющимся обстоятельствам) оказывается менее важным, нежели тот факт, что сами институции меняются и развиваются тем или иным способом. Социальные институты должны меняться при изменении обстоятельств, поскольку они по своей природе являются привычными реакциями на стимулы, которые создаются этими меняющимися обстоятельствами. Развитие институтов равнозначно развитию общества. По сути, социальные институты представляют собой господствующие образы мысли применительно к конкретным отношениям между обществом и индивидуумом и конкретных функций, а схема жизни общества, которая слагается из совокупности действующих в данное время или в любой момент развития какого угодно общества, может с психологической стороны быть охарактеризована в общих чертах как преобладающее духовное восприятие или распространенный взгляд на образ жизни. Что касается общих для всех людей свойств, это духовное восприятие, или теория жизни, сводится в конечном счете к преобладающему типу характера.

Текущая обстановка формирует институты завтрашнего дня через процесс принудительного отбора, воздействуя на привычные взгляды людей и тем самым изменяя или укрепляя точку зрения, иначе мыслевосприятие, унаследованное от прошлого. Социальные институты, то есть привычный образ мысли, под влиянием которого протекает человеческая жизнь, наследуются указанным образом от прежнего, более или менее отдаленного времени, причем они совершенствовались в прошлом и наследуются от него. Это плоды процессов, происходивших в прошлом, они приспособлены к обстоятельствам прошлого и потому не находятся в полном согласии с требованиями настоящего времени. Такой процесс отбора и приспособления в силу его природы не в состоянии целиком соответствовать обстановке, которая меняется поступательно и в которой в какое-либо данное время находится общество: ведь окружение, обстановка, потребности общественной жизни, под действием которых осуществляются приспособление и отбор, меняются изо дня в день, и каждое последующее состояние общества, едва успев утвердиться, обнаруживает стремление к устареванию. Когда общество делает шаг вперед в своем развитии, этот шаг порождает изменение ситуации, которое требует приспосабливаться заново, и он становится отправной точкой для нового шага в приспособлении, и так далее, до бесконечности.

Следует отметить также, пусть кому-то это покажется скучной банальностью, что существующие в наши дни институты, то есть общепринятая сегодня схема общественной жизни, не совсем пригодны к текущей ситуации. При этом нынешний привычный образ мышления тяготеет к неопределенно долгому продлению своего существования, за исключением тех случаев, когда к его перемене принуждают внешние обстоятельства. Социальные институты, таким образом унаследованные, образы мышления, точки зрения, умонастроения и восприятия, как и все прочее, суть, следовательно, консервативный фактор. Это фактор социальной инерции, психологической инерции, фактор консервативности.

Структура общества изменяется, развивается, приспосабливается к изменяющейся обстановке лишь посредством перемен в образе мысли некоторых социальных групп или в конечном счете по причине изменений в привычном образе мысли индивидуумов, составляющих это общество. Эволюция общества есть, по существу, процесс умственного приспосабливания индивидуумов под давлением обстоятельств, когда уже невозможно терпеть долее привычный образ мыслей, сложившийся в прошлом при другом стечении обстоятельств и с ними сообразный. В данный момент можно не придавать чрезмерного значения вопросу о том, является ли этот процесс приспосабливания отбором и выживания устойчивых этнических типов или же перед нами индивидуальное приспосабливание с передачей приобретенных черт по наследству.

С точки зрения экономической теории социальное развитие заключается в поступательном приближении к почти однозначному «установлению внутренних отношений в соответствии с отношениями внешними»[35], но такое соответствие никогда точно не устанавливается, поскольку «внешние отношения» подвержены постоянному изменению вследствие последовательных изменений во «внутренних отношениях». Тем не менее степень приближения может быть большей или меньшей в зависимости от того, насколько гибко устанавливается соответствие. Перестройка образа мысли для соответствия измененной ситуации в любом случае производится людьми с опозданием и неохотно, лишь под принуждением обстоятельств, которые делают общепринятые взгляды невыносимыми. Перестройка институций и привычных взглядов под изменившееся окружение осуществляется в ответ на давление извне и сходна по своему характеру с реакцией на раздражитель. Свобода и гибкость такой перестройки, то есть способность социальной структуры развиваться, зависят поэтому в значительной мере от степени свободы, которую дает отдельному члену общества обстановка в какой-либо момент времени, иначе говоря, от степени подверженности отдельных членов общества действию принудительных сил социального окружения. Если какая-то часть класса общества избавлена от воздействия окружения в каком-либо существенном отношении, то взгляды и образ жизни этой части общества или этого класса будут медленнее приспосабливаться к изменению общей ситуации; до какого-то времени эта группа будет задерживать преобразование общества. В таком привилегированном положении в отношении экономических сил, направленных на изменение и перестройку, находится богатый праздный класс. Можно отметить, что силы, воздействующие на перестройку социальных институтов, особенно в современном индустриальном обществе, в конечном счете почти всецело экономические по своей природе.

Всякое общество возможно трактовать как промышленный или экономический механизм, структура которого складывается из того, что называется экономическими институциями. Такими институциями выступают привычные способы отправления общественной жизни в ее связи с материальным окружением, в котором общество проживает. Когда в конкретной обстановке совершенствуются определенные способы развития человеческой деятельности, жизнь общества будет довольно легко находить свое выражение в этих привычных направлениях. Общество использует в своих интересах силы окружающей среды согласно способам, которым оно научилось в прошлом и которые воплощены в социальных институтах. Но с ростом численности населения и с расширением познаний и человеческого умения управлять силами природы привычные способы установления отношений между членами социальной группы, а также привычная практика жизнедеятельности группы людей как целого перестают давать тот же результат, что и ранее, а итоговые различия в общественном положении членов общества перестают меняться или распределяться по тем же принципам, что и раньше. Если схема, согласно которой протекала общественная жизнь в прежних условиях, давала – при определенных обстоятельствах – почти максимум доступного с точки зрения пользы и легкости осуществления жизнедеятельности группы, то при изменившихся условиях этот не претерпевший изменений образ жизни не обеспечит максимального результата, которого возможно достичь в этом отношении. При изменении численности населения, уровня навыков и знаний общественная жизнь по традиционной схеме может развиваться не менее устойчиво, нежели при прежнем состоянии общества, но всегда существует вероятность, что она окажется менее пригодной, чем схема, измененная под изменившиеся условия.

Группа складывается из отдельных личностей, а жизнь группы есть жизнь индивидуумов, отправляемая – по крайней мере, внешне – каждым человеком по отдельности. Принятый в группе образ жизни знаменует единодушие взглядов, которых придерживается большинство людей применительно к пониманию хорошего, правильного, надлежащего и прекрасного в образе жизни. Исход перераспределения условий жизни, обусловленного изменившимся способом взаимодействия со средой, вовсе не означает одинаково более простой жизни для всех членов группы. Изменившиеся условия могут облегчить жизнь группе в целом, но перераспределение условий обычно приводит к затруднениям, к усложнению жизни отдельных членов группы. Техническое развитие, рост населения или улучшение индустриального производства потребуют, хотя бы от отдельных членов общества, изменения привычного образа жизни, дабы они могли стать частью измененной системы производства, и тем самым они окажутся не в состоянии жить на уровне общепринятых понятий о правильном и прекрасном.

Любой, от кого потребуется изменить образ жизни и привычные отношения с окружающими его людьми, ощутит расхождение между тем способом жизни, который диктуют вновь возникшие условия, и традиционной схемой, к которой он привык. Именно индивидуумы, оказавшиеся в таком положении, обладают самым насущным побуждением к перестройке общепринятого уклада жизни и наиболее охотно принимают новые жизненные нормы; именно вследствие потребности в средствах к существованию люди попадают в такое положение. Давление, которое испытывает группа со стороны внешнего окружения, и стремление к перестройке группового уклада жизни возникают у людей из-за формирования внешних, денежных условий; именно благодаря этому обстоятельству (тому, что внешние факторы большей частью переводятся в форму денежных или экономических потребностей) мы можем сказать, что силы, которые имеют значение для перестройки институтов любого современного индустриального общества, являются преимущественно экономическими силами или, если формулировать более точно, эти силы принимают форму денежного давления. Перестройка наподобие той, что здесь рассматривается, есть по существу изменение во взглядах на хорошее и правильное, а средством, которым осуществляется изменение в представлении о том, что хорошо и правильно, выступает прежде всего давление денежных потребностей.

Всякое изменение во взглядах на то, что хорошо и правильно в жизни человека, расчищает себе дорогу в лучшем случае крайне медленно. В особенности это справедливо применительно к любым так называемым прогрессивным изменениям, то есть к изменениям в направлении отклонения от архаического состояния, которое можно считать отправной точкой на любой ступени в социальном развитии общности. Регресс во взглядах, возвращение к тому восприятию, какое в течение долгого времени было привычным роду человеческому в прошлом, происходит легче. Это особенно заметно в том случае, когда новое порождалось главным образом не из-за того, что замещался этнический тип, темперамент которого был чужд прежним воззрениям.

Стадия развития общества, которая непосредственно предшествует настоящему моменту истории западноевропейской цивилизации, есть именно та, которую на этих страницах мы именуем условно-миролюбивой стадией. На этой условно-миролюбивой стадии господствующей чертой в схеме жизни выступает закон социального статуса. Нет необходимости разъяснять, насколько современные люди подвержены желанию вернуться к духовному восприятию господства и личного подчинения, столь характерному для этой стадии. Можно сказать, скорее, что это желание находится в неопределенном состоянии при современных экономических условиях, что оно не было окончательно вытеснено образом мысли, который полностью согласуется с этими недавно выросшими потребностями. Хищническая и условно-миролюбивая стадии экономического развития длились, по всей видимости, долго в истории жизни всех главных этнических групп, которые позднее образовали западноевропейское население. Поэтому темперамент и наклонности, свойственные этим стадиям развития, обрели такое постоянство, что неизбежным сделалось возвращение к общим чертам соответствующей психологической конституции любой социальной группы или сообщества, которые избавлены от воздействия сил, направленных на поддержание недавно сложившегося образа мысли.

Общеизвестно, что, когда отдельные люди и даже большие группы людей отделяются от высокоразвитого индустриального общества и попадают в окружение на более низком уровне развития или в экономическую ситуацию более примитивного характера, они быстро возвращаются к тому духовному облику, который был присущ хищническому типу; вполне вероятно, что европейский долихоблонд наделен большей склонностью к такому возврату в варварство, нежели прочие этнические элементы, взаимодействующие с ним в рамках западноевропейской культуры. История недавних переселений и колонизаций богата примерами такого возврата в малых масштабах. Если бы не опасение оскорбить тот шовинистический патриотизм, который столь свойственен хищнической культуре и наличие которого в современных обществах нередко оказывается ярчайшим показателем регресса, то в качестве примера такого возврата в исключительно крупном масштабе можно было бы привести американские колонии, пусть ретропроявления и не были в этом случае всеобъемлющими.

* * *

Праздный класс в значительной мере находится в выгодном положении, будучи избавлен от давления тех экономических потребностей, которые господствуют в любом современном и высокоорганизованном индустриальном обществе. Потребности борьбы за средства к существованию менее насущны для этого класса в сравнении с любым другим, и в качестве следствия такого привилегированного положения мы вправе ожидать, что праздный класс окажется одним из наименее чувствительных среди всех слоев общества к тем требованиям дальнейшего развития и перестройки институтов, которые выдвигаются изменившейся производственной ситуацией. Праздный класс есть консервативный класс. Требования общей экономической ситуации, сложившейся в обществе, не касаются прямо и непосредственно его представителей. Этим людям нет нужды под страхом лишений изменять свой образ жизни или свои теоретические воззрения на окружающий мир для удовлетворения требованиям изменившейся производственной технологии, так как они не являются в полном смысле органической частью индустриального общества. Потому-то указанные условия не вызывают у представителей праздного класса той степени беспокойства по поводу существующего порядка, которое само по себе способно заставить какую-либо группу людей отказаться от привычных взглядов и способа существования. Функция праздного класса в развитии общества состоит в замедлении движения вперед и в сохранении устаревшего. Это суждение отнюдь не ново, оно давно сделалось расхожим в общественном мнении.

Преобладающее убеждение в том, будто класс богатых по природе консервативен, стало общепринятым без малейшего содействия со стороны какой-либо теории, которая описывает место и отношения этого класса в развитии общества. Когда дается толкование консервативности этого класса, обычно предлагается завистническое толкование: богатый класс противится нововведениям потому, что у него имеется материальная заинтересованность недостойного свойства в сохранении существующих условий. Толкование, выдвигаемое нами, не приписывает праздному классу никаких неподобающих мотивов. Сопротивление класса переменам в развитии общества является инстинктивным и не опирается прежде всего на корыстный подсчет материальных выгод; это инстинктивное отвращение, реакция на любой отход от общепринятого способа обращения с миром и общепринятого взгляда на мир; такое отвращение знакомо всем людям и преодолеваемо лишь под нажимом обстоятельств. Всякая перемена в образе жизни и образе мыслей вызывает раздражение. Различие в этом отношении между богатыми и простолюдинами состоит не столько в побуждающем к консервативности мотиве, сколько в степени подверженности действию экономических сил, которые провоцируют перемены. Представители богатого класса не так легко поддаются напору нововведений, как другие люди, поскольку их ничто к этому не принуждает.

Такая консервативность есть столь явная черта праздного класса, что она даже стала считаться признаком почтенности. Поскольку консерватизм является свойством более богатой, а следовательно, более почтенной части общества, он приобрел некоторую репутационную, украшающую значимость. Он стал до такой степени обязательным, что приверженность консервативным взглядам принимается в наших понятиях о почтенности как нечто само собой разумеющееся; консерватизм есть долг всех, кто хотел бы жить безупречно в глазах общества. Консервативность как характерная черта высших слоев общества соответствует внешним приличиям, а новаторство, наоборот, вульгарно и присуще низам. Первым и совершенно непроизвольным ощущением при том осуждении и инстинктивном отвращении, с которым мы отворачиваемся от всяких преобразователей социального порядка, выступает именно это ощущение неотъемлемой вульгарности. Поэтому даже в тех случаях, когда признаются существенные достоинства дела, за которое выступает новатор (а такое бывает, если пороки, которые он хочет излечить, достаточно далеки от него по времени, в пространстве или в личных контактах), человек попросту не может не чувствовать, что новатор есть лицо, связывать себя с которым по крайней мере некрасиво и от социального контакта с которым нужно устраняться. Новаторство – это дурной тон.

Тот факт, что обычаи, действия и взгляды зажиточного праздного класса приобретают характер предписывающего канона поведения для остальной части общества, придает дополнительный вес и охват консервативному влиянию этого класса. Следовать праздному классу – обязанность всех уважающих себя людей. Потому богатый класс, занимая высокое положение в обществе и олицетворяя собой добропорядочность, оказывает на развитие замедляющее воздействие, сильно превосходящее то влияние, которое определялось бы просто численностью класса. Предписывающий пример праздного класса способствует значительному усилению сопротивления всех других слоев общества всякому нововведению и закрепляет привязанность людей к благим институциям, унаследованным от прошлого поколения.

Существует и другой способ, каким праздный класс оказывает свое влияние в том же направлении, то есть в том, что касается возведения препятствий к усвоению обществом образа жизни, более соответствующего потребностям времени. Этот второй способ руководства со стороны высших слоев общества нельзя строго последовательно подвести под одну категорию с инстинктивным консерватизмом и с отвращением к новому образу мысли, о чем говорилось выше; но все-таки его вполне можно здесь рассматривать, так как у него как минимум то общее с консервативным образом мысли, что он стремится задержать введение нового и развитие социальной структуры. Кодекс внешних приличий, условностей и обычаев, модный в какой-то определенный момент времени среди определенного народа, в известной степени представляет собой органическое целое по своему характеру, и любое ощутимое изменение в одном пункте схемы влечет за собой некоторое изменение или перестройку в других пунктах, если не перестройку всей системы во всех отношениях. Когда происходит изменение, которое затрагивает какое-то одно малое звено, последующее расстройство принятых условностей может быть малозаметным, но даже в таком случае можно с уверенностью сказать, что происходит какое-то нарушение схемы, имеющее более или менее далекоидущие последствия. С другой стороны, если предпринимаемое преобразование требует упразднения или широкого изменения важнейшего для традиционной схемы института, то мгновенно возникает ощущение, что итогом этого преобразования станет серьезное расстройство всей схемы; кажется, что переустройство общества по новому образцу в одном из главных элементов системы будет трудным и мучительным процессом, исход которого непредсказуем.

Для понимания затруднений, связанных со столь радикальными изменениями в каком-либо одном признаке традиционного образа жизни, достаточно лишь вообразить упразднение в любой западноевропейской стране моногамной семьи, агнатического родства[36], частной собственности или теистической веры; или же предположить упразднение поклонения предкам в Китае, отмену каст в Индии или рабства в Африке, или же установление равенства между полами в магометанских (Mohameddan) странах. Нет необходимости приводить какие-либо доводы, которые доказывали бы, что в любом из этих случаев расстройство системы общепринятых условностей окажется крайне значительным. Для внедрения такого рода нововведений нужно принципиальное изменение других элементов схемы, помимо тех, на которые нововведение распространяется непосредственно. Отвращение к любым подобным нововведениям есть, по сути, неприятие чуждого образа жизни.

Повседневный опыт показывает, что добропорядочные люди испытывают отвращение при всяком отходе от общепринятых способов существования. Нередко можно услышать, как люди, раздающие в обществе полезные советы и указания, подчеркивают те далекоидущие пагубные последствия, от которых пострадало бы общество при таких сравнительно малых переменах, как отделение от государства англиканской церкви, облегчение бракоразводного процесса, предоставление женщинам избирательных прав, запрещение производства и продажи алкогольных напитков, отмена или ограничение наследственных прав и так далее. Введение всякого такого новшества, говорят нам, «до основания потрясло бы общественное устройство», «повергло бы общество в хаос», «подорвало бы основы морали», «сделало бы жизнь невыносимой», «разрушило бы установленный природой порядок» и т. д. Эти различные выражения, конечно, преувеличены по своему характеру, но они в то же время являются, как всякие преувеличения, свидетельством того, сколь сильно ощущается серьезность тех последствий, которые они призваны описать. Действие этих и им подобных нововведений по расстройству общепринятого образа жизни воспринимается как имеющее гораздо более серьезное значение, нежели просто изменение отдельно взятого элемента из ряда многочисленных социальных ухищрений, призванных служить обществу. Очевидно, справедливая оценка в отношении нововведений первостепенной важности в меньшей степени справедлива в отношении перемен, не столь значимых для общества. Отвращение к переменам представляет собой по большей части отвращение к хлопотам по перестройке, необходимость которой диктуется любым конкретным изменением; такая сплоченность системы институций в любом обществе и у любого народа усиливает инстинктивное сопротивление, оказываемое всякой перемене в привычном образе мышления, даже в тех вопросах, которые сами по себе не имеют большого значения.

Следствием такого усиленного сопротивления переменам из-за сплоченности социальных институтов выступает то обстоятельство, что каждое нововведение требует больших затрат нервной энергии, чем было бы необходимо в противном случае, для осуществления необходимой перестройки. Дело не только в том, что изменения установившегося образа мысли вызывают отторжение. Сам процесс перестройки общепринятых представлений о жизни подразумевает известные умственные усилия, причем усилия более или менее длительные и трудоемкие, дабы не растеряться в изменившихся условиях. Этот процесс предусматривает определенные затраты сил и предполагает для успешного осуществления приложение дополнительных усилий сверх тех, что расходуются в ежедневной борьбе за существование. Отсюда следует, что развитие замедляется недоеданием и чрезмерно тяжелым физическим трудом ничуть не меньшим образом, чем роскошной жизнью, которая исключает всякое недовольство, устраняя малейшие поводы к нему. Нищие и те, чьи силы целиком поглощает повседневная борьба за пропитание, консервативны потому, что не могут позволить себе забот о послезавтрашнем дне, тогда как очень богатые люди консервативны потому, что у них мало оснований быть недовольными текущей ситуацией.

Из этого утверждения следует, что институт праздного класса способствует повышению консервативности низов, лишая те, насколько возможно, средств к существованию и уменьшая, таким образом, их потребление заодно с потенциальной энергией – до такой степени, что они становятся неспособными к усилиям, необходимым для изучения и усвоения нового образа мысли. Накопление богатства на верхних уровнях денежной шкалы предполагает лишения ниже по шкале. Хотя это утверждение банально, но значительные лишения там, где они имеют место, оказываются серьезным препятствием для нововведений.

Такое прямое замедление вследствие неравного распределения богатства подкрепляется косвенным действием, направленным к тому же результату. Как мы уже видели, предписывающий пример, подаваемый праздным классом в укреплении канонов репутации, подпитывает практику нарочитого потребления. Преобладание нарочитого потребления как одного из главных элементов нормы приличия среди всех слоев общества нельзя, конечно, полностью сводить к образцу, который задает богатый праздный класс, однако сама практика и ее востребованность подкрепляются, несомненно, примером праздного класса. Требования благопристойности в этом вопросе столь существенны и настоятельны, что даже среди классов, чье достаточно крепкое денежное положение позволяет избыточное потребление благ сверх прожиточного минимума, остаток средств в распоряжении после удовлетворения наиболее насущных материальных потребностей довольно часто тратится на нарочитую пристойность, а не на дополнительные материальные или духовные блага. Более того, такие излишки энергии обыкновенно тратятся на приобретение товаров для нарочитого потребления или для нарочитого накопления. В итоге требования денежной почтенности, как правило, (1) оставляют лишь скудный прожиточный минимум для иных целей, кроме нарочитого потребления, и (2) поглощают всякий избыток энергии, доступный после удовлетворения чисто физических жизненных нужд. В результате укрепляется совокупная консервативность общества. Институт праздного класса задерживает развитие общества непосредственно (1) по инерции, свойственной самому классу; (2) собственным предписывающим примером нарочитого расточительства и консервативности; а также косвенно (3) посредством той системы неравного распределения благосостояния и средств к существованию, на которой покоится сам институт.

К этому следует добавить, что у праздного класса имеется материальная заинтересованность в том, чтобы все оставалось так, как есть. При условиях, преобладающих в какой-либо конкретный момент времени, этот класс оказывается в привилегированном положении, и всякое отступление от существующего порядка воспринимается как наносящее ему урон, а не наоборот. Потому отношение праздного класса к переменам, учитывая влияние классового интереса, вполне очевидно. Корыстный мотив дополняет сильные инстинктивные пристрастия, и класс становится еще более консервативным, чем могло бы быть в противном случае.

Все это, разумеется, не нужно трактовать ни как восхваление, ни как осуждение праздного класса, выражающего и олицетворяющего консерватизм и регресс в социальном устройстве. Замедляющее воздействие может быть благотворным или наоборот. К какому роду его причислить в каждом конкретном случае – вопрос, скорее, для казуистов, а не для общей теории. Возможно, есть крупица истины в мнениях (и политике), столь часто выражаемых представителями консервативного слоя: мол, без такого существенного и последовательного сопротивления нововведениям, какое оказывают консервативные зажиточные классы, социальное новаторство и эксперименты быстро ввергнут общество в неприемлемое, невыносимое состояние; единственным возможным исходом будет реакция недовольства, грозящая катастрофой. Впрочем, все это не имеет прямого отношения к предмету обсуждения.

Оставляя в стороне всякое осуждение и все мысли по поводу необходимости сдерживания безрассудных социальных нововведений, можно отметить, что праздный класс по заведенному испокон века порядку вещей последовательно замедляет приспосабливание к окружающей среде, которое принято обозначать как социальное развитие общества. Характерное отношение праздного класса кратко выражает следующее заявление: «Все что ни есть – правильно», тогда как закон естественного отбора в применении к человеческим институциям дает понять иное: «Все что ни есть – неправильно». Не то чтобы современные институты совершенно непригодны для нынешней жизни, просто они всегда и неизбежно в той или иной степени не соответствуют ей по своему назначению. Они суть плоды до некоторой степени неполного приспособления способов жизни к экономической ситуации, существовавшей в какой-то момент развития в прошлом; потому погрешность в степени их приспособленности несколько шире того промежутка, который отделяет нынешнюю ситуацию от прошлой. Слова «правильно» и «неправильно» употребляются здесь, конечно, без какой-либо отсылки к должному или недолжному. Эти слова употребляются лишь с эволюционной (этически нейтральной) точки зрения – с намерением показать совместимость или несовместимость с результативным эволюционным процессом. Институт праздного класса в силу классового интереса, инстинкта, а также через наставление и предписывающий пример стремится увековечить существующее несоответствие социальных институтов и даже ратует за возврат к несколько более архаическому образу жизни общества, к той схеме, которая обнаруживала бы еще большее несоответствие потребностями общества в текущей ситуации, чем общепризнанная устаревшая система, унаследованная от недавнего прошлого.

Теперь, когда все сказано о сохранении старых добрых порядков, становится совершенно ясно, что институты изменяются и развиваются. Происходит совокупное развитие обычаев и образа мысли, приспособление и отбор принимаемых обществом условностей и способов существования. Кое-что следует сказать о функции праздного класса в направлении этого развития, а также в его замедлении, но здесь мало что можно добавить по поводу его отношения к институциональному развитию, кроме того, что праздный класс взаимодействует с институтами, непосредственно и прежде всего экономическими по своему характеру. Эти институты, то есть экономическую структуру общества, можно приблизительно разделить на две группы или категории, согласно тому, какой из двух различных целей экономического развития общества они служат.

Опираясь на классическую терминологию, можно сказать, что это институты либо приобретения, либо производства; или же, возвращаясь вновь к терминологии, использованной в различной связи в предыдущих главах, это институты денежные либо производственные; или, в других терминах, это институты, служащие либо завистническому, либо независтническому интересу. Первая категория имеет отношение к «бизнесу», вторая – к производству, понимая это слово в техническом смысле. Вторая категория довольно часто не признается группой институтов, в основном по той причине, что эти институты не заботят непосредственно правящий класс, а потому редко становятся предметом законотворчества или преднамеренного общественного внимания. Когда они все-таки привлекают внимание, то их обыкновенно рассматривают с точки зрения денежных отношений или бизнеса, причем в наше время эта сторона экономической жизни, которая главным образом занимает умы людей, прежде всего умы представителей высших слоев общества. Эти слои мало заинтересованы в чем-либо, кроме бизнеса, в делах экономических, но на них главным образом возлагается обязанность обдумывать положение общества.

Отношение праздного (то есть имущего и непроизводящего) класса к экономическому процессу является отношением денежным, отношением приобретения, а не производства, эксплуатации, а не полезности. Косвенным образом экономическая функция этого класса может, конечно, иметь важнейшее значение для процесса экономической жизни, и мы нисколько не стремимся умалить экономическую роль имущего класса или «капитанов индустрии». Наша цель состоит в том, чтобы просто разъяснить, какова природа отношений этих классов к процессу производства и экономическим институтам. По своему характеру функция этих классов паразитическая, а их интерес заключается в том, чтобы обращать все, что только возможно, себе на пользу, и присваивать все, что попадается под руку. Правила мира бизнеса сложились под направляющим избирательным воздействием законов хищничества или паразитизма. Это правила владения собственностью, производные, более или менее отдаленные от древней хищнической культуры. Но эти денежные институты не соответствуют современной экономической ситуации, ведь они сформировались в экономических условиях прошлого, условиях, несколько отличных от настоящего момента. Они не соответствуют своему назначению даже с точки зрения денежного результата. Изменения в производственной жизни требуют изменения способов приобретения, и денежные слои отчасти заинтересованы в таком приспособлении денежных институтов, которое обеспечит наилучший результат для приобретения частной прибыли, совместимой с продолжением производственного процесса, в ходе которого эта прибыль возникает. Отсюда вытекает более или менее последовательное стремление праздного класса направлять институциональное развитие по тому пути, который отвечал бы денежным целям, формирующим экономическую жизнь праздного класса.

Влияние денежного интереса и денежного образа мысли на развитие институтов проявляется в тех законодательных актах и общественных условностях, которые направлены на защиту собственности, принуждение к исполнению договоров, удобство денежных операций, закрепление имущественных прав. Сюда относятся перемены в законодательстве, касающиеся банкротства и распродажи имущества, ограниченной ответственности, банковских и валютных операций, коалиций рабочих или работодателей, трестов и картелей. Насыщение общества такого рода институциями непосредственно заботит лишь имущие классы и находится в прямой зависимости от размеров собственности, иначе говоря, в прямой зависимости от того, насколько эти слои соотносятся с праздным классом. Но косвенным образом все эти условности деловой жизни чрезвычайно важны для процесса производства и для общества. Направляя в этом отношении развитие институтов, денежные классы тем самым служат какому-то назначению, имеющему для общества фундаментальное значение, – не только сохранению принятой схемы общественной жизни, но и приданию формы собственно производственному процессу.

Ближайшей целью такой денежной институциональной системы и ее улучшения является облегчение мирной и упорядоченной эксплуатации, но ее действие в отдаленной перспективе распространяется гораздо дальше этой непосредственной цели. Менее хлопотное отправление бизнеса предоставляет возможность для более спокойного течения производства и внепроизводственной жизни, а избавление вследствие этого от беспорядков и осложнений, требующих умения разбираться в повседневных делах, способствует тому, что сам денежный класс выходит за пределы схемы. Коль скоро денежные сделки становятся рутиной, без «капитанов» можно обойтись. Такой итог, безусловно, пока возможен лишь в неопределенном будущем. Нынешние усовершенствования современных институтов, выгодные для денежного интереса, направлены к замене еще в одной области «капитанов» на «бездушные» акционерные корпорации; тем самым они показывают, что возможно обойтись без важнейшей функции праздного класса, то есть без обладания собственностью. Следовательно, косвенным образом то направление, которое придается развитию экономических институтов влиянием праздного класса, имеет крайне важное производственное значение.

Глава 9

Сохранение архаических черт

Институт праздного класса оказывает воздействие не только на устройство общества, но и на индивидуальные характеры членов этого общества. Едва какая-то конкретная склонность или определенная точка зрения получает признание в качестве авторитетной нормы или образца общественной жизни, она начинает влиять на характеры членов общества, принявшего ее в качестве нормы. До некоторой степени она будет формировать их образ мысли и станет осуществлять отбор и надзор за развитием человеческих способностей и наклонностей. Частично такое влияние обеспечивается за счет принудительного воспитательного приспосабливания привычек индивидуумов к общей ситуации, а частично посредством избирательного устранения неприспособленных индивидуумов и линий родства. Тот человеческий материал, который непригоден для существования по способам, навязываемым общепринятой схемой жизни, подвергается как подавлению, так и до некоторой степени истреблению. Принципы денежного соперничества и освобождения от производства тем самым возводятся в каноны жизни общества и становятся достаточно значимыми факторами принуждения в той ситуации, к которой людям приходится приспосабливаться.

Два общих принципа – нарочитого расточительства и избавления от производства – воздействуют на развитие общества, направляя образ мысли и посредством этого надзирая за развитием институтов, а также избирательно сохраняя отдельные свойства человеческой натуры, которые способствуют жизни по образцам праздного класса, благодаря чему определяется реальный характер общества. Непосредственное влияние института праздного класса на формирование человеческого характера побуждает к сохранению пережитков и, если угодно, духовному выживанию. Это влияние на характер общества является по своей природе закрепощением духовного развития. На более поздних стадиях развития институт праздного класса обладает выраженной склонностью к консервативности. Сущность этого утверждения достаточно знакома, однако многим оно может показаться чем-то новым в его текущем приложении. Поэтому, возможно, не будет неуместным кратко рассмотреть логические основания такого вывода, пусть с риском скучного повторения и изложения банальностей.

Социальная эволюция есть процесс отбора и приспособления темперамента и образа мышления, происходящий под давлением обстоятельств совместной жизни. Приспособление образа мышления людей означает развитие социальных институтов. Но вместе с развитием институтов происходит изменение более существенное по своей природе: при изменившихся условиях конкретной ситуации меняются не только привычки людей – изменившиеся условия вызывают соответствующие перемены в самой человеческой природе. Человеческий материал, из которого состоит общество, изменяется вслед за изменением условий жизни. Такое изменение человеческой природы современные этнологи характеризуют как процесс отбора среди нескольких относительно устойчивых и распространенных этнических типов или этнических элементов. Люди склонны более или менее точно воссоздавать или воспроизводить в потомстве тот или иной из постоянных типов человеческой природы, закрепленных в чертах характера некими ситуациями в прошлом, отличными от сегодняшней. Среди населения западноевропейских стран имеется сразу несколько таких относительно устойчивых этнических типов. Эти этнические типы сохраняются сегодня в наследии рода человеческого отнюдь не в твердых и неизменных формах единого, точного, лишь им одним присущего образца, но в форме большего или меньшего разнообразия вариантов. Известная изменчивость этнических типов обусловлена продолжительным естественным отбором, которому подвергались некоторые типы и их гибриды в доисторические и исторические времена.

Это необходимое преобразование самих типов вследствие довольно длительного последовательного отбора до сих пор не заслужило достаточного внимания авторов, обсуждавших выживаемость этнических элементов. Наше изложение касается двух основных разновидностей человеческой природы, возникающих благодаря сравнительно недавнему отбору и приспособлению этнических типов в рамках западного общества; основной интерес вызывает возможное влияние современной ситуации на дальнейшую изменчивость по одному или другому из двух указанных различных направлений.

Взгляды этнологии можно кратко суммировать, а ради того чтобы избежать лишних, кроме самых необходимых, подробностей, список типов и их вариантов, наряду со схемой выживания и регресса этих типов, будет представлен здесь предельно скупо и упрощенно, что было бы недопустимо для всякой другой цели. Человек нашего индустриального общества склонен воспроизводиться близко к тому или другому из трех основных этнических типов: это долихоблонды, брахицефалы и средиземноморской тип (малые и лежащие за пределами нашей культуры элементы не учитываются). Но в каждом из этих основных этнических типов наблюдаются признаки возврата к одному или другому из двух (по меньшей мере) основных направлений изменчивости – к миролюбивому, или дохищническому, варианту и к хищническому. Первый из этих двух вариантов ближе к своему типу в том виде, в каком тот существовал на ранних стадиях совместной жизни, если судить по накопленным свидетельствам, археологическим или психологическим. Такой вариант принимается за представителя предков нынешнего цивилизованного человека на миролюбивой фазе дикарства, которая предшествовала хищничеству, системе статуса и развитию денежного соперничества. Второй, или хищнический, вариант типов считается пережитком более поздней модификации основных этнических типов и их гибридов, причем эти основные типы видоизменялись главным образом при отборе и приспособлении в жестких условиях хищнической культуры и поздней культуры соперничества на условно-миролюбивой стадии развития общества или на стадии собственно денежной культуры.

По общепризнанным законам наследственности пережитки более или менее отдаленных стадий развития могут сохраняться. В обычном, среднем или нормальном случае, даже если тип изменяется, его отличительные признаки передаются почти в том же виде, в каком они находились в недавнем прошлом (можно назвать его «унаследованным настоящим»). Для наших целей можно считать, что это «унаследованное настоящее» представлено поздней хищнической и условно-миролюбивой культурами.

Современный человек склонен воспроизводиться близко именно к этому варианту, характерному для недавней, еще существующей в наследственности хищнической или условно-хищнической культуры. Это утверждение требует некоторого обоснования применительно к потомкам зависимых или угнетенных слоев времен варварства, но необходимое уточнение, вероятно, не столь важно, как могло бы показаться на первый взгляд. Если рассматривать население как целое, то этот хищнический, сопернический вариант как будто не получил широкого распространения или прочной устойчивости. Иными словами, человеческая природа, унаследованная современным жителем Запада, вовсе не единообразна в отношении различных склонностей и способностей, их охвата и сравнительной силы. Человек «унаследованного настоящего» немного архаичен в том смысле, что он не соответствует новейшим условиям совместной жизни. Тот тип, к которому преимущественно возвращается под действием закона изменчивости современный человек, есть тип несколько более архаичной природы. С другой стороны, если судить по признакам движения вспять, которые проявляются у людей, не подпадающих под общераспространенный хищнический тип темперамента, дохищнический вариант обладает, по-видимому, большей устойчивостью и более равномерным распределением составляющих данный темперамент элементов.

Такое расхождение свойств человеческой природы при наследовании, как различие между начальными и более поздними вариантами того этнического типа, который достаточно точно воспроизводится в конкретном индивидууме, затемняется аналогичным расхождением между двумя или тремя основными этническими типами среди населения западных стран. Считается, что индивидуумы в этих сообществах практически во всем являются гибридами преобладающих этнических элементов, совмещенных в разнообразных пропорциях, и в результате наблюдается склонность к возврату к тому или иному из составляющих этнических типов. Эти этнические типы отличаются друг от друга по темпераменту в какой-то степени подобно тому, как отличаются хищнический и дохищнический варианты; долихоблонд выказывает больше свойств, характерных для хищнического темперамента (по крайней мере, большую расположенность к насилию), чем брахицефалы-брюнеты, и в особенности больше, чем средиземноморский тип. Когда развитие институтов или действенного общественного мнения в конкретном обществе обнажает расхождение с хищнической природой человека, нельзя утверждать с уверенностью, будто такое расхождение указывает на возврат к дохищническому варианту. Последнее может быть обусловлено ростом преобладания того или иного из «низких» этнических элементов в населении. Но все же, пусть доказательства тому менее убедительны, чем хотелось бы, наблюдаемый темперамент современных сообществ определяется не только и не столько отбором среди устойчивых этнических типов. Как кажется, этот отбор в некоторой ощутимой мере есть отбор между их хищническими и миролюбивыми вариантами.

Такое представление о современном этапе эволюции человека не является единственно возможным для данного обсуждения. Общие выводы, достигнутые с использованием таких представлений об отборе и адаптации, остались бы, в сущности, справедливыми, даже если прибегнуть к понятиям прежней эпохи, времен Дарвина и Герберта Спенсера[37]. При данных обстоятельствах допустима некоторая вольность в употреблении терминов. Слово «тип» употребляется в значении разновидности темперамента, которую этнологи, возможно, сочтут тривиальным вариантом, а не выраженным этническим типом. Во всех случаях, когда более подробные различия представляются для рассмотрения существенными, стремление провести такие различия будет явствовать из контекста.

Итак, нынешние этнические типы суть варианты первобытных расовых типов. Они претерпели изменение и приобрели известную устойчивость в измененном виде под давлением варварства. Человек «унаследованного настоящего» есть варварский (рабский или аристократический) вариант представленных в нем этнических элементов. Но этот варварский вариант не достиг наивысшей степени гомогенности или устойчивости. Эпоха варварства – а это хищническая и условно-миролюбивая стадии развития общества – была достаточно протяженной во времени, однако не обладала ни достаточной продолжительностью, ни достаточным постоянством характера для того, чтобы придать этому варианту полную устойчивость. С известной частотой встречаются отклонения от человеческой натуры варварского склада, и в наши дни эти случаи становятся заметнее, потому что условия современной жизни больше не подразумевают последовательного подавления всяческих отступлений от варварской нормы. Хищнический темперамент проявляется отнюдь не во всех сторонах жизни современного общества, менее всего в современном производстве.

Отступления от человеческой природы «унаследованного настоящего» очень часто принимают форму возврата к более ранним вариантам типа. Эти ранние варианты воплощены в темпераменте, который свойственен первобытной стадии миролюбивого варварства. Обстоятельства жизни и направления усилий, господствовавшие до пришествия варварства, сформировали человеческую природу и закрепили в ней отдельные существенные черты. Именно к этим древним, родовым чертам современные люди склонны возвращаться в том случае, когда меняется человеческая натура «унаследованного настоящего». Условия, в которых жили люди на первобытных стадиях совместной жизни (той жизни, которую, собственно, уже можно называть общественной), были, по-видимому, мирными, а характер – темперамент и духовное восприятие – людей в этих исходных состояниях окружающей среды и институтов был, как представляется, миролюбивым, неагрессивным, чтобы не сказать ленивого склада. В целях текущего изложения эту миролюбивую стадию развития можно принять как знаменующую начало развития общества. В той мере, в какой это касается настоящего изложения, главным духовным качеством такого предполагаемого начального этапа развития было, видимо, бездумное и лишенное словесного выражения чувство групповой сплоченности, находившее выход прежде всего в тяготении (никак не деятельном) ко всему, что сулило благоприятные условия для общественной жизни, а также в болезненном отвращении ко всему, что могло подавлять жизнедеятельность или препятствовать продолжению рода. Из-за повсеместного проникновения в образ мышления дикаря дохищнической стадии такое распространенное, но слабое представление о пользе для всех выступало, быть может, сдерживающей и одобряемой сообществом силой, которая влияла на образ жизни дикаря и на то, каким образом он поддерживал привычные взаимоотношения с другими членами группы.

Следы этой начальной, мирной фазы развития недифференцированного общества кажутся слабыми и сомнительными, если обращать внимание только на те категоричные свидетельства ее существования, которые предлагают нам обычаи и взгляды, что бытуют в историческом настоящем, не важно, идет ли речь о цивилизованных или невежественных сообществах; однако менее сомнительные доказательства ее существования обнаруживаются в психологических пережитках, в распространенных чертах человеческого характера. Эти черты в особенной, может быть, степени сохраняются среди тех этнических элементов, которые вытеснялись на второй план на протяжении хищнического этапа развития общества. Черты, соответствовавшие прежнему образу жизни, сделались относительно бесполезными в борьбе индивидуумов за существование. Те элементы населения или те этнические группы, которые по темпераменту были менее приспособлены к хищническому образу жизни, подавлялись и отодвигались на второй план.

При переходе к хищнической стадии переменился в некоторой степени характер борьбы за существование: раньше группа сражалась против естественного окружения, а затем началась борьба с человеческим окружением. Эта перемена сопровождалась усилением вражды и осознанием вражды между отдельными членами группы. В какой-то мере изменились условия, необходимые для достижения успеха внутри группы, а также условия выживания группы; господствовавшее в группе духовное восприятие тоже постепенно менялось, приводя в состояние узаконенного господства в общепринятом образе жизни иные наборы способностей и склонностей. Среди тех архаических черт, которые следует считать пережитками миролюбивой стадии развития общества, выделим тот инстинкт человеческой сплоченности, который мы называем совестью, включая сюда представления о правильном и справедливом, и инстинкт к работе в его наивном, независтническом выражении.

Опираясь на позднейшие достижения биологических и психологических наук, мы должны заново сформулировать понятие человеческой природы в терминах привычек; при таком переосмыслении станет ясно, что привычка в своих общих чертах является тем единственным понятием, к которому можно отнести указанные черты и в котором видны их основания. Эти жизненные привычки слишком устойчивы по своему характеру, чтобы приписывать их распространение какому-либо позднему или кратковременному влиянию. Легкость, с которой они на время подавляются насущными требованиями современной жизни, говорит лишь о том, что эти привычки суть пережитки крайне древней эпохи, от принципов которой люди нередко вынуждены в частностях отступать при изменившихся обстоятельствах более поздних лет; почти повсеместное проявление этих черт при ослаблении давления насущных потребностей доказывает, что процесс, посредством которого они закреплялись в духовном складе конкретного этнического типа, длился, должно быть, очень долго по сравнению с другими процессами и протекал без серьезных перерывов. Вопрос о том, был ли это процесс привыкания, в устарелом смысле слова, или процесс отбора и приспособления человеческого рода, не затрагивает сути дела.

Характер и условия общественной жизни при том почитании статуса и противопоставления друг другу отдельных людей и классов, которое охватывает весь промежуток времени от начала становления хищничества до настоящего момента, подтверждают, что обсуждаемые здесь черты темперамента едва ли могли бы возникнуть и закрепиться в течение этого промежутка времени. Вполне возможно, что эти черты были унаследованы от прежнего способа жизни общества и выжили на более поздних хищнической и условно-миролюбивой стадиях в состоянии почти неминуемого подавления, а не проявились и не закрепились на этих стадиях. Они представляются наследственными признаками расы и, видимо, продолжают свое существование, несмотря на изменение условий достижения успеха на хищнической и более поздней денежной стадиях развития. Они сохранялись, должно быть, в силу устойчивой наследуемости того или иного признака из числа тех, что присутствуют в той или иной мере в каждом представителе вида; перед нами, в общем-то, факторы поддержания целостности человеческого рода.

Такие общие родовые признаки невозможно искоренить полностью даже при столь длительном процессе строгого отбора, которому подвергались рассматриваемые здесь черты на хищнической и условно-миролюбивой стадиях развития. Эти миролюбивые черты во многом чужды системе и духу варварства. Яркой характерной особенностью варварства является непрестанное соперничество, вражда между классами и отдельными людьми. Такое соперничество благоприятствует тем людям и тем линиям родства, которым в относительно малой степени присущи миролюбивые черты дикарства. Значит, наблюдается стремление устранить эти черты, и у тех народов, которые жили в условиях соперничества, они явно были существенно ослаблены. Даже там, где за несоответствие темпераменту, свойственному варварам, не приходится расплачиваться дорогой ценой, в любом случае происходит подавление, более или менее последовательное, несогласных индивидуумов и линий родства. Там, где жизнь в основном представляет собой борьбу между индивидуумами внутри группы, обладание древними миролюбивыми чертами мешает человеку в схватке за существование.

На любой из известных стадий развития общества, отличных от указанной здесь предположительной начальной фазы, такие качества, как добродушие, справедливость и неразличающее сочувствие, мало облегчают жизнь человека. Обладание такими качествами, возможно, и защищает от суровости большинства людей, идеал которых сводится к наличию малой толики этих элементов, но, если не считать данного косвенного и негативного следствия одаренности этими качествами, выясняется, что чем их меньше у индивидуума, тем ему лучше живется в условиях соперничества. Свобода от сомнений, сочувствия, честности и уважения к жизни других людей, можно сказать, в довольно широких пределах способствует преуспеянию человека при денежной культуре. Во все времена люди, добившиеся истинного успеха, принадлежали обычно к этому типу, за исключением случаев, когда успех выражался не богатством и не властью. Лишь в ограниченных пределах, и то лишь в некоем пиквикианском смысле[38], честность и вправду выступает лучшей политикой.

С точки зрения жизни в современном цивилизованном обществе любой просвещенной страны западного мира склад характера первобытного дикаря дохищнической стадии, который мы попытались в общих чертах обрисовать выше, не получил большого распространения. Даже для той гипотетической культуры, которой этот тип человеческого характера обязан своей стабильностью (даже для миролюбивой первобытной общины), такой первобытный человек обладал почти равным количеством явных экономических недостатков и экономических достоинств; это очевидно всякому, чье понимание данного вопроса не оказывается предвзятым из-за снисходительности, проистекающей из товарищеского сочувствия. В лучшем случае это «ловкий, ни на что не годный шельмец»[39]. К числу отрицательных черт этого предположительного первобытного типа относятся безволие, беспомощность, отсутствие инициативы и изобретательности, а также уступчивое и ленивое добродушие заодно с живым, но несущественным анимистическим мировосприятием. Также обнаруживаются и некоторые другие черты, важные для коллективной жизни, постольку, поскольку они облегчают жизнь группы. Это искренность, миролюбие, добрая воля и несоперническая, независтническая заинтересованность в людях и вещах.

С наступлением хищнической стадии развития возникает потребность в иных свойствах человеческого характера для достижения успеха. Людям приходится приспосабливаться к новым условиям при новой схеме общественных отношений. Та энергия, которая прежде расходовалась в указанных чертах дикарского образа жизни, теперь должна находить выход в новой линии поведения, в новом наборе привычных реакций на изменившиеся стимулы. Способы, в известной мере подходящие с точки зрения создания благоприятных условий при прежних обстоятельствах, уже не отвечают новым требованиям. Прежняя ситуация характеризовалась сравнительно слабой враждой и сравнительно малым расхождением интересов, а для более поздней характерно соперничество, которое постоянно нарастает по размаху, но суживается по охвату. Черты, свойственные хищнической и последующим стадиям развития общества и служащие указанием на те человеческие типы, которые лучше всего пригодны для выживания при статусной системе, – это (в их первичном выражении) жестокость, самолюбование, клановость и отсутствие изобретательности в сочетании с охотным обращением к силе и обману.

В условиях сурового и продолжительного режима соперничества отбор этнических типов обеспечил достаточно выраженное господство этим чертам характера, благоприятствуя выживанию тех этнических элементов, которые наиболее щедро ими наделялись. В то же время приобретенные ранее более общие, родовые черты человечества всегда сохраняли свою полезность для жизни коллектива и никогда не исчезали полностью.

Может быть, стоит обратить внимание на тот факт, что долихоблондический тип европейца, по-видимому, обязан во многом своим господствующим положением в современном обществе именно тем качествам, которые присущи для человека на хищнической стадии и которыми он обладает в изрядной степени. Эти духовные черты вместе с большим запасом физической энергии (вероятно, тоже результат отбора среди групп и линий родства) прежде всего и помещают любые этнические элементы в положение праздного или правящего класса, особенно на ранних этапах развития института праздного класса. Отсюда вовсе не обязательно следует, что точно такой же набор способностей у всякого отдельного человека всегда обеспечивает ему выдающийся личный успех. В условиях соперничества для достижения успеха отдельному человеку далеко не всегда нужно ровно то же самое, что необходимо для преуспевания социальной группы. Успех класса или партии предполагает наличие сильной клановости, верности вождю или приверженности догмату, тогда как соперничающие индивидуумы скорее добьются цели, если будут сочетать в себе энергичность варвара, инициативу, самоуверенность и отсутствие изобретательности наряду со свойственным дикарю отсутствием лояльности или приверженности клану. Можно попутно отметить, что люди, добившиеся блистательного (наполеоновского)[40] успеха на основании беспредельного эгоизма и полной уверенности в своих действиях, обычно выказывают больше физических черт, типичных для брахицефалов-брюнетов, чем для долихоблонда. Впрочем, большая часть тех, кто добился (тоже эгоистически) умеренного успеха в жизни, принадлежат, видимо, по облику к последнему из названных этнических элементов.

Темперамент, обусловленный хищническим образом существования, призван обеспечить выживание и полноту жизни индивида в условиях соперничества; одновременно он способствует выживанию и преуспеванию группы, если жизнь данной группы как коллектива также проходит во враждебном состязании с другими группами. Но развитие экономического уклада в индустриально более зрелых странах ныне начало принимать такой оборот, что интересы общества уже перестали совпадать с соперническими интересами индивидуумов. В своей совокупности эти развитые индустриальные общества больше не соперничают из-за средств к жизни или права на жизнь, за исключением тех случаев, когда хищнические наклонности правящего класса требуют поддерживать традицию войн и грабежа. Эти общества уже не настроены друг против друга в силу обстоятельств, отличных от традиций и темперамента. Их материальные интересы – кроме, возможно, стремления к коллективной славе – перестают быть несовместимыми, а успех любого общества, безусловно, стимулирует стремление к полноте жизни во всякой другой стране как сегодня, так и в самой отдаленной перспективе. Уже никто не питает материального интереса к тому, чтобы опередить соперников. Увы, то же самое нельзя сказать об индивидуумах и их отношениях между собой.

Коллективные интересы любого современного общества сосредотачиваются на производственной эффективности. Отдельный человек полезен для общества в какой-то степени пропорционально его производительности, если воспользоваться вульгарным определением. Этому коллективному интересу наилучшим образом отвечают честность, усердие, миролюбие, добрая воля, отсутствие себялюбия и привычное распознавание причин и следствий в их взаимосвязи, без вмешательства анимистической веры и без ощущения зависимости от какого-либо сверхъестественного влияния на ход событий. Не нужно много говорить о красоте, моральном превосходстве или общем достоинстве и репутации человека с таким прозаическим характером, какой можно вывести из подобных черт; также у нас мало оснований восторгаться тем укладом коллективной жизни, к которому привело бы широкое распространение и безраздельное господство этих черт. Но это замечание не имеет прямого отношения к вопросу. Успешное развитие современного индустриального общества надежнее всего обеспечивается там, где эти черты проявляются совместно, и достигается в той мере, в какой человеческий материал характеризуется набором этих черт. Их наличие отчасти необходимо для того, чтобы добиться удовлетворительного приспособления к условиям современной производственной ситуации. Сложный, всеобъемлющий, преимущественно миролюбивый и высокоорганизованный механизм современного индустриального общества работает с наибольшей выгодой тогда, когда эти черты, или большинство из них, максимально проявляют себя на практике. Указанные в человеке с хищническим типом характера черты выражены заметно меньше, чем это полезно для целей современной коллективной жизни.

С другой стороны, в условиях соперничества непосредственным интересам индивидуума лучше всего отвечают хитроумие в обмене и беззастенчивая практичность. Характерные черты, обозначенные выше как полезные для общества, для индивидуума скорее бесполезны, чем наоборот. Они отвлекают человека от стремления к денежной прибыли и в поисках доходов вынуждают прибегать к косвенным и малодейственным производственным способам, а не полагаться на уловки мошенничества. Трудолюбие довольно последовательным образом оказывается помехой для индивидуума. В условиях соперничества члены современного индустриального общества являются противниками, каждый из которых тем увереннее добивается личной и непосредственной выгоды для себя, чем он, менее других терзаемый угрызениями совести, сильнее стремится перехитрить своих товарищей и нанести им урон при всяком удобном случае.

Уже отмечалось, что современные экономические институты приблизительно делятся на две категории – на денежные и производственные. Подобное справедливо и в отношении занятий. В первую категорию попадают занятия, которые связаны с обладанием собственностью или с приобретением собственности, а во вторую – те, которые связаны с ремеслом или производством. Выводы, к которым мы пришли, обсуждая развитие институтов, верны и для занятий. Экономические интересы праздного класса лежат в области денежных занятий, тогда как экономические интересы работающих классов относятся к обоим группам занятий, но главным образом к производству. Доступ в праздный класс пролегает через денежные занятия.

Эти две категории занятий существенно отличаются друг от друга по требуемым способностям, и воспитание, которое они дают, сходным образом следует двум различным направлениям. Школа денежных занятий подразумевает сохранение и развитие определенных хищнических способностей и самого духа хищничества. Она сохраняет и развивает эти качества, обучая и воспитывая тех индивидуумов и те социальные группы, которые привержены этим занятиям, а также посредством избирательного подавления и истребления тех индивидуумов и тех линий родства, которые оказываются в этом отношении неприспособленными. Поскольку образ мышления людей формируется конкуренцией за приобретение и обладание собственностью, поскольку их экономические функции принадлежат к области владения богатством, понимаемым в терминах меновой стоимости, а также в управлении этой областью и в финансовых махинациях, постольку опыт экономической жизни благоприятствует сохранению и подчеркиванию хищнического темперамента и хищнического образа мысли. При современной миролюбивой системе именно приобретения, конечно, порождают в первую очередь условно-миролюбивые хищнические способности и привычки. Иными словами, денежные занятия позволяют оттачивать навыки в той общей области практической деятельности, которая в целом является мошеннической, а не там, где практиковался в прошлом насильственный захват.

К этим денежным занятиям, позволяющим сохранять хищнический темперамент, относятся занятия, которые связаны с владением собственностью (это непосредственная функция самого праздного класса), а также с побочными функциями приобретения и накопления. Они охватывают тот класс лиц и тот ряд функций экономического процесса, которые имеют отношение к владению предприятиями, вовлеченными в производственную конкуренцию; в особенности это основные области управления экономикой, относимые к финансовым операциям. Сюда же можно добавить большую часть коммерческих занятий. Из этих функций в их наиболее явно выраженной форме складывается экономическая функция «капитана индустрии». Капитан индустрии – это человек скорее хитроумный, чем изобретательный, а его капитанство скорее денежное по своему характеру, нежели производственное. Такое управление индустрией, какое он осуществляет, является обычно разрешающим. Механические тонкости производства и индустриальной организации делегируются подчиненным, обладающим менее «практичным» складом ума, то есть людям, наделенным скорее талантом к работе, чем склонностью к управлению. В том, что касается формирования человеческой природы через воспитание и отбор, эти внеэкономические занятия следует причислять к занятиям денежным. Таковыми выступают политика, церковные занятия и военное дело.

Денежные занятия также наделяют человека почетом в гораздо большей степени, чем занятия производственные. Тем самым нормы доброго имени, установленные праздным классом, поддерживают почетность тех способностей, которые служат завистническим намерениям; образ внешней благопристойности праздного класса тоже, следовательно, способствует сохранению и развитию хищнических черт. Все занятия выстраиваются в ряд на иерархической шкале репутации. Те, что непосредственно связаны с обладанием собственностью в крупном масштабе, являются наиболее почетными среди сугубо экономических занятий. Вслед за ними применительно к доброму имени идут те занятия, которые прямо подчиняются собственности и финансированию, такие как банковское дело и юриспруденция. Банковские занятия также предполагают владение крупной собственностью, и данный факт, несомненно, дополняет престижность этого дела. Профессия юриста не подразумевает владения крупной собственностью, но так как в этом ремесле нет и намека на полезность в какой-либо другой области, кроме соперничества, данная профессия считается почетной. Юрист занимается исключительно тонкостями хищнического мошенничества, либо устраивая махинации, либо их расстраивая, и потому успех на этом поприще признается за признак немалой одаренности тем варварским коварством, которое всегда вызывало у людей уважение и страх. Занятия коммерцией почетны только наполовину, лишь настолько, насколько они связаны с крупной собственностью и содержат малую толику полезности. Они ценятся высоко или наоборот, в относительно прямой зависимости от того, служат ли они высшим или низшим потребностям, и розничная торговля заурядными предметами первой необходимости приравнивается к ремеслам и фабричному труду. А вот ручной труд и даже работа по управлению механическими процессами имеют, конечно, мало оснований считаться почетными.

Необходимо сделать уточнение относительно того обучения, которое обеспечивают денежные занятия. Когда увеличиваются масштабы промышленного предпринимательства, денежное управление в отдельных моментах отчасти утрачивает мошеннический характер и отступает от грубой конкуренции. Иными словами, для того круга лиц, который постоянно разрастается и предусматривает соприкосновение с этой стороной экономической жизни, бизнес превращается в рутину, где уже меньше проявлений обмана или эксплуатации конкурента. Последующее избавление от хищнических привычек затрагивает в основном подчиненных лиц, занятых в бизнесе. На функции владения собственностью и управления это уточнение практически не распространяется.

Иначе обстоит дело с теми индивидуумами и социальными группами, которые непосредственно заняты ручным и механизированным производственным трудом. Их повседневная жизнь не превращается в такой же степени в процесс усвоения сопернических и завистнических мотивов поведения и маневров, как происходит в денежных занятиях. Они вынуждены непрерывно распознавать и осмыслять физические явления и их последствия, использовать эти явления в интересах жизни общества. В том, что касается этой части населения, воспитательное и избирательное действие производственного процесса, с которым эти люди прямо взаимосвязаны, направлено на приспосабливание их образа мысли к независтническим интересам коллективной жизни. Потому у них ускоряется отмирание явно хищнических способностей и наклонностей, перенесенных наследственностью и традицией из варварского человеческого прошлого.

Обучающее воздействие экономической жизни общества не является, следовательно, однородным во всех своих проявлениях. Экономическая деятельность там, где налицо денежное соперничество, стремится к сохранению определенных хищнических черт, тогда как производительные занятия, которые имеют непосредственное отношение к материальному производству, в целом направлены на достижение противоположного результата. Но применительно ко второй группе занятий нужно отметить, что почти все люди, в них вовлекаемые, до некоторой степени тоже участвуют в денежном соперничестве (например, в конкуренции за фиксированную заработную плату рабочих и служащих, при покупке потребительских товаров и т. д.). Поэтому проводимое здесь различие между двумя категориями занятий никоим образом не является строгим разграничением между классами общества.

Занятия праздного класса в современной индустрии таковы, что они не дают угаснуть ряду хищнических привычек и наклонностей. В той мере, в какой представители этого класса принимают участие в производственном процессе, их воспитание способствует сохранению черт варварского темперамента. Но кое-что следует сказать и о других проявлениях. Люди, занимающее положение, в котором не требуется напряжения сил, способны выживать и передавать по наследству характерные черты, даже если они сильно отличаются от среднего представителя человеческого рода как физически, так и по духовному складу. Вероятность выживания и передачи атавистических черт является наибольшей среди тех социальных групп, которые менее всего испытывают на себе давление обстоятельств. Праздный класс в известной мере укрыт от давления производственной ситуации и потому он должен бы, следовательно, предъявлять чрезвычайно высокое число примеров возврата к миролюбивому или дикарскому темпераменту. Для индивидуумов с подобными аберрантными или атавистическими признаками возможно развивать склонности, характерные для дохищнического периода, не страшась такого незамедлительного подавления или истребления, какие грозят низшим слоям общества.

Что-то в этом роде, видимо, и происходит на самом деле. Например, многие представители высших слоев обладают наклонностями к филантропической деятельности, и среди этого класса немало тех, кто поддерживает социальные реформы и улучшения. Кроме того, изрядная часть филантропических и реформаторских усилий отмечены той дружелюбной «хитростью» и непоследовательностью, которая является характерным признаком первобытного дикаря. При этом могут оставаться сомнения по поводу того, доказывают ли эти явления преобладание случаев возврата у высших слоев по сравнению с низшими. Даже присутствуй те же наклонности у нуждающихся слоев, они не нашли бы столь легкого выражения, поскольку низы лишены средств, времени и сил на воплощение в делах таких наклонностей. Prima facie свидетельства этих явлений нельзя не подвергнуть сомнению.

Далее следует сделать еще одно уточнение: в наши дни праздный класс пополняется из числа тех, кто преуспел в денежном выражении и кто поэтому, как предполагается, наделен избытком хищнических черт. Доступ в праздный класс пролегает через денежные занятия, каковые посредством отбора и приспособления содействуют допуску в высшие слои общества лишь тех линий родства, которые в денежном отношении пригодны к выживанию при проверке на хищничество. Едва верхи выказывают стремление вернуться к нехищнической природе, эти устремления обыкновенно выпалываются и отбрасываются на низшие денежные уровни. Чтобы сохранить свое место в праздном классе, род должен обладать денежным темпераментом, иначе его состояние растрачивается, и вскоре роду приходится покидать касту. Случаи такого порядка достаточно часты.

Состав праздного класса поддерживается непрерывным отбором, в ходе которого из нижних слоев извлекаются те индивидуумы и линии родства, которые более других приспособлены к агрессивному денежному соперничеству. Претендент на место в верхах должен не только обладать на деле типовым набором денежных способностей, но и быть в столь выдающейся степени одаренным этими талантами, чтобы преодолевать существенные затруднения, которые препятствуют его восхождению. Если исключить непредвиденные случайности, nouveaux arrives[41] благополучно приживаются на новой почве.

Этот процесс избирательного приема в праздный класс идет, конечно, с незапамятных времен, с тех пор, как как установилась практика денежного соперничества, то есть, иными словами, практически с тех пор, как впервые сложился институт праздного класса. Но конкретное основание отбора менялось, и потому этот процесс далеко не всегда приносил одинаковые результаты. На стадии раннего варварства, или на собственно хищнической стадии, мерилом приспособленности была доблесть – в наивном значении этого слова. Чтобы добиться принятия в праздный класс, претендент должен был обладать такими качествами, как приверженность своему клану, солидность, жестокость, неразборчивость в средствах и упорство в достижении цели. Эти качества способствовали накоплению и длительному владению богатством. На этой стадии, как и впоследствии, экономической почвой праздного класса было обладание богатством, но способы накопления богатства, а также качества, необходимые для его удержания, в известной мере изменились с тех ранних времен хищничества. Вследствие процесса отбора господствующими чертами праздного класса раннего варварства были открытая агрессия, строгое соблюдение статуса и широко распространенная склонность к обману. Праздный класс удерживал свое положение через демонстрацию доблести. В более поздней варварской культуре общество внедрило иные способы приобретения и владения имуществом при условно-миролюбивом режиме соперничества за статус. Простая агрессия и необузданное насилие во многом уступили место хитрости и мошенничеству как наилучшему способу накопления богатства. Значит, праздному классу пришлось, вероятно, вырабатывать ряд других способностей и наклонностей. Умение нападать и соответствующая солидность телесной конституции вместе с неукоснительным соблюдением статуса, быть может, все еще расценивались как важнейшие признаки принадлежности к классу. Они и поныне сохраняются в наших традициях в качестве типичных «аристократических добродетелей». Однако с ними стало сочетаться все больше менее броских денежных достоинств, таких как предусмотрительность, расчетливость и мошенничество. По прошествии времени, когда была достигнута современная миролюбивая стадия развития, повысилась относительная действенность обладания указанным рядом способностей и привычек в достижении денежных целей, и они начали цениться сравнительно выше в процессе того отбора, в условиях которого осуществляется допуск в праздный класс и сохраняется место в нем.

Основание отбора изменялось до тех пор, пока способности, которые ныне открывают путь в праздный класс, не стали исключительно денежными. То, что остается от хищнических черт, – это упорство в достижении цели, или целеустремленность, отличавшая преуспевающего варвара-хищника от миролюбивого дикаря, им вытесненного. Но нельзя утверждать, что эта черта характерным образом отличает преуспевающего в денежном отношении представителя верхов от рядовых людей из производительных социальных групп. Воспитание и отбор, которым подвергаются последние при жизни в современном индустриальном обществе, придают этой черте столь же убедительный вес в их среде. Упорство в достижении цели отличает обе эти социальные группы от двух других – от беспомощных бездельников и от преступников из низших слоев. С точки зрения природной одаренности денежный человек стоит наравне с преступником, а человек производительный во многом схож с добродушным беспомощным иждивенцем. Идеальный денежный человек похож на идеального преступника в беззастенчивом использовании материальных благ и людей к собственной выгоде и в бессердечном игнорировании чувств и желаний других людей, а также отдаленных последствий своих действий; но он отличается тем, что обладает обостренным чувством статуса и более последовательно и дальновидно движется к далекой цели. Родство этих типов темперамента далее обнаруживается в склонности к «спорту» и азартным играм и в пристрастии к бесцельному соперничеству. Идеальный денежный человек также выказывает любопытное сходство с преступником в одной из сопутствующих вариаций характера хищника. Очень часто преступник подвержен суевериям и предрассудкам, сильно верит в удачу, судьбу, заклинания, предсказания, а также в предзнаменования и шаманские церемонии. При благоприятных обстоятельствах эта склонность, вероятно, будет выражаться в известном раболепно-набожном рвении и в щепетильной заботе о соблюдении обрядов благочестия; наверное, ее лучше охарактеризовать как благочестие, а не как религиозность. Здесь темперамент преступника имеет больше общего с денежными, праздными слоями, чем с темпераментом производительного человека или с категорией беспомощных иждивенцев.

Жизнь в современном индустриальном обществе, или, иными словами, жизнь в условиях денежной культуры, содействует развитию и сохранению в процессе отбора определенного набора способностей и склонностей. Сегодня наблюдается не просто стремление возврата к заданному, неизменному этническому типу. Скорее, налицо стремление к видоизменению человеческой природы, отличному в некоторых отношениях от тех типов или вариантов типов, которые передаются по наследству из прошлого, результату. Конечная цель такого развития не является единичной. Темперамент, который эволюцией устанавливается постепенно как норма, отличается от любого архаического варианта человеческой природы большей целеустремленностью, более однозначным целеполаганием и большей настойчивостью в работе. С точки зрения экономической теории процесс отбора имеет перед собой объективно единственную цель, пусть и существуют очень важные побочные устремления, расходящиеся с этим направлением развития. Но за исключением этого общего направления, линия развития не является единственной. С точки зрения экономической теории развитие в других отношениях протекает по двум различным направлениям. Применительно к отбору и сохранению в людях отдельных способностей и склонностей эти два направления можно назвать денежным и производственным. А применительно к сохранению наклонностей, духовного восприятия и духа враждебности эти направления можно обозначить как завистническое, или себялюбивое, и независтническое, или экономическое. Применительно к интеллектуальной, познавательной стороне этих двух направлений развития, первое можно охарактеризовать как личный взгляд, как способность к волевому началу, как качественное отношение, отношение статуса или достоинства, а второе – как взгляд безличный, как подчинение порядку вещей, как отношение количественное, физически производительное или полезное.

Денежные занятия требуют проявления в действии главным образом первого из этих двух наборов способностей и склонностей и, обеспечивая отбор, сохраняют их в населении. Производственные виды занятий, с другой стороны, проявляют способности и склонности второго набора и обеспечивают их сохранение. Исчерпывающий психологический анализ покажет, что каждый из этих двух наборов способностей и склонностей является всего-навсего многообразным выражением конкретного темперамента. В силу единства, или целостности индивидуума, способности, дух вражды и интересы, собранные в первом из названных наборов, относятся целиком к выражениям конкретного варианта человеческой природы. То же самое справедливо и в отношении второго набора. Оба этих набора можно понимать как альтернативные направления развития человеческого общества, и каждый индивидуум склоняется более или менее последовательно к тому или другому набору. Денежный образ жизни в целом поощряет сохранение варварского темперамента, но подменяет мошенничеством и расчетливостью или управленческим дарованием ту предрасположенность к нанесению физического урона, которая свойственна ранним варварам. Эта подмена грабежа махинациями происходит исподволь. Действие отбора в области денежных занятий ведется довольно последовательно в указанном направлении, однако дисциплина денежной жизни вне соперничества за прибыль отнюдь не всегда приводит к тому же результату. Современный образ жизни, если брать потребление времени и товаров, не обязательно предусматривает устранение аристократических добродетелей или развитие буржуазных достоинств. Признанная обществом схема приличий требует значительного проявления черт раннего варварства. Некоторые элементы традиционного образа жизни, имеющие отношение к данному вопросу, уже были выделены там, где речь шла о праздности, а другие будут обозначены в последующих главах.

Из сказанного следует, что жизнь праздного класса и его жизненный уклад должны способствовать дальнейшему сохранению варварского темперамента, главным образом в его условно-миролюбивом, или буржуазном, варианте, но также, в известной мере, и в хищническом варианте тоже. При отсутствии помех, следовательно, можно было бы проследить изменчивость темперамента среди различных слоев общества. Аристократические и буржуазные добродетели, иначе говоря, черты разрушительные и денежные, должны обнаруживаться преимущественно среди верхних слоев, а производственные достоинства, черты миролюбивые, прежде всего среди классов, занятых механическим производством.

Это оказывается, вообще говоря, справедливым, но такую оценку не так уж просто применить, и она не столь убедительна, как хотелось бы. Есть несколько причин, которым можно приписать указанную частичную несостоятельность оценки. В денежной борьбе участвуют в какой-то мере все слои общества, и во всех классах обладание денежными чертами принимается в расчет для успеха и выживания индивидуума. Везде, где преобладает денежная культура, процесс отбора, которым формируется образ мышления людей и посредством которого определяется выживание соперничающих линий родства, происходит непосредственно на основании пригодности к приобретению. Следовательно, если бы не тот факт, что денежная практика в целом несовместима с производственной, то отбор среди всех видов занятий обеспечивал бы несомненное господство денежного темперамента. В итоге произошло бы становление того типа, который стал когда-то называться «человеком экономическим», как нормы и как определяющего типа человеческой природы. Но «экономический человек», чьим единственным интересом является собственный, а единственной человеческой чертой – расчетливость, для современной индустрии бесполезен.

Современная индустрия требует безличной, независтнической заинтересованности в выполнении работы. Без этого сложный процесс производства будет невозможен и, надо признать, даже немыслим. Эта заинтересованность в труде отличает работника от преступника, с одной стороны, и от «капитана индустрии» – с другой стороны. Поскольку работа должна выполняться для того, чтобы жизнь общества продолжалась, в ряде определенных занятий налицо в узком смысле слова отбор в пользу духовного восприятия труда. Впрочем, нужно согласиться с тем, что даже в производственных занятиях избирательное устранение отдельных денежных черт протекает непредсказуемо и что, следовательно, в этих занятиях встречаются ощутимые пережитки варварского темперамента. Сегодня поэтому невозможно в общем различать в этом отношении характер праздного класса и характер рядового населения.

Как таковой вопрос классовых различий применительно к духовному восприятию дополнительно затемняется наличием во всех слоях общества приобретенного обязательного образа жизни, который тщательно подражает наследуемым чертам и одновременно содействует развитию в массе населения черт, которым подражают. Эти приобретаемые привычки или предполагаемые черты характера чаще всего являются чертами аристократического типа. Предписывающее положение праздного класса как образца репутации навязывает низам общества многие черты взглядов праздного класса на жизнь, и в результате этого всегда и везде в обществе наблюдается более или менее настойчивое насаждение указанных аристократических черт. По этой причине такие черты с большей вероятностью будут сохраняться в народе, чем могло бы быть без наставления и примера праздного класса. В качестве одного канала, и канала важного, по которому происходит такое «переливание» аристократических взглядов на жизнь, а следовательно, до некоторой степени и архаических черт характера, можно упомянуть слой домашней прислуги. У этого слоя представления о том, что хорошо и красиво, складываются через контакты с хозяевами, и таким образом они распространяют усвоенные представления среди низкорожденных собратьев, делясь высокими идеалами со всем обществом без той потери времени, которой в противном случае могло бы потребовать это распространение. Смысл поговорки «Каков хозяин, таков слуга» куда значимее, нежели обыкновенно принимается во внимание, для скорого принятия массами целого ряда элементов культуры верхов.

Есть еще одна область явлений, уменьшающих различия между классами в отношении сохранения денежных достоинств. Денежная борьба порождает класс недоедающих, причем достаточно многочисленный. Недопотребление заключается в нехватке необходимого для существования или для подобающего расходования. В обоих случаях налицо острая и вынужденная схватка за средства удовлетворения повседневных потребностей, будь это потребности физические или высшие. Стремление к самоутверждению в условиях противодействия судьбы отнимает все силы индивидуума; он направляет свои усилия на достижение исключительно одних только завистнических целей и постепенно становится все более и более эгоистичным. Черты трудолюбия тем самым постепенно устаревают, поскольку не находят себе применения. Значит, косвенным образом, навязывая низам схему денежной благопристойности и лишая их, насколько удается, средств к жизни, институт праздного класса содействует сохранению денежных черт характера в массе населения. В итоге мы имеем поглощение нижних слоев общества тем типом человеческой природы, который первоначально свойствен только верхним слоям.

Поэтому кажется, что нет принципиальной разницы в темпераменте между верхними и нижними слоями общества, а еще представляется, что отсутствие такого различия объясняется по большей части предписывающим примером праздного класса и всеобщим принятием тех общих принципов нарочитого расточительства и денежного соперничества, на которых основывается институт праздного класса. Этот институт способствует снижению производительной силы общества и замедляет приспособление человеческой природы к требованиям, выдвигаемым современным индустриальным укладом. Он консервативно влияет на преобладающие или текущие результаты свойства человеческой природы через (1) непосредственную передачу архаических черт посредством наследования внутри класса и всякий раз, когда кровь праздного класса «вытекает» за пределы этого слоя, и через (2) сохранение и укрепление традиций архаического строя, тем самым предоставляя больше возможностей для выживания варварских черт за пределами кровных связей праздного класса.

К сожалению, предпринимались, если вообще предпринимались, лишь незначительные усилия по сбору и обработке данных, имеющих особое значение для решения вопроса о том, какие черты среди современного населения сохраняются, а какие искореняются. Потому у нас мало существенных сведений, которыми можно было бы подкрепить излагаемое здесь мнение, помимо беглого обзора тех явлений повседневной жизни, что лежат на поверхности. Такое перечисление фактов с очевидностью окажется банальным и утомительным, но, несмотря на все это, даже в том скудном виде, в каком излагается наше мнение, оно представляется необходимым для полноты доводов. Посему мы заранее просим читателя о снисходительном отношении к содержанию последующих глав, в которых предлагаются фрагменты такого рода перечислений.

Глава 10

Современные пережитки доблести

Праздный класс живет скорее рядом с производительным обществом, нежели в нем самом. Его отношения с индустрией суть в большей степени отношения денежного, а не производственного рода. Допуск в праздный класс открывается через проявление денежных способностей, то есть способностей к приобретению, а не к полезной работе. Поэтому происходит непрерывное отсеивание человеческого материала, составляющего праздный класс, и главным принципом отбора служит пригодность к денежному поприщу. Но образ жизни праздного класса, во многом унаследованный из прошлого, воплощает в себе многие обычаи и идеалы периода раннего варварства. Этот архаический, варварский образ жизни навязывается также низшим слоям общества, теряя до некоторой степени свою силу. В свою очередь уклад жизни и общепринятых условностей в процессе отбора и воспитания формирует человеческий материал, и его действие направлено прежде всего на сохранение характерных черт, привычек и идеалов, принадлежащих ранней эпохе варварства, – эпохе доблести и хищничества.

* * *

Наиболее явным и непосредственным выражением тех архаичных свойств человеческой природы на хищнической стадии является собственно склонность к сражениям. В тех случаях, когда хищническая деятельность является коллективной, эта склонность нередко называется воинственным духом или, позднее, патриотизмом. Нет нужды проявлять настойчивость, чтобы доказать справедливость утверждения, будто в цивилизованных странах Европы наследственный праздный класс наделен этим воинственным духом в большей степени, чем средние слои. В самом деле, праздный класс притязает на доблесть как предмет своей гордости, и, конечно, не без оснований. Война почетна, а воинская доблесть в глазах большей части людей заслуживает высочайшего почета; само это восхищение военной доблестью является залогом того, что приверженец насилия обладает хищническим темпераментом. Стремление к войне и хищнический склад характера, показателем которого оно является, находят самое широкое распространение среди верхних слоев общества, особенно среди наследственного праздного класса. Кроме того, зримым серьезным занятием высших слоев общества выступает управление, каковое по своему происхождению и по тому содержанию, которым оно наполнялось в процессе развития, также относится к хищническим.

Единственной социальной группой, которая способна оспорить у наследственного праздного класса честь привычного обладания воинствующим расположением духа, являются преступники из низов. В обычные времена значительная часть основной массы производительных слоев относительно равнодушны к военным интересам. В отсутствие возбуждения эта масса рядовых людей, составляющих действенную силу производительного общества, питает скорее отвращение ко всякому другому сражению, кроме оборонительного; в действительности они с некоторым опозданием откликаются даже на провокацию, побуждающую к принятию оборонительных мер. В более цивилизованных обществах, вернее в обществах, которые достигли высокого индустриального развития, дух военной агрессии, можно сказать, устарел среди простого народа. Это вовсе не означает, что среди производящих слоев встречается мало тех, в ком воинственный дух заявляет о себе настойчиво и громко. Точно так же это не означает, будто нельзя на время разжечь воинственный пыл в массе народа при стимуле, обладающем особой побудительной силой, что в наши дни можно усмотреть сразу в нескольких странах Европы и на настоящий момент в Америке[42]. Но, за исключением периодов временного возбуждения и за исключением тех индивидуумов, которые наделены архаичным темпераментом хищнического типа, вместе с аналогично одаренной массой людей среди высших классов и низов общества инертность большей части любого современного цивилизованного общества в этом отношении, как представляется, столь велика, что война, кроме случаев сопротивления фактическому вторжению, становится практически неосуществимой. Привычки и способности рядовых людей направлены на развертывание деятельности в сферах менее «живописных», нежели война.

Это различие между классами по темпераменту возникает, быть может, отчасти благодаря различию в наследовании благоприобретенных черт среди отдельных классов, но отчасти оно, видимо, также соответствует в какой-то мере различиям в этническом происхождении. Различие между классами в этом отношении менее заметно в тех странах, население которых относительно однородно этнически, чем в странах, где наблюдается довольно широкое расхождение между этническими элементами, которые составляют отдельные слои общества. В той же связи можно заметить, что более позднее пополнение праздного класса во второй группе стран, вообще говоря, обнаруживает меньше воинственного духа, чем у современных представителей аристократии с древней родословной. Эти nouveaux arrives недавно выдвинулись из общей массы населения и обязаны своим выдвижением в праздный класс проявлению характерных черт и склонностей, которые уже нельзя отнести к доблести в древнем понимании слова.

Кроме собственно военной деятельности, выражением той же повышенной готовности к бою оказывается также институт дуэли, и дуэль относится к установлениям праздного класса. По существу, дуэль есть более или менее намеренное обращение к сражению как к последнему средству уладить расхождения во мнениях. В цивилизованных обществах она преобладает в качестве нормы только там, где имеется наследственный праздный класс, и встречается почти всецело в его среде. Исключения составляют (1) военные и морские офицеры, которые обыкновенно являются членами праздного класса и в то же самое время специально обучены хищническому образу мышления, и (2) правонарушители из низов, которые по наследственности, по воспитанию или по тому и другому вместе тоже расположены и привычны к хищничеству. К поединку как к универсальному способу разрешения расхождений во мнениях обычно прибегают лишь благовоспитанные джентльмены и преступники. Простой человек обыкновенно дерется тогда, когда избыток моментального гнева или алкогольное возбуждение подавляют более сложные реакции на стимулы, которые вызывают раздражение. В этом случае его как бы отбрасывает назад, к более простым и менее утонченным формам инстинкта самоутверждения; иначе говоря, в нем временно и бессознательно проявляются признаки архаического образа мышления.

Этот институт дуэли как способ окончательного улаживания споров и серьезных разногласий по поводу первенства постепенно переходит в неспровоцированную частную драку из чувства долга, понимаемого как социальное обязательство ради отстаивания доброго имени. В пример обычая такого рода у праздного класса можно привести, в частности, немецкую студенческую дуэль, этот эксцентричный пережиток воинственного рыцарства. В низшем, или фальшивом, праздном классе преступников имеется во всех странах подобное, пусть и менее официальное, обязательство: бандит должен подтвердить свою мужественность в добровольных поединках с товарищами. Распространяясь по всем сословиям общества, такая практика начинает преобладать среди подростков конкретной местности. Изо дня в день мальчик обычно усваивает вплоть до мелочей, какое положение он сам и его приятели занимают в мальчишеских играх по относительному умению драться; в мальчишеском сообществе, как правило, не стоит даже мечтать об уважении тому, кто, как исключение, отказывается или не сможет драться, когда его позовут.

Все это особенно применимо к подросткам, достигшим определенного, несколько размытого порога зрелости. В раннем детстве и в годы тщательной опеки, когда ребенок в повседневной жизни по привычке бросается на каждом шагу к матери, его темперамент обыкновенно не соответствует такому описанию. В этот ранний период жизни агрессивность и враждебность у детей проявляются слабо. Переход от миролюбивого характера к хищническому, а в чрезвычайных случаях и к злостному озорству, происходит у мальчика постепенно и в одних случаях завершается более полно, в других – менее полно, охватывая разнообразие личных наклонностей. На ранней стадии развития ребенка, будь то мальчик или девочка, наблюдается меньше самостоятельности, агрессивного самоутверждения и склонности отделять себя и свои интересы от домашнего окружения, в котором ребенок проживает; он выказывает больше чувствительности к упрекам, застенчивость и робость, нуждается в дружелюбном человеческом отношении. Обычно такой зарождающийся темперамент перерастает посредством постепенного, но довольно скорого отмирания инфантильных черт в темперамент собственно мальчишеский, хотя возможны также ситуации, когда хищнические, характерные для мальчишеской жизни черты не проявляются вовсе или, самое большее, проявляются лишь в незначительной или почти незаметной степени.

У девочек переход к хищнической стадии редко осуществляется столь же полно, как у мальчиков, и в сравнительно большом числе случаев он не происходит вовсе. В таких ситуациях переход от раннего детства к отрочеству и зрелости является постепенным и неразрывным процессом смещения интересов от инфантильных целей и способностей к целям, функциям и отношениям взрослой жизни. У девочек реже наблюдается хищнический период в развитии, а в тех случаях, когда он имеет место, хищническая обособленность на протяжении этого промежутка обыкновенно мало бросается в глаза.

Зато хищнический промежуток в развитии ребенка мужского пола выражен, если судить по множеству примеров, довольно хорошо и длится в течение какого-то времени, но с достижением зрелости обычно заканчивается (если вообще заканчивается). Это последнее утверждение, возможно, требует подробного разъяснения. Отнюдь не редкость случаи, когда переход от мальчишеского темперамента к взрослому не совершается или совершается лишь частично – понимая под «взрослым» темпераментом средний темперамент тех взрослых индивидуумов в современном индустриальном обществе, которые обладают известной полезностью для коллективной жизни с ее задачами и которые, следовательно, составляют, как можно сказать, реальную среднюю величину производящего общества.

Этнический состав населения в европейских странах различается от страны к стране. В ряде случаев даже низшие слои во многом состоят из склонных к нарушению общественного порядка долихоблондов, тогда как в других случаях этот этнический элемент обнаруживается главным образом среди наследственного праздного класса. Привычка драться, по-видимому, распространена среди детей работников из низших слоев группы населения менее широко, чем среди мальчиков из верхов или из стран, названных первыми.

Сумей мы обосновать справедливость этого вывода относительно мальчиков из трудящихся классов при более полном и тщательном рассмотрении данного вопроса, он подкрепил бы ту точку зрения, что воинственный темперамент есть один из важнейших характерных признаков расы; как представляется, этот признак заметным образом присутствует у господствующего этнического типа, то есть у долихоблонда в европейских странах, но менее выражен у тех подчиненных этнических типов низших слоев, которые, как принято считать, составляют основную массу населения указанных сообществ.

Может показаться, что пример с мальчиками не имеет прямого отношения к вопросу о том, в какой степени наделены доблестью те или иные классы общества, но этот пример ценен хотя бы тем, что показывает: воинственность присуща более архаичному темпераменту, нежели тот, которым обладает средний взрослый из трудящихся слоев общества. В этой характерной особенности, как и во многих других, ребенок воспроизводит временно и с меньшим размахом ряд начальных этапов развития человека. Предрасположенность мальчика к подвигам и к обособлению своих интересов по этому толкованию оказывается преходящим возвратом к человеческой природе, которая была нормой для раннего варварства, сугубо хищнической. В этом, как и во многом другом, праздный класс и правонарушители в равной степени переносят во взрослую жизнь и сохраняют на ее протяжении те черты, которые являются нормальными для детства и юности и которые оказываются нормальными или обычными для ранних ступеней развития общества. Если только не сводить различие полностью к фундаментальному различению между существующими этническими типами, то черты, отличающие развязного преступника и щепетильного до мелочей праздного господина, выступают в какой-то мере признаками задержки в духовном развитии. Они характеризуют, если угодно, стадию незрелости – в сравнении с той стадией, которой достигает в среднем взрослое население современного производительного общества. Вскоре будет показано, что этот незрелый духовный склад названных представителей верхов и низов общества проявляется в сочетании с другими чертами, отличными от указанной склонности к жестоким подвигам и обособленности.

Словно для того чтобы не оставалось никаких сомнений по поводу незрелости, свойственной воинственному темпераменту, мы располагаем – имея в виду промежуток между легитимным детством и взрослой жизнью – будто бы бесцельными и шаловливыми, однако более или менее систематическими и преднамеренными нарушениями общественного порядка, популярными среди школьников более старшего возраста. Обычно эти нарушения совершаются в отроческие годы. Когда юность вливается во взрослую жизнь, они повторяются все реже и все менее дерзко; вообще перед нами воспроизведение в отдельной жизни той последовательности событий, в которой группа переходила от хищнического к более спокойному, оседлому образу жизни. В ощутимом количестве случаев духовное развитие индивидуума обретает свое завершение ранее окончания этого периода незрелости; тогда воинственный характер сохраняется у человека в течение всей жизни. Следовательно, те индивидуумы, которые в их духовном развитии в конце концов достигают возмужания, обыкновенно проходят через временную архаическую фазу, соответствующую постоянному духовному уровню мужчин, что сражаются и занимаются спортом. Разумеется, различные люди в разной степени достигают духовной зрелости и трезвых взглядов; те из них, кто не смог достичь среднего уровня, суть пережитки ранней и грубой человеческой природы, осадок того процесса приспособления, который направлен на повышение производительности и на полноту жизни коллектива.

Это задержанное духовное развитие может выражаться не только через непосредственное участие взрослых в доблестной жестокости юношей, но и косвенно, через содействие и поощрение такого рода нарушений со стороны более молодых людей. Тем самым закрепляются жестокие привычки, которые будут сохраняться в дальнейшей жизни подрастающего поколения и задерживать всякое движение части общества по направлению к более миролюбивому темпераменту. Если человек, столь наделенный склонностью к подвигам, имеет возможность направлять развитие привычек в юных членах сообщества, то влияние, которое он оказывает с точки зрения сохранения пережитков доблести и возврата к доблести, может быть очень и очень значительным. Именно таково, например, значение отеческой заботы, расточаемой многими священниками и прочими столпами общества на «юношеские бригады» и прочие псевдовоенные организации[43]. То же самое справедливо для поощрения «духа колледжа», занятий спортом в университетах и тому подобного, что наблюдается в высших учебных заведениях.

Все эти проявления хищнического темперамента нужно отнести к проявлениям доблести. Частично это простые и необдуманные выражения свирепого соперничества, частично-умышленные действия с видом на обретение славы за доблестные подвиги. Спорт во всех своих разновидностях обладает тем же свойством: это призовые бои, бои быков, атлетика, стрельба, рыбная ловля, яхтинг и настольные игры, даже те, где элемент физической подготовленности к уничтожению не является чертой, которая бросается в глаза. Причем спорт незаметно, благодаря сноровке участников состязаний, стирает различия между боем врагов, хитростью и мошенничеством, и ни в какой момент этого перехода границу провести невозможно. Основанием пристрастия к спорту является архаическая духовная конституция, то есть наличие хищнической склонности к соперничеству со сравнительно высокими потенциальными возможностями. Сильная предрасположенность к авантюрному подвигу и к причинению ущерба особенно ярко выражена в тех занятиях, которые в повседневной речи именуются спортивными увлечениями.

Возможно, более справедливым или, по крайней мере, более очевидным в отношении спорта, нежели других способов выражения хищнического соперничества, о которых уже говорилось, будет то обстоятельство, что хищнический темперамент, побуждающий людей заниматься спортом, есть по сути своей темперамент мальчишеский. Пристрастие к спорту, следовательно, в особенной степени характеризует задержанное развитие нравственной природы человека. Это особенное ребячество темперамента у мужчин, приверженных спорту, сразу же становится заметным, когда внимание направляется на изрядный элемент притворства, наличествующий во всякой спортивной активности. Это специфическое стремление воображать себя кем-то спорт делит с теми играми и свершениями, к которым привычным образом склонны дети, особенно мальчики. Притворство не входит в равной мере во все виды спорта, но во всех видах выражается в ощутимой степени. Ясно, что оно присутствует в спортивных увлечениях и в атлетических соревнованиях в большей мере, чем в настольных играх менее подвижного свойства, хотя нельзя исключать того, что это правило не обладает сколько-нибудь значительным единообразием применения. Можно, например, заметить, что даже предельно любезные и лишенные фантазии люди, выходя на охоту, склонны брать с собой избыток оружия и личного снаряжения для того, чтобы поразить собственное воображение серьезностью предприятия. Такие охотники ступают, как гистрионики[44], особой походкой и демонстрируют тщательно продуманную преувеличенность своих движений, когда таятся в засаде или когда нападают, предъявляя миру свои геройские подвиги. Так и в атлетике почти неизменно присутствует изрядная доля важничанья и показной таинственности – черт, характеризующих гистрионический характер этих занятий. Все это, безусловно, явно напоминает игру ребяческого воображения. Спортивный жаргон, между прочим, во многом состоит из крайне агрессивных выражений, заимствованных из военной терминологии. За исключением тех случаев, когда он служит необходимым средством тайной связи, использование жаргона в каком угодно занятии нужно, вероятно, понимать как свидетельство того, что рассматриваемое занятие оказывается отчасти притворством.

Еще одной характерной чертой, которой спорт отличается от дуэли и подобных нарушений общественного спокойствия, является та особенность, что они допускают приписывание мотивов, отличных от порывов доблести и жестокости. Быть может, какие-либо другие мотивы будут, вероятно, в любом конкретном случае несущественными, но тот факт, что увлечение спортом нередко мыслится как диктуемое иными причинами, подтверждает их незримое присутствие. Спортсмены – охотники и рыболовы – более или менее склонны в качестве побуждений, объясняющих проведение досуга излюбленным ими способом, рассуждать о любви к природе, потребности в развлечениях и тому подобном. Такие мотивы, конечно, нередко присутствуют и составляют часть той привлекательности, которой окружена фигура спортсмена, однако они не могут являться главными мотивами. Эти явные потребности могли бы проще и полнее удовлетворяться без систематического приложения усилий к лишению жизни тех созданий, которые составляют существенную часть самой столь любимой спортсменами «природы». Нужно признать, что самым заметным следствием деятельности спортсменов оказывается поддержание природы в состоянии хронического опустошения благодаря истреблению всего живого, что они только в силах уничтожить.

Но все-таки не лишено оснований утверждение спортсмена, будто при существующих условностях его потребность в отдыхе и во взаимодействии с природой лучше всего возможно удовлетворить именно тем способом, который он выбирает. Определенные каноны хорошего воспитания навязывались предписывающим образцом хищного праздного класса в прошлом и с приложением известных усилий сохраняются в употреблении современными представителями этого класса; эти каноны не допускают, чтобы спортсмен, не подвергаясь осуждению, пытался вступать в контакт с природой на каких-то других условиях. Вообще спорт, будучи почетным занятием, которое унаследовано из хищнической культуры как высшая форма повседневного досуга, стал единственной формой деятельности под открытым небом, полностью сообразной нормам приличия. Среди непосредственных побуждений к охоте и рыбной ловле в этом случае может быть и потребность в развлечении и отдыхе вне дома. Более отдаленной причиной, ставящей в качестве необходимого условия стремление к этим целям непременно в виде систематического кровопролития, является предписание, нарушить которое нельзя без риска утратить репутацию и тем ущемить свое самоуважение.

До какой-то степени сходно обстоит дело с другими видами спорта. Нагляднейшим примером здесь будет атлетика. В ней, безусловно, также действует предписывающее правило, которое устанавливает, какие формы деятельности, физической тренировки и отдыха позволительны по кодексу правил приличного существования. Те, кто увлекается атлетикой или восторгается этими увлеченными, заявляют, что такие занятия предоставляют наиболее доступное средство отдыха и «физической культуры». Предписывающий же обеспечивает моральную поддержку этим заявлениям. Каноны репутации исключают из жизненного уклада праздного класса всякую деятельность, которую нельзя отнести к категории нарочитой праздности. Вследствие этого они в целом предписывают исключать ее также из уклада жизни общества в целом. При этом бесцельное физическое напряжение утомительно и вызывает нестерпимое отвращение. Как было замечено в другой связи, в таких случаях происходит обращение к какой-либо форме деятельности, в которой имеется хотя бы благовидное намерение, пусть цель, приписываемая этой деятельности, будет даже мнимой. Спорт удовлетворяет этим требованиям фактической бесполезности при наличии благовидной воображаемой цели. Вдобавок в этих занятиях открывается простор для соперничества, чем они становятся дополнительно привлекательными. Чтобы выглядеть внешне приличным, то или иное занятие должно соответствовать канону почтенной расточительности; в то же время всякая деятельность, чтобы служить привычным, хоть и неполным выражением жизни, должна подчиняться общечеловеческому канону, настаивающему на полезной цели любой деятельности. Канон приличий праздного класса требует строгой и всесторонней бесполезности, а инстинкт к работе побуждает к целенаправленному действию. Канон праздного класса утверждается медленно и всепроникающе, отбирая и исключая из общепринятого жизненного уклада всякий существенно полезный или целенаправленный способ действия; инстинкт к работе действует спонтанно и может временно воплощаться постановкой непосредственной цели. Лишь когда вызывающая тревогу скрытая бесполезность конкретного действия входит в сознание в качестве элемента, по существу чуждого норме целенаправленности, присущей процессу жизнедеятельности, тогда эта бесполезность внушает человеку беспокойство и страх.

Образ мышления индивидуума образует органическую совокупность, общим направлением действия которой неизбежно является наделение жизнедеятельности пользой. Когда предпринимается попытка дополнить эту органическую совокупность систематическим расточительством или бесполезностью в качестве одной из жизненных целей, то вскоре вслед за этим возникает чувство отвращения. Но отвращения возможно избежать, если удастся сосредоточить внимание на достижении ближайшей, не требующей размышления цели в проявлении ловкости или в соперничестве. Спорт – охота, рыбная ловля, атлетические соревнования и тому подобное – позволяет тренироваться в ловкости, свирепом соперничестве и хитрости, то есть в характерных чертах хищнического образа жизни. Пока индивидуум лишь в незначительной мере наделен способностью к размышлению или пониманием скрытого направления собственного поведения, иначе говоря, пока его жизнь фактически остается подверженной наивным порывам, инстинкт к работе будет до известной степени воплощаться в непосредственной, не требующей размышления целенаправленности спорта как способа достижения превосходства. Это особенно справедливо в том случае, когда господствующими побуждениями являются бездумные, сопернические склонности хищнического темперамента. При этом спорт под влиянием канонов внешних приличий будет прельщать индивидуума как выражение жизни, безупречной в денежном отношении. Удовлетворяя этим двум требованиям, требованию скрытой расточительности и направленности на достижение непосредственной цели, всякое конкретное занятие становится традиционной и привычной формой отдыха, которая соответствует внешним приличиям. Значит, в том смысле, что другие формы отдыха и физических упражнений для людей благовоспитанных и утонченных являются невозможными с нравственной точки зрения, спорт выступает наиболее доступным средством досуга при существующих обстоятельствах.

Правда, те члены почтенного общества, которые выступают в защиту атлетических состязаний, обыкновенно объясняют свое отношение к ним (самим себе и своим соседям) тем, что эти состязания служат бесценным средством развития. Они не просто улучшают физическую силу соревнующихся, но и, как обычно добавляется, воспитывают мужественность, как у спортсменов, так и у зрителей. Футбол является той игрой[45], которая, вероятно, прежде всего приходит на ум всякому члену общества, когда встает вопрос о полезности спортивных состязаний, поскольку эта форма атлетического соперничества стоит в настоящее время выше всех прочих в помышлении тех, кто ратует за или против состязаний как средства физического или духовного спасения. На примере этого типичного атлетического вида спорта можно, следовательно, показать, какое значение имеет атлетика для развития физических качеств и характера у участников состязаний. Как-то было сказано (вполне уместно), что футбол имеет такое же отношение к физической культуре, как бой быков к сельскому хозяйству. Полезность для этих развлекательных институтов требует прилежной подготовки или усердного воспитания. Используемый материал, будь то животные или люди, подвергается тщательному отбору и выучке ради сохранения и развития определенных способностей и склонностей, характерных для дикого состояния и тяготеющих к исчезновению при одомашнивании. Это не означает, что в обоих случаях происходит всестороннее и полное восстановление звериного или варварского склада ума и тела. Результатом является скорее односторонний возврат к варварству, или к ferae natura[46], то есть восстановление и подчеркивание тех диких черт, которые направлены на нанесение ущерба, без соответствующего развития тех черт, которые служили бы самосохранению индивидуума и полноте его жизни в зверином окружении. Плодами культуры в футболе являются экзотическая дикость и коварство. В этой игре восстанавливается в своих правах темперамент раннего варварства и происходит подавление как раз тех свойств темперамента, которые полезны для общества и экономики в характере дикаря.

Физическая сила, приобретаемая в процессе атлетических тренировок (насколько можно говорить, что эта подготовка дает такой результат), является преимуществом для индивидуума и для коллектива; это при прочих равных условиях есть свидетельство ее экономической пользы. Духовные черты, которые сочетаются с атлетическими занятиями, сходным образом экономически выгодны для индивидуума – в противоположность интересам коллектива. Это остается справедливым для любого сообщества, где в населении в какой-то мере присутствуют эти черты. Соперничество сегодня во многом представляет собой процесс самоутверждения на основании наличия этих характерных признаков хищнической природы человека. При той неоднозначной роли, которую они играют в мирном соперничестве в наши дни, обладание ими для человека цивилизованного является почти жизненно необходимым. Но пусть эти черты важны для соперничающих индивидуумов, они не приносят непосредственной пользы сообществу. В том, что касается полезности индивидуума для целей коллективной жизни, подготовленность человека к соперничеству если и полезна, то лишь косвенно. Свирепость и хитрость лишены какой бы то ни было общественной пользы, годятся разве что для враждебных сношений с другими сообществами, а для индивидуума они полезны только потому, что в человеческом окружении, в котором он пребывает, эти черты проявляются в изобилии. Всякий человек, который вступает в соперничество без должного обладания названными качествами, оказывается в невыгодном положении подобно безрогому самцу в стаде рогатого скота.

Обладание хищническими чертами характера и их развитие, безусловно, может быть желательным по каким-либо основаниям, отличным от экономических. Наблюдается широко распространенная эстетическая или этическая предрасположенность к варварским способностям, а рассматриваемые черты столь хорошо соответствуют этой предрасположенности, что их полезность в эстетическом или этическом отношении, вероятно, восполняет какую бы то ни было экономическую бесполезность. Но к настоящему рассмотрению это обстоятельство прямого отношения не имеет. Поэтому здесь ничего не говорится о желательности или целесообразности занятий спортом в целом или о той ценности, которую они могут иметь на основаниях, отличных от экономических.

По общему представлению, многое достойно восхищения в том типе мужественности, который поощряется спортивной жизнью. Прежде всего, это уверенность в своих силах и чувство товарищества, но это лишь повседневные обозначения соответствующих качеств в обыденной речи. С иной точки зрения их можно было бы назвать агрессивностью и приверженностью своему клану. Сегодня эти качества вызывают одобрение и восхищение и считаются мужественными в силу тех же причин, которыми объясняется их полезность для индивидуума. Члены сообщества, в особенности тот класс, который задает тон в канонах вкуса, наделены этими наклонностями в достаточной мере, чтобы их отсутствие в других ощущалось как недостаток, а их избыток воспринимался бы как необходимое условие наличия превосходящих достоинств. Черты хищника отнюдь не являются отжившими среди большинства народов в наши дни. Они имеются у многих народов и в любой момент могут наглядно проявляться в конкретных настроениях, когда этому не мешают специфические действия, составляющие наши привычные занятия и ограничивающие общий круг наших повседневных интересов. Основная масса населения любого индустриального общества освобождена от этих экономически непригодных наклонностей лишь в том смысле, что в результате их частичного и временного неприменения они оттесняются в область подсознательных побуждений. У разных индивидуумов они в разной степени сохраняют свою потенциальную силу, но остаются в распоряжении для придания агрессивности поступкам и настроениям всякий раз, когда появляется стимул повышенной в сравнении с обыденностью силой. Они прочно утверждаются и в том случае, когда занятие, чуждое хищничеству, узурпирует область повседневных интересов и чувств индивидуума. Так происходит в праздном классе и среди определенных слоев населения, которые дополняют этот класс. Отсюда та легкость, с которой предается занятиям спортом новое пополнение праздного класса, и отсюда же быстрое распространение занятий и увлечений спортом в любом производительном сообществе, где накоплено достаточно богатства, чтобы освободить значительную часть населения от работы.

Одного простого и знакомого явления достаточно, чтобы показать различную распространенность хищнических побуждений в обществе. Привычка ходить с тростью, взятая просто как черта сегодняшней жизни, может трактоваться в лучшем случае как банальность, но этот обычай обладает значимостью для рассматриваемого вопроса. Те классы, среди которых эта привычка в основном преобладает – и с которыми прогулочная трость связывается в представлении масс, – суть мужская часть праздного класса, люди, занимающиеся спортом, и правонарушители из низов. К этим группам можно было бы, пожалуй, добавить мужчин, занятых в денежной области. Но то же самое не будет верным в отношении рядовых людей, трудящихся в индустрии; между прочим, можно отметить также, что женщины не ходят с тростью, кроме как по нездоровью, когда трость имеет назначение особого рода. Эта практика, конечно, в значительной мере объясняется соблюдением хороших манер, но основанием последних выступают, в свою очередь, вкусы и склонности того класса, который задает тон в манерах. Прогулочная трость служит зримым доказательством того, что руки ее владельца занимаются чем угодно, только не полезным трудом, и, следовательно, она оказывается признаком праздности. Но также трость есть оружие, благодаря чему она удовлетворяет ощутимую потребность варвара в вооруженности. Держать в руках столь вещественное и примитивное средство нападения очень утешительно для каждого, кто одарен даже небольшой долей свирепости.

Двусмысленность языка не позволяет избежать очевидно подразумеваемого неодобрения обсуждаемых здесь способностей, склонностей и способов выражения жизни. Впрочем, мы вовсе не преследуем цели осуждать или восхвалять какую-либо сторону человеческого характера или какого-то жизненного процесса. Различные элементы, преобладающие в человеческой природе, оцениваются нами с точки зрения экономической теории, а черты характера, которые мы обсуждаем, рассматриваются и распределяются по их непосредственному экономическому значению для коллективной жизнедеятельности. Иными словами, такие явления рассматриваются здесь и оцениваются в отношении их непосредственного воздействия – способствуют ли они или препятствуют более совершенному приспособлению человеческого коллектива к окружающей среде и к институциональной структуре (этого приспособления требует экономическая ситуация конкретного момента времени и те обстоятельства, которые сложатся в ближайшем будущем). Для указанных целей черты, унаследованные от хищнической культуры, менее полезны, чем могли бы быть. Хотя даже в этой связи нельзя не заметить, что энергичную агрессивность и упорство человека-хищника никак нельзя назвать наследием второстепенным. Экономическую ценность – а также отчасти и социальную ценность в более узком понимании – этих способностей и склонностей пытаются опровергнуть, не размышляя об их значении в каком-либо ином отношении. При сопоставлении с прозаической посредственностью современного индустриального уклада, рассуждая по общепризнанным стандартам морали, прежде всего исходя из норм эстетических или поэтических, эти пережитки более примитивного типа мужественности могут показаться наделенными совсем иной ценностью, нежели та, что приписывается им здесь. Но, поскольку все это не имеет непосредственного отношения к теме обсуждения, всякое выражение мнения по поводу последнего будет неуместным. Позволительно лишь указать в предостережение, что эти стандарты превосходства, чуждые настоящим целям, не должны влиять на наше экономическое восприятие данных черт человеческого характера или той деятельности, которая способствует их развитию. Это применимо и к тем лицам, которые активно участвуют в спортивной деятельности, и к тем, чье увлечение спортом состоит лишь в созерцании. То, что сказано здесь о наклонности к спортивным занятиям, справедливо и для размышлений, которые в связи с этим будут возникать по поводу жизни, в обыденности именуемой религиозной.

В предыдущем абзаце обращалось внимание на то, что разговорная речь едва ли пригодна для обсуждения этой группы склонностей и занятий, ведь обычно мы непроизвольно вкладываем в свои слова неодобрение или оправдание. Этот факт знаменателен тем, что показывает привычное отношение обыкновенного беспристрастного человека к наклонностям, находящим выражение в спорте и вообще в доблестной деятельности. Здесь, пожалуй, будет вполне уместным обсудить тот неодобрительный подтекст, который пронизывает все пространные речи в защиту или восхваление атлетики и других, преимущественно хищнических по своему характеру занятий. Тот же апологетический тон начинает, по крайней мере, становиться заметным у людей, которые выступают в защиту многих других институтов, унаследованных от варварской стадии. К числу этих архаических институтов, которые, как ощущается, нуждаются в оправдании, относятся, помимо прочего, вся существующая система распределения богатства вместе с проистекающими из нее различиями классов по общественному положению; все или почти все формы потребления, попадающие под определение нарочитого расточительства; статус женщины при существующей патриархальной системе; многие качества традиционных вероучений и обрядов благочестия, в особенности экзотерические выражения этих вероучений и канонические обряды в их наивном понимании. То, что нужно сказать в этой связи об апологетическом отношении при расхваливании спорта и спортивного характера, будет, следовательно, применимо, с подобающим подбором слов, и к оправданиям, выдвигаемым в пользу других родственных элементов нашего социального наследия.

Возникает ощущение, обычно смутное и не признаваемое открыто в тех многочисленных речах, которые произносятся самим апологетом спорта, однако обыкновенно улавливаемое в манере рассуждений, что эти занятия спортом, как и вообще область хищнических побуждений и хищнического образа мысли, лежащие в основе характера спортсмена, далеко не полностью соответствуют здравому смыслу. «У большинства убийц в высшей степени извращенный характер»[47]. С точки зрения моралиста, это изречение дает оценку хищническому темпераменту и дисциплинирующим следствиям его открытого выражения и практики применения. С такой точки зрения оно указывает на трезвое понимание сути этого изречения зрелыми людьми, на осознание ими степени пригодности хищнического образа мысли для достижения целей коллективной жизни. Считается, что данное допущение отвергает всякую деятельность, связанную с усвоением хищнических навыков, и что на тех, кто выступает за восстановление в правах хищнического темперамента и за те практические навыки, которые его укрепляют, ложится бремя доказательства своей правоты. Общественное мнение в целом поддерживает рассматриваемые развлечения и предприятия, но одновременно в обществе присутствует преобладающее представление о том, что такое основание общественного мнения нуждается в обосновании. Обыкновенно такого необходимого обоснования ищут, доказывая, что, пусть занятия спортом являются фактически хищничеством и социально разобщают, пусть непосредственным результатом этих занятий оказывается движение в направлении возврата к наклонностям, которые никакой пользы для производства не представляют, все же косвенным и отдаленным образом, посредством некоего труднообъяснимого процесса достижения полярно противоположного эффекта или, возможно, посредством ответного раздражения, занятия спортом, как мыслится, воспитывают склад ума, потенциально полезный для социальных или производственных целей. Иными словами, хотя занятия спортом носят обычно характер завистнической доблестной деятельности, предполагается, что как-то исподволь они приводят к развитию склада характера, благоприятствующего независтнической деятельности. Как правило, пытаются доказать все это эмпирически или же полагают, что эмпирический вывод должен быть очевиден каждому, кто даст себе труд задуматься. В приведении такого доказательства довольно ловко избегают упоминаний о ненадежности подобных выводов, когда следствие выводится из причины, и утверждают лишь, что спортом воспитываются упоминавшиеся выше «мужественные качества». Но, поскольку именно эти качества требуется экономически обосновать, цепь доказательств обрывается там, где она должна начинаться. Можно сказать в более общих экономических терминах, что эти оправдания есть попытка показать, вопреки логике вещей, будто занятия спортом на самом деле способствуют развитию того, что в широком смысле можно назвать работой. Пока ему не удается убедить себя или других, что именно в этом заключается их действие, вдумчивый апологет спортивных занятий не успокаивается, и обычно, надо признать, вовсе не ведает покоя. Его неудовлетворенность собственным оправданием рассматриваемых практик явствует обычно из резкого тона и того пыла, с каким он нагромождает категоричные утверждения в поддержку своей точки зрения.

Однако зачем нужны оправдания? Если общественное мнение в пользу занятий спортом получает широкое распространение, почему сам этот факт не является достаточным обоснованием? Длительная тренировка доблести, которой человеческий род подвергался на хищнической и условно-миролюбивой стадиях развития общества, передала мужчинам наших дней темперамент, находящий удовлетворение в этих выражениях свирепости и хитрости. В таком случае почему нельзя принять эти занятия спортом в качестве легитимного выражения нормальных, здоровых человеческих свойств? На уровне какой еще нормы нужно жить, кроме той, что дана в совокупности наклонностей, проявляемых в чувствах человека нынешнего поколения, включая сюда и наследуемую доблесть? Скрытой нормой, к которой мы взываем, является инстинкт к работе, более фундаментальный, уже в древние времена ставший более сильным предписанием для человека, нежели расположение к хищническому соперничеству. Последнее есть лишь специфическое проявление инстинкта к работе, его вариант, относительно поздний и преходящий, несмотря на всю свою продолжительную историю бытования. Хищническое побуждение к соперничеству (или инстинкт спортивного труда, как вполне можно было бы сказать) является существенным образом неустойчивым по сравнению с исходным инстинктом, то есть инстинктом к работе, из которого соперничество развилось и от которого стало отличаться. При проверке этой скрытой жизненной нормой хищническое соперничество, а следовательно, и спортивная жизнь оказываются несостоятельными.

Нельзя, конечно, сжато и емко изложить то, каким образом и в какой мере институт праздного класса способствует сохранению занятий спортом и завистнической доблестной деятельности. Из уже приведенных фактов явствует, что по наклонностям и духовному настрою праздный класс более расположен к воинственности и вражде, чем классы, занятые в производстве. Нечто подобное, видимо, справедливо и в отношении занятий спортом. Но институт праздного класса главным образом косвенно, посредством канонов внешних приличий оказывает свое влияние на широкое распространение таких чувств в отношении увлечения спортом. Такое косвенное влияние почти однозначно направлено на дальнейшее выживание хищнического склада характера и хищнических привычек; это справедливо даже в отношении тех разновидностей спортивных увлечений, которые предписываются высшим праздным кодексом приличий, то бишь призовых боев, петушиных боев и прочих вульгарных выражений спортивного нрава. Что бы ни гласил свежайший, удостоверенный и подробный список приличий, общепризнанные законы благопристойности, санкционированные институтом праздного класса, недвусмысленно заявляют, что соперничество и расточительство есть благо, а все им противоположное вредит репутации. В сумеречном освещении подвалов общества тонкости кодекса приличий не усваиваются с той легкостью, какой можно было бы желать, а те общие каноны, что лежат в основе благопристойности, применяются достаточно бездумно, почти не подвергаясь сомнению в отношении пределов их полномочий или подробно санкционированных исключений.

Пристрастие к атлетике не только с точки зрения прямого участия, но также в смысле испытываемых чувств и моральной поддержки является в более или менее выраженной степени характерной чертой праздного класса; эту черту праздный класс разделяет с социальной группой правонарушителей из низов, а также с теми атавистическими элементами во всей массе сообщества, где преобладают наследственные хищнические наклонности. Немногие индивидуумы среди народов в цивилизованных западных странах настолько лишены хищнического инстинкта, чтобы не испытывать отвращения к созерцанию атлетических состязаний, но у рядовых людей из производственных классов склонность к занятиям спортом не заявляет о себе в такой мере, чтобы составлять то, что можно обоснованно назвать «спортивной привычкой». Для этих классов спортивные состязания выступают скорее развлечениями от случая к случаю, чем серьезной чертой образа жизни. Поэтому нельзя утверждать, будто в массе населения пристрастие к спорту получает свое развитие. Пусть для большинства, даже для сколько-нибудь значительного числа индивидуумов, она не устарела, предрасположенность к спорту среди рядовых представителей трудящихся классов носит характер воспоминания, этакого более или менее спонтанного интереса, а не интереса живого и постоянного, который в качестве господствующего фактора формировал бы образ мышления в его органическом единстве.

Может показаться, что эта наклонность, судя по ее проявлениям в увлечении спортом в наши дни, не является экономическим фактором с важными последствиями. Сама по себе она не слишком принимается в расчет в непосредственном воздействии на производительность или на потребление любого конкретного индивидуума, но преобладание и распространение того варианта человеческой природы, типичной чертой которого она выступает, представляется вполне значимым. Эта склонность влияет на экономическую жизнь коллектива, на темпы экономического развития и на достигаемые в ходе развития результаты. К лучшему или к худшему, но тот факт, что такой тип личности в какой бы то ни было степени господствует над образом мысли населения, не может не сказываться в значительной мере на всей области коллективной экономической жизни, на ее размахе, направлении, нормах и идеалах.

Нечто сходное надлежит отметить и применительно к другим чертам, составляющим варварский характер. С точки зрения экономической теории эти дальнейшие варварские черты можно рассматривать как сопутствующие варианты того хищнического нрава, одним из выражений которого оказывается доблесть. В большей степени они не являются прежде всего экономическими и не имеют важного непосредственного значения для экономики. Они лишь указывают, какой стадии экономического развития соответствует обладающий ими индивидуум. Они значимы, следовательно, как внешняя оценка приспособления личности к современным экономическим потребностям, но также до некоторой степени важны как способности, которые сами ведут к повышению или снижению экономической полезности человека.

Доблесть, как она выражается в жизни варвара, проявляется в двух основных направлениях – в силе и в обмане. В различной степени эти две формы выражения одинаково присутствуют в современном военном деле, в денежных занятиях, в охоте и спортивных играх. Обе группы способностей воспитываются и укрепляются занятиями спортом, равно как и более серьезными видами сопернической деятельности. Стратегия, или коварство, есть неотъемлемый элемент всех спортивных состязаний, военного дела и охоты. Во всех этих занятиях она обыкновенно развивается в тонкую дипломатию и мошенничество. А последнее, заодно с вероломством и запугиванием, прочно занимает место в способе проведения любых атлетических соревнований и вообще в спортивных играх. Привычная роль судьи, а также подробнейшие специальные правила, которые устанавливают границы и отдельные моменты допустимого обмана и использования стратегического преимущества, вполне подтверждают тот факт, что мошеннические козни и старания перехитрить своих противников не являются случайными проявлениями азарта. Приобретение привычки к занятиям спортом по самой своей природе должно содействовать более полному развитию склонности к обману; преобладание в сообществе того хищнического темперамента, который побуждает людей к спорту, чревато одновременно распространением мошенничества и бессердечного равнодушия к интересам других, индивидуально и коллективно. Обращение к обману в любом обличье и при любой узаконенности правом или обычаем есть выражение сугубо себялюбивого мышления. Нет необходимости сколь-нибудь подробно останавливаться на экономическом значении этой особенности спортивного склада характера.

Нужно заметить в этой связи, что наиболее наглядными характеристиками физиогномики атлетов и прочих спортсменов оказывается предельно развитая хитрость. Дарования и подвиги Улисса вряд ли уступали талантам и свершениям Ахилла – ни в их фактическом содействии развитию спортивных состязаний, ни в том блеске, который они придавали коварным спортсменам среди товарищей. Хитрость в мимике – вот обыкновенно первый шаг в уподоблении профессиональному спортсмену, который совершает молодой человек после зачисления в какую-либо престижную школу для получения среднего или высшего образования. Физиогномика хитрости, как бы украшающая облик, не перестает удостаиваться заботливой поддержки тех, чей серьезный интерес заключается в спортивных состязаниях, скачках и иных соревнованиях столь же сопернического характера. В качестве еще одного указания на духовное родство двух социальных групп можно отметить, что преступники из низов обычно в значительной степени обнаруживают эту физиогномику хитрости и что они очень часто выказывают то же гистрионическое преувеличение этого облика, какое нередко наблюдается у юных соискателей спортивных почестей. Это, между прочим, есть нагляднейшее доказательство того, что в обиходе именуется «упорством» в юных претендентах на дурную славу.

Хитрый человек, можно заметить, не представляет для общества никакой экономической ценности – разве что при достижении мошеннических целей во взаимодействии с другими обществами. Он никак не помогает общественному жизненному процессу. В лучшем случае его функцией в ее прямом экономическом значении является превращение экономической сущности коллектива в продукт, чуждый процессу коллективной жизни, во многом сходный с тем, что в медицине называют доброкачественной опухолью, но при этом с некоторой склонностью к переходу той неопределенной границы, которая отделяет доброкачественные опухоли от злокачественных.

Хищнический нрав или хищническое духовное восприятие складываются из двух варварских черт – жестокости и коварства. Они выражают чисто эгоистический, себялюбивый склада ума. Обе они чрезвычайно полезны для получения личных выгод для человека, который заботится о достижении завистнического успеха. Обе также обладают несомненной эстетической ценностью. Обе взращиваются денежной культурой. Но для коллективной жизни с ее задачами ни та ни другая не представляют собой никакой пользы.

Глава 11

Вера в удачу

Еще одной побочной чертой варварского темперамента является склонность к азартным играм. Это своего рода сопутствующая особенность, которая почти повсеместно присутствует у спортсменов и вообще среди людей, приверженных воинственным и соперническим занятиям. Эта черта также имеет непосредственное экономическое значение. Она признается препятствием для повышения производительности как такового во всяком обществе, где она находит заметное распространение.

Вызывает сомнения необходимость причислять пристрастие к азартным играм к разряду черт, свойственных исключительно хищническому типу человеческой природы. Главным признаком азартного нрава выступает вера в удачу, а эту веру, по-видимому, можно и нужно возводить, по крайней мере в слагающих ее элементах, к той стадии развития общества, которая предшествовала хищнической культуре. Вполне возможно, что именно в условиях хищничества вера в удачу обрела ту форму, которой располагает в настоящем времени, и стала основной в темпераменте спортивного склада. Не исключено, что своей специфической формой, в которой она встречается в современном обществе, эта вера обязана сохранению хищнического уклада. Но по своей сути эта вера сложилась задолго до хищнической стадии развития общества. Перед нами разновидность анимистического восприятия действительности. Кажется, что эта вера перешла в варварскую эпоху из более ранних времен, далее постоянно упрочивалась и развивалась и уже на более поздней стадии развития была унаследована обществом в особой форме, обусловленной хищническим укладом. Так или иначе ее следует рассматривать как архаическую черту, унаследованную из более или менее отдаленного прошлого, более или менее противоречащую потребностям современного производительного процесса и более или менее препятствующую достижению полноты коллективной экономической жизни.

Пускай вера в удачу является основанием склонности к азартным играм, она далеко не единственная участвует в формировании привычки делать ставки. Здесь, если мы обсуждаем ставки на исход состязаний в силе и ловкости, замешаны и другие мотивы, без которых вера в удачу едва ли стала бы занимать важное положение в спортивной жизни. К числу таких мотивов принадлежит желание предполагаемого победителя или его болельщиков добиться превосходства ценой проигрыша противника. Победа одной стороны оказывается более блистательной, а поражение другой стороны – более тяжелым и унизительным пропорционально размеру денежной прибыли или проигрыша; имеются и другие обстоятельства, пусть обозначенный факт существенно важен сам по себе. Обыкновенно ставки делаются еще с одной целью (которая не выражается в словах и не признается даже in petto[48]), а именно с целью увеличить шансы на успех того участника состязания, на которого делается ставка. Считается, что вложенные деньги и радения болельщиков не могут не оказывать влияния на исход состязания. В этом особенным образом проявляется инстинкт к работе – заодно с куда более четкой уверенностью в том, что анимистическое умилостивление и подкрепление (эмоциональными и материальными стимулами) якобы присущей спортсмену предрасположенности к победе должны обеспечить победный результат нужной стороне. Склонность к ставкам свободно выражается в поддержке того или иного фаворита в любом состязании и носит, бесспорно, хищнический характер. Вера в удачу дополняет собственно хищническое побуждение в ставках. Можно сказать, что в той мере, в какой вера в удачу находит выражение в ставках, она должна считаться составной частью характера хищнического типа. Эта вера, по своим составляющим, есть архаическая черта, которая относится фактически к ранним свойствам человеческой природы в ее целостном, слитном виде, но тогда, когда эту веру подкрепляет позыв к хищническому соперничеству и когда она тем самым обосабливается в специфической форме пристрастия к азартным играм, то в такой более развитой и особой форме ее надлежит считать чертой варварского характера.

Вера в удачу – это ощущение причинной обусловленности случайного в последовательности явлений. В многообразии своих видоизменений и проявлений она чрезвычайно важна для экономического развития всякого общества, в котором эта вера находит достаточно широкое распространение. Ее влияние настолько велико, что вполне обоснованно более подробно обсудить происхождение этой веры, ее содержание и воздействие на функционирование экономической системы, а также участие праздного класса в ее сохранении, развитии и распространении. В том развитом, совокупном виде, в каком она наиболее явно обнаруживается со времен хищничества, и в спортивном темпераменте у человека из современного общества эта вера включает в себя по меньшей мере два составных элемента, которые нужно рассматривать как две стороны одного и того же основополагающего образа мысли либо как один и тот же психологический фактор на двух последовательных этапах его эволюции. Тот факт, что эти два элемента возникают последовательно на общей линии развития, вовсе не мешает им сосуществовать в образе мышления какого-либо отдельно взятого индивидуума. В более примитивной форме (или на более архаическом этапе) это зарождающаяся анимистическая вера, то есть анимистическое ощущение взаимосвязи предметов и отношений между ними, когда фактам приписываются условно-личностные свойства. Для архаического человека все предметы и явления в его окружении, имевшие сколько-нибудь очевидное или мнимое влияние на его жизнь, были наделены условной личностью. Считалось, что они обладают волей или скорее склонностями, которые входят в совокупность причин и каким-то загадочным образом влияют на исход событий. Вера в удачу и случай, то бишь в причинную обусловленность случайного, для спортсмена является слабовыраженным или зачаточным анимистическим чувством. Это чувство охватывает различные предметы и ситуации, нередко оставаясь крайне смутным, но обычно оно так или иначе связано с представлением о возможности умилостивить или обмануть, хитростью и лестью, либо как-то иначе помешать раскрыться склонностям всего того, что составляет набор принадлежностей любого состязания в ловкости и случае. Мало кто из спортивных людей не имеет привычки носить амулеты или талисманы, в которых якобы заключается какая-то сила. Ничуть не меньше на свете людей, которые инстинктивно опасаются «дурного глаза», способного помешать участникам или испортить принадлежности того или иного состязания, на исход которого делают ставки; или тех, кто уверен, что сам факт поддержки конкретного участника или стороны состязания должен делать (и действительно делает) эту сторону сильнее; или тех, для кого «маскот» значит намного больше, чем просто шуточный образ[49].

В своей простейшей форме вера в удачу есть инстинктивное ощущение какой-то непознаваемой телеологической склонности, свойственной предметам и ситуациям. Предметы и события наделяются предрасположенностью к определенному исходу, будь этот исход (или конечная цель последовательности событий) случайным или преднамеренно преследуемым. От этого простого анимизма вера в удачу постепенно, шаг за шагом, переходит в другую, производную от первой форму или стадию, упоминавшуюся выше, а именно в более или менее сложившуюся веру в загадочную, сверхъестественную силу. Эта сила оказывает свое воздействие посредством зримых предметов, с которыми она связывается, но не отождествляется с их индивидуальной сущностью. Выражение «сверхъестественная сила» употребляется здесь без каких-либо отсылок к природе силы, которая так именуется. Это лишь дальнейшее развитие анимистической веры. Сверхъестественная сила не обязательно понимается как персонализированная в полном смысле слова, производящая какое-либо действие, но это сила, наделенная неотъемлемыми свойствами личности в той мере, в какой она может достаточно произвольно влиять на результат любого предприятия, в особенности любого состязания. Распространенная вера в hamingia или gipta[50], придающая столько колорита исландским сагам и вообще ранним народным преданиям германцев, иллюстрирует такое понимание сверхматериальной предрасположенности в ходе событий.

В таком выражении или форме веры эта предрасположенность едва ли будет персонифицированной, хотя ей в той или иной мере приписывается индивидуальность; причем эта индивидуализируемая склонность уступает, как это иногда понимается, определенным обстоятельствам, обычно духовного или сверхъестественного характера. Широко известным и поразительным примером такой веры (на довольно продвинутой стадии дифференциации, когда происходит антропоморфическое олицетворение сверхъестественного объекта, к которому обращаются за помощью) является личный поединок. Считалось, что сверхъестественный агент действовал по просьбе как судья, решая исход поединка в соответствии с каким-либо заранее оговоренным условием, например по равенству или обоснованности притязаний каждого из участников. Схожее представление о непознаваемой, но духовно необходимой склонности предметов все еще прослеживается неявно в современных массовых убеждениях, что, например, доказывает хорошо известное утверждение «Трижды вооружен тот, на чьей стороне правда» (это утверждение сохраняет свое значение для обыкновенной, не слишком задумывающейся личности даже в нынешних цивилизованных обществах). Сегодняшние воспоминания о вере в hamingia, или в промысел невидимой десницы, восходящие к принятию данного утверждения, довольно слабые и, пожалуй, неопределенные; кажется, что они так или иначе смешиваются с другими психологическими фактами, которые не являются столь очевидно анимистическими.

Памятуя о цели нашего рассмотрения, нет необходимости более подробно вдаваться в психологические процессы или этнологическую родословную, по которой последнее из двух пониманий предрасположенности хода событий происходит из первого. Этот вопрос может быть очень важен для народной психологии или для теории эволюции верований и религиозных обрядов. То же справедливо и для более фундаментального вопроса – связаны ли вообще эти два понимания как последовательные формы в развитии одних и тех же представлений. Обо всем этом здесь говорится лишь затем, чтобы отметить, что предмет настоящего обсуждения лежит в иной плоскости. Что касается экономической теории, эти два элемента или стадии веры в удачу, то есть в экстракаузальную склонность или предрасположенность вещей, носят принципиально одинаковый характер. Они обладают экономической значимостью как образы мышления, которые воздействуют на привычные взгляды человека на явления и их свойства, им воспринимаемые и тем самым сказывающиеся на его полезности для производительных целей. Следовательно, оставляя в стороне вопросы красоты, ценности и благотворности любой анимистической веры, будет уместно обсудить ее экономическое значение для полезности индивидуума как экономического фактора и как, в частности, производящего агента.

Уже отмечалось ранее, что с точки зрения наибольшей полезности для сложных индустриальных процессов наших дней индивидуум должен быть наделен способностью и навыком легко ухватывать и соотносить между собой события по их причинно-следственной связи. Как в целом, так и в частностях промышленный процесс представляет собой процесс количественно измеримой причинности. «Разумность», которую требуют от работника и от управляющего производственным процессом, есть не что иное, как известная степень легкости восприятия количественно выраженной причинно-следственной связи и приспособления к ней. Именно этой легкости восприятия и приспособления недостает бестолковым рабочим, а развитие этой способности призвано обеспечить их обучение, насколько оно вообще направлено на повышение производительности работников.

В той мере, в какой унаследованные способности или подготовка побуждают человека воспринимать факты и их последствия с точки зрения, отличной от каузального понимания реальной действительности, они снижают его производительность или полезность в производстве. Снижение пригодности вследствие склонности к анимистическим способам восприятия фактов особенно очевидно, когда оно берется в целом, то есть когда некое население с анимистическим взглядом на мир рассматривается как целое. Экономическая порочность анимизма при современной системе крупной индустрии заметнее, чем при любой другой, и чревата далекоидущими последствиями. В современных индустриальных обществах производство все в большей степени превращается в сложную систему взаимозависимых органов и функций, а потому свобода от предубеждений в понимании причин и следствий становится все более обязательной для работоспособности людей, занятых в индустрии. При системе ручного труда преимущества в ловкости, усердии, физической силе или выносливости могут во многом ослабляться подобной предвзятостью в образе мышления работников.

Точно так же обстоит дело в сельскохозяйственном производстве традиционного типа, которое сходно с ремесленным трудом по характеру предъявляемых к работнику требований. В обоих случаях работник сам является исходной движущей силой, от которой все главным образом и зависит, а силы природы, вовлеченные в производственный процесс, большей частью воспринимаются как непознаваемые и случайные факторы, действие которых неподвластно усмотрению и произволу работника. По общему представлению, в этих видах производства относительно малая часть производственного процесса остается предоставленной неизбежной механической последовательности событий, которая должна истолковываться причинно и к которой нужно приспосабливать производственные операции и действия работника. С развитием индустриального производства достоинства ремесленника все меньше и меньше идут в расчет в качестве восполнения скудных умственных способностей или неуверенного понимания последовательности причин и следствий. Индустриальная организация все больше и больше приобретает характер механизма, в котором обязанностью человека становится умение выделять и отбирать среди природных сил те, что будут своим действием служить людям. Работник в производстве перестает выступать исходной движущей силой и начинает распознавать и оценивать количественные последовательности и механические факты. Способность быстрого понимания и непредвзятой оценки явлений в окружающей среде приобретает сравнительно большое экономическое значение, и любой элемент из совокупности мыслительных привычек работника, затрудняющий понимание реальной последовательности событий, пропорционально этому приобретает все большее значение как помеха, действие которой снижает полезность индивидуума для производства. Благодаря совокупному влиянию на формирование у людей привычных взглядов даже незначительное или незаметное стремление к объяснению повседневных явлений на основаниях, отличных от количественно описанной причинности, может обеспечивать существенное снижение коллективной производительности общества.

Анимистический образ мышления может встречаться в начальной, целостной форме зачаточной веры или на более поздней и более зрелой стадии, когда фактам приписывается антропоморфическое олицетворение. Производственное значение такого живого анимистического чувства, как и обращения к сверхъестественной силе или промыслу невидимой десницы, конечно, совершенно одно и то же в обоих случаях. Результат фактического влияния анимизма на производственную полезность индивидуума в каждом из этих случаев будет одинаковым, но степень, в которой эта привычка господствует или формирует образ мысли в его совокупности, изменяется от человека к человеку в зависимости от того, насколько непосредственно, безотлагательно и исключительно индивидуум привычным ему образом применяет анимистическую или антропоморфическую формулу к явлениям окружающей его среды. Анимистическая точка зрения во всех случаях затемняет понимание причинной последовательности, но более раннее, менее осознанное и менее определенное анимистическое чувство, как можно ожидать, сказывается на умственных процессах индивидуума более сильно, нежели высшие формы антропоморфизма. Там, где анимистическая привычка наличествует в наивном виде, область ее распространения и применения ничем не ограничена. Поэтому она ощутимо воздействует на мышление человека на каждом шагу, везде, где бы ему ни приходилось иметь дело с материальными средствами жизнедеятельности. При более позднем и более зрелом развитии анимизма, когда тот уточняется через антропоморфическое понимание, когда довольно последовательно область его применения стала ограничиваться отдаленным и незримым, происходит расширение набора повседневных фактов, которые могут объясняться без обращения к сверхъестественной силе, выражающей суть любой развитой анимистической веры. Сведенная в нечто цельное и персонализированное, сверхъестественная сила уже не надзирает за повседневными жизненными явлениями, а потому легко усваивается привычка объяснять множество тривиальных и заурядных явлений естественным ходом событий. Этому фактическому объяснению дозволяется по недосмотру оставаться решающим (применительно к явлениям незначительным) до тех пор, пока некое особое побуждение или неразрешимое затруднение не приведут индивидуума обратно к вассальной зависимости от сверхъестественного. Но когда возникают особые условия, то есть когда появляется особая потребность в полном и добровольном обращении к закону причин и следствий, обычно индивидуум, если он наделен антропоморфической верой, прибегает к сверхъестественной силе как к универсальному объяснению.

Экстракаузальная предрасположенность, как и сам агент, обладает крайне высокой полезностью в качестве спасительного выхода из затруднения, но ее полезность никоим образом не является экономической. Спасительным прибежищем и источником она становится там, где за нею закрепляются постоянные и специфические признаки, свойственные антропоморфическому божеству. Такое божество прельщает не только на том основании, что обращением к нему разрешаются трудности, возникающие при объяснении явлений с точки зрения причинно-следственной связи. Здесь вряд ли уместно останавливаться на очевидных и общепринятых достоинствах антропоморфического божества с точки зрения эстетического, этического или психологического интереса или же исходя из более отдаленных соображений: государственной, военной или социальной политики. Рассматриваемый вопрос касается того менее живописного и не столь настоятельно важного экономического значения, какое имеет вера в сверхъестественную силу, трактуемая как привычный образ мышления индивида, влияющий на его производственную полезность. Даже в пределах этой узкой экономической области рассмотрение по необходимости ограничивается непосредственным значением такого образа мышления работника и не распространяется на более отдаленные экономические последствия. Проследить эти последствия весьма нелегко. Вследствие существующих предубеждений относительно того, в какой степени жизнь обогащается духовным контактом с таким божеством, всякая попытка выяснить их экономическое значение должна быть на данный момент бессмысленной.

Прямое, непосредственное действие, которое анимистический образ мышления вообще оказывает на склад ума верующего, направлено на ослабление умственных способностей, которыми он располагает, в том отношении, в каком умственные способности особенно важны для современной индустрии. В различной степени это воздействие зависит от того, является сверхъестественный агент или предрасположение, в которое верит индивидуум, высшей или низшей формой антропоморфизма. Это справедливо для варварского и спортивного представления об удаче и благосклонности случая, а так же для несколько более развитой веры в антропоморфическое божество, такой, которой обычно привержена та же категория людей. Вдобавок то же самое нужно считать справедливым – хотя трудно сказать, с какой относительной мерой неопровержимости, – применительно к антропоморфическим культам, получившим наиболее полное развитие и привлекающим благочестивого цивилизованного человека. Неспособность к производительному труду из-за широкой приверженности к одному из высших антропоморфических культов может быть незначительной, однако ее нельзя упускать из виду. Даже великосветские культы западноевропейской культуры не представляют собой последнюю, отмирающую стадию развития человеческого восприятия экстракаузальной предрасположенности. Помимо их то же анимистическое чувство проявляет себя в таких ослабленных формах антропоморфизма, как взывание XVIII столетия к природному порядку и естественным правам человека, а сегодня – в наглядном последарвиновском понятии о стремлении к лучшему в процессе эволюции. Это анимистическое толкование явлений есть разновидность ошибки, известной логикам под названием ignava ratio[51]. С точки зрения науки и производства это толкование означает грубую ошибку в понимании и оценке событий.

Анимистическая привычка, если пойти далее ее прямых производственных последствий, имеет определенное значение для экономической теории по другим основаниям. (1) Это довольно достоверное указание на то, что в характере человека присутствуют и даже обладают с известной силой другие, сопровождающие эту привычку существенно важные в экономическом отношении архаические черты; и (2) материальные последствия того кодекса благочестивых приличий, которому анимистическая привычка при развитии какого-либо антропоморфического культа дает начало, важны по: (а) воздействию на систему общественного потребления благ и на господствующие каноны вкуса, как описывалось в предыдущих главах; и (б) влиянию на развитие и сохранение известной привычки признавать подчиненное вышестоящему положение, тем самым укрепляя текущее представление о статусе и вассальной зависимости.

Что касается суммы факторов, указанных в последнем пункте (б), этот свод привычек мышления, из которого слагается характер любого индивидуума, в некотором смысле составляет одно целое. Заметная изменчивость в каком-либо направлении подразумевает сопутствующие изменения в привычном выражении жизни в других областях деятельности. Такие разнообразные привычки, такая изменчивость в привычных выражениях образа мысли наблюдаются на протяжении жизни отдельного человека; потому привычка, возникшая как реакция на определенный стимул, неизбежно будет влиять на характер реакции на другие стимулы. Единовременное изменение человеческой природы представляет собой видоизменение природы человека как единого целого. На этом основании, возможно, еще в большей степени в силу иных, неясных причин, которые не могут здесь обсуждаться, эти сопутствующие изменения выражаются как различия в чертах человеческого характера. Так, например, варварским народностям с хорошо развитым хищническим укладом жизни обыкновенно присуще и сильное, преобладающее анимистическое восприятие: у них, как правило, имеется сложившийся антропоморфический культ и живое представление о статусе. С другой стороны, на предшествующих варварству и на более поздних стадиях развития антропоморфизм и сильные анимистические представления о материальной действительности не так бросаются в глаза. Более слабым оказывается в целом и чувство статуса в миролюбивых сообществах. Нужно отметить, что живая, но несколько специфическая анимистическая вера чаще всего встречается у большинства, если не у всех народностей на дохищнической, дикарской стадии развития общества. Первобытный дикарь воспринимает анимизм менее серьезно, нежели варвар или дикарь в вымирающей культуре. У первого налицо причудливое мифотворчество, а не вынужденное суеверие. Варварская культура выказывает приверженность спорту, отношениям статуса и антропоморфизму. Сопутствующие модификации того же набора психологических черт наблюдаются и в наши дни в темпераментах отдельных людей цивилизованного общества. Эти современные представители хищнического варварского темперамента, которые увлекаются спортом, обычно склонны верить в удачу; во всяком случае, им свойственно сильное ощущение анимистической предрасположенности, и на этом основании они предаются азартным игрищам. То же можно сказать об их антропоморфизме. Те из них, кто по собственной воле поклоняется какому-то культу, обыкновенно выбирают одно из наивных и последовательно антропоморфических верований; лишь немногие спортсмены ищут духовного утешения в таких менее антропоморфических культах, как унитарии или универсалисты[52].

Это соотношение антропоморфизма и доблести тесно увязано с тем фактом, что антропоморфические культы содействуют сохранению, если не зарождению, склада ума, благоприятствующего различиям в статусе. Правда, здесь совершенно невозможно сказать, где заканчивается дисциплинирующее влияние культа и где начинается очевидное проявление сопутствующих изменений в наследственных чертах. В своем наиболее явном виде хищнический темперамент, чувство статуса и антропоморфический культ есть признаки культуры варварства; между этими тремя явлениями, когда они возникают в обществе на том культурном уровне, существует некоторая причинная взаимозависимость. Способов, какими они взаимодействуют друг с другом в привычках и способностях индивидуумов и классов в наши дни, более чем достаточно, чтобы признать наличие схожей причинной или органической связи между этими психологическими явлениями, трактуемыми как характерные черты или привычки индивидуумов. Из предшествующего обсуждения следует, что отношения статуса как характерная особенность социального устройства есть, по существу, утонченное выражение хищнического образа жизни. По своему происхождению они выступают следствием хищничества. С другой стороны, антропоморфический культ предусматривает строгое распределение по статусу, переносимое на понятие сверхъестественной, непознаваемой предрасположенности, которая приписывается предметам материального мира. Потому по внешним факторам происхождения такой культ можно считать плодом всепроникающего анимистического представления, свойственного архаическому человеку и определяемого хищническим образом жизни, а также менявшегося под влиянием последнего; в результате сложилась вера в олицетворенную сверхъестественную силу, наделенную полным набором привычек, которые характеризуют человека хищнической культуры.

Следует принять во внимание наиболее выраженные психологические черты, которые в данном случае имеют непосредственное значение для экономической теории, а именно: (а) хищнический, сопернический склад ума, названный здесь доблестью, есть, как указано в предыдущих главах, варварский вариант общечеловеческого инстинкта к работе, принявший такую специфическую форму под направляющим воздействием привычки завистнического сопоставления людей; (б) отношения статуса суть официальное выражение завистнического сопоставления, должным образом оцененного и распределенного по утвержденной схеме; (в) антропоморфический культ, по крайней мере в начальный период своего расцвета, является институтом, характерной особенностью которого выступают отношения статуса между человеком как подчиненным субъектом и вышестоящей олицетворенной сверхъестественной силой. Если помнить об этом, то не должно возникнуть затруднений в признании тесной связи между этими тремя явлениями человеческой природы и жизнью общества; в некоторых существенных элементах эта связь даже равносильна тождеству. С одной стороны, система статуса и хищнический образ жизни служат выражением инстинкта к работе под личиной обычая завистнического сравнения; с другой стороны, антропоморфический культ и обычай соблюдать обряды благочестия служат выражением анимистического восприятия промысла в материальных предметах, и это восприятие сложилось, по сути, под влиянием все той же привычки к завистническому сопоставлению. Обе категории привычек, будь то соперничество в жизни или благочестие, следует поэтому трактовать как дополнительные элементы варварского типа человеческой природы и его современных, не менее варварских вариантов. Это выражения во многом того же самого набора наклонностей в ответ на другую совокупность стимулов.

Глава 12

Обряды благочестия

Тщательное изучение ряда случаев современной жизни выявляет органическую связь антропоморфических культов с культурой варварства и варварским темпераментом. Сходным образом оно показывает, как именно сохранение и действенность культов при широком распространении и соблюдении обрядов благочестия связаны с институтом праздного класса и с лежащими в основании этого института побудительными причинами к действию. Без всякого намерения хвалить или порицать практики, о которых будет идти речь в настоящей главе, или же характерные духовные и интеллектуальные черты, которые выражаются в этих практиках, можно рассмотреть типичные явления нынешних антропоморфических культов с точки зрения того интереса, который они представляют для экономической теории. То, о чем здесь предполагается говорить, составляет совокупность осязаемых, чисто внешних особенностей обрядов благочестия. Значение религиозной жизни как в отношении собственно благочестия, так и в отношении морали, лежит вне настоящего рассмотрения. Безусловно, здесь никоим образом не затрагивается вопрос об истинности или красоте тех верований, из которых развиваются религиозные обряды. Даже их более отдаленные экономические последствия не подлежат рассмотрению; этот предмет слишком затруднителен для понимания и слишком важен для того, чтобы рассуждать о нем в столь поверхностном очерке.

В одной из предыдущих глав кое-что было сказано о том влиянии, которое денежные нормы ценности оказывают на процессы оценки по иным основаниям, не связанным с денежным интересом. Существует, конечно, и обратная связь. Экономические нормы или каноны оценки, в свою очередь, находятся под влиянием внеэкономических стандартов ценности. В известной степени наши суждения об экономическом достоинстве складываются под преобладающим воздействием этих более веских интересов. Имеется, надо признать, такая точка зрения, что экономический интерес весом ровно постольку, поскольку он дополняет собой эти высшие, внеэкономические факторы. Поэтому в целях настоящего изложения необходимо уделить какое-то внимание выделению экономического интереса или экономического достоинства указанных явлений, то бишь антропоморфических культов. Требуется определенное усилие, чтобы принять более серьезную точку зрения и прийти к экономическому истолкованию этих явлений, отстранившись даже от той малой предвзятости, которая может быть обусловлена высшими, внешними по отношению к экономической теории интересами.

* * *

При обсуждении спортивного темперамента выяснилось, что чувство анимистической предрасположенности материальных объектов и событий оказывается тем духовным основанием, на которое опирается привычка человека спортивного играть в азартные игры. С экономической точки зрения это чувство фактически равнозначно тому самому психологическому элементу, который выражается в разнообразии его форм в анимистических верованиях и антропоморфических культах. В том, что касается тех осязаемых психологических свойств, с которыми должна иметь дело экономическая теория, дух азарта, преобладающий в спортивном темпераменте, постепенно, незаметными шажками переходит в тот склад ума, который позволяет человеку находить удовлетворение в соблюдении обрядов благочестия. Как видно с точки зрения экономической теории, спортивный характер мало-помалу превращается в характер религиозного ревнителя веры. Там, где анимистическому чувству азартного игрока приходит на подмогу сколь-нибудь последовательная традиция, это чувство развивается в более или менее явную веру в сверхъестественную или сверхматериальную силу, отчасти олицетворяемую антропоморфически. Обычно в подобных случаях наблюдается заметная склонность устанавливать отношения со сверхъестественной силой тем или иным общепринятым способом обходительного умиротворения. Элемент благочестивого жертвоприношения и выпрашивания милостей лестью имеет много общего с более грубыми формами поклонения, если не с точки зрения исторического развития, то по крайней мере в своем реальном психологическом содержании. Очевидным образом этот элемент постепенно перетекает в то, что понимается как суеверный обычай и предрассудки, тем самым подтверждая притязания на родство с явно антропоморфическими культами.

Спортивный, или азартный, темперамент, далее, включает в себя некоторые существенные психологические элементы, которые делают человека, приверженного какому-либо вероучению или соблюдающего благочестивые церемонии, главным центром совпадения, что проявляется в вере в непостижимую предрасположенность или в сверхъестественное вмешательство в последовательность событий. Применительно к азартным играм вера в сверхъестественную силу может проявляться не столь наглядно (обыкновенно так и бывает), особенно в том, что касается способа мышления и образа жизни, приписываемых сверхъестественному агенту; иначе говоря, в том, что касается его нравственных качеств и тех целей, ради которых он вмешивается в события. Что же касается индивидуальности, личности той силы, присутствие которой в качестве «судьбы», «случая», «удачи» или маскота человек ощущает, порой страшится и старается избегать, то отношение спортивного человека к ней менее конкретное, менее целостное и менее четкое. Основанием для деятельности азартного игрока в значительной мере служит простое инстинктивное ощущение наличия господствующей надматериальной и склонной к произволу силы или предрасположенности в предметах и ситуациях; эта сила едва ли признается олицетворенным агентом. Азартный игрок довольно часто верит в удачу в наивном понимании этого слова и одновременно является достаточно стойким приверженцем какой-либо формы общепризнанного вероучения. В особенности он склонен принимать ту часть вероучения, которая относится к непостижимой власти и произволу божества, завоевавшего его доверие. В подобном случае налицо как минимум две (а иногда и более двух) формы анимизма, отличные друг от друга. На практике же мы выявляем целый ряд последовательных этапов анимистической веры в духовном оснащении всякого спортивного сообщества. Такая цепочка анимистических представлений будет охватывать наиболее элементарные формы инстинктивного ощущения удачи, случая или предрешенности исхода наряду с полностью осознаваемым образом антропоморфического божества и множеством промежуточных форм на пути от одного к другому. Вместе с верой в сверхъестественную силу присутствует и инстинктивное придание своему поведению соответствия предполагаемым требованиям везения и более или менее благочестивому подчинению непостижимым поступкам и велениям божества.

Здесь наблюдается связь между спортивным темпераментом и темпераментом преступных слоев; оба они родственны тому темпераменту, который подразумевает приверженность какому-либо антропоморфическому культу. Правонарушитель и человек спортивный, как правило, более склонны становиться приверженцами какого-либо общепризнанного вероучения, а также гораздо более расположены к соблюдению обрядов благочестия, если сравнивать их с большинством членов сообщества. Можно также заметить, что неверующие представители этих слоев выказывают большую предрасположенность к обращению в какую-нибудь установленную веру, чем неверующие в среднем. Это наблюдаемое явление открыто признается поборниками спорта и особенно часто приводится в оправдание наиболее наивно хищнических атлетических видов спорта. Утверждается даже, что похвальным признаком спортивной жизни выступает то обстоятельство, что люди, привычные к атлетическим состязаниям, в некоторой степени больше обычного предаются соблюдению обрядов благочестия. Еще отметим, что культ, которого придерживаются спортивные люди и правонарушители-хищники или к которому примыкают новообращенные из этих слоев, обыкновенно принадлежит не к так называемым высшим верованиям, а к культам, где поклоняются вполне антропоморфическим божествам. Архаическая и хищническая природа человека не удовлетворяется неясными представлениями о растворяющейся личности, незаметно переходящими в понятие количественно измеримой причинно-следственной связи; примером таких представлений выступают спекулятивные и эзотерические верования христианского толка, восхваляющие Первопричину, Вселенский Разум, Мировую Душу или Провидение. Образчиком культа того свойства, которого требует склад ума атлета или правонарушителя, можно посчитать воинствующую церковь, известную под именем Армии спасения[53]. Она отчасти набирает паству среди преступников из низших слоев общества, а также, по-видимому, охватывает, прежде всего среди руководства, большую долю людей со спортивными достижениями – большую, нежели та доля, которую составляют такие люди от общего числа населения.

Прямое отношение к нашей теме имеет университетский спорт. Как утверждают поборники благочестия в университетской жизни (причем у нас нет весомых оснований оспаривать это заявление), подходящий атлетический материал любого студенческого сообщества в этой стране представлен преимущественно набожными людьми; по крайней мере, они соблюдают обряды благочестия в большей степени, чем в среднем те студенты, чей интерес к атлетике и другим видам университетского спорта выражен менее явно. Именно этого мы вправе ожидать, исходя из теории. Попутно можно заметить, что с одной точки зрения этот факт как раз и придает достоинство университетской спортивной жизни, атлетическим состязаниям и тем людям, которые увлекаются подобным времяпрепровождением. Нередко случается так, что университетские спортсмены посвящают себя религиозной пропаганде как основному или второстепенному виду деятельности; заметно и то, что в таких случаях люди обычно становятся пропагандистами одного из наиболее антропоморфических культов. В своих проповедях они склонны настаивать главным образом на личных отношениях статуса между антропоморфическим божеством и его человеческим подданным.

В студенческой среде такая тесная связь между атлетикой и обрядами благочестия достаточно хорошо известна, но нельзя не указать на одну характерную особенность, которой почему-то пренебрегают, вопреки ее очевидности. Религиозное рвение, широко распространенное в университетской спортивной жизни, сильно расположено к выражению в форме безоговорочного благочестия и наивной и потрафляющей личности покорности непостижимому Провидению. Поэтому чаще всего оно побуждает человека вступать в какую-либо мирскую религиозную организацию, цель которой заключается в проповедовании веры в общедоступных формах: речь, например, об Ассоциации молодых христиан или об Обществе молодежи христианского стремления[54]. Эти мирские объединения призваны содействовать «практической» религии; словно для того чтобы подтвердить наши доводы и установить прочную, тесную связь между спортивным темпераментом и архаическим благочестием, эти мирские религиозные объединения обыкновенно направляют существенную часть своих усилий на поддержку атлетических состязаний и прочих спортивных игр, где важны ловкость и азарт. Можно было бы даже сказать, что спорт такого рода воспринимается во многом как способ удостоиться благосклонности Небес. Он безусловно полезен как средство привлечения новых приверженцев и средство поддержания благочестивых настроений у тех, кто уже встал на путь веры. Иными словами, спортивные состязания, упражняющие анимистическое чувство и развивающие склонность к соперничеству, способствуют формированию и сохранению того склада ума, которому близки эти более экзотерические культы. То есть при посредстве мирских организаций спортивная деятельность начинает служить испытательным или подготовительным этапом для той духовной жизни, более полное раскрытие которой доступно людям, целиком ею поглощенным.

Тот факт, что тренировка сопернических и примитивных анимистических склонностей исходно полезна для соблюдения обрядов благочестия, не должен вызывать никакого сомнения уже в силу того, что духовенство многих вероисповеданий следует в этом отношении примеру мирских объединений. В особенности те церковные организации, которые находятся ближе других к мирским в стремлении к практической религии, предпринимают определенные шаги к усвоению таких же или сходных мер по воспитанию нравов, дополняя ими традиционные обряды благочестия. Так, существуют «юношеские бригады» и другие организации под присмотром церкви, деятельность которых направлена на развитие склонности к соперничеству и чувства статуса в юных членах паствы. Эти псевдовоенные организации норовят усугублять и подчеркивать склонность к соперничеству и завистническому сравнению, укрепляя тем самым наивную способность к различению и одобрению отношений личного господства и подчинения. Верующий есть тот, кто хорошо умеет повиноваться и благосклонно принимать наказание.

Но тот образ мысли, который воспитывается исохраняется этими практиками, составляет лишь половину сущности антропоморфических культов. Другой, взаимодополняющий элемент благочестивой жизни, то есть анимистический склад ума, укрепляется и сохраняется благодаря второй совокупности практик, организуемых и поощряемых церковью. Речь о наборе азартных практик, типичным образцом которых может служить благотворительный базар или вещевая лотерея. Указывая на степень легитимности этих практик в связи с соблюдением обрядов благочестия как таковым, нужно отметить, что эти вещевые лотереи, а также прочие подобные тривиальные благоприятные возможности для проявления азарта как будто более воздействуют на простых членов религиозных организаций, чем на людей с менее благочестивым складом ума.

Все это говорит, видимо, о том, что, с одной стороны, общий темперамент побуждает людей к занятиям спортом и к увлечению антропоморфическими культами и что, с другой стороны, усвоение спортивной привычки, особенно в отношении занятий атлетикой, может быть направлено на развитие склонностей, находящих удовлетворение в соблюдении обрядов благочестия. Очевидно также и то, что, напротив, усвоение привычки соблюдать обряды благочестия способствует развитию и распространению склонности к атлетике и всем спортивным играм, дающим свободно проявляться привычке завистнического сопоставления и взывания к удаче. По сути, один и тот же ряд наклонностей находит выражение в обоих областях духовной жизни. Варварская человеческая натура, в которой преобладают хищнический инстинкт и анимистический взгляд на мир, тяготеет обычно к благочестию и спорту. Хищнический склад ума подразумевает подчеркнутое чувство личного достоинства и твердое представление о положении людей в обществе. Социальное устройство, в котором хищнический склад ума стал господствующим фактором формирования институтов, есть устройство, основанное на статусе. Основополагающая норма хищнического жизненного уклада выражается в отношениях господства и подчинения, выше- и нижестоящих, знатных и низких, хозяина и раба. Антропоморфические культы развиваются с хищнической стадии производственной жизни и складываются под воздействием той же схемы экономического разделения (на потребителя и производителя), а в них самих преобладает тот же доминирующий принцип господства и подчинения. Эти культы приписывают своим божествам образ мыслей, соответствующий той стадии экономического разделения, на которой эти культы приняли определенную форму. Антропоморфическое божество мыслится как крайне внимательное к вопросам первенства и склонное утверждать свое господство, а также проявлять власть деспотически; налицо привычное применение силы в качестве окончательного решения.

В более поздних и зрелых формулировках антропоморфической веры это стремление господствовать со стороны божества ужасного облика и непостижимой власти смягчается в образе Бога Отца. Духовное восприятие и способности, приписываемые сверхъестественному агенту, все еще относятся к обществу статуса, но принимают теперь форму патриархального уклада, характерного для условно-миролюбивого общества. При этом стоит заметить, что на этой продвинутой стадии развития культа соблюдение обрядов, в которых благочестие находит свое выражение, призвано прежде всего умилостивить божество, превознося его величие и славу и выказывая подчинение и лояльность. Акт умилостивления или поклонения рассчитан на то, чтобы воззвать к чувству статуса у той непостижимой силы, к которой так вот обращаются. Наиболее расхожими формами обращения за милостью все еще являются те, которые содержат в себе или подразумевают завистническое сопоставление. Верность и преданность по отношению к личности антропоморфического общества, наделенного такими архаичными свойствами человеческой натуры, предполагают наличие похожих архаических склонностей у самого ревнителя. Применительно к целям экономической теории отношение вассальной зависимости, будь то от материальной или надматериальной личности, нужно рассматривать как разновидность того личного подчинения, которое составляет столь значительную долю в хищническом и условно-миролюбивом жизненном укладе.

Варварское представление о божестве как о воинственном предводителе, склонном к властной манере правления, сильно смягчается вследствие тех более кротких манер и более умеренного образа жизни, которые характеризуют стадии развития общества между ранним хищничеством и настоящим временем. Но даже после такого укрощения благочестивого воображения и последующего отмирания тех более грубых черт поведения и характера, которые ныне принято приписывать божеству, в общем понимании божественной натуры и темперамента все еще сохраняется достаточно заметный след варварских представлений. В результате получается, например, что качества божества и его отношений с жизнью человеческого общества для проповедников и авторов служат действенными основаниями к образным сравнениям, заимствованным из военной терминологии и хищнического образа жизни, а также к выражениям, которые предполагают завистническое сопоставление. Фигуры речи такого рода используются широко даже в наши дни при обращении к менее воинственной публике, состоящей из приверженцев веры в ее мягких вариантах. Такое умелое употребление варварских эпитетов и поводов к образному сравнению популярными лекторами говорит в пользу того факта, что современное поколение сохранило живое восприятие варварского чувства собственного достоинства и варварских добродетелей, а также в пользу того, что между благочестивым взглядом на мир и хищническим складом ума существует некоторое соответствие. Лишь по зрелом размышлении благочестивое воображение нынешних молящихся способно породить отвращение, когда объекту их поклонения приписываются свирепые эмоции и карающие действия. Обычное наблюдение позволяет отметить, что кровожадные эпитеты при описании божества обладают в общем понимании высокой эстетической и почетной ценностью. Иными словами, намеки, кроющиеся за этими эпитетами, вполне приемлемы для нашего бездумного восприятия.

Глазам моим Всевышний в величии предстал.

Былые гроздья гнева во прах Он растоптал,

Мечу разящих молний врагов Своих предал.

Он истинно грядет![55]

Направляющий образ мысли у человека благочестивого лица ведет к архаическому жизненному укладу, который во многом пережил пору своей полезности для удовлетворения экономических потребностей современной коллективной жизни. В той мере, в какой организация экономики соответствует потребностям современной коллективной жизни, этот уклад пережил былые отношения статуса, и теперь нет места отношениям личного рабского подчинения. В том же, что касается экономической производительности общества, чувство личной зависимости и тот общий склад ума, который в этом чувстве выражается, суть пережитки, не позволяющие развиваться новому и мешающие достаточному приспособлению человеческих институтов к существующей ситуации. Тот склад ума, который больше всего годится для целей миролюбивого производительного общества, есть тот прозаический склад, который признает ценность материальных явлений просто как элементов механической последовательности, не скрывающей ничего другого. Этот умственный настрой не приписывает инстинктивно предметам и явлениям какой-то анимистической предрасположенности и не обращается к сверхъестественному вмешательству как к объяснению приводящих в недоумение явлений, а также не полагается на то, что невидимая десница придаст событиям полезный для человека ход. Для соответствия требованиям наивысшей экономической полезности в современных условиях мировой процесс должен привычным образом трактоваться с точки зрения поддающихся количественной оценке бесстрастных сил и последовательности событий.

Если отталкиваться от современных экономических потребностей, благочестие во всех, пожалуй, случаях нужно рассматривать как пережиток более ранней стадии коллективной жизни, то есть как признак задержки в духовном развитии. Конечно, остается справедливым тот факт, что в обществе, где экономическое устройство во многом по-прежнему опирается на статус, где мнение людской массы в основном складывается через отношения личного господства и личного подчинения, где по любым причинам, будь то традиция или унаследованная склонность, население в целом проявляет сильное расположение к соблюдению обрядов, там благочестивый склад ума у любого человека из числа среднего для общества должен рассматриваться просто как черта преобладающего образа жизни. Поэтому благочестивого человека в благочестивом обществе нельзя считать примером возврата в прошлое, так как в этом отношении он стоит наравне с обществом как таковым. Но с точки зрения современной производственной ситуации исключительное благочестие, то бишь религиозное рвение, которое заметно превышает средний уровень благочестия в обществе, можно с уверенностью считать во всех случаях атавистической чертой.

Разумеется, в равной степени обоснованно будет рассматривать эти явления с иной точки зрения. Они могут оцениваться применительно к иным целям, и предложенное здесь описание их характеристик допустимо представить в обратном порядке. Рассуждая с точки зрения религиозной заинтересованности, то есть благочестивого вкуса, можно с равной убедительностью заявить, что духовное восприятие, взращиваемое в людях современной производственной жизнью, является неблагоприятной для свободного развития веры. Можно также справедливо отметить, что в связи с современным развитием индустриального процесса наблюдается тяготение к «материализму» и к уничтожению сыновнего благочестия. С эстетической точки зрения, опять-таки, можно было бы высказать нечто сходное. Но при всей обоснованности и ценности подобных размышлений и стоящих за ними целей они были бы неуместны в настоящем исследовании, которое имеет дело с оценкой этих явлений исключительно с экономической точки зрения.

Крайне важное экономическое значение антропоморфического склада ума и приверженности к соблюдению обрядов благочестия может послужить оправданием для дальнейшего обсуждения предмета, который не может не быть неприятным как экономическое явление для общества, столь благочестивого, как наше. Соблюдение религиозных обрядов важно экономически как показатель сопутствующего варианта темперамента, которым сопровождается хищнический склад ума и который тем самым обнажает наличие черт, бесполезных в производственном отношении. Это свидетельство того умственного настроя, который сам по себе не лишен определенной экономической ценности в силу влияния на полезность индивидуума для производства. Впрочем, более явная экономическая ценность здесь состоит также в том, что происходит изменение экономической деятельности общества, прежде всего это касается распределения и потребления товаров.

Наиболее явное экономическое значение соблюдения обрядов видно в благочестивом потреблении материальных благ и услуг. Требуемое всяким культом потребление церемониальной параферналии (алтари, храмы, церкви, одеяния, жертвоприношения, Святые Дары, праздничные облачения и так далее) не служит непосредственному материальному назначению. Весь этот материальный набор можно поэтому, не имея в виду порицания, трактовать в целом как совокупность предметов нарочитого расточительства. Подобное справедливо, вообще говоря, и для личного услужения такого свойства, будь то церковное образование, церковная служба, паломничество, посты, священные праздники, семейные обряды и тому подобное. В то же время обряды, при исполнении которых происходит нарочитое потребление, служат к расширению и продлению моды на тот образ мысли, что лежит в основе антропоморфического культа. Иными словами, они способствуют распространению образа мысли, который свойственен обществу статуса. Тем самым они препятствуют более полезной организации производства при современных условиях и выступают главными барьерами на пути развития экономических институтов в направлении, которого требуют нынешние обстоятельства. Для настоящего рассмотрения можно считать, что как прямые, так и косвенные следствия такого потребления наносят ущерб экономической производительности общества. Далее, с точки зрения непосредственного применения в экономической теории, потребление материальных благ и приложение усилий в служении антропоморфическому божеству ведет к снижению жизнеспособности общества. Вопрос о том, в чем могут заключаться более отдаленные, косвенные, нравственные последствия этой категории потребления, не допускает краткого ответа и рассматриваться здесь не может.

Зато уместным будет отметить общий экономический характер благочестивого потребления по сравнению с потреблением, преследующим другие цели. Указание на ряд мотивов и целей, от которых берет начало благочестивое потребление товаров, поможет в оценке того значения, которое имеют как само это потребление, так и в целом тот склад ума, которому оно близко. Налицо поразительное сходство, если не почти полное тождество мотивов между потреблением, направленным на служение антропоморфическому божеству, и тем, которое направлено на служение праздному господину (вождю или главе рода) в высшем классе общества на стадии варварства. И для вождя, и для божества возводятся дорогостоящие здания от имени человека, который предается служению. Эти здания, как и вещи, их дополняющие, в услужении не должны быть обычными по виду и качеству; они всегда содержат значительную долю нарочитого расточительства. Также можно отметить, что благочестивые здания неизменно архаичны по своему строению и отделке. Слугам вождя и божества надлежит являться перед своим господином в одеждах, украшенных специфическим образом. Характерным в экономическом отношении свойством этого одеяния будет подчеркнутое в нем сверх обычного нарочитое расточительство, дополненное второстепенным характерным свойством (более заметным у церковных слуг, чем у слуг или придворных властителя-варвара), а именно что эта изысканная одежда должна всегда быть в какой-то степени архаичного покроя. Наряды, которые надевают миряне, когда предстают перед лицом Господина, тоже должны быть более дорогостоящими, чем повседневная одежда. Здесь, опять-таки, довольно хорошо заметно сходство между приемной залой вождя и святилищем. В этом отношении требуется известная парадная «чистота» одеяния, признаком которой с экономической точки зрения будет тот факт, что наряды, надеваемые в таких случаях, должны содержать как можно меньше намеков на какое-либо производственное занятие или на какую-либо привычную склонность к материально полезным занятиям.

Это требование нарочитого расточительства и ритуального избавления от следов производства распространяется также на одежду, а в меньшей степени и на пищу, которая потребляется во время священных праздников, то есть в дни, отводимые на поклонение божеству или для почитания каких-то членов сверхъестественного праздного класса рангом ниже. В экономической теории священные праздники, очевидно, должны пониматься как пора досуга, когда мнимой праздности предаются за божество или за святого, во имя которого вводится и во славу которого служит, как мыслится, обязательное воздержание (табу) в эти дни от полезной работы. Характерной чертой всех таких торжеств благочестивой мнимой праздности выступает более или менее жесткий запрет на всякую полезную человеку деятельность. В дни поста нарочитое воздержание от прибыльных занятий и от всяких занятий, которые способствуют (материально) человеческой жизни, дополнительно подчеркивается обязательным воздержанием от потребления, ведущего к удобству или полноте жизни самого потребителя.

Можно отметить, кстати, что светские праздники имеют то же происхождение, но развиваются несколько более косвенным образом. Они постепенно переходят от восприятия в качестве подлинно священных дней – через занимающий промежуточное положение разряд полусвященных дней рождения королей и великих людей, так или иначе канонизируемых, – к нарочно придуманным праздникам для прославления какого-то выдающегося события или какого-либо замечательного явления, которому намереваются оказать честь или добрая слава которого нуждается, как предполагается, в восстановлении. Это более отдаленное усовершенствование в применении мнимой праздности в качестве средства приумножения доброй славы явления или события обнаруживается в наилучшем виде в недавнейших фактах. В некоторых странах был выделен для мнимой праздности День труда. Этот обряд задуман для того, чтобы подкрепить престиж труда архаическим, хищническим способом обязательного воздержания от полезной работы. Этому факту «труда вообще» приписывается добрая слава, объяснимая денежной силой, которую явно доказывает воздержание от работы.

Священные праздники и праздники вообще имеют природу дани, которой облагается основная масса населения. Дань выплачивается в форме мнимой праздности, а возникающий в результате почет приписывается лицу или факту, для прославления которого установлен праздник. Такая «десятина» мнимой праздности причитается всем членам сверхъестественного праздного класса и является необходимой для их доброй репутации. Un saint qu’on ne chôme pa[56] – это на самом деле бедствующий святой.

Помимо облагаемых этой «десятиной» мнимой праздности мирян существуют также особые группы населения (духовенство и иеродулы[57] в их многообразии), чье время всецело выделяется для подобной праздности. На класс священнослужителей возлагается не только воздержание от грубой работы, особенно в том, насколько она может быть прибыльной или понимается как труд, содействующий мирскому благополучию человечества. Табу на труд для священнослужителей сильнее, оно подкрепляется дополнительным предписанием, запрещающим стремление к мирской выгоде даже там, где ее можно иметь без унижающего достоинство участия в производстве. Считается недостойным для слуги божества, точнее, не соответствующим чувству собственного достоинства божества, если слуга будет стремиться к материальной выгоде или заботиться о мирских делах. «Из всех презренных созданий самым презренным является человек, который притворяется, что он жрец бога, а сам является жрецом собственных благ и честолюбивых устремлений»[58].

Существует линия разграничения, которую утонченный в вопросах соблюдения обрядов благочестия вкус без особого труда проводит между теми действиями, которые способствуют полноте человеческой жизни, и таким поведением, которое служит доброй славе антропоморфического божества; деятельность слоя священнослужителей в идеальной варварской схеме всецело лежит по «высшую» сторону от этой границы. Все, что подпадает под определение экономики, оказывается ниже должной заботы духовенства при его высоком сане и звании. Зримые исключения из этого правила, например у некоторых средневековых монашеских орденов (где монахи действительно занимались какой-то полезной работой), ничуть его не опровергают. Эти ордена едва ли возможно причислять к духовенству, так как монахи не были священнослужителями в полном смысле этого слова. Также можно заметить, что подобные ордена, поощрявшие своих членов к зарабатыванию средств к существованию, приобрели дурную славу, оскорбляя чувство пристойности в тех обществах, где они возникали.

Священник не должен браться за физически производительный труд, но потреблять он должен в изрядной мере. Однако даже применительно к потреблению нужно отметить, что оно должно принимать такие формы, чтобы не давать оснований к подозрениям в собственной выгоде или полноте жизни, то есть подчиняться правилам мнимого потребления, о которых говорилось в соответствующем месте в одной из предыдущих глав. Обыкновенно для священнослужителей неприлично выглядеть сытыми или веселыми. В самом деле, во многих наиболее развитых культах запрет всякого потребления, отличного от мнимого, доходит до того, что предписывает умерщвление плоти. Даже в тех вероисповеданиях, которые свойственны современным индустриальным обществам, где символ веры получает новейшие формулировки, считается, что всякая веселость и пыл в наслаждении радостями этого мира чужды истинному церковному приличию. Любой намек на то, что эти слуги невидимого Господина проводят жизнь вовсе не в ревностном служении доброму имени божества, а в усердном стремлении к собственным целям, оскорбляет наши чувства, порождает ощущение чего-то, коренным и непреложным образом неправильного. Священнослужители суть слуги, но занимают достаточно высокое положение на социальной шкале благодаря падающему на них заемному свету величия господина. Их потребление есть мнимое потребление, а поскольку в развитых культах божество не нуждается в материальной выгоде, их занятием является мнимая праздность в полном смысле слова. «Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте во славу Божию»[59].

Можно добавить, что тот же характер мнимости придается и жизни светских лиц в той мере, в какой они, считаясь слугами божества, уподобляются духовенству. Это естественное следствие довольно широко в приложении. В особенности оно приложимо к тем движениям за реформу или восстановление в правах религиозной жизни, которые стремятся к суровости, пиетизму, аскетичности, то есть которые ставят жизнь человека в прямую и рабскую зависимость от духовного повелителя. Иными словами, там, где институт духовенства теряет силу, или там, где есть исключительно живое ощущение непосредственного и властного участия божества в житейских делах, считается, что мирянин находится в прямой рабской зависимости от божества, а его образ жизни, как мыслится, становится показателем мнимой праздности, направленной на укрепление славы господина. В таких случаях возврата непосредственное подчинение выступает в качестве ключевого элемента благочестивой позиции. При этом особое значение придается строгой и причиняющей неудобства мнимой праздности в ущерб нарочитому расточительству как способу снискания Небесной милости.

Некоторое сомнение в том, что такое описание священнического образа жизни является вполне правильным, возникает на том основании, что значительная часть современного духовенства во многих моментах отходит от такого образа жизни. Этот образ жизни утрачивается среди духовенства тех вероисповеданий, которые в какой-то мере отошли от давно установленной системы вероучений и обрядов. Они снисходят до заботы, хотя бы показной, о мирском благоденствии светских лиц, равно как и о своем собственном. Стиль жизни не только в частной, домашней обстановке, но нередко даже на людях уже не отличается так сильно от стиля жизни лиц светского склада ни в показной строгости, ни в архаизме проявлений. Это наиболее справедливо в отношении тех вероисповеданий, которые дальше других разошлись с традицией. На это возражение нужно ответить, что здесь нам приходится иметь дело не с расхождением в теории священнической жизни, а с неполным соответствием этой группы духовенства характерному образу жизни. Речь идет лишь о несовершенных представителях частично сформировавшегося священства, и их образ жизни не следует рассматривать как истинно и достоверно священнический. Таких клириков можно было бы назвать «полукастовым» духовенством или духовенством, находящимся в процессе становления или воссоздания. Оно, как можно ожидать, будет обнаруживать характерные черты священнической функции только в виде, замаскированном чуждыми мотивами и традициями, вследствие того что в цели тех организаций, которым принадлежит эта полукастовое духовенство, вмешиваются факторы, отличные от анимизма и статуса.

Можно взывать непосредственно к вкусу всякого человека с различающим и утонченным представлением о священнических приличиях или к господствующему мнению о том, что составляет внешние приличия духовенства в любом обществе, где принято думать и высказывать критические замечания по поводу того, что может и чего не может делать священник, не подвергаясь осуждению. Даже в наиболее сильно секуляризованных вероисповеданиях ощущается, что должно сохраняться некое различие между священническим и светским образом жизни. Никакая чувствительная личность не может не ощущать, что там, где члены духовенства данного вероисповедания или секты отходят от традиционной практики в направлении менее строгого или менее архаичного поведения и одежды, они тем самым отходят от идеала священнических приличий. Пожалуй, нет такого общества и такой секты в пределах западной культуры, в которых границы позволительных поблажек не были бы заметно теснее для носителя священнического сана, нежели для простого мирянина. Если чувство подобающих приличий у самого священника не накладывает действенного ограничения на его поведение, то широко распространенное в обществе представление о приличиях обычно заявляет о себе столь настойчиво, что священник вынужден подчиниться или оставить свою должность.

Можно добавить, что очень немногие среди духовенства стали бы открыто добиваться увеличения жалованья корысти ради; а если такое заявление сделают открыто, оно будет воспринято как отвратительное для паствы и ее представлений о приличии. В связи с этим можно отметить также, что каждый, кроме разве что зубоскалов и очень глупых людей, испытывает инстинктивное внутреннее огорчение при шутке, звучащей с церковной кафедры; нет такого человека, чье уважение к духовному пастырю не страдало бы вследствие всякого признака веселости со стороны оного при любом стечении жизненных обстоятельств, кроме тех случаев, когда эта веселость явно гистрионическая, сдержанное проявление достоинства. Приличествующая святилищу и должности священнослужителя манера изъясняться должна также содержать как можно меньше отсылок к действительной, повседневной жизни; слова не должны черпаться из современной торговли или производства. Подобным же образом легко оскорбить имеющееся у человека чувство приличия слишком подробным и обнаруживающим близкое знакомство с предметом разбором духовными лицами производственных и прочих чисто человеческих вопросов. Существует определенный уровень обобщения, опускаться ниже которого благовоспитанному духовному лицу непозволительно при обсуждении мирских интересов. Те вопросы, которые важны для обыденного человека и его светской жизни, надлежит разбирать с такой степенью обобщения и отстраненности, чтобы можно было понять, что говорящий представляет господина, чей интерес к мирским делам не распространяется далее снисходительного им попущения.

Еще нужно заметить, что эти нонконформистские секты и варианты традиционных вероисповеданий, духовенство которых здесь обсуждается, разнятся между собой по степени несоответствия идеальному образу священнической жизни. Вообще говоря, расхождение в этом отношении будет самым широким у сравнительно молодых вероисповеданий, в особенности тех, которые находят приверженцев преимущественно среди низших слоев среднего класса. Эти вероисповедания обычно обнажают изрядную примесь гуманных, филантропических или иных мотивов, которые нельзя отнести к выражениям благочестивого поведения, будь то жажда знаний или веселого общения, которая явно обнаруживается в реальных интересах членов этих организаций. Несообразные или сектантские движения возникают, как правило, по совокупности мотивов, ряд которых идет вразрез с чувством статуса, которое лежит в основе священнической функции. Надо признать, что порой мотивом в значительной мере служит именно неприятие системы статуса. В таких случаях институт священства разрушается при переходе на новую стадию развития, по крайней мере частично. Поборник такой организации исходно является скорее служащим и представителем организации, нежели членом особого священнического класса и человеком, говорящим от имени божественного Господина. Лишь в ходе постепенной специализации такой представитель движения, уже в последующих поколениях, вновь обретает положение священника с полной инвеститурой священнического авторитета и с подкрепляющим этот авторитет строгим, архаическим и мнимым образом жизни. Сказанное справедливо в отношении распада и восстановления в правах благочестивой церемонии после временного отказа от статуса. Священнические функции, образ жизни и совокупность обрядов благочестия восстанавливаются в своих правах постепенно, незаметно и с большими или меньшими частными изменениями, по мере того как насущное общественное мнение о благочестивом приличии вновь утверждает свое первенство в вопросах интереса к сверхъестественному; можно добавить, что все происходит по мере того как данная организация становится богаче, усваивая, таким образом, взгляды и образ мыслей, более близкие к взглядам и образу мыслей праздного класса.

За священнослужителями, располагаясь в порядке восходящей иерархии, идет обычно сверхчеловеческий класс приверженцев мнимой праздности в лице святых, ангелов и так далее – или тех, кто им соответствует в тех или иных этнических культах. Они располагаются по рангам, один над другим, согласно подробной системе статусов. Вообще принцип статуса пронизывает всю иерархическую схему, как зримую, так и незримую. Добрая слава этих нескольких уровней сверхъестественной иерархии также обыкновенно требует известной дани в форме мнимого потребления и мнимой праздности. Во многих случаях они соответственно обрекают на услужение себе подгруппы служителей или людей зависимых, отправляющих за них мнимую праздность по тому же образцу, который, как было установлено в предыдущих главах, присущ зависимому праздному классу при патриархальной системе.

* * *

Возможно, требует углубленного размышления вопрос о том, какое отношение обряды благочестия и особенности темперамента, которые они подразумевают, или предусматриваемое конкретным культом потребление товаров и услуг, имеют к праздному классу современного общества или к экономическим мотивам, выразителем которых выступает праздный класс при современном образе общественной жизни. В этой связи будет полезно и уместно дать краткий обзор некоторых известных явлений.

Как явствует из ранних итогов настоящего обсуждения, для осуществления коллективной жизни в наши дни, особенно в том, что касается производительности современного общества, характерные особенности благочестивого темперамента скорее будут препятствием, а не подспорьем. Соответственно следует сделать вывод, что современная производственная жизнь выборочно стремится устранять такие особенности человеческой природы из духовного склада тех социальных групп, которые непосредственно вовлечены в производственный процесс. Должно впредь оставаться справедливым, при некотором приближении, то утверждение, что благочестие среди членов того реального производительного сообщества в целом ослабляется и тяготеет к отмиранию. При этом должно быть ясно, что склонность или привычка к благочестию сохраняется значительно заметнее среди тех классов, которые не связаны непосредственно или преимущественно с производственным фактором в общественной жизни.

Уже указывалось, что эти последние классы, которые живут вне производственного процесса, как бы в стороне, приблизительно делятся на две категории: 1) собственно праздный класс, надежно защищенный от давления экономических обстоятельств, и 2) слои нуждающихся, включая правонарушителей из низов, которые подвержены этому давлению чрезмерно. В первом случае архаический склад ума сохраняется в силу того, что никакое действенное экономическое влияние не принуждает праздный класс приспосабливать свой образ мыслей к меняющейся ситуации; а во втором случае причиной неудач в стремлении приспособить образ мыслей к изменившимся требованиям производительности оказывается недоедание, отсутствие того избытка энергии, который необходим для соответствующего приспособления, и отсутствие благоприятных возможностей для приобретения новой точки зрения и ее усвоения. В обоих случаях процесс отбора движется практически в одном и том же направлении.

Исходя из потребностей современной производственной жизни, явления обыкновенно рассматриваются в отношении их физической последовательности, поддающейся количественному выражению. Нуждающиеся слои не просто лишены той толики досуга, какая нужна для понимания и усвоения наиболее свежих научных обобщений, связанных с указанными потребностями, но и находятся, как правило, в таких отношениях личной зависимости или подчиненности с вышестоящими в денежном выражении, что избавление от образа мыслей, присущего системе статуса, существенно задерживается. В результате в этих слоях сохраняется в известной мере тот склад ума, главным признаком которого является сильное чувство личного статуса, а одной из характерных особенностей выступает приверженность благочестию.

В старейших сообществах европейской культуры наследственный праздный класс, вкупе с массой нуждающегося населения, предается соблюдению обрядов благочестия в значительно большей степени, чем трудолюбивые средние слои, везде, где последняя социальная группа достаточно многочисленна. Но в некоторых странах две названные выше консервативные общественные категории охватывают практически все население. Там, где они имеют достаточно сильное превосходство, их устремления формируют общественные настроения до такой степени, что они подавляют в малочисленном среднем слое всякий позыв двигаться в ином направлении и навязывают благочестие сообществу в целом.

Сказанное, конечно, не нужно понимать так, будто такие страны или такие социальные группы, чрезвычайно склонные к соблюдению обрядов благочестия, норовят в исключительной степени сообразовываться с правилами какого-либо кодекса нравственности, который мы, быть может, привыкли связывать с тем или иным вероисповеданием. В значительной мере благочестивый склад ума не обязывает к строгому соблюдению предписаний десяти заповедей или обычного права. Более того, в описаниях преступного мира европейских стран довольно часто отмечается, что преступные и распутные слои более склонны к благочестию, в его наивных формах, нежели население в среднем. Относительной свободы от благочестивых взглядов нужно ожидать у тех, кто составляет средний в денежном выражении класс, и у основной массы граждан, исполняющих закон. Те, кто сведущ в достоинствах высших вероисповеданий и обрядов, наверняка возразят, что благочестие правонарушителей из низов не является искренним, что в лучшем случае это благочестие из суеверия, и такое возражение, безусловно, будет вполне обоснованным и важным для целей настоящего исследования. Однако в рамках последнего такие различия, внеэкономические и внепсихологические по характеру, вольно или невольно приходится опускать, при всей их ценности и полезности для иных целей.

Фактическую картину в отношении классового избавления от привычки к соблюдению обрядов благочестия отражает недовольство, присущее в наши дни духовенству, которое сетует, что церковь теряет симпатию ремесленников и утрачивает влияние на эти слои. В то же время сейчас принято считать, что средний класс, как обычно его называют, тоже изменяет церкви в искренности поддержки, особенно с точки зрения взрослых мужчин этого класса. Эти явления признаются ныне повсеместно, и могло бы показаться, что достаточно просто на них сослаться, чтобы подкрепить изложенную выше общую картину. Такая отсылка к явлениям общего характера, будь то посещение церквей населением или количество прихожан, может быть достаточно убедительной для выдвигаемого здесь утверждения. Тем не менее будет уместным несколько подробнее проследить развитие событий и найти конкретные причины перемен в духовном восприятии наиболее передовых современных производительных обществ. Это послужит иллюстрацией того, каким образом экономические факторы содействуют секуляризации человеческого мышления. В этом отношении очень убедительным примером оказывается американское общество, поскольку оно в наименьшей степени, если сравнивать с другими столь же крупными производительными совокупностями, подвержено влиянию внешних обстоятельств.

Обозначив все возможные исключения и спорадические отклонения от нормы, можно довольно сжато подытожить сложившуюся в настоящее время в нашей стране ситуацию. Как правило, особенно благочестивы те слои – слабые в экономическом выражении или в умственном развитии (или в том и другом вместе), – как, например, негритянское население Юга, большая часть малоимущего населения иностранного происхождения, большая часть сельского населения, прежде всего там, где наблюдается отставание по образованию, по уровню развития производства или по насыщенности производственных контактов с остальной частью общества. Также сюда следует отнести отдельные группы из числа специфических или потомственных нуждающихся слоев наряду с изолированными преступными и распутными слоями, хотя среди последних благочестивый склад ума будет скорее принимать облик наивной анимистической веры в удачу и в действенность шаманских обрядов, чем форму официальной принадлежности к какому-либо общепризнанному вероисповеданию. Слои ремесленников, с другой стороны, повсюду изменяют общепризнанным антропоморфическим вероисповеданиям и отходят от соблюдения благочестивых обрядов. Они в особой степени подвержены очевидному интеллектуальному и психологическому давлению современной организованной индустрии, которая требует постоянного распознавания очевидных явлений, происходящих в безличной, фактической последовательности, и признания их безусловного подчинения закону причины и следствия. При этом указанный класс не страдает ни от недоедания, ни от переработки до такой степени, чтобы у него не оставалось запасов жизненной энергии для приспособления.

Случай низшего, или сомнительного, праздного класса в Америке – так обычно называемого среднего класса – является в какой-то мере специфическим. Этот класс отличается в отношении благочестивого образа жизни от своего европейского двойника скорее по степени и формам благочестия, чем по существу. Церкви все же пользуются денежной поддержкой этого класса, хотя вероисповедания, которых класс придерживается наиболее охотно, относительно бедны антропоморфическим содержанием. А вот реальная паства из представителей среднего класса во многих случаях стремится, более или менее осознанно, превращаться в собрание женщин и несовершеннолетних. Наблюдается заметное отсутствие благочестивого рвения среди мужчин среднего класса, пусть среди них в значительной степени сохраняется некое самолюбование и некое почтенное согласие с основами общепризнанного вероучения, в котором они воспитывались. Тогда как их повседневная жизнь осуществляется в более или менее тесном контакте с производственным процессом.

Это половое своеобразие, где налицо стремление возлагать соблюдение обрядов благочестия на женщин и детей, обусловлено, по крайней мере отчасти, тем фактом, что женщины среднего класса в значительной мере являются мнимым праздным классом. То же справедливо, в меньшей степени, в отношении женщин из низших, ремесленных слоев. Они живут в условиях системы статуса, унаследованной от ранних стадий развития производства, и тем самым сохраняют настрой и образ мысли, побуждающие смотреть на мир с архаической точки зрения. При этом они не поддерживают прямой органической связи с производственным процессом во всей его полноте и потому не отказываются от такого образа мысли, который уже давно перестал соответствовать потребностям современного производства. Иными словами, особое благочестие женщин есть частное выражение той консервативности, которой женщины цивилизованных сообществ во многом обязаны своему экономическому положению. Патриархальное отношение статуса никоим образом не является господствующей чертой образа жизни современного мужчины; но с другой стороны, для женщин вообще и для женщин верхних слоев среднего класса в особенности, при всех ограничениях (в силу традиции и экономических обстоятельств) «домашними делами», это отношение оказывается наиболее реальным фактором, формирующим образ жизни. Отсюда и возникает склад ума, благоприятствующий соблюдению обрядов благочестия и истолкованию всех жизненных фактов с точки зрения личного статуса. Сама логика повседневной домашней жизни в последовательном развитии переносится на область сверхъестественного, и женщина довольствуется кругом хорошо усвоенных понятий, которые мужчине в значительной мере чужды и смешны.

Тем не менее мужчины «среднего класса» также не лишены набожности, хотя обычно это набожность отнюдь не агрессивного и не возвышающего свойства. Мужчины верхних слоев среднего класса обычно более склонны соблюдать обряды благочестия, нежели мужчины-ремесленники. Отчасти это, наверное, можно объяснить, сказав, что все относящееся к женщинам данного класса, справедливо в меньшей степени и для мужчин. В ощутимой мере мужчины занимают устойчивое положение, а патриархальное отношение статуса, все еще важное для супружеской жизни и для привычного использования прислуги, также содействует, возможно, сохранению архаического склада ума, оказывая сдерживающее влияние на процесс секуляризации образа мышления. Впрочем, связи мужчин американского среднего класса с экономическим сообществом довольно тесные и обязывающие, пускай в качестве уточнения можно заметить, что их экономическая деятельность по своему характеру нередко напоминает в какой-то степени патриархальную или условно-хищническую. Занятиями, которые среди этого класса пользуются добрым именем и в первую очередь определяют классовый образ мысли, оказываются денежные занятия, о каковых шла речь при рассмотрении подобных вопросов в предыдущих главах. Налицо сохранение отношение властного приказа и подчинения при изрядной хитрости, отдаленно родственной хищническому мошенничеству. Все это относится к уровню жизни варвара-хищника с привычным для него благочестивым взглядом на мир. Кроме того, нужно указать, что соблюдение обрядов благочестия прельщает этот класс в силу соображений почета. Но последнее побуждение к благочестию само по себе заслуживает отдельного рассмотрения, и мы вскоре его обсудим.

В американском обществе нет сколько-нибудь значительного наследственного праздного класса, кроме как на Юге. Южный праздный класс в какой-то степени более привержен соблюдению обрядов благочестия в сравнении с любыми иными группами сходного денежного положения в других частях страны. Широко известно также, что вероисповедание в южных штатах более старомодно по форме, чем на Севере. Этой более архаической благочестивой жизни Юга соответствует более низкий уровень развития производства в этой местности. Индустриальное устройство Юга, в особенности до недавнего времени, носило характер более примитивный, чем организация производства в американском обществе в целом. Оно сходно с ручным трудом по скудости и примитивности используемых механических приспособлений, и налицо также немалая степень господства и подчинения. Можно еще отметить, что благодаря специфическим экономическим условиям этой местности большее благочестие населения Юга, равно белого и чернокожего, соответствует тому образу жизни, который во многом напоминает этапы производственного развития в эпоху варварства. Среди этого населения также были и остаются сравнительно более распространенными и менее порицаемыми агрессивные проявления архаического характера, будь то, например, дуэли, шумные уличные ссоры, междоусобица, пьянство, скачки, петушиные бои, азартные игры, половая невоздержанность мужчин (доказываемая значительным числом мулатов). Заметно и более живое чувство почета, то есть выражение спортивности и производное от хищнического образа жизни.

Что касается более зажиточных слоев в северных штатах, то бишь американского праздного класса в полном смысле этого слова, то здесь, во-первых, едва ли можно говорить о каком-то наследственном благочестии. Этот класс появился слишком недавно, чтобы овладеть укорененными наследственными привычками или усвоить особую традицию местного происхождения. Тем не менее можно отметить мимоходом, что среди этого класса наблюдается заметная склонность признавать свою приверженность, хотя бы номинальную и, по-видимому, в некоторой мере фактическую, какому-либо из общепризнанных вероисповеданий. К тому же свадьбы, похороны и прочие торжественные (репутационные) события среди этого класса довольно единообразно отмечаются с характерной религиозной церемонностью. Нельзя сказать, насколько эта приверженность к вероисповеданию bona fide (добросовестна), насколько она возвращает к благочестивому складу ума и насколько в ней нужно усматривать защитную социальную мимикрию ради внешнего соответствия канонам почтенности, заимствованным у иностранных идеалов. Здесь имеется, видимо, доля реальной склонности к благочестию, судя прежде всего по отчасти повышенному вниманию к соблюдению ритуалов, свойственному культам высшего света. Среди набожных представителей верхних слоев заметно стремление примыкать к тем культам, которые делают сравнительно большой упор на обрядность и на зрелищность богослужения: в церквях, где среди прихожан преобладают представители верхних слоев, в то же время очевидно желание подчеркивать именно обрядность в службе и в обстановке в ущерб интеллектуальной составляющей обрядов. Это остается справедливым даже там, когда рассматриваемая церковь относится к вероисповеданию со сравнительно слабым развитием обрядности и параферналии. Такое повышенное внимание к элементу обрядности, несомненно, объясняется частично предрасположенностью к нарочито расточительным зрелищам, но, вероятно, оно указывает также и на благочестивый характер паствы. Последнее обстоятельство, насколько оно справедливо, отражает сравнительно архаическую форму благочестивого обычая. Преобладание зрелищности при соблюдении обрядов благочестия бросается в глаза во всяком благочестивом сообществе на относительно примитивных стадиях развития, причем заметно и пренебрежение интеллектуальной составляющей. Это особенно характерно для варварской культуры, где в соблюдении обрядов благочестия довольно единообразно присутствует прямое обращение к эмоциям через все доступные способы восприятия. А стремление вернуться к такой наивной, чувственной форме выражения благочестия, безусловно, наблюдается в современных церквях высшего класса. В тех культах, которые притязают на окормление низших слоев праздного класса и средних слоев общества, это стремление заметно в меньшей степени. Налицо как возврат к использованию разноцветных огней и пышных зрелищ, так и более свободное употребление символики, оркестровой музыки и воскурений; можно даже различить при исполнении песнопений[60], а также в богатых по своему разнообразию фигурах коленопреклонения зачатки возврата к такому древнему признаку богослужения, как священный танец.

Подобный возврат к зрелищным обрядам не ограничивается культами высших слоев общества, пусть он находит ярчайшее выражение и наилучшее проявление именно среди социальных и денежных верхов. Культы благочестивой части общества из низших слоев, таких как негры Юга и отсталые чужеземные элементы общества, также обнаруживают, конечно, сильную предрасположенность к ритуалу, символике и зрелищам – чего вполне можно было ожидать по предшественникам и по уровню культурного развития этих слоев. У них господство ритуала и антропоморфизма является не столько следствием возврата, сколько продолжением развития, начавшегося в прошлом. Но использование ритуала и связанных с ним черт благочестия распространяется и в других направлениях. На заре американского общества господствующие вероисповедания начинались с обрядов и параферналии, которые были аскетически просты; однако всем известно, что с течением времени эти вероисповедания в различной степени усвоили почти все те зрелищные элементы, которые когда-то сами отвергали. Вообще говоря, это усвоение шло рука об руку с ростом богатства и облегчением жизни паствы, а своего наиболее полного выражения оно достигло в тех классах, которые стоят выше прочих по богатству и почету.

Причины, объясняющие это денежное распределение благочестия, уже указывались обобщенно, когда речь шла о различиях между классами в образе мышления. Классовые различия в благочестии лишь отражают данный общий факт. Слабая верность церкви со стороны нижнего слоя среднего класса, или, если можно в широком смысле выразиться, недостаточное сыновнее почитание среди этого класса, ощутимы главным образом среди городского населения, вовлеченного в механизированное производство. Вообще говоря, в настоящее время нет ожиданий безупречного сыновнего почитания среди тех социальных групп, которые по роду их близки к инженерам и механикам. Эти механические виды занятий – явление в какой-то степени новое. Ремесленники прежних времен, работа которых отвечала производственным целям того же характера, что и цели нынешних механиков, не были столь невосприимчивыми к благочестивым традициям. Привычная деятельность людей, занятых в этих отраслях производства, сильно изменилась в том, что касается умственной дисциплины, ибо в моду вошли современные индустриальные процессы; умственные навыки, необходимые механику в его повседневных занятиях, оказывают влияние на способы и нормы мышления о предметах за пределами работы. Близкое знакомство с сегодняшними высокоорганизованными и крайне обезличенными производственными процессами содействует разрушению анимистического образа мысли. Обязанностью работника все больше становится исключительное наблюдение за механическим исполнением последовательности событий. Пока индивидуум остается главным и типичным источником энергии в этом процессе, пока очевидной особенностью производственного процесса остаются физическое мастерство и сила отдельного рабочего, до той поры привычка истолковывать факты с точки зрения личных мотивов и склонностей не претерпевает такого значительного и последовательного разрушения, которое приводило бы к ее устранению. Но при развитых индустриальных процессах, когда источники энергии и те приспособления, посредством которых они используются, начинают носить обезличенный характер, привычным основанием для сознательных выводов рабочего, а также той точкой зрения, опираясь на которую, он обычно ухватывает суть происходящего, выступает вынужденное понимание фактической последовательности событий. В результате у рабочего проявляется стремление к неподобающему скептицизму в отношении религии.

* * *

Ясно, что благочестивый склад ума достигает своего наилучшего развития при относительно архаической культуре; определение «благочестивый» употребляется здесь, конечно, просто в антропологическом смысле, вне связи с духовным восприятием, которое так характеризуется, если не считать склонности к соблюдению обрядов благочестия. Ясно также, что благочестивый взгляд на мир знаменует собой тип человеческой природы, более соответствующий хищнической культуре, нежели культуре более поздней, последовательнее и органичнее вплетенной в производственный образ жизни. В значительной мере благочестие служит выражением привычного архаического представления о личном статусе, об отношениях подчинения и господства, и потому оно вполне вписывается в производственную схему хищнического и условно-миролюбивого общества, но не в текущую производственную жизнь. Еще ясно, что в современных сообществах благочестие наиболее прочно сохраняется среди тех классов, повседневная жизнь которых удалена от механических процессов индустрии и которые в других отношениях тоже наиболее консервативны; а для классов, находящихся в привычном непосредственном контакте с современными производственными процессами, для классов, образ мысли которых подвержен сильному воздействию технологических потребностей, налицо отход от анимистического истолкования явлений и того уважения к личностям, на котором строится соблюдение обрядов благочестия. Очевиден и тот имеющий прямое отношение к настоящему обсуждению факт, что в современных сообществах благочестивые обычаи до известной степени все прочнее укореняются и развиваются среди тех классов, которым свойственен избыток богатства и досуга. В этом отношении, как и в других, институт праздного класса содействует сохранению и даже восстановлению того архаического типа человеческой природы и тех элементов архаической культуры, которые исчезают в ходе промышленного развития общества на более поздних стадиях.

Глава 13

Сохранение независтнического интереса

С течением времени антропоморфический культ с его кодексом соблюдения обрядов благочестия все больше испытывает поступательное давление экономических потребностей и сталкивается с последствиями разрушения системы статуса. По мере этого распада с благочестивым восприятием начинают смешиваться некоторые другие мотивы и побуждения, не всегда антропоморфического происхождения и не обязательно обусловленные привычкой к личному подчинению. Не все из этих дополнительных побуждений, привносимых в религиозные обычаи современной жизнью, всецело согласуются с благочестивым взглядом на мир или с антропоморфическим пониманием последовательности событий. Поскольку происхождение этих побуждений разное, их влияние на схему благочестивой жизни также идет в различных направлениях. Во многих отношениях они противоречат лежащей в их основе норме подчинения или мнимой жизни, то есть норме, к которой, как к реальному основанию, надлежит сводить весь кодекс соблюдения обрядов благочестия, а также институты церкви и духовенства. Из-за наличия чуждых мотивов постепенно разрушается социальный и производственный режим статуса, а канон личного подчинения теряет ту опору, которую находил в нерушимой традиции. В область деятельности этого канона вторгаются чуждые ему привычки и склонности, и вскоре структуры церкви и духовенства частично обращаются на другие цели, противоречащие в известной мере назначению схемы благочестия, какой она была во времена наиболее сильного и характерного развития священства.

Среди этих чуждых мотивов, которые оказывают свое влияние на схему благочестия в ее последующем развитии, можно упомянуть мотивы благотворительности и социального товарищества, то есть развлечений, или, более широко, различные проявления чувства человеческой солидарности и симпатии. Здесь можно добавить, что использование церковных структур в чуждых им целях существенно способствует выживанию церкви в том же виде и формах даже среди людей, готовых, возможно, отвергнуть само вероисповедание. Элементом еще более характерным, более убедительным и чуждым для схемы благочестия, если опираться на мотивы, официально ее подкрепляющие, выступает то не признающее авторитетов чувство эстетического единения с окружающим миром, которое сохраняется в акте поклонения, лишенном антропоморфической сущности. Оно чрезвычайно полезно для сохранения института духовенства в сочетании с мотивом подчинения. Это чувство или эстетическое единение с миром вокруг не является прежде всего экономическим по своему характеру, но на более поздних этапах развития производства оно косвенно и в значительной мере способствует возникновению у человека экономически целенаправленного склада ума; его наиболее заметное влияние в этом направлении видно в смягчении чересчур ярко выраженного пристрастия к собственным интересам, которое воспроизводится по традиции от ранних, более строгих этапов режима статуса. Поэтому представляется, что экономическое значение этого побуждения идет вразрез с благочестивым восприятием: первое будет видоизменять, а то и устранять пристрастие к собственным интересам через избавление от противопоставления или непримиримости «я» и «не я», а второе, будучи выражением представления о личном господстве и подчинении, будет подчеркивать это противопоставление и стремиться к отделению личных интересов от интересов жизнедеятельности человеческого общества в целом.

Это независтническое наследие религиозной жизни – чувство единения с окружающим миром или с общим процессом жизнедеятельности – наряду с побуждением к благотворительности или к общительности действует всеохватно, придавая образу мыслей людей экономическую направленность. Но воздействие всей этой группы наклонностей несколько неопределенное, и трудно проследить подробно все его последствия. Впрочем, ясно, что оно идет вразрез с теми принципами, лежащими в основе института праздного класса, которые были сформулированы выше. Основанием этого института, как и основанием связанных с ним в развитии культуры антропоморфических культов, является привычка завистнического сравнения, а эта привычка несовместима с проявлением склонностей, о которых сейчас идет речь. Реальными канонами, которым подчиняется образ жизни праздного класса, следует считать нарочитое расточительство времени и средств и избавление от участия в производстве, тогда как рассматриваемые здесь специфические склонности ярко проявляются – экономически – в порицании расточительства и бесполезного образа жизни, а также в стремлении к участию в процессе общественной жизни или слиянию с ним, будь то в экономической области или в какой-либо другой.

Понятно, что эти склонности и обусловленный ими образ жизни там, где обстоятельства благоприятствуют их выражению, или там, где они оказывают господствующее влияние, идут вразрез с образом жизни праздного класса, но не вполне очевиден тот факт, что жизнь общества по схеме праздного класса в том виде, в каком она предстает на поздних стадиях развития, неуклонно стремится к подавлению этих склонностей или к избавлению от них образа мыслей, в котором они выражаются. Позитивное влияние образа жизни праздного класса довольно сильно выражается совсем иначе. В своем позитивном выражении, через предписание и через отбор, жизнь общества по схеме праздного класса благоприятствует всеохватному и всевластному господству канонов расточительства и завистнического сравнения при всяком стечении жизненных обстоятельств. Но вот в своем негативном влиянии схема праздного класса уже не столь однозначно соответствует этим основополагающим канонам. Направляя человеческую деятельность к соблюдению денежных приличий, канон праздного класса настаивает на отказе от участия в производственном процессе. Иначе говоря, он подавляет деятельность в тех направлениях, в которых по обыкновению прилагают свои усилия безденежные члены общества. В особенности в отношении женщин, прежде всего женщин из верхов и из верхних слоев среднего класса в развитых производственных обществах, этот запрет подразумевает даже отказ от участия в соперничестве по накоплению с использованием условно-хищнических методов, присущих денежным занятиям.

Денежная культура, или культура праздного класса, возникшая как сопернический вариант реализации побуждения к труду, теперь, в своем позднем проявлении, начинает нейтрализовывать собственное основание, устраняя привычку к завистническому сопоставлению в отношении производительности индивидуумов или даже денежного положения. С другой стороны, тот факт, что представители праздного класса, равно мужчины и женщины, до некоторой степени освобождены от необходимости искать средства к существованию в сопернической борьбе со своими собратьями, дает возможность членам этого класса не только выживать, но и следовать, в определенных пределах, своим наклонностям в случае, если они лишены способности к достижению успеха в конкурентной борьбе. Иными словами, при наиболее полном развитии института праздного класса средства к существованию у его представителей не зависят ни от обладания теми способностями, которые характеризуют преуспевающего человека эпохи хищничества, ни от их неустанной тренировки. Шансы выживания у индивидуумов, которые не одарены такими способностями, следовательно, выше среди верхов праздного класса, нежели в общем на среднем уровне населения, живущего в условиях соперничества.

В одной из предыдущих глав при обсуждении условий сохранения архаических черт выяснилось, что особое положение праздного класса открывает исключительно благоприятные возможности для сохранения черт, характеризующих типы человеческой природы, присущие одному из наиболее ранних и устаревших этапов развития общества. Праздный класс избавлен от давления острых экономических потребностей и потому стоит в стороне от грубого воздействия сил, требующих приспособления к экономической ситуации. Ранее уже говорилось о сохранении в праздном классе и в обществе, живущем по его схеме, черт и типов человеческого характера, которые напоминают об эпохе хищничества. Эти склонности и привычки имеют исключительно благоприятную возможность выживания при режиме господства праздного класса. Обособленное денежное положение праздного класса действительно создает ситуацию, благоприятную для выживания тех, кто не одарен набором способностей, необходимых для обретения полезности в современном производственном процессе, а каноны почтенности праздного класса требуют нарочитой демонстрации определенных хищнических способностей. Занятия, в которых находят свое проявление хищнические способности, служат доказательством богатства, знатного происхождения и отказа от участия в производственном процессе. Сохранению хищнических черт в условиях господства праздного класса способствуют как негативный, то есть избавление от участия в производстве, так и позитивный фактор, то есть одобрение канонов благопристойности праздного класса.

Что касается сохранения черт, характерных для дохищнической дикарской культуры, дело обстоит несколько иначе. Выгодное положение праздного класса благоприятствует и сохранению этих черт, но проявление склонности к миру и доброй воле не получает утвердительной санкции со стороны кодекса приличий. Люди, одаренные темпераментом, который напоминает о дохищнической культуре, обретают в праздном классе некоторое преимущество по сравнению со сходным образом одаренными индивидуумами вне праздного класса, поскольку они не испытывают денежной потребности пресекать проявление тех склонностей, что способствуют несопернической жизнедеятельности; но такие люди все же подвержены некоей внутренней ограниченности, которая побуждает пренебрегать этими склонностями, ведь кодекс приличий предписывает им образ жизни, основанный на проявлении хищнических способностей. Пока остается в целости система статуса, пока праздный класс может заниматься иными непроизводственными видами деятельности, а не только явным убиванием времени в бесцельном и изнурительном расточительстве, до тех пор не следует ожидать никаких значительных отклонений от привычной схемы почтенной жизни. Случаи хищнического темперамента в праздном классе на этом этапе нужно рассматривать как спорадические примеры обращения в прошлое. Но предрасположенность к доставляющей почет непроизводственной человеческой деятельности в настоящее время не находит выражения вследствие экономического развития, исчезновения крупной дичи, упадка военного дела, устаревания собственнического управления и разложения священнической институции. В этих обстоятельствах ситуация начинает меняться. Жизнедеятельность человека должна искать выражение в том или другом направлении, и если хищничество более невозможно, человек ищет утешения в чем-то еще.

Как указывалось выше, избавление от денежных затруднений усугубляется для женщин праздного класса в развитых производственных сообществах сильнее, чем в любых других социальных группах. Поэтому женщины праздного класса, как можно ожидать, будут выказывать более ярко выраженный возврат к независтническому темпераменту, чем мужчины. Но среди мужчин праздного класса также наблюдается заметное увеличение масштабов и размаха деятельности, берущей свое начало в склонностях, которые нельзя отнести к эгоистическим и целью которых не является завистническое отличие. Так, например, немалое число мужчин, связанных с производством через денежное управление предприятием, проявляет некоторый интерес и отчасти гордится хорошо выполняемой и производительной работой; эти чувства присущи им даже независимо от прибыли, которую может приносить любое улучшение такого рода. Хорошо известна также деятельность коммерческих клубов и объединений фабрикантов по независтническому развитию производительности.

Во множестве организаций, целью которых является какая-либо благотворительность или улучшение общественного устройства, проявляется стремление к той или иной независтнической цели. Эти организации часто носят условно-религиозный или псевдорелигиозный характер, и участвуют в них как мужчины, так и женщины. Если подумать, найдется обилие примеров, но, дабы обозначить масштаб склонностей, о которых идет речь, и их охарактеризовать, можно сослаться на некоторые наиболее очевидные конкретные случаи. Таковыми являются, к примеру, агитация за трезвость и тому подобные социальные реформы, за тюремную реформу, за распространение образования, за избавление от порока, за избежание войны через мирное разрешение споров, разоружение или иными средствами; таковы в какой-то мере благотворительные заведения при университетах, соседские «гильдии», различные организации, типичными образцами которых являются Ассоциации молодых христиан, Общество молодежи христианского стремления, швейные кружки, общественные клубы, художественные клубы и даже коммерческие клубы; таковы, в меньшей степени, и денежные фонды полуобщественных организаций, ратующие за благотворительность, образование или развлечения, причем не важно, жертвуют ли туда богатые люди или взносы поступают от людей меньшего достатка, коль скоро эти учреждения не носят религиозного характера.

Разумеется, из сказанного вовсе не следует, что такие усилия происходят только от мотивов, принципиально отличных от себялюбивых побуждений. Можно утверждать лишь то, что в обычного рода случаях здесь присутствуют и другие мотивы и, что заметно, распространенность подобных усилий в условиях современной производственной жизни, большая, чем при непрерывном господстве режима статуса, указывает на наличие сегодня действенного скептицизма в отношении такой полностью узаконенной сопернической схемы жизни в обществе. Общеизвестно и стало поводом для расхожих шуток то обстоятельство, что среди побуждений к этому роду деятельности налицо мотивы посторонние, эгоистического свойства, в частности завистническое стремление отличиться. Это до такой степени верно, что многие общественные деяния, официально бескорыстные по духу, предпринимаются и выполняются, безусловно, прежде всего ради повышения репутации или ради денежной прибыли их устроителей. В значительном числе такого рода организаций и учреждений завистническое побуждение явно выступает господствующим мотивом, как у зачинателей такой деятельности, так и у их сторонников. Это последнее замечание особенно справедливо в отношении таких дел, которые придают отличие людям, к ним причастным, вследствие крупных, нарочитых расходов, будь то учреждение университета, или публичной библиотеки, или музея; но это также, возможно, в равной степени, справедливо в отношении банальной работы по участию в таких организациях и движениях, которые очевидно великосветские по своему характеру. Они служат тому, чтобы удостоверять денежную репутацию своих членов, а также приятно напоминать об их превосходящем статусе, подчеркивая контраст между ними и нижестоящими людьми, среди которых должна производиться работа по улучшению жизни, – таковы, например, благотворительные заведения при университетах, которые ныне пользуются известной популярностью. Но, когда учтены всякого рода обстоятельства и сделаны соответствующие поправки, в нашем распоряжении остаются мотивы несопернического характера. Сам тот факт, что именно таким способом люди стремятся отличиться и снискать доброе имя, является доказательством широко распространенного чувства легитимности и свидетельством предположительного наличия несопернического, независтнического интереса как составной части образа мышления в современных обществах.

Следует отметить, что женщины активнее и последовательнее мужчин участвуют во всем этом современном наборе деятельности праздного класса, ведущейся на основании независтнического и нерелигиозного интереса, – за исключением, конечно, тех случаев, когда такие деяния требуют расходования крупных средств. Зависимое денежное положение женщин делает их непригодными для занятий, требующих крупных расходов. В том, что касается общего размаха благотворительной деятельности, к социальной группе женщин примыкают духовные лица и священники менее наивно благочестивых сект или секуляризованных вероисповеданий. В теории это можно объяснить следующим образом. В других экономических отношениях духовенство также занимает несколько неопределенное положение между женщинами и мужчинами, занятыми в экономической области. По традиции и в силу преобладающего чувства приличия духовенство и женщины из состоятельных слоев оказываются в положении мнимого праздного класса; для обеих групп характерной особенностью, которая сказывается на образе мысли, будет отношение господства и подчинения, то есть экономическое отношение, связанное с определенной личностью; у обеих групп вследствие этого наблюдается выраженная склонность истолковывать явления скорее с личной точки зрения, нежели исходя из причинно-следственных связей; обе группы настолько послушны канонам благопристойности, которые запрещают им участвовать в церемониально «нечистых» процессах прибыльной или производительной деятельности, что участие этих социальных групп в современном индустриальном процессе становится нравственно невозможным. В результате такого церемониального избавления от вульгарных производительных усилий относительно большая часть энергии нынешних женщин и духовенства направляется на служение интересам, отличным от себялюбивых. Кодекс канонов благопристойности не оставляет им иных, альтернативных направлений, в которых могло бы выражаться побуждение к целенаправленному действию. Как итог последовательного запрещения женщинам праздного класса заниматься производственно-полезной деятельностью налицо беспокойное стремление реализовать инстинкт к работе в тех или иных областях, отличных от деловой деятельности.

Как уже отмечалось, повседневная жизнь состоятельных женщин и священников содержит в себе больший элемент статуса, чем повседневная жизнь мужчин в среднем, в особенности мужчин, которые занимаются сугубо производственной деятельностью. Следовательно, благочестивый взгляд на мир среди представителей этих групп сохраняется лучше, чем среди рядовых мужчин современного общества. Поэтому можно ожидать, что среди представителей мнимо праздных слоев стремление найти выражение энергии в неприбыльном применении будет разрешаться в соблюдении обрядов благочестия и в благочестивых деяниях. Отсюда отчасти избыточная склонность женщин к благочестию, о чем говорилось в предыдущей главе. Но более уместно будет отметить влияние этой склонности на формирование поведения и на пропагандирование целей обсуждаемых здесь неприбыльных движений и организаций. Там, где налицо такая благочестивая пропаганда, она ослабляет полезность подобных организаций применительно к экономическим целям, достижению которых они призваны служить. Многие организации, благотворительные и социально-реформаторские, делят свои заботы между религиозным и мирским благополучием людей, интересы которых они стремятся поддерживать. Едва ли можно сомневаться, что, уделяй они столь же серьезное внимание и силы только мирским интересам этих людей, непосредственная экономическая значимость их работы была бы намного выше. Конечно, можно сказать также, будь здесь уместно о том говорить, что эти деяния могли бы лучше служить достижению благочестивых целей, не препятствуй им мирские мотивы и цели, которые обычно присутствуют в жизни.

Надлежит выполнить вычитание из экономической значимости этой категории независтнического предпринимательства ввиду вмешательства благочестивого интереса. Но соответствующие процедуры нужно выполнить и ввиду наличия других мотивов, более или менее чуждых экономической направленности этого несопернического выражения инстинкта к работе. При ближайшем рассмотрении это представляется до такой степени верным, что после всего сказанного может даже показаться, что данная общая категория предприятий имеет всецело сомнительную экономическую ценность, если определять ее с точки зрения полноты или легкости жизни отдельных людей или социальных слоев, на улучшение положения которых направлено конкретное предприятие. Например, многие из ныне модных и приносящих почет усилий по улучшению жизни нуждающегося населения крупных городов носят большей частью характер культурной миссии. То есть наблюдается стремление ускорить темпы, которыми конкретные элементы культуры верхов усваиваются в повседневной жизни низших классов. Попечение местных благотворительных органов, например, направлено на повышение производительности бедняков и обучение их способам более правильного употребления имеющихся средств, но не менее последовательным образом оно направлено на привитие, через предписания и образцы, известных тонкостей кодекса приличий высшего класса в поведении и обычаях. Экономическая сущность этих приличий, как обычно выясняется при тщательном рассмотрении, заключается в нарочитом расточительстве времени и материальных благ. Эти добрые люди, которые идут облагораживать бедных, обыкновенно и преднамеренно крайне щепетильны в вопросах приличий; они молчаливо настаивают на соблюдении благопристойности в образе жизни. Обычно это люди примерного образа жизни, одаренные сильной приверженностью к церемониальной чистоте различных предметов повседневного потребления. Культурное или цивилизующее значение этого насаждения правильного образа мысли в отношении потребления времени и материальных благ трудно переоценить, как и его экономическую значимость для индивидуума, который приобретает более высокие и более достойные уважения идеалы. В условиях существующей денежной культуры репутация, следовательно, и успех индивидуума в значительной мере зависят от его умения вести себя и от способов потребления, говорящих в пользу привычного расточительства времени и средств. Но, что касается скрытого экономического значения этой тренировки в более достойных способах жить, нужно отметить, что последствиями, как правило, оказывается замещение более дорогостоящими или менее действенными способами достижения тех же фактических результатов, где эти фактические результаты имеют реальное экономическое значение. Пропаганда культуры есть во многом привитие новых вкусов, точнее новой системы приличий, которая уже приспособлена к схеме жизни праздного класса согласно общим принципам статуса и денежной благопристойности под направляющим воздействием верхов. Эта новая система приличий внедряется в схему жизни низших слоев общества, будучи заимствованной из кодекса, который составляется тем элементом населения, чья жизнь протекает за пределами процесса производства; едва ли можно ожидать, что эта чужеродная система будет подходить для жизненных потребностей низших слоев более соответствующим образом, чем система, уже ими принятая, а в особенности та, которую они сами вырабатывают под давлением современной производственной жизни.

Все это, разумеется, не подвергает сомнению тот факт, что новая система приличий более благопристойна, чем вытесняемая. Возникающее само собой сомнение является просто-напросто сомнением в экономической целесообразности этой работы по духовному обновлению, то есть сомнением в экономической целесообразности с точки зрения непосредственного материального влияния, которое возможно с определенной степенью уверенности установить для результатов такого замещения, исходя не из интересов индивидуума, а из интересов коллективной жизни. Поэтому для оценки экономической целесообразности мероприятий по реформированию общества нельзя опираться на их плоды, даже если эти усилия направлены в первую очередь на экономические цели и даже если интерес, из которого они проистекают, не является ни эгоистическим, ни завистническим. Экономические преобразования представляют собой прежде всего перестройку схемы нарочитого расточительства.

При этом нужно сказать кое-что еще относительно того, какова суть бескорыстных побуждений и процедурных канонов всякой деятельности такого рода, которая подвержена влиянию образа мыслей, свойственного денежной культуре; это дальнейшее рассмотрение способно привести к последующему уточнению уже сделанных выводов. Как было показано в предыдущих главах, каноны репутации или благопристойности в условиях денежной культуры настоятельно требуют, чтобы признаком безупречной в денежном отношении жизни было привычное направление усилий на бесполезные цели. Отсюда вытекает не только привычное пренебрежение полезными занятиями, но и то, что наблюдаются более заметные последствия целенаправленной деятельности любой организованной группы людей, притязающей на добрую славу в обществе. Существующая традиция объявляет вульгарной осведомленность в подробностях каких-либо процессов, так или иначе связанных с основными физическими жизненными потребностями. Зато можно похвальным образом выказывать количественную заинтересованность в благосостоянии простолюдинов через пожертвования по подписке, участие в работе управленческих комиссий и тому подобное. Вероятно, еще более похвальной будет забота как таковая, и в частности о культурном благосостоянии простолюдинов, будь то стремление к облагораживанию их вкусов или выявление возможностей для их духовного совершенствования. При этом ни в коем случае нельзя выдавать близкого знакомства с материальными условиями заурядной жизни или с образом мышления низших слоев общества, ведь подобное знакомство даст понять, что усилия членов этих организаций направлены на достижение материально полезных целей. Нежелание открыто признавать чрезмерное знакомство с условиями жизни низов проявляется, конечно, у различных индивидуумов по-разному, но в целом оно довольно хорошо заметно среди членов такого рода организаций и оказывает сильное воздействие на их деятельность. Стремление избежать намеков на неподобающую осведомленность в жизни простолюдинов оказывает совокупное влияние на практику и прецеденты любой организации и постепенно вытесняет исходные мотивы конкретного мероприятия ради сохранения неких основополагающих принципов надежной репутации, каковые в конечном счете сводятся к денежным нормам достоинства. Поэтому в организациях, существующих не первый день, исходный мотив облегчения жизни низов со временем делается показной целью, а плодотворная деятельность этих организаций среди простолюдинов постепенно прекращается.

То, что справедливо применительно к организациям, занятым в деятельности независтнического свойства, верно также и для занятий отдельных людей, движимых схожими побуждениями, хотя в последнем случае нужно, наверное, сделать ряд существенных уточнений. Привычка оценивать достоинства человека по канонам праздного класса (расточительные расходы) и по степени неосведомленности в жизни простолюдинов, будь то в области производства или потребления, по необходимости сильна у тех, кто жаждет выполнять какую-то общественно полезную работу. А если такой человек вдруг забудется, начнет пренебрегать своим общественным положением и обратит свои усилия на вульгарную производительность, то здравомыслие сообщества, то есть чувство денежной благопристойности, немедленно отвергнет его труд и поставит этого человека на место. Примером здесь может служить отправление завещаний, сделанных людьми, которые расположены к общественной деятельности с единственной (по крайней мере официально) целью – облегчить человеческую жизнь в каком-то конкретном отношении. Объекты, которые чаще всего подразумеваются в подобных завещаниях в настоящее время, – это школы, библиотеки, больницы и приюты для инвалидов и сирот. При этом публично признается, что даритель рассчитывал улучшить человеческую жизнь в том или ином отношении, о чем и говорится в завещании, но все же, как неизменное правило, при выполнении условий завещания проявляются – в избытке – другие, зачастую несовместимые с изначальным мотивы, которые и определяют то фактическое назначение, согласно коему используется изрядная часть выделяемых по завещанию средств. К примеру, пусть некоторая денежная сумма выделена на строительство приюта для сирот или дома инвалидов. В таких случаях отвлечение средств на почетное расточительство будет вполне обычным и не вызывает ни удивления, ни даже понимающей улыбки. Значительная часть денежных средств тратится на сооружение здания, облицованного каким-либо эстетически спорным, но дорогостоящим камнем, а фасад покрывается нелепыми и неуместными деталями; сам же облик здания, с его зубчатыми стенами, башенками, массивными портиками и стратегическими подъездными путями, должен наводить на мысль об известных варварских приемах ведения войны. Интерьер здания обнажает столь же всеохватное влияние канона нарочитой расточительности и канона хищнической доблести. Окна, например, если не брать иные подробности, размещаются, скорее, с намерением внушить случайному зрителю снаружи представление о денежном превосходстве, а вовсе не из соображений удобства по их очевидному назначению на благо находящихся внутри бенефициаров; требуется, чтобы эта деталь интерьера тоже подчинялась чуждому для нее, но обязывающему императиву денежной красоты.

Разумеется, все сказанное отнюдь не предполагает, будто даритель согласился бы с такими действиями, доведись ему лично контролировать исполнение собственной посмертной воли; впрочем, и в тех случаях, где налицо такое управление, где руководство ведется посредством прямых расходов и личного надзора, а не по завещанию, цели и методы управления ничем не отличаются от вышеназванных. Бенефициарам, а также сторонним наблюдателям, покой и тщеславие которых не затрагиваются непосредственно, вряд ли понравится иное распоряжение денежными средствами. Никого не устроит, если руководство будет осуществляться с намерением употребить имеющиеся средства наиболее экономичным и полезным способом, по исходному материальному назначению фонда. Все лица, причастные к происходящему, является ли их интерес прямым и эгоистическим или только созерцательным, сходятся в том, что некая значительная часть расходов должна идти на высшие, духовные цели, обусловленные привычкой к завистническому сравнению по хищнической доблести и денежной расточительности. Все это говорит лишь о том, что каноны соперничества и денежной репутации настолько укоренились в здравомыслии общества, что от них нельзя уйти или уклониться даже в тех предприятиях, которые публично выполняются во имя исключительно независтнических интересов.

Вполне возможно, что деяние, которое служит средством укрепления доброго имени дарителя, доставляет почет именно благодаря подразумеваемому присутствию того или иного независтнического мотива, но это ничуть не мешает руководствоваться в расходах завистническим интересом. Фактическое наличие мотивов сопернического или завистнического происхождения в независтнических деяниях можно было бы показать подробно на примере любой категории предприятий, о которых говорилось выше. Там, где наблюдается стремление к почету, оно обычно маскируется под мотивы из области эстетических, этических или экономических интересов. Эти особые мотивы, почерпнутые из норм и канонов денежной культуры, исподволь отвлекают несопернические усилия от фактической деятельности, вовсе не лишая исполнителя ощущения доброго намерения и не отягощая его сознание мыслями о тщетности усилий. Влияние таких мотивов можно проследить в целом ряде предприятий независтнического, реформаторского толка, которые столь характерны, а главное, нарочито характерны для публичной жизни состоятельных слоев. Теоретические основания здесь, пожалуй, достаточно ясны и не требуют дальнейших примеров, тем более что одному такому направлению деятельности (а именно высшим учебным заведениям) будет уделено пристальное внимание в иной связи.

Благодаря выгодному и прочному положению праздного класса мы вправе, как представляется, говорить о каком-то частичном возврате к совокупности независтнических мотивов, свойственных дохищнической дикарской культуре. Инстинкт к работе вновь обретает выражение наряду со склонностью к праздности и коллективному времяпрепровождению. Но при современном образе жизни каноны благопристойности, с их опорой на денежные или завистнические заслуги, мешают свободному проявлению указанных побуждений; господство этих канонов препятствует усилиям, которые иначе могли быть направлены на исполнение независтнических устремлений, ибо главенствуют устремления завистнические, присущие денежной культуре. В рамках настоящего рассмотрения можно считать, что эти каноны сводятся к расточительности, бесполезности и жестокости. Соблюдение приличий выступает основой реформаторских предприятий, равно как и иных образцов поведения, и приличия определяют деятельность предприятия любого рода и управление этим предприятием. Всепроникающий, безличный, не вызывающий восторга принцип бесполезности всегда под рукой; он мешает действенному выражению той части сохраняющихся дохищнических способностей, которые нужно отнести к проявлению инстинкта к работе, но его наличие не препятствует передаче этих способностей или непрерывному возникновению побуждения найти им выражение.

При дальнейшем развитии денежной культуры настоятельное требование отказываться от участия в производстве во избежание недоброжелательного отношения общества доходит до того, что начинает трактоваться как пожелание воздерживаться от сопернической деятельности. На этой поздней стадии развития денежная культура в негативной форме благоприятствует утверждению независтнических склонностей, ослабляя давление в пользу сопернических, хищнических или денежных занятий по сравнению с занятиями производственного или производительного типа. Как отмечалось выше, требование отказаться от всякого полезного для человека занятия больше распространяется на женщин из высших слоев, чем на любую другую социальную группу, кроме разве что духовенства ряда культов (но это исключение не столько, может быть, фактическое, сколько мнимое). Причина более настойчивого требования бесполезного образа жизни от женщин этого класса в сравнении с мужчинами того же денежного и социального положения состоит в том, что эти женщины – не просто высший праздный класс, но и мнимый праздный класс. В их случае налицо двойное основание для последовательного отказа от полезного труда.

Популярные авторы и ораторы, выразители здравомыслия умных людей по вопросам общественного устройства и назначения, правильно и неоднократно указывали, что положение женщины в любом обществе является наиболее явным показателем уровня культуры, достигнутого обществом, и, как можно было бы добавить, любого класса в обществе. Это замечание, может быть, будет справедливее применительно к стадиям экономического развития, чем в отношении любого другого развития. При этом положение, отводимое женщине в общепринятой схеме жизни всякого общества или всякой культуры, в значительной степени отражает традиции, которые сформировались материальными условиями более раннего этапа и которые были лишь частично приспособлены к текущим экономическим условиям или к требованиям, предъявляемым к складу характера и образу мыслей, которые побуждают к действию женщин, живущих в условиях этой новой экономической ситуации.

При обсуждении развития экономических институтов вообще, а также при обсуждении мнимой праздности и одежды уже попутно было высказано замечание о том, что положение женщин в современной экономической системе находится в более широком и последовательном противоречии с тем, что подсказывает инстинкт к работе, чем положение мужчин тех же самых социальных слоев. По-видимому, столь же справедливо будет признать, что в женском темпераменте в большей мере присутствует этот инстинкт, побуждающий к миру и осуждающий бесполезность. Поэтому отнюдь не случаен тот факт, что женщины в современных производственных обществах демонстрируют более острое ощущение расхождения между принятой схемой жизни и потребностями экономической ситуации.

Отдельные стороны «женского вопроса» в доступной форме выявили, до какой степени жизнь женщин в современном обществе, в благовоспитанных кругах в особенности, регулируется здравым смыслом, который сложился при экономических условиях более раннего этапа развития. Все еще ощущается, что жизнь женщины в ее гражданском, экономическом и социальном выражении обычно является в существенной мере мнимой, а ее достоинства и недостатки должны в порядке вещей приписываться какому-то другому лицу, которое по отношению к женщине выступает так или иначе собст- венником или опекуном. Например, всякое действие женщины, идущее вразрез с предписаниями общепринятого свода приличий, немедленно, как считается, бросает тень на честь мужчины, которому эта женщина принадлежит. В душе всякого, кто высказывает мнение по поводу нравственной шаткости или своенравия женщин, может, конечно, возникать чувство некоторого несоответствия, но здравомыслящее суждение сообщества в таких делах обыкновенно выносится без особых колебаний, и немногие мужчины отваживаются сомневаться в правомерности ощущения оскорбленного попечительства. С другой стороны, женщину сравнительно мало дискредитируют дурные поступки мужчины, с которым связана ее жизнь.

Правильный и красивый образ жизни, то есть образ жизни, к которому мы привыкли, отводит женщине «область», подчиненную деятельности мужчины; всякий отход от традиции предписанного ей круга обязанностей ощущается как неподобающий женщине. Когда речь заходит о гражданских правах или праве голоса, наш здравый смысл, то есть логические выводы относительно образа жизни в целом, убеждает, что в политической организации и перед законом женщина должна быть представлена не напрямую, не лично, а через главу домохозяйства, к которому она принадлежит. Женщине не пристало стремиться к самостоятельной, эгоцентричной жизни, и наш здравый смысл говорит, что ее прямое участие в делах общества, социальных или производственных, ставит под угрозу тот социальный порядок, который является выражением нашего образа мысли, сложившегося под влиянием традиций денежной культуры. «Весь этот вздор и суета по поводу освобождения женщины из рабства, в котором она находится у мужчины», и так далее, есть, пользуясь простым и выразительным языком Элизабет Кейди Стэнтон[61], «сущий вздор». Социальные отношения полов закреплены природой. Вся наша цивилизация, все, что в ней есть хорошего, строится на «домашнем очаге». Причем под домом подразумевается домохозяйство с мужчиной во главе. Этот взгляд на положение женщины, выражаемый еще проще, преобладает не только среди большинства мужчин в цивилизованных обществах, но также среди женщин. Последние очень чувствительны к соблюдению установленных приличий, и пусть верно, что многие женщины тяготятся необходимостью подчиняться кодексу приличий во всех подробностях, мало кто отказывается признавать, что существующий нравственный уклад в силу необходимости и по праву, предписанному свыше, ставит женщину в подчиненное мужчине положение. В конечном счете, согласно представлению самой женщины о правильном и прекрасном, ее жизнь является, как и должна являться в теории, выражением в косвенной форме жизни мужчины.

Вопреки этому общераспространенному представлению о том, какое место должна естественным образом занимать женщина, заметно также возникновение в обществе настроений, которые сводятся к тому, что сама система опеки, мнимой жизни и приписывания достоинств и недостатков оказывается заблуждением. По крайней мере, если даже она является естественным результатом развития, вполне отвечающим времени и месту, этот результат, несмотря на свое очевидное эстетическое значение, не служит соответствующим образом обыденным жизненным целям в современном индустриальном обществе. Даже та немалая, значительная доля благовоспитанных женщин из верхних и средних слоев, чье хладнокровное, матроническое представление о традиционных приличиях соответствует отношению статуса как принципиально правильному, – даже эта доля, приверженная консервативности, обычно находит некоторые малые расхождения в частностях между тем, что есть, и тем, чему следует быть. А наименее сговорчивые современные женщины, кто в силу своей молодости, образования или темперамента не связан унаследованными от культуры варварства традициями статуса и в ком, может быть, пробуждается сильная тяга к самовыражению и работе, охвачены слишком живым чувством обиды, чтобы оставаться в покое.

В этом движении «за современную женщину» (так обозначались безрассудные попытки восстановить доледниковый статус женщины) различимы по меньшей мере два элемента или мотива, причем оба носят экономический характер. Эти два мотива выражаются словами-лозунгами «эмансипация» и «работа». Надо понимать, что каждое из этих слов означает что-то в смысле широко распространенного чувства обиды. Повсеместность подобных настроений признается даже теми людьми, которые в текущей ситуации не усматривают никакого реального основания для недовольства. Именно среди женщин состоятельных классов в тех сообществах, которые наиболее развиты в производственном отношении, находит частое выражение это живое чувство обиды, которую надлежит загладить. Иначе говоря, налицо более или менее серьезное требование освобождения женщин от подчинения статусу, от всякой опеки, от мнимой праздности, и такое устремление особенно заметно среди тех женщин, кто при сохраняющейся схеме общественной и семейной жизни, унаследованной от режима статуса, вынужден почти безоговорочно подчиняться требованиям мнимого образа жизни, а также в тех сообществах, которые сравнительно далеко ушли в своем экономическом развитии от традиционных условий, к которым была приспособлена система статуса. Названные требования исходят от женщин, вынужденных из-за канонов репутации избегать полезного труда: для них обязательно следовать праздному образу жизни и осуществлять нарочитое потребление.

Многие критики этого нового женского движения неправильно истолковывают его мотивы. История американской «новой женщины» была недавно – довольно сочувственно – подытожена одним популярным обозревателем общественных явлений: «Она обласкана мужем, самым преданным и самым работящим мужем на свете… Она превосходит его в образованности, а также почти во всех других отношениях. Она окружена вниманием и нежнейшей заботой. Но все-таки она не удовлетворена… Англосаксонская «новая женщина» – самый смехотворный из плодов современности, и ему суждено потерпеть страшнейший в нынешнем столетии провал». Это описание, кроме содержащегося в нем осуждения (возможно, вполне уместного), не прибавляет к «женскому вопросу» ничего, кроме неясности. То, что в этой типичной характеристике называется причинами быть довольной, как раз и вызывает обиду новых женщин. О женщине заботятся, ей позволяют или даже требуют от нее тратить мнимо, щедро и нарочито, за своего супруга или другого «природного» опекуна. Ее освобождают от вульгарной полезной работы или не допускают к таковой, дабы она вела праздный образ жизни ради доброй репутации ее «природного» (денежного) опекуна. Подобные обязанности являются традиционными признаками несвободы, несовместимыми с позывом к целенаправленной деятельности. При этом имеются основания полагать, что женщина тоже наделена инстинктом к работе, который вызывает отвращение к бесполезному существованию или пустым расходам. Женщина должна разворачивать свою жизнедеятельность в ответ на прямые, непосредственные стимулы экономического окружения, с которыми она вступает в контакт. По-видимому, у женщин сильнее, чем у мужчин, желание жить собственной жизнью и осознанно участвовать в процессе общественного производства.

Пока женщина последовательно пребывает в положении, подразумевающем тяжелый и монотонный труд, она в большинстве случаев вполне довольна своим жребием. У нее имеется осязаемое и целенаправленное занятие, а вдобавок она лишена времени (и желания помыслить) на бунтарское утверждение унаследованных склонностей к самостоятельности. А после того как этап повсеместного женского труда остался позади и общепринятым занятием женщин состоятельных классов стала мнимая праздность без усердного приложения сил, предписывающая сила канона денежной благопристойности, который требует от женщин соблюдения церемониальной бесполезности, впредь будет долго предотвращать всякие сентиментальные устремления благородных женщин к самостоятельности и к «полезной работе». Это особенно справедливо на ранних этапах денежной культуры, когда праздность праздного класса все еще остается в значительной мере хищнической деятельностью, активным утверждением господства, в котором присутствует достаточно осязаемое стремление к завистническому отличию, что и позволяет всерьез рассматривать праздность как занятие, каковому можно предаваться без стыда. В ряде сообществ такое положение дел сохраняется до настоящего времени. Оно проявляется в различной степени в восприятии разных людей, которые каждый по-своему трактуют ощущение статуса и тот инстинкт к работе, который требует проявления. Там же, где экономическое устройство общества переросло к настоящему времени схему жизни, основанную на статусе, а отношение личного подчинения перестало ощущаться как «естественное» отношение между людьми, там старинная привычка к целенаправленной деятельности начинает утверждаться среди наименее послушных людей, выделяясь и обосабливаясь из обилия не столь давних, относительно поверхностных, сравнительно эфемерных привычек и взглядов, которые хищничество и денежная культура привнесли в нашу жизнь. Эти привычки и взгляды начинают терять власть над социальной группой или сообществом, едва образ мысли и взгляды на жизнь перестают согласовываться с новой экономической ситуацией благодаря принципам хищничества и условно-миролюбивой культуры. Это видно на примере производительных групп в современных обществах: для них образ жизни праздного класса потерял почти всю свою принуждающую силу, в частности применительно к различиям в статусе. Схожая картина, впрочем, наблюдается и в верхних слоях общества, но о полном тождестве говорить не приходится.

Унаследованные от хищнической и условно-миролюбивой культуры привычки являются сравнительно недолговечными вариантами ряда основополагающих склонностей и характерных психических черт человеческой природы; эти черты обозначились в процессе длительной эволюции, происходившей на более раннем, протоантропоидном этапе мирной, сравнительно мало дифференцированной экономической жизни и при контакте с относительно простым и постоянным физическим окружением. Когда привычки, привнесенные соперническим образом жизни, перестали подкрепляться экономическими потребностями, начался процесс их разрушения и хищнический образ мысли, получивший не столь давнее развитие и не успевший приобрести всеобщий характер, стал в известной мере отступать перед более древними и всеобщими психологическими особенностями человеческого рода.

В некотором смысле получается, что движение за новую женщину знаменует собой возврат к более общечеловеческому типу характера или к менее дифференцированному выражению человеческой природы. Этот тип человеческой природы следует характеризовать как протоантропоидный, и он если не по форме преобладающих в нем черт, то по их содержанию принадлежит той ступени развития, которую можно отнести к доколлективной. Данное движение или отдельный эволюционный признак, которые здесь рассматриваются, характеризуют и более поздние этапы развития общества в той мере, в какой это развитие свидетельствуют о возврате к духовному складу, который присущ начальной, недифференцированной стадии экономической жизни. Наше доказательство существования общего стремления к возврату от господства завистнических интересов не является ни бесспорным, ни достаточно убедительным, но все-таки его можно считать достаточным. Существование такого стремления отчасти подтверждается разложением чувства статуса в современных производственных обществах, а косвенным свидетельством может служить наглядное возвращение к неодобрению бесполезного существования и той деятельности, которая направлена на приобретение частной выгоды за счет коллектива или других социальных групп. Наблюдается и осуждение причинения боли, а также недовольство всякими мародерскими предприятиями даже там, где проявление завистнического интереса не наносит материального ущерба обществу или индивидууму, выносящему суждение. Можно даже сказать, что в современном индустриальном обществе беспристрастное представление большинства заключается в том, что идеалом человека является стремление к миру, доброй воле и экономической целесообразности, а не к корыстному, насильственному, мошенническому и властному образу жизни.

Влияние со стороны праздного класса не направлено последовательно ни против восстановления в правах протоантропоидного характера, ни в его поддержку. Что касается способности выживания индивидуумов, наделенных в избытке этими примитивными чертами, то выживанию все равно будет благоприятствовать выгодное положение праздного класса – напрямую, через избавление от участия в денежной борьбе; но косвенно, посредством канонов нарочитого расточительства средств и сил, институт праздного класса уменьшает вероятность выживания таких индивидуумов в массе населения. Требования к подобающему расточительству поглощают излишек энергии населения в завистнической схватке и не оставляют никакой возможности для независтнического выражения жизни. Более отдаленные, менее осязаемые духовные последствия действия приличий дают тот же результат, возможно, еще более очевидный. Каноны благопристойного образа жизни уточняют принцип завистнического сравнения и соответствующим образом последовательно содействуют подавлению всякого независтнического усилия и насаждению эгоистического взгляда на мир.

Глава 14

Высшее образование как выражение денежной культуры

Дабы в грядущем поколении мог сохраниться подходящий образ мысли по тем или иным вопросам, в общепризнанную систему общественной жизни, получая санкцию здравого смысла общества, включается схоластическая дисциплина[62]. Формируемый таким способом под руководством преподавателей и схоластических традиций образ мыслей имеет экономическую ценность – применительно к полезности индивидуума, и эта ценность не менее реальна, чем экономическое значение образа мыслей, складывающегося без такого руководства в повседневной жизни. Все характерные черты общепризнанных схоластических дисциплин и самой системы образования обнаруживаются в предрасположенностях праздного класса или в направляющем воздействии канонов денежного достоинства, которые подвержены влиянию института праздного класса, и любая экономическая ценность этих черт образовательной системы будет являться частным выражением экономической роли этого института. Поэтому будет уместным рассмотреть специфические качества системы образования, восходящие к образу жизни праздного класса, как в целях и способах обучения, так и в наборе и характере прививаемых знаний. В образовании вообще и в высшем образовании в особенности наиболее ярко проявляется это влияние праздного класса, а поскольку наша цель состоит отнюдь не в исчерпывающем сопоставлении данных, которое покажет воздействие денежной культуры на образование, но скорее в иллюстрации того, каким способом и в каком направлении происходит влияние праздного класса на образование, то единственное, что мы попытаемся сделать, – это представить обзор ряда наглядных особенностей системы высшего образования, которые могут послужить нашей цели.

По своему происхождению и раннему развитию образование в какой-то степени тесно связано с религиозной функцией сообщества, прежде всего с той совокупностью обрядов, в которой выражается услужение, воздаваемое сверхъестественному праздному классу. Это услужение, посредством которого стремятся снискать расположение сверхъестественных сил в первобытных культах, не является индустриально производительным расходованием времени и сил членов общества. Следовательно, по большей части нужно его относить к мнимой праздности, исполняемой за сверхъестественные силы, с которыми ведутся таким образом переговоры и добрая воля которых обеспечивается, как это понимается, услужением и обетами подчинения. Раннее образование сводилось в основном к приобретению знаний и навыков свободного услужения сверхъестественной силе. То есть оно было во многом сходным с подготовкой, необходимой для домашнего услужения мирскому хозяину. Сведения, приобретаемые под руководством жрецов в первобытном сообществе, были преимущественно ритуальными и церемониальными; иначе говоря, человек узнавал, как наиболее должным, действенным и приемлемым способом обращаться к сверхъестественным силам и служить им. Учились тому, как сделаться насущно необходимым для этих сил и тем обрести возможность просить или даже требовать их вмешательства в ход событий либо воздержания от вмешательства в то или иное конкретное предприятие. Целью было умилостивление, и путь к достижению этой цели лежал в основном через приобретение навыков услужения. По-видимому, лишь постепенно в набор жреческих и шаманских наставлений проникали другие элементы, отличные от полезного служения Господину.

Жрец, как служитель непознаваемых сил во внешнем мире, занял положение посредника между этими силами и простой, неученой толпой, ибо он обладал знанием сверхъестественного этикета, благодаря которому допускался в иной мир. Как обыкновенно и случается с посредниками между вульгарным людом и господами, будь то господа настоящие или сверхъестественные, он находил целесообразным использовать наличные материальные средства, чтобы внушать простолюдинам, будто эти непостижимые силы подвластны его воле. Потому вскоре составной частью жреческих знаний стали сведения об определенных естественных процессах, которые можно было с известной ловкостью рук применять с пользой для обеспечения зрелищности. Знание такого рода выдавалось за знание «незнаемого», а использованию в жреческих целях оно обязано своей неясной природе. Таков, видимо, источник возникновения институции образования; отделение от породивших ее магических ритуалов и шаманского мошенничества было медленным и мучительным, и едва ли его можно считать завершенным даже в наиболее передовых из высших учебных заведений.

В образовании все еще присутствует элемент сокрытого знания, который, как ведется испокон веков, чрезвычайно привлекателен и полезен для того, чтобы производить впечатление на неученых или даже внушать им что-либо; положение ученого в воображении совсем несведущих людей в значительной мере трактуется как близкое знакомство с оккультными силами. Вот типичный пример: не далее как в середине этого столетия норвежские крестьяне инстинктивно формулировали свое представление о высокой эрудиции таких отцов богословия, как Лютер, Меланхтон, Педер Дасс и даже едва приобщившийся к теологии Грундтвиг[63], рассуждая о черной магии. Если прибавить сюда крайне обширный список малых знаменитостей, живых и мертвых, можно сказать, что все они, по мнению добрых крестьян, были знатоками магических искусств, а их высокое положение в церковной среде вызывало у паствы ощущение глубоких познаний этих лиц в магических практиках и оккультных науках. Имеется и другой, более близкий к нам по времени факт, который подтверждает тесную связь в общем восприятии между эрудицией и непознаваемым; в то же время он служит наглядной, пусть и грубой, иллюстрацией того, какое направление придает образ жизни праздного класса познавательному интересу. Вера в оккультные науки отнюдь не ограничивается праздным классом, но этот класс в наши дни охватывает несоразмерно много верующих во всевозможные оккультные науки. Те люди, чей образ мыслей формируется вне контакта с современным производством, ощущают знание непознаваемого по-прежнему как окончательное, если не единственное, истинное знание.

Значит, образование зарождается как в каком-то смысле побочный продукт деятельности мнимо-праздного класса жрецов, а высшее образование, до недавнего времени, по крайней мере, оставалось в известном смысле побочным продуктом или побочным занятием духовенства. С увеличением объема систематизированных знаний возникло разделение, которое прослеживается до зари истории образования, – разделение между эзотерическим и экзотерическим знанием; первое, насколько между тем и другим знанием имеется существенная разница, включает в себя знания, главным образом бесполезные в экономическом или производственном отношении, а второе – преимущественно знания о привычных производственных процессах и тех природных явлениях, которые используются для обеспечения материальных условий жизни. Эта разграничительная линия со временем стала, хотя бы в общем понимании, обыденной границей между высшей и низшей ученостью.

Знаменательно не только как свидетельство близости со жреческим ремеслом, но и как указание на тот факт, что эта деятельность относится к той категории нарочитой праздности, которая известна как воспитанность и образованность, что ученые слои во всех примитивных сообществах выступали ярыми приверженцами формы, прецедента, субординации рангов, ритуала, парадных одеяний и ученой параферналии как таковой. Этого, разумеется, следовало ожидать, и данный факт подтверждает, что высшее образование в стадии зарождения есть занятие праздного класса, точнее, мнимо-праздного класса, состоящего в услужении у сверхъестественного праздного класса. Но это пристрастие к параферналии учености указывает также еще на дополнительную точку соприкосновения или на непрерывную связь, существующую между жреческой функцией и функцией ученого. По происхождению образование, как и деятельность духовенства, во многом является результатом развития симпатической магии[64], а потому магический аппарат форм и ритуалов сохраняется в ученых кругах примитивных сообществ как нечто само собой разумеющееся. Ритуал и параферналии обладают магическим действием, как бы говоря о присутствии оккультных сил, и его положение неотъемлемого фактора на ранних этапах развития магии и науки отвечает этому особому назначению и отражает одновременно почтительное отношение к символам.

Это представление о действенности символического ритуала, а также о симпатическом эффекте посредством ловкого обращения с традиционными принадлежностями при совершении какого-либо действия, конечно, более явно и в большей мере присутствует в магической практике, нежели в обучении наукам, даже наукам оккультным. Впрочем, вряд ли отыщется много таких людей с утонченным представлением о схоластических достоинствах, для кого связанные с наукой ритуальные принадлежности будут совершенно бесполезными. Степень, в которой эта ритуальная параферналия властвует над развитием цивилизации, ясна всякому, кто даст себе труд поразмыслить над историей человеческого образования. Даже в наши дни встречаются такие признаки ученого сообщества, как шапочка и мантия, матрикуляция[65], церемонии посвящения и вручения дипломов, а также присуждение ученых степеней, званий и отличий, причем оно производится таким образом, что наводит на мысль о чем-то вроде наделения апостольской благодатью. Несомненно, что все эти характерные признаки учености – обряды, одежды, сакраментальное посвящение, передача особых званий и достоинств посредством наложения рук и тому подобные – непосредственно заимствованы из практики духовенства, однако их происхождение можно проследить и глубже, до источника, из которого они были почерпнуты уже обособленными, собственно жреческими слоями в ходе дифференциации, посредством которой жрец отделился от колдуна, с одной стороны, и от слуги земного господина – с другой стороны. По происхождению, а также по психологическому содержанию эти обычаи и представления, на которых они основываются, относятся к той стадии развития культуры, когда творили свои ритуалы ангекоки и заклинатели дождя[66]. В поздних обрядах благочестия, как и в системе высшего образования, они выступают как пережитки крайне древних форм анимизма, характерных для ранних этапов развития человеческой природы.

Можно с уверенностью утверждать, что эти ритуалистические черты системы образования в настоящее время и в недавнем прошлом имеют место прежде всего в высшем, либеральном или классическом образовании, а не в технических или практических знаниях. В той мере, в какой этими чертами обладают технические, не столь почетные отрасли образовательной системы, они, по всей видимости, были заимствованы у первой категории учебных заведений; мягко выражаясь, будет крайне маловероятным продолжение их существования без постоянной поддержки в примере, подаваемом высшими, классическими ступенями образования. Усвоение этих практик преподавателями практических школ есть подражание, продиктованное сильным желанием насколько возможно следовать нормам схоластической почтенности, которые устанавливаются высшими рангами и классами, каковые, в свою очередь, переняли эти нормы по законному праву фамильного наследования.

Вполне можно сделать следующий шаг в нашем анализе. С наибольшей силой и едва ли не самопроизвольно сохранение ритуалистических черт и возвращение к ним обнаруживается в тех учебных учреждениях, которые имеют отношение прежде всего к образованию духовенства и праздного класса. Соответственно должно быть ясно (и действительно, вполне очевидно следует из обзора недавних изменений в жизни колледжей и университетов), что всякий раз, когда заведения, основанные для просвещения низших слоев общества в непосредственно полезных отраслях знаний, перерастают в высшие учебные заведения, наблюдается развитие ритуального церемониала и параферналии, а также усовершенствование схоластических «функций», которое сопровождает переход из области домашней практичности в более высокие, классические сферы. Исходной целью этих учебных заведений и той функцией, которую им приходилось выполнять на первом из этих двух последовательных этапов развития, была подготовка к работе молодежи из производящих слоев населения. На более высоком, классическом уровне обучения, к которому обыкновенно стремятся все учебные заведения, основной целью становится приготовление молодежи из рядов духовенства и праздного класса (или зарождающегося праздного класса) к материальному и нематериальному потреблению благ согласно принятым в обществе благопристойным правилам и способам. Столь счастливый переход в высшую категорию является обыкновенно участью учебных заведений, основанных «друзьями народа»[67] для помощи желающим возвыситься молодым людям; и там, где этот переход производится по правилам хорошего тона, налицо часто, если не всегда, соответствующая перемена к более ритуализированному образу жизни.

В наши дни ученый ритуал процветает в тех учебных заведениях, главной целью которых является преподавание «гуманитарных наук». Это соответствие обнаруживается, пожалуй, наиболее четко в истории американских колледжей и университетов, возникших недавно. При этом имеется много исключений из данного правила, особенно среди тех учебных заведений, которые были основаны типично почтенными ритуалистическими церквями и которые поэтому сразу начинали с консервативного, классического обучения или приходили к классике ускоренными темпами. Но общим правилом для колледжей в новых американских сообществах на протяжении текущего столетия было следующее: пока круги населения, из которых колледжи набирают своих учащихся, подчиняются привычкам к работе и бережливости, до той поры воспоминания о колдунах находят в образе жизни колледжей лишь скупое и случайное одобрение. Но стоит начаться заметному накоплению богатства в обществе, стоит учебному заведению заручиться поддержкой праздного класса, как наблюдается выраженное стремление ритуализировать учебный процесс, принять и утвердить старинные формы одежды, а также общественные и ученые церемонии. Например, рост достатка избирателей, поддерживающих тот или иной конкретный колледж в штатах Среднего Запада, приблизительно совпадает со временем принятия – сначала сдержанного, а затем ставшего властной модой – вечерней формы одежды для мужчин и декольтированного платья для женщин в качестве подобающих одеяний для ученых церемоний или светских увеселений в ученых кругах. Если не учитывать физическую трудоемкость столь обширной задачи, проследить эту взаимосвязь было бы довольно просто. То же в целом справедливо и в отношении моды на мантию и шапочку.

Мантия и шапочка распространились во многих колледжах в качестве ученых знаков отличия за последние несколько лет, и можно с уверенностью утверждать, что это вряд ли могло произойти намного раньше или до той поры, пока не сложилось в обществе достаточно выраженное намерение (под влиянием праздного класса) возвратиться к архаическим взглядам на легитимную цель образования. Указанные приметы ученого ритуала, как можно заметить, не только потакают представлениям праздного класса об уместности вещей, возрождая в известной степени архаическую склонность к зрелищности и тягу к старинной символике, но и одновременно соответствуют образу жизни праздного класса, поскольку подразумевают изрядную долю нарочитого расточительства. Точная дата возвращения к мантиям и шапочкам наряду с тем фактом, что этот обычай охватил сразу столько учебных заведений, по-видимому, были в какой-то мере обусловлены усилением атавистического ощущения сообразности и почтенности в конкретном сообществе.

Быть может, не будет совсем уж неуместным отметить, что по времени этот любопытный возврат в прошлое совпадает, по-видимому, с расцветом определенной моды на атавистические настроения и традиции в других областях человеческой деятельности. Возвратная волна, похоже, получила исходный стимул из психологически разрушительных последствий гражданской войны[68]. Опыт войны порождает в изобилии хищнические привычки мышления, вследствие чего клановость в некоторой степени вытесняет чувство солидарности, а место стремления к справедливой повседневной полезности занимает стремление к завистническому отличию. В результате совокупного действия этих факторов послевоенному поколению во многом суждено было стать свидетелем восстановления в правах элемента статуса, как в общественной жизни, так и в системе соблюдения обрядов благочестия и других символических или церемониальных форм. На протяжении 1880-х, а также, менее явно, 1870-х годов отмечалось постепенное нарастание благосклонности в восприятии условно-хищнических деловых обычаев, к подчеркиванию статуса, антропоморфизма и консервативности вообще. Наиболее непосредственные выражения варварского темперамента, скажем, возобновление практики объявления вне закона поразительно условно-хищнических мошеннических карьер ряда «капитанов индустрии», достигли расцвета даже ранее и к концу 1870-х годов уже находились на спаде. Повторный расцвет антропоморфических настроений, видимо, также миновал этап наивысшего расцвета до начала 1880-х годов. Но ученый ритуал и его параферналии, о которых здесь говорится, являются еще более отдаленным и неясным выражением варварских анимистических представлений; следовательно, они входили в моду медленнее, а свое наилучшее развитие обрели еще позднее. Есть основания полагать, что высшая точка в их развитии уже пройдена. Если бы не стимул, обусловленный новым опытом войны, и если бы не поддержка растущим классом богатых всякого ритуала, в особенности любого расточительного обряда, который прямо указывает на различия в статусе, то вполне вероятно, что недавние улучшения и дополнения схоластических знаков отличия и церемониалов постепенно сошли бы на нет. Впрочем, пусть верно, что мантия, шапочка и возникшее вместе с ними более строгое соблюдение академических приличий были привнесены волной послевоенного возврата к варварству, не подлежит сомнению, что такой ритуалистический возврат не мог утвердиться в образе жизни колледжей до тех пор, пока накопленное в руках собственнического класса богатство не сделалось необходимой денежной предпосылкой для движения, которое должно было привести колледжи к уровню требований праздного класса к высшему образованию. Мантия и шапочка суть броские атавистические черты современной университетской жизни, и при этом они знаменуют собой тот факт, что колледжи решительно превратились в учреждения праздного класса либо по фактическим достижениям, либо по своим устремлениям.

В качестве лишнего доказательства тесной связи между системой образования и культурными нормами общества можно отметить, что недавно наметилось некоторое стремление ставить во главе высшего учебного заведения «капитана индустрии» вместо священника. Это замещение отнюдь не является полным или однозначным. Наибольшим одобрением пользуются те руководители, которые сочетают выполнение священнической функции с выраженным проявлением способностей на денежном поприще. Также налицо сходное, пусть и менее заметное стремление вверять дело высшего образования людям денежных профессий. Пожалуй, сегодня куда больше востребованы административные способности и навыки в рекламировании учебного заведения как качества, дающие право заниматься обучением. Это относится в особенности к обучению тем наукам, которые теснее всего связаны с повседневными жизненными явлениями, в частности неоспоримо для учебных заведений в экономически единомыслящих обществах. Такая частичная замена священнической функции денежной сопутствует в настоящее время переходу от нарочитой праздности к нарочитому потреблению как к главному средству укрепления репутации. Взаимосвязь этих двух явлений очевидна, наверное, без дальнейших уточнений.

Отношение учебных заведений и ученых кругов к образованию женщин показывает, в чем и до какой степени образование отошло от былых прерогатив духовенства и праздного класса, а также дает понять, насколько приблизились по-настоящему ученые люди к современной, экономической или производственной, реалистической точке зрения. До недавнего времени высшее образование и ученые занятия были для женщин недоступны. То и другое предназначалось и в значительной мере предназначается поныне для образования духовенства и праздного класса.

Женщины, как было показано в другом месте, составляли исходную социальную группу услужения и до известной степени – в особенности в том, что касается их номинального или церемониального положения, – оставались в этом подчинении вплоть до наших дней. В обществе господствовало мнение, что допустить женщин к привилегиям высшего образования (как к Элевсинским мистериям[69]) было бы унизительно для достоинства ученой братии. Поэтому лишь недавно и почти исключительно в наиболее передовых индустриальных обществах для женщин беспрепятственно открылись двери высших учебных заведений. Причем даже под давлением насущных обстоятельств, которые определяют жизнь современных индустриальных сообществ, лучшие и наиболее почетные университеты выказывают крайнее нерасположение к принятию женщин. Представления о классовой ценности, то есть о статусе, и о почетном различении полов, согласно делению на высшее и низшее интеллектуальное достоинство, сохраняются в этих корпорациях ученой аристократии в наглядной форме. Считается, что женщина должна в силу приличий приобретать лишь те знания, которые возможно отнести к следующим категориям: либо 1) те знания, которые непосредственно ведут к лучшему отправлению работы по дому – к домашнему хозяйству, либо 2) те знания и навыки, квазинаучные и квазихудожественные, которые явно относятся к исполнению мнимой праздности. Полагают, что овладение знаниями женщине не пристало, если это знание способствует развитию личности и приобретается исходя из собственного познавательного интереса, без следования канонам приличия, без подчинения господину, удобство или доброе имя которого надлежит укреплять применением таких знаний или их демонстрацией. Всякое знание, которое полезно как доказательство праздности, отличной от мнимой, признается непозволительным для женщины.

Для понимания положения высших учебных заведений в экономической жизни общества отмеченные явления важны скорее как указания на общее восприятие, а не как факты первостепенного экономического значения. Эти явления показывают, каковы инстинктивно занимаемое положение и сознательный враждебный настрой ученых кругов по отношению к жизненному процессу индустриального общества. Они выступают экспонентой уровня развития, достигнутого высшим образованием и учеными кругами в производственном выражении, обозначая справедливость ожиданий общества от ученых кругов в тех вопросах, где ученость и образ жизни имеют более непосредственное значение для полноценной экономической жизни общества, а также для приспособления общественной жизни к требованиям времени. Сохранившиеся ритуальные явления указывают на господство консервативных, если не реакционных, настроений прежде всего в тех высших учебных заведениях, где ценится традиционная ученость.

В дополнение к отмеченным свидетельствам консервативного мировосприятия нужно выделить еще одну характерную черту, которая имеет более важное значение, чем игривая склонность к соблюдению тривиальных форм и обрядов. Множество американских колледжей и университетов, например, так или иначе хранят верность какому-либо религиозному вероисповеданию и потому отчасти привержены соблюдению обрядов благочестия. Предполагаемая осведомленность в научных методах и знакомство с научной точкой зрения должны, казалось бы, избавлять профессуру от анимистического образа мыслей, но налицо значительная часть тех, кто открыто признает принадлежность к антропоморфической вере и проявляет в частностях образ мыслей, свойственный ранним стадиям развития. Конечно, проявления благочестивого рвения в изрядной мере формальны и служат средством достижения определенных целей как со стороны учебных заведений в целом, так и со стороны отдельных преподавателей; но можно не сомневаться в том, что в высших учебных заведениях присутствует в существенной степени антропоморфическое мировосприятие. Поскольку это так, постольку нужно говорить об архаическом, анимистическом складе ума. Такой образ мыслей непременно передается в какой-то степени обучающимся, а придание определенного направления образу мыслей студента ведет к консервативности и атавистическому возврату, что мешает усвоению студентом фактических знаний, которые наилучшим образом служили бы целям производства.

В университетских занятиях спортом, столь модных в почтенных учебных заведениях наших дней, наблюдается схожая ситуация; в самом деле, у спорта много общего с благочестием в колледжах, как в отношении их психологического основания, так и в отношении воздействия на обучающегося. Но данное выражение варварского темперамента следует приписывать не характеру учебного заведения как такового, а прежде всего самим студентам, если только колледжи или их руководители, как иногда случается, не поощряют активно увлечение спортом. Подобное справедливо применительно к занятиям спортом и к студенческим братствам, правда, при некотором различии. Первые суть преимущественно просто выражения хищнических побуждений, тогда как вторые являются специфическим проявлением унаследованной приверженности клану, то есть качества, столь важного для темперамента варвара-хищника. Можно также отметить, что между студенческими братствами и занятиями спортом существует тесная связь. В одной из предыдущих глав уже говорилось о спорте и азартных привычках, а потому едва ли стоит снова обсуждать экономическое значение спортивной подготовки или воспитания взаимодействия в узком кругу фракции.

Впрочем, все перечисленные признаки образа жизни ученых слоев и учреждений, приверженных сохранению традиционной системы высшего образования, являются в значительной мере случайными. Их едва ли нужно считать органическими элементами той исследовательской и учебной деятельности, для очевидного занятия которой существуют эти учебные заведения. Вместе с тем эти симптоматические показатели подкрепляют наши предположения о характере выполняемой работы – рассматриваемой с экономической точки зрения, – а также доказывают наличие тех склонностей, которые проводимая в таких условиях серьезная работа фактически прививает молодежи, посещающей учебные заведения. В силу уже изложенных обстоятельств возникает предположение, что высшие учебные заведения в своей деятельности и в церемониале занимают консервативную позицию, но это предположение нужно проверить сопоставлением экономического характера действительно выполняемой ими работы, а также обзором тех знаний, сохранение которых вверяется высшим учебным заведениям. В этом отношении, что хорошо известно, признанные учебные заведения до недавнего времени сохраняли консервативное мировосприятие. Они неодобрительно трактовали все и всякие нововведения. Как общее правило, новая точка зрения или новая формулировка знаний получала поддержку и бралась на вооружение в учебных заведениях только после того, как это новое прокладывало себе дорогу за их пределами. В качестве исключений из этого правила нужно упомянуть малозаметные нововведения и отступления от традиций, которые никаким ощутимым образом не влияют ни на установившиеся взгляды, ни на существующую систему общественной жизни; например, это подробности физико-математических наук или новые прочтения и истолкования классиков, в особенности те, что относятся лишь к филологии или литературе. Кроме как в области «гуманитарных наук», в узком смысле, и в той мере, в какой новаторы оставляли в целости традиционную точку зрения гуманитарных наук, неизменно признавалось, что ученые круги высших учебных заведений на все нововведения смотрят косо. Новые взгляды и направления в научной теории, в особенности те, которые в каком-либо вопросе затрагивают теорию общественных отношений, крайне медленно находили свое место в системе университетского образования, встречая не сердечный прием, а вынужденную терпимость; люди, пытавшиеся расширить область человеческих познаний, сталкиваются с тем, что их усилия обычно принимаются плохо учеными современниками. Высшие учебные заведения обыкновенно не склонны поддерживать шаги вперед в методах познания или в самом предмете знания, пока нововведения не начнут устаревать, почти потеряв свою полезность, пока не сделаются банальными фактами из интеллектуального багажа нового поколения, которое выросло при внесхоластическом наборе знаний, которое и сформировало его образ мыслей и новую точку зрения. Все сказанное справедливо для недавнего прошлого. Насколько оно может быть справедливым непосредственно для настоящего времени, рассуждать было бы неосмотрительно, потому что невозможно увидеть сегодняшние явления в такой перспективе, которая давала бы правильное представление об относительных размерах этих явлений.

Пока ничего не было сказано о меценатском патронате[70] как функции зажиточных слоев общества, на которой, по обыкновению, довольно подробно останавливаются авторы и ораторы, рассуждающие о развитии культуры и социального устройства. Эта функция праздного класса имеет довольно важное значение для высшего образования и для распространения знаний и культуры. Способ и степень поддержки праздным классом образования через патронат подобного рода достаточно известны. Нередко они превозносятся, возвышенно и воодушевленно, теми ораторами, близкое знакомство которых с темой позволяет им раскрывать перед слушателями важнейшее значение данного фактора развития культуры. Впрочем, эти ораторы высказываются с точки зрения интересов культуры или почтенности, а не с точки зрения экономических интересов. С экономической же точки зрения эта функция состоятельных людей, принимая в расчет производственную полезность, заслуживает некоторого внимания, как и интеллектуальное восприятие со стороны обеспеченного класса.

Желая охарактеризовать меценатство, мы должны отметить, что, если рассматривать его со стороны, просто как экономическое или производственное отношение, оно выступает как отношение статуса. Лицо, получающее частную поддержку, выполняет мнимо-праздные обряды ученого образа жизни за своего патрона, которому достается толика славы, подобно тому как добрая репутация приписывается господину, за которого в той или иной форме отправляется мнимая праздность. Нужно также указать, что исторически содействие обучению или поддержанию научной деятельности посредством меценатства способствовало обычно приобретению знаний в области классических или гуманитарных наук. Эти знания тяготеют, скорее, к понижению, чем к повышению производительности общества.

Далее речь пойдет о прямом участии членов праздного класса в содействии углублению знаний. Каноны почтенного существования формируют такие духовные интересы, которые в праздном классе ищут выражение в области классической и поверхностной эрудиции, а не в области наук, имеющих какое-либо отношение к производственной жизни общества. Наиболее часто обращения к областям, отличным от классической, совершаются членами праздного класса в предмет юриспруденции, а также в политические, прежде всего управленческие науки. Эти так называемые науки суть, в общем-то, своды целесообразных принципов, которые служат для руководства праздному классу при отправлении функции управления на основании владения собственностью. Интерес, с которым подходят к данной дисциплине, поэтому обычно не является чисто духовным или познавательным интересом. В широком смысле это практический интерес, диктуемый потребностями того отношения господства, в которое помещаются члены праздного класса. По своему происхождению функция управления – это хищническая функция, неотъемлемо присущая архаическому образу жизни праздного класса. В ней присутствуют принуждение и власть над населением, у которого праздный класс черпает средства к существованию. Этот предмет, наравне с практиками, наполняющими его содержанием, обладает потому известной привлекательностью для праздного класса, независимо от любого познания. Данное утверждение справедливо везде, где и пока функция управления продолжает быть собственнической функцией по форме и по сути; также оно справедливо в той мере, в какой традиция архаической фазы государственной эволюции сохраняется в последующей жизни тех современных обществ, где праздный класс начинает отходить от собственнического управления государством.

В той области образования, где преобладает познавательный или интеллектуальный интерес, то есть в полноценной науке, которая называется так по праву, дело обстоит несколько иначе не только в отношении восприятия праздного класса, но и в отношении общего направления развития денежной культуры. К знанию ради него самого, к проявлению способности понимания без стоящих за этим целей должны, казалось бы, стремиться люди, которых не отвлекают от поисков истины никакие безотлагательные материальные интересы. Выгодное производственное положение праздного класса должно обеспечивать полный простор проявлению познавательного интереса у представителей этого класса, а вследствие этого у нас было бы очень много образованных людей, исследователей, ученых из этого класса, каковые, как самоуверенно полагают многие авторы, у нас уже есть во множестве и каковые могли бы извлекать стимулы для научных изысканий и размышлений из школы праздной жизни. Некоторых подобных результатов мы и вправду можем ожидать, но есть отдельные черты образа жизни праздного класса, подробно рассмотренные выше, которые отвлекают интеллектуальные устремления этого класса на предметы, не связанные с познанием причинно-следственных связей, что и составляет сущность науки. Образ мыслей, свойственный жизни праздного класса, сосредоточен вокруг личного господства и производных от него завистнических представлений о чести, достоинстве, заслугах, статусе и прочем. Причинно-следственные связи, составляющие предмет науки, неразличимы с этой точки зрения. А познание явлений, обладающих грубой полезностью, не приносит доброй славы. Отсюда вполне понятно, что интересы завистнического сравнения по денежным или иным заслугам должны занимать праздный класс в ущерб интеллектуальным знаниям. Там, где познавательный интерес заявляет о себе, обыкновенно он направляется на почетные и бесполезные области размышлений или исследований, а не на поиски научного знания. Такой на самом деле была история духовного и великосветского образования, пока в схоластическую дисциплину не вторглись в большом объеме систематизированные знания из внесхоластического источника. Но, поскольку отношения господства и подчинения перестают быть доминирующим и формирующим фактором в процессе жизни общности, другие черты жизненного процесса и другие точки зрения заставляют обращать на себя внимание ученых.

Благовоспитанный праздный джентльмен должен видеть и видит мир с точки зрения личных отношений; познавательный интерес, насколько тот заявляет в нем о себе, должен стремиться систематизировать явления на этом основании. Так действительно и было с джентльменами старой школы, в ком идеалы праздного класса не претерпели разрушения; таково и восприятие его современного потомка в той мере, в какой последний унаследовал полный набор светских добродетелей. Но пути наследования извилисты, и не всякий аристократ рождает сына, которому назначено жить в замке. Передача образа мысли, характерного для хозяина-хищника, несколько ненадежна, особенно при родословной, в которой школу праздного класса прошло лишь одно или два последних поколения. Изрядные врожденные задатки или приобретенная склонность к развитию познавательных способностей будут, по-видимому, нагляднее проявляться у тех представителей праздного класса, которые имеют предшественников из низших или средних слоев, то есть у тех, кто унаследовал набор способностей, свойственных производительным слоям, и обязан своим местом в праздном классе обладанию качествами, что сегодня значимы больше, чем во времена, когда складывалась схема жизни праздного класса. Но даже помимо такого сравнительно недавнего пополнения в праздном классе есть значительное число индивидуумов, у которых завистнический интерес не преобладает в достаточной мере над теоретическими воззрениями, а склонность к теоретизированию довольно сильна и побуждает к научным поискам.

Высшее образование обязано вторжением наук в его область отчасти именно этим нетипичным отпрыскам праздного класса, которые попали под господствующее влияние современного обычая безличных отношений и унаследовали набор человеческих способностей, отличных по ряду ярких признаков от темперамента, которым характеризуется режим статуса. Но отчасти и в большей степени своим вторжением эта чуждая совокупность научных знаний обязана также представителям производительных слоев общества, которым хватило достатка, чтобы обратить внимание на интересы, отличные от ежедневных поисков средств к существованию, и унаследованные способности и антропоморфическая точка зрения уже не господствуют над интеллектуальными процессами. Если сравнивать две эти группы, которые и составляют движущую силу научного прогресса, наибольший вклад вносит именно вторая группа. Справедливо, видимо, в отношении обеих утверждать, что они суть не столько источник, сколько средство выражения и распространения научной мысли или, в лучшем случае, некий преобразователь знаний, посредством которого образ мыслей, навязанный обществу через контакты со средой в условиях современной индустриальной жизни и механизированного производства, обобщается в теоретическом знании.

Наука в смысле четкого распознания причинно-следственной связи в явлениях, физических и социальных, служит характерным признаком западной культуры только с той поры, когда производственный процесс в этих странах превратился в употребление механических приспособлений, а функцией человека сделалось различение и оценка материальных сил. Наука расцветала в той же степени, в какой производственная жизнь общества следовала этой модели и в какой в обществе преобладали производственные интересы. Наука, и научная теория прежде всего, достигали успехов в отдельных областях человеческой жизни и знания пропорционально тому, как каждая из этих отдельных областей постепенно вступала в более тесную связь с процессом производства и экономическими интересами; возможно, точнее будет сказать, пропорционально тому, как каждая из них постепенно освобождалась от господства представлений о личном отношении статуса и от производных от него канонов антропоморфической уместности и почтенности.

Лишь когда потребности современной производственной жизни заставили распознать причинно-следственную связь при практическом столкновении человека с природным окружением, только тогда люди стали упорядочивать явления окружающей среды и факты их собственного взаимодействия со средой с точки зрения причинно-следственной связи. Высшая ученость в расцвете, будучи венцом схоластики и классицизма, являлась побочным продуктом деятельности духовенства и праздного образа жизни, а современная наука есть, можно сказать, побочный продукт производственного процесса. Большинство исследователей, ученых, естествоиспытателей, мыслителей проделывало наиболее значимую часть своей работы за стенами учебных заведений; через них образ мыслей, который диктовался современной производственной жизнью, находил свое связное выражение и развитие в форме теоретической науки, имеющей отношение к причинно-следственной связи явлений. А из этой внесхоластической области научных размышлений время от времени изменения в методах и целях познания переносились в схоластические дисциплины.

В этой связи нужно заметить, что существует весьма ощутимое различие между содержанием и целями обучения в начальных и средних школах, с одной стороны, и в высших учебных заведениях, с другой стороны. Быть может, имеют какое-то значение различия в непосредственной пользе сообщаемых сведений и в приобретаемом опыте; быть может, эти различия заслуживают того внимания, которое им порой уделяется, но более значительно разнятся те умственные и духовные склонности, развитию которых содействуют та и другая школы. Это расхождение устремлений в высшем и низшем образовании особенно заметно в начальной школе недавнего прошлого в передовых индустриальных обществах. Здесь обучение направлено главным образом на приобретение опыта или навыков, интеллектуальных и физических, на понимание и использование обезличенных явлений в их причинно-обусловленной связи, а не с точки зрения почета. Правда, в прежние времена, когда среднее образование было также преимущественно занятием праздного класса, в большинстве школ охотно применяли состязание как способ повысить прилежание, но к такой форме соперничества как к средству достижения цели на начальных уровнях обучения стали реже прибегать в сообществах, где начальное образование не подчинено церковным или военным традициям. Все сказанное в высшей степени справедливо, в частности, для духовной стороны обучения, для тех элементов системы образования, которые непосредственно затрагиваются методами и идеалами дошкольного обучения.

Специфическое независтническое направление дошкольного обучения и такой же характер влияния этого обучения на начальное образование уже за пределами собственно дошкольного учреждения следует рассматривать применительно к тому, что уже было сказано о своеобразном духовном восприятии женщин праздного класса в условиях современной экономической ситуации. В наилучшем состоянии, или в наименьшей связи со старинными, патриархальными педагогическими идеалами, дошкольное обучение находится в передовых производственных обществах, где налицо достаточное количество умных и неработающих женщин и где система статуса под разрушающим влиянием со стороны производственной жизни и при отсутствии последовательной системы военных и церковных традиций была несколько ослаблена. Именно от этих женщин, находящихся в благоприятных условиях, дошкольное обучение получает моральную поддержку. Цели и методы дошкольного обучения соответствуют интересам той социальной группы женщин, которые испытывают неловкость от жизни согласно кодексу денежной репутации. Детские сады и все, на что влияет дух дошкольного воспитания в современном образовании, поэтому надлежит, вместе с движением за новую женщину, причислять к формам того отвращения к бесполезности и завистническому сравнению, которое вызывает образ жизни праздного класса у женщин, вынужденных в силу обстоятельств строго придерживаться его правил. Тем самым становится ясно, что косвенно институт праздного класса благоприятствует, опять-таки, распространению независтнического восприятия, что может в далекой перспективе сулить неприятности самому этому институту и даже институту частной собственности, на котором он основывается.

* * *

В недавнем прошлом в обучении в колледжах и университетах произошли некоторые осязаемые изменения. Эти изменения в основном заключались в частичном вытеснении гуманитарных наук – тех отраслей знания, которые способствуют поддержанию традиционных «культуры», статуса, вкусов и идеалов, – более близкими к реальной действительности отраслями, которые делают человека полезным для производства и для общества. Иными словами, те отрасли знания, которые повышают полезность, а в конечном счете и производительность, постепенно отвоевывают почву у отраслей, которые ведут к повышенному потреблению и к снижению производительности, а также к типу характера, соответствующему режиму статуса. При таком приспособлении схемы обучения высшие учебные заведения, как правило, придерживались консервативного взгляда; каждый шаг вперед, который они делали, был в некоторой степени уступкой. В академические дисциплины наука проникала извне, чтобы не сказать снизу. Можно обратить внимание на тот факт, что гуманитарные науки, которые с такой неохотой уступали место наукам естественным, вполне приспособлены к формированию характера студента в соответствии с традиционной эгоцентричной схемой потребления, схемой созерцания и наслаждения истиной, красотой и добром согласно общепринятому образцу приличия и совершенства, яркой чертой которой является праздность – otium cum dignitate[71]. Те, кто выступал в защиту классического образования, в своих речах маскировали приверженность архаической, благопристойной точке зрения и настаивали на идеале, выраженном в принципе fruges consumere nati[72]. Когда дело касается учебных заведений, которые формируются культурой праздного класса и на ней основываются, такая позиция не должна вызывать удивления.

Официальные мотивы, на основании которых праздный класс стремится поддерживать в целости усвоенные нормы и методы культуры, являются также характерными особенностями архаического темперамента и представления о жизни, присущего праздному классу. Наслаждение и склонности, которые извлекаются из привычного созерцания жизни, идеалов, мыслей, а также способов потребления времени и материальных благ, бывших в моде среди праздного класса классической античности, например, считаются более «возвышенными», «благородными» и «почетными», нежели результаты подобного знакомства с повседневной жизнью, знаниями и устремлениями простого люда в современном обществе. Образование, содержанием которого является твердое знание современных людей и современной действительности, в сравнении будет «низшим», «неблагородным», «позорным», даже «ниже человеческого уровня» (такое определение можно услышать в применении к фактическому знанию о человеческом роде и повседневной жизни).

Утверждения представителей праздного класса, которые выступают в защиту классического образования, выглядят в целом разумными. В том, что касается сущности явлений, удовлетворение и культура, духовное восприятие или склад ума, к которым приводит привычное созерцание антропоморфизма, клановости и праздного блаженства благородного господина, жившего в какое-нибудь далекое время, или же близкое знакомство с анимистическими предрассудками и буйной свирепостью героев Гомера, например, являются в эстетическом отношении более закономерными, чем соответствующие результаты, извлекаемые из фактического знания вещей при рассмотрении жизни современного человека, его полезности как гражданина или работника. Не вызывает почти никаких сомнений тот факт, что первые из названных свойств имеют то преимущество, что они ценнее в эстетическом отношении или в отношении почетности, следовательно, они просто «ценнее», если судить на основаниях для вынесения решения при сравнении. Суть канонов вкуса строже канонов почета, по самой природе вещей проистекает из образа жизни и условий жизни человеческой расы в прошлом, передается последующим поколениям по наследству или по традиции; тот факт, что продолжительное господство хищнического образа жизни праздного класса сказалось на образе мышления и точках зрения человечества в прошлом, является достаточным основанием для эстетически узаконенного господства такого образа жизни почти во всем, что касается вопросов вкуса в настоящее время. Для целей настоящего изложения каноны вкуса суть родовые обычаи, приобретенные в ходе более или менее длительного усвоения привычки одобрять или не одобрять те или иные явления, по поводу которых конкретные суждения выносятся каноном вкуса. При прочих равных условиях, чем продолжительнее и непрерывнее усвоение привычки, тем более легитимным становится канон вкуса. Все это представляется более справедливым в отношении суждений, касающихся достоинства и чести, чем в отношении суждений о вкусе вообще.

При всей эстетической легитимности пренебрежительных суждений по поводу более современного образования со стороны поборников гуманитарных наук, при всей обоснованности мнения, что классическое знание ценнее и ведет к росту культуры общества и формированию характера, эти факторы не имеют прямого отношения к рассматриваемому вопросу. А вопрос заключается в том, насколько эти взгляды и их выражение в тех или иных отраслях знаний в системе образования помогают или мешают коллективной жизни при современных производственных условиях, насколько они способствуют более легкому приспособлению к нынешней экономической ситуации. Вопрос стоит экономический, а не эстетический; нормы образования праздного класса, находящие выражение в примирительной позиции высших учебных заведений по отношению к фактическому знанию, нужно, учитывая цели настоящего изложения, оценивать исключительно с этой точки зрения. Поэтому такие эпитеты, как «благородный», «неблагородный», «высший», «низший» и так далее, имеют значение лишь как показатели взглядов и мнений дискутирующих: их употребление дает понять, достоинства каких знаний отстаиваются – новых или старых. Все эти эпитеты отражают почтение или унижение; иначе говоря, они употребляются при завистническом сравнении и в конечном счете подпадают под категорию почетного или позорного, то есть относятся к кругу понятий, характерных для системы жизни общества, где царит режим статуса. Это, по существу, отражения спортивности – хищнического и анимистического склада ума; указания на архаическую точку зрения и представление о жизни, которое, возможно, пригодно для хищнической стадии развития общества и для хищнического экономического устройства, каковые когда-то породили это представление, с точки зрения экономической пользы в более широком смысле это, безусловно, бесполезный анахронизм.

Классические науки со своим обособленным положением в схеме образования, за которое с таким усердием держатся высшие учебные заведения, содействуют установлению особого интеллектуального восприятия, снижающего экономическую производительность современного поколения образованных людей. Это происходит благодаря не только сохранению архаического идеала человеческой личности, но также через навязывание разделения знаний на почетные или позорные. Данный результат достигается двумя способами: 1) внушением привычного отвращения к тому, что является просто полезным, в противоположность тому, что почетно, вследствие чего вкусы новичка в знаниях искажаются таким образом, что он начинает искренне находить удовлетворение исключительно (или почти исключительно) в таких упражнениях ума, которые обычно не приносят никакой производственной или социальной выгоды; 2) расходованием времени и сил обучающегося для приобретения знаний, которые не имеют никакой пользы, разве что в той мере, в какой эти знания по общественному согласию включаются в сумму обязательных для учащегося и тем самым оказывают воздействие на манеру выражения и терминологию, принятые в практически полезных отраслях знания. Если не считать указанного терминологического затруднения (каковое представляет собой следствие моды на классические науки в прошлом), знание древних языков, например, не имело бы никакого практического значения для исследователей или ученых, не связанных напрямую преимущественно с лингвистикой. Разумеется, все сказанное ни в коей мере не относится к культурной значимости классических наук, и никто не имеет намерения с пренебрежением взирать на классику, или к тем направлениям, которые проистекают из ее изучения. Эти направления выглядят экономически бесполезными, но данное обстоятельство, при всей своей очевидности, не должно беспокоить того, кто обладает возможностью обретать утешение и силу в познаниях из области классических наук. Тот факт, что классическое образование снижает трудовые способности учащегося, обычно ускользает от внимания тех, кто ставит трудовое мастерство невысоко по сравнению с приверженностью благопристойным идеалам.

Iam fides et pax et honos pudorque

Priscus et neglecta redire virtus

Audet[73].

В силу того обстоятельства, что в нашей системе образования эти знания стали частью элементарных требований, способность к постижению ряда мертвых языков Южной Европы не только льстит человеку, который находит случай похвалиться своей образованностью в этом отношении, но и служит в то же время рекомендацией всякому ученому перед публикой, как неподготовленной, так и возвышенной. Ожидается, что на приобретение этих, по существу, бесполезных сведений придется потратить сколько-то лет, и отсутствие таких познаний заведомо создает предположение о спешном и поверхностном обучении, а также о вульгарной практичности, которая столь противна общепринятым нормам серьезной учености и интеллектуального почета.

Изложенное выше заставляет вспомнить все то, что происходит при покупке любого предмета потребления покупателем, который не искушен ни в материалах, ни в мастерстве обработки. Он оценивает стоимость предмета главным образом на основании явной дороговизны отделки тех декоративных частей и деталей, которые не имеют прямого отношения к внутренней полезности предмета; при этом предполагается, что существует какая-то не поддающаяся четкому определению зависимость между внутренней ценностью предмета и стоимостью украшений, добавленных для скорейшей продажи. Допущение того, что обыкновенно не может быть серьезной учености там, где отсутствует знание классических и гуманитарных наук, приводит к нарочитому расточительству большинством студентов времени и сил, затрачиваемых на приобретение таких знаний. Принятое в обществе настаивание на толике нарочитого расточительства как признаке всякого почетного образования оказывает влияние на наши каноны вкуса и полезности в вопросах знаний, подобно тому как тот же принцип влияет на наше суждение о полезности производимых товаров.

Верно, что, поскольку нарочитое потребление в качестве средства достижения почета все больше и больше вытесняет нарочитую праздность, сегодня освоение мертвых языков больше не является столь строгим требованием, каким было когда-то, а его «талисманная» сила залога учености существенно ослабела. При всем том справедливо будет отметить, что классические науки не утратили своей ценности в качестве залога схоластической почтенности, ведь для достижения этой цели необходимо лишь, чтобы ученый мог представить в доказательство какие-то знания, которые признаются обществом как свидетельства расточения времени, а классические науки очень для этого подходят. В самом деле, почти не возникает сомнений в том, что именно их полезность в качестве доказательства растраченных сил и времени, то есть денежной силы, обусловливающей такую расточительность, обеспечила классическим наукам особое положение в схеме высшего образования и привела к тому, что эта ученость признается наиболее почитаемой. Лучше любой другой суммы знаний она служит пристойным целям великосветского образования и является потому действенным средством приобретения почета.

В этом отношении до недавнего времени классические науки едва ли имели соперников. На европейском континенте опасного соперника у них нет и сейчас, но с вторжением в число признанных ученых дисциплин атлетики последняя – если ее можно безоговорочно относить к сфере образования – сделалась соперником классических наук в борьбе за первенство в образовании праздного класса в американских и английских учебных заведениях. Учитывая те цели образования, которые преследует праздный класс, атлетика обладает очевидным преимуществом перед классическими науками, ибо спортивные успехи предполагают расточение не только времени, но и денег, а также обладание определенными, совершенно непроизводственными архаическими чертами характера и темперамента. В немецких университетах атлетику и «братства греческих букв»[74] в качестве схоластических занятий праздного класса в какой-то мере заменили искусное и различающееся по степеням пьянство и церемониальные дуэли.

Сам праздный класс и его нормы добродетели – архаизм и расточительство – вряд ли причастны к внедрению классических наук в схему высшего образования, но цепкое удерживание высшими учебными заведениями классического образования и та высшая степень почетности, которая до сих пор ему приписывается, вне сомнений, объясняются почти полным его соответствием требованиям архаизма и расточительности.

Определение «классический» всегда подразумевает расточительность и архаичность, не важно, употребляется ли оно для обозначения познаний в мертвых языках, устаревших или устаревающих форм мышления и способов выражения в живом языке или же для обозначения иных направлений ученой деятельности, в применении к которым оно менее уместно. Так, например, под классическим английским языком обычно понимают архаический вариант английского языка. Его употребление обязательно во всякой устной или письменной речи при обсуждении серьезных тем, а свободное владение этим языком придает достоинство даже самым банальным, тривиальным и нудным разговорам. Наиболее современные формы английского языка не употребляются, конечно, в письменной речи; представление о приличиях праздного класса, требующих архаичности языка, присутствует даже у наименее образованных или склонных к сенсационности авторов, причем представление достаточно сильное, чтобы избегать конфузов. С другой стороны, высочайший и наиболее традиционалистский стиль архаичного способа выражения используется, что очень характерно, надлежащим образом только при общении между антропоморфическим божеством и его паствой. Посередине между этими крайностями лежит повседневный язык разговорной речи и литературы праздного класса.

Изысканная манера выражения на письме и в устной речи является наглядным способом обретения репутации. Важно с известной точностью знать, какая степень архаичности допускается обществом при обсуждении любой заданной темы. Языковое употребление разнится от церковной кафедры до рынка, и последний, как можно ожидать, допускает употребление относительно новых емких словечек и оборотов речи даже людьми утонченного вкуса. Намеренное уклонение от неологизмов почетно не только потому, что свидетельствует о расходовании времени на приобретение устаревшей манеры речи, но и потому, что показывает – говорящий с раннего детства привычным образом был связан с лицами, хорошо знакомыми с устаревшим языком. Тем самым подчеркивается происхождение из праздного класса. Строжайшая чистота речи выступает предположительным доказательством того, что несколько предков человека последовательно проживали вдали от вульгарно полезных занятий, пусть даже такое доказательство не вполне убедительно.

Удачным с точки зрения бесполезного следования классическим образцам примером, который можно встретить за пределами Дальнего Востока, является принятая орфография английского языка. Нарушение правил правописания вызывает крайнее раздражение, и любой такой автор лишится уважения всех, кто обладает развитым чувством истинного и прекрасного. Английская орфография удовлетворяет всем требованиям канонов почтенности, что действуют под властью закона нарочитого расточительства. Она архаична, неудобна и громоздка; овладение ею требует избытка времени и сил, а неспособность усвоить ее в полной мере легко обнаруживается. Поэтому она является первейшим и простейшим признаком должной образованности, а подчинение ритуальным правилам этой орфографии необходимо для безупречной ученой жизни.

В отношении чистоты языка, как и в других моментах, где общепринятая практика зиждется на канонах архаичности и расточительства, люди, выступающие в защиту такой чистоты, инстинктивно придерживаются апологетической позиции. По сути, все согласны с тем, что скрупулезное употребление старинных и хорошо известных выражений призвано служить для передачи мысли правильнее и точнее, чем простое употребление разговорного английского языка в его современном виде; при этом признается, что современные понятия лучше выражаются посредством жаргона наших дней. Классический язык обладает почетным свойством придавать достоинство; он привлекает внимание и внушает уважение, будучи общепризнанным способом общения для схемы общественной жизни праздного класса, поскольку, совершенно очевидно, наводит на мысль о свободе говорящего от вовлеченности в производство. Преимущество широко известных выражений заключается в их репутации; они почетны потому, что являются громоздкими и несовременными, следовательно, доказывают трату времени и свободу от употребления и от необходимости употребления ясного и убедительного языка.

Примечания

1

То же, что и брамины, высшая варна (сословие) индуистского общества. Под эпохой господства брахманов имеется в виду так называемый ведический период истории Индии, когда жречество играло важнейшую роль в управлении государствами субконтинента. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Вероятно, имеется в виду период X–XI столетий, когда происходили события, описываемые в так называемых «родовых» сагах – или сагах об исландцах. Сами саги в известном сегодня виде были записаны в XIII–XIV столетиях.

3

Быт и обычаи коренного населения Андаманских островов в Индийском океане были описаны английскими этнографами в конце XIX столетия. Нилгири – горный массив на юге Индии, а народность тода считается одним из 18 коренных племен этой местности.

4

Имеется в виду японский остров Хоккайдо, ранее обозначавшийся на картах и в книгах как Эдзо (рус. Йезо, Йессо, Иедзо). Айны (айну) – коренное население Японских островов.

5

Пуэбло – группа центральноамериканских индейских племен, позднее осевших на юго-западе США. По замечанию современных комментаторов, Т. Веблен в своих примерах подобного рода ориентировался прежде всего на такие классические труды по этнографии, как «Древние общества» (1877) Л.Г. Моргана и др.

6

Очевидным, не требующим разъяснений (лат.).

7

Отсылка к высказыванию американского философа и писателя Г.Д. Торо, который рассуждал об «убожестве» искусства в сравнении с природой и о том, что даже в своей «скудости» последняя являет образцы несказанной щедрости (см. эссе «Неделя на реках Конкорд и Мерримак»).

8

Признак признака есть признак самой вещи (лат.).

9

Титул французских королей, принятый после церковной коронации Пипина Короткого, первого из династии Каролингов (751–768).

10

«Помни, что высший позор – предпочесть бесчестие смерти / И ради жизни сгубить самое основание жизни». Ювенал. Сатира VIII (Перевод Д. Недовича).

11

Имеется в виду социальная практика прогулок в экипажах, колясках и прочее.

12

В оригинале «Manners maketh man»; в такой форме это высказывание отсылает к девизу оксфордского Нового колледжа, основанного в 1379 г. епископом Винчестерским и первоначально носившим название колледжа Святой Марии Винчестерской. Этот девиз примечателен тем, что стал первым в Англии университетским девизом на английском, а не латинском языке.

13

У индейцев Северной Америки потлач – традиционная церемония демонстративного обмена дарами, когда даритель делится имуществом, чтобы доказать свое высокое положение и влияние. Этот обычай был описан американскими этнографами, а позднее французский социолог М. Мосс расширил употребление термина, распространив понятие «потлач» на всякую церемонию обмена дарами в примитивных обществах, независимо от мест их обитания.

14

Совокупность всего, что необходимо для занятий определенного рода и что является отличительными особенностями этих занятий (от греч. слова со значением «то, что не входит в приданое», то есть личные вещи замужней женщины).

15

Почетный досуг, почтенная праздность (лат.).

16

Английский философ Дж. С. Милль считается одним из основоположников либерализма. Цитируется его работа «Основы политической экономии», кн. 4. Перевод под ред. А. Милейковского.

17

Блеском (фр.).

18

Английский философ и экономист Т.Р. Мальтус утверждал, что неконтролируемый рост населения приведет к недостатку пропитания.

19

Имеются в виду локальные культы и формы поклонения природным объектам как проявлениям и средоточиям божественной силы.

20

Нечто для формы, для вида (лат.).

21

Цитируется работа «Чувство прекрасного» (1896) американского философа Дж. Сантаяны.

22

Букв. «длинноголовый блондин», человеческий типаж, согласно теории строения черепов в антропосоциологии. Любопытно, что в данной работе Т. Веблен анализировал проявления естественного отбора в поведении социальных групп, а в позднейших исследованиях обращался уже к изучению приспособленности групп к местам обитания.

23

Имеется в виду XIX столетие.

24

Всемирная выставка 1893 г. в Чикаго в честь открытия Америки Х. Колумбом.

25

При этом Кассандру, например, Гомер в «Илиаде» называл просто «прекраснейшей», не уточняя ее облик. По мнению современных исследователей, Т. Веблен обратился в данном случае к античным образам, желая противопоставить древнегреческий идеал женской красоты, известный не столько благодаря Гомеру, сколько более поздним авторам, моде на «неврастеническую» аристократическую красоту конца XIX столетия.

26

Добросовестным, искренним (лат.).

27

Автор вольно пересказывает замечание 23-го президента США Б. Гаррисона: «Мне жаль того человека, который желает найти себе одеяние столь дешевое, чтобы мужчина или женщина, его изготовившие, умерли от голода».

28

Древнегреческий философ-киник, отвергавший социальные условности и призывавший к аскетизму.

29

Дж. Рескин (Раскин) – английский писатель и теоретик искусства. У. Моррис – английский писатель, художник и социальный реформатор, желавший возродить в современном ему быте красоту средневековых изделий. Оба они призывали возродить «здоровое искусство» через возвращение к ремесленному ручному труду.

30

Издательство, основанное У. Моррисом. Прославилось публикацией богато украшенных книг с собственной шрифтовкой, в том числе знаменитого «келмскоттского Чосера» (1896).

31

Имеется в виду направление в искусстве конца XIX столетия. Характерным примером таких книг являются сочинения О. Уайлда.

32

Так у автора. Вероятно, имеется в виду, что греки и римляне тесно контактировали с Ближним Востоком и на этом основании их можно отнести к «восточным» народам.

33

Это утверждение восходит к трудам Аристотеля, но в европейской традиции приобрело популярность благодаря Ф. Рабле, который в своем романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» писал о средневековых физиках, считавших, что «природа боится пустоты».

34

В XVI столетии католическому духовенству было настоятельно рекомендовано бриться, чтобы отличаться от мирян; впоследствии эта черта облика перестала восприниматься как важная, однако автор счел нужным обратить на нее внимание.

35

Непрямая, обобщенная цитата из ряда произведений английского философа и социолога Г. Спенсера, который, в частности, в «Основаниях психологии» (1855) рассуждал о «возрастающем приспособлении внутренних условий к внешним» при движении от низших форм жизни к высшим.

36

В римском праве вид родства, основанный на подчинении хозяину дома: агнатами признавались все члены конкретного домохозяйства – от отца семейства и его законных детей до жены отца семейства, его невесток и людей, принятых в семейство через усыновление.

37

Имеется в виду концепция социал-дарвинизма.

38

Отсылка к роману Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба»: главный герой этого романа, С. Пиквик, даже для Диккенса выглядел фигурой из прошлого, когда жизнь была «сердечной и искренней».

39

Вольная цитата из «Посмертных записок Пиквикского клуба».

40

Отсылка к стремительному возвышению простого артиллерийского офицера, который вошел в историю как император Франции Наполеон Бонапарт.

41

Букв. «новоприбывшие» (фр.), новые члены праздного класса.

42

Имеются в виду события англо-бурской войны в Африке и испано-американской войны на Кубе.

43

Христианские молодежные организации, девиз которых сочетание дисциплины, развлечений и христианских добродетелей. Первая такая бригада была основана У.А. Смитом в Глазго в 1883 г.

44

В Древнем Риме гистрионами, или гистриониками, называли профессиональных актеров. Соответственно у Т. Веблена слова с корнем «гистрион-» подразумевают театрализованное зрелище и актерскую профессию.

45

Имеется в виду американский футбол.

46

Звериной натуре (лат.).

47

Т. де Куинси. Убийство как одно из изящных искусств. Перевод Н. Дьяконова.

48

Втайне (ит.).

49

В исходном значении это слово можно трактовать как «нечто, приносящее удачу». Как имя нарицательное, маскот – персонаж, олицетворяющий какое-то движение, учреждение, спортивный клуб, бренд и так далее. К наиболее известным маскотам в истории относятся, например, резиновый человек компании «Мишлен» и крокодильчик на эмблеме фирмы «Лакост».

50

Будучи потомком норвежских переселенцев в США, Т. Веблен чтил культурное наследие предков и даже перевел на английский язык «Сагу о людях из Лососьей долины» (Laxdæla saga), отсюда и его обращение к исландской традиции.

51

Ленивый разум (лат.), признание неизбежности хода событий.

52

Имеются в виду направления протестантизма, отвергающие веру в Троицу.

53

Эта благотворительная протестантская организация была основана в 1863 г. в Великобритании для оказания помощи нуждающимся; внутреннее устройство и дисциплина движения опираются на армейские образцы. В США деятельность Армии спасения началась с 1878 г.

54

Эти молодежные организации декларируют своей целью укрепление нравственного и физического здоровья людей, объединение для общественно-полезной деятельности. Первая была основана в 1844 г. для распространения нравственности среди молодежи, вторая возникла в 1881 г. «к вящей славе Божьей».

55

Дж. У. Хоув. Боевой гимн Республики (1861).

56

Букв. «святой без праздника» (фр.), тот, на кого не обращают внимания.

57

В Древней Греции храмовые служители и вообще все, кто нес какую-либо службу в храмах. В переносном значении церковные служки.

58

Автор вольно пересказывает фразу из сочинения английской «протофеминистки» М. Эстелл «Некоторые размышления о браке по поводу бракосочетания герцога и герцогини Мазаринских, каковое также рассматривается» (1700).

59

1 Кор. 10:31.

60

Имеются в виду церковные гимны.

61

Глава американских суфражисток, организатор первого съезда борцов за права женщин (1838), первый президент Национальной ассоциации женского освобождения (1869–1890).

62

Автор использует это определение в значении «академическая».

63

М. Лютер, Ф. Меланхтон – священники, теологи и лидеры протестантской Реформации. П. Дасс – норвежский поэт и священник. Н. Грундтвиг – датский богослов, писатель и философ.

64

Представление о том, что предметы, сходные по внешнему виду или так или иначе соприкасавшиеся, оказываются между собой в сверхъестественной связи.

65

То есть официальное зачисление в учебное заведение.

66

Ангекоки – колдуны или шаманы у эскимосов. В переносном значении – колдуны как таковые, без этнической или географической привязки.

67

Отсылка к названию ежедневной газеты, издававшейся в годы Великой французской революции Ж.-П. Маратом, а также к прозвищу самого Марата.

68

Речь о гражданской войне в США.

69

К этим тайным церемониям в честь богини плодородия Персефоны в Древней Греции допускались только женщины.

70

Автор счел нужным употребить именно такую формулировку – видимо, чтобы подчеркнуть роль самого Гая Мецената как покровителя Горация, Вергилия и других людей искусства в возникновении института меценатства.

71

Почетный досуг (лат.).

72

«Рождены, чтоб кормиться плодами земными» (Гораций. Послания. Пер. Н. Гинцбурга).

73

«Вот и Верность, Мир, вот и Честь, и древний / Стыд, и Доблесть вновь, из забвенья выйдя, / К нам назад идут, и Обилье с полным / Близится рогом» (Гораций. Юбилейный гимн. Пер. Н. Гинцбурга).

74

То есть общества, в названии которых используются греческие буквы – например, «Фи Бета Каппа», «Сигма Фи», «Каппа Альфа Тэта» и др.

Content

Торстейн Бунде Веблен
Теория праздного класса

Предисловие

Глава 1 Введение

Глава 2 Денежное соперничество

Глава 3 Нарочитая праздность

Глава 4 Нарочитое потребление

Глава 5 Денежная норма жизни

Глава 6 Денежные каноны вкуса

Глава 7 Одежда как выражение денежной культуры

Глава 8 Освобождение от производства и консерватизм

Глава 9 Сохранение архаических черт

Глава 10 Современные пережитки доблести

Глава 11 Вера в удачу

Глава 12 Обряды благочестия

Глава 13 Сохранение независтнического интереса

Глава 14 Высшее образование как выражение денежной культуры

Примечания