Демонтаж коммунизма Тридцать лет спустя

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая вниманию читателя книга выходит в 2021 году. Тридцать лет назад перестал существовать Советский Союз, что, по общему мнению, стало событием глобального значения. Но если искать начальную точку этого процесса, то все сходится на 1989 годе.

Именно тогда волна демократических революций в странах так называемого «социалистического лагеря» снесла не только Берлинскую стену, но и «железный занавес» между Востоком и Западом. И здесь давайте отдадим должное тогдашнему политическому руководству Советского Союза, и прежде всего отцу перестройки – Михаилу Горбачеву. Они начали пусть непоследовательные, но настоящие реформы в сердцевине коммунистической системы, что и обеспечило благоприятные условия для освобождения стран Центральной Европы от советского контроля.

Чуть позже, в 1991 году, революционная волна докатилась до СССР, который в результате прекратил свое существование. На его месте появилось целое созвездие новых независимых государств, каждое из которых пошло своим историческим путем. Искренний порыв сотен миллионов людей постсоветского мира к демократии и свободе, к устройству жизни в соответствии с базовыми европейскими ценностями натолкнулся на многие объективные и субъективные препятствия.

Что мы видим сейчас, спустя три десятилетия? Очень пеструю картину. С одной стороны, вся Центральная Европа вошла в Европейский союз и НАТО, там же и Прибалтийские республики. С другой стороны, мы видим явное доминирование авторитарных тенденций в России, Белоруссии, Азербайджане. А такие страны, как Украина, Молдова, Грузия и Армения, с разным успехом пытающиеся выбраться из болота советского наследия, регулярно переживают политические потрясения. Но и в, казалось бы, вполне европейских по устройству жизни странах Центральной Европы начали появляться ростки мягкого авторитаризма, когда правящая партия пытается взять под свой контроль судебную систему и медиа, ограничить политическую конкуренцию.

Нам, в Экспертной группе «Европейский диалог», показалось интересным провести анализ тенденций за истекший с момента фактического краха коммунистической системы период, с тем чтобы извлечь уроки для общеевропейского будущего. А оно обещает быть неспокойным. Недоброжелатели в очередной раз пророчат закат европейской цивилизации. И необходимо активизировать все интеллектуальные и экспертные силы, чтобы достойно ответить на те вызовы, которые пришли с XXI веком и продолжают появляться (самый свежий пример – коронавирусная пандемия).

Представляемая Экспертной группой «Европейский диалог» книга является результатом реализации проекта «Тридцать лет постсоветской Европы». В рамках этого проекта в 2019 году мы провели две большие международные конференции – в Юрмале (Латвия) и Москве. Материалы представленных на них докладов и послужили основой книги, составителем которой стал программный директор проекта Кирилл Рогов. Надеемся, что те мысли, которые отражены на ее страницах, помогут усилиям по обретению европейской цивилизацией «второго дыхания».

Успешная реализация проекта и подготовка книги были бы невозможны без всесторонней поддержки наших партнеров, которым мы выражаем нашу искреннюю благодарность:

– Дмитрию Борисовичу Зимину и Zimin Foundation;

– Балтийскому форуму (Янис Урбанович, Игорь Юргенс);

– Международному фонду социально-экономических и политологических исследований (Фонд Горбачева) (Ольга Здравомыслова);

– Представительству Европейского союза в Российской Федерации (Маркус Эдерер);

– филиалу Фонда имени Генриха Бёлля в Москве (Йоханнес Фосвинкель);

– Фонду имени Фридриха Эберта, Россия (Пеер Тешендорф).

Евгений Гонтмахер,

научный руководитель Экспертной группы

«Европейский диалог»

ВВЕДЕНИЕ: ДРАМА ОЖИДАНИЙ/ДРАМА ПОНИМАНИЙ

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ТРАНЗИТА И СПОРОВ О НЕМ

Кирилл Рогов

Прошедшие в апреле – мае 1989 года первые в СССР альтернативные выборы народных депутатов дали старт политической реформе, переносившей опоры государственной власти от партийных к представительным выборным органам. В том же 1989 году в считаные месяцы – с июня (победа «Солидарности» на выборах в Польше) по декабрь – волна «бархатных революций» буквально смыла коммунистические режимы Центральной Европы, казавшиеся еще за пару лет или даже за несколько месяцев до того совершенно незыблемыми. Опубликованная летом 1989 года статья Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории» констатировала поражение и крах коммунистической системы как исторического проекта. В феврале – марте 1990 года под напором невиданных по массовости демонстраций руководство СССР вынуждено было исключить из советской Конституции 6-ю статью, закреплявшую монополию коммунистической партии на власть. На прошедших затем выборах в Верховные Советы союзных советских республик в четырех из них (республиках Балтии и Грузии) антикоммунистическая оппозиция получила большинство, а еще в целом ряде других – создала мощные фракции в парламенте. И хотя Советский Союз просуществует еще до конца 1991-го, основным сюжетом этого года станут споры о стратегии перехода к рынку, о границах суверенитета различных его территорий и фактический демонтаж старых структур власти. Потому именно 1989–1990 годы можно и следует считать эпохой антикоммунистической революции, положившей конец этому социальному проекту. Этот же период стал и подлинным апогеем надежд и ожиданий, связанных с относительно бескровным, почти волшебным крушением коммунизма. Судьба этих ожиданий, равно как народов и стран, их испытавших, в течение тридцати последовавших лет и составляет главный предмет этой книги.

ТРИ ПЕРИОДА ПОСТКОММУНИЗМА И ТРИ ЭПОХИ ЕГО ОСМЫСЛЕНИЯ

За прошедшие тридцать лет изучение посткоммунизма – политической, социальной и экономической эволюции бывших коммунистических стран – сложилось в целую сферу гуманитарных знаний. Еще более замечательно, что понимание природы транзита за это время пережило несколько этапов глубокого переосмысления, сменявших друг друга по мере того, как менялась историческая картина посткоммунистической ойкумены.

Первый этап, характерный для 1990‐х годов, был в наибольшей степени исполнен рационального оптимизма и веры в реформы как инструмент социальной реконструкции. В полном соответствии с тезисами Фукуямы западная модель либеральной рыночной демократии выглядела единственной мыслимой альтернативой не выдержавшему исторической конкуренции социализму, а потому предполагалось, что все посткоммунистические страны, хотя и с разной скоростью, с разным набором недоделок и ошибок, будут двигаться, в сущности, единственной дорогой строительства социального порядка, аналогичного западному (см. об этом в разделе Ивана Крастева в настоящей книге). Возникла даже особая дисциплина – транзитология, – ставившая своим предметом изучение оптимальных и неоптимальных стратегий этого движения и его закономерностей, выработку рекомендаций по трансплантации лучших практик. Важнейшей презумпцией этой идеологии была мысль о том, что посткоммунистические общества и элиты, уже имеющие перед глазами образцы эффективно работающих в странах Запада институтов, могут воспользоваться этим багажом, пропустив промежуточные стадии и трансплантировав на национальную почву «зрелые» формы современного либерального капитализма. Эта презумпция формулировалась как «преимущество догоняющего развития»[1].

Однако уже в первой половине 2000‐х годов разочарование в предположениях этого подхода вполне обозначилось и было вполне отрефлексировано[2]. С одной стороны, к этому моменту не только страны Восточной Европы, но и все республики бывшего СССР, преодолев трансформационный экономический спад и периоды политической турбулентности, вышли на траекторию экономического роста, обрели более устойчивые правительства и как-то функционирующие политические институты. Однако именно в этот момент стало очевидно, что значительная часть из них не готова и не намерена двигаться в соответствии с теми алгоритмами, которые мыслились как наиболее короткий и правильный способ усвоения институтов и практик либерально-демократической модели. Отказавшись от коммунистической идеологии и допустив идею частной собственности и свободные цены, эти страны между тем не прилагали усилий для установления порядка верховенства закона, ограничивали или стремились ограничить политическую конкуренцию и предпочитали зафиксировать и сохранять достигнутые в ходе борьбы и противостояний 1990‐х – пусть и неоптимальные – политические равновесия, нежели экспериментировать с ними во имя целей «правильных» реформ.

Этот этап осмысления посткоммунистического транзита можно назвать нормативистским. Посткоммунистические страны были поделены на «отличников», которые продемонстрировали впечатляющий прогресс в продвижении к стандартам западной модели, и «отстающих», не сумевших воспользоваться предложенным чертежом и застрявших на полдороге или даже обратившихся вспять (среди последних числились в основном республики бывшего СССР). Исследователи преимущественно были заняты поиском ответа на вопрос «почему у одних стран получилось, а у других не получилось?» и осмыслением того, где и кем были совершены ошибки и чего не хватило сошедшим с рельсов вестернизации обществам и элитам (ср. характерное заглавие книги Стивена Фиша «Democracy derailed in Russia: The failure of open politics»[3]).

Однако через десять с небольшим лет, в конце 2010‐х годов, картина еще раз существенным образом изменилась. Если 2000‐е годы для большинства посткоммунистических стран Евразии были эпохой экономических успехов, связанных с возможностями восстановительного роста, благоприятной мировой конъюнктурой и прогрессом глобализации, то 2010‐е годы, наоборот, стали периодом, когда эти благоприятные факторы перестали действовать или заметно ослабли (средние темпы роста центральноевропейских и постсоветских стран замедлились с 5,7% в 2000‐х до 2,6% в следующем десятилетии). К концу 2010‐х годов большинство стран и территорий, которые 10–15 лет назад считались «отличниками» в продвижении к западной модели, либо оказались захвачены реверсивным трендом – по крайней мере частичным отказом от идеалов либеральной демократии (Венгрия, Польша), либо погрузились в глубокую фрустрацию и ресентимент (Болгария, Прибалтика, Восточная Германия). Несмотря на успешную институциональную интеграцию в Большую Европу, их население ощущает себя ее глубокой периферией, переживает мощный отток рабочей силы, в особенности молодых и перспективных когорт, и не располагает ресурсами для экономического рывка, притом что уровень жизни остается здесь на порядок ниже, чем в «Европе первого сорта».

С другой стороны, многие из тех стран, которые 10 лет назад были признаны «двоечниками» транзита и стали объектом сурового анализа, вскрывающего причины их неудач, вовсе не склонны «исправлять ошибки» и считать себя «отстающими», а, наоборот, мыслят себя в роли вполне состоятельных примеров альтернативной модели «нелиберального капитализма», критически настроены ко многим аспектам западного уклада и не рассматривают либеральную демократию как перспективную цель и образец. Через тридцать лет после ошеломительного краха «коммунистической альтернативы» и «конца истории» конкуренция моделей социально-политического развития вновь оказалась – по крайней мере отчасти – на повестке дня, хотя теперь это «соревнование» не между социализмом и капитализмом, а между либеральным капитализмом и капитализмом не- или даже антилиберальным.

Эта новая картина отдаленных последствий краха коммунизма заставляет нас существенно переосмыслять события 30-летней давности. Специфика изучения событий новейшей истории состоит в том, что по мере того, как мы удаляемся от исторического события и узнаем его все более отдаленные последствия, меняется и наше представление о самом этом событии – о значимости и взаимосвязи тех или иных факторов и обстоятельств. Предлагая своеобразный срез современного понимания уроков транзита и посткоммунистического тридцатилетия, настоящая книга представляет читателю взгляды, мнения и интерпретации этой новой, третьей, стадии его переосмысления и пытается ответить на круг поставленных перед нами третьим десятилетием транзита новых вопросов.

ДРАМА ОЖИДАНИЙ: ДЕКОНСТРУКЦИЯ ПЕССИМИЗМА

Как уже было сказано, поразительным образом именно те, кто 10–15 лет назад считались «лучшими учениками», прекрасно усвоившими уроки антикоммунизма, и в наибольшей степени продвинулись в адаптации и усвоении институтов и правил либеральной демократии и рыночной экономики – страны Центральной и Восточной Европы, – на третьем десятилетии транзита оказались охвачены глубоким ресентиментом. Этот ресентимент где-то проявляет себя в формах социальной депрессии, а где-то принял форму настоящего электорального восстания против либерального европейского мейнстрима, что можно наблюдать не только в Польше или Венгрии, но и в Восточной Германии, голосующей за левые и ультраправые партии. При этом лежащие на поверхности гипотезы – обращение к экономическим факторам или попытки объяснения этого поворота «зависимостью от прошлого», незавершенным ценностным переходом, – хотя и небеспочвенны, но выглядят недостаточно убедительно.

Иван Крастев в своей теории исчерпанной повестки имитации обращается к пласту социальных реакций жителей Центральной и Восточной Европы, связанных не с коммунистическим прошлым как таковым, но именно с ожиданиями и опытом транзита. В этой перспективе нынешний кризис либеральной демократии и ресентимент Центральной Европы выглядят результатом не неудачи, а скорее успеха транзита: например, ВВП Польши утроился по сравнению с коммунистическим временем, неравенство сокращается. Корни ресентимента следует искать в ожиданиях и предположениях 1989 года: знаменитая статья Фрэнсиса Фукуямы объявила не только конец коммунизма, но и конец конкуренции социально-политических проектов и безальтернативность либеральной западной модели. Соответственно, все, что нужно было делать, это по возможности точно имитировать Западную Европу в своих национальных границах. При этом, с одной стороны, уровень и качество жизни в Центральной Европе так и не достигли уровня Запада, с другой – приблизиться к ним можно было, не дожидаясь плодов имитации в своей стране, но сразу переехав на Запад. В результате около 25 млн человек просто уехало из Восточной Европы в Западную. И наконец, стратегия имитации неизбежно вызывает напряжение между имитирующим и имитируемым, пишет Иван Крастев, и, как это бывает в среде эмигрантов, во втором поколении возникает спрос на идентичность, а повестка имитации выглядит ущербной и бесперспективной. Имитационная модель транзита недооценила психологическую и социальную потребность иметь альтернативу и выбор, именно поэтому столь влиятельная в свое время статья Фукуямы была в следующей эпохе подвергнута столь ожесточенной критике, а промежуточные успехи имитации выглядят для восточноевропейского общества свидетельством не столько социальных достижений, сколько социальной неполноценности.

Если предметом анализа Ивана Крастева стали массовые ожидания и массовые фрустрации жителей Восточной Европы, то Андрей Мельвиль и Георгий Сатаров обращаются к теоретическим ожиданием элит, политиков и социальных исследователей, то есть обращаются от драмы ожиданий к драме пониманий. Статья Георгия Сатарова – в 1990‐е годы политического советника президента Ельцина – посвящена тем лакунам социальных знаний, которые обнаруживались по мере того, как предположения и ожидания по поводу динамики и траекторий транзита стали все больше расходиться с реальностью. В основе этих ожиданий лежали убеждения «высокого модернизма», т. е. чрезмерная и ничем не подтвержденная вера в управляемость социальных процессов. В основе проектной деятельности реформаторов при осуществлении транзита лежал классический легизм – представление, что правильные законы формируют правильные практики, и понимание институтов как результата действия писаных норм. Именно проблемы транзита на втором этапе его осмысления стали стимулом для широкой дискуссии о формальных институтах, об их способности менять реальные практики, о подрывном действии неформальных практик, меняющих реальное содержание и функционал писаных правил. Альтернативный «высокому модернизму» подход базируется на принципе, сформулированном чилийскими биологами Умберто Матурана и Франсиско Варела: «Внешние воздействия на живую систему неинструктивны». Иными словами, очень сложные системы «реагируют на внешние воздействия в соответствии со своим внутренним устройством», пишет Георгий Сатаров.

Впрочем, доминирующее сегодня разочарование в имитационных стратегиях не стоит абсолютизировать. Отметим справедливости ради, что, хотя во многих случаях попытки трансплантации, адаптации и имитации приводили к результатам далеким от желаемых, заимствования и копирования играют огромную роль в современном социальном развитии и многие страны добивались значительных успехов, используя эти стратегии. С другой стороны, там, где имитация не удавалась или отвергалась, фактические институциональные решения выглядят, как правило, довольно далекими от оптимальных. Так или иначе, неудачи транзита и «транзитологии» стали своего рода трамплином в развитии социального знания, и прежде всего в обсуждениях проблем взаимодействия формальных институтов и неформальных практик, а также границ и возможностей социального конструирования.

Андрей Мельвиль, продолжая методологический sturm und drang «опыта непониманий» и ложных теоретических ожиданий, выделил пять неоправдавшихся предположений социальной мысли начала 1990‐х годов. Во-первых, «демократизация без предпосылок» – представление, что структурные ограничения не так важны, как выбор акторами правильных стратегий, и что демократизация возможна в силу только того факта, что старые структуры насилия рухнули под влиянием тех или иных обстоятельств, создав условия для «плюрализма по умолчанию». Сегодня, по итогам тридцати лет, мы видим сложную картину, где просматриваются как успехи «стратегий акторов», так и «реванш структур» (в частности, в примерах «авторитарного отката»). Вторым теоретическим уроком стала проблематизация основной гипотезы модернизации – представление о росте спроса на демократию по мере формирования ее экономических предпосылок. Феномен экономического роста и роста благосостояния, не порождающий спроса на демократию, еще требует своего осмысления, равно как и реинтерпретации тех условий и порогов, при которых рост благосостояния все же этот спрос формирует.

Еще одно ожидание связано с верой в значимость «правильного институционального дизайна» как ключа к успеху. Продолжая линию рассуждений, намеченную Георгием Сатаровым, Андрей Мельвиль отмечает два вывода, вытекающих из анализа посткоммунистического опыта. С одной стороны, попытки трансплантировать «лучшие образцы» могут оборачиваться созданием «субститутов» вместо институтов, с другой – вполне эффективным может оказаться использование паллиативных, транзитных институтов, не соответствующих лучшим образцам, но работающих (эта логика прямо противоположна логике «перескакивания» и заимствования «лучших образцов», речь о которой шла выше). Действительно, два эти открытия, взаимно дополняя друг друга, продвигают нас дальше в том, что можно назвать «теорией заимствования». С одной стороны, попытка копирования «образцов» наталкивается на сопротивление сопутствующих ограничителей (проблема комплементарности институтов) и в результате может вести к дисфункции института. В то же время противоположная стратегия, учитывающая сопутствующие ограничители, позволяет адаптировать функционал института к фактическим условиям и их ограничениям. Практика паллиативных институтов (second-best institutions) в последние 15 лет широко обсуждалась применительно к проблемам экономической политики в странах с переходными или развивающимися экономиками (см. работы Дени Родрика[4]), но гораздо реже – в применении к проблемам политического развития.

Четвертая проблема – это проблема одновременности реформ и состоятельности государства, подчеркивает Андрей Мельвиль. В целом наличие эффективного государства должно предшествовать успешным либеральным реформам: либерализация требует эффективного правопорядка, в противном случае открытые ею возможности будут «приватизированы» узкими группами интересов. Однако борьба за состоятельность государства оборачивается подчас формированием таких институтов, которые не способствуют, а эффективно препятствуют реформам. Они либо оказываются слишком ригидны и репрессивны, либо формируют описанную Джоэлом Хеллманом ловушку «ранних победителей», не заинтересованных в продолжении реформ[5].

И наконец, пятое ложное ожидание имело мощный эмоциональный фундамент: это характерное для «эпохи 1989 года» предположение, что авторитаризм остался в прошлом, пишет Андрей Мельвиль. Теории предполагали возможность реверса, но лишь в качестве временных эксцессов; реальность же первых десятилетий XXI века выглядит обескураживающей. Авторитаризмы не только не остались в прошлом и на обочине цивилизации, но, наоборот, продемонстрировали способность к адаптации и разнообразию мутаций и подтверждают свою социальную востребованность. Место модной в конце XX века «сравнительной демократизации» (comparative democratization) в последние 10–15 лет все более уверено занимает сравнительное изучение авторитаризмов (comparative authoritarianism), которые демонстрируют пока способность справиться с успехами модернизации и глобализации, с вызовами информационной эпохи и бумом социальных сетей.

Вполне продемонстрированный в первых трех разделах книги и доминирующий сегодня среди интеллектуалов, политиков и исследователей «трансформационный пессимизм» сам стал предметом рефлексии в тексте Владимира Гельмана. Этот «пессимистический консенсус» относительно итогов транзита заставляет исследователей в поисках его объяснений фокусироваться на структурных факторах, которые выглядят долгосрочными и устойчивыми. В результате надежды на смену тенденций отодвигаются в неопределенное будущее и связываются со сменой поколений, последствиями дальнейшего экономического роста. Однако весьма похожий взгляд на вещи, отмечает профессор Гельман, господствовал в рассуждениях политологов и социологов 1970‐х годов: они точно так же сосредотачивались на структурных факторах и относили возможные изменения в социалистическом блоке в неопределенное и отдаленное будущее, не видя никаких предпосылок к ним в настоящем. Иными словами, когда ученые обсуждают сложившийся статус-кво, им свойственно апеллировать к структурным факторам, но когда реальные изменения начинаются и оказываются, как всегда, неожиданными и непредвиденными, аналитики вынуждены сосредоточиться на акторах – агентах изменений, которых они рассматривают в качестве триггеров тех изменений, которые не были предсказаны на основе анализа структурных факторов. Именно такие стратегии, фокусирующиеся на роли акторов, господствовали в описаниях событий 1980–1990‐х годов в эпоху транзитологического оптимизма. Однако, предполагает Владимир Гельман, ограничения для демократизации на постсоветском пространстве, которые сегодня выглядят структурно обусловленными и фундаментальными, могут в большей степени оказаться следствием влияния акторов, чем это считается в рамках «пессимистического консенсуса». Именно акторам принадлежит в том числе существенная роль в конструировании того «образа прошлого», который заставляет нас приписывать больший вес одним структурным факторам в ущерб другим. Задача сегодня – вернуть действия политических игроков в центр нашего анализа, резюмирует Владимир Гельман.

Дэниэл Трейсман в заключительном разделе первой части атакует «пессимистический консенсус» с сугубо позитивистских позиций. В двух знаменитых статьях, написанных им совместно с Андреем Шляйфером (2004, 2014), авторы настаивают – вопреки скептикам и критикам – на относительной «нормальности» посткоммунистических траекторий России и других бывших стран социализма[6]. И в настоящей книге Дэниэл Трейсман не отступает от этой линии. Задача, стоявшая перед коммунистическими странами, заключалась в том, чтобы преодолеть макроэкономический кризис, поразивший социалистические экономики, провести структурную перестройку, встроиться в глобальные рынки и «догнать» Запад по уровню развития и жизни. Решение и первой, и второй задачи заняло больше времени, чем предполагалось, но они тем не менее были решены. По уровню инфляции, уровню безработицы после трансформационного всплеска 1990‐х мы наблюдаем конвергенцию показателей посткоммунистических и развитых стран, происходит постепенная конвергенция и в структуре экономик. Так или иначе была решена задача интеграции в мировые рынки, и в 2000‐х годах посткоммунистические страны пережили период бурного роста и значительной модернизации экономик.

Задача, которая не была решена, – это задача «догнать Запад». Однако Россия и Восточная Европа отставали от Запада и в докоммунистическом периоде. Чтобы преодолеть это историческое отставание, их экономикам необходимо было вырасти на 150–200% за десять лет. Однако такие темпы роста наблюдаются только у бедных стран; посткоммунистические страны росли темпами даже несколько превышающими обычные для стран со средним доходом, но недостаточными для преодоления разрыва, сформировавшегося еще в конце XIX века. Таким образом, корни сегодняшних разочарований итогами транзита следует искать преимущественно в завышенных и нереалистичных ожиданиях конца 1980‐х – начала 1990‐х.

Последнее замечание профессора Трейсмана, впрочем, по-новому ставит проблему итогов транзита. Действительно, если ориентироваться на оценки и расчеты Проекта Ангуса Мэдиссона, в начале XX века ВВП на душу населения в России составлял 38% от среднедушевого уровня 12 наиболее развитых стран Европы, в Польше соответственно 48%, а в целом по 7 странам Восточной Европы (Албания, Болгария, Румыния, Югославия, Чехословакия, Венгрия, Польша) – 27%. В период наивысшего расцвета социализма (с 1950 по 1972 год) это соотношение составило для СССР 53%, для Польши – 44% и для 7 стран Восточной Европы – 32%; во второй половине 2000‐х годов ВВП на душу населения в России составлял 39% от уровня Е-12, в Польше – 46% и в 7 странах Восточной Европы – 30%[7]. Из этих цифр видно, что Восточная Европа и Россия оказались примерно в такой же дистанции по отношению к развитым странам, в которой находились за сто лет до этого. При этом в апогее социализма Восточная Европа находилась примерно на том же уровне развития по отношению к передовой Европе, а Советский Союз сократил свое отставание. Получается, что ни социалистический эксперимент, ни возвращение к рыночной экономике не влияли кардинальным образом на темпы развития «второй Европы». Во всяком случае, провал задачи «догнать Запад» выглядит вполне удовлетворительным объяснением массового разочарования посткоммунистических стран – ведь именно перспектива конвергенции по уровню доходов была одним из основных факторов массовой антикоммунистической мобилизации в конце 1980‐х годов.

Это обстоятельство, в свою очередь, обращает нас и к другому аспекту, оставленному профессором Трейсманом в стороне, – к вопросу о динамике политических режимов посткоммунистических стран. Если первые 10–15 лет транзита поставили под сомнение стратегию трансплантации и гипотезу «преимуществ догоняющего развития», выявив ограниченную «инструктивность» институционального дизайна в условиях социальной трансформации, то следующие 15 лет проблематизировали еще одно фундаментальное предположение начала 1990‐х – о взаимосвязи устойчивого экономического роста и «правильных», т. е. либеральных, институтов в экономической и политической сфере. Разрыв этой взаимосвязи, казавшейся тридцать лет назад очевидной и непреложной, и стал причиной новой конкуренции социальных проектов. Если либеральные институты не позволяют сократить разрыв в уровне экономического развития, а нелиберальные позволяют его сохранять, не увеличивая, то позиции сторонников нелиберального сценария политического и социального развития существенно укрепляются, что мы и видим в третьем десятилетии посткоммунистической истории.

ДРАМА ТИПОЛОГИЙ

Каждое посткоммунистическое десятилетие приносит нам новые и часто непредвиденные знания о характере и динамике длительных траекторий посткоммунистических обществ и, соответственно, вынуждает переосмыслять типологию транзитов в контексте этого нового знания. Если на предыдущем этапе исследователи имели дело с классификацией транзитов, которые выглядели как переход от тоталитарных коммунистических режимов к новым политическим равновесиям (авторитаризм, демократия или промежуточные режимы), то теперь объяснительные модели вынуждены охватывать не только этот переход, но и последующую динамику режимов, сложившихся по итогам первого и второго посткоммунистических десятилетий. Так, например, Киргизия в начале 2000‐х годов выглядела центральноазиатской деспотией, похожей на соседние страны, но в последние 15 лет демонстрирует совершенно иную динамику, а Россия, выглядевшая к началу 2000‐х довольно конкурентным некоммунистическим режимом, эволюционировала в сторону центральноазиатских авторитарных гегемоний.

Попытка синтезировать в общей таксономической модели типы транзитов и траектории последующих изменений находится в центре фундаментальной концепции Балинта Мадьяра и Балинта Мадловича, резюме которой представлено ее авторами в настоящем томе[8]. Концентрация внимания на политических институтах ведет к упрощенным типологиям, которые не описывают всего спектра посткоммунистических траекторий, считают авторы. Помимо традиционной оси «демократия – авторитаризм», они вводят еще одну, «вэберианскую», ось, концептуализирующую типы устойчивых социальных структур (stubborn structures), которые характеризуют социальный уклад различных конфессионально-исторических ареалов Евразии и различаются по уровню патрональности, т. е. по степени влияния в обществе неформальных иерархических сетей патронажа. Это позволяет выстроить более сложную типологию, где диктаторские режимы будут представлены двумя типами: институциональные (бюрократические) диктатуры, как Китай, и патрональные, распространенные, к примеру, в Центральной Азии, – а наряду с либеральными демократиями будут идентифицированы патрональные демократии (Украина и Румыния). Кроме того, авторы различают режимы, в которых патрональные иерархии охватывают исключительно политическую сферу или и политическую, и экономическую.

Эта типология позволяет увидеть общее и различное посткоммунистических режимов Евразии в разрезе этих проекций и проследить их нелинейные траектории на протяжении трех десятилетий. Так, например, Эстония, Польша и Венгрия осуществили успешный переход от коммунистической диктатуры к либеральной демократии на первом этапе. Однако в отличие от Эстонии Польша совершила затем движение в обратном направлении – к консервативной автократии, а Венгрия – в направлении патрональной демократии, а затем – и патрональной автократии, считают авторы. Другая траектория транзита и посттранзита характерна для таких стран, как Румыния, Македония, Украина, которые никогда не были либеральными демократиями: совершив переход сразу к патрональной демократии, они оказались в контуре циклической динамики, которую определяют стремление тех или иных групп закрепить свое господство и сопротивление этим попыткам. Однако «цветные революции», периодически случающиеся здесь, не разрушают самого принципа патрональности, характеризующего устойчивые социальные структуры. Россия после периода «олигархической анархии» трансформировалась в патрональную автократию. А в таких странах, как Узбекистан, коммунистическая диктатура трансформировалась непосредственно в патрональную автократию.

Раздел Балинта Мадьяра и Балинта Мадловича примыкает к важному и бурно развивающемуся направлению современных исследований, которые рассматривают динамику переходных и промежуточных режимов сквозь призму взаимодействия заимствованных институтов рынка и электоральной демократии и укорененных неформальных моделей социальной организации. К этому направлению принадлежит значительный пласт исследований политической роли неопатримониализма в африканских и постсоветских странах, а также концепция «патрональной политики» на постсоветском пространстве Генри Хейла, одного из авторов настоящего сборника[9].

Тему устойчивых структур, позволяющих понять генезис постсоветских политий и их динамику на протяжении 30 лет, продолжает и наша статья в настоящей книге. Наш базовый аргумент состоит в том, что фактическая либерализация советского режима, происходившая в конце 1980‐х годов, вела (вопреки ожиданиям) к совершенно разным последствиям в разных частях Советского Союза, уровень социально-экономического развития и характер социальных укладов которых серьезно отличались друг от друга, и запускала различные комбинации политических и социальных процессов. Либерализация открыла дорогу трем социальным процессам: массовой демократической мобилизации (прозападной по идеологии), массовой националистической мобилизации и элитному сецессионизму (стремлению региональных элит к политической самостоятельности и контролю над местными ресурсами). Различные констелляции веса и значимости трех этих факторов формировали различные траектории перехода к посткоммунизму и определяли лицо конкретной формирующейся политии.

Выборы в Верховные Советы союзных республик, прошедшие в 1990 году еще в рамках СССР, сыграли роль учредительных для постсоветских политий, а их результаты в большинстве случаев довольно точно предсказывали дальнейшие политические траектории постсоветских стран. Там, где оппозиция уверенно выиграла выборы (Прибалтика), происходил успешный переход к либеральной модели, в тех республиках, где оппозиция не сумела оказать значимого влияния на исход выборов, либо старые элиты сохраняли доминирование и авторитарные структуры управления, либо эти структуры быстро восстанавливались после трансформационного кризиса. И наконец, те республики, где оппозиция сумела оказать существенное влияние на исход выборов, но не имела устойчивого большинства, составляют и сегодня пул полудемократий – «конкурентных олигархий» (Армения, Грузия, Молдова, Украина).

Этот взгляд позволяет, с одной стороны, видеть долгосрочные ограничения и устойчивость тех базовых балансов сил, которые формируют конкретную политию, а с другой стороны – обращают наше внимание на условия изменений. Формирующий характер выборов 1990 года связан с тем, что они продемонстрировали значимость и место электоральных процессов в рамках той или иной политии: там, где оппозиции удалось провести политическую мобилизацию и конвертировать ее в голоса избирателей, институт выборов утверждался как ключевой фактор политической динамики; там, где это не удавалось, выборы превращались в инструмент авторитарной легитимации. Впрочем, борьба вокруг этого вопроса возобновилась уже в начале 2000‐х годов и проявила себя в попытках все более широких манипуляций выборными процедурами, с одной стороны, и новых протестных мобилизациях против таких манипуляций – с другой. Там, где протесты были успешны и выливались в так называемые «цветные революции», сохранялся (Грузия 2003, Украина 2004, Молдова 2009, Армения 2018) или устанавливался (Киргизия 2005) конкурентный режим; там, где они терпели поражение (Азербайджан 2003 и 2005, Армения 2008, Белоруссия 2006 и 2010, Россия 2012), мы наблюдаем консолидацию авторитаризма и деградацию электоральных процедур.

Линию интеллектуальной критики прошлых представлений о транзите продолжает раздел Андрея Рябова, в которой выделены несколько факторов, сыгравших, по мнению автора, важную роль в траекториях стран Восточной Европы и бывшего СССР. Во-первых, это характер делегитимации коммунистического режима. В странах Центральной Европы и Балтии коммунистический режим воспринимался как привнесенный и сохранялась память об опыте сопротивления ему (восстания 1953, 1956 годов в ГДР и Венгрии, 1968 году – в Чехословакии, опыт «Солидарности» в Польше). На этом фундаменте и формировалась альтернативная, национально-демократическая система ценностей. В СССР легитимность режима базировалась на вполне укорененном представлении о его эффективности. Политика гласности и кризис 1980‐х подорвали это основание, выдвинув тезис о большей эффективности либерально-демократической модели, который и стал инструментом делегитимации режима. Однако в результате демократические и либеральные установки приобретали здесь не ценностный, а инструментальный характер. И когда в процессе трансформации связанные с ним издержки привели к девалоризации этих представлений, авторитарные модели вновь стали осознаваться как вполне приемлемые, если связанный с ними социально-экономический порядок позволял в какой-то степени решать проблемы «общего блага» и роста уровня жизни. Это и стало основанием ценностного «патерналистского ренессанса».

Второй фактор, по мнению Андрея Рябова, связан с характером приватизации. На постсоветском пространстве были реализованы две противоположные стратегии. Первая – ускоренная приватизация крупных активов, цели которой были не столько экономическими, сколько политическими: создание класса собственников, способных не допустить реставрацию. Вторая, наоборот, была направлена на сохранение этатистского характера постсоветских экономик и подразумевала сохранение национальных активов в государственной собственности. Однако в политэкономическом смысле обе они привели к одному и тому же результату: формированию института «власти-собственности», который начинает форматировать политический процесс и адаптирует правила экономического обмена к целям перераспределения ренты. Борьба за ренту ведет к тому, что политические процессы обретают циклический характер, т. е. превращаются в борьбу не между различными проектами будущего, а между разными группами за управление рентами, и ведут в итоге к «дефициту развития».

Новые типологии транзитов и посткоммунистических траекторий, основанные на достаточно продолжительном периоде наблюдений, фокусируются, как было проницательно отмечено Владимиром Гельманом, преимущественно на долгосрочных структурных факторах и, более того, стремясь преодолеть легизм и формализм прежних подходов, обращаются к анализу устойчивых неформальных моделей социальных взаимодействий, деформирующих и адаптирующих формальные институты. Кроме того, в отличие от типологий предыдущего поколения, нацеленных на объяснение «успешных» и «неуспешных» кейсов транзита, новые типологии стремятся объяснить по меньшей мере неоднозначную или даже противоречивую политическую динамику стран на протяжении всего посткоммунистического периода.

HOMO SOVETICUS – HOMO POST-SOVETICUS

Еще одна принципиальная проблема, которую принесло с собой третье десятилетие посткоммунизма, связана с переосмыслением самого фактора «зависимости от прошлого» (path dependence). Объяснять те или иные проблемы и эффекты посткоммунистического общества ссылками на коммунистическое прошлое – на влияние социальных структур, ценностных стереотипов, институциональных практик, которые утверждались и воспитывались коммунистической системой, – казалось совершенно естественным в первом и даже во втором десятилетиях транзита. Сегодня же все острее встает вопрос: насколько длинны «тени коммунизма» и как долго можно к ним адресоваться, если практически все нынешнее население рабочих возрастов посткоммунистических стран либо вовсе не имело опыта социализации при коммунистическом режиме, либо застало этот режим лишь слегка и в периоде полураспада?

Поэтому, несмотря на неутихающий интерес к проблеме «зависимости от прошлого», сама она все более становится объектом проблематизации и деконструкции, а альтернативные гипотезы, связывающие проблемы посткоммунистических обществ не с опытом коммунизма, а с «травмами» самого транзита, неадекватными ожиданиями (как в разделах Ивана Крастева и Дэниэла Трейсмана в настоящей книге) или даже со структурными факторами, уходящими в досоветское прошлое (как в разделе Мадьяра и Мадловича в этой книге или в работе Ланкиной, Либмана и Обыденковой, посвященной тому, как уровень образования территорий царской России способствовал утверждению большевистского режима[10]), становятся все более популярны.

Концепция Юрия Левады и его соратников, впервые сформулированная в книге «Советский простой человек»[11], – одна из первых попыток описать и теоретизировать «наследие коммунизма» в социологических терминах. Несколько волн исследований, предпринятых группой Юрия Левады на протяжении трех десятилетий, продлили жизнь «простого советского человека»: исследование обнаружило, что поведенческие модели и ценностные структуры «простого советского человека» не распадаются под влиянием новой институциональной среды или распадаются и меняются гораздо медленнее, чем это ожидалось; наиболее же радикальный вывод состоит в том, что именно «живучесть» и адаптивность авторитарных институтов способствует их регенерации в России. Эта точка зрения на проблему «советского наследия» и представлена в разделе директора «Левада-Центра» Льва Гудкова в настоящей книге и отражена в самом ее заглавии: «„Советский человек“ сквозь все режимы: тридцать лет исследовательского проекта».

По мысли Льва Гудкова, сохранившиеся после крушения советской системы рудиментарные тоталитарные институты (политическая полиция, суд, система образования), встроенные в постсоветский институциональный дизайн, способствовали воспроизводству тех «слоев коллективной памяти», которые не исчезли, но находились в спящем состоянии и в результате – воспроизводили «советского человека». Главные свойства данного собирательного типа определяются тем, что это человек закрытого, мобилизационного общества с его принудительными идентичностями, приспособившийся или приспосабливающийся к уравнительным иерархиям; человек, которому к тому же свойственен – в его постсоветской реинкарнации – имперский компенсаторный национализм, заместивший мессианскую коммунистическую идеологию. При этом многочисленные признаки и проявления социальной модернизации в России последних десятилетий носят, по мнению Гудкова, преимущественно поверхностный, «потребительский» характер, не затрагивая ценностной системы и фундаментальных поведенческих стереотипов, а «установки молодых и более образованных горожан на изменения были характеристикой не процесса, а определенной фазы социализации», т. е. являются не поколенческим, а возрастным феноменом. Формирование современного российского авторитаризма, пишет Гудков, «стало возможным не столько из‐за потенциала регенерации тоталитарных институтов, сколько в отсутствие сопротивления этим усилиям со стороны общества, политическая культура которого пронизана массовым нежеланием участвовать в общественных делах, отказом от ответственности, недоверием».

Эта точка зрения, как и в целом концепция «человека советского» и его судьбы в посткоммунистическом тридцатилетии, стали в последнее время предметом широкой полемики, грани которой представлены в третьей части настоящей книги[12]. Сэмуэл Грин в своем разделе обсуждает концепцию и судьбу «советского человека» в контексте широкого круга социологических исследований посткоммунистических обществ и привнесенных ими новых знаний о «постсоветском человеке». В русле тех тенденций, о которых говорилось выше, он предлагает рассматривать лояльность «постсоветского человека» постсоветскому авторитаризму, не ограничиваясь анализом собственно его политических предпочтений и паттернов политического поведения (сферой политического), но обращаясь ко всей совокупности его социальных навыков и взаимодействий. И в результате приходит к выводу, что ключевой концепт левадовской теории – характеризующая советского человека склонность к «пассивной адаптации» – далеко не полно их описывает. Напротив, основные стратегии социальной активности постсоветского человека сконцентрированы на «ближнем круге» – той среде ежедневных взаимодействий, в которой он находит поддержку и способы достижения личных целей. Именно с этим уровнем взаимодействий («на расстоянии вытянутой руки») связываются представления о социальном и индивидуальном успехе, в то время как сфера политического, широких горизонтальных взаимодействий остается для «постсоветского человека» малозначимой, слабо связанной с его жизнью и интересами и в результате становится сферой «символической политики», не требующей значительной вовлеченности и наполненной преимущественно абстрактными, символическими концептами. Глядя на сферу политического как на периферийную, постсоветский человек в то же время стремится использовать ее инструментально как определенный ресурс в выстраивании социальных стратегий «ближнего круга», поэтому присоединение к символическому политическому большинству, будь то пропутинское или прокрымское большинство, выступает в качестве своего рода социальной «смазки» – дополнительного механизма социализации и «рамки доверия». Иными словами, «постсоветский человек» отнюдь не пассивен в своей частной сфере, но избегает выхода из привычного ему круга социальных взаимодействий, не приветствует институциональные изменения, которые бы привели к ее деформации и перестройке, и выстраивает свое отношение к сфере «общественной» скорее с утилитарных, чем с ценностных позиций.

В своей интерпретации «советского наследия» Евгений Гонтмахер обращается к концепту поколений. В сущности, его рассуждения лежат в русле фундаментального вывода книги Дж. Такера и Гр. Поп-Элечес «Тень коммунизма», где на широком социологическом материале убедительно показана зависимость масштабов этого наследия от длительности жизни при коммунизме тех или иных поколений[13]. В то время как первое поколение посткоммунистических лидеров рекрутировалось либо из рядов номенклатуры, либо из когорты борцов с коммунизмом – и это во многом определяло подходы этих лидеров к посткоммунистической действительности и приверженность тем или иным институциональным образцам, – второе поколение нередко формировалось из тех, кто, с одной стороны, не участвовал в антикоммунистическом движении и борьбе с коммунизмом на рубеже 1980–1990‐х, а с другой, имел опыт социализации при старом режиме. Это поколение комфортно себя чувствовало с коррупцией и гибридными институтами посткоммунистической эпохи и сохраняло «ностальгический» пласт ценностных представлений, связанных с прежним режимом. К нему относятся и недавно ушедшие лидеры, такие как Виктор Янукович и Петр Порошенко в Украине, Серж Саргсян в Армении, и остающиеся у власти – Владимир Путин и Александр Лукашенко. Лишь в последние годы начался переход власти к следующему поколению политиков, не имевшему опыта социализации при коммунистическом режиме, таких как Никол Пашинян или Владимир Зеленский, который скоррелирован с ростом доли постсоветских поколений в электорате, резюмирует Евгений Гонтмахер.

Действительно, сегодня в России при анализе политических предпочтений и поведенческих стереотипов проблема поколений выходит на первый план в данных социологических опросов: распределение предпочтений в младших когортах (до 35–40 лет) и старших (старше 55 лет) выглядит как перевертыш, и эта картина оказывается достаточно устойчивой[14]. Значительную роль в этом, безусловно, играет различие в структуре «информационного потребления», однако, во-первых, сам по себе «телевизионный навык» и синдром доверия телевизору являются своего рода рудиментом социализации в предыдущей эпохе, а во-вторых, консерватизм старших поколений может быть равно атрибутирован также травматическому опыту транзита, повышающему в глазах его носителей ценность «сохранения статус-кво». Пережив в своей жизни мощную волну социальных и институциональных новаций, эти поколения не хотят изменений и привержены телевизору, поддерживающему и культивирующему этот комплекс «усталости». Стоит при этом иметь в виду, что население России является достаточно «старым» и люди в возрасте от 18 до 40 лет, не имевшие опыта социализации при коммунизме, составляют в 2020 году 38% взрослого населения, в то время как люди старше 55 лет, имевшие такой опыт и пережившие травму транзита, – 37%.

Концепция «советского человека» и новые волны исследований этого феномена группой Юрия Левады в 1990‐х и 2000‐х годах базировались на данных российских опросов и категориальном аппарате формирующейся российской социологии. Владимир Магун и Максим Руднев в своей статье в настоящем сборнике тестируют ее на материале международного сравнительного исследования, использующего для замера динамики ценностных ориентаций общеевропейскую ценностную типологию[15]. Заметны ли в этой концептуальной и методологической рамке следы «советского человека» как особого социального типа? Семь волн европейских опросов 2006–2018 годов демонстрируют отличие постсоветских и посткоммунистических стран от прочей и в особенности Северной Европы на «карте» ценностных ориентаций. Ценностные ориентации в этих странах оказались сильно сдвинуты на оси «безопасность – открытость к изменениям» к полюсу «безопасности» и в сторону индивидуалистических установок на оси «индивидуализм – альтруизм». Этот групповой сдвиг и следует, видимо, считать отражением социального наследия коммунистических режимов: социальность здесь строится вокруг страха и стремления избежать опасности, и именно на этой основе возникают расчет на защиту государства, конформизм и иерархичность – патерналистские установки, вполне созвучные тому социальному типу, который описывала группа Юрия Левады.

Однако за последние полтора десятилетия, отмечают авторы раздела, ценностные ориентации россиян демонстрируют значительный сдвиг в направлении «полюса» открытости («активного индивидуализма»; тот же вектор наблюдается в Украине и ряде посткоммунистических стран); в то время как большинство стран «старой Европы» переживали сдвиг в направлении «полюса» альтруизма, который в этих странах остается невыраженным. Таким образом, с одной стороны, данные подтверждают наличие некоего общего типа ценностных ориентаций посткоммунистических стран, а значит – и гипотезу «человека советского», а с другой – демонстрируют отчетливую динамику снижения ценности «безопасности», а с ней и набора признаков «авторитарного рефлекса», и нарастание склонности к изменениям («активный индивидуализм») и гедонизму.

Вопреки картине, представленной Львом Гудковым, эти эмпирические данные демонстрируют существенные изменения, которые происходят с «человеком советским», и не подтверждают гипотезу его «возрождения» и консервации «сквозь все режимы», равно как и гипотезы о специфичности российской социально-ценностной модели. В рамках данной модели и на материале ее эмпирического кластера посткоммунистические страны демонстрируют, с одной стороны, значительные отличия от западноевропейского и в особенности североевропейского типажа, а с другой – в целом общий и достаточно стандартный вектор изменений, вполне согласующийся с теоретическими ожиданиями и уровнем их социально-экономического развития.

Таким образом, три раздела, следующие за разделом Льва Гудкова, усложняют общую картину эффектов «советского наследия». В целом, признавая если не преемственность, то отчетливую связь современных социальных реалий с «советским человеком», они указывают на существенные отличия человека постсоветского, в социальном портрете которого наряду с бэкграундом коммунистической социализации ясно различим и противоречивый опыт транзита, и явственные признаки социальной модернизации. На первый взгляд выводы Владимира Магуна и Владимира Руднева в основной части противоречат концепции Льва Гудкова, однако если присмотреться, дело обстоит сложнее. Лев Гудков не отрицает комплекса «модерных» социальных практик и отношений постсоветского человека, но считает их «внешними», в то время как «советскому» комплексу приписывает статус «устойчивого ядра». Магун и Руднев, рассматривая проблему в более строгой и формализованной эмпирической рамке, приходят к выводу, что снижение веса ценностей «безопасности» и рост «гедонизма» и индивидуализма свидетельствуют о значительном ослаблении патерналистской модели, но в то же время фиксируют крайне слабую выраженность «ценностей роста», которые как раз и ассоциируются с поддержкой либеральной демократии. Именно их слабая выраженность подводит Льва Гудкова к мысли об устойчивости «советского комплекса», в то время как авторы второй статьи описывают это как некоторое промежуточное и динамическое состояние. Открытым, однако, остается вопрос, является ли эта промежуточность транзитным состоянием или устойчивым гибридным равновесием.

СТРУКТУРЫ, АКТОРЫ И НЕПРЕДНАМЕРЕННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Если на первых этапах осмысления и исследования посткоммунистических трансформаций в них видели движение к заданной точке и фокусировались на логиках тех или иных агентов транзита, то новая модель, рассматривающая эти трансформации как процесс, имеющий спектр возможных исходов, связанных с влиянием устойчивых структурных ограничений, заставляет по-новому взглянуть на роль акторов и лидеров. В этой перспективе те или иные события и изменения (например, замедление советской экономики в конце 1970‐х – начале 1980‐х) заставляют акторов действовать, однако последствия их действий, в контексте имеющихся структурных ограничений, оказываются не совсем теми или совсем не теми, которые предполагались и ожидались. Эти последствия, в свою очередь, формируют новые вызовы, попытка ответить на которые приводит к новым непреднамеренным последствиям или даже ожидаемым результатам, которым, однако, сопутствуют совершенно непредвиденные эффекты и новации. Этой логике следует и наша статья в настоящей книге, и анализ динамики перестройки, предпринятый Дмитрием Травиным в ее четвертой части.

Члены политбюро, стоявшие у истоков перестройки и влиявшие на ее ход, имели общее представление о необходимости исправления недостатков прежнего правления и коррекции курса, но довольно различные представления о том, как это надлежит делать, констатирует Дмитрий Травин; и нет оснований считать, что иной была ситуация в позднесоветском обществе в целом. Более того, предпринимаемые ими шаги (на первых этапах вполне консенсусные) вели не совсем к тем результатам, которые ожидались в силу как встроенных ограничений, так и внешних воздействий (например, падение цен на нефть) или непросчитанных последствий (сокращение доходов бюджета в результате антиалкогольной кампании). В этой логике Травин прослеживает историю перестройки от идеи стимулирования экономики к идее «перенастройки» административного аппарата, а затем – к идее «рыночного социализма» и, наконец, – к идее широкой политической реформы. Восстановление этой последовательности само по себе важно, так как приверженцы популярной до сих пор точки зрения упрекают Горбачева в том, что, в отличие от китайского руководства, вместо того чтобы реформировать экономику, он «взялся за политику». Реальная эволюция была обратной: от идеи стимулирования экономики к идее комплексной политической реформы, когда стало ясно, что «стимулирование» не срабатывает в рамках заданных управленческих механизмов.

На самом деле каждый новый поворот эволюции перестройки был следствием ощущения недостаточности и неэффективности предпринятых ранее действий. Более того, по мнению Дмитрия Травина, замысел политической реформы был связан не только и не столько с абстрактной верой в «демократический социализм», сколько с конкретным страхом Горбачева перед возможным повторением сценария внутрипартийного переворота по образцу 1964 года на фоне ухудшения ситуации в экономике. «Политическая реформа представляла собой отнюдь не демократизацию, а переход от коллегиального механизма управления страной к персоналистскому», считает автор. Это в целом соответствовало популярному в тот момент представлению о сильном реформистском лидере-диктаторе, преодолевающем сопротивление групп интересов ради проведения болезненных, но необходимых реформ[16]. Впрочем, на наш взгляд, здесь, возможно, имеет смысл говорить о двух стадиях: подобно тому как в экономической сфере происходил дрейф от идеи «нового нэпа» к идее «рыночных реформ», концепция «социалистической демократии» трансформировалась в доктрину «реформаторской диктатуры».

В известном смысле в той же логике, переносящей наше внимание с действий акторов на «ответ среды» и влияние встроенных ограничителей, написана и статья Генри Хейла. В то время как обычно поиск причин распада СССР строится вокруг обсуждения действий различных агентов (союзного руководства, республиканских и локальных элит, массовых мобилизаций граждан) и дестабилизирующих системных факторов (экономический кризис, административный паралич), Хейл обращается к следующему уровню структурной обусловленности – к проблеме, которая обычно остается в стороне при анализе причин распада СССР и траекторий посткоммунистического транзита. Наличие основного региона с доминирующим этносом определяло несбалансированный характер советского этнофедерализма. Федерации, где население основного региона существенно превосходит размеры прочих этнических групп, оказываются неустойчивыми во время кризисов и периодов турбулентности. Наличие такого региона формирует несколько вызовов: во-первых, создает условия для двоевластия – соперничества между федеральным центром и центром власти в основном регионе; во-вторых, создает угрозу для прочих этнических групп и понуждает их к консолидации (в особенности если они имеют свои республиканские правительства). Это не только объясняет распад некоторых федераций (например, советской и югославской), но и то, почему другие федерации не распадаются даже в условиях слабой центральной власти и серьезного кризиса. Так, например, выделившаяся из СССР Россия имела более сбалансированный этнофедеральный характер в силу того, что основной этнос здесь был распределен по большому числу субъектов. Это препятствовало формированию альтернативного центра власти, который мог бы соперничать с федеральным.

Описанный механизм кризиса федерации объясняет также возникновение и консолидацию в образующихся после распада странах президентских режимов. Эти режимы возникали в период борьбы с федеральным центром или торга с ним, отражая потребность в консолидации республиканской власти. Однако впоследствии в условиях слабой партийной системы и слабого гражданского общества становились инструментом монополизации власти. В ряде стран в результате утверждался сильный авторитаризм, в других – формировался политический цикл, в рамках которого попытки президентской ветви монополизировать власть наталкиваются на массовое сопротивление, проявляющее себя в форме «бархатных революций», но вскоре вновь возобновляются.

Так или иначе, несбалансированный этнофедерализм, по всей видимости, мог существовать лишь при определенном наборе политических институтов, ослабление которых резко повышало вероятность кризисов и конфликтов, структурная причина которых не осознавалась элитами. Надо отметить, что эта логика может быть применена и к конфликтам республиканского уровня: многие советские республики представляли собой более или менее оформленные субфедерации и существовали в условиях контролируемого латентного конфликта между титульной нацией и национальным меньшинством или даже меньшинствами. Этот конфликт в условиях централизованной системы власти регулировался гарантиями более высокого иерархического уровня властной пирамиды, что не только обеспечивало «холодный мир» в республике или автономии, но и облегчало для «центра» контроль над ней и элитами «титульной нации». Как заметил описавший эту политическую динамику на примере Кабардино-Балкарии Георгий Дерлугьян, переход к электоральным механизмам формирования власти с их моделью «один человек – один голос» создавал для меньшинств таких административных территорий критическую угрозу исчезновения гарантий и приводил к их стремительной мобилизации[17].

Этот круг проблем находится в центре раздела Николая Митрохина. Национализм, сыгравший едва ли не ключевую роль в процессе распада советской империи, латентно существовал в Советском Союзе, с одной стороны, как механизм культурно-исторической памяти о досоветском социальном опыте, а с другой – подогревался специфической структурой административно-территориального устройства. В условиях жесткой централизации и высокого насилия СССР позволял себе сохранять декоративные признаки протогосударственности союзных республик и в то же время – создал систему «титульных наций». Республики – как союзные, так и автономные – в своих названиях имели этнические идентификации, даже в том случае, если представители титульной нации составляли незначительное большинство или вовсе его не составляли. Между тем «титульная нация» получала преимущество в формировании местной элиты, что вело к возникновению реальной конкуренции за ресурсы между «титульной нацией» и другими этническими группами. Либерализация в эпоху перестройки резко расширила возможности националистической пропаганды, за несколько месяцев элитные националистические группы обретали массовую поддержку, невиданную прежде; эти процессы создавали угрозу для меньшинств, которые обращались за помощью к союзному центру, но уже не могли ее получить.

Это в значительной мере определяло не только логику транзита и возникающие в его процессе конфликты, но также и логику постсоветского национально-государственного строительства. Представлявшие преимущественно титульную нацию политические элиты были сфокусированы на консолидации национальной государственности, трансформации титульного национализма в государственный и, соответственно, – на ограничении политического влияния меньшинств, их маргинализации или выдавливании. Эта стратегия обеспечивала элитам поддержку представителей «титульной нации» и облегчала концентрацию властных рычагов в своих руках.

Конфликты, напряжения и стратегии урегулирования именно на этой оси (взаимоотношений титульных наций с меньшинствами), а вовсе не на оси «имперский центр – колонии», как предполагалось, оказались едва ли не главным сюжетом транзита, во многом определявшим внутриполитические балансы, коалиции и стратегии. При этом представлявшие титульные нации элиты, решавшие проблему этнической неоднородности, фактически заимствовали многие «имперские» стратегии для ограничения меньшинств и фактически нигде (за исключением Российской Федерации) не предоставляли им тех инструментов административной и культурной автономии, которыми пользуются меньшинства во многих развитых странах и которыми они располагали в рамках СССР. И в этом смысле можно предположить, что даже тем постсоветским странам, которые не пережили внутреннего конфликта, вызванного бунтом меньшинств, в той или иной форме еще предстоит пройти новую фазу выяснения отношений с ними.

Все три раздела, таким образом, обращают нас к тем эффектам транзита, которые были заложены в системе советских институтов, вполне сносно функционировавших, пока система могла позволить себе значительное насилие, но обернувшихся непредсказуемыми последствиями, когда возникла потребность, снизив значимость насилия, найти новые стимулы развития и механизмы регулирования вроде хозяйственной самостоятельности предприятий, плюрализма мнений и электоральной конкуренции.

Подводя итоги этого среза современных осмыслений трех десятилетий посткоммунизма, можно сказать, во-первых, что в отличие от предыдущего цикла, когда исследователи и интеллектуалы были заняты в основном выяснением вопроса «почему у одних стран получилось, а у других не получилось?», сегодня гораздо более проблематизированным выглядит само понятие «получилось». Вопрос «что же получилось и не получилось у Литвы, у Болгарии, Украины или Казахстана?» выглядит сегодня гораздо более насущным и адекватным. Так, например, у Литвы получилось полноценно вернуться в Европу в институциональном смысле, но не вполне получилось найти свое место в ней или сохранить и приумножить собственный человеческий капитал. У Казахстана же получилось, пожертвовав частью своего человеческого капитала и возможностями политической модернизации, превратить административную территорию, где казахи составляли лишь 40% населения, в национальное казахское государство, где они составляют порядка двух третей населения и могут позволить себе не предоставлять никаких прав автономии неказахским меньшинствам. У целого ряда стран (например, Украины) получилось утвердить институт электоральной конкуренции, но не получилось воспроизвести структурирующую эту конкуренцию партийную систему и поставить с ее помощью под контроль избираемую власть. Большинству постсоветских стран удалось создать рыночную экономику, основанную на свободном ценообразовании, относительной свободе предпринимательства и свободе распоряжения прибылью, но не удалось воспроизвести или утвердить институт собственности в том виде, какой он приобрел на Западе.

Такой дифференцирующий взгляд на итоги и результаты транзита позволяет уйти от нормативного подхода, характерного для предыдущего цикла его осмысления, разделившего все страны на те, у кого «получилось», и те, у кого «не получилось». И в результате, что кажется особенно важным, увидеть те блокирующие механизмы, которые срабатывают в различных сценариях транзита, и те напряжения и дисбалансы, которые, по всей видимости, будут определять политическую динамику посткоммунистических стран в следующем десятилетии.

Часть 1

Драма ожиданий: деконструкция пессимизма

Иван Крастев (Центр либеральных исследований, София)

ТЕРНИИ «НОРМАЛЬНОСТИ»

КОНЕЦ ЭПОХИ ИМИТАЦИИ

В 1989 году чиновник Госдепартамента США точно уловил дух времени, объявив еще за несколько месяцев до того, как немцы будут радостно танцевать на разбитых кувалдами обломках Берлинской стены, что холодная война закончена[18]. Впечатляющая победа либерализма над коммунизмом была утверждена десятилетием экономических и политических реформ, начатых в Китае Дэн Сяопином и в Советском Союзе Михаилом Горбачевым. Ликвидация «марксистско-ленинской альтернативы либеральной демократии», утверждал в этой своей статье Фрэнсис Фукуяма, свидетельствует о «полном исчерпании жизнеспособных систематических альтернатив западному либерализму». Прославлявшийся марксистами как высшая точка «истории» в гегелевском смысле, коммунизм внезапно превратился в «историю» в совершенно другом значении, в то время как «западная либеральная демократия» в этих обстоятельствах, наоборот, может быть названа «конечной точкой идеологической эволюции человечества». После падения «фашистской и коммунистической диктатуры единственной формой правления, которая сохранилась до конца двадцатого века, оказалась либеральная демократия». И так как «основные принципы либерально-демократического государства» выглядят «абсолютными и не могут быть улучшены», единственной задачей, которую остается выполнить либеральным реформаторам, является «пространственное расширение их использования, чтобы различные регионы человеческой цивилизации могли подтянуться до уровня передовых аванпостов». Фукуяма утверждал, что либерализм «в конечном итоге будет торжествовать во всем мире». Но главная его идея состояла в том, что появление «идеологии, претендующей на то, чтобы быть более продвинутой, чем либерализм», невозможно[19].

Фукуяма был несколько уклончив в объяснении того, чтó на практике означает признание капиталистической демократии конечной стадией политического развития человечества. Но его аргумент, несомненно, подразумевал, что западная либеральная демократия является единственным жизнеспособным идеалом, к которому должны стремиться реформаторы во всем мире. Когда он писал, что последний «маяк для нелиберальных сил» был потушен китайскими и советскими реформаторами, он имел в виду, что только либеральный маяк Америки освещает теперь путь человечеству в будущее[20].

Это отрицание существования какой-либо глобально привлекательной альтернативы западной модели объясняет, почему тезис Фукуямы в то время казался самоочевидным даже для диссидентов и реформаторов, живущих за железным занавесом. Если для многих американцев понимание американского либерализма как финальной стадии истории не выглядит непривычным, то тот факт, что так же думали не только диссиденты, но и вполне простые люди, выросшие за железным занавесом, примечательно. Именно поэтому Фукуяма описывал крушение коммунистических режимов на языке гегельянско-марксистской диалектики. Усвоившие со школьной скамьи, что история имеет заданное направление и счастливый финал, многие бывшие коммунисты, прочитав написанное Фукуямой на остатках Берлинской стены, оказались концептуально подготовленными к тому, чтобы принять его версию событий. Всего за год до того, в 1988‐м, группа наиболее ярых сторонников демократического плюрализма в Советском Союзе опубликовала сборник статей под названием «Иного не дано» – своего рода библию перестроечного реформизма, утверждавшую ту же самую идею об отсутствии жизнеспособных альтернатив западной рыночной демократии.

Говоря сегодня, что именно 1989 год ознаменовал начало тридцатилетней Эпохи подражания, мы имеем в виду, что после первоначального увлечения идеей копирования западной модели в разных частях мира, лишенного политических и идеологических альтернатив, поднимается все более явное отвращение к политике подражания. Именно это отсутствие альтернатив, а не гравитационное притяжение авторитарного прошлого или исторически укоренившаяся враждебность к либерализму лучше всего объясняет антизападные настроения, преимущественно доминирующие сегодня в посткоммунистических обществах[21]. Сама претензия на то, что «иного не дано», становится важным побудителем волны популистской ксенофобии и реакционного нативизма, которая началась в Центральной и Восточной Европе и в настоящее время захлестнула бóльшую часть мира. Отсутствие убедительной альтернативы либеральной демократии и стало стимулом для этого восстания, поскольку «люди нуждаются в выборе или хотя бы его иллюзии»[22].

Популисты протестуют не столько против определенного (либерального) типа политики, сколько против замены коммунистической ортодоксии либеральной. Послание этих повстанческих движений как слева, так и справа состоит в том, что принцип «бери или уходи» в основе своей неверен и что вещи могут быть другими, более знакомыми и аутентичными.

Очевидно, что нет какого-то единственного фактора, который способен объяснить одновременное возникновение авторитарного антилиберализма в столь разных и многих странах во втором десятилетии XXI века. Тем не менее именно ресентимент по поводу канонического статуса либеральной демократии и политики имитации играет в этом, как представляется, решающую роль не только в Восточной Европе, но также в России и в США. Чтобы показать это, мы призовем в свидетели двух наиболее ярких критиков либерализма Центральной Европы. Польский философ и член Европейского парламента от консерваторов Рышард Легутко возмущается тем, что «у либеральной демократии нет альтернативы», что она стала «единственным приемлемым способом и методом организации коллективной жизни» и что «либералы и либеральные демократы заставили замолчать и маргинализовали практически любые альтернативы и любые нелиберальные взгляды на политический порядок»[23]. Влиятельный венгерский историк Мария Шмидт, главный интеллектуал Виктора Орбана, соглашается: «Мы не хотим копировать то, что делают немцы, или то, что делают французы <…> Мы хотим придерживаться своего собственного образа жизни»[24]. Оба заявления предполагают, что упрямое нежелание признать «полное исчерпание жизнеспособных системных альтернатив западному либерализму» помогло обратить мягкую силу Запада, призванную вдохновлять «подражание», скорее в слабость и уязвимость, нежели в силу и авторитет.

Отказ от капитуляции перед либеральным Западом стал общим знаком антилиберальной контрреволюции во всем посткоммунистическом мире и за его пределами. Такую реакцию нельзя проигнорировать, ограничившись банальным замечанием, что «обвинение Запада» – это просто легкий способ для незападных лидеров уклониться от ответственности за свои собственные управленческие неудачи. На самом деле это гораздо более запутанная и существенная история. И помимо прочего, это история про либерализм, отказавшийся от плюрализма во имя гегемонии.

В 1989 году глобальное распространение либеральной демократии представлялось чем-то вроде версии сказки «Спящая красавица», в которой принцу свободы достаточно было убить дракона тирании и поцеловать принцессу, чтобы разбудить ранее почивавшее либеральное большинство. Но поцелуй оказался горьким, а пробужденное большинство оказалось не столь определенно либеральным, как ожидалось.

Весной 1990 года Джон Феффер, 25-летний американец, за несколько месяцев пересек Восточную Европу в надежде раскрыть тайну ее посткоммунистического будущего и написать книгу об исторических преобразованиях, разворачивающихся на его глазах. Он не был экспертом, поэтому, вместо того чтобы проверять теории, расспрашивал как можно больше людей из самых разных слоев общества и в конечном итоге был очарован и озадачен противоречиями, с которыми сталкивался на каждом шагу. Восточноевропейцы были оптимистичны, но встревожены. Многие из тех, с кем он беседовал, ожидали, что лет через пять – самое большее шесть будут жить как лондонцы или венцы. Но эти непомерные надежды соседствовали с тревогой и опасениями[25]. Венгерский социолог Элемер Ханкисс заметил: «Люди внезапно осознали, что в ближайшие годы будет решено, кто будет богатым, а кто – бедным; кто будет иметь власть, а кто нет; кто будет маргинализован, а кто будет в центре. И кто сможет основать династии, а чьи дети пострадают»[26]. Феффер опубликовал свою книгу, она не стала бестселлером, и в течение следующих двух десятилетий он не возвращался в страны, которые так захватили его воображение в 1989 году. Но 25 лет спустя он решил вновь посетить регион и найти тех, с кем говорил в 1990‐м. Восточная Европа была гораздо богаче, однако полна обиды. Пришло капиталистическое будущее, но его блага и бремя распределялись страшно неравномерно. Феффер пришел к выводу: «Для нынешнего поколения в регионе либерализм – это поверженный бог»[27].

Вопрос в том, почему Центральная Европа отвернулась от своей либеральной мечты 1989 года. Когда холодная война закончилась, стремление присоединиться к Западу, как он представлялся из‐за железного занавеса, стало общим для жителей Центральной и Восточной Европы. Действительно, стать неотличимым от Запада было, возможно, главной целью революций 1989 года. Восторженное копирование западных моделей, сопровождаемое эвакуацией советских войск из региона, первоначально воспринималось как освобождение. Но после двух неспокойных десятилетий издержки политики имитации стали слишком очевидными, чтобы их отрицать. По мере роста ресентимента росла и популярность приходящих к власти антилиберальных политиков в Польше и Венгрии.

В 1989 году либерализм в целом ассоциировался с привлекательными идеалами индивидуальной свободы, со справедливостью и с законностью, прозрачностью правительства. К 2010 году центрально- и восточноевропейские версии либерализма были омрачены двумя десятилетиями ассоциации с растущим социальным неравенством, повсеместной коррупцией и массовым перераспределением государственной собственности в руки немногих. Экономический кризис 2008 года, в свою очередь, породил глубокое недоверие к элите любого типа, и преобладающее настроение представляло собой взрывную смесь гнева и конспирологических фантазий. Западу больше нельзя было доверять. Уверенность в том, что западная политэкономия является образцом для будущего всего человечества, была завязана на веру в то, что западные элиты знают, чтó делают. И внезапно стало очевидно, что это не так.

ОГЛЯНУТЬСЯ ВО ГНЕВЕ

По словам Джорджа Оруэлла, «все революции – это неудачи, но не все неудачи одинаковы»[28]. Итак, неудачей какого типа стала революция 1989 года, учитывая, что ее целью была нормальность в «западном» смысле? В какой степени либеральная и потому «имитационная» революция 1989 года стала причиной антилиберальной контрреволюции, развернувшейся два десятилетия спустя? Идея «нормального общества» стала утопией 1989 года. Но как получилось, что жители Центральной Европы оказались обмануты своим собственным стремлением к нормальной жизни?

Как и предыдущие революции, претендовавшие на то, чтобы стать прорывом из тьмы прошлого в светлое будущее, революция «нормальности» 1989‐го представлялась скорее как движение через физическое пространство, как если бы вся посткоммунистическая Европа переместилась в Дом Запада, давно обжитой его обитателями, но жителями Восточной Европы наблюдаемый ранее лишь на фотографиях и в фильмах. Объединение Европы было эксплицитной аналогией объединения Германии. Фактически в начале 1990‐х многие жители Центральной и Восточной Европы пылали завистью к удивительно счастливым восточным немцам, которые в одночасье все вместе иммигрировали на Запад, чудесным образом проснувшись с западногерманскими паспортами и кошельками, наполненными полноценными немецкими марками. Революция 1989 года была, таким образом, иммиграцией на Запад целого региона. Известный американский ученый-правовед и бывший главный юрисконсульт Службы гражданства и иммиграции США Стивен Легомский однажды заметил, что «иммигрируют не страны, а люди». В случае посткоммунистической Центральной и Восточной Европы он оказался неправ. Однако революция в форме иммиграции оказалась гораздо более проблематичной, чем многие ожидали.

Революции, как правило, заставляют людей пересекать границы – если не территориальные, то по крайней мере моральные. Во времена Французской революции многие ее враги вынуждены были рассеяться за границей. Когда большевики захватили власть в России, миллионы «белых» россиян покинули страну и годами жили в изгнании, не распаковывая чемоданов в надежде на то, что большевистская диктатура в конечном итоге рухнет. Неявный контраст с концом коммунизма едва ли может быть более резким. И после 1789 года, и точно так же после 1917 года побежденные враги революций покинули свои страны. После 1989 года именно победители бархатных революций, а не проигравшие выбирали отъезд. Те, кому больше всего не терпелось увидеть собственные страны изменившимися, как раз больше всего и стремились погрузиться в жизнь свободных граждан и потому первыми отправились учиться, работать и жить на Запад.

Чтобы осознать, насколько неодолимым был соблазн эмиграции для восточноевропейцев после 1989 года, следует учитывать не только существенную разницу в уровне жизни между Западом и Востоком и чисто техническую легкость такого «переезда», но и одно из наименее обсуждаемых наследий коммунизма – память о том, как трудно было из‐за бюрократических препон поменять место жительства при коммунистическом строе. Сначала коммунистические власти принудительно переселяли людей из деревень в города, но позднее начали жестко ограничивать внутреннюю мобильность. В результате разрешение на переезд из села в город стало считаться серьезным продвижением вверх по социальной лестнице. Быть рабочим было намного престижнее, чем крестьянином. Но в то же время перебраться из одного города в другой – и особенно в столицу – в поисках лучше оплачиваемой работы при старом режиме было намного труднее, чем теперь выехать на заработки за границу. В итоге коммунистический режим, превратив переселение с культурно-политической периферии в культурно-политический центр в особую привилегию, способствовал тому, что географическая мобильность стала не просто желанной целью, но и синонимом малодоступного и высоко ценимого социального достижения.

Мечта о коллективном возвращении бывших коммунистических стран в Европу придала индивидуальному решению «свалить» за границу логичность и легитимность. Действительно, зачем молодому поляку или венгру дожидаться, пока его страна когда-нибудь станет похожей на Германию, если он уже завтра может работать и воспитывать детей в самой Германии? Не большой секрет, что поменять одну страну на другую проще, чем изменить ту, в которой живешь. После 1989 года, когда границы открылись, опция «выезда» (exit) выглядела предпочтительнее опции «голоса» (voice) – ведь проведение политических реформ требует постоянного согласования многочисленных социальных интересов, в то время как выбор в пользу эмиграции – это единоличное или семейное решение, даже если этот выбор принимает лавинообразный характер подобно «бегству вкладчиков» из банка. Тому, что эмиграция стала политическим решением для многих либерально настроенных жителей Центральной и Восточной Европы, способствовало также недоверие к идее этнонациональной «лояльности» и перспектива политического объединения Европы.

Массовый отток населения из этого региона после окончания холодной войны и особенно тот факт, что «голосовала ногами» прежде всего молодежь, обернулся глубокими экономическими, политическими и психологическими последствиями. Масштабная эмиграция охватила страны, чье население и без того сокращалось, и не стоит удивляться, что она вызвала «демографическую панику». В 1989–2017 годах Латвия потеряла 27% населения, Литва – 22,5%, Болгария – почти 21%. Два миллиона восточных немцев, или почти 14% населения ГДР на 1989 год, отправились в Западную Германию в поисках работы и лучшей жизни. Только после вступления Румынии в ЕС в 2007 году страну покинуло 3,4 млн человек, причем в подавляющем большинстве это были люди моложе сорока. В результате кризиса 2008–2009 годов из Центральной и Восточной Европы в Западную приехало больше людей, чем беженцев, хлынувших туда из‐за войны в Сирии. Болгария, в частности, «столкнулась с более масштабным процентным сокращением населения, не связанным с войной или голодом, чем любая другая страна в современную эпоху. Страна теряла по 164 человека в день, по тысяче в неделю и более 50 000 в год»[29]. Можно утверждать, что непрекращающийся поток эмигрантов в сочетании со старением населения и низкой рождаемостью стал главным (но не упоминаемым вслух) источником демографической паники в Центральной и Восточной Европе. Этим же объясняется враждебность к иностранцам, проявленная подавляющим большинством жителей этих стран в ходе «кризиса беженцев» в 2015 году.

Эффект депопуляции – одна из наименее изученных причин поворота Центральной и Восточной Европы в сторону антилиберализма. Когда страну покидает врач, он «уносит с собой» все средства, которые государство вложило в его обучение, лишает родину своего таланта и честолюбия. Деньги, которые этот врач со временем будет отправлять семье, никоим образом не компенсируют утрату его участия в жизни собственной страны. Кроме того, «исход» молодых, образованных людей серьезно, а то и фатально снижает шансы либеральных партий на успех в ходе выборов. Отъездом молодежи можно объяснить и то, что во многих странах региона мы видим прекрасно обустроенные на еэсовские деньги детские площадки, но не видим играющих на них детей. Не менее красноречив и тот факт, что либеральные партии в странах региона пользуются наибольшей популярностью у тех избирателей, что голосуют за рубежом. Так, в 2014 году либерал Клаус Йоханнис, немец по происхождению, стал президентом Румынии потому, что за него проголосовало подавляющее большинство из 300 000 румын, живущих за границей. В стране, где большинство молодежи жаждет уехать, сам факт, что вы остаетесь на родине, заставляет вас чувствовать себя неудачником, каких бы успехов вы ни добились.

В мире с открытыми границами угроза, с которой сталкиваются сейчас страны Центральной и Восточной Европы, аналогична той, с которой столкнулась ГДР перед строительством Берлинской стены. Речь идет об опасности, что эти страны, по сути, могут остаться без граждан трудоспособного возраста – так как те отправятся на Запад в поисках лучшей жизни, тем более если учесть, что предприятия в таких странах, как Германия, отчаянно нуждаются в рабочих руках, а Европа в целом все меньше готова принимать неевропейцев на постоянное жительство. Панику жителей этих стран перед лицом вымышленного «вторжения» иммигрантов можно объяснить: в ней слышится искаженное эхо более реального подспудного опасения, что значительная часть собственного населения, включая наиболее талантливых молодых людей, может покинуть Центральную и Восточную Европу навсегда ради жизни за границей.

Травма, связанная с массовым оттоком людей из региона, объясняет загадочные причины сильного чувства утраты, возникшего даже у жителей тех стран, которым посткоммунистические изменения в политике и экономике принесли весьма ощутимые выгоды. Аналогичным образом по всей Европе именно там, где население за последние десятилетия сократилось сильнее всего, избиратели в наибольшей степени готовы голосовать за крайне правые партии. Такая корреляция убедительно свидетельствует, что антилиберальный «поворот» в Центральной Европе тоже неразрывно связан с массовым «исходом» людей, особенно молодежи, из региона и с демографическими опасениями, которые повлекла за собой эта «эмиграция будущих поколений».

НЕВЫНОСИМАЯ ДВОЙСТВЕННОСТЬ «НОРМАЛЬНОСТИ»

Популистский мятеж против утопии «нормальности» по западному образцу оказался столь успешным в Центральной и Восточной Европе потому, что за последние три десятка лет посткоммунистические общества убедились, что «нормальность», как ее ни определяй, имеет свои минусы. Они столкнулись с непоследовательностью посткоммунистической нормальности.

В своей книге 1966 года «Норма и патология» французский философ и врач Жорж Кангилем поясняет, что понятие «нормальности» имеет двоякий смысл – описательный и нормативный[30]. «Нормальными» могут считаться как фактически распространенные практики, так и практики идеальные с нравственной точки зрения. Трагедия посткоммунистического транзита заключалась в том, что в Центральной и Восточной Европе два этих разных смысла нормальности вошли в противоречие друг с другом. После 1989 года расхождение между нормативным (предполагаемым) и описательным (фактическим) смыслом нормальности стало источником многочисленных разночтений и недоразумений между Западом, с одной стороны, и жителями Центральной и Восточной Европы, с другой[31]. Возьмем ситуацию, когда представитель МВФ пытается объяснить в Софии или Бухаресте, что давать и брать взятки «ненормально», а его собеседники теряются в догадках: чтó он вообще имеет в виду? И их можно понять: как считать ненормальным то, что практикуется на каждом шагу?

В 2016 году знаменитый румынский кинорежиссер Кристиан Мунджиу снял фильм «Выпускной», где ему удалось ярко изобразить трагическую пропасть между «нормальным» в смысле адаптации к неприглядным местным условиям и «нормальным» в смысле верности принципам, которые на Западе воспринимаются как нечто само собой разумеющееся[32]. Главный герой картины Ромео Альдеа – немолодой врач в провинциальной больнице. Вместе с женой и дочерью он живет в убогой квартирке запущенной многоэтажки, построенной еще при Чаушеску, в городке Клуж-Напока на северо-западе Румынии. Во вселенной этого провинциального городка он – человек вполне успешный, но мы понимаем, что жить он хотел бы не здесь. Альдеа и его жена чрезвычайно, почти отчаянно гордятся своей дочерью, которой один британский университет предложил стипендию на обучение психологии после окончания средней школы. Высшие баллы на выпускных экзаменах позволят ей получить нормальное образование и жить нормальной жизнью, как всегда мечтали ее родители.

Но за день до экзаменов Элиза становится жертвой хулиганского нападения и едва избегает изнасилования. Хотя физических травм она не получила, психологическое потрясение не позволяет ей сдать экзамены на отлично. В этой ситуации Альдеа вынужден воспользоваться своим служебным положением: оказать «по блату» услугу человеку, который может помочь Элизе. В результате местный политик получит для трансплантации почку, которая по правилам полагается другому больному. Более того, чтобы эта незаконная схема сработала, в ней должна осознанно участвовать дочь. Ключевой сценой фильма становятся попытки Альдеа убедить дочь: Румыния – не Запад, где можно обойтись без подобной нечистоплотности, и если она хочет учиться в нормальной стране, ей следует сначала адаптироваться к грязной и неэтичной нормальности на родине.

После свержения коммунистических режимов многие на Западе искренне верили, что либеральная демократия в одночасье придет им на смену – «выскочит» на поверхность, как кусок жареного хлеба из тостера. Когда же ожидаемого чуда не произошло, некоторые западные эксперты решили, что люди на Востоке просто «не разобрались, что надо делать». Взлет националистического популизма в регионе был расценен не как объяснимая ответная реакция на демократизацию в формате имитации, а как необъяснимое отступничество, никоим образом не связанное с тем, как Запад вел себя по отношению к Востоку. Более того, «отступничество» стало универсальным термином, используемым для того, чтобы как-то объяснить откат к авторитаризму и ксенофобии в таких странах, как Польша и Венгрия. Шокирующее отторжение западного либерализма Восточной и Центральной Европой рассматривается как регрессия в том смысле, который вкладывал в него Фрейд: возврат к предыдущей, детской стадии развития.

«Отступничество», как выясняется, имеет и сильные религиозные коннотации. Первоначально этим словом миссионеры обозначали возврат новообращенных христиан к прежним обычаям. Отступниками называли не тех, кто открыто отходил от христианства и возвращался к язычеству, а тех, кто продолжал притворяться христианами, но втайне практиковал языческие ритуалы и культы. «Отступничество» – это обращение в новую веру, которое оказалось обманом. Однако антилиберальный поворот в Центральной и Восточной Европе – не отступничество, а именно обратная реакция на двусмысленность нормальности, отличающей преобразования посредством имитации.

Адаптация к местным ожиданиям и паттернам поведения является необходимым условием для успешных действий и взаимодействий в любом обществе. Поэтому, чтобы остаться у руля, посткоммунистические элиты в Центральной и Восточной Европе не имели другого пути, кроме как адаптироваться, хотя бы на первом этапе, к привычным в своих странах практикам. Так, румыны, находясь в Румынии, должны приспосабливаться к рутинному образу поведения своих соотечественников; в Болгарии бизнесмен, желающий остаться принципиальным человеком и не дающий взяток, вскоре останется без своего бизнеса. Вместе с тем национальные элиты этих стран стремятся приобрести международную легитимность в глазах Запада, а для этого требуется, чтобы они поступали так, как на Западе считается нормальным, например отказывались давать и брать взятки. Иными словами, чтобы адаптировать свое поведение к возвышенным ожиданиям западных коллег, центрально- и восточноевропейские элиты вынуждены были поворачиваться спиной к ожиданиям, превалирующим в их национальных сообществах. И наоборот: для координации своего поведения с поведением ближайших соседей и родственников им приходилось игнорировать ожидания своих западных наставников и коллег. В результате, чтобы действовать эффективно, посткоммунистические элиты должны были мириться со взяточничеством у себя дома и одновременно выступать против коррупции на международной арене. Скорее всего, «сидя на двух стульях» разных идентичностей – местной и космополитической, – они не чувствовали себя комфортно ни в одной из этих ипостасей. Тщетно пытаясь совместить два диаметрально противоположных представления о нормальности, они начинали хронически ощущать себя притворщиками, а то и двурушниками, и зачастую утрачивали доверие и на родине, и за рубежом.

Как выясняется, революция во имя нормальности порождает не только психологический дискомфорт, но и политические потрясения. Быстрые изменения в самой западной модели усугубляют у ее потенциальных имитаторов гнетущее чувство измены самим себе. К примеру, во времена холодной войны в глазах консервативно настроенных поляков западное общество было нормальным, поскольку, в отличие от коммунистического строя, в нем оберегались традиции и сохранялась вера в бога. Но сегодня поляки вдруг обнаружили, что «нормальность» по-западному – это секуляризм, мультикультурализм и однополые браки. Стоит ли удивляться, что некоторые жители Центральной и Восточной Европы, поняв, что консервативного общества, которое они хотели имитировать, больше не существует и что его смыло бурным потоком модернизации, почувствовали себя «обманутыми»?

В то же время на самом Западе стремление антилибералов изменить политическое устройство посткоммунистических стран по образцу уже преодоленной сексистской, расистской и нетолерантной версии «Запада» не только воспринимается как бесплодная попытка обратить время вспять, но и выглядит покушением на заработанный потом и кровью «моральный прогресс» Запада, а потому огульно осуждается как проявление враждебности к Западу в целом.

Многие в Центральной и Восточной Европе отождествляют вестернизацию с предательством и по другой причине: важный аспект продолжающейся «культурной войны» между двумя частями Европы связан с непростыми межпоколенческими отношениями после крушения коммунизма. Одно из последствий однополярной Эпохи имитации заключается в том, что школьников начали учить искать образцы для подражания на Западе. И по мере внедрения этого стандарта в образовании идея подражать своим родителям становилась для них все менее привлекательной. Тем, кто родился после 1989 года, было нетрудно «синхронизировать» свои представления и поведение с западными стандартами. Но по той же причине «координация» своих ожиданий с ожиданиями предыдущих поколений казалась им «немодной». В результате в посткоммунистических странах родители утратили способность передавать собственные ценности и убеждения своим отпрыскам. Для последних то, как жили их родители, то, чего они добились или как страдали при коммунизме, уже не имело значения ни в материальном, ни в моральном плане. Молодежь не взбунтовалась против родителей, как это было на Западе в 1968 году, она просто перестала им сочувствовать и вообще не обращала на них внимания. С появлением социальных медиа общение стало происходить преимущественно внутри четко очерченных поколенческих групп. «Соединиться» через интернет со сверстниками поверх государственных границ проще, чем вести диалог через границы, пролегающие между поколениями. Столкнувшись с неспособностью «запрограммировать» своих детей собственными ценностями, родители в этом регионе начали почти истерично требовать, чтобы за них это сделало государство. От него требовали выслать «спасательные команды», чтобы освободить детей из лап коварных западных «похитителей». Этот «крик души» может показаться жалким нытьем, но именно он стал важным источником народной поддержки антилиберальных популистов в регионе. Детей должны заставить слушать в школе то, что они отказываются слушать дома. В крушении родительского влияния – хотя это характерная черта любой революции – теперь напрямую обвиняют Запад. Действуя через еэсовские структуры, Запад взял под контроль национальные системы образования и тем самым развратил детей. Достаточно вспомнить, что самым ожесточенным полем боя «культурной войны» в Центральной и Восточной Европе стал вопрос о сексуальном просвещении в школах[33].

Кое-кто задается вопросом: как бывшие диссиденты вроде Орбана и Качиньского могут называть себя контрреволюционерами? Ответ состоит в том, что «революция нормализации» 1989 года, по их мнению, обернулась общественным устройством, в рамках которого национальное наследие и традиции посткоммунистических стран оказались под угрозой уничтожения в результате имитации нравственности западного образца. Чтобы вернуть «боевой дух», который, как заметил еще сам Гавел, посткоммунистические общества утратили, антилиберальные популисты мечут громы и молнии в адрес абсурдной «убежденности в „нормальности“ либеральной демократии»[34]. Как ни странно, именно таким путем происходит полное слияние диссидентства и контрреволюции. И именно таким образом вестернизаторская революция способна спровоцировать антизападную контрреволюцию, вызывающую ошеломление и замешательство на самом Западе.

Стоит также кратко остановиться на последнем негативном эффекте двоякого смысла нормальности. В попытках примирить идею «нормального» как распространенного и привычного с тем, что на Западе считается нормативно обязательным, поборники консервативной культуры в Центральной и Восточной Европе порой стремятся привести западные страны к «нормальному» знаменателю, утверждая: то, что мы видим на Востоке, столь же распространено и на Западе – просто, по версии популистов, представители Запада лицемерно делают вид, будто их общество совсем другое. Популистские лидеры помогают своим последователям снять нормативный диссонанс между взяточничеством «не от хорошей жизни» на Востоке и борьбой с коррупцией ради одобрения Запада, заявляя, в духе классического ресентимента, что Запад не менее коррумпирован, чем Восток, но там просто отрицают очевидное и скрывают неприглядную правду.

Примерно так же правительства Венгрии и Польши оправдывают манипуляции с конституцией и политическое кумовство, за которое их постоянно критикуют в Брюсселе. Они пытаются доказать, что их методы повсеместно практикуются и на Западе, просто «западники» не готовы в этом признаться. И здесь мы обнаруживаем еще один парадокс Эпохи имитации: популисты Центральной и Восточной Европы оправдывают собственный провокационный антилиберализм, делая вид, будто они абсолютно четко следуют западным образцам, что в данном случае означает: мы такие же плохие, как сам Запад. Одним словом, кризис, который сейчас переживает Центральная Европа, до боли напоминает кризис второго поколения мигрантов в западных обществах.

Перевод с английского Максима Коробочкина

ПЯТЬ НЕСБЫВШИХСЯ НАДЕЖД

ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОЖИДАНИЯ «ЭПОХИ-1989»

Андрей Мельвиль (НИУ ВШЭ, Москва)

ВВЕДЕНИЕ

Драматические периоды в мировой истории, ломающие ее обычный ход и привычную логику, как хорошо известно, предполагают рождение радикально новых надежд и ожиданий. В их основе – не только вполне понятные и сильные эмоции, связанные со сломом традиционных политических, социальных, экономических и культурных укладов, но и распространенные в обществе, в различных его слоях, идеи и представления, которые в свою очередь и в конечном счете вытекают из определенного восприятия и понимания общих закономерностей и последовательности происходящих событий. «Эпоха-1989» в этом отношении дает нам ценный материал для размышлений, в том числе относительно динамики не всегда явно прослеживаемых теоретических компонентов массовых политических надежд и ожиданий.

Три с лишним десятилетия назад очень многие в разных странах мира, в том числе в ареале стагнирующего и разваливающегося «реального социализма», жили в трепетном ожидании пришествия и триумфа «третьей волны демократизации», по выражению Сэмюэла Хантингтона, а также яркой плеяды так называемых «транзитологов» (Гильермо О’Доннелла, Ларри Даймонда, Адама Пшеворского, Филиппа Шмиттера и мн. др.). Ждали неотвратимого распада автократий и прихода всеобщей и универсальной эры демократии, которую можно построить «здесь и сейчас», в любых условиях – была бы только политическая готовность элит-реформаторов. Верили, что выбор правильного «институционального дизайна» едва ли не решающий фактор успеха демократических реформ. В целом воспринимали логику глобального развития в своего рода «линейной перспективе» – как однозначно ведущую от авторитаризма к всеобщей демократии.

Конечно, реально «теория» была намного сложнее, в частности и Хантингтон, и его коллеги в принципе допускали разновекторные траектории мирового и национального политического развития, в том числе возможные, хотя и временные, волнообразные авторитарные «откаты». Рассматривались и куда более сложные варианты сочетания интересов и стратегий участников реформ, в том числе напряжения и конфликты между ними. Но в получивших распространение в те оптимистические времена популярных представлениях доминирующей все же оказалась «спрямленная» и упрощенная версия ожиданий – то, что позднее Томас Карозерс назвал «парадигмой транзита». И он был прав. Такой линейный – от авторитаризма к демократии – «транзит» явно не состоялся. Но что все это значит, какие последствия отсюда вытекают, какие уроки можно вынести на будущее?

Сегодня, в условиях едва ли не господствующих в публичном дискурсе и политической аналитике рассуждений о случившемся «кризисе демократии», «демократической рецессии», «исчерпанности либерализма», «консервативной волне» и «возврате авторитаризма» было бы важно трезво взглянуть на несбывшиеся политические и теоретические ожидания (как и иллюзии) тридцатилетней давности, в том числе чтобы понять возможные направления глобальных трендов современного развития и возникающие развилки. Это важно и потому, что выявившаяся несостоятельность многих оптимистических надежд «эпохи-1989» сейчас очень часто используется как чуть ли не «убийственный» аргумент против самой идеи демократизации. Более того, сама идея демократии зачастую представляется как ложная или незначимая цель для приоритетов современного развития, прежде всего основанных на достижении и удержании стабильности и обеспечении развития. Так ли это? Дают ли несбывшиеся надежды и уроки трех прошлых десятилетий основания для ее дискредитации или забвения?

Кстати, у нас, в России, юбилей 1989 года хоть и не стал общенародным событием, но явно не прошел незамеченным – по данным «Левада-Центра», 88% знают о том, что тогда произошло, и 70% оценивают происшедшее 30 лет назад позитивно[35]. Это очень важно, особенно в контексте современного неоконсервативного нарратива – доминирующего и у нас, и во многих других, в том числе посткоммунистических и постсоветских, странах. Приведенные выше данные «Левада-Центра» позволяют сделать важный вывод по поводу несбывшихся надежд «эпохи-1989» относительно демократии и демократизации: в массовых представлениях эти цели отнюдь не дискредитированы; скорее можно сказать, что в массовом сознании сформировалось более глубокое понимание сложности их достижения.

Далее я обозначу пять (на самом деле их гораздо больше, но эти, на мой взгляд, самые важные) политических и теоретических ожиданий (?), которые три десятилетия назад служили обоснованием распространенного тогда оптимизма и которые сегодня оказались, мягко говоря, под очень большим вопросом[36].

1. «ДЕМОКРАТИЯ БЕЗ ПРЕДПОСЫЛОК»

Одно из самых распространенных ожиданий тех лет было связано с представлением о том, что демократию можно построить везде и всегда, независимо от имеющихся объективных условий и предшествующих традиций. Главное, согласно этой логике, чтобы было такое желание у руководителей и ключевых элит, а также поддержка общества, как это было в «эталонных» странах, с которых и началась «третья волна демократизации» (Португалия, Испания и Греция). Оказалось, однако, что это не совсем так, точнее – чаще совсем не так. Очень часто политические руководители и элиты – как в политике, так и в бизнесе – больше хотят, как легендарный «царь горы», охраны завоеванного в результате первого раунда посткоммунистических реформ статуса и привилегий, в том числе материальных. Что же касается общества, то те же опросы (в том числе сегодня в России) показывают, что люди хотят одновременно и гарантий статус-кво, и перемен.

Это возвращает нас к вопросу об «объективных» условиях и предпосылках демократии и демократизации. Уровни экономического развития, современная социальная структура, гражданская политическая культура – все это необходимо для новой демократии, но, как получается, недостаточно, если ее тормозят ключевые игроки, имеющие собственные интересы.

Замечу, однако, что на самом деле за этими романтическими ожиданиями «демократия hic et nunc!» была достаточно серьезная теоретическая аргументация. Классические трактовки демократии и демократизации еще со времен Баррингтона Мура и Сеймура Липсета исходили из приоритета так называемых «структурных» (т. е. «объективных») факторов, из которых как бы «органически» вырастает демократия в качестве их следствия. Совсем другая логика была у транзитологии с ее альтернативной моделью демократизации «без предпосылок» (фактически все упоминавшиеся выше «классики» – О’Доннелл, Шмиттер, Пшеворский, – как и их последователи и эпигоны): презумпция в пользу не «структур», а самих «акторов», выбирающих, независимо от наличия «объективных» условий, те или иные стратегии выхода из авторитаризма (в том числе посредством «пакта» между противостоящими сторонами конфликта). Это был фактически основной вектор и оптимистический пафос ожиданий, подкрепленных теоретической и эмпирической литературой 1980‐х и начала 1990‐х годов. При этом тем не менее подчеркивалось, что благоприятные «структурные» обстоятельства крайне важны на стадии демократической консолидации.

Эта фундаментальная, казалось бы, дилемма structure/agency (во многом вдохновленная работами социолога Энтони Гидденса) фактически так и осталась нерешенной, в том числе потому что сегодня есть аргументы и эмпирические примеры, которые можно привести в пользу каждой из этих политических и теоретических альтернатив. С одной стороны, демократии возникают и приживаются там, где для них, с точки зрения ортодоксальной теории, нет «объективных» предпосылок[37]. Но с другой – благоприятные «структурные» условия не гарантируют демократизацию (взять хотя бы Россию и Белоруссию) и не препятствуют авторитарному «откату» (как, например, сейчас в Польше и Венгрии).

С начала 2000‐х годов эта терявшая былую остроту дискуссия вновь актуализировалась – на этот раз в контексте нынешнего авторитарного крена, в том числе на значительной части постсоветского, но также и посткоммунистического пространства (об этом подробнее будет сказано в последнем, пятом, разделе данной главы). Примечательно, что при этом происходит и определенное смещение теоретического фокуса и аргументации: прочность авторитаризма и авторитарный сдвиг начинают объясняться не интересами и решениями инкумбентов и их клиентов, а широко понимаемыми «объективными», «структурными» моментами.

Так, например, для Лукана Уэя и Адама Кейси[38] structure – это вообще все, что не подлежит непосредственному воздействию индивидуального или коллективного субъекта: от географического положения и геополитического соседства, уровней экономического, социального и человеческого развития до институционального, культурного и иного наследия и традиций национальной идентичности. Тяготение к европейскому вектору развития, обусловленное традициями культуры и геополитикой стран Центральной и Восточной Европы, как и соответствующая «политика стимулов» со стороны ЕС (linkage and leverage), также рассматриваются в современной литературе в качестве сильных каузальных факторов структурного характера, объясняющих принципиальный политический раскол в траекториях посткоммунистического и постсоветского развития[39]. Сэм Грин относит к структурным обстоятельствам даже общий персоналистский характер структур власти, сложившихся на авторитарных или склоняющихся к авторитаризму пространствах Евразии[40]. Лукан Уэй добавляет еще одно теоретически важное измерение в дискуссию о structure/agency – возможности демократизации в условиях «слабого» государства и неустойчивого равновесия политических сил и основных игроков, ведущего к возникновению «плюрализма по умолчанию»[41]. Остается, впрочем, вопрос относительно устойчивости такого вынужденного «плюрализма».

Подобный разворот экспертной дискуссии имеет непосредственное отношение к рассматриваемой нами первой важнейшей надежде «эпохи-1989» – к возможности конструирования «демократии без предпосылок». Этот фундаментальный для политики и теории вопрос на сегодня остается нерешенным. Мы видим примеры успешной демократизации «несмотря ни на что», с одной стороны, и одновременно примеры ее торможения и авторитарного разворота там, где, казалось, есть необходимые «объективные» условия, – с другой.

2. «ДЕМОКРАТИЯ И МОДЕРНИЗАЦИЯ»

Это второе и очень важное ожидание «эпохи-1989». Суть его была в классической для сравнительной политологии идее, что экономическое и социальное развитие, вхождение в «Современность» («Модерн») вполне естественно приводит к политической демократии и ее институтам, отражающим рост требований участия и представительства. Однако эта вроде бы универсальная логика подтверждается как минимум не всегда. Оказалось, что в мире полно богатых и развитых стран (в смысле экономического уровня и социального обеспечения), но при этом совершенно авторитарных и без каких бы то ни было надежд на демократизацию. В том числе среди стран, богатых природными ресурсами, хотя это отдельная большая тема.

По сути дела, это фактически взрывает претензии на универсальность или как минимум требует очень существенного переосмысления известной «гипотезы Липсета». Прежде всего, речь идет о специфической и крайне распространенной трактовке феномена нового среднего класса без демократического запроса и фактическое переосмысление предположения Сеймура Мартина Липсета, сформулированного в конце 1950‐х годов и на основе простых статистических расчетов показывавшего зависимость между ростом экономического благосостояния в обществе и распространением запроса на демократию. В этой очень привычной для сравнительной политологии схеме важный социальный посредник – средний класс, рост благополучия, независимого положения и образованности которого ведет к предъявлению новых запросов все более широких социальных слоев в отношении власти и политической системы, а именно требований представительства своих интересов и в конечном счете демократических институтов. В традиционной парадигме модернизации эта «гипотеза Липсета» являлась одним из ее центральных компонентов. Постсоветский и посткоммунистический опыт (как, впрочем, и опыт целого ряда современных развивающихся стран) привносит существенные коррективы в идущие дискуссии.

Основной момент здесь тот, что формирование крайне специфического – прежде всего по уровням потребления – «среднего класса» в России (по разным расчетам от 15 до 40% населения – это, конечно, до нынешнего экономического спада) в условиях масштабного перераспределения «нефтяных» доходов в первом десятилетии 2000‐х на основе нового социального контракта отнюдь не повлекло за собой появление массового демократического запроса[42]. Вероятная причина этого заключается в особенностях формирования социальных слоев «среднего» уровня потребления – всецело зависимых от государственного перераспределения и в целом, можно сказать, «огосударствленных».

Фактически, в отличие от классической логики формирования среднего класса в странах Запада в 1950–1960‐х годах, это не самостоятельные в социально-экономическом отношении слои, а «служивые», как и бывало ранее в российской истории чуть ли не с петровских времен. Отсюда и их поддержка политического и социального консерватизма, статус-кво, политики и идеологии охранительства. Исследования показывают, что экономический рост и образование могут иметь своими результатами отнюдь не запрос на демократию и представительство интересов, а, напротив, поддержку авторитаризма[43]. Заметим, что сходные социальные и поведенческие модели обнаруживаются не только в России и других относительно экономически благополучных постсоветских и посткоммунистических странах с жесткой государственной вертикалью, но и в развивающемся мире.

Сказанное имеет непосредственное отношение к ряду теоретических обобщений, распространенных в современной сравнительной политологии и политической науке в целом и касающихся логики взаимовлияния экономических, социальных и политических процессов. Как минимум полученные на постсоветском материале выводы ориентируют на более детальный и дифференцированный анализ политических результатов социально-экономической динамики.

Вторая существенная новация связана с аргументацией, относящейся к вопросу о возможностях и пределах авторитарной модернизации, который, в свою очередь, связан с ведущимися сегодня дискуссиями о современной модели авторитарного капитализма[44]. Нужно при этом заметить, что многие постсоветские страны (а посткоммунистические – тем более) в целом уже в начале трансформаций находились в сравнительном отношении на относительно высоком уровне экономического и социального развития (прежде всего в плане индустриально-урбанистического потенциала, уровня образования, социального обеспечения и т. д.), однако фактически не имели традиций политической и рыночной конкуренции, плюрализма и участия. Важный результат проведенных на данном направлении исследований раскрывает критическое значение для дальнейшего модернизационного развития (особенно на постиндустриальном этапе) прежде всего политических реформ, политической конкуренции и участия, ограничения и ротации исполнительной власти, контроля над коррупцией, гражданских прав и прав собственности и др.[45] Хотя проанализированы отдельные «истории успеха», своего рода «очаги эффективности» (в частности, налоговая и бюджетная реформы в начале 2000‐х), эти исследования показывают, что возможности эффективной стратегии авторитарной модернизации в постсоветских условиях крайне ограничены.

Эта линия анализа, кстати говоря, выводит нас еще на один существенный вопрос, имеющий не только теоретическое, но и немалое прикладное значение. Речь идет об ограничителях возможностей так называемого «системного либерализма» в условиях электорального авторитаризма[46], когда расчеты на модернизацию при сохранении социально-политического статус-кво связываются с экономической и управленческой сферами и практически не затрагивают политику и общество. Политико-институциональные ограничители модернизации – включая характер воспроизводства власти, конкуренцию и участие, институты и правила игры – представляют собой также пока что не решенную дилемму, перед которой оказался сегодня российский либерализм – в его «системной» и «несистемной» вариациях, – нуждающийся в концептуальной и программной «перезагрузке». Важным направлением для дальнейших исследований на этом направлении мог бы также стать обстоятельный сравнительный анализ ограничителей посткоммунистического развития и современных реально существующих моделей авторитарного капитализма. Но в любом случае современная политическая динамика заставляет нас как минимум усомниться в надежде «эпохи-1989» на то, что процессы социально-экономической модернизации обязательно ведут к демократизации и установлению демократии.

3. «ПРАВИЛЬНЫЕ ИНСТИТУТЫ»

Еще одна, третья и тоже очень важная, несостоявшаяся надежда тридцатилетней давности была связана с представлением о том, что главное в стратегии и тактике демократизации – это выбор и учреждение (трансплантация?) «правильных» институтов, обеспечивающих демократическое представительство и общее демократическое государственное устройство. Три десятилетия назад (и даже раньше) господствовало мнение, что выбор, казалось бы, проверенного временем институционального дизайна, апробированного в странах развитых демократий, – это залог успешных преобразований и в «новых» демократиях. В самом деле, прошлый европейский (и не только) опыт вроде бы подсказывал, что для этого нужна парламентская система, пропорциональные выборы, сильная оппозиция, регулярная ротация власти и др. Но и эти ожидания тоже не оправдались в целом ряде отношений.

Во-первых, во многих режимах, которые вначале воспринимались как «новые» демократии, включая прежде всего постсоветские (особенно среднеазиатские, но не только), возобладала давняя привычка к сильной централизованной власти и персонализму. Новые институты, если и вообще создавались, практически сразу стали перерождаться, а точнее – сразу формироваться как своего рода «субституты» (в терминологии наших политологов[47]) и собственные имитации – партии, выборы, парламенты и проч. Но такие институты только в определенном смысле «плохие» или «недостойные». На самом деле они очень функциональны с точки зрения построенной системы именно как неэффективные. Они нужны именно в таком качестве для обеспечения стабильности и продолжения единовластия.

Во-вторых, в целом ряде «новых» и, казалось бы, успешных демократий эти вроде бы «правильные» институты никак не смогли воспрепятствовать поднявшимся в последнее время волнам популизма, ксенофобии и «ползучего» авторитаризма. Фактически мы сталкиваемся сегодня с реабилитацией недемократических форм правления – и не только в большинстве постсоветских стран, но и в ряде посткоммунистических стран, которые, как еще недавно казалось, ушли далеко вперед в своем институциональном развитии по пути к «нормальным» демократиям.

Эти обстоятельства выводят нас на некоторые достаточно серьезные сюжеты, важные с политической и теоретической точек зрения. Во-первых, опыт прошедших трех десятилетий заставляет значительно большее внимание уделять традиционной для сравнительной политологии проблеме формальных и неформальных институтов. В значительной степени это обусловлено концептуальными искажениями, возникающими при некритической трансплантации институциональных практик и категорий, сформировавшихся в «мейнстриме» современной политической науки и переносимых в постсоветский и посткоммунистический контекст. Однако проблема не только в заимствуемых и искажаемых концептах и практиках, но и во вмешивающихся реальных факторах: доминирующей роли инкумбента, неформальном влиянии групп интересов, факторе политической поляризации и др.[48] Различие формальных и неформальных институтов и практик, функционирующих как бы «по ту сторону» избранного институционального дизайна, приобретает в этом контексте едва ли не ключевое значение. Дэниэл Трейсман, продолжая и развивая эту логику на сегодняшнем российском материале, вообще вводит понятие двух параллельных моделей принятия решений: «System 1», в рамках которой решения принимаются через формальные институты, и «System 2» – решения через неформальные институты[49].

Во-вторых, существенной новацией, которая открывает ряд перспектив и для сравнительной политологии в целом, стал упомянутый выше концепт «субститутов», связанный со многими обозначенными сюжетами: формальными и неформальными институтами, институциональной мимикрией и др. Здесь важна как общая концептуальная сторона вопроса (различение выхолощенных в своем реальном содержании институтов: партий, выборов и т. д., с одной стороны, и их реально функционирующих «замещений» – с другой), так и подтверждающий ее эмпирический анализ (на материале конкретных «субститутов», например – применительно к России – Общественной палаты, общественных приемных, системы кадрового резерва, новой номенклатурной системы и проч.). Эта исследовательская линия, намеченная на российском материале, ждет своего развития в более широком сравнительном контексте и может внести свой вклад в современную политическую науку. В частности, перспективным мог бы стать более широкий сравнительный анализ динамики институтов и «субститутов», включая «субституционализацию» существующих институтов и потенциально возможную институционализацию «субститутов» на материале всех посткоммунистических стран.

Третий момент, заслуживающий внимания, – это проблема так называемых «промежуточных» (или transitional) институтов, которая была поднята в постсоветских и посткоммунистических исследованиях, но опять-таки имеет эвристический потенциал и применительно к широкому кросс-национальному сравнительному анализу. Логика вопроса такова: поскольку успешная трансплантация заимствуемых институтов, считающихся апробированными «образцами», в силу многих причин фактически невозможна «здесь и сейчас», как же тогда осуществлять постепенное движение в желаемом направлении? Как, иными словами, добиться максимально возможного институционального качества?

Сергей Гуриев[50] ставит этот вопрос и в самом общем плане намечает траектории постепенного институционального улучшения в соответствии с имеющимися возможностями. Нужно подчеркнуть, что речь здесь идет прежде всего об административных институтах государственного управления, что, по сути, созвучно распространенным аргументам о «good enough governance». При этом за скобками отчасти остается поднятая нами выше проблема политических условий постиндустриальной модернизации, как и то, что связано со встроенными ограничителями для современного «системного либерализма».

Четвертый сюжет, на который в данном контексте стоит обратить внимание, – это совокупность проблем, связанных с формированием и развитием новых партий и партийных систем. Современные исследования дают в этом отношении богатый эмпирический материал и подводят к ряду существенных теоретических обобщений. Едва ли не первая новация здесь – существенное переосмысление классической модели «размежеваний» (cleavages), которая в свое время была предложена Сеймуром Липсетом и Стейном Рокканом на материале анализа партийного строительства и консолидации («отвердевания») партийных систем, прежде всего в Северной Европе. Многие авторы и раньше высказывали сомнения в универсальности этой модели, но постсоветские и посткоммунистические исследования совершенно определенно подтверждают эти опасения[51]. Скорее, речь должна идти о выявлении иных «размежеваний» (если вообще рассуждать в этой терминологии), порожденных новым контекстом, в том числе глобальным. В этом – концептуальный вызов, в том числе и для всей современной сравнительной политологии.

Проводимые исследования партий и партийных систем в постсоветских/посткоммунистических «новых демократиях» и «новых автократиях» вскрывают и другие их существенные особенности, важные для политической науки. В частности, это относится к двойственному феномену доминантных партий, достаточно распространенных в современной политической жизни, особенно применительно к режимам персоналистского типа. С одной стороны, полученные результаты демонстрируют наличие специфического политического равновесия в виде взаимных обязательств правителя и элит по отношению к доминантной партии. С другой стороны, как оказывается на практике, правитель в таких режимах способен успешно обходиться вообще без собственной идентификации с какой-либо доминантной партией. Либо же он может использовать ее скорее как инструмент контроля над элитами, нежели как способ формирования и цементирования элитной коалиции[52].

Таким образом, три прошедших десятилетия дают нам множество свидетельств того, что, по видимости, «правильные» трансплантируемые (и имитируемые) институты отнюдь не являются панацеей для проблем демократизации и построения эффективных демократических порядков. Институты, безусловно, «имеют значение» (если воспользоваться известным выражением), однако их реальные политические эффекты определяются не столько формальным институциональным дизайном, сколько всем контекстом их формирования и функционирования. И это еще один важный урок несбывшихся надежд «эпохи-1989».

4. «ОДНОВРЕМЕННОСТЬ РЕФОРМ»

Последовательность посткоммунистических реформ – т. е. политическая демократизация, переход к рынку, строительство новой государственности, формирование новой идентичности и др. – изначально были серьезной дилеммой для реформаторов «третьей волны». Как совместить эти задачи и в каком порядке приступать к ним? Теория, в том числе вытекающая из относительно успешных прецедентов в разных странах, шедших по пути демократизации (включая страны третьего мира), вроде бы говорила о желательности и даже эффективности одновременной демократизации, перехода к рынку и создания новых государственных институтов. Успешных примеров такой одновременности (как, скажем, в случае «шоковой терапии» в Польше) оказалось, однако, не так уж много.

По сути, эта политическая и теоретическая дилемма так и осталась нерешенной. Скорее, подтверждается иная логика. После завоевания политической и экономической монополии и закрепления позиций того же упомянутого выше «царя горы» дальнейшие реформы становятся ненужными для «победителей» и даже опасными для складывающейся патрон-клиентской и клановой системы отношений. Особенно когда главный принцип такой системы – экономическая и политическая рента и приватизация государства и его институтов (что в литературе называют state capture, «захватом государства»). Коррупция в такой ситуации работает не как «смазка», а как «клей», скрепляющий систему, которая сопротивляется дальнейшим реформам – хоть одновременным, хоть последовательным.

Здесь, однако, возникает очень непростая с точки зрения политики и теории проблема. Все более важное место в политических дискуссиях и политологических исследованиях в последнее время занимают вопросы, связанные с государственным строительством, государственной состоятельностью (state capacity), качеством институтов государственного управления, их взаимоотношений с режимными характеристиками и др. В значительной степени это специфическое отражение общего тренда в мировой политической науке последних десятилетий – «возвращения государства» как аналитического фокуса. Начиная с 1980‐х годов, после предшествующих двух десятилетий с преимущественным акцентом на теоретические и методологические вопросы, связанные с политическими системами и их функционированием, государство, государственность и государственная состоятельность вновь оказываются в центре интенсивных дискуссий.

Такое смещение аналитического фокуса было связано с разнообразными факторами, в том числе глобального политического характера: с обостряющимися проблемами качества управленческих институтов и социально-экономического развития, с распространением феномена «несостоятельных» государств, со сложностями демократизации и государственного строительства в развивающихся странах, с распадом коммунистической системы и становлением новых независимых государств, в том числе на постсоветском пространстве.

Применительно к постсоветским и посткоммунистическим странам в центре этой проблематики оказался широкий спектр вопросов. От специфической роли государства как доминирующей и неподконтрольной инстанции, подминающей общественные начала во многих странах «третьей волны», и до более общих концептуальных сюжетов, особенно значимых для кросс-национального сравнительного анализа. Среди обсуждаемых проблем: государственное строительство и государственная состоятельность, последовательность реформ, национальная идентичность, «похищение государства», «плохое/недостойное правление», качество институтов и государственная состоятельность и др.

Одной из важнейших в теоретическом и практическом плане является проблема государственного строительства – но не «с нуля», а на обломках старых государственных структур, институтов и институциональных традиций. Здесь очевидная связка с проблемой «Sequencing», одновременности или последовательности национального строительства, рыночных преобразований и демократических реформ, которая в настоящее время активно обсуждается в литературе по постсоветским и посткоммунистическим трансформациям и даже в более широком сравнительном контексте. Что сначала: крепкая государственность и жесткая вертикаль управления («Stateness first»[53]) – или демократизация? Или возможно одновременное продвижение по этим направлениям – «(Re)building of the ship of state at sea»?[54]

Опыт трех десятилетий, прошедших с начала «эпохи-1989», дает достаточные основания для того, чтобы как минимум сомневаться в первом выборе, приоритет которого – сильная государственность независимо от режимных характеристик. «Сильная» в данном случае фактически означает «силовая». Выход из «дилеммы одновременности» за счет и в ущерб одновременной демократизации приводит к закреплению авторитарного тренда, несменяемости власти и низкого институционального качества.

Как раз здесь посткоммунистические и постсоветские исследования дают ценный материал для интенсивно идущей сегодня в сравнительной политологии дискуссии о взаимосвязи state capacity и политического режима. Распространенная позиция может быть отражена в основывающейся на ряде кросс-национальных исследований модели так называемой «J-curve»[55]. Ее смысл в аргументе, что государственная состоятельность, отражаемая в качестве управленческих институтов государства, наиболее низкая в гибридных и переходных режимах, наиболее высокая в демократиях и относительно высокая в автократиях (часто приводимый характерный пример – Сингапур). Однако эмпирический анализ на материале постсоветских и посткоммунистических стран раскрывает отнюдь не «J-curve», а совершенно прямую линейную зависимость, – иными словами, государственная состоятельность и общее качество институтов напрямую связаны со степенью демократичности политического режима[56].

Отсюда вытекает целый ряд вопросов общего концептуального характера, в том числе: в чем польза «плохих институтов» для автократа, можно ли выйти из ловушки «bad governance» при сохранении недемократического правления, как низкое управленческое качество, в том числе коррупция и «приватизация» государства элитными группами, влияет на выживание и стабилизацию авторитаризма? Анализ экономических, социальных и политических процессов в посткоммунистических и постсоветских странах раскрывает механизмы воспроизводства «плохих институтов» и объясняет отсутствие у новой де-факто номенклатуры мотивов для продолжения реформ. Здесь, в частности, известная логика «Winners take all»[57] получает свое развитие через раскрытие взаимной обусловленности извлечения экономической и политической ренты в модели «Царя горы» («King of the hill»), о которой выше уже шла речь. Выясняется также, что высокие уровни государственной состоятельности – отнюдь не обязательное условие устойчивости авторитарного режима. Стабильность такого режима может зависеть от иных факторов: распределения ренты, предоставления базовых социальных обязательств, кооптации потенциальной оппозиции, мобилизации общественной поддержки и др.

5. «ЗАКАТ АВТОРИТАРИЗМА»

Это вплотную подводит нас к пятой несбывшейся надежде «эпохи-1989» – надежде на то, что авторитаризм побежден триумфальным шествием глобальной демократизации и безвозвратно остался в прошлом.

В ту романтическую и оптимистическую пору, тридцать лет назад, существовала едва ли не всеобщая уверенность, что время автократий и диктатур ушло в прошлое, что теперь наступает эпоха глобальной демократизации. Хотя, строго говоря, теория «третьей волны» все же допускала, пусть и гипотетически, возможность авторитарного реверса, но тогда, в обстановке эйфорического оптимизма, это всерьез все же не рассматривалось – ни политиками, ни учеными. Новая консервативная волна, подъем авторитарных сил и тенденций не только в России и других постсоветских странах, но и в «старых» демократиях (в Австрии, Голландии, Швеции, Италии, Греции, Франции, Германии и др.), и в«новых» (в Польше, Венгрии, Хорватии и др.) – все это стало еще одним практическим и теоретическим разочарованием в оптимистических надеждах «эпохи-1989».

Сейчас стали даже говорить, что авторитаризм – это якобы «генетический код» некоторых стран и народов, в том числе и России, «наследницы империи Чингисхана». Да еще и призывают увидеть в этом наше – российское – цивилизационное преимущество. Ясно, что авторитаризм никуда не ушел, он оказался вполне крепким, он даже набирает силу и в развивающемся мире (посмотрим хотя бы на Египет, Турцию, Малайзию, не говоря уже о характерных африканских странах).

Важно, что речь идет не только о выявившейся живучести и прочности традиционных автократий, но и о появлении их совсем новых разновидностей. В том числе и в результате выявившейся жизнеспособности так называемых «гибридных» режимов, включая постсоветские, которые оказались не временными остановками в ходе демократического транзита, как когда-то думалось, а, наоборот, сами стали демонстрировать вполне устойчивую авторитарную динамику.

Вопрос о вариациях постсоветского авторитаризма, о его особенностях, о порождающих его факторах и последствиях поднимался уже с начала 1990‐х годов[58]. Постепенно он стал превращаться в один из центральных фокусов сравнительных исследований, самым тесным образом связанный с общим вектором и доминирующими трендами в современной сравнительной политологии, условно говоря – от comparative democratization к comparative authoritarianism.

С одной стороны, анализ современного, прежде всего постсоветского, авторитаризма основывается на базовых теоретико-методологических заделах, наработанных в соответствующих областях современной политической науки, в том числе на обширном сравнительном материале. В данном случае общие концептуальные модели «сравнительного авторитаризма», как формальные, так и наработанные и апробированные эмпирически, продуктивно используются в качестве теоретико-методологических рамок и оснований для конкретных исследований. С другой стороны, получаемые на материале постсоветских и посткоммунистических стран эмпирические результаты и общие выводы важны для подкрепления и развития теории, в том числе в уточнении типологии политических режимов, сравнении различных стратегий диктаторов, раскрытии феномена гибридных режимов, понимании факторов стабильности и воспроизводства авторитаризма, моделей авторитарной легитимации, особенностей так называемого «успешного» авторитаризма и др.

Вклад в теорию в данном случае связан в том числе с развитием типологии современных политических режимов. Характерное для современных работ повышенное внимание к «оттенкам» авторитаризма позволяет преодолеть не всегда точную «черно-белую» дихотомию «демократия/автократия», но при этом может быть чревато и опасностью стать заложником «прилагательных», то есть умножать эпитеты, а не уточнять концепты. Реальное многообразие современных режимных разновидностей не может не вызывать сомнений в применимости классических типологий, даже с уточнениями Хуана Лица и Альфреда Степана: демократия, авторитаризм, тоталитаризм (плюс посттоталитаризм и султанизм).

Проблема, однако, в том, чтобы от многообразия «прилагательных» («дефектные», «делегативные», «нелиберальные» демократии и «конкурентные», «соревновательные» «электоральные» автократии и т. п.) перейти к теоретически обоснованным и эмпирически проверенным понятиям. В ряде случаев в постсоветских исследованиях воспроизводится категория «гибридных» режимов, непосредственно заимствованная из работ современных политологов-компаративистов. В последнее время более распространенной становится категория «электорального авторитаризма», предложенная ранее в более обширном сравнительном контексте и получившая с тех пор широкое признание в академическом сообществе, занимающемся вариантами современного авторитаризма. Другая распространенная в литературе категория – «конкурентный авторитаризм», которая тоже продуктивно применяется в анализе политики в России и других странах бывшего СССР. В постсоветских исследованиях нет сегодня недостатка и в иных понятийных экспериментах: «patronalism» and «patronal politics», «neo-patrimonialism», modern forms of personalistic regimes и т. д.

Но одна новация важна в сравнении с предшествующей литературой, посвященной «третьей волне» демократизации. Все тот же практически классик Хантингтон, например, исходил из того, что гибридные режимы (которые он, следуя образам Нового Завета, описывал как house divided) по своей природе неустойчивы и должны эволюционировать в сторону либо демократии, либо авторитаризма. Постсоветский и посткоммунистический опыт скорее свидетельствует о другом – «гибридный» авторитаризм может быть примечательно устойчивым и воспроизводящимся. Причем, как показывает Генри Хейл, таким «гибридам» могут быть свойственны своего рода «циклические», повторяющиеся траектории – от робких движений в сторону демократизации до авторитарных откатов[59].

Другая важная и относительно новая тема, к которой, наблюдая нынешние политические реалии, все больше обращаются исследователи «постсоветизма» и «посткоммунизма», как и компаративисты в целом, – это стабилизация и легитимация современного авторитаризма, в том числе в его «гибридных» формах. Россия и другие постсоветские и посткоммунистические страны дают в этом отношении богатый эмпирический материал для сравнительного анализа и обобщений. Понятно, что сохранение статус-кво – это главная задача для любого автократа. Новизна здесь, пожалуй, в ряде моментов. Во-первых, это отношение к стабильности как к статике, как, условно говоря, «не-развитию» (какой бы ни была риторика официоза). Во-вторых, уже отмеченное выше отсутствие у условного «Царя горы» мотивов для реформ, угрожающих успешному извлечению ренты, что, кстати говоря, подрывает саму идею «успешного авторитаризма» применительно к рассматриваемой проблематике. В-третьих, это стабилизация за счет ослабления формальных институтов. В-четвертых, традиционные и новые приемы легитимации – от личной харизмы и эффектов экономического благополучия в благоприятных для извлечения и раздела ренты условиях до идеологической мобилизации в условиях «rally ‘round the flag» и так называемого «информационного авторитаризма»[60].

Суммируя, еще раз подчеркну, что изучение вариаций авторитарных режимов и режимных траекторий в постсоветских и посткоммунистических странах в контексте современных национальных, региональных и глобальных трендов представляет собой крайне перспективное направление – как с точки зрения сегодняшней политики, так и с точки зрения теории.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Что же в итоге – драма несбывшихся ожиданий? Да, не без этого, но все на самом деле намного сложнее. С одной стороны, очевидно: есть вполне убедительные свидетельства того, что оптимистические ожидания «эпохи-1989» (и не только те пять, о которых шла речь выше, но и многие другие, относящиеся, например, к динамике массового сознания в посткоммунистических и постсоветских обществах, к формированию системы представительства групповых интересов, к новой структуре мировой политики и международных отношений и др.) не стали реальностью. Но, с другой стороны, это отнюдь не дискредитация тех могучих идей и целей, которые тридцать и более лет назад вдохновляли реформаторов – политиков и теоретиков. Нынешнюю критику демократии и «похороны» либерализма, как и консервативную апологетику авторитаризма, необходимо воспринимать и понимать в более широком и динамичном историческом контексте. Демократия, как и либерализм, всегда жила и развивалась, преодолевая собственные кризисы, идейные и политические. Кризис в этом смысле – естественная фаза развития, а вовсе не эпитафия.

«Демократии взяли паузу, но не все так трагично, как кажется» – такой вывод делает американский политолог Дэниэл Трейсман на основе сравнительного анализа современных мировых политических трендов[61]. Разнообразные авторитетные межстрановые исследования показывают, что, несмотря на нынешний авторитарный крен, демократия в современном мире остается не только нормативным идеалом для значительной части активного населения, но и политической реальностью применительно к большинству стран мира. Так, например, один из наиболее известных и авторитетных проектов по сравнительному изучению динамики демократических и авторитарных режимов V-Dem (Varieties of Democracy) в своем докладе за 2019 год показывает, что, несмотря на сегодняшний подъем авторитаризма, большинство населения мира (55%), живет в демократических условиях (99 стран)[62]. И это по-прежнему, начиная с 1970‐х годов, повышающаяся тенденция, несмотря на некоторый спад по сравнению с «эпохой-1989». Демократия по сей день остается наиболее эффективным политическим режимом – в том числе с точки зрения экономического развития, эффективности государственных институтов и уровней человеческого капитала.

В заключение нельзя не упомянуть еще об одном новом факторе, влияние которого на рассматриваемую нами проблематику пока трудно прогнозировать. Это нынешняя пандемия COVID-19 и связанная с ней экономическая рецессия, а также их политические эффекты. Понятно, что все эти драматические события и перемены, случившиеся в мире в 2020 году, никак не повлияют на надежды и ожидания 30-летней давности, однако могут существенным образом сказаться на современных массовых настроениях и политических практиках – демократических и авторитарных.

Усиление состояния общей неопределенности в мире в целом и в отдельных странах, включая посткоммунистические, связано сегодня в том числе с противоречивыми трендами в качестве возможных политических, экономических, ценностных и иных последствий пандемии. С одной стороны, происходит рост роли государства в регулировании общественных процессов, разочарование в магии «свободного рынка», усиление неравенства внутри государств и между государствами, дальнейшая эрозия существующих институтов, включая представительные, дискредитация самой веры в прогресс, глобализацию и способности человека. С другой – примеры укрепления самоорганизации и самоограничения в человеческих сообществах ради индивидуального и коллективного блага, понимание важности и необходимости реформирования статус-кво, приводящего к таким угрозам для выживания, и др.

Остается надеяться, что и этот новый кризис, связанный с пандемией и ее последствиями, когда-нибудь останется преодоленной фазой развития, временной остановкой на пути общего движения – не к «несбывшимся надеждам», а к великим целям «эпохи-1989».

ДРАМА ТРАНЗИТА КАК ИСТОЧНИК ЕГО ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЯ

Георгий Сатаров (Фонд ИНДЕМ, Москва)

ПРЕАМБУЛА

Примерно 35 лет назад в древнем русском городе Суздале под водительством академика Ковальченко происходила очередная конференция по применению математических и компьютерных методов в истории. Меня на том научном форуме привлек доклад Виктора Сергеева, представлявшего Институт США и Канады. Он рассказывал о результатах сравнительного исследования текстов речей политических лидеров СССР и США. В ходе исследования реконструировалась когнитивная структура текстов, что позволяло сопоставлять обобщенные модели мира в представлениях лидеров двух стран. По словам докладчика, выражавшегося предельно доступно, чтобы быть понятым слушателями с разным научным бэкграундом, было установлено, что представители руководства СССР мыслили категориями процессов. Эти процессы могут быть прогрессивными, ведущими к неизбежной победе коммунизма в мировом масштабе (например, «строительство коммунизма в СССР»), могут быть сопутствующими (вроде «освобождение народов Азии и Африки от колониального гнета» или «неуклонное загнивание Запада»), а могут быть и совершенно регрессивными (скажем, «наращивание ядерного арсенала агрессивным блоком НАТО»). Иное дело американские политики. Их образ мира скорее напоминает болото с отдельными кочками, с переходами с кочки на кочку, когда нужно постоянно прощупывать – кочка ли это или просто пучок травы на опасной трясине.

Норберт Элиас прекрасно продемонстрировал, как процесс цивилизации продвигается сверху вниз, от элит к простому народу[63]. Это равным образом касается как появления носовых платков, так и неких общих представлений. Я неслучайно приводил выше стандартные формулировки государственной советской пропаганды, в густом киселе которой долгие годы жили советские граждане. Поэтому если бы Виктор Сергеев в конце 1980‐х годов повторил свое интересное исследование не на элитах, а на обычных жителях СССР, то он вполне мог обнаружить мышление процессами у последних. Только оно, скорее всего, обладало бы стандартной метафоризацией колеи или железнодорожного полотна («Наш паровоз, вперед лети! В Коммуне остановка…»). А сочетание острого желания перемен с привычным страхом перед ними могло актуализироваться посредством следующей метафоры. Несется под откос, напрямки, под гору тяжелый состав, груженный танками и лесом, и к нему там и сям прицеплены теплушки с людьми. А по встречному пути неторопливо движутся в горку комфортабельные поезда: извилисто, иногда даже немного спускаясь, приноравливаясь к рельефу местности, но неуклонно туда, в горку. И вот люди в теплушках смотрят на эти красивенькие поезда и думают, как же им спрыгнуть с этого поезда и вскочить на подножку тех, что ползут вверх.

Эта метафора может показаться натянутой, но все, что происходило в России с момента перестройки до примерно конца 2000‐х годов, совершенно монтируется с ней. Ведь, как считалось, главное – это выбор пути. То есть были, конечно, мысли, что достаточно подремонтировать вагоны и паровоз, а может, даже сменить тягу, и машиниста хорошо бы самим выбирать, но главное – сесть на правильный поезд и с правильным машинистом. Тут, конечно, просматриваются следы патерналистского сознания. Барин может быть плохим или хорошим. Тут как повезет. А уж если можно самим выбрать… Это представление о правильной колее было укоренено в массовом сознании чуть ли не на субмолекулярном уровне. Оно преодолевалось и преодолевается до сих пор только в процессе смены поколений.

Описанный выше феномен – всего лишь один из примеров анамнеза той драмы, которой являлся российский транзит с его уникальными особенностями, несопоставимыми ни с одной другой транзитной страной. И я начал именно с такого свойства российского транзита, с тем чтобы дальше говорить о более общих вещах, которые были свойственны различным странам.

ЧТО ВДОХНОВЛЯЛО ТРАНЗИТ?

Первый тривиальный ответ на такой вопрос кажется очевидным: желание перемен. Но это не так просто. Расселение сапиенсов из Африки по всему земному шару было движимо не страстью к переменам, а стремлением выжить. Глядя из сегодняшнего далека, мы фиксируем смены хозяйственных укладов и технологическую эволюцию, а несколько позже – и эволюцию институтов. Но для современников тех давних изменений они были невидимы и неощущаемы в силу их крайне низких, по сегодняшним меркам, темпов. Если мы вспомним, что нас интересуют более всего институциональные изменения, то подавляющая часть известной нам письменной истории нашего вида, вместе с тем, что мы знаем о примитивных племенах, свидетельствует только о страхе перед переменами. И это было оправданным эволюционно, ибо жесткая корка примитивной социальности (табу, ритуалы и т. п.) компенсировала те эволюционные дефекты, которые были свойственны сапиенсам и стали расплатой, наряду с повышенной агрессивностью по отношению к себе подобным[64], за способность фантазировать и различать прошлое, настоящее и будущее. Вместе с языком эти способности предков запустили процесс культурной эволюции, а это вынудило, уже в рамках этой эволюционной среды, с другими скоростями и иными свойствами переходить в стратегии выживания от стабильности институтов к их адаптационной изменчивости.

До эпохи Просвещения этот процесс обеспечивался не осознанной в культуре работой институтов хаоса, замаскированных различными способами[65]. Вдохновленный достижениями Просвещения в сфере овладения материальной природой, человеческий разум, не отрефлексировав существо предшествующей социальной эволюции «естественного толка», вознесся до идеи конструирования идеального социального порядка и правильных институтов, ставя, конечно, во главу угла всеобщее благо и социальную справедливость. Скорая победа на этом славном пути не вызывала сомнения. Ведь, овладевая материальной природой, человек имел дело с неживой материей. А тут объектом воздействия были разумные существа, с божественной искрой в душе. И если им объяснить их выгоду, как же можно сомневаться в успехе? Иными словами, возможность, осуществимость и беспрепятственный успех того, что было названо позднее «социальной инженерией», сомнениям не подлежали.

Но не следует подозревать человеческий род в скудоумии. Современник первых социальных заблуждений эпохи Просвещения, один из гениев шотландского Просвещения Адам Фергюсон предупреждал: «Свободолюбивый народ оказывается в состоянии лучше следовать естеству, чем любой государственный департамент. Когда в роли знатоков этого вопроса выступают суверены или разработчики проектов, лучшее, что они могут сделать, – это проявить осторожность и не нанести вреда тем интересам, которым не в состоянии существенно способствовать, а также не разрушать того, что не в состоянии восстановить». И дальше: «Даже имея в отношении человечества наилучшие намерения, мы склонны думать, что благосостояние людей зависит не от их наклонностей и талантов, а от того, насколько послушны они тому, что предначертали мы для них ради их же блага»[66].

Сто лет спустя эстафету подхватывает Джон Милль: «Никто не имеет права принуждать индивидуума что-либо делать или что-либо не делать на том основании, что от этого ему самому было бы лучше, или что от этого он сделался бы счастливее, или, наконец, на том основании, что, по мнению других людей, поступить известным образом было бы благороднее и даже похвальнее»[67]. Еще через сто лет к здравому смыслу современников пытается пробиться лауреат Нобелевской премии Фридрих Август фон Хайек, доказывая в своих сочинениях, что спонтанный социальный порядок систематически оказывается эффективнее высокомудрых гигантских проектов[68]. И наконец, в конце XX века эта важная линия человеческой мысли концентрируется в книге Джеймса Скотта[69], а само культурное явление получает название «высокий модернизм». Поскольку эта книга более известна современным читателям, я не беру на себя труд пересказывать ее содержание или приводить обильные цитаты.

Важно отметить другое: интеллектуальная традиция от Фергюсона к Скотту постепенно завоевывает позиции в академических кругах, но еще не заняла достойного места в современном массовом сознании. И это серьезно. Больше двухсот лет царит идея о простоте управления социальными процессами, несмотря не только на существование альтернативной интеллектуальной линии, представленной более чем достойно, но и вопреки постоянному практическому опровержению этой идеи, более чем убедительному, а нередко – трагическому. Ровно это и отразилось на множестве проектов международных финансовых организаций, взявшихся за благородное дело помощи разным странам переходить от запущенных экономик к эффективным. Именно на упрощенном представлении об управляемости социальными изменениями расцвел «вашингтонский консенсус». И миф о беспроблемной управляемости равным образом вдохновлял как советников от международных организаций, так и местных экспертов и политиков.

ПИР ЛЕГИЗМА

Итак, благотворный транзит мыслился как институциональное переоборудование – ремонт одних институтов и введение в действие недостающих. В связи с этим возникают два вопроса. Первый – как при этом мыслится институт; второй – что значит внедрить его или отремонтировать. Ответы на два эти вопроса фактически сливались в один. Институт – это набор формальных норм, связанных с конкретной сферой регулирования, а метод достижения целей конкретных программ транзита – принятие правильных законов. Логика здравого смысла, лежащая в основе такого подхода, очевидна. Первое: видимое различие в наборах формальных институтов в странах – «донорах» правильных институтов и в странах – «реципиентах» этих институтов, в которых реализуются программы транзита. Видимое различие подталкивает к выводу, что именно это и объясняет различие в социальных и экономических результатах. А отсюда и метод «лечения» – принятие «правильных» законов. Виднейшие экономисты полагали, что воздействие правильных законов очевидно: новые законы постепенно влияют на изменение неформальных аспектов социального регулирования, подтягивая их к формальным нормам. Фактически такой точки зрения придерживался Дуглас Норт, утверждая, в частности, что «в основе неформальных ограничений лежат формальные правила»[70].

Такая логика – от ясных различий к простым методам их преодоления – была присуща многим проектам в духе высокого модернизма. Один из них, мало известный, описали социальные психологи Ли Росс и Ричард Нисбетт[71]. Как рассказывают – в довольно ироничных тонах – авторы, в 1950‐х и 1960‐х в США реализовывался проект расселения неблагополучных кварталов: «Берем городской квартал, застроенный осыпающимися трех- и четырехэтажными многоквартирными домами, и переселяем живущих в них людей в одну двадцатиэтажную башню, которую строим в центре квартала, превратив освободившееся место в детские площадки и парки. После этого садимся отдыхать, пожиная социальные плоды, которые обязательно должно принести подобное „усовершенствование“ среды обитания».

А вот и результат проекта: «По прошествии 20 лет после этого смелого, но злополучного вмешательства в жизнь бедняков правительство приступило к сносу построенных башен. Финансовые издержки этого безумия исчисляются сотнями миллиардов долларов. С точки же зрения человеческого страдания издержки подсчету не поддаются». Трагедия состояла в том, что в гигантских домах («бетон-стекло-металл») жизнь была, конечно, комфортнее, но рушилась неформальная сеть внутреннего социального контроля, которая формировалась в старых и грязных небольших домах, соразмерных человеку, и в которых все всех знали. Разрушение этой системы резко усилило все социальные девиации, которые по замыслу гигантского проекта должны были быть снижены.

Легистский подход к ремонту формальных институтов как методу транзита и приведенный Россом и Нисбетом пример имеют некий общий знаменатель. Немало институционалистов рассматривают принятие законов как некое внешнее воздействие на некоторую социальную среду. Обобщая, можно говорить о внешнем воздействии на любую «живую» систему, т. е. сложную, адаптивную, самоорганизующуюся. Два корифея кибернетики второго порядка – чилийские биологи Умберто Матурана и Франсиско Варела – предложили следующий принцип: «Внешние воздействия на живую систему не инструктивны»[72]. Иными словами: такие системы реагируют на внешние воздействия в соответствии со своим внутренним устройством. Может показаться удивительным, но даже тексты формальных законов не обязательно инструктивны для соответствующей сферы социальных отношений[73]. Любопытно, что, не апеллируя к кибернетике второго порядка, Дуглас Норт развивает в той же работе сходные идеи относительно различных реакций обществ с разной социальной средой и предшествующей институциональной динамикой на одни и те же внешние воздействия. В одном случае таким воздействием оказываются общие фундаментальные изменения в структуре цен, а в другом случае – принятие почти тождественных конституций. В обоих случаях сходное внешнее воздействие не ведет к конвергенции социальных порядков; напротив, продолжается расхождение траекторий развития.

Стандартный набор мер Вашингтонского консенсуса вместе с легистским подходом к ремонту институциональной среды стали в России сутью очередного транзитного проекта в конце прошлого века. Но в нашей стране он столкнулся с рядом общеизвестных проблем, порожденных прежде всего длительностью большевистского эксперимента. Россия не была, впрочем, единственной страной, в которой серьезные реформаторские усилия не дали ожидаемого результата. Накопление негативного опыта привело к неизбежному: в 2011 году на совместном заседании Международного валютного фонда и Всемирного банка Доминик Стросс-Кан торжественно объявил о несостоятельности и похоронах Вашингтонского консенсуса. Это заявление подкреплялось объективными данными статистики. С 1965 по 1995 год МВФ вел транзитные проекты с помощью Вашингтонского консенсуса на территории 89 государств. К 2010 году 48 из них оставались примерно в такой же экономической и социальной ситуации, как и до помощи МВФ, а в 32 – ситуация ухудшилась. В 80 из 89 стран этот подход не дал положительного результата и в более чем трети случаев дал негативный результат. Пир легизма кончился, но ощущения сытости не возникло.

Считаю нужным отметить два обстоятельства. Первое. Поддержка интеллектуалами проектов высокого модернизма имеет ясное объяснение. Поскольку высокомодернистские проекты имели научное обоснование, интеллектуалы становились держателями монопольного ресурса под названием «истинное знание», которое повышало их социальный статус. Кроме того, появлялась возможность конвертации интеллектуального ресурса во властный и иные привлекательные формы. Второе. Поразительно, что опора высокомодернистских проектов на науку имела абсолютно антинаучный характер. Например: нормальное позитивное знание исключает монополию каких-либо научных доктрин, теорий или моделей. А в высокомодернистских проектах одна доктрина объявляется монопольно истинной. Или: позитивное знание подразумевает отказ от идеи конечной истины; постижение истины – бесконечный процесс. В высокомодернистских проектах одна доктрина объявляется конечной истиной. Это превращает ее в религию.

Между тем, несмотря на долг социологии перед теорией транзитных (модернизационных) проектов, существует понимание возможных направлений усилий по приведению новых формальных норм в соответствие с системами неформальных отношений при транзите. Вот довольно ясный пример коренных различий между такими системами в демократических и авторитарных обществах. В первых разнообразные отношения имеют преимущественно горизонтальный характер. Например, если речь идет о таком фундаментальном отношении, как «доверие», то важно доверие по горизонтали: доверие к соседу, поставщику в бизнесе и т. п. В соответствии с этим и законы, и практика органов власти настроены на обеспечение горизонтальных отношений. Пример: защита контрактного права. Тут уместно напомнить, что в таких обществах и отношения между властью и обществом мыслятся как горизонтальные. И на это работает представление о суде как о посреднике в спорах, а не как о последней шестеренке в цепочке «легитимного насилия».

Иное дело – авторитарные общества, в которых практикуются в основном отношения вертикального характера. Если вернуться к случаю отношения доверия, то это доверие по вертикали. Важнее, например, доверять начальнику, а не сослуживцу. Неслучайно одним из главных достижений Наполеон считал Гражданский кодекс, ибо он окончательно разрушил устаревшие вертикальные отношения феодального общества и закрепил горизонтальные отношения прорвавшегося капитализма. Не меньшую роль сыграл Гражданский кодекс в России. Так же как символом возврата к вертикальным отношениям стал мем «вертикаль власти», 20 лет превращавшийся в практику власти. Впрочем, сформулировать вышесказанное как проблему довольно легко. Иное дело, как устанавливать приоритет горизонтальных отношений там, где 70 лет царили вертикальные. Но проблема не столько в этом, сколько в том, что такая проблема не была видна и не ставилась.

АЛЬТЕРНАТИВЫ

Ниже я буду использовать термин «проектный подход» к ремонту институтов в процессе транзита в духе высокого модернизма, как это практиковалось ранее международными финансовыми организациями и их реципиентами. Тот факт, что подобные проекты брали на вооружение легистский подход к пониманию институтов и методам их ремонта, объяснил Джеймс Скотт, когда писал, что одним из базовых свойств высокого модернизма является любовь к простым теориям[74]. Я буду использовать термин «эволюционный подход» применительно к идеям, которые проповедовали Фридрих фон Хайек и его последователи, говоря о преимуществах спонтанного порядка или соотносясь с соображениями Джеймса Скотта в последних главах его книги, которые корреспондируют с мыслями о выращивании институтов, появившихся позже[75]. Последние выглядят привлекательно, но, увы, еще не очень помогают с переходом от формулирования цели к объяснению того, как может осуществляться такое выращивание.

Противопоставление конструирования и выращивания может показаться искусственным и потому непродуктивным по двум причинам. Первая может быть выражена примерно таким возражением: «Выращивание – это тоже проект, почему он должен быть лучше?» Для второй причины можно представить себе иные вопросы-возражения: «Надо бы тогда определиться с понятием проекта. Включает ли оно ясное целеполагание, планирование, контроль и все остальное, что присуще нормальным проектам? И означает ли отрицание проектного подхода отказ от попыток совершенствовать нашу социальность? И мыслима ли движимая такой целью активность людей с отказом от целеполагания, планирования и т. п.? И разве то, что Хайек называл спонтанным порядком, не возникало в результате последовательности конкретных проектов?» Мои ответы на все перечисленные вопросы будут объединены в одну последовательность объяснений.

Мы можем уподобить частному проекту как элементу культурной эволюции конкретное спаривание особей в процессе филогенеза, в результате которого появляется и доводится до жизнеспособного состояния новый представитель данного вида. Целеполагание в виде работающего инстинкта налицо. Просто оно связано не с эволюцией вида, а с более частными «интересами». Но точно так же и с культурной эволюцией – с тех времен, как она фиксируется, и практически по сию пору. Можно даже говорить о специфических формах планирования в виде приманивания самок. Но дело не в этом. Попробуем представить себе эволюцию видов, в которой один представитель вида говорит остальным: «Всем парам предписываю размножаться без всяких мутаций, чистым копированием поочередно отца и матери. Мутации – только мои. И я сам решаю, какие остаются, а какие отбраковываются». В той мере, в какой это реализуемо, такой вид обречен на вымирание. Эта фантазия может показаться совершенно нелепой, если бы она не осуществлялась на практике в сфере культурной эволюции. В частности, именно так осуществлялась научная политика в СССР. Результаты известны. Невежество государства, бесспорно, является тривиальным следствием общего невежества. Но в обществе последнее компенсируется свободой и разнообразием меры невежества. А государство многократно усиливает свое невежество и приумножает его негативные последствия централизованным могуществом своей власти и уверенностью в своей непогрешимости.

Неслучайно главным героем цитировавшейся мною книги Джеймса Скотта является государство, монополизирующее производство социальных изменений. И, как подчеркивает автор, эта монополизация не знает идеологических границ. Пример со сносом трущоб я приводил выше. Итак, главное отличие естественного процесса – это отсутствие монополии. Второе – отсутствие централизации. Например, если мы говорим о формировании неденежного обращения в средневековой Европе, то это нецентрализованный процесс самоорганизации, множественных локальных экспериментов (проектов) и столетия отбора работающих образцов. И только потом появление формального института. Судья внешний, точнее – коллегия судей: время; меняющиеся условия (вроде последствий чумы); непреднамеренные последствия самих микропроектов и просто случайные и не имеющие отношения к делу обстоятельства. В результате отбора побеждает необязательно мыслимый лучшим вариант, но уж точно на некоторое время работоспособный.

Наконец, уместно вспомнить, что человеческая культура имеет опыт «выращивания» в буквальном смысле этого слова. Речь идет о доместикации и селекции растений и животных. Несколько тысяч лет, не располагая никакими знаниями в сфере эволюционной теории, генетики и эволюционной генетики, наши предки совершали культурную революцию и в сфере снабжения себя продовольствием, и в сфере передвижений и перемещения тяжестей, и, параллельно, в социальной сфере (например: прямое убийство животных произвольными людьми отошло в сферу рудиментарных и диковатых развлечений). Мы пока вполне можем быть уподоблены нашим предкам в части нашего понимания нашей социальности. Социология как наука родилась одновременно и под влиянием зарождения социального утопизма эпохи Просвещения. И как наука она часто обслуживала высокий модернизм. А ее заслуги перед, скажем, идеей выращивания институтов просматриваются довольно смутно. Так что мы обречены пока идти по стопам наших предков, пытаясь влиять на свою социальность. Ведь принцип «Не навреди!» здесь уместен не меньше, чем в медицине.

Заключая этот раздел, считаю важным ответить, что Дуглас Норт, как мне представляется, все-таки внес вклад – возможно, не помышляя об этом, – в развитие идей Фридриха фон Хайека. В своей следующей книге Норт резко поменял отношение к институтам: не предлагая жесткого определения института, автор, как следует из названия книги, пытается сформировать новое понимание этой категории у читателей[76]. Что касается моего понимания, навеянного книгой, то я бы сформулировал его в слегка математическом духе: «Институт – это набор из трех взаимосвязанных объектов: формальные нормы, неформальные предписания и условия их функционирования». В книге Норт сводит последний член тройки к убеждениям людей. Но этого явно маловато, тем более что, как доказывает социальная психология, в поведении людей социальные обстоятельства часто довлеют над убеждениями. Но это не очень существенно. Гораздо важнее другое. Столь же ненавязчиво автор проводит мысль о том, что работоспособность института обеспечивается комплементарностью трех компонент, которыми он образуется. Отсюда следует, что эволюционный процесс институционального дрейфа работает именно на формирование такой комплементарности путем отбора и подбора соответствующих компонент и их свойств. Это обеспечивает работоспособность институтов спонтанного порядка. А вот проекты, в которых такая комплементарность целенаправленно конструировалась бы, мне неизвестны.

О ВЫРАЩИВАНИИ ИНСТИТУТОВ И ТРАНЗИТЕ

Мне крайне прискорбно начинать этот последний раздел статьи с крамольного заявления: «Никаких институтов в реальности не существует». Если бы в результате этого интеллектуального преступления было заведено дело, то грамотный следователь, назначенный на расследование этого гнусного и беспрецедентного преступления, спросил бы меня: «А что же существует?» И я, к этому времени запуганный и деморализованный, начал бы выкручиваться и оправдываться, что, дескать, я не знаю – существуют ли институты в реальности или нет. Это с легистской точки зрения все просто: коли есть формальные законы – вот они, напечатанные в «Российской газете», – то есть и институты. Вот еще: сохранились скульптуры некоторых римских сенаторов; известно здание, в котором они заседали. Значит, в Древнем Риме, поскольку есть такая организация, существовал институт законодательной власти. Но новый взгляд на институты, заведомо более адекватный и работающий, делает их совсем уж эфемерными. Я вот точно признаю, что институты – это сконструированная нами абстракция, которая облегчает нам изучение нашей социальности и, при некоторых дополнительных условиях, влияние на нашу социальность. «Ну хорошо, – скажет следователь, – а есть ли что-то в ваших представлениях о нашей социальности, что можно с высокой степенью убежденности считать существующим в ней?» И я бы почти без раздумий ответил бы, что да, нечто такое существует. Это необозримая совокупность постоянно идущих взаимодействий между людьми. От мимолетных столкновений до важных контактов, как сейчас с моим следователем. Ее трудно себе представить. Она гораздо масштабнее взаимодействий между нейронами в моем мозгу. И каждое взаимодействие сложнее простых сигналов, передаваемых от одного нейрона к другому. И эта совокупность несопоставимо сложнее сети нейронов. А если еще вспомнить, что наши коммуникации (частный случай взаимодействий) подвержены постоянным искажениям передаваемых смыслов, то все станет уже совсем страшно. И все это – наша социальность, точнее – только часть ее. Вот и получается, что приходится мыслить ее, в частности, как совокупность институтов. Но даже здесь мы не рискуем идти достаточно далеко. Например: есть институт брака и есть институт собственности. Как провести границу между ними? И можно ли ее провести? А если нет, как изучать объект, не обладающий границей? Ведь что такое, например, процессы самоорганизации в рамках института? Где эти рамки, и если их нет, как описать процесс? Это были только самые простые вопросы.

Я хотел бы снять с себя по крайней мере часть подозрений в каком-либо интеллектуальном хулиганстве. Ведь все, что я написал про мифичность институтов, есть незамысловатое частное следствие из положений одной из влиятельных современных философских традиций в диапазоне от радикального конструктивизма до эволюционной эпистемологии[77]. Из известных мне направлений философской мысли это в максимальной степени и наперекор традиционным границам корреспондирует с самыми различными и важными продвижениями в современной науке. Неслучайно наиболее фундаментальная теория современного общества воздвигнута в рамках именно этой научной парадигмы[78]. Но мне близко это направление человеческой мысли прежде всего потому, что оно выдвигает наиболее гуманистическое представление о «Человеке познающем», отвергая старое представление о познании как об «отражении реальной действительности» и выдвигая вместо этого человека, познающего окружающий мир, конструируя представления о нем и постоянно проверяя свои конструкции. Только такой человек мог создать культуру, как бы мы к ней – в ее разнообразных проявлениях – ни относились.

Поэтому все сказанное в начале данного раздела призвано не напугать, а вызвать настороженность. Социальность на данный момент – самый сложный объект, с которым имеет дело человеческий разум и который испытывает на себе человеческое стремление все совершенствовать. А ведь мы даже еще и не научились толком оценивать ущерб от ошибок в социальном регулировании при вожделенном усовершенствовании. Может, это даже и хорошо. Но дело не в этом, а в том, что настороженность в такой ситуации должна вызываться не сложностью социальной реальности, а нашим пренебрежительно упрощенным пониманием ее, нашей уверенностью в том, что мы ее изучаем, в то время как мы изучаем всего лишь наши примитивные представления о ней. И такая настороженность должна превращаться в осторожность, когда достигнутые нами озарения, восторги в отношении наших новых мыслей о наших новых фантазиях побуждают нас к немедленному совершенствованию нашей социальной жизни. Особенно когда, располагая всеми ресурсами властных полномочий, мы можем осчастливить сразу всех, быстро и невзирая на.

Если вернуться к сравнительно безобидной истории со сносом гарлемов по всей Америке, которую затеяли демократы, получившие власть в богатеющей после войны стране, ею не затронутой, то там ведь случилось вот что. Затейники были достаточно искушенными, чтобы в новых условиях фиксировать уровень социальных девиаций, которые и послужили причиной всего проекта. И когда они, к своему ужасу, стали постоянно фиксировать рост девиаций вместо падения, они и обратились к социальным психологам. Тот диагноз, о котором писали Росс и Нисбет, был установлен учеными постфактум. А мог быть поставлен до. Я знаю как минимум две подобные истории уже на территории современной России, когда диагноз был тоже патологоанатомическим (в социальном смысле).

Человеческое знание развивалось с наблюдения за ночными и дневными светилами, отдаленными от нас на гигантские расстояния, затем к физическому миру рядом с нами, дальше – к нам самим: нашей физиологии и психике и, наконец, к нашей социальности. Это было движение по нарастанию сложности объектов изучения. Но наш здравый смысл подсказывал другое – что это движение от неочевидного к очевидному. Судите сами: если мы изучаем себя самих, свое собственное устройство, то оно от нас скрыто, пока мы не начали вскрывать себе подобных. Но уж с социальностью-то совсем все ясно. Мы ведь сами всегда внутри нее. И вскрывать ничего не надо! И уж как-нибудь мы сами сообразим, как тут и что. И уж тем более когда мы забираемся все выше и выше по лестнице нашей социальности. И нам все виднее и виднее все вокруг. А результат налицо.

Я склоняюсь к тому, что следование базовому принципу «Не навреди!» неизбежно подталкивает к стратегии выращивания институтов, а не к их конструированию. И, руководствуясь исходным смыслом слова «стратегия», мы должны формулировать, как осуществляется такое выращивание. И начинать надо с создания организации САД – Совет адвокатов дьявола. Это некий синклит злых, но искушенных ученых, общественных деятелей и бывших должностных лиц, которые должны 1) критиковать любые социальные проекты власти; 2) предлагать альтернативные подходы к решению задачи; 3) заказывать исследования, когда не хватает нужной информации; 4) контролировать реализацию проектов в части ее соответствия публично заявленным целям и для выявления непреднамеренных последствий их реализации. Никакой проект не может быть реализован, если он не согласован с такой службой.

Разработка и реализация проектов социальных изменений должны соответствовать следующим принципам (требованиям).

1. Публичность на всех этапах. Это обеспечивает внешний контроль и дисциплинирует исполнителей. Ограничение публичности возможно только в рамках закона и только в интересах национальной безопасности. Однако такие ограничения могут быть оспорены в суде как наносящие ущерб общественным интересам.

2. Обоснование необходимости решения именно данной проблемы в сопоставлении с другими проблемами. Речь идет о расходовании денег налогоплательщиков. Следовательно, нужно получать подтверждение от их имени, убеждая их, что они мечтают именно об этом.

3. Открытое авторство любого проекта, независимо от того, является ли автор (авторы) должностным лицом или независимым экспертом. Это заставляет работать (восстанавливать) институт репутации.

4. Возможность авторского контроля над исполнением проекта, который может осуществляться под эгидой и от имени САД в случае жалоб авторов на исполнителей.

5. Наличие измеримых «потребительских» индикаторов достижения желаемого результата. Предполагается, что любой проект связан с решением некоторых выявленных проблем, в чем заинтересованы граждане или группы важных интересов, страдающие от этих проблем. Их страдания должны уменьшаться в результате реализации проекта, и это должно быть измеримо.

6. Конкуренция различных методов решения проблемы. Как правило, крайне спорно, что данный конкретный метод (подход) позволит решить данную проблему. Кроме того, часто оказывается, что разные методы релевантны для разных территорий или социальных групп. Поэтому целесообразно экспериментировать с разными методами. Было бы уместно доверить выбор методов территориальным единицам или социальным группам.

7. Учет комплексности института как состоящего из трех комплементарных составных частей. Это значит, что любой проект, связанный с реконструкцией или введением нового института, должен влиять и на формальные нормы, и на неформальные ограничения, и на условия их функционирования. Он должен также способствовать их притирке друг к другу.

8. Использование ресурсов самоорганизации местных сообществ и внетерриториальных сообществ. Есть основания подозревать, что на убеждения людей и сферу их неформальных отношений лучше влиять им самим (в силу деликатности проблемы). Любопытно, что известный план Маршалла предусматривал именно такой подход в делах приучения граждан Германии к демократическим институтам после 1945 года.

9. Мониторинг реализации проекта и учет выявляемых непреднамеренных последствий его осуществления. Это предусматривает гибкость планирования проекта с учетом возможности модификации планов в ходе их осуществления. Мониторинг осуществляется руками САД.

Внимательный читатель может заметить, что данный список имплицитно содержит способ порождения проектов, в некотором смысле имитирующих эволюционные принципы. Прежде всего, отдельно выделяется институция (САД), выполняющая, наряду с прочим, функцию естественного отбора. Очень важно, что она отделена и от разработки проектов, и от их выполнения. Предусмотрен элемент случайности и конкуренции мутаций – пункт 6, в том числе и с помощью допуска тех, «на ком» экспериментируют, к выбору того, с чем экспериментируют. В каком-то смысле все это должно быть аналогично селекции, которая также имитирует ускоренный естественный отбор.

Здесь я считаю уместным один терминологический комментарий. Перечисленные выше пункты относятся к тому, что во времена более точного использования важных слов именовали стратегией. Позволю себе не очень престижное цитирование из Википедии, где стратегией не совсем точно называют «общий, не детализированный план, охватывающий длительный период времени, способ достижения сложной цели, позднее вообще какой-либо деятельности человека». Здесь самое неуместное слово – «план», а самое правильное – «способ». Ведь стратегия исходно не план (это ближе к тактике), стратегия – это общие подход, метод, совокупность принципов, которыми надо руководствоваться, чтобы выиграть в войне в целом (первоначально, по греческому происхождению понятия). Наши предки три тысячи лет назад руководствовались уже накопленным к тому времени опытом ведения войн, а потому понимали, что план выигрыша войны – бессмыслица, что он в ходе войны неизбежно будет меняться, что даже боги не всегда могут предвидеть будущее. Ближе к нашим временам произошел семантический сдвиг, когда начали придумывать кучу бессмысленных и даже опасных планов (вроде переселения гарлемов, которое было описано выше). И чтобы придать этим бессмыслицам вес, их стали называть стратегиями. В результате мы стали забывать, что для достижения результата часто важнее понимать КАК делать, а не ЧТО делать. Короче говоря, предложенное выше – пунктирный набросок стратегии, т. е. представления о том, КАК делать.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В нашем распоряжении есть один ресурс, который столь же важен, сколь и пренебрегаем. Это наш социальный опыт, политический опыт, особенно когда речь идет о негативном опыте. И есть страна, которая богата неисчерпаемыми залежами этого ресурса – негативного опыта, не меньше, чем природными ресурсами. Разбазаривать этот уникальный ресурс столь же безнравственно, как и природные ресурсы. В сфере обобщенно социального, особенно в его политической зоне, негативный опыт традиционно влечет отрицание и замену. Последняя стандартно не более обоснована, чем то, что было до нее и привело к отрицательному результату. Все это к тому, что богатый отрицательный опыт требует вдумчивого анализа и не менее вдумчивых выводов. Выводов не о замене, а о следствиях. В том реальном мире, в котором мы живем, в мире, если использовать придуманную нами терминологию, который переполнен нелинейной динамикой, в котором хаос сосуществует с порядком, надо уметь задавать социальной природе нестандартные вопросы и не искать единственно правильного ответа.

Представляется, что соображения, изложенные выше в этом тексте, вряд ли покажутся экстравагантными тем, кто достаточно внимательно следит за происходящим в науке последние тридцать лет, помимо модных тем. Но не уверен, что они придутся по вкусу остальным. Изменения в науке и в научном мировоззрении характеризуются растущим отрывом от того, что принято называть здравым смыслом, стремительно становящимся архаичным. Но надо думать о том, как это преодолевать, и делать это.

ВОЗВРАЩЕНИЕ АКТОРОВ

ДИНАМИКА ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕЖИМОВ И ЕЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ[79]

Владимир Гельман (Европейский университет, Санкт-Петербург, Университет Хельсинки, Хельсинки)

Тридцатилетие краха коммунистических режимов в Европе и СССР – весьма полезный повод для критического переосмысления не только самих посткоммунистических трансформаций, но также исследовательских подходов к их изучению. За три десятилетия эти подходы поменялись на 180 градусов: на смену явно неоправданному оптимизму, который господствовал вскоре после 1989 года, три десятилетия спустя пришел не менее неоправданный пессимизм. Многие ученые, эксперты и аналитики, изучающие посткоммунистический мир, наперебой предлагают объяснения неудач демократизации и словно соревнуются в мрачных прогнозах на будущее, сознательно или нет впадая при этом в смертный грех уныния. Я полагаю, что такой фокус исследовательской повестки является контрпродуктивным и в познавательном плане: он носит детерминистский характер и не помогает выявить источники и механизмы политических изменений. Он подменяет ответ на вопрос о том, почему у России (и не только) не получилось встать на путь демократизации, либо утверждениями о том, что у этих стран ничего хорошего получиться в принципе не могло, либо инвективами в адрес Путина и многих других политиков.

В качестве альтернативы господствующим подходам я предлагаю такой взгляд на политическую динамику в посткоммунистических странах, который концентрируется на анализе интересов и стимулов основных политических игроков и тех ограничений, с которыми они сталкиваются в политическом процессе. Смена аналитической оптики с нормативной («как должно/не должно быть») на позитивную («как на самом деле») открывает возможность выявить причины сходств и различий путей преобразований в посткоммунистических странах в ходе сравнительного анализа и дает основания для более обоснованных поисков ответа на вопрос «почему?».

ПО ТУ СТОРОНУ ПЕССИМИСТИЧЕСКОГО КОНСЕНСУСА

Начало 1990‐х можно назвать самым счастливым моментом в истории для исследователей демократии. Падение Берлинской стены, а затем и крушение коммунистического строя, казалось, расчистило путь для ее торжества в мировом масштабе и, как считалось, должно было привести к «концу истории»[80] – завершению манихейского конфликта между Добром и Злом. Проявлением чуть ли не единодушного оптимизма относительно будущего демократии и политической динамики в Европе, Евразии и других регионах мира стали десятки книг и сотни статей с многообещающими названиями вроде «От коммунизма к демократии». В какой-то мере эти концепции напоминали голливудские фильмы, построенные вокруг конфликта между «хорошими» и «плохими» парнями: в конечном итоге «хорошие парни» побеждают и все заканчивается хэппи-эндом. Но реальная жизнь намного сложнее голливудских блокбастеров. Эпоха «больших надежд» сменилась эпохой «великих разочарований». Сегодня многие, а то и большинство ученых, наблюдателей и аналитиков расценивают политические тенденции в посткоммунистическом мире как практически безнадежные. Продолжая кинематографические аналогии, можно сказать, что в политической науке произошел переход от «голливудской» парадигмы к стилистике «а-ля фильм-нуар»: положительных героев не существует в принципе, есть только отрицательные, а общемировая политическая динамика сегодняшнего и завтрашнего дня выглядит мрачно. С одной стороны, новые вызовы, с которыми столкнулись развитые демократические страны, и неадекватные реакции демократических правительств в условиях глобального тренда к «новому популизму» ставят под сомнение, если не дискредитируют саму идею демократии, и по всему миру вновь поднимает голову «скромное обаяние» авторитаризма в его новой ипостаси. С другой стороны, некоторые авторитарные режимы оказались весьма «живучими», а старые и новые демократии во многих регионах мира (отнюдь не только в постсоветской Евразии) сталкиваются с множеством проблем в экономической и политической сферах. И частичная реставрация реального или воображаемого «старого доброго» недемократического порядка зачастую рассматривается как достойная альтернатива неприглядному статус-кво.

Эти тенденции не могли не оказать влияния на исследования динамики режимов постсоветской Евразии: сегодня здесь фактически господствует «пессимистический консенсус». Тот факт, что ни в одном из двенадцати государств бывшего СССР (за исключением стран Балтии) за почти 30 лет независимости не была построена даже минималистская электоральная демократия, подталкивает ученых самых разных взглядов и направлений к выводу, что как минимум в обозримом будущем дальнейшей демократизации здесь ожидать не следует. Что же касается России, то практически все считают, что авторитаризм сохранится в ней надолго. Эти преобладающие представления отражены в названии недавно вышедшей книги – «Просуществует ли путинская система до 2042 года?»[81]. В лучшем случае ученые выражают осторожную надежду, что долгосрочные эффекты экономического роста, наряду со сменой поколений, смогут через несколько десятков лет создать благоприятные условия для демократизации в России[82]. И хотя экономисты высказывают сомнения в возможности устойчивого роста и развития российской экономики в условиях низких цен на нефть и санкций[83], осторожный оптимизм политологов напоминает известные строки из стихотворения Н. А. Некрасова «Железная дорога» (1864): «Жаль только – жить в эту пору прекрасную / Уж не придется – ни мне, ни тебе».

Однако сложившийся пессимистический консенсус лишь отчасти отражает характер реально происходящих политических изменений, а кроме того – отчетливо демонстрирует, что центр внимания исследователей сместился от «агентских» к «структурным» объяснениям этих изменений в постсоветской Евразии и других регионах. В 1980‐х годах исследования третьей волны демократизации были сфокусированы преимущественно на ключевой роли акторов при крушении авторитарных режимов в Латинской Америке и Восточной Европе[84] и анализировали коалиции и конфликты политических игроков в процессе смены режимов. И наоборот, основные объяснения возникновения посткоммунистического авторитаризма являются преимущественно «структурными» и апеллируют к различным неэкономическим факторам: от тезиса о сохраняющемся наследии негативных неформальных сетей («система»)[85] и патрон-клиентском характере политического процесса, со временем репродуцирующем пирамиды единоличной власти[86], – до акцента на силовом потенциале государства или правящих партий и на слабости международных связей этих стран с западными демократиями[87]. И хотя интерпретации, фокусирующиеся на роли акторов, не исчезли полностью, они преимущественно пытаются объяснить ход событий, апеллируя к личным качествам Владимира Путина и других постсоветских лидеров, изображая их «плохими парнями», которые по случайности захватили власть, навязали клептократическую систему своим народам и «экспортируют» ее за рубеж[88]. Хотя многие из подобных негативных оценок, пожалуй, соответствуют действительности, этого явно недостаточно для теоретически весомого анализа причин и последствий новых постсоветских автократий.

Эти похожие на колебания маятника смены фокуса внимания от акторов к структурным факторам в исследованиях динамики постсоветских режимов парадоксальны в двух аспектах. Во-первых, история постсоветской Евразии выглядит противоречащей общепринятому представлению о ключевой роли экономических структурных переменных в динамике политических изменений. К примеру, экономическое развитие в России сочеталось с политическими изменениями по принципу «больше развития – меньше демократии»[89], что противоречит превалирующему в литературе представлению о «предпосылках» демократии[90]. Аналогичным образом уровень экономического неравенства, конечно, повысился после распада СССР, но все еще остается в этом регионе ниже, чем во многих демократических государствах Латинской Америки[91], а потому утверждение, что усиление неравенства в постсоветской России стало главной причиной ее отхода от демократии[92], выглядит несостоятельным. Даже включение дополнительных экономических структурных переменных вроде пагубного воздействия «сырьевого проклятия» на политический процесс[93] в богатых нефтью странах вроде России мало что добавляет к этой картине[94]. Если ориентироваться на структурные экономические показатели, то уровень политической открытости в России и Евразии должен быть выше, чем он оценивается различными рейтинговыми агентствами. В итоге не очень ясно, почему одни (внеэкономические) структурные объяснения устойчивости постсоветского авторитаризма выглядят убедительно, а другие (экономические) – нет.

Во-вторых, удивляет определенная теоретическая непоследовательность: почему крушение коммунизма в СССР и некоторых других авторитарных режимах[95] вполне успешно рассматривалось сквозь призму действий акторов[96], а интерпретации причин и механизмов нового постсоветского авторитаризма сосредоточены исключительно на структурных факторах и ограничениях? В целом можно сказать, что структурные факторы позволяют лучше объяснять неизменность и статичность, чем перемены, и такое положение дел скорее отражает существующий пессимистический консенсус среди исследователей, нежели задает новую научную повестку их изучения.

Здесь я ставлю две задачи. Во-первых, перефокусировать анализ траекторий постсоветских режимов, добавив в него перспективу, ориентированную на акторов. Это позволит научному сообществу преодолеть пессимистический консенсус в отношении России и переосмыслить представления о причинах и механизмах политических изменений в более систематическом ключе. Поэтому я представлю две модели динамики политических режимов в поставторитарных условиях, а затем проанализирую эффекты динамики структурных переменных, а также неожиданных последствий, к которым приводят намерения и решения политических акторов, которых не стоит, однако, считать всесильными и полностью информированными стратегами. Ограниченность прогностических способностей как политических игроков, так и политологов оставляет некоторые надежды при анализе динамики режимов и ставит под сомнение пессимистический консенсус как основной способ рассуждений о постсоветской Евразии.

ДВЕ МОДЕЛИ: «ПОВЕЛИТЕЛЬ МУХ» ПРОТИВ «ПЛЮРАЛИЗМА ПО УМОЛЧАНИЮ»

Наверное, лучшее описание динамики постсоветского режима в России увидело свет еще в 1954 году – его автором был не политолог, а писатель. Роман «Повелитель мух» Нобелевского лауреата Уильяма Голдинга стоит воспринимать как классическую модель построения авторитарного режима на примере группы подростков, оказавшихся на необитаемом острове[97]. По сюжету Голдинга, динамика политического режима на этом острове прошла через следующие этапы: 1) неудачную попытку построить электоральную демократию; 2) неудачную попытку неформального раздела власти между наиболее влиятельными игроками (олигархию); 3) захват власти самым наглым подростком, который изгнал из общины своих соперников, перетасовал «выигрышную коалицию» своих сторонников[98] и установил 4) репрессивную тиранию, обернувшуюся новой катастрофой. В романе конец этой траектории положило вмешательство внешних игроков – военных моряков, но в реальной жизни катастрофа могла бы длиться буквально до бесконечности. Следует, однако, признать, что герои Голдинга не были обречены на тиранию в силу неблагоприятных структурных факторов: это обычные подростки, предоставленные сами себе. Для политологов главный урок «Повелителя мух» заключается в том, что авторитаризм – естественный логический результат действий успешных и наглых политиков по максимизации власти, если для их устремлений не существует эффективных ограничений. Возможно, эти ограничения не смогли установить другие политики (не столь наглые и/или удачливые, как их соперники), или общество в целом (решившее, что «любой порядок лучше любого беспорядка»[99], и принявшее авторитарный статус-кво), и/или внешние игроки (которые в романе, по сути, появляются только на последних страницах). Подобный путь политического развития проявился в постсоветской России и ряде других стран.

В реальности демократизация – это не только прямое следствие каких-либо предпосылок, но и результат действия таких каузальных механизмов, как внутриэлитные конфликты, которые невозможно разрешить по правилам «игры с нулевой суммой», давление «снизу» массовых общественных движений или внешнее давление со стороны развитых демократий. В постсоветской России, однако, ни один из этих механизмов не был задействован. Все конфликты в рамках элит – распад СССР в 1991 году, ликвидация Съезда народных депутатов в 1993‐м, переизбрание Бориса Ельцина на пост президента в 1996‐м и борьба за место преемника Ельцина в 1999–2000‐м – разрешались по принципу игры с нулевой суммой[100]. Если в период перестройки мы наблюдали эффективную мобилизацию масс для участия в политической жизни, то после распада СССР этот процесс и его влияние на происходящее удалось обуздать или ограничить[101]: эту картину не меняли сколько-нибудь существенно даже заметные эпизоды общественного недовольства вроде волны массовых протестов в 2011–2012 годах. Что же касается внешнеполитического влияния на внутриполитические процессы в России, то оно в течение всего постсоветского периода было слабым. Неудивительно, что в этих условиях российские политики, подобно подросткам у Голдинга, были предоставлены сами себе и эволюция политического режима в стране шла по тому же пути, что и в романе. Неудача с построением электоральной демократии и всевластие олигархов в 1990‐х обернулись в следующем десятилетии захватом власти и «отсечением» оппонентов режима, что уже в 2010‐х годах способствовало консолидации персоналистского авторитарного режима, систематически использующего селективные репрессии в качестве инструмента политического контроля для сохранения власти[102].

Каждый раз на всех развилках политического развития постсоветской России, когда политикам приходилось выбирать между демократизацией (т. е. сменой власти путем выборов) и сохранением власти в собственных руках, отказ от демократии становился естественным логическим шагом преследующих собственные интересы правителей, чьи устремления не встречали достаточного сопротивления (по крайней мере в те моменты времени). Кто-то может заметить, что утверждение постсоветского авторитаризма в России стало побочным эффектом провала демократизации страны после крушения коммунизма. Однако логика модели «повелителя мух» – односторонний захват власти наиболее сильными игроками – возобладала и в развитии политических режимов других постсоветских государств, начиная с Белоруссии[103] и заканчивая Узбекистаном[104], хотя в их постсоветской истории развилок насчитывалось меньше, а то и не было вообще. Независимо от этих вариаций модель «повелителя мух» приводит к недемократическому равновесию: однажды установившись, оно может воспроизводиться и далее, даже невзирая на смену политических лидеров, – это демонстрирует опыт Туркменистана и Узбекистана.

Единственной альтернативой построению постсоветского авторитарного режима по модели «повелителя мух» в постсоветской Евразии стал «плюрализм по умолчанию», как назвал этот феномен Лукан Уэй[105]. Если фрагментация элит не позволяет никому захватить власть в одностороннем порядке, такая расстановка игроков может воспрепятствовать монополизации власти или по крайней мере серьезно осложнить подобное разрешение конфликтов. В условиях непрочной патовой ситуации во внутриэлитных распрях и постоянной перекройки коалиций олигархов и местных лидеров соперничающие сегменты элиты вынуждены прибегать к мобилизации масс, а на международной арене – обращаться за поддержкой к иностранным акторам (как демократическим, так и антидемократическим). Именно такая политическая динамика после распада СССР преобладала в Украине и Молдове[106]. После серии конфликтов и протестов в этих странах в 2010‐х утвердилась электоральная демократия – но это не было совместным осознанным выбором элит и масс. В этих случаях демократический вариант возобладал потому, что претенденты на роль доминирующих акторов не могли захватить и монополизировать власть (по модели «повелителя мух»), а попытки применить насилие против сограждан (как это сделал Виктор Янукович в 2014 году) приводили к их свержению. По крайней мере сейчас в Украине и Молдове установление персоналистских авторитарных режимов типа российского или казахстанского маловероятно, а институциональное усиление полномочий их парламентов и правительств по отношению к президентской власти[107] дополнительно снижает эту вероятность. Пока еще рано рассуждать о том, насколько сохраняющийся «плюрализм по умолчанию» может со временем превратиться в демократическое равновесие институционализированной конкурентной политики, пока эту модель в лучшем случае можно охарактеризовать как «демократическую ситуацию»[108], и риски скатывания к новой монополии оценить довольно трудно.

По сути, главной (если не единственной) причиной различий между моделями «повелителя мух» и «плюрализма по умолчанию» в динамике политических режимов являются способы разрешения конфликтов внутри элит (с нулевой суммой или не с нулевой суммой). Как отмечал Мансур Олсон, «именно исторические случайности, устанавливающие баланс сил или патовую ситуацию – дробление сил и ресурсов, которое не позволяет ни одному лидеру или группе одолеть всех остальных, – предотвращают автократию и делают демократию возможной»[109]. Ключевой «агентской» переменной, предопределяющей такой результат, служила конфигурация элит в стране, в то время как массовые движения и «рычаги давления» международных демократических или антидемократических акторов[110] в лучшем случае играли второстепенную роль. Влияние массового политического участия в создании препятствий захвату и монополизации политической власти можно рассматривать как побочный эффект внутриэлитных конфликтов. Более того, как убедительно показал Грэм Робертсон в своем анализе забастовок в России 1990‐х, массовые волнения служили аргументами для торга при урегулировании внутриэлитных конфликтов между общенациональными и региональными лидерами, а мобилизация или демобилизация масс в основном проводилась элитами в собственных интересах[111]. Аналогичным образом Скотт Радниц расценивал некоторые эпизоды политической мобилизации в Центральной Азии как «оружие богатых»[112]: воздействие массового политического участия дополняет, но не заменяет конфликты внутри элит. То же самое, пожалуй, относится к эффектам «демократизирующего» воздействия международного влияния на внутриполитическую борьбу: опора внутриполитических акторов на поддержку западных «демократизаторов» (равно как и на поддержку антидемократических «черных рыцарей») носит в основном второстепенный характер, позволяя усилить (или ослабить) внутриполитическую конкуренцию, но не навязать (или устранить) ее извне.

Одним словом, динамика политических режимов во всем регионе постсоветской Евразии за последнюю четверть века вписывается в одну из двух моделей политического развития: «повелитель мух» или «плюрализм по умолчанию», хотя в некоторых странах, например в Армении, наблюдались непоследовательные колебания между этими моделями[113]. При этом следует признать, что на модель «плюрализма по умолчанию» структурные социально-экономические факторы влияют ничуть не больше, чем на модель «повелителя мух». То же самое можно сказать и об их последствиях: в Украине показатели экономического роста и развития, да и качество государственного управления как минимум не лучше (а то и хуже), чем в России. В каком-то смысле эти тенденции ставят под сомнение общепринятый аргумент о ключевой роли социально-экономического развития в качестве необходимой и даже достаточной предпосылки демократизации (как гласит классический вариант структурной теории).

Смена оптики научного анализа динамики постсоветских режимов со структурной на «агентскую» может привести к таким же выводам в отношении прошлых «агентских» концепций смены режимов – тех, что появились в ходе третьей волны демократизации[114]. Подобно тому как Адам Пшеворский считал «демократию случайным исходом конфликтов»[115], «взлет» авторитаризма в постсоветской Евразии (и не только) также можно трактовать как случайный результат конфликтов внутри элит. По многим параметрам постсоветские недемократические страны не были обречены (и по-прежнему не обречены) на установление персоналистских авторитарных режимов «раз и навсегда», хотя сегодня шансы на их демократизацию, мягко говоря, не выглядят многообещающими. Тем не менее такая смена оптики важна не только с политической, но и с научной точки зрения.

ЧЕМ ВАЖНЫ АКТОРЫ?

Нынешний пессимистический консенсус ученых относительно перспектив демократии и демократизации в мире (и особенно в постсоветской Евразии) не выглядит чем-то совершенно новым. В известной степени он выглядит репликой пессимистического консенсуса 1970‐х. Это было время, когда негативные последствия Вьетнамской войны воспринимались в качестве угрозы для западного мира куда серьезнее, чем сегодня Брексит и правление Трампа; когда тупиковая ситуация стагфляции расценивалась как предвестник грядущего упадка, а то и полного краха капитализма; и когда почти никто не верил, что коммунизму сравнительно скоро придет конец. В те годы видные ученые публиковали алармистские работы о неустранимом глобальном кризисе демократии, а в скептических оценках будущего политических свобод в развивающихся странах превалировал структурный детерминизм[116] – современным аналитикам все это покажется до боли знакомым. В то время трудно было предсказать конец прочно укоренившегося авторитаризма в Португалии и Испании, и уж тем более общий крах недемократических режимов в Латинской Америке, а затем и в Восточной Европе уже в следующем десятилетии. Но примерно в то же время – в 1979 году – под эгидой Центра Вудро Вильсона началась работа над самым фундаментальным проектом по изучению роли акторов в процессе смены режимов, через семь лет увенчавшаяся публикацией широко цитируемого четырехтомника «Переходы от авторитарного правления»[117].

Много лет спустя Гильермо О’Доннелл так вспоминал о методологической «точке отсчета» этого проекта: «…этот (структурный. – В. Г.) подход показался нам весьма пессимистическим, и мы решили сделать акцент на политических факторах, целенаправленных политических действиях, показать, как политика может нейтрализовать или активировать эти медленно действующие структурные факторы. Мы также полагали <…> что воздействие структурных переменных на поведение индивидов – не служит барьером само по себе, что оно тоже меняется»[118]. Этот аргумент стоит рассмотреть по-новому в свете недавней динамики политических режимов по всему миру, и в том числе в постсоветской Евразии. Хотя участники проекта «Переходы от авторитарного правления» сочувствовали демократии и их решение сосредоточиться на ключевой роли действий акторов обусловливалось несогласием с тезисом сторонников структурного подхода об устойчивости авторитарного статус-кво, они не отрицали структурной теории как таковой, а лишь пересмотрели представления о воздействии структурных факторов[119]. Ориентированный на акторов подход привнес столь необходимое динамичное измерение в статичную картину политических режимов, которые в то время рассматривались лишь как производные от уровня экономического развития, социальной структуры и/или культурной специфики. Хотя участники этого проекта разработали «динамическую модель»[120] процесса демократизации, методология их анализа была предложена несколько раньше, в рамках другого масштабного проекта, исследовавшего провалы демократии[121]: в ее основе лежали похожие концептуальные и методологические принципы. Суммируя сказанное: анализ, фокусирующийся на анализе действий политических акторов на микроуровне, часто формализуемых в рамках теории рационального выбора и теории игр[122], стали полезным дополнением, но не заменой структурного анализа на макроуровне[123].

Уроки пессимистического консенсуса 1970‐х и путей его преодоления в следующем десятилетии – как в политическом, так и в научном смысле – могут быть полезны при переосмыслении нынешнего положения дел в изучении динамики постсоветских режимов и его дальнейших перспектив. Задача представляется особенно важной в контексте недавнего бума исследований российских политических процессов в США[124], обусловленного сохраняющейся напряженностью в российско-американских отношениях[125]. Необходимость новой «динамической модели» постсоветских политических режимов, которая придет на смену нынешнему «пессимистическому консенсусу» и может быть актуальной не только для изучения евразийского региона, важна и для выработки новой исследовательской повестки дня в целом.

Отталкиваясь от замечаний О’Доннелла о воздействии на динамику политических режимов структурных переменных (как экономических, так и внеэкономических), можно по-новому оценить и сам список этих переменных. Их следует воспринимать как постоянно меняющуюся окружающую среду динамики политических режимов, которые со временем могут эволюционировать в разных направлениях из‐за влияния множества других переменных. В частности, такие неэкономические структурные факторы политической динамики, как, например, использование государственного насилия, мобилизация конфликтов идентичностей (или ее отсутствие) и эффекты различных «наследий прошлого», можно рассматривать не только в качестве причин расхождения траекторий эволюции политических режимов[126], но и как следствие стратегических шагов, предпринятых политическими игроками.

Государственное насилие как репрессивный инструмент политических режимов[127] необходимо для «выживания» автократий, и включение его в анализ постсоветского государственного строительства очень важно для понимания успехов и провалов авторитаризма[128]. Вопрос, однако, заключается в том, до какой степени разные последствия репрессивной политики государств обусловливаются структурными факторами или, точнее, до какой степени они определяются усилиями постсоветских акторов. Хотя почти все они предприняли определенные усилия для строительства иерархических «властных пирамид»[129] в рамках государственного аппарата (в России этот механизм называется «вертикалью власти»), результаты этих действий различаются, даже несмотря на определенное сходство использованных «кирпичиков», которые заимствовались из советской эпохи. Так, в Беларуси Александру Лукашенко, несмотря на отсутствие структурных предпосылок, удалось эффективно построить «превентивный» авторитаризм[130]. Его режим опирался на государственный контроль над экономикой и сочетал всеобъемлющий контроль и мониторинг любой нежелательной деятельности с открытостью границ и созданием мощных стимулов для эмиграции у реальных или потенциальных «диссидентов»[131], предотвращая тем самым опасность серьезных массовых протестов вплоть до 2020 года. В России Путин в течение первых двух президентских сроков весьма успешно осуществлял рецентрализацию государства после глубокой и затяжной его децентрализации. За счет интенсивного институционального строительства[132] и создания эффективной комбинации «кнутов и пряников» для субнациональных этажей «вертикали власти»[133] ему удалось интегрировать региональные «политические машины» в общенациональную систему «доставки» голосов избирателей. Таким образом, Кремль создал достаточно мощные стимулы для политической лояльности и распространил ее с уровня регионов и городов[134] на уровень предприятий[135]. В конечном итоге российский режим успешно справился с неожиданной волной массовых протестов в 2011–2012 годах[136] и еще сильнее закрутил гайки репрессивной политики.

Президенту Украины Виктору Януковичу, напротив, совершенно не удалось построить «вертикаль власти» вплоть до протестов Евромайдана[137]. Вместо того чтобы «вложиться» в авторитарное институциональное строительство и превратить силовой аппарат в эффективный инструмент контроля над государственной машиной, Янукович наполнил субнациональные органы исполнительной власти лично ему преданными людьми, тем самым усилив недовольство многих местных лидеров и олигархов. Последние, сохранив относительную политическую и экономическую самостоятельность, позднее предали автократа в ходе его падения (исключением стала лишь личная «политическая база» Януковича на Донбассе)[138]. Кроме того, Янукович, вместо того чтобы прибегнуть к превентивной стратегии своих коллег из Беларуси и России, до и во время кризиса с Евромайданом использовал репрессии крайне непоследовательно и применил насилие против оппозиции только тогда, когда масштаб протестов уже превысил технические возможности подавления. Насколько можно судить по этим предварительным сравнениям, «история успеха» восстановления государственного подавления в Беларуси и России и «история провала» государственного подавления в Украине во многом связаны с действиями конкретных акторов, а не со структурными факторами: Лукашенко и Путин кооптировали «попутчиков» и изолировали соперников, расширяя тем самым свои «выигрышные коалиции»[139], а Янукович действовал с точностью до наоборот.

Тот же аргумент можно использовать для оценки того, насколько способствуют авторитаризму многочисленные эффекты «наследия прошлого», которые в целом, и особенно в России и Евразии, считаются неустранимыми и непреодолимыми барьерами на пути к демократии и «достойному правлению»[140]. В отношении этого региона «наследие прошлого» довольно расплывчато расценивается как набор исторически сложившихся препятствий для демократизации, возникших по разным причинам еще до распада СССР и сохраняющихся на неопределенный срок. Однако подобное детерминистское представление о «наследии» не позволяет объяснить, почему оно по-разному влияет на разные страны и политические сферы и как именно оно воздействует на постсоветские институты и практики. Вместо того чтобы раз за разом «пережевывать» аргументы о зависимости от предшествующего пути, возможно, стоит уделять больше внимания причинно-следственным механизмам включения «наследия» в текущую политическую повестку дня.

«ХОРОШИЙ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ» КАК АВТОРСКИЙ ПРОЕКТ

В поисках альтернатив детерминизму Стивен Коткин и Марк Бейссинджер дали новое определение «наследия» как «устойчивой причинно-следственной связи институтов и политических курсов прошлого с последующими практиками и убеждениями, чье воздействие длится намного дольше „продолжительности жизни“ тех режимов, институтов и политических курсов, которые их породили»[141]. Они также выделили несколько причинно-следственных механизмов перенесения этих институтов и практик из прошлого в настоящее и будущее, включая материальные («установка параметров»), организационно-институциональные («фрагментация» и «перепрофилирование») и идейные («культурные схемы»). «Установка параметров» означает невозможность определенных институциональных или политических решений из‐за трудно изменяемых материальных условий, доставшихся от прошлого; «фрагментация» означает прямое наследование целых элементов институтов старого режима; а «перепрофилирование» – использование прежних институтов в новых целях. Что же касается «культурных схем», то здесь речь идет о представлениях, сформированных практиками старого режима, в силу которых определенные формы поведения считаются нормальными или неприемлемыми[142].

Данная типология, конечно, весьма полезна, но стоит отметить, что, по сути, лишь один из этих механизмов, а именно «установка параметров», носит структурный характер – он вытекает из определенных ограничений, которые заданы материально-технической инфраструктурой, унаследованной от СССР, и становятся серьезным препятствием для структурных реформ в экономике[143]. Все другие механизмы связаны с действиями акторов, представляя собой социальные конструкты, создаваемые и сохраняемые правящими группами в целях максимизации собственной власти[144]. Можно утверждать, что различные формы «наследия» прошлого воздействуют на настоящее и будущее в основном за счет способов их перенесения в настоящее. Намеренное использование советских институтов и практик в качестве элементов постсоветского институционального строительства способствовало сохранению авторитарного статус-кво через фрагментацию или перепрофилирование этого социального конструкта. Среди примеров – трансформация системы управления деятельностью госаппарата[145] и практики контроля и мониторинга в правоохранительных органах[146], что продлило жизнь устаревших институтов и организаций, способствуя тем самым отсутствию политической подотчетности и использованию чиновничества и силового аппарата постсоветских государств в качестве инструментов политических режимов и их лидеров.

Особую актуальность для выявления роли акторов в строительстве постсоветских авторитарных режимов имеют «культурные схемы» – паттерны и способы мышления и восприятия реальности. Эти паттерны укоренены в прошлом, но пережили его и породили в качестве «ментальных моделей»[147] для постсоветских элит и обществ новый нормативный идеал, который можно определить как «хороший Советский Союз»[148]. Когда речь идет об идейном наследии, «история имеет значение» прежде всего постольку, поскольку те или иные акторы способны целенаправленно использовать ее для достижения своих целей в различных сферах, в том числе и для сохранения политического режима. Горизонт прошлого в этой рефлексии не может быть неопределенно длительным. В постсоветской Евразии он связан с недавним жизненным опытом одного-двух поколений, которые – справедливо или нет – восприняли крах СССР, а также политические и экономические изменения постсоветского периода как серьезную травму, а позднесоветский период – как «потерянный рай». Когда речь идет о механизмах перенесения «наследия» в текущую повестку дня, материальные и институционально-организационные факторы повышают издержки дальнейшей смены режимов и способствуют сохранению политического статус-кво. Но масштаб этих издержек может снижаться со временем – по мере создания и распространения новых институтов и практик, не укорененных в прошлом. Вместе с тем идейное «наследие» обусловливает представления о средствах и целях институционального строительства и служит инструментом правящих групп в ходе этого процесса.

По сути, идейное «наследие прошлого» в постсоветской Евразии и других регионах в значительной мере выступает как социально сконструированный феномен и должно рассматриваться не как структурное ограничение, а как эффект воздействия акторов. В том, что касается политических режимов, «культурные схемы» действуют в качестве инструментов поддержания авторитарного равновесия, поскольку они задают ретроспективный вектор общественных дискуссий, в которых советское прошлое служит главной, если не единственной «точкой отсчета». История становится уделом не только ученых, она пронизывает все аспекты общественной жизни стран региона. Воображаемый опыт прошлого становится нормативным маркером для проектирования будущего постсоветской Евразии, включая и политические режимы. «Хороший Советский Союз», т. е. воображаемый политико-экономический порядок, в какой-то мере похожий на советский строй, но лишенный имманентно присущих ему дефектов, на деле мало чем напоминает реальный опыт позднего СССР. Элементы советского опыта селективно и сознательно отбираются для максимизации власти постсоветских правящих групп. К ним относятся иерархия «вертикали власти», «стабильность кадров» на всех уровнях управления (т. е. низкая сменяемость элит), закрытый механизм рекрутирования в состав элит и их формально и неформально закрепленный привилегированный статус, государственный контроль над крупными СМИ, репрессивная политика по отношению к организованному инакомыслию и прочие аспекты.

В то же время другие элементы политико-экономического порядка времен позднего СССР, например относительно низкий уровень неравенства и наличие определенных государственных социальных гарантий, оказались отброшены без сколько-нибудь серьезного сопротивления со стороны общества. Кроме того, для «хорошего Советского Союза» характерны и те весьма значимые для правящих групп характеристики, которые реальному СССР не были присущи: не только полноценная рыночная экономика и отсутствие дефицита товаров и услуг, но и отсутствие институциональных ограничений для присвоения ренты правящими группами, а также создание внешнего интерфейса для легализации их статуса и доходов за рубежом. Не впадая в сильное преувеличение, можно сказать, что «хороший Советский Союз» был сознательно сконструирован в качестве нормативного идеала постсоветскими правящими группами и их обслугой: на фоне «посттрансформационного» экономического роста 2000‐х годов они смогли получить все то, чего хотели, но не могли достичь их предшественники в позднем СССР, и их усилия по сохранению этого нормативного идеала во многом принесли свои плоды. В результате «хороший Советский Союз» не создал стимулы для преодоления авторитаризма, а стал эффективным инструментом легитимации политического статус-кво как минимум в среднесрочной перспективе, до того времени, как нынешнее поколение постсоветских лидеров граждан сойдет с политической арены[149].

Наконец, но не в последнюю очередь, политическая идентичность и ее мобилизация как для свержения постсоветских авторитарных режимов[150], так и для их сохранения[151] представляет собой побочный продукт социального конструирования в еще большей степени, чем нормативный идеал «хорошего Советского Союза». Формы его использования можно рассматривать как побочные продукты борьбы элит, а разрешение этих конфликтов по принципу «игры с нулевой суммой» почти не оставляет простора для альтернативных оппозиционных идентичностей: последние либо кооптируются в возглавляемые режимом «выигрышные коалиции», либо эффективно изолируются. Россия может служить примером обоих этих вариантов. С одной стороны, этнические и региональные идентичности, которые субнациональные элиты в 1990‐х успешно мобилизовали в политических целях[152], в следующем десятилетии утратили свое значение из‐за ослабления этих элит и их интеграции в «вертикаль власти»[153]. С другой стороны, потенциал гражданских и культурных идентичностей, столь заметно проявившийся в ходе волны массовых протестов 2011–2012 годов, после развязанных режимом кампаний «культурных войн» серьезно ослаб[154]. В то же время, когда исход этих конфликтов носит иной характер, существует возможность эффективной мобилизации внешнеполитических идентичностей, пример тому – события в Украине и Молдове[155]. Но и этот феномен – как в постсоветской Евразии, так и в других регионах – также можно рассматривать не как источник динамики политических режимов, а как ее следствие.

Подведем итог: возвращение акторов в анализ динамики постсоветских режимов не только ставит под сомнение зацикленность на роли внеэкономических структурных факторов при объяснении этих процессов, но и создает совершенно иную картину. Государственное насилие, «наследие прошлого» и идентичности – это явления, во многом обусловленные интересами и сознательным выбором политических акторов, стремящихся к максимизации своей власти, а исход их конфликтов зачастую имеет большее значение, чем сами эти факторы. Смена фокуса исследовательской повестки может помочь объяснить, почему в некоторых странах структурные факторы имеют большое значение для динамики политических режимов, а в других – не имеют. Кроме того, эти соображения весьма актуальны для постановки следующей научной задачи.

В ПОИСКАХ НОВОЙ ДИНАМИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ

Еще одной особенностью пессимистического консенсуса среди исследователей постсоветской Евразии является имплицитная убежденность специалистов в том, что нынешние политические режимы в этом регионе сохранятся на неопределенно долгий срок. Предполагается, что страны, развивающиеся в рамках модели «плюрализма по умолчанию», будут и дальше беспомощно барахтаться, не продвигаясь существенно ни к демократии, ни к авторитаризму, а модель «повелителя мух» предусматривает, что автократ, захвативший и узурпировавший власть, сохранит ее до конца своих дней. С фактической точки зрения эти допущения, возможно, справедливы, но они практически не оставляют места для анализа источников дальнейшей смены политических режимов, что отчасти напоминает провалы советологов, ставшие результатом пессимистического консенсуса 1970‐х.

На первый взгляд структурные факторы сегодняшнего дня не оставляют особых шансов на демократизацию в постсоветской Евразии и других регионах. Международная обстановка, как и во времена пессимистического консенсуса 1970‐х, выглядит весьма неблагоприятной для ограничения автократии (не говоря уже о переходах к демократии). Перспективы устойчивого экономического роста в России и некоторых других постсоветских государствах выглядят в лучшем случае сомнительными, особенно после завершения нефтяного бума 2000‐х. Но как долго просуществуют эти условия и как они могут повлиять на сохранение авторитаризма? Вместе с тем неизбежная смена политических лидеров постсоветских персоналистских авторитарных режимов повышает риски потери равновесия. Эти риски подпитываются низкой вероятностью передачи власти по наследству[156]: история успеха династического правления семьи Алиевых[157], вероятно, так и останется исключением в постсоветской Евразии. Более того, неизбежный процесс смены поколений всего населения, скорее всего, усилит эти риски в связи с растущими в рядах российской молодежи требованиями создания альтернатив политическому статус-кво и в связи с ее радикальным отличием по образу жизни от поколения «дедушек», которое правит страной без помощи интернета и рассматривает его как источник политических угроз[158]. К тому же, несмотря на все усилия пропаганды, привлекательность «хорошего Советского Союза» как ретроспективной нормативной модели со временем будет падать.

Модель «повелителя мух» может превратиться в новое издание «Осени патриарха», увеличивая риски нарушения равновесия для стареющего диктатора, столь блестяще описанные в одноименном романе Габриэля Гарсиа Маркеса. Характер политического развития России, определившийся после аннексии Крыма, – отказ от модернизации экономики и в целом от роста и развития как цели государства, реакционная повестка дня внутри страны на основе «политики страха»[159] и «культурных войн»[160] и отчаянные попытки любой ценой вернуть России статус одного из мировых «олигархов» во внешней политике – скорее всего, сохранится и в дальнейшем, до тех пор, пока Путин управляет страной. Но восприятие стареющего диктатора как угрозы во внутренней и внешней политике будет со временем только возрастать. Прежний опыт «выживания» режима за счет агрессивного ответа на возникающие угрозы посредством насилия[161] вызывает искушение вновь и вновь использовать те же политические инструменты зачастую непредсказуемым и самоубийственным образом (о чем свидетельствует опыт Беларуси после президентских выборов 2020 года).

Однако нарушение авторитарного равновесия не всегда влечет за собой демократизацию: в период после Второй мировой войны и до конца 2000‐х годов примерно в 70% случаев крушение авторитарных режимов оборачивалось сменой одного авторитаризма другим[162]. Если новые конфликты внутри элит будут разрешаться по принципу «игры с нулевой суммой», все тот же сценарий «повелителя мух» будет воспроизводиться снова, – и именно такой сценарий может ждать страны постсоветской Евразии. Однако важно учитывать исходный контекст 1990‐х, когда на подобный характер разрешения внутриэлитных конфликтов в России, Беларуси или Азербайджане сильно влияли последствия распада СССР: ослабление законности и порядка, межэтнические конфликты, глубокая и затяжная рецессия в экономике. В какой-то степени возникновение постсоветских авторитарных режимов было побочным эффектом неудачных попыток демократизации СССР при Михаиле Горбачеве, а затем России при Борисе Ельцине[163]. Однако возникновение аналогичной комбинации факторов сразу в нескольких странах региона несколько десятилетий спустя, из‐за которого они могли бы «наступить на те же грабли», крайне маловероятно.

У ученых нет «волшебной палочки» для создания новой, всеобъемлющей динамической модели, которая в гораздо большей степени учитывает роль акторов и которая позволила бы объяснить и тем более спрогнозировать смену политических режимов в постсоветской Евразии и других регионах. Однако некоторые из уже выявленных «подсказок», несомненно, будут полезны. Прежде всего речь идет о радикальной смене оптики при анализе политических режимов с нормативной на позитивную, что позволит научному сообществу преодолеть манихейскую дихотомию «демократия против авторитаризма» и отказаться от представлений о политическом процессе в постсоветской Евразии по образцу голливудского блокбастера или фильма-нуар. Политиков не следует воспринимать как «хороших» или «плохих» парней: скорее, это эгоистичные конъюнктурщики, стремящиеся к максимизации власти и ведущие себя оппортунистически. В зависимости от обстоятельств они могут сделать выбор в пользу демократии или авторитаризма, но не из‐за идейной приверженности одной из этих систем (как зачастую полагают ученые)[164], а из‐за ожиданий, связанных с калькуляцией издержек и выгод того или иного выбора. Более того, со временем некоторые постсоветские политики переходят в другой лагерь и, таким образом, участвуют как в построении авторитарного режима, так и в его демонтаже. Наглядным примером в этом отношении может служить поведение Петра Порошенко. Этот богач-олигарх перед «оранжевой революцией» 2004 года примкнул к «выигрышной коалиции», сформировавшейся вокруг Виктора Ющенко, затем переметнулся на другую сторону и занимал пост министра в правительстве времен Виктора Януковича, но в 2013–2014 годах стал основным спонсором Евромайдана и в конечном итоге главным бенефициарием этих протестов: в мае 2014‐го он был избран президентом Украины. Неудивительно, что на посту президента у Порошенко не было особых стимулов для проведения столь необходимых Украине политических и экономических реформ[165] – ведь они могли повредить его политическим и деловым интересам. Обвинять политиков в такой непоследовательности – все равно что требовать от дельфинов перестать питаться рыбой.

Переход от нормативной к позитивной перспективе анализа позволит сбалансировать фокус внимания исследователей. Так, некоторые аналитики считали недавние «волны» смены режимов в посткоммунистических странах успехами продемократической и прозападной оппозиции[166], а их критики отмечали, что эти события были результатом промахов их авторитарных соперников[167]. Однако в ходе дискуссий о том, «кто виноват» в сохранении или крушении авторитаризма – режим или оппозиция, – почти не уделялось внимания стратегическому взаимодействию внутри этих групп акторов и между ними как участниками одной и той же (повторяющейся) игры. Если бы на это обратили внимание, уменьшился бы риск разочарования ученых и экспертов в результате не оправдавшихся из‐за провала демократий надежд, особенно в случае модели «плюрализма по умолчанию». Важно отметить, что неудачи авторитарного «дрейфа» (как в Украине при Януковиче) еще не ведут к демократии сами по себе. Причина здесь не только в том, что «демократия – это система, где партии проигрывают выборы»[168], а политики склонны искать различные способы, чтобы избежать смены власти электоральным путем, о чем красноречиво свидетельствует опыт постсоветской России[169]. Дело еще и в том, что развитие демократии становится необратимым лишь тогда, когда она создает условия для полноценной ротации правящих элит, а не «картельных соглашений» о частичной перетасовке «выигрышных коалиций», как в Украине или Молдове[170]. Как убедительно показали Нил Абрамс и М. Стивен Фиш в своем исследовании «истории успеха» Эстонии, именно эти условия стали ключом к ее достижениям после распада СССР[171]. Однако у большинства постсоветских акторов нет стимулов для построения демократии, поэтому в условиях «плюрализма по умолчанию» они способны в лучшем случае не допустить установления авторитаризма: в такой ситуации, если пользоваться определением Олсона, демократия возможна, но не обязательно практикуется. Эти оговорки лишь усиливаются происходящим в последние годы подрывом демократических практик в некоторых посткоммунистических государствах, например в Венгрии[172].

Позитивный (а не нормативный) научный подход может помочь избежать неоправданных надежд по поводу потенциала демократических изменений и в то же время, что еще важнее, чрезмерной демонизации авторитарных лидеров. В особенности это относится к Путину, которого ученые аналитики часто изображают как всесильного и непобедимого актора-«супермена», напоминающего персонажей шпионских фильмов или детективных романов[173]. Конечно, ни в коем случае нельзя недооценивать политические последствия «обучаемости» авторитарных лидеров в постсоветской Евразии[174], равно как и способности и навыки автократов в других регионах мира[175]. Тем не менее авторитарные лидеры, несмотря на бóльшую свободу принятия решений и выбора тактики, чем у их демократических коллег (а возможно, как раз из‐за этого), подвержены многочисленным стратегическим просчетам и тактическим ошибкам. Печальная история Януковича, разрушившего собственную «выигрышную коалицию» до и во время Евромайдана[176], – пример цепочки фатальных ошибок, допущенных лидером, который столкнулся с неожиданными вызовами и не сумел адекватно на них отреагировать. Кроме того, проблемы с получением и адекватным восприятием информации, типичные для многих авторитарных режимов[177], в условиях нарушения равновесия могут усугубить эти ошибки: непредвиденные последствия шагов политических акторов способны придать им самоубийственный характер.

Проблема для тех, кто исследует динамику политических режимов в постсоветской Евразии и других регионах мира, заключается не только в ограниченности их способности к прогнозированию в меняющихся условиях, но и в огромном количестве неизвестных переменных, которые могут иметь решающее значение для понимания «траекторий» режимов. Этот перечень, в частности, включает готовность постсоветских режимов, когда они ощущают угрозу самому своему существованию, прибегнуть к масштабному политическому насилию в качестве главного инструмента сохранения господства вместо опоры на селективные упреждающие репрессии во внутренней политике[178] и их вовлечение в войны на международной арене. Еще одна крайне важная, но неизвестная переменная – это динамика массовой политической поддержки, которая может радикально меняться, если общество обратится к поискам альтернатив политическому статус-кво. Высокий уровень поддержки политических лидеров, который мы наблюдаем, – даже если в условиях отсутствия соревновательности его нельзя считать подлинно репрезентативным[179] – может снизиться, когда появляется возможность реального политического выбора. Неизвестна и степень управляемости постсоветских государств, печально известных низким качеством государственного управления[180]: ученые и эксперты не знают, как эти государства могут отреагировать на различные внешние шоки и повлияет ли эта реакция (а если да, то каким образом) на динамику политических режимов.

Ввиду столь длинного списка неизвестных переменных анализ логики политических изменений (не говоря уже об их прогнозировании) становится весьма проблематичным, особенно когда речь идет о падении автократов, как в Украине в 2014 году. Однако осознание пределов и границ научного знания – необходимый шаг к преодолению пессимистического консенсуса и началу поисков новых моделей динамики политических режимов. Такое изменение концептуальных рамок поможет специалистам по постсоветской Евразии «мыслить в категориях возможного, а не статистически вероятного», как выразился однажды Филипп Шмиттер[181]. Оно также поможет не лишаться надежд тем, кто по-прежнему, несмотря на все антидемократические вызовы и соблазны в нашем мире, верит в демократию и в демократизацию этого региона. Поэтому главный лозунг российских оппозиционных митингов – «Россия будет свободной!» – можно воспринимать не только как призыв к действию, но и как один из важнейших пунктов и политической, и академической повестки дня в не столь уж далеком будущем.

«ДОГНАТЬ КАПИТАЛИЗМ»

ЧТО ПОЛУЧИЛОСЬ И НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ ЗА ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ПОСТКОММУНИЗМА

Дэниэл Трейсман (Университет Калифорнии, Лос-Анджелес)

Когда коммунизм переживал окончательный коллапс в странах Восточной Европы и бывшем СССР, с 1989 по 1991 год, настроение граждан этих стран составляло смесь отчаяния и надежды. Экономическая ситуация была отчаянно тяжелой. Но крах старого режима порождал надежды на быстрое достижение жизненного уровня, сравнимого с тем, что существовал к западу от границ советского блока. Поскольку экономический кризис был порожден коммунизмом, многие полагали, что его крушение положит кризису конец. В политическом же плане западная демократия выглядела самой сутью «модерна», и потому очень многие рассчитывали, что на востоке достаточно быстро усвоят и утвердят эту систему.

Большие надежды сменились еще большими разочарованиями. Транзит оказался куда труднее, чем ожидалось. Что ставит перед нами вопрос: насколько разумными были эти первоначальные ожидания? Для ответа на который, в свою очередь, необходимо вновь проанализировать как особенности самой стартовой точки транзита, так и последующие изменения.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ КОНВЕРГЕНЦИЯ И ИСТОРИЧЕСКИЙ РАЗРЫВ

Следует прежде всего вспомнить, насколько серьезным был системный кризис, с которым страны Восточного блока столкнулись к началу 1990‐х. Во многих из них искусственно заниженные фиксированные цены и чрезмерная эмиссия денег в предыдущие несколько лет обернулись острым дефицитом потребительских товаров, а порой и продуктов питания. Во многих государствах образовался непосильный бюджетный дефицит, зачастую сочетавшийся с высоким уровнем внешней задолженности. Темпы роста во всех странах снижались, а в некоторых уже и сменились спадом. Дезинтеграция прежней системы СЭВ привела к разрушению торговых связей. Все эти факты создали беспрецедентную и чрезвычайную ситуацию[182].

Помимо острого кризиса, экономики этих стран страдали от глубоких искажений, вызванных десятилетиями существования планового хозяйства. В большинстве из них образовались непомерно крупные промышленный и аграрный сектора и слишком маленький для их уровня развития сектор услуг. Госсектор был необычайно велик, а частное предпринимательство допускалось в весьма скромных масштабах. В более крупных государствах география народнохозяйственной деятельности отражала скорее фантазии плановиков, нежели экономическую логику. Так, в России промышленные предприятия Урала, Сибири и Дальнего Востока располагались в регионах с суровым климатом, за тысячи миль от их рынков сбыта. Как отмечал один из бывших руководителей общенациональной российской энергокомпании, дешевле было бы вывезти всех людей из большинства сибирских и дальневосточных городов, чем пытаться провести реструктуризацию системы снабжения их энергией и электричеством[183].

Политическое руководство посткоммунистических государств столкнулось с тремя насущными вызовами: необходимо было погасить кризис, реструктурировать экономику и провести реинтеграцию с внешним миром. Многие, кроме того, надеялись, что их странам удастся относительно легко решить и четвертую задачу – «догнать» Запад. И каковы же результаты?

Если коротко, кризис был преодолен, хотя это заняло намного больше времени, чем ожидалось. Большинство стран бывшего коммунистического блока довольно быстро интегрировались в мировую экономику, резко переориентировав свои торговые потоки на Запад. Реструктуризация экономики тоже была проведена, но под влиянием скорее неумолимой логики мировых рынков, нежели решений государственных лидеров. После затяжного кризиса в большинстве постсоциалистических экономик начался существенный рост. А многим странам в период мирового бума 2000–2008 годов удалось провести радикальную модернизацию – взять на вооружение новые информационные технологии и культуру потребления. В то же время задача «догнать Запад» оказалась нереалистичной мечтой.

Начиная с 1998 года, когда кризис переходного периода сошел на нет, макроэкономические индикаторы демонстрируют существенное сближение показателей посткоммунистических стран со среднемировыми значениями. Если в 1993 году средний показатель уровня инфляции по 30 посткоммунистическим государствам составлял 255% по сравнению с 5% по всем остальным странам, то к 2001 году, по данным Всемирного банка, разрыв между средним уровнем инфляции в двух этих группах сократился до менее 4 процентных пунктов, и эта ситуация сохранялась как минимум до конца 2009 года[184]. В 1999 году средний уровень безработицы в посткоммунистических странах был на 5% выше, чем в других государствах, но к 2005 году эта разница уменьшилась менее чем до 1%.

В структурном плане их экономика также быстро адаптировалась к общемировым стандартам. В 1991 году доля промышленности в общем объеме добавленной стоимости была в посткоммунистических странах примерно на 12 процентных пунктов выше, чем в странах, где коммунистической системы никогда не было (с поправкой на уровень доходов). Доля добавленной стоимости аграрного сектора была на 7 процентных пунктов выше, а сектора услуг – на 19 процентных пунктов ниже. К 2002 году, однако, доля добавленной стоимости всех этих трех секторов в посткоммунистических странах различалась со средним показателем для некоммунистических стран (опять же в пересчете на уровень доходов) меньше чем на 1 процентный пункт.

После резкого спада в посткоммунистических странах начался быстрый рост. К 2016 году в странах Восточной Европы ВВП на душу населения увеличился на 77% по сравнению с 1990 годом, а в странах бывшего СССР – на 26%[185]. Тем не менее надежды «догнать Запад» в основном не оправдались. В 1989 году среднедушевой ВВП в странах Восточной Европы и СССР составлял 46% от аналогичного показателя для Западной Европы. В 2016 году он равнялся 45% (Maddison data; цифра для Западной Европы – это средний показатель по Германии, Италии, Франции, Великобритании, Бельгии, Люксембургу, Нидерландам, Испании, Австрии, Швейцарии, Ирландии, Швеции, Португалии, Греции, Норвегии, Финляндии и Дании).

В чем причина этой неудачи и можно ли считать ее неожиданной? Чтобы ответить на эти вопросы, стоит изучить историческую статистику по экономике Восточной Европы и стран бывшего СССР в базе данных исторической статистики Проекта Ангуса Мэддисона[186]. По восточноевропейским странам (Венгрии, Польше, Чехословакии, Югославии, Румынии, Болгарии и Албании) непрерывная серия таких данных существует с 1870 года, а по странам бывшего СССР – с 1885 года. На графике 1 показан уровень среднедушевого дохода в двух этих группах по отношению к среднедушевому ВВП для западноевропейских стран, по которым имеются полные данные (Швеции, Португалии, Норвегии, Нидерландов, Италии, Греции, Великобритании, Франции, Финляндии, Испании, Дании, Швейцарии, Австрии и Бельгии). Из него можно сделать вывод, что уровень дохода в Восточной Европе и странах бывшего СССР всегда был намного ниже средних показателей Западной Европы. Сравнительная отсталость Восточной Европы проявилась еще до коммунизма. Она начала «сдавать позиции» по отношению к Западной примерно с 1880 года – задолго до вхождения в советский блок. Советский Союз, кстати, в начале послевоенного периода больше всех приблизился к Западу – тогда его уровень доходов превысил 60% средней величины для Западной Европы. Однако с 1970‐х и он, и восточноевропейские страны вновь начали увеличивать свое отставание. Если в Западной Европе продолжался ускоренный рост, то в странах советского блока он замедлялся.

Точнее говоря, Восточная Европа представляла собой экономическую периферию европейского континента со времен промышленной революции, а то и раньше. Чтобы переломить эту ситуацию, требуется не только адаптация к рыночной экономике, но и решительный разрыв с предыдущей исторической тенденцией. К такому же выводу приходит Жерар Ролан, связывающий долгосрочные экономико-политические паттерны с действием культурной инерции[187].

График 1. Среднедушевой ВВП в странах Восточной Европы и СССР, в процентах от среднедушевого ВВП в Западной Европе

Источник: Maddison dataset (Bolt et al. 2018).

Можно взглянуть на проблему с другой стороны: попробовать проанализировать, насколько мощный скачок роста был бы необходим, чтобы относительно быстро догнать Запад. Кое-кто мечтал сравняться с Западной Европой по уровню жизни за 10 лет. Но чтобы сравняться со среднестатистической западноевропейской страной к 1999 году, среднестатистической восточноевропейской стране понадобилось бы за 10 лет увеличить уровень доходов на 200%. Что же касается средней постсоветской страны, то ей, чтобы решить эту задачу за период с 1991 по 2001 год, необходимо было вырасти на 177%.

В мировой истории лишь немногим странам удавалось добиться столь высоких темпов роста в течение десятилетия. При этом такие страны либо восстанавливались после резкого сокращения доходов во время военных конфликтов (Австрия, Германия и Румыния после Второй мировой войны, Босния и Герцеговина после гражданской войны в Югославии в начале 1990‐х), либо обладали большими запасами углеводородов и развивали нефте- и газодобычу (Ливия, Катар, Экваториальная Гвинея, Кувейт, Азербайджан, Туркменистан), либо начинали с крайне низкого стартового уровня, менее 1200 американских долларов в пересчете на цены 2011 года (Либерия, Ботсвана и СССР после военного коммунизма). Однако в начале транзита ни одна из посткоммунистических стран не страдала от резкого снижения доходов из‐за войны, и среднедушевой доход для Восточной Европы на 1989 год составлял 12 139 долларов, а для бывшего СССР на 1991 год – 13 812 долларов. Если стартовые доходы столь высоки, увеличить их на 177% за 10 лет практически невозможно. Есть только два таких примера в базе «Мэддисона»: Гвинея в нулевых и Кувейт в 1990‐х. Причем в обоих случаях это произошло благодаря нефтяным богатствам.

В действительности, несмотря на серьезный спад 1990‐х, средние темпы роста в посткоммунистических государствах в 1990–2016 годах превышали аналогичные показатели любой другой «среднестатистической» страны. Для этих стран средний рост за указанный период составил 64%, а для прочих – 52%. При этом в некоторых посткоммунистических странах рост был гораздо более динамичным. В Польше за эти годы среднедушевой доход повысился на 150% – больше, чем в Сингапуре, Гонконге и Индонезии в тот же период. Словакия в 1990 году начинала со среднедушевого ВВП в 11 800 долларов в пересчете на цены 2011 года, т. е. примерно с уровня Мексики (11 549 долларов), Аргентины (11 300 долларов) и Турции (10 696 долларов). За следующие 26 лет экономика Словакии выросла на 114%, Аргентины и Турции – на 67%, а Мексики – на 40%.

Одним словом, притом что транзит в посткоммунистических странах оказался болезненным, к началу нулевых их макроэкономические показатели – уровень инфляции и безработицы – приблизились к общемировым. То же относится и к структуре экономики: большинство из них быстро интегрировались в торговые системы Западной Европы. Но им не удалось сравняться с Западной Европой по уровню доходов, т. е. для этого потребовался бы не просто рост, а беспрецедентный в экономической истории скачок. Почти никому из стран никогда не удается догнать лидеров. Тем не менее, несмотря на кризис девяностых, в 1990–2016 годах посткоммунистические страны в среднем росли быстрее, чем остальной мир. Увеличились и вариации в уровне доходов. В 1990 году в самой зажиточной из посткоммунистических стран он был в 4,5 раза выше, чем в самой бедной, но к 2016 году эта разница составляла 7,2 раза. Хотя этот разрыв в большей мере связан с конкурентными преимуществами, чем с той или иной стратегией реформ. Самые западные страны Восточной Европы интегрировались с немецкой промышленностью, богатые нефтью государства разрабатывали сырье. А те, кто не может похвастаться природными богатствами и к тому же находится «на отшибе» – например, Кыргызстан и Таджикистан, – переживали стагнацию.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ: ВЫХОД НА ТРАЕКТОРИЮ «НОРМАЛЬНОСТИ»

Хотя главные надежды жителей бывших коммунистических стран были связаны с экономическим прогрессом и ростом жизненного уровня, многие надеялись также на быстрый «прорыв» к развитой демократии по образцу западноевропейских государств вроде Великобритании, Франции и ФРГ. Была ли эта надежда оправданна и чего на деле удалось достичь?

Один из самых давних и укоренившихся постулатов политологии состоит в том, что – за некоторыми исключениями, связанными, например, с государственной собственностью на нефтяные ресурсы, – более высокий уровень национального дохода коррелирует с более демократическим государственным устройством (классическая формулировка проблемы принадлежит Сеймуру Мартину Липсету[189]). В полном соответствии с этим принципом Восточная Европа со времен промышленной революции отставала от Западной не только по уровню экономического развития, но и по уровню открытости и подотчетности политической системы. На графике 2 сравнивается средний уровень электоральной демократии в странах Западной Европы и в странах Восточной Европы и бывшего СССР. В Западной Европе уровень электоральной демократии в целом повышается с начала XIX столетия, с временными «паузами» из‐за двух мировых войн. На Востоке, однако, этот показатель в период с 1870 по 1989 год «застыл на месте»: временный его рост наблюдался лишь в межвоенный период.

График 2. Электоральная демократия в Западной Европе, Восточной Европе и странах бывшего СССР (по данным проекта «Многообразие демократии» – Varietes of Democracy, VDEM)

Источник: данные VDEM[188]. ЗЕ: Германия, Италия, Франция, Великобритания, Бельгия, Люксембург, Нидерланды, Испания, Австрия, Швейцария. ВЕ: бывшая Югославия, Румыния, Болгария, Албания, Польша, Венгрия, Чешская Республика, Словакия. На графике показаны средние величины.

График 3. Доходы и демократия в посткоммунистических странах (уровень электоральной демократии по данным VDEM)

Источник: данные VDEM[190], расчеты автора. Примечание: прогноз на основе регрессии индекса электоральной демократии на данные по среднедушевому ВВП за 1985–2017 годы.

В результате с 1870‐х годов эти страны все больше отставали от Запада. К 1980‐м уровень демократии в странах советского блока был намного ниже ожидаемого, учитывая уровень доходов (см. график 3). А в начале 1990‐х они быстро приблизились к уровню электоральной демократии, прогнозируемому на основе их уровня экономического развития. Затем, после некоторой паузы, он снова резко вырос в начале нулевых, превзойдя прогнозируемый уровень, потом вернулся к нему и, наконец, вновь слегка его превысил. Если сравнить реальный уровень либеральной (а не электоральной) демократии с уровнем, прогнозируемым на основе экономического развития, результаты будут теми же, разве что реальный уровень к 2017 году падает на 0,8 пункта ниже прогнозируемого.

При этом вариативность в уровне политического развития разных стран за этот период резко увеличилась. В середине 1980‐х все страны советского блока были в высокой степени недемократическими. Теперь среди них на одном полюсе находится Туркменистан, чей рейтинг демократии примерно равен Бурунди или Сирии, а на другом – Латвия, занимающая в рейтингах такое же место, как Ирландия.

В целом можно сказать, что посткоммунистические страны достаточно быстро достигли уровня демократии, прогнозируемого исходя из уровня их экономического развития. При этом большинство из них не дотянуло до среднего показателя Западной Европы, что вполне соответствует этому уровню и масштабам их традиционного отставания от Запада не только в экономической, но и в политической сфере с начала XIX века.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Экономический транзит после крушения коммунизма, несомненно, продлился дольше и оказался болезненнее, чем ожидалось. Это обусловлено двумя основными причинами. Во-первых, люди недооценивали глубину экономического кризиса, в условиях которого начинался переходный период. Во-вторых, мало кто осознавал, насколько редко другим странам удается догнать мировых экономических лидеров.

В ходе транзита резко усилились различия между посткоммунистическими экономиками, коррелировавшие с географическими параметрами разных экономик и запасами минерального сырья, которыми они располагали. У стран, расположенных поблизости от Западной Европы, было больше возможностей для интеграции в западные хозяйственные связи и для получения через них доступа к мировым рынкам. Те, кто обладал богатыми нефтегазовыми ресурсами, извлекли выгоды из роста цен и спроса на это сырье в 1999–2008 годах. Наиболее разочаровывающие результаты были у тех стран, кто не обладал ни одним из этих преимуществ.

Начало 1990‐х характеризовалось бурными спорами о том, какая стратегия реформ наиболее эффективна. На деле же выбор той или иной конкретной стратегии – и в целом обдуманные решения политиков – имели гораздо меньшее значение, чем это изначально предполагалось. Все посткоммунистические страны прошли через одни и те же процессы, хотя экономический спад в переходный период значительно различался по глубине и продолжительности. Но эти различия, судя по всему, обусловливались преимущественно страновыми характеристиками: географией, наличием ресурсов и стартовым уровнем развития.

Политические режимы в посткоммунистическом мире по уровню демократии в среднем приблизились к прогнозному уровню, определяемому их среднедушевым ВВП. Впрочем, процесс политических изменений был не лишен сюрпризов. На первом этапе многие политические аналитики ожидали серьезного всплеска популизма в ответ на более болезненный характер реформ в сравнении с ожидаемым[191]. Однако на деле ответную реакцию вызвала преимущественно сама болезненность, а не реформы. На всех действующих лидеров возлагали ответственность за плохие экономические результаты и зачастую смещали их, вне зависимости от того, проводили ли они энергичные реформы или стремились их оттянуть[192].

Наконец, еще одно наблюдение: за некоторыми исключениями посткоммунистические страны в целом стремились достичь характеристик, которые наблюдались у их непосредственных географических соседей[193]. Восточная Европа – как в экономическом, так и в политическом плане – двигалась в направлении Западной и недавно пережила такую же волну популизма, как и Западная Европа. Центральная Азия оказалась между молотом исламизма на юге и наковальней авторитарного девелопментализма на востоке (речь идет прежде всего об Афганистане и Китае). Страны Кавказа в чем-то стали напоминать своих соседей – Турцию и Иран. Что же касается России, соседствующей с множеством разных государств, от Китая до Финляндии, то ее тянули в разные стороны сразу несколько разнонаправленных векторов.

Перевод с английского Максима Коробочкина

Часть 2

Траектории посткоммунизма

СОЮЗ РАЗДЕЛЕННЫХ

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ В СТРАНАХ БЫВШЕГО СССР И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

Андрей Рябов (ИМЭМО РАН, Москва)

ПОСТСОВЕТСКОЕ ПРОСТРАНСТВО КАК ПОЛИТИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ РЕГИОН

Крах коммунистических режимов в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) и последовавший за ним распад СССР поначалу сформировали убеждение многих политиков и исследователей в том, что государства и народы, составлявшие после Второй мировой войны советский блок, отныне пойдут по общему пути строительства демократических обществ с открытой рыночной экономикой. Транзитологические концепции казались универсальной схемой для объяснения социальных перемен во всех посткоммунистических странах. Однако к концу 1990‐х годов стало очевидно, что демократический транзит, успешно осуществлявшийся в государствах ЦВЕ, на постсоветском пространстве явно затормозился.

Впрочем, большинство исследователей даже в первой половине 2000‐х годов продолжали рассматривать процессы, протекавшие на территории бывшего СССР, в русле концепций демократического транзита. И для того, чтобы объяснить реалии постсоветского пространства в духе этих концепций, примирить их с этими концепциями, в научный оборот стали активно вводиться понятия «демократии» с дополнительными определениями: «гибридная», «управляемая», «контролируемая», «делегативная» и др.[194] Однако, как показали последующие годы, различия между постсоветским пространством и странами ЦВЕ оказались устойчивыми и пути их чем дальше, тем больше расходятся. Объясняется это тем, что трансформации в странах бывшего Советского Союза имели фундаментальные особенности, анализу которых и посвящена данная глава.

Постсоветское пространство как политико-географический регион мира возникло в результате распада СССР. Впервые, в 1992 году, это понятие предложил литовский политолог Альгимантас Празаускас, который определил это пространство как постколониальное[195]. Вплоть до настоящего времени такое понимание широко распространено в литературе. Представляется, однако, что оно как минимум не отражает все основополагающие характеристики этого региона. В бывшем СССР субъектом колониальной политики выступали наднациональные структуры КПСС и союзного государства, что отмечал и Празаускас. И в данном контексте объектом их эксплуатации являлись все бывшие союзные республики, включая и крупнейшую из них – Россию («первую среди равных», по определению советской пропаганды). Вместе с тем необходимо отметить, что Россия (РСФСР) сыграла решающую роль в создании СССР, навязав советский общественный строй национальным окраинам бывшей Российской империи. Она оставалась и главной цементирующей силой в составе СССР.

С распадом Советского Союза наднациональные структуры перестали существовать. Именно поэтому властные элиты новых независимых государств (ННГ), образовавшихся на руинах СССР, хорошо усвоив уроки советской эпохи, так жестко противились созданию наднациональных органов на постсоветском пространстве – они видели в них потенциальную угрозу реставрации «неосоветского колониализма». Но при этом роль России как доминирующей державы на постсоветском пространстве, стремление к сохранению этого доминирования остались, что одновременно давало элитам ННГ важнейший аргумент при обосновании задачи национально-государственного строительства: необходимость освобождения от влияния «бывшей метрополии». Поэтому антиколониальный дискурс в политике постсоветских государств носил фактически двухуровневый характер, будучи направленным против политического наследия как наднациональных советских институтов, так и влияния России, которая воспринималась как продолжательница политики Российской империи.

Россия стремилась добиваться своих целей в регионе не только с помощью силы или политического давления, но и выступая в роли гаранта поддержания и воспроизводства специфической социально-политической и общественно-экономической модели, повсеместно утвердившейся в постсоветских государствах, о чем будет сказано ниже.

Эти особенности отражали двойственную и противоречивую природу постсоветского пространства. С одной стороны, для него характерна тенденция к разбеганию расположенных на нем стран от былого центра, их стремление политически дистанцироваться от России. А с другой (особенно в 1990‐х – первой половине 2000‐х годов) – попытки элит ННГ постоянно оглядываться на Москву, копировать ее опыт, а в случае угрозы их власти опираться на российскую поддержку. Отмеченные особенности постсоветского пространства, его двойственная природа в значительной мере предопределили рамочные условия посткоммунистических трансформаций в регионе.

РАЗНООБРАЗИЕ ИСХОДНЫХ УСЛОВИЙ ТРАНСФОРМАЦИЙ

Постсоветское пространство изначально было разнородным по уровню экономического, политического и культурного развития расположенных на нем стран. Это в значительной мере определяло отношение этих стран к перспективам дальнейшего развития.

Так, государства Балтии еще в годы горбачевской перестройки сформулировали в качестве своей цели восстановление национальной независимости, утраченной в результате аннексии их Советским Союзом в 1940 году, и возвращение в европейскую цивилизацию. В дальнейшем это стремление было реализовано в политике, направленной на вхождение в НАТО и Европейский союз. Поэтому разрыв стран Балтии с советским прошлым и только начавшим формироваться постсоветским пространством был стремительным и резким. В дальнейшем они интегрировались в иной политико-географический регион мира – Большую Европу. Поэтому в настоящее время их вообще неправомерно рассматривать как часть постсоветского пространства[196].

В России, Украине, Молдове, где к началу 1990‐х годов сложились влиятельные массовые демократические движения, вектор политических изменений был направлен в сторону осуществления демократических и рыночных реформ. В том же направлении начиналось национально-государственное строительство и в республиках Закавказья (Южного Кавказа), а также в Киргизии и Таджикистане. В одних странах такой направленности перемен активно способствовала демократически ориентированная национальная интеллигенция, видевшая путь к процветанию своих стран только через усвоение опыта и стандартов западного капитализма, основанного на открытой рыночной экономике и политической демократии. В других странах выбор в пользу демократических перемен обусловливался их неоднородностью, географическими (Киргизия) и субэтническими расколами (Таджикистан). То, что западная модель стала ориентиром развития для столь разных по уровню развития и историко-политическим традициям государств, в то время было вполне понятно. Это была эпоха, по известному определению Фрэнсиса Фукуямы, «конца истории», когда либерально-демократическая система, наиболее последовательно воплотившаяся в государствах Запада, повсеместно считалась эталоном, универсальным ориентиром развития, которому рано или поздно будут следовать все страны мира[197].

Правящие элиты Казахстана, не испытывавшие сильного давления со стороны общественных движений, выбрали свой, технократический путь трансформации, который сочетал доставшийся в наследство от советской эпохи авторитаризм с курсом на рыночную модернизацию экономики и внешнеполитическую открытость. В Узбекистане, где гражданские структуры были еще слабее, и Туркменистане, где они практически отсутствовали, новые элиты установили жесткие авторитарные режимы, сохранив в целом государственные экономики и сведя рыночные изменения к минимуму. К тому же в Узбекистане существовали определенные угрозы активизации исламистских группировок, что позволяло властям обосновывать укрепление авторитаризма задачами сохранения стабильности и светского характера государства.

При этом в момент распада СССР правящие круги Казахстана, Узбекистана и Туркменистана, по-видимому, испытывали сомнения в собственной способности обеспечить независимое развитие своих стран и поэтому до конца поддерживали стремление ослабевшего союзного центра сохранить Советский Союз.

Белоруссия оказалась единственной республикой в европейской части бывшего СССР, не проявившей стремления ни к независимости, ни к рыночным реформам. Тому было несколько причин. Национальная идентичность и национальное самосознание белорусского народа были развиты слабее, чем в других республиках. Экономически Белоруссия играла роль сборочного цеха в Советском Союзе, уровень жизни населения республики по советским стандартам был высоким. Поэтому серьезных мотивов к выходу ее из состава СССР у основной массы населения не было. Это объясняет, почему в Белоруссии и после распада СССР в течение длительного времени сохранялись основы советской системы, особенно в экономике.

РЕВОЛЮЦИЯ ЦЕННОСТЕЙ: ПОСТСОВЕТСКОЕ ПРОСТРАНСТВО И СТРАНЫ ЦВЕ

Главное отличие трансформаций на постсоветском пространстве от стран ЦВЕ состоит в том, что к началу преобразований в бывшем СССР (за исключением Балтийских республик и отчасти Западной Украины) не сложились социокультурные предпосылки для системных изменений общественного строя, не произошла революция ценностей, предшествующая политическим переменам. В европейских государствах, бывших союзниках СССР по советскому блоку, делегитимация коммунистических режимов произошла задолго до того, как «бархатные революции» 1989 года разрушили эти режимы вместе с их институтами. Антисталинистское восстание в Венгрии в октябре 1956 года; многочисленные антикоммунистические выступления в Польше, апогеем которых стало всенародное движение, возглавлявшееся в 1980–1981 годах профсоюзом «Солидарность»; наконец, «Пражская весна» в Чехословакии 1968 года – все эти события продемонстрировали народам стран ЦВЕ неспособность коммунистических режимов выражать интересы большинства населения, обеспечивать права и свободы человека.

В качестве альтернативы социализму советского образца в общественном мнении стран ЦВЕ сложилось устойчивое стремление к возвращению их народов в европейскую цивилизацию через осуществление демократических и рыночных реформ. Благодаря сложившемуся продемократическому и прозападному консенсусу устранение с исторической сцены коммунистических режимов в государствах ЦВЕ повсеместно (за исключением Румынии) осуществилось практически бескровно. В дальнейшем на основе этого консенсуса в странах ЦВЕ были построены устойчивые демократические системы и произошла успешная интеграция в евро-атлантические структуры.

К началу горбачевских реформ, заложивших фундамент последующих системных трансформаций, в Советском Союзе (за отмеченными выше исключениями) в массовом сознании не произошло никакой революции ценностей. Большинство граждан, хотя и выражало недовольство различными сторонами жизни в СССР, либо продолжало верить в возможность улучшить социализм с помощью жестких мер по наведению порядка (последнюю попытку в этом направлении предпринял Юрий Андропов), либо не имело четких представлений о реальных альтернативах существующим порядкам. Массовым слоям населения советский социализм по-прежнему импонировал своей предсказуемостью, социальными гарантиями для «простых людей». Демократические ценности, идеи обеспечения прав человека являлись безусловным приоритетом, доминировали лишь в небольших группах диссидентов, изолированных от основной массы населения. Эти группы оставались непонятными большей части советского народа. Именно в силу этих причин диссиденты сыграли лишь незначительную роль в процессах трансформации, преимущественно на самых ранних ее этапах.

В массовом сознании советских людей отсутствовали ценностные предпосылки демократических перемен, что серьезным образом сказалось на их осуществлении. Проводившаяся Михаилом Горбачевым политика гласности привела к информационной открытости советского общества, которое неожиданно для себя узнало, что десятилетиями внедрявшиеся в его сознание мифы об угнетении и плохой жизни массовых социальных слоев, «трудящихся» в капиталистических странах, и об отсутствии там истинной демократии совершенно не соответствуют действительности. Напротив, оказалось, что уровень жизни «простых людей» в этих странах гораздо выше, чем в СССР, а их права надежно защищены законом, в то время как в Советском Союзе его народ фактически был лишен многих прав и свобод – слова, собраний, печати, совести. Не могли советские люди и свободно выбирать в органы власти тех, кого бы им хотелось. Осознание реалий современного мира быстро привело к делегитимации советского строя. Граждане СССР в массе своей захотели перемен, захотели жить как при развитом капитализме, в первую очередь потому, что именно этот общественный строй мог обеспечить высокий уровень жизни. Тем более что как реформаторы в КПСС, так и демократическая оппозиция советской системе неустанно доказывали: благодаря «огромным богатствам» (имелись в виду главным образом природные ресурсы) переход к высокому уровню жизни, как в США и Западной Европе, будет легким и недолгим. Поэтому антикоммунистическую революцию в СССР августа 1991 года, во многом спровоцированную путчем консерваторов в руководстве КПСС, следует рассматривать прежде всего как революцию потребителей[198].

Представления о возможности скорого наступления эры благополучия активно поддерживались и руководством России в первые годы рыночных реформ. Тем самым президент Борис Ельцин и правительство реформаторов, чувствуя неустойчивость своей базы поддержки, пытались привлечь на свою сторону те слои, которые в русле традиционной русской политической культуры были склонны надеяться на чудо, на мгновенные перемены к лучшему, полагая, что благополучие может быть достигнуто само собой, без особых усилий. Судя по всему, такие представления в какое-то время разделял и Борис Ельцин. В октябре 1991 года, на V Съезде народных депутатов РСФСР, представляя программу реформ, он заявил, что политика «шоковой терапии» уже через полгода приведет к выздоровлению российской экономики и социальной сферы[199].

Однако последующее развитие событий, когда осуществление реформ столкнулось с неизбежными социальными издержками переходного периода, когда стало понятно, что достижение высокого уровня жизни для большей части граждан в обозримой перспективе отнюдь не гарантировано, привело к быстрому разочарованию большинства в ценностях демократии и либерального капитализма. В разных странах постсоветского пространства снова стали набирать силу патерналистские настроения, начал складываться запрос на лидеров, способных «позаботиться о простых людях», прежде всего на «крепких хозяйственников». Этот запрос окончательно формируется к концу 1990‐х годов. Он совпал и с изменениями в позиции правящих элит, которые, получив контроль над ключевыми активами национальных экономик, сосредоточили усилия на закреплении своей власти и влияния[200]. Как будет показано ниже, решение этих задач увязывалось с необходимостью ограничения пространства экономической и политической конкуренции в обществе, что давало мощный импульс усилению авторитарных тенденций развития.

ПОСТСОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ НАЦИОНАЛИЗМЫ И ИХ РОЛЬ В ФОРМИРОВАНИИ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИХ РЕЖИМОВ

Национализм сыграл важнейшую роль в становлении ННГ. Однако в том, как он проявил себя в странах ЦВЕ и на постсоветском пространстве, имелись существенные различия. В бывших социалистических государствах Европы национализм базировался на идее гражданской, политической нации. Его основополагающей идеей была «деколонизация», под которой понималось освобождение от власти и влияния Советского Союза и восстановление национального суверенитета. «Гражданский» национализм, тесно связанный с отрицанием всего опыта эпохи социализма, органично сочетался с задачами демократизации, решение которых открывало перед странами ЦВЕ путь в евро-атлантические структуры. В политическом плане «гражданский» национализм опирался на влиятельные и разветвленные структуры гражданского общества, бывшие главными проводниками этих идей.

Исключение в этом ряду составили государства, образовавшиеся в результате распада Югославии. Там национализм (за исключением Словении) приобрел отчетливо этнический и этноконфессиональный характер. В его основе лежали широко распространенные представления об историческом праве того или иного народа на землю, занимаемую «его» национальным государством. Такой национализм плохо сочетался с идеями демократизации. Поэтому страны пост-Югославского пространства в течение длительного времени (в различных странах – в разной степени) сталкивались с рецидивами авторитаризма (в наибольших масштабах – в Сербии).

В бывших советских республиках национализм, поддерживая и воспроизводя «антиколониальный» пафос (о чем говорилось выше), не испытывал на себе сильного давления со стороны структур гражданского общества. Даже в тех странах, где в период перестройки и в первые годы независимости сложились и действовали сильные демократические движения, в дальнейшем, по мере снижения гражданской и политической активности населения, их влияние практически сошло на нет. Новые политические партии отличались слабой устойчивостью и не имели прочных связей с интересами массовых социальных слоев, которые к тому же не всегда могли эти интересы артикулировать. Таким образом, на постсоветском пространстве антикоммунистические революции не стали национально-демократическими, как в странах ЦВЕ, где они сыграли решающую роль в создании основ новой государственности. В государствах, образовавшихся в результате распада Советского Союза, «в качестве инструмента форсированного строительства нации были избраны, как своего рода норма, практики политизации этнического фактора, целенаправленной гиперболизации культурных, языковых, поведенческих различий разнородных сегментов политического сообщества, порою до степени полного антагонизма и витальной несовместимости»[201].

Именно этническое понимание нации, несмотря на официальные заявления и документы, легло в основу национально-государственного строительства в большинстве постсоветских стран. В их внутренней политике этнический национализм наиболее ярко проявлялся в сферах образования, культуры и государственного управления. Правда, степень влияния этнического национализма на внутреннюю политику ННГ была различной на разных этапах их существования – от весьма мягкой формы (Украина до 2014 года) до жестких проявлений, свидетельствовавших об установлении этнократии (Грузия в период президентства Звиада Гамсахурдиа, 1991–1992). При этом чем последовательнее проводился курс на этнизацию политики, тем чаще правящий режим апеллировал к истории и традициям, тем более закрытой он хотел сделать свою страну. В этом контексте уместно привести сделанное американским исследователем Парагом Ханной сравнение между политикой Казахстана, где вплоть до последнего времени проводилась политика умеренного использования этнического фактора в строительстве национальной государственности, и Узбекистана. По словам Ханны, «если президент Казахстана Назарбаев стал культивировать устремленный в будущее тюркский ренессанс, то Каримов (президент Узбекистана. – А. Р.) фактически сделал упор на обращенную в прошлое национальную самобытность под стягом Тамерлана <…> Правда, в отличие от Тимура, который устремлял караваны во все стороны света, дабы углубить связи с Китаем, Аравией и Индостаном, Каримов практически закупорил свою страну, полностью перекрыв новый „шелковый путь“ и жестко обходясь с собственными гражданами»[202].

Другая черта этнического национализма в постсоветских странах заключалась в том, что чем заметнее он проявлялся в тех или иных внутриполитических сферах, тем сильнее становились авторитарные тенденции в политике правящего режима.

Но если во внутренней политике постсоветских стран прослеживалась разная степень ее этнизации, то на международной арене этнический национализм, провозгласивший своим лозунгом преодоление колониального прошлого, стал универсальным средством в руках правящих элит ННГ в их усилиях по укреплению национальной независимости. Практически все страны постсоветского пространства действовали по формуле: чем дальше от Москвы, тем больше национальной государственности. Из этого правила было только одно исключение – Белоруссия. На протяжении длительного периода эта страна придерживалась противоположного подхода: чем ближе к Москве, тем больше национальной государственности. Это объяснялось общей слабостью белорусского национализма, длительным доминированием в сознании как элит, так и массовых слоев населения настроений в пользу тесного союза с Россией. Такие настроения вплоть до последнего времени позволяли правящему режиму в Белоруссии твердо рассчитывать на заемные российские ресурсы для поддержания национальной экономики в рабочем состоянии, в строительстве национальной государственности. Однако по мере ее укрепления такие подходы в политике Белоруссии в 2010‐х годах стали заметно ослабевать, и на международной арене официальный Минск стал в меру своих возможностей склоняться в пользу проведения многовекторной политики, отказываясь от односторонней ориентации на Россию.

В то же время неверно было бы считать этнизацию политики в постсоветских странах результатом реализации некой преднамеренной стратегии, чьего-то злого умысла. В условиях, когда разрушение Советского Союза после августовского путча 1991 года произошло стихийно, стремительно – в течение трех месяцев, когда прежние институты, идеология, социальные отношения перестали существовать, а прежние союзные республики, иногда вопреки своей воле, как уже отмечалось, неожиданно стали независимыми, этничность оставалась чуть ли не единственным понятным массовым слоям фактором, скреплявшим общество. При этом новые элиты ННГ постарались с максимальной пользой для себя использовать эту ситуацию. Этнизация политики, способность отстаивать независимость новых государств стали важнейшим инструментом легитимации их власти.

Однако, идя по пути этнического национализма, властные элиты многих ННГ неизбежно столкнулись с серьезными вызовами. Дело в том, что «практически все постсоветские государства де-факто сформировались на основе полиэтнических сообществ, сложившихся к моменту распада СССР на территории соответствующих союзных республик. Причем история этого „сложения“ отнюдь не сводилась исключительно к миграционным процессам советского периода, а многие этнические меньшинства являлись автохтонными. В результате во многих случаях доставшиеся постсоветским государствам от СССР межреспубликанские границы стали прокрустовым ложем для реализации задач их национального строительства»[203].

Межэтнические конфликты становились неминуемыми. Они приобретали затяжной характер, тормозили развитие ННГ и вели не к их укреплению, а, напротив, к расшатыванию и ослаблению. Грузия, например, к концу правления президента Эдуарда Шеварднадзе, по мнению наблюдателей, была близка к тому, чтобы превратиться в failed state. А война между армянами и азербайджанцами за Нагорный Карабах привела к тому, что «карабахский фактор» превратился в краеугольный камень государственности современной Армении, заставив республику постоянно находиться в состоянии мобилизационной готовности. В Таджикистане конфликт между разными субэтническими группами таджиков, существовавший в латентной форме в советские времена, вылился в кровопролитную гражданскую войну (1992–1997).

Из всех государств, образовавшихся на развалинах СССР, лишь Россия в полной мере избежала этнизации политики на общегосударственном уровне. Объяснялось это тем, что руководство страны во главе с Ельциным прекрасно осознавало: попытка политизировать «русский» фактор в условиях, когда федеральная власть обладает очень скромными ресурсами, неизбежно приведет к развалу страны. Уже в 1990 году бывшие автономные республики в составе РСФСР приняли декларации о суверенитете, и потому любые попытки насаждения со стороны Москвы новых практик и правил могли использовать как повод для выхода из состава России. Впрочем, отказавшись от использования этнического фактора для решения задач трансформации, Россия так и не сумела продвинуться по пути создания «гражданской» нации. Но на это имелись иные причины, о которых будет сказано ниже.

АВТОРИТАРНЫЙ РЕВЕРС В ПОСТСОВЕТСКИХ И ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИХ СТРАНАХ

Конец 1990‐х годов ознаменовал важный этап в становлении ННГ. Стало понятно, и прежде всего их элитам, что независимость постсоветских стран необратима. Это существенно расширяло для этих государств пространство возможностей во внешней политике, усиливало их стремление дистанцироваться от России на международной арене. Неслучайно уже в конце 1990‐х годов на постсоветском пространстве была сделана первая попытка создания интеграционной группировки без участия РФ – ГУ(У)АМ (1997). В изменившейся обстановке нулевых годов было создано Содружество демократического выбора (СДВ, 2005), в состав которого помимо постсоветских стран вошли некоторые государства ЦВЕ. Возникновению этой организации в значительной мере способствовали «цветные революции» в отдельных странах, а также новая стратегия США по продвижению демократии на восток.

Однако в отличие от внешнеполитической сферы, где разнообразие усиливалось (большую популярность в этой связи приобрело понятие «многовекторности»), во внутренней политике ННГ, напротив, наблюдалось усиление общих черт. Произошла консолидация новых элит, концентрация в их руках одновременно и власти, и собственности на основные активы национальных экономик. К тому же узкие группы элит со временем становились все более закрытыми. Это обусловило большую автономию новых элит от обществ, в которых массовые слои населения оказались отрезанными и от механизмов влияния на власть, и от собственности. Эти процессы сопровождались снижением уровня политической и экономической конкуренции, закупориванием каналов социальной мобильности.

Важнейшим следствием произошедших изменений стали девальвация демократических процедур, переход в ряде государств к их имитации, свертывание демократических реформ. Разумеется, отмеченные тенденции касались только тех стран, в которых в 1990‐х были предприняты демократические преобразования, разные по степени последовательности и глубины. Эти изменения не затронули государства, где с момента их возникновения установились авторитарные режимы (Узбекистан, Туркменистан), а также страны, в которых демократические процессы, развитие соревновательных начал в политике были прерваны после завершения крупных внутриполитических конфликтов, окончившихся победой одной стороны (Азербайджан, Таджикистан), – там победители в спешном порядке устанавливали авторитарные политические режимы.

Однако глубина и масштабы авторитарного реверса зависели от особенностей каждой конкретной страны. Так, в ряде государств тенденции к возрождению авторитаризма столкнулись с серьезными ограничителями. Например, в Украине попытки президентов Леонида Кучмы (на втором сроке его полномочий, 1999–2004), а затем и Виктора Януковича (2010–2014) и стоявших за ними групп интересов создать авторитарные режимы провалились из‐за сильного сопротивления элит, обусловленного «горизонтальной» спецификой их конфигурации. Украинские элиты были разделены на соперничавшие региональные фракции, которые взаимно уравновешивали влияние друг друга. И в этом смысле их вполне устраивал режим, по определению Роберта Даля, «конкурентной олигархии»[204], предполагающий публичную конкуренцию элитных группировок, их борьбу за массовую поддержку при низком уровне политического участия населения. Более того, группы, «обиженные» президентской властью, сыграли заметную роль в мобилизации недовольства массовых слоев населения политикой правящих режимов в ходе «оранжевой революции» (2004–2005) и «майдана» (2013–2014). Отсутствие консолидированной общенациональной идентичности, значительные историко-культурные различия между западом и востоком страны также сдерживали развитие авторитарных тенденций в действиях власти.

И в Молдове проявились факторы, сдерживавшие попытки президента Владимира Воронина использовать для установления авторитарного режима контроль Коммунистической партии, которую он возглавлял, одновременно над исполнительной и законодательной властью. Речь идет о традициях национальной политической культуры, в большей степени ориентированной на достижение компромисса, чем на подчинение авторитету, об отсутствии единой общенациональной идентичности, о неприятии элитами авторитарной системы правления, а также об относительно высоком по сравнению с другими странами уровне политического участия населения. Те же факторы – конкуренция внутри правящей элиты, демократические традиции в национальной политической культуре, относительно высокий уровень политического участия граждан – воспрепятствовали в Армении перерастанию «мягких» авторитарных режимов президентов Роберта Кочаряна (1998–2008) и Сержа Саргсяна (2008–2018) в более жесткие. В конечном итоге эти факторы способствовали победе демократической революции апреля – мая 2018 года.

Неоднократные попытки установления авторитарных режимов в Грузии (на завершающем этапе правления Эдуарда Шеварднадзе, на втором президентском сроке Михаила Саакашвили) оказались неудачными в силу различных причин: сильных антиноменклатурных настроений, укоренившихся в грузинском обществе после трагических событий 9 апреля 1989 года, когда советские войска разогнали мирную демонстрацию протеста; в силу традиций национальной культуры, а также такого фактора, как наличие среди политически активной части грузинской интеллигенции большого количества граждан, получивших образование в странах Запада[205].

В Киргизии авторитарные устремления президентов Аскара Акаева, Курманбека Бакиева и Алмазбека Атамбаева в конечном итоге закончились для них фиаско, поскольку политико-географический раскол республики на Север и Юг и особенности построения национальной элиты, разделенной на несколько соперничающих кланов, создавали неблагоприятную среду для укоренения авторитаризма.

В странах же, где препятствий на пути усиления авторитарных тенденций не существовало (Россия, Белоруссия), начал осуществляться возврат к авторитаризму. Причины такого поворота были различными. В Белоруссии это отсутствие демократических традиций в политической культуре и сильные просоветские симпатии. В России важную роль сыграло разочарование значительной части населения в либерально-демократическом капитализме, под лозунгами которого осуществлялись демократические и рыночные реформы 1990‐х. Августовский дефолт 1998 года ознаменовал поворот массовых настроений в пользу возвращения к государственному патернализму и жесткому регулированию экономики. В дальнейшем авторитарный запрос усилился благодаря возрождению и широкому распространению в общественном мнении неоимперских стереотипов, затруднявших, помимо всего, и формирование гражданской нации.

В Казахстане авторитарный режим с самого начала активно использовал имитационные демократические процедуры. Но по мере того как оформились и укрепились новые элиты, нажим на оппозиционные президенту Нурсултану Назарбаеву силы, партии, группы, НПО и СМИ усилился. Сам же режим приобрел отчетливо персоналистский характер.

В 2010‐х годах у аналитиков появились основания утверждать, что во внутриполитическом развитии некоторых государств ЦВЕ (Венгрии, Польши, до 2016 года – Македонии (ныне Северная Македония)) и постсоветского пространства (Грузия, Молдова) снова стали проявляться некоторые общие черты развития, связанные с возрождением авторитарных тенденций. Речь идет о таком явлении, как монополизация власти отдельными акторами путем установления контроля над исполнительной, законодательной и судебной ее ветвями при сохранении конкурентных выборов, оппозиционных СМИ и иных «инфраструктурных» элементов демократии. Разница между двумя регионами состояла лишь в том, что в Венгрии, Польше и Македонии в роли этих акторов выступали политические партии и их авторитарные лидеры: ФИДЕС (Виктор Орбан), «Право и справедливость» (Ярослав Качиньский) и ВМРО-ДПМНЕ (Никола Груевски), – а в странах постсоветского пространства власть монополизировали отдельные «олигархи» с помощью партий и партийных коалиций: Бидзина Иванишвили в Грузии (партия «Грузинская мечта») и Владимир Плахотнюк в Молдове (Демократическая партия и проевропейская коалиция).

Пока трудно сказать, следует ли в этой связи вести речь о неожиданно появившемся феноменологическом сходстве некоторых тенденций внутриполитического развития в регионах с различными типами трансформации. В этом случае необходимо изучать причины этого сходства. Или же мы имеем дело с простым хронологическим совпадением процессов, имеющих разную природу и происходящих в странах, которые находятся на разных этапах демократической эволюции? Если в Венгрии и Польше, этих странах – лидерах процессов демократизации в бывшем социалистическом лагере, устойчивые демократические системы сложились еще в 2000‐х, то Молдова и Грузия в лучшем случае находятся лишь на стадии электоральной демократии. Вероятно, дальнейшие исследования помогут дать аргументированный ответ на этот вопрос. При дальнейшем анализе, думается, нужно также учитывать фактор устойчивости подобного рода режимов. Так, в Македонии режим Николы Груевски продержался около десяти лет и сошел со сцены в 2016‐м, а в Молдове фактическая власть Влада Плахотнюка продолжалась несколько лет и закончилась в 2019 году.

НОВАЯ ПАРАДИГМА: ПАТРОНАЖНОЕ ГОСУДАРСТВО И ИНСТИТУТ ВЛАСТИ-СОБСТВЕННОСТИ

Неудачи транзитологических теорий в объяснении постсоветских трансформаций, ставшие очевидными уже в конце 1990‐х годов, более поздние и столь же безуспешные попытки объяснить причины отклонений стран региона от пути демократизации ссылками на особые, промежуточные формы демократии («демократии с прилагательными») придали импульс разработке иного инструментария для понимания изменений в ННГ. Такой инструментарий стал разрабатываться начиная со второй половины 2000‐х годов как в странах постсоветского пространства, так и на Западе[206]. Его суть состоит в том, что ключевое значение для понимания постсоветской политики имеют патронажно-клиентелистские отношения, на которых эта политика базируется. Они пронизывают всю сферу властных взаимодействий и создают неформальные политические практики, которые становятся более важными, чем процедуры, предписываемые законодательством. С помощью неформальных практик происходит, в частности, выхолащивание соревновательного характера демократических процедур.

Патронажно-клиентелистские отношения строятся на земляческих, родственных, дружеских, профессиональных связях и носят непубличный характер, формируя сферу «теневой политики». При такой системе содержание политического процесса в значительной, а в странах с низким уровнем политического участия – в решающей степени, определяется конкурентной борьбой различных групп и кланов за контроль над ресурсами государства. Политическое развитие обусловлено не реализацией общенациональных задач и программ, а корпоративными интересами отдельных групп. Конкурентная борьба за ресурсы не означает, что соперничающие группы не могут достичь консенсуса в отношении принципов функционирования их власти. Такого рода компромиссы вполне возможны, если они помогают конкурирующим группам добиться устойчивости своего положения и получить гарантированные каналы доступа к дележу ресурсов.

Закрытость, неподотчетность и бесконтрольность элиты является важнейшим условием существования патронажно-клиентелистской политики, которая представляет собой важнейший фактор, определяющий алгоритм функционирования политических систем постсоветских государств вне зависимости от типа политического режима (в одинаковой степени это присуще и авторитаризму, и электоральным демократиям) и от того, какая форма собственности доминирует в экономике – государственная или частная.

Патронажно-клиентелистская политика порождает системную коррупцию, которая тормозит демократизацию, превращает демократические процедуры в сугубо имитационные. При системе патронажно-клиентелистских отношений политические институты, законодательство зачастую подвергаются различным изменениям и реформам ради их приспособления к конъюнктурным потребностям отдельных кланов и правящей элиты в целом. Это препятствует консолидации политической среды, формированию устойчивых субъектов политических изменений. Господство именно такой системы властных отношений во многом объясняет стагнационный характер состояния постсоветских обществ.

Следует отметить, что патронажно-клиентелистские отношения оказывают огромное воздействие и на внутриполитическую жизнь некоторых стран ЦВЕ, чему уже посвящены специальные исследования[207]. Однако в отличие от государств постсоветского пространства их влияние на политику и устойчивость все же ограничиваются как институтом свободных выборов, так и внешним давлением со стороны Европейского союза.

Признавая значимость патронажно-клиентелистской политики для понимания специфики постсоветских трансформаций, мы исходим из того, что фундаментальным фактором, определяющим эту специфику, политэкономическую основу постсоветских обществ, все-таки является институт власти-собственности. В России этим феноменом уже давно занимаются ученые-экономисты, специалисты по институциональной экономике[208]. Однако исследований того, как он влияет на политические процессы в постсоветских странах, практически нет.

Своими корнями институт власти-собственности восходит к временам средневековой Руси, где он являлся неотъемлемой частью вотчинного государства[209]. После большевистской революции 1917 года этот институт в преобразованном виде стал краеугольным камнем всей хозяйственной деятельности в стране, поскольку правящая партийно-хозяйственная номенклатура одновременно выполняла две функции: собственника, от имени народа принимавшего политические решения, и распорядителя (управленца) активами национальной экономики. Причем именно обладание политической властью давало право распоряжаться собственностью. «Главное в номенклатуре – власть. Не собственность, а власть», – отмечал один из первых ее исследователей Михаил Восленский[210].

В качестве наследства советской эпохи институт власти-собственности достался и ННГ. После распада СССР в тех странах, где была проведена приватизация и в состав правящих элит поначалу вошли представители национально-демократических движений, институт власти-собственности на какое-то время был либо парализован, либо вообще прекратил существование. В государствах же, где массовой приватизации не проводилось (в Белоруссии, Узбекистане, Туркменистане), этот институт сохранился практически в неизменном виде с советских времен. Однако и в странах, где частная форма собственности стала преобладать, этот институт уже во второй половине 1990‐х годов стал восстанавливаться по мере возвращения прежней номенклатуры во власть.

В зависимости от структуры правящих элит в той или иной стране контроль над этим институтом получили различные группы. В государствах, где в 1990‐х годах установился режим «конкурирующих олигархий» (Россия, Украина, Молдова), доминирующие позиции заняли группы крупнейшего бизнеса, стремившиеся в своих корпоративных интересах получить контроль над политическими институтами и целыми сегментами государственного аппарата. В остальных странах институт власти-собственности изначально оказался в руках высшей государственной бюрократии.

Существование этого института в качестве политэкономической основы постсоветских систем означает, что в них нет разделения власти и собственности, а права частной собственности не гарантированы. Они фактически носят условный характер, ибо собственность, ее эксплуатация являются привилегией, выдаваемой за особые заслуги перед государством, и потому в любой момент эта собственность может быть отобрана и передана другому владельцу. Именно на этой основе и восстанавливаются «вассальные», то есть патронажно-клиентелистские, отношения во власти, пронизывающие всю политическую и социально-экономическую жизнь постсоветских обществ.

Важнейшим политическим последствием соединения власти и собственности в узких кругах правящих элит является сужение пространства для конкуренции. В идеале при такой системе правительство всегда стремится к тому, чтобы стать единственным политическим актором, используя созданную сверху и зависимую от него «партию власти». Это широко распространено в странах с авторитарными режимами. В тех из них, где используются имитационные демократические процедуры, в частности при проведении выборов, вход на политический рынок, который является открытым в развитых демократиях, становится привилегией и требует санкции со стороны властных структур.

В электоральных демократиях (Украина, Молдова, Грузия) благодаря различным ограничителям правительство не может рассчитывать на то, чтобы стать единственным актором. И в этом случае разрешение на вход на политический рынок получать не нужно. Однако здесь возникает проблема получения ресурсов под реализацию политических проектов. И власти предержащие располагают широкими возможностями для того, чтобы отсечь политических активистов от ресурсов, если продвигаемый ими проект покажется правящим элитам нежелательным и неугодным.

Следует отметить, что существование института власти-собственности затрудняет развитие процессов демократизации, переход от первоначального этапа, связанного с установлением электоральной демократии, к более высоким стадиям, содержание которых определяют такие факторы, как соблюдение (а не только их провозглашение!) гражданских прав, создание независимого правосудия и правового государства[211]. Ни в одной из постсоветских стран, добившихся заметных успехов в создании электоральных демократий, эти цели так и не были реализованы. Думается, они и в будущем едва ли станут достижимыми, если не удастся разделить власть и собственность.

Институт власти-собственности и порождаемая им патронажно-клиентелистская политика обусловили возникновение и воспроизводство в ННГ рентной модели капитализма (rent-based capitalism), рентно-ориентированных политических режимов (rent-seeking regimes)[212]. Во внутриполитической сфере это означает, что борьба между конкурирующими группами и кланами ведется за перераспределение источников ренты (природной там, где она есть, административной и бюджетной) и за контроль над ними, а не за осуществление стратегий общенационального развития[213]. Соответственно, и квазиконкурентные партийные идеологии не играют роль соперничающих проектов будущего, а лишь выполняют функции маркеров, обозначающих принадлежность этих проектов той или иной группе. В таких условиях внутриполитический процесс приобретает характер циклический, воспроизводящий одни и те же ситуации и проблемы, а не линейный с открытым и неопределенным будущим, как при развитых демократиях.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Трансформационные процессы в странах постсоветского пространства имеют значительную специфику по сравнению с государствами ЦВЕ. В значительной мере она обусловлена историческими причинами, а также особенностями возникновения независимых государств на руинах бывшего Советского Союза. Несмотря на разнообразие политических режимов и экономических систем на постсоветском пространстве, высокую конфликтогенность самого этого региона, в политике постсоветских стран по-прежнему сохраняется много общих черт, затрудняющих модернизацию новых независимых государств и усиливающих стагнационные тенденции в их развитии. Это связано с сохранением патерналистских настроений в массовом сознании, заметным влиянием этнизации политики, патронажно-клиентелистской структурой властных отношений. Но главным препятствием на пути развития остается институт власти-собственности, формирующий политэкономическую основу постсоветских обществ и их политических систем.

ГЕНЕЗИС И ЭВОЛЮЦИИ ПОСТСОВЕТСКИХ ПОЛИТИЙ

Кирилл Рогов (Фонд «Либеральная миссия», Москва)

1. «УЧРЕДИТЕЛЬНЫЕ ВЫБОРЫ» 1990 ГОДА И ТРАЕКТОРИИ ПОСТСОВЕТСКОГО ТРАНЗИТА

События прошлого меняют свой смысл и перспективу по мере того, как нам становятся известны все более отдаленные их последствия: эти последствия заставляют нас корректировать представление о значимости и весе тех или иных факторов и обстоятельств предшествующих событий. Все это в полной мере относится к истории масштабной трансформации, пережитой бывшими коммунистическими странами в конце XX века. Целью данной главы является уточнение механизмов и периодизации «транзита к постсоветскости» бывших советских республик в контексте тех длительных траекторий их политической эволюции, которые сегодня в большей степени доступны нашему наблюдению, чем это было 10 и 20 лет назад.

Долгое время транзит к постсоветскости рассматривался в рамках общего паттерна «демократизации», концептуализированного на примере ряда южноевропейских и латиноамериканских стран, рассматривался как продолжение так называемой третьей волны демократизации[214]. Действительно, события в ряде советских республик (в Прибалтике, Грузии, РСФСР) несли на себе черты демократических революций; образцовым противостоянием военной хунты и демократических масс выглядели августовские события 1991 года в Москве. Однако этот общий взгляд по прошествии 10 лет был подвергнут решительному пересмотру в работе Майкла Макфола, усомнившегося в его концептуальной рамке и полемически назвавшего свою статью «Четвертая волна перехода к демократии и авторитаризму»[215]. Краеугольным камнем рассуждений Макфола стал анализ результатов первых относительно конкурентных выборов в республиканские Верховные Советы, состоявшихся в 1990 году еще в рамках СССР. Следуя в этом более ранней работе К. Монтгомери и Т. Ремингтона[216], Макфол указывает, что проявивший себя на выборах 1990 года базовый расклад сил в значительной мере определил политические траектории бывших советских республик в постсоветском периоде. Там, где на выборах 1990 года убедительную победу одержала демократическая коалиция, страна достаточно успешно переходила впоследствии к демократии; там, где силы старого режима надежно доминировали, новый режим оказывался относительно устойчивым авторитаризмом; и, наконец, в странах, где ни те ни другие не могли одержать убедительную победу, возникала ситуация «патового транзита» (stalemated transition), которая разрешалась в установлении «частично демократических режимов»[217].

Действительно, ограничив наш горизонт анализа лишь постсоветскими странами, но расширив при этом его временную перспективу до второй половины 2010‐х годов, мы можем сделать вывод, что базовое распределение сил, проявившее себя в исходе выборов 1990 года, достаточно надежно предсказывает тип политического режима в той или иной республике вплоть до сегодняшнего дня. В таблице 1 постсоветские страны разбиты на три группы: 1) те, в которых оппозиция одержала в 1990 году убедительную победу (более 65%); 2) те, в которых она оказала существенное влияние на исход выборов (от 25 до 55% голосов); и 3) те, где она не сумела оказать существенного влияния на исход выборов (0–15% голосов).

Страны первой группы продемонстрировали распределение сил, которое в дальнейшем не пересматривалось: демократия осталась здесь «единственной игрой в городе», а режим в целом можно считать либерально-демократическим (несмотря на то что русское население было частично поражено в правах). Страны третьей группы, за одним исключением (Киргизия), на протяжении большей части своей постсоветской истории оставались авторитарными и сегодня являются консолидированными персоналистскими авторитаризмами. При этом в трех из них это положение дел, определившись на выборах 1990 года, никогда не менялось (группа III-B: Казахстан, Узбекистан, Туркменистан). В четырех остальных, хотя оппозиция и не сумела оказать значимого влияния на исход выборов 1990 года, сохранившая доминирование старая коалиция оказалась недостаточно сильной и теряла власть, однако уже во второй половине 1990‐х здесь происходило восстановление сетей патронажа и авторитарной системы управления (группа III-А: Азербайджан, Белоруссия, Киргизия, Таджикистан).

Таблица 1. Исход выборов 1990 года, тип перехода и характер политического режима в 30-летней перспективе

* Блок «Круглый стол – Свободная Грузия» получил 54% голосов и выиграл 59% мест по одномандатным округам; за счет перераспределения голосов не прошедших партий блок получил 155 из 250 мест (62%), однако его электоральный результат находится в диапазоне 54–59%.

Наконец, пять стран, в которых оппозиция, не добившись устойчивого доминирования, оказала значимое влияние на исход выборов в 1990 году (группа II), в большинстве своем формируют пул «конкурентных олигархий» – государств с гораздо более высоким, нежели в странах группы III, уровнем конкурентности, политических и гражданских свобод (см. таблицу 2). В научной литературе нет устоявшегося термина для обозначения этого типа режима («частичные (partial)», «электоральные», «дефектные» демократии, «гибридные режимы»), однако понимание их природы выглядит вполне консистентным: относительно высокий уровень политической конкуренции сочетается здесь с низкой подотчетностью правительства, со слабостью политических партий и гражданского сектора, а также со слабым правопорядком, что ведет к повторяющимся попыткам «захвата» государства со стороны тех или иных элитных групп и коалиций. Термин «конкурентные олигархии», восходящий к теоретическому концепту Роберта Даля (режим с высоким уровнем конкуренции, но низким уровнем участия[218]), указывает, что субъектами политической конкуренции являются здесь не «вертикальные» партийные структуры, объединяющие элитные группы и широкие гражданские слои, а «верхушечные» группировки и их клиентелы. Стоит подчеркнуть, что, хотя подобная конкуренция олигархических групп, или «патрональных пирамид»[219], не соответствует идеалу демократического порядка, она самим фактом своего существования обеспечивает достаточно высокий уровень политических и гражданских свобод и в общих чертах соответствует определенным историческим периодам становления демократии на Западе[220].

Таблица 2. Два типа постсоветских режимов: уровень конкурентности и политических свобод

* В Киргизии в 2010–2011 гг. – президент переходного периода, в Армении с 2018 г. – премьер-министр, в Молдове в 2010–2012 гг. – исполняющие обязанности президента; данные на 2020 г.

Выявленная взаимосвязь между исходом выборов 1990 года и типом режима в постсоветском периоде имеет два исключения: Киргизия – страна, где оппозиция не оказала влияния на исход выборов в 1990 году, – развивалась до начала 2000‐х как персоналистский авторитаризм центральноазиатского типа, однако с середины 2000‐х перешла в класс «конкурентных олигархий». И наоборот, Россия – страна, где оппозиция сумела добиться существенного успеха на выборах 1990 года, до начала 2000‐х демонстрировала многие черты «конкурентных олигархий», но затем перешла в группу персоналистских авторитаризмов. Это обстоятельство не подрывает базовой гипотезы, но лишь указывает на наличие дополнительных факторов, способствующих или препятствующих консолидации авторитарного режима.

Следуя за фундаментальным наблюдением Монтгомери – Ремингтона и Макфола о формирующем характере исхода выборов 1990 года, мы, во-первых, хотим подчеркнуть, что он остался актуальным и сегодня, через 30 лет, а во-вторых, хотим сосредоточиться на выводе, который вытекает из этого наблюдения, но остался вне поля внимания авторов. Тот факт, что уже на «учредительных» выборах 1990 года проявило себя базовое распределение политических сил внутри советских республик, во многом определившее их политические траектории на длительный период, означает, что фундаментальные характеристики соответствующих политий формировались не после, а до этого события и гораздо раньше, чем республики превратились в независимые государства. И этот вывод существенно корректирует наши представления о факторах и механизмах «транзита к постсоветскости» и об основных этапах этого процесса. Именно выборы 1990 года в наибольшей степени можно считать «учредительными» для постсоветских стран; фактическая история их транзита начинается существенно раньше обретения ими независимости, а их траектории в постсоветском периоде определяются не столько решениями и выбором акторов, оказавшихся «у руля» в момент обретения фактической независимости, сколько тем балансом и конфигурацией сил, которые сложились в основном в ходе предыдущих стадий – в стадии формирования их протополитий и протогосударственностей.

2. СТАРТОВЫЕ УСЛОВИЯ И ПОЗДНЕСОВЕТСКАЯ ДИВЕРГЕНЦИЯ

Советская система оперировала мощными институтами социально-политической и экономической унификации и добивалась значительных успехов в стандартизации политических, экономических и социальных институтов, особенно в периоде «высокого насилия» сталинской эпохи ее истории (1929–1953). Несмотря на этот реальный социальный уклад республик и регионов, СССР значительно отличался, сохраняя фундаментальные черты, определенные длительными периодами предшествующего развития, принадлежностью к различным культурно-историческим и конфессиональным ареалам, а также стартовым уровнем развития, который не был в достаточной мере выровнен в советском периоде.

Действительно, в конце 1980‐х ВВП на душу населения в Прибалтийских республиках (8600–10 800 долларов в долларах 1990 года) соответствовал уровню таких государств, как Португалия, Греция, Чехословакия; в России, Белоруссии, Грузии и Казахстане он соответствовал уровню Словакии, Хорватии, Венгрии (7200–7800 долларов); в Молдавии, Армении и Украине – уровню Чили, Мексики, Сирии и Болгарии (6000–6200 долларов); наконец, наиболее бедные (Азербайджан, Узбекистан, Туркмения, Киргизия, Таджикистан) находились в одной группе с Таиландом, Ираном, Румынией и Ливией (3000–4600 долларов). В то время как доля городского населения в Эстонии, России и Латвии составляла почти 70%, в отстающих Таджикистане, Киргизии, Молдавии, Узбекистане она была практически вдвое ниже (35–40%). Если в продвинутых республиках в промышленности было занято 40% рабочей силы, а в сельском хозяйстве 13–20%, то в Таджикистане, Туркмении, Узбекистане ситуация была практически обратной. Существенно различается и доля высококвалифицированной рабочей силы в экономике: в лидирующей группе она составляет 28–30%, а в наименее развитых республиках – 22–23% (такой уровень наблюдался у лидеров примерно на 10 лет раньше). Уровень потребления материальных благ и услуг в лидирующей и отстающей группах также различался в два раза (см. таблицу 3).

Столь существенная разница в этих показателях определенно указывает на фактическое различие социальных укладов. Более того, есть основания считать, что по мере снижения уровня насилия в советской системе постсталинского периода роль унифицирующих советских институтов ослабевала, а фактическое различие социальных укладов соответственно возрастало. Так, важнейшим институциональным изменением брежневского периода (1964–1982) по сравнению с предшествующим 20-летием (1945–1965) стала тенденция «оседлости бюрократии». Если в 1945–1965 годах средний срок пребывания первого секретаря обкома в должности на одном месте составлял 4 года, то в 1965–1985 годах он возрастает до 11 лет. Брежневские первые секретари союзных республик в среднем просидели на своих местах 17 лет, причем в пяти республиках Средней Азии средний срок составлял 21 год, в остальных девяти республиках – 15 лет. Это означает, что роль и вес «патрональных» структур власти на местах возрастала. «Оседлость» первого лица, «хозяина территории», стимулировала отстраивание и поддержание устойчивой пирамиды клиентел на более низких уровнях. Достаточно отчетливо проявляла себя и тенденция «коренизации» региональных элит в тех национальных республиках, где она прежде была низка (так, с 1977 по 1987 год доля коренного населения в аппарате органов управления увеличилась в Казахстане с 34 до 40%, в Азербайджане – с 69 до 78%, в Молдавии – с 43 до 51%, в Узбекистане – с 46 до 57%, в Киргизии – с 35 до 42% и в Туркмении – с 45 до 51%[221]). Последствия этого процесса окукливания и коренизации республиканских политических режимов ярко проявили себя, когда в 1986 году Михаил Горбачев попробовал назначить русского «варяга» первым секретарем ЦК компартии Казахстана, что еще для добрежневских времен советской истории было нормой.

Таблица 3. Показатели экономического и социального развития республик СССР

Источники: Angus Maddison Project Historical Statistics, release 2010; Труд в СССР. М., 1988; Социальное развитие СССР (Статистический сборник). М., 1990.

Как это многократно отмечалось, значение формальных институтов, обеспечивающих централизацию и унификацию, в этом периоде постепенно ослабевало, а значение неформальных институтов, горизонтальных и локальных связей – возрастало[222]. Роль неформальности возрастала повсеместно, но ее характер и институты в высоко и низко урбанизированных, высоко индустриальных и преимущественно аграрных ареалах были различными и по-разному деформировали советские институты. В результате за общим «советским фасадом» формировались достаточно различные типы региональной политической власти и состава элит, сетей доверия, социальных иерархий и социальных лифтов, норм взаимодействия, бытовых стандартов. Поездка на отдых в Прибалтику воспринималась жителями российских мегаполисов в 1970–1980‐х годах как путешествие на «полу-Запад», а командировка в среднеазиатскую республику – как волшебная трансгрессия в мир восточного феодализма (ср. описание встречи с руководством Узбекистана тогдашнего редактора «Правды», а позже помощника Горбачева В. Болдина[223]).

3. ЛИБЕРАЛИЗАЦИЯ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Бренд горбачевской перестройки до сих пор завораживает историков транзита. Под перестройкой понимается политика Михаила Горбачева, направленная на реформирование социализма и советской системы. Принято считать, что эта политика кончилась неудачей – фронтальным политическим и экономическим кризисом, окончившимся крахом советского режима и распадом СССР. Такой взгляд в значительной мере был навязан следующим поколением политиков, перехвативших власть у Михаила Горбачева и противопоставлявших ему себя либо как прорабов тотального «демонтажа коммунизма», либо как строителей «национальной государственности». В то же время само это поколение политиков вышло на политическую сцену благодаря реформам Горбачева, явилось их порождением и следствием.

Этот парадокс хорошо демонстрирует асимметрию интенций и непреднамеренных последствий в истории. В то время как намерением Горбачева было реформирование социализма и укрепление собственных реформаторских позиций в советском руководстве (в обоих случаях он потерпел поражение), реальным социальным эффектом и следствием его политики стала достаточно быстрая и широкая либерализация советского режима, открывшая дорогу новым акторам и триггерам социальных изменений. Если отрешиться от интенций и риторики их автора, в своем фактическом политическом и социальном содержании горбачевские реформы предстают нам вполне классическим сценарием «авторитарной либерализации»: такие попытки авторитарные режимы предпринимают в надежде повысить свою легитимность и/или экономическую эффективность[224]. В полном соответствии со списком реквизитов такой либерализации горбачевская либерализация включала: 1) прекращение систематических преследований политических оппонентов режима, 2) ослабление механизмов социального контроля (деидеологизация), 3) введение элементов свободы слова и свободы печати («политика гласности»), 4) фактическое введение свободы собраний и свободы ассоциаций (1988–1990), 5) проведение ограниченно конкурентных выборов (1989–1990)[225].

Динамичная политическая либерализация советского порядка и есть главное событие горбачевского периода и главное наследие Михаила Горбачева в «большой» истории России. Обновленного социализма не получилось, но эффекты либерализации стали драйвером новых политических процессов, определявших траектории постсоветских политий в следующие десятилетия. Однако вместо ожидаемого «универсального» эффекта либерализации – эффекта «обновленного социализма», о котором думал Горбачев, или эффекта полной десоветизации и демократического транзита, о котором грезили его оппоненты из числа «радикальных демократов», – эффекты либерализации оказались глубоко различными в различных частях советского пространства, которое, как было отмечено выше, вовсе не представляло собой гомогенную среду и в результате по-разному реагировало на демонтаж репрессивных ограничителей советского порядка.

В целом можно сказать, что либерализация – демонтаж советских институтов политического контроля – создала условия для развития трех главных процессов:

1) демократической мобилизации – формирования демократической оппозиции, требовавшей большей распределенности политической власти, представительства и радикальных реформ, имплементирующих институты либерально-демократического порядка (вестернизации);

2) националистической мобилизации – широкого движения суверенизации национальных «окраин», стремившихся выйти из-под контроля «центра» и навязанной им системы институтов и вернуться к неким внесоветским или досоветским, «национальным» институциональным порядкам;

3) элитной сецессии – стремления элит «национальных» провинций к расширению своей автономности, контролю над местными ресурсами и политическими процессами, что могло быть как ответом на рост националистических настроений снизу, так и способом защиты от диктата или непредсказуемости, которую генерировал «союзный центр» и его структуры управления.

В целом можно казать, что не демократическая мобилизация, значение которой прежде всего выделяла оптика «демократического транзита», но именно сочетание трех указанных процессов в конце концов привело к краху советского режима и «перехвату легитимности» субфедеральными уровнями власти. При этом дивергенция реальных социальных укладов разных частей Советского Союза вела к тому, что эти процессы разворачивались в них с разной интенсивностью и в результате складывались в различные конфигурации социальных и политических последствий. Соотношение весов (влиятельности) трех этих процессов – демократической мобилизации, националистической мобилизации и элитного сецессионизма, – отражавшее фактическую картину политического спроса в республиканских протополитиях, в значительной степени и проявило себя в исходе учредительных выборов 1990 года.

4. ЭЛЕКТОРАЛЬНЫЙ ЦИКЛ 1989–1990 ГОДОВ И СТАНОВЛЕНИЕ РЕСПУБЛИКАНСКИХ ПРОТОПОЛИТИЙ

Важнейшим этапом в формировании республиканских протополитий оказались первые выборы с элементами конкурентности – выборы народных депутатов СССР в начале 1989 года. Эти выборы стали очередным этапом либерализации и по замыслу Горбачева должны были поставить партийное руководство перед необходимостью электоральной легитимации, тем самым дисциплинировав его и повысив его подотчетность населению. По итогам первого эксперимента около 20% номенклатурных кандидатов не сумели выиграть выборы. Однако, как заметил политолог Николай Петров, среди партийных первых секретарей выборы проигрывали не «консерваторы» и приверженцы доперестроечного статус-кво, как надеялся Горбачев, а те, в чьих регионах эффект либерализации был сильнее, а открываемые ею возможности – более востребованными, т. е. те, где процветали гласность и плюрализм в СМИ, развивались гражданский активизм и неформальные объединения. Иными словами, чем более общество способно было воспользоваться возможностями, предоставленными либерализацией, тем меньше у первого секретаря было шансов выиграть выборы; и наоборот – чем больше старая элита и первый секретарь способны были нейтрализовать социальные эффекты «либерализации сверху», тем выше были их шансы сохранить свои позиции[226].

Эти выборы и понесенные номенклатурой поражения на них показали региональным и республиканским элитам, что для сохранения власти им теперь недостаточно быть лояльными Москве и ЦК КПСС. Даже там, где – как в республиках Центральной Азии – в 1989 и 1990 годах проходили вполне авторитарные выборы и демократический спрос был низким, местные боссы занимались электоральной политикой, хотя и авторитарной электоральной политикой, т. е. отстраиванием сетей патронажа и электорального контроля. В результате они становились не то чтобы более «ответственными» перед избирателем (их электоральные победы были обеспечены в большей степени политиками патронажа, нежели респонсивности), но более независимыми от центральной власти, обретая дополнительную легитимность, находившуюся вне зоны контроля Москвы.

Таким образом, бенефициарами выборов 1989 и 1990 годов становились либо «новые политические силы» – оппозиционные демократические и националистические деятели и движения, получавшие легальный властный статус, либо старые элиты, сумевшие не допустить оппозицию на политическую сцену и обретавшие дополнительную, электоральную легитимность и навыки электорального доминирования. В результате при любом исходе: полная победа оппозиции, полная победа старой элиты или промежуточные сценарии – новые республиканские Верховные Советы, обретая новую электоральную легитимность и политическую субъектность, начинали принимать декларации государственного суверенитета, стремились консолидировать республиканский аппарат власти и расширить контроль над ресурсной базой и политическими процессами. Этот «переток легитимности» от центральных органов к республиканским хорошо виден в опросах общественного мнения: в то время как уровень доверия к республиканским Верховным Советам в 1990 году вырос с 40 до 50 пунктов, доверие к союзным структурам снизилось с уровня 50 пунктов (в среднем) в конце 1989 года до 20 пунктов в начале 1991-го.

График 1. Доверие органам власти, декабрь 1989 – февраль 1991

Источники: исследования ОМНИБУС, ВЦИОМ, всероссийская выборка; индекс доверия представляет собой сумму доли ответивших, что орган власти «заслуживает доверия», и половины ответивших «не вполне заслуживает».

Таким образом, период с начала 1989 года, когда и старые элиты, и зарождающиеся (во многом именно в ходе этого процесса) неформальные движения начали готовиться к первым выборам, и до выборов 1990 года можно считать начальным периодом формирования республиканских протополитий. В этот период происходили, с одной стороны, процесс демократической и/или националистической мобилизации оппозиции, а с другой – процесс реконфигурации элит, которые либо консолидировались перед лицом угрозы «оппозиции снизу», либо, наоборот, обнаруживали тенденцию к расколу. Однако в большинстве случаев, в том числе и тех, когда оппозиция не сумела оказать значимого влияния на результат выборов 1990 года, на фоне кризиса доверия к общесоюзным структурам легитимность новых Верховных Советов возрастала, что открывало перед ними перспективу «декларативного суверенитета» и консолидации республиканской исполнительной власти.

5. МАССОВЫЕ МОБИЛИЗАЦИИ 1988–1990: НАЦИОНАЛИЗМ VS. ДЕМОКРАТИЯ

Принципиальное значение выборов 1990 года состояло в том, что они демонстрировали обществу и элитам потенциал массовой политической мобилизации в данной формирующейся политии и, соответственно, сигнализировали, станет ли этот потенциал значимым фактором внутриполитических и межэлитных взаимоотношений в будущем. При этом исход выборов (почти везде) непосредственно зависел от того, сумела ли оппозиция – те или иные группы контрэлиты – организовать массовую мобилизацию в предшествовавший выборам период.

Опираясь на фундаментальную базу данных массовых выступлений и демонстраций в СССР в 1987–1992 годах Марка Бессингера, таблица 4 демонстрирует сравнительный масштаб массовых протестов в союзных республиках в период с начала 1987‐го по конец мая 1990 года, когда везде, кроме Грузии и Азербайджана, уже прошли выборы республиканских депутатов, а также в следующем периоде (июнь 1990 – декабрь 1992). Интегральный «индекс массовой мобилизации» учитывает общую численность участников протестов, рассчитанную как доля населения республики, и общее число акций (их частотность). Как видим, запредельно высокий уровень мобилизации характерен для уже вступивших в конфликт вокруг Нагорного Карабаха Армении и Азербайджана, а также для Грузии и Литвы; высокий уровень мобилизации имел место в Латвии и Эстонии; произошла, хотя и в меньших масштабах, мобилизация в Украине, России и Молдавии. В то же время в шести странах, где оппозиция не смогла оказать влияние на исход выборов 1990 года, мобилизация в предшествовавшем выборам периоде отсутствовала.

Таблица 4. Протестная мобилизация в республиках СССР в 1987–1992 годах

Источник: Beissinger Database; расчеты автора; не учитывались массовые акции, проходившие в автономных республиках и областях соответствующих республик или организованные национальными меньшинствами (так как они часто были направлены против требований и лозунгов основной волны мобилизации); индекс массовой мобилизации учитывает общее число участников как долю населения соответствующей республики и частотность (общее количество) акций в данном промежутке времени.

Однако в девяти республиках, где массовая мобилизация состоялась, она существенно различалась по своему характеру. Здесь сразу бросаются в глаза неоднозначные взаимные отношения двух массовых оппозиционных идеологий, вступивших в конкуренцию с теряющим привлекательность «коммунизмом»: либерально-демократической, «вестернизационной» (т. е. ориентированной на западные институциональные образцы), с одной стороны, и националистической, с другой.

Как убедительно показал Марк Бессингер, национализм был системным фактором, способствовавшим распаду СССР, а разрозненные движения и эпизоды националистической мобилизации являлись в действительности единым «вирусным» процессом суверенизации[227]. Однако политическая роль и профайлы различных национализмов зависели от того, в какие «взаимодействия» вступал его мобилизационный потенциал. Так, в Прибалтике национализм выступает в комплементарном союзе с «демократической» мобилизацией, апеллировавшей к западным институциональным образцам, которые мыслились в качестве альтернативы советскому институциональному порядку: возрождение национальной государственности понималось как воспроизведение «западной модели», «бегство на Запад».

И наоборот, на Кавказе, как показал на примере Кабардино-Балкарии Георгий Дерлугьян, местные контрэлиты, вышедшие на политическую сцену в результате горбачевской либерализации и бросавшие вызов коммунистической номенклатуре, также начав с повесток экологического протеста, защиты исторических памятников, поминовения жертв сталинизма и широкой демократизации, но не встретив достаточно массовой их поддержки в местных сообществах, быстро переходили к повесткам национальной (этнической) идентичности и суверенизации, имевших здесь гораздо более сильный мобилизационный эффект[228]. Так, в Грузии лидирующие позиции в неформальном движении занимает Общество Ильи Чавчавадзе, апеллировавшее к досоветской национальной традиции и грузинской идентичности. Этническая радикализация провоцировала противодействие национальных меньшинств, и в результате националистическая мобилизация достигала подлинного размаха под лозунгами противостояния уже не только «имперскому центру» и номенклатурным проводникам его политики на местах, но и «внутренним» врагам суверенизации – этническим меньшинствам и автономиям. Голодовка студентов и массовые митинги ноября 1988 года в Грузии еще направлены против Москвы и принимаемых там поправок к Конституции СССР, но уже вторая волна еще более массовых протестов в апреле 1989 года становится реакцией на мартовский сход абхазов в селе Лахны, принявший обращение о выходе Абхазии из состава Грузии. Организованный Звиадом Гамсахурдиа в ноябре 1989 года «поход на Цхинвали» выдвигает его в лидеры оппозиции, которая через год, в октябре 1990-го, одержала победу на «учредительных» выборах на фоне полномасштабного конфликта с автономиями[229].

По схожей спирали развивалась националистическая мобилизация в Молдавии. Демократическое движение здесь также, начав с экологических требований и поминовения жертв сталинских репрессий на митингах июня – ноября 1988 года, переходит к требованиям принятия закона о языке, латинизации молдавской письменности и объявления суверенитета на митингах декабря 1988 – начала 1989 года, при этом масштаб митингов вырастает с 5–10 тыс. участников до 50–100 тыс. Это вызывает ответную волну демонстраций в Гагаузии и русском Тирасполе в середине 1989 года[230]. Новый цикл националистической мобилизации, подогретой противостоянием с «внутренними» врагами независимости, обеспечивает реализацию сценария «широкой коалиции»: хотя на «учредительных выборах» 1990 года Народный фронт Молдавии получил лишь 27% голосов, его союз с национально настроенной «аграрной» номенклатурой (олицетворением которого стал секретарь ЦК Молдавской компартии Мирча Снегур) и уход из парламента не-молдавских депутатов, обеспечивает консолидацию нового «национального» режима.

Ключевую роль националистическая мобилизация, распаляемая конфликтом вокруг Нагорного Карабаха, играла также в Армении и Азербайджане. В обоих случаях она достигла невиданных масштабов; но если в случае Армении она привела к значительному успеху оппозиции на выборах 1990 года (АОД получило 30% мест в парламенте) и последующему оттеснению старой элиты (в августе Л. Тер-Петросян возглавил парламент, победив первого секретаря компартии), то во втором вылилась в погромы и стихийную революцию января 1990 года, которая была подавлена армией. Выборы в сентябре 1990‐го проходили в условиях военного положения, однако умеренная часть оппозиции смогла принять в них участие, не добившись, правда, значимого электорального успеха[231].

В отличие от Прибалтики в этом пуле формирующихся политий национализм оказывается не комплементарной, а скорее конкурирующей идеологией по отношению к либерально-демократической повестке. Повестка суверенизации и национальной идентичности позволяла достичь впечатляющей этнической мобилизации, направленной одновременно против «имперской» политики Москвы и внутренних врагов суверенизации, отодвинув при этом на второй план вопрос об институциональном дизайне того социального порядка, которой должен был прийти на смену советскому. И наоборот, в Прибалтике, где русские меньшинства также развернули митинговую контрмобилизацию, авторитет западных институциональных образцов, на которые ориентировались народные фронты, снижал в глазах меньшинств масштаб угрозы, которую несло для них строительство национальной государственности, и позволял удерживаться от прямых столкновений и организации «самообороны».

Таким образом, структурирование республиканских протополитий в периоде первых двух электоральных кампаний 1989 и 1990 годов развивалось по трем направлениям. Во-первых, вокруг вопроса, способны ли контрэлиты организовать действительно массовую оппозиционную мобилизацию и конвертировать ее в голоса избирателей. Во-вторых, вокруг того, какая повестка позволяет достичь такой мобилизации: повестка гражданского национализма, ориентированная на западные институциональные образцы в качестве ожидаемой альтернативы коммунизму, или этнонациональная, направленная не только против «имперского центра», но и против внутренних этнических врагов суверенизации. И в-третьих, оно определялось характером реакции элит на эти вызовы.

6. РОССИЯ: ОСОБЕННОСТИ МОБИЛИЗАЦИИ И ЭЛЕКТОРАЛЬНЫЙ ПРОФИЛЬ

Кейс РСФСР – Российской Федерации в составе СССР – в этой перспективе также выглядит чрезвычайно показательным, потому что уже на этой «учредительной» стадии демонстрирует фундаментальные особенности российской политии, которые остаются в большой мере актуальными по сей день. На первый взгляд демократическая коалиция в РСФСР получила достаточное количество мест в составе новоизбранного Съезда народных депутатов, овладела «командными высотами» в новом органе власти, и дорога России к демократии была, казалось бы, в основном расчищена, в особенности после провала августовского путча 1991 года. Так дело довольно долго представлялось не только «демократической общественности», но и многим исследователям. В результате их внимание было сосредоточено преимущественно на действиях и стратегиях акторов (Ельцина, депутатов, экономистов-реформаторов), в которых отыскивались причины того, что Россия не воспользовалась этой «открытой дверью».

В действительности дело обстояло гораздо сложнее. В России массовая мобилизация, безусловно, состоялась. Таблица 4 выше демонстрирует ее масштабы без учета национальных меньшинств и автономий; всего же за шесть лет с начала 1987 года по конец 1992‐го на территории РСФСР состоялось более 1900 массовых акций, в которых в общей сложности приняли участие около 13 млн человек. Но и без учета меньшинств и автономий протестная активность поражает своими масштабами. Так, на протяжении двух электоральных кампаний с января 1989‐го по июнь 1990 года (415 дней) прошло около 490 массовых акций с общим числом участников более 3 млн человек; 16 из них собирали более 50 тыс. и еще 26 – более 20 тыс. человек[232]. Собственно российская (за исключением национальных меньшинств и автономий) мобилизация носила преимущественно гражданско-демократический характер и была почти полностью лишена этнического национализма. Ее успеху в значительной мере способствовали сильные позиции российских либералов в общесоюзных русскоязычных медиа. В результате если в среднем по СССР на выборах 1989 года потерпели поражение около 20% представителей высшего эшелона номенклатуры, то по РСФСР этот показатель составил 30%, а в Москве и Ленинграде поражение этого эшелона было тотальным[233].

Вместе с тем уже выборы 1989 года показали, что в России присутствуют как либеральные регионы, голосующие почти так же, как Прибалтика (Москва, Ленинград и область, Свердловск, Горький), так и регионы с «центральноазиатским» типом голосования[234]. И у такого расслоения имелись серьезные основания: тот диапазон социально-экономической дифференциации, о котором в масштабах Союза шла речь выше, был в миниатюре спроецирован внутри «федерации в федерации». Так, при средней по РСФСР доле городского населения 69%, в Центральном и Северо-Западном районах (с их двумя столицами) эта цифра достигала 83%, а в Центрально-Черноземном и Северокавказском не дотягивала до 60%; при этом в Дагестанской и Чечено-Ингушской автономных республиках показатель составлял 43%, т. е. был вдвое меньше Центрально-Северо-Западного.

Расслоение двух Россий – России крупных городов и периферийной России – хорошо видно в дезагрегированных (по типам населенного пункта) данных социологических опросов 1990 года: если в первой база поддержки демократической оппозиции достигает 40%, то в периферийной, второй, России она составляет только 25% (таблица 5).

На выборах 1990 года демократическая коалиция получила, по разным оценкам, от 20 до 35% мест. Ответственный за РСФСР в политбюро, глава прежнего Верховного Совета РСФСР Виталий Воротников уверял Горбачева, что оппозиция имеет 20–25% мандатов[235]; анализ голосований на съезде по разным процедурным вопросам показывал, что демократов могут поддержать в некоторых ситуациях до 40–45% депутатов (Субботин, Шейнис). При этом в Москве демократы выиграли 85% мандатов, а в периферийных, сельских районах и в национальных республиках ситуация была противоположной. Этот электоральный профиль России сохраняет в значительной мере актуальность и сегодня. Если на пространстве бывшего СССР модели электорального поведения располагаются между двумя полюсами – продвинутым Западом (Прибалтика) и восточной моделью центральноазиатских республик, то на территории России мы наблюдаем подобие обоих полюсов.

Таблица 5. Две России: предпочтения жителей крупных городов и периферии в РСФСР в 1990 году

Источник: ВЦИОМ, Исследование «Факт», 1990; расчеты автора.

Следует отметить, что относительный успех демократической коалиции на выборах и в ходе работы Съезда народных депутатов РСФСР имел еще одну причину. В РСФСР отсутствовали республиканские структуры компартии: в отличие от прочих республик здесь не было ни своего ЦК, ни бюро, ни первого секретаря. В тот момент, когда центр терял рычаги управления и их перехватывали республиканские власти, в России этот управленческий уровень практически отсутствовал; в результате на выборах 1990 года у обкомовских секретарей не было единого штаба, который бы координировал кампанию, занимался мобилизацией, а затем – стратегией позиционной борьбы на съезде народных депутатов[236]. В результате в РСФСР не существовало отстроенных пирамид патронажа (с республиканского уровня до районного), позволяющих консолидировать и дисциплинировать элиты, как это происходило в большинстве центральноазиатских республик. Это обстоятельство значительно облегчало задачу не слишком сильной и наскоро скроенной коалиции демократов добиться относительного успеха на выборах и затем захватить руководящие посты в новом парламенте.

Так или иначе, массовая мобилизация в России состоялась; более того, она носила преимущественно гражданско-демократический характер, отчасти близкий по профилю к прибалтийскому; характерный для многих республик раскол оппозиции между демократами и националистами практически отсутствовал (в силу слабости позиций последних). В результате демократической оппозиции удалось не только оказать значимое влияние на исход выборов 1990 года, но и, оказав давление на «болото» и включив в коалицию ренегатов и «обновленцев» из состава старой элиты (Б. Ельцин, И. Силаев), провести на должность председателя Верховного Совета своего лидера (в третьем туре и с перевесом в четыре голоса).

7. СУВЕРЕНИЗАЦИЯ: ХРУПКИЕ КОАЛИЦИИ, ВТОРИЧНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ И КРИЗИС ПЕРЕХОДА

Несмотря на то что выборы 1990 года имели принципиальное значение для прояснения фундаментальных характеристик республиканских политий, формировавшиеся по их итогам властные коалиции складывались еще в условиях союзного государства. Разраставшийся экономический кризис, ослабление союзных структур на протяжении следующего за выборами года и их окончательное крушение в августе – октябре 1991‐го создавали принципиально новый контекст существования республиканских политических коалиций. Последовавший за выборами период (вплоть до осени 1991 года) оказался периодом «суверенизации» и институционализации республиканской власти, формирования на ее базе своего рода протогосударственностей и в то же время испытания сложившихся коалиций на прочность. Принципиальную роль в этом периоде играет уровень консолидированности или, наоборот, раскола республиканских элит.

В сценарии «широкой коалиции» (Прибалтика, Молдавия, Армения) значительная часть старых элит переходила на сторону мощной «национальной оппозиции», поддержав лозунги государственного суверенитета и отделения. В сценарии авторитарного перехода (группа III-B в таблице 1: Туркмения, Казахстан, Узбекистан) не допустившие оппозицию в парламент и получившие дополнительную легитимность старые элиты частично апроприировали запрос на автономизацию. Именно в этих республиках, где оппозиция не сумела оказать влияния на исход выборов, а массовая мобилизация отсутствовала, первые секретари, занявшие кресла председателей Верховных Советов, стали пионерами введения постов президентов и законов, консолидирующих республиканскую власть в их руках, вызвав этим недовольство Москвы и лично Горбачева[237]. Опираясь на сложившиеся в прошлом структуры патронажа, они создавали для них новую легальную рамку, причем, в отличие от партийной, не встроенную в общесоюзную иерархию. Эти действия, впрочем, соседствовали с энергичной поддержкой «сохранения Союза» и нового союзного договора, но де-факто формировали модель конфедерации (ср. формулу Ислама Каримова: «Суверенитет <…> это не стремление к сепаратизму, а <…> расширение интеграционных связей с другими республиками…»; С. Ниязов объяснял введение в республике «президентской формы правления» необходимостью вести переговоры и заключать соглашения с союзными структурами[238]). Таким образом, если в первом сценарии националистическая мобилизация снизу формировала широкий спрос на «символический суверенитет», то во втором новые механизмы электоральной легитимации закладывали основы «патронального суверенитета» – консолидирующихся и обособляющихся «патрональных пирамид»[239].

В четырех других республиках, где оппозиция не сумела оказать существенного влияния на итоги «учредительных» выборов 1990 года (группа III-A в таблице 1: Киргизия, Таджикистан, Азербайджан, Белоруссия), старые элиты, сохранившие политический контроль, не были консолидированы. Их хрупкие коалиции распадались под влиянием новой волны массовой мобилизации и кризиса союзных структур власти. Как видно из таблицы 4, в то время как в одних республиках уровень массовой мобилизации в периоде после выборов 1990 года резко падает (это Армения, Латвия, Литва, Эстония, Грузия, где оппозиция фактически одержала победу), в других он остается на высоком уровне или даже возрастает (Молдавия, Украина, Россия), а где-то массовая мобилизация или ее подобие впервые происходит именно в этом, втором, периоде (Белоруссия, Таджикистан, Киргизия; см. график 2). Важнейшим фактором мобилизации второй волны являлся нараставший экономический кризис, приводивший под знамена оппозиции (какими бы они ни были) новые массовые контингенты.

Так, в традиционно разделенной на север и юг Киргизии массовые протесты середины 1990 года, катализированные этническими столкновениями в Оше, подорвали позиции первого секретаря ЦК А. Масалиева, который сумел занять пост председателя Верховного Совета в апреле 1990 года, но проиграл борьбу за президентский пост в октябре; важным фактором этого поражения стало его соперничество с советским премьер-министром республики А. Джумагуловым[240]. Как и в Киргизии, в Таджикистане соперничество региональных группировок и двух коммунистических первых секретарей – Р. Набиева, смещенного Горбачевым в 1985 году, и пришедшего ему на смену К. Махкамова – не позволило последнему в достаточной мере консолидировать власть на фоне успешной массовой мобилизации второй волны (август 1991 – начало 1992), что привело в конце концов к его отставке и кровопролитной гражданской войне. В Белоруссии, где ни демократическая, ни националистическая повестка не обеспечила достаточно массовой мобилизации до выборов 1990 года, нараставшие социально-экономические проблемы способствовали волне протестной мобилизации в середине 1991‐го под лозунгами антикоммунистического популизма (борьба с «привилегиями» и «номенклатурой», экономические требования[241]). В результате в Белоруссии власть была разделена между тремя центрами: руководством компартии, руководством Верховного Совета (Н. Дементей) и правительством (В. Кебич), а Н. Дементей вынужден был уступить свое кресло национал-обновленцу С. Шушкевичу после поражения путча.

График 2. Две волны массовой мобилизации: общее число участников митингов и демонстраций (тыс. чел.)

Источник: Beissinger Database; подсчеты автора, без учета активности жителей автономий и меньшинств.

Во всех случаях, где оппозиция не добилась надежного доминирования, но сумела оказать значительное влияние на исход выборов 1990 года (группа II в таблице 1), первые секретари компартий не смогли занять пост председателя Верховного Совета и консолидировать республиканскую власть. Главами парламентов становились здесь либо фигуры, ассоциировавшиеся с оппозицией (З. Гамсахурдиа, Л. Тер-Петросян, Б. Ельцин), либо национал-обновленцы из рядов партийной элиты, готовые к компромиссу с оппозицией (М. Снегур в Молдавии, Л. Кравчук в Украине).

Сложившийся по итогам выборов 1990 года баланс сил уже не менялся на полюсах рассматриваемого спектра – в странах Балтии, где сформировались сильные демократические коалиции, и трех центральноазиатских республиках с сильными авторитарными коалициями. Между ними располагается «дуга нестабильности» – девять стран, в которых политические балансы оставались неустойчивыми в течение длительного времени. Хрупкие, аморфные коалиции становились здесь политической нормой на длительный срок, обеспечивая при этом, как было отмечено выше, относительный политический плюрализм.

Как известно, процесс политического и юридического демонтажа Советского Союза после краха ГКЧП имел на удивление мирный характер. И столь же хорошо известно, что этот процесс вовсе не выглядит мирным, если с общесоюзного спуститься на республиканский уровень. Здесь переход к постсоветскости сопровождался рядом кровавых и удивительно жестоких этнических конфликтов (в Нагорном Карабахе, Абхазии, Южной Осетии и Приднестровье) и несколькими гражданскими войнами (масштабной в Таджикистане, и быстротекущими – в Грузии и Азербайджане). Все эти события, острая фаза которых приходится на 1990–1994 годы, можно рассматривать как проявления «кризиса перехода» – более растянутого и поистине драматического периода становления новых государств, где складывавшиеся в 1990–1991 годах коалиции оказались неустойчивыми, не смогли прийти к компромиссу и сохранить контроль над территорией.

При всем различии конкретных обстоятельств кризис перехода имел две основные формы. Первая – «война с мятежной окраиной» – была связана с тем, что на стадии формирования республиканской политии и ее протогосударственности еще в рамках СССР доступный оппозиции паттерн массовой мобилизации (этнонациональной) приходил в конфликт с этнорегиональной структурой республики и «окраина» выходила из подчинения республиканских властей, которые не располагали ни достаточной легитимностью, ни полнотой власти (Азербайджан, Грузия, Молдавия).

Вторая форма – вооруженные гражданские конфликты – была связана с хрупкостью сформировавшихся коалиций: в двух случаях она поразила «авторитарную» коалицию (Таджикистан и Азербайджан под руководством А. Муталибова). И там и там хрупкость коалиции, связанная с неконсолидированностью позднесоветских элит, не позволяет ей справиться с мобилизацией второй волны (национально-демократической в Азербайджане и исламско-демократической в Таджикистане). В двух других случаях поражение терпела национал-демократическая коалиция: в Грузии – коалиция, олицетворяемая Звиадом Гамсахурдия, и в том же Азербайджане – коалиция вокруг Абульфаза Эльчибея, пришедшая на смену слабой авторитарной коалиции Муталибова, но продержавшаяся у власти также всего лишь год. Здесь хрупкость коалиции имела иную природу: «коалиции победителей» стремительно распадались, как только цели «символического суверенитета» оказывались достигнуты, а противостояние «имперскому центру» теряло мобилизующую силу и на повестку дня вставал вопрос об институциональных ориентирах и образцах «нового режима».

Но и в «авторитарном», и в «демократическом» варианте механизм кризиса перехода развивался по схожему сценарию, включавшему эскалацию уличного давления оппозиции, конфликт президента и парламента и появление мятежных армейских подразделений на фоне стремительной утраты президентом популярности и рычагов управления.

8. КРИЗИС ПЕРЕХОДА В РОССИИ

Конституционный кризис осени 1993 года в России, закончившийся трагическими столкновениями в Москве 3–4 октября, обычно рассматривается как ранний кризис демократии в России, фактически закрывший для процесса демократической консолидации открытую прежде дверь. Нельзя, однако, не заметить, что его логика и проявления: конфликт президента и парламента, эскалация уличного давления оппозиции, формирование отрядов обороны – имеют много общего с описанными выше сценариями «кризиса перехода», возникающего в результате распада слабой «учредительной» коалиции, сформировавшейся в периоде становления республиканской политии в рамках СССР.

Причем под слабостью коалиции мы понимаем прежде всего отсутствие общих и поддержанных избирателями институциональных целей, общего понимания того социального порядка, который должен прийти на смену советскому. Неконсистентность этих представлений выглядела малозначимой на стадии «суверенизации» и борьбы с «союзным центром», но тем более шокирующей для членов коалиции оказывается внезапно обнаруженная несогласованность этих представлений – в тот момент, когда желаемые независимость и самостоятельность становятся реальностью: у одной или обеих сторон возникает ощущение, что вчерашние партнеры намерены ее просто «кинуть», присвоив исключительно себе трофей общей победы. Это и вызывает быстрое и брутальное превращение «коалиции победителей» в ожесточенно враждующие стороны.

В отличие от Прибалтики, где формирование победивших в 1990 году «народных фронтов» происходило еще в 1988‐м, общероссийская демократическая коалиция в России начинает формироваться в подобие организационной структуры лишь за два месяца до учредительных выборов – в январе 1990 года. Первоначальный вариант предвыборной платформы «Демократическая Россия» носил вполне либеральный характер, однако на стадии согласования с другими членами коалиции был скорректирован так, чтобы удовлетворить максимально широкий фронт антикоммунистической оппозиции, включающий сторонников «демократического социализма» и «демократов-почвенников». Так, например, наряду с задачей создания «эффективного рыночного сектора», документ предусматривал «замораживание цен и сохранение рыночных дотаций на основные виды питания и потребительских товаров до тех пор, пока сам рыночный механизм не обеспечит приемлемый уровень цен»[242].

Это отнюдь не было проявлением беспринципности составителей документа. Безбрежный антикоммунистический популизм в целом характеризует вторую, и более мощную, волну массовой мобилизации в России, которая приходится на первую половину 1991 года (именно в этот период в России проходят митинги, собиравшие до полумиллиона участников; в целом же в РСФСР выходит на улицы в феврале 1991 года около 900 тыс., а в марте – около полутора миллионов человек[243]). Как и в других славянских республиках с размытой националистической повесткой, мобилизация второй волны разворачивается на фоне резкого ухудшения экономической ситуации, растущего недоверия к союзным структурам, требований отставки правительства Рыжкова, Павлова, а затем и самого Горбачева.

Фокусом этой второй волны мобилизации в России становится противостояние Ельцина и Горбачева, российских и союзных структур власти, которые рассматриваются как препона на пути реформ и выхода из экономического кризиса. Ее кульминацией становятся выборы Ельцина в июне 1991 года. И когда Ельцин предлагает место вице-президента не ближайшим соратникам Геннадию Бурбулису или экономисту Гавриилу Попову (как предполагалось), а военному летчику, Герою Советского Союза и лидеру фракции «Коммунисты за демократию» Александру Руцкому, он вполне точно оценивает характер и качество той широкой коалиции, которая может обеспечить ему победу. А когда в 1992–1993 годах Руцкой оказывается в стане противников президента, оппонирующих радикализму ельцинских рыночных реформ и стремящихся отстранить Ельцина от власти, он ничуть не отходит от тех символических «обещаний», на которые указывало избирателям его появление в эскорте ельцинского президентства. Рынок с «замороженными ценами» в платформе «Демроссии» был не казусом редактуры, а вполне адекватной проекцией аморфности антикоммунистической платформы и общественного спроса, отразившихся в хрупкости «коалиции победителей». А быстрый коллапс этой коалиции, развернувшийся в затяжной политический конфликт президента и парламента и кончившийся конституционным кризисом и вооруженным противостоянием в октябре 1993 года, был вполне закономерным следствием механизма ее формирования в 1990–1991 годах и размытостью общественных представлений о тех институтах и ценностях, которые должны прийти на смену советским.

Не миновала Россию, впрочем, и другая форма «кризиса перехода» – конфликт с мятежной окраиной. Конфликт нового руководства РСФСР с Чечней начался еще осенью 1991 года (в первый раз чрезвычайное положение на территории Чечни было введено Ельциным 7 ноября 1991-го), то есть еще в той фазе перехода, в которой вспыхивали конфликты с окраинами и в других республиках разваливающегося СССР. Этот конфликт, однако, не получил развития, потому что «националистический» компонент в российской повестке антикоммунизма был очень слабым. И наоборот, в 1994 году уже новая «коалиция победителей», сокрушившая противников в Верховном Совете, оказалась не в состоянии предъявить обществу убедительных последствий своей победы. Поддержка «реформаторской повестки» стремительно пикировала в 1994 году, «черный вторник» (резкий обвал рубля 11 октября 1994-го) продемонстрировал очередную неудачу в достижении макроэкономической стабилизации и подорвал легитимность этой коалиции в качестве той силы, которая сможет провести быстрые и результативные реформы. В итоге не востребованная в 1991 году альтернативная повестка легитимации – повестка «порядка» – становится более актуальной, нежели повестка «реформ».

Так или иначе, и раскол «коалиции победителей», вылившийся в жестокий конфликт с использованием танков в Москве (ср. бои на проспекте Руставели в Тбилиси), и война в Чечне выглядят типологически узнаваемыми элементами «кризиса перехода», характерного для целого ряда постсоветских стран и связанного с неустойчивостью сложившегося в момент формирования данной политии баланса сил и хрупкостью сформированных коалиций, оказавшихся после внезапного распада СССР перед лицом именно тех вопросов, решение которых (как мы видели на примере «Демократической России») было сознательно отложено на этапе формирования коалиции.

9. ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ЛОГИКИ И СТАДИИ ТРАНЗИТА К ПОСТСОВЕТСКОСТИ

Итак, прежде всего, в рамках данной работы мы рассматриваем «распад Советского Союза» и формирование новых постсоветских политий как взаимосвязанные и длительные процессы, логика которых определялась рядом внутренних факторов социальной эволюции соответствующих макросообществ. Взгляд на процессы, развернувшиеся на территории СССР в конце прошлого века, как на часть третьей волны демократизации задавал их телеологическую интерпретацию: правильным исходом выглядел переход к демократии, а его отсутствие интерпретировалось как неудача или несостоятельность транзита. Майкл Макфол первым попытался скорректировать этот взгляд, выдвинув концепт «четвертой волны» – перехода с изначально более широким спектром возможных исходов (демократия, диктатура, промежуточный режим). Наш базовый аргумент состоит в том, что развернувшиеся в СССР в конце прошлого века процессы стали реакцией на кризис социализма и предпринятую Михаилом Горбачевым для его преодоления либерализацию советского режима. Либерализация, однако, имела совершенно разные последствия и запустила различные комбинации политических и социальных процессов в разных частях Советского Союза, уровень социально-экономического развития и характер социальных укладов которых серьезно отличались друг от друга. Эти различия лишь усиливались в позднесоветском периоде, когда снижение уровня государственного насилия вело к возникновению неформальных «договорных» взаимоотношений центральной и местных властей (брежневский «пакт стабильности») и формированию своего рода региональных «феодов» со структурированными местными элитами, сетями доверия и патронажа.

Предпринятая Горбачевым в 1986–1988 годах либерализация советского порядка (первый этап) открыла дверь двум процессам: укреплению и последующей автономизации республиканских элит, стремящихся снизить свою зависимость от центра, с одной стороны, и массовой мобилизации «снизу», с другой. При этом массовая мобилизация могла опираться как на идеологию «вестернизации» (модернизации с опорой на западные институциональные образцы), так и на националистический дискурс, отсылавший к досоветскому опыту или опыту автономизации в рамках СССР. В действительности почти везде присутствовали оба компонента мобилизации, однако их соотношения были весьма различны.

Внедрение механизмов электоральной легитимации на выборах 1989 и 1990 годов резко стимулировало оба эти процесса и вело к формированию республиканских протополитий еще в рамках единого советского государства (второй этап). Именно на этом этапе прояснялись соотношение сил и конфигурация трех ключевых факторов политической динамики: силы и уровня консолидации правящей региональной элиты, спроса на демократическую вестернизацию и потенциала этнонациональной мобилизации, – позволявших контрэлитам вступить в легальную (электоральную) борьбу за власть. Эти соотношения и конфигурации и формировали профили соответствующих протополитий. По итогам выборов 1990 года определились четыре типа исходов: 1) успешная массовая мобилизация с консистентными институциональными целями, которая вела к формированию широкой коалиции, поддержанной значительной частью старой элиты; 2) успешная массовая мобилизация, которая не вела к формированию достаточно широкой коалиции с консистентными целями, но способствовала расколу старой элиты; 3) сохранение консолидированной старой элитой своих позиций в отсутствие массовой мобилизации, позволявшее этой элите обрести квазиэлекторальную легитимность и укреплять «патрональный суверенитет»; 4) наличие неконсолидированной старой элиты в отсутствие массовой мобилизации первой волны.

Следующий период (после выборов 1990 года и до августа 1991-го) можно определить как период суверенизации (третий этап транзита) – период институционального оформления сформировавшихся по итогам предыдущего этапа протополитий. Это период принятия деклараций о государственном суверенитете, формирования и институционального оформления республиканских структур власти, выборов республиканских президентов. В исходах первого и третьего типа он протекал в формах становления соответственно «символического» или «патронального» суверенитетов, но в обоих случаях – в условиях отсутствия глубоких внутренних расколов. В исходах второго и четвертого типа сформировавшиеся по итогам предыдущего периода «хрупкие коалиции» подвергались испытанию на прочность. Важнейшими факторами этого периода стали нарастающий экономический кризис и ослабление (паралич) союзных структур власти, что в значительной мере послужило драйвером еще одной волны массовой мобилизации, подстегнутой сегментацией или расколом элит.

Наконец, характер еще одного (четвертого) этапа транзита – обретения фактической независимости – в значительной степени зависел от типа исхода второго этапа: в странах с хрупкими коалициями он, как правило, провоцировал кризис перехода, имевший место в ряде стран (Таджикистан, Азербайджан, Грузия, Молдавия, Россия). Коллапс союзных структур и окончательный распад советской системы, а также необходимость решать те институциональные проблемы, которые были отложены на предыдущем этапе (в условиях противостояния с «центром»), вызывают в некоторых странах с хрупкими коалициями глубокий политический и/или национально-территориальный конфликт, который растягивается на несколько лет (1991–1995). Удивительным образом, однако, в странах, где оппозиция не сумела оказать существенного влияния на исход учредительных выборов 1990 года, по итогам этого конфликта уже в середине 1990‐х начинают быстро восстанавливаться авторитарные структуры власти и единая патрональная сеть (Таджикистан, Азербайджан, Белоруссия), в то время как в тех странах, где оппозиция сумела оказать влияние на исход выборов 1990 года, восстанавливаются аморфные коалиции, которые пытаются выяснять свои отношения в рамках электоральных процедур (Россия, Молдова, Украина).

Таким образом, в пяти странах, где оппозиция сумела оказать влияние на исход выборов в 1990 году, сформировавшийся расклад сил и паттерн ожиданий значимого электорального исхода оставался актуальным до середины 2000‐х, т. е. в восприятии населения и элит выборы здесь имели значение. В 2000‐х и 2010‐х годах в странах группы II (оппозиция оказала влияние на исход выборов и в результате сформировались хрупкие неавторитарные коалиции) и группы III-A (страны с хрупкими авторитарными коалициями) из таблицы 1 выборы оставались главным фокусом политической борьбы и политической динамики: те или иные правящие коалиции пытались закрепиться во власти, манипулируя выборами, а оппозиция – воспрепятствовать манипуляциям и оспорить результаты выборов, вновь организовав массовые протестные мобилизации. В Грузии-2003, Украине-2004, Кыргызстане-2005, Молдове-2009 и Армении-2018 эти столкновения закончились падением действующего правительства, обвиненного в манипуляциях выборными процедурами (успешная мобилизация). В Азербайджане-2003, Азербайджане-2005, Армении-2008, Белоруссии-2006, Белоруссии-2010 и России-2011 они закончились неудачей оппозиции, которая не сумела настоять на пересмотре итогов выборов. В первой группе выборы остались фокусом политического процесса для элит и населения, во второй группе расширяющиеся практики фальсификации ведут к их дальнейшей деградации. В результате, в частности, Кыргызстан перешел в группу стран, которые мы определяем как конкурентные олигархии, а Россия – в группу персоналистских авторитаризмов. Так или иначе, этот цикл борьбы вокруг электоральных манипуляций и его исход с высокой вероятностью будут формировать новые долгосрочные ожидания населения и элит относительно электоральных процедур и понимание их места в жизни данной политии, как это произошло с выборами 1990 года.

ЕВРАЗИЙСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

ТИПОЛОГИЯ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИХ ТРАЕКТОРИЙ[244]

Балинт Мадьяр, Балинт Мадлович (Центрально-Европейский университет, Вена)

ЖЕСТКИЕ СТРУКТУРЫ И НЕОБХОДИМОСТЬ НОВОЙ ТИПОЛОГИИ

Крушение советской империи не стало «концом истории»: иллюзорное представление о том, что коммунистическую диктатуру может сменить только либеральная демократия западного образца, не выдержало проверку временем. Долгое время существовал консенсус относительно того, что мы переживаем линейный, прогрессивный процесс развития в этом направлении; отдельные же отклонения от норм либеральной демократии поначалу казались «детскими болезнями», а не «взрослыми чертами характера» соответствующих режимов. В политологической литературе 1990‐х преобладали различные направления «транзитологии»: изучения того, как «переходные» страны справляются с трудностями, возникающими на пути к либеральной демократии[245].

В начале нового тысячелетия транзитологию сменила гибридология: ученые осознали, что посткоммунистические режимы, которые нельзя назвать ни диктатурой, ни демократией, не обязательно «эволюционируют» в сторону западного идеала. Их институциональные элементы способны формировать стабильные самобытные системы[246]. Эксперименты с формулировками в основном представляли собой попытки расположить политические процессы в отдельных посткоммунистических государствах на оси «демократия – диктатура»: антилиберальная демократия, дефектная демократия, управляемая демократия и т. д., с одной стороны, и полудиктатура, электоральный авторитаризм, конкурентные авторитарные режимы и др. – с другой[247]. Эти опыты классификаций фокусируются прежде всего на формальной системе политических институтов – партиях, выборах, конституции, – как будто центр режима, как и в западных государствах, обязательно представляет собой политическую сферу с собственной автономной логикой, отделенную от других сфер социальной деятельности. Однако в посткоммунистическом регионе разделения трех сфер социальной деятельности – политической, экономической и общественной – нет вообще, или оно находится в зачаточном состоянии[248].

Разделение сфер проявляет себя в культуре и нормах акторов, «населяющих» режим, которые, в свою очередь, предполагают уровень разделения, необходимый для его нормального функционирования. К примеру, при либеральной демократии существует различие между обязанностями политика по отношению к государству и по отношению к своим родным[249]. Если нормы акторов в подавляющем большинстве отражают то же разделение, что и формальные институты режима, такой режим устойчив. В противном случае акторы будут управлять формальными институтами в соответствии с неформальными нормами – как это часто происходило, когда после смены режима вводились формальные институты либеральной демократии[250]. Если установленный режим предусматривает иной уровень разделения сфер, чем у фактических акторов, он будет либо а) слаб и подвержен деградации в направлении более приемлемой для них системы, либо б) вынужден создавать специальные (эффективные) механизмы во избежание такой деградации. В странах региона эта неразделенность сфер социальной деятельности выступает в форме определенных, зачастую существующих лишь неформально жестких социальных структур.

Формирование жестких структур можно проследить в исторической перспективе, по периодам до, во время и после коммунизма. В докоммунистическую эпоху разделение сфер соответствовало границам цивилизаций. Говоря о цивилизациях, мы имеем в виду те границы, что выделял Сэмюэл П. Хантингтон[251], но понять функционирование цивилизаций нам помогает новая теория Питера Д. Каценштейна, разработанная в ответ на критику концепции Хантингтона[252]. Согласно этой теории, цивилизаций в мире много, но все они обладают внутренней множественностью и постоянно меняются. Что все-таки объединяет страны в каждой цивилизации под лозунгом «единство в многообразии» – это 1) специфический характер взаимодействия элит разных стран и 2) общая цивилизационная идентичность, разделяемая их населением. В отношении первого Каценштейн акцентирует роль цивилизационных акторов (государств, империй, политических союзов) и приемы, которые они используют для «тихого распространения», копирования и экспорта; в отношении второго он показывает, что люди, населяющие каждую цивилизацию, формируют свою конкретную интерпретацию «действительности», позволяющую им проводить разделительные линия между «нами» и «другими», а также между «хорошим» и «плохим поведением».

Венгерский историк Енё Сюч выделяет три исторических региона Европы, утверждая, что в период наибольшей раздробленности континента после Второй мировой войны Центрально-Восточно-Европейский регион продолжал существовать, но входил в состав советского блока. Восточный периметр Центрально-Восточной Европы он считал границей между западным и православным христианством[253]. Мы, вслед за Сючем, говорим о трех исторических регионах советской империи: западнохристианском регионе, включавшем Прибалтику и центральноевропейские государства, не входившие в состав СССР; восточноправославный регион, состоявший из союзных республик европейской части СССР, а также Болгарии, Грузии, Македонии, Румынии и Сербии; и, наконец, исламский исторический регион, включающий бывшие советские республики Центральной Азии. В этих регионах коммунистическая система утверждалась по-разному, и позднее, после ее падения, они также имели разный потенциал для создания институциональной системы либеральной демократии.

Хотя западнохристианский регион в докоммунистическую эпоху состоял из феодальных государств, в принадлежавших к нему странах наблюдалась более высокая степень разделения и автономии сфер, чем в феодальных государствах, принадлежавших к восточноправославной, исламской и китайской цивилизациям. Неразделенность была представлена серией взаимосвязанных и взаимодополняющих феноменов, которые также были предвестниками жестких структур XX и XXI веков. На уровне социальных структур они включали в себя традиционные, феодальные и межличностные сети, а также слияние власти и собственности[254]; а на уровне структур управления – патронализм (пирамидальную сеть отношений зависимости) с его межличностными сетями и патримониализм (неразделенность частного и общественного), сопутствующий взаимодействиям власти и собственности[255].

В коммунистическую эпоху страны, принадлежащие к разным цивилизациям, оказались под «политическим колпаком» диктатуры. Хотя в разных цивилизациях коммунизм принял разные формы, однопартийная система и монополия государственной собственности способствовали появлению одинаковых социальных феноменов и в какой-то степени обеспечивали гомогенизацию этих стран. Коммунистическая система принесла с собой собственную серию взаимосвязанных феноменов, характеризуемых слиянием сфер социальной деятельности, которые укрепили имевший место и прежде недостаток их разделенности[256]. Если для Центральной Европы эти изменения стали шагом назад, то к востоку от нее они остановили и заморозили процесс разделения сфер социальной деятельности.

В посткоммунистический период смена политического режима означала изменение формальной институциональной среды, но не неформального понимания акторами разделения сфер социальной деятельности. Утверждение либеральной демократии было реально возможно лишь в тех странах, где неформальное понимание акторов предусматривало необходимость разделения этих сфер. Чем более неразделенными эти сферы оказывались на уровне акторов вследствие цивилизационной принадлежности страны и влияния коммунистического режима, тем более устойчивыми и доминантными структуры прежней системы оставались в рамках новой системы. Жесткие структуры, адаптируясь к институциональной системе демократии, принимали новые формы: возникли неформальные межличностные сети, отличные от традиционных и бюрократических сетей; неформальный патронализм, отличный от патронализма, связанного с формальной феодальной и партийной номенклатурой; слияние власти и собственности, существующее в неформальной, незаконной форме, в обход правовой системы; и патримониализм, означавший, что правящая элита относится к общественным институтам как к частной «вотчине», хотя и поддерживает фасадные формы демократии.

Однако сильное присутствие этих структур предопределяло лишь появление патрональных режимов, а не то, какими они будут – демократическими или автократическими. Патрональный режим может быть «однопирамидальным», т. е. иметь одну доминирующую патрональную сеть, подчинившую, изолировавшую или ликвидировавшую все остальные сети, или «мультипирамидальным», в рамках которого конкурирует ряд сетей, имеющих примерно равное влияние, – ни одна из них не имеет достаточного могущества, чтобы доминировать над остальными[257]. В сторону какого из этих типов двигалась страна после крушения коммунизма, зависело в основном от двух факторов. Во-первых, на институциональном уровне, от наличия разделенной исполнительной власти и пропорциональной избирательной системы. Существование этих элементов препятствует концентрации власти, а значит, и образованию однопирамидальных систем, в то время как их отсутствие весьма способствует установлению автократии[258]. Фактор прочных связей с Западом и западного влияния, известный нам из гибридологии[259], также способствовал развитию некоторых стран региона по демократическому пути, в основном за счет поддержки демократии со стороны США, притока иностранного капитала и условий для вступления в ЕС. После вступления, однако, эта система условий утратила свой дисциплинирующий характер, и даже до этого она обеспечила утверждение либеральной демократии лишь в тех странах, где влияние жестких структур было слабым. Там, где патрональное наследие преобладало, связи с Западом и его влияние порождали скорее различные техники имитации, нежели реальную демократизацию.

Понимание посткоммунистического региона требует новой типологии, которая одновременно отражает порядок сопряжения политических институтов и жестких структур, а также порядок экономических и социальных отношений после смены режима. Удвоив три основных типа режима, выделенных Яношем Корнаи (демократию, автократию, диктатуру)[260], мы определяем шесть «идеальных» типов режима: либеральную демократию западного образца, основанную на плюралистической власти и преобладании формальных институтов (как, например, в Эстонии); патрональную демократию, основанную на плюралистской конкуренции патрон-клиентских сетей (например, в Украине и Румынии); патрональную автократию с преобладанием однопирамидальной патрональной сети, подавляющей плюрализм и формирующей неограниченную неформальную власть главного патрона в политической и экономической сферах (например, в Венгрии и России); консервативную автократию, при которой патрональность охватывает политическую, но не экономическую сферу (например, в Польше); коммунистическую диктатуру, где слияние политики и экономики осуществляется посредством классической бюрократической патрональной сети (например, в СССР до 1989 года); и, наконец, диктатуру с использованием рынка (например, в Китае), где поддерживается однопартийная система, но в разных формах существует рыночная экономика. Эти шесть идеальных типов позволяют нам очертить треугольное концептуальное пространство, в котором можно разместить страны региона (график 1).

График 1. Концептуальное пространство посткоммунистических режимов (на примере 12 стран, по состоянию на 2020 год). Основные переменные посткоммунистических режимов

В треугольной схеме расположения шести идеальных типов режима, где полярные типы помещены на вершинах треугольника, а промежуточные – между полюсами, на середине его сторон, каждый тип представляет набор переменных. Интуитивно понять этот треугольник несложно: чем ближе страна расположена к идеальному типу, тем больше она похожа на соответствующий режим, и наоборот, чем дальше она расположена, тем меньше она на него похожа. Загвоздка с использованием концептуального пространства заключается в том, что на нем нет делений. На непрерывной шкале место для режима найти легко – нужна только основа в виде четкой количественной системы измерений. В концептуальном пространстве, однако, расстояние между точками – это не просто количественное, а «концептуальное расстояние», т. е. отклонение в плане всего пакета переменных, который представляет каждая точка. Поэтому располагать режимы на треугольной схеме не так просто, для этого требуется нетрадиционная операционализация.

Наше решение состоит в том, чтобы разделить треугольную схему в соответствии с каждым измерением и показать, какую конкретную характеристику представляет каждая секция треугольника. Проиллюстрируем это на примере одного измерения – патронализма правления. Очевидной стартовой точкой становятся шесть идеальных типов режима, для которых нам точно известны величины: либеральная демократия и консервативная автократия непатрональны; патрональная демократия и патрональная автократия – неформально патрональны; а оба типа диктатуры – бюрократически патрональны. Теперь нам надо ввести в треугольник так называемые границы доминантности. Они разграничивают между собой сектора доминантности, т. е. части треугольника, где конкретная черта преобладает. Это не означает, что, скажем, во всем «неформально-патрональном» секторе уровень патронализма одинаков: напротив, в патронажной автократии неформальный патронализм преобладает куда сильнее, чем в патрональной демократии. Тем не менее обе эти системы находятся по неформально-патрональную сторону границы сектора доминантности, а либеральная демократия – по непатрональную сторону. На треугольной схеме не показано, насколько именно преобладает неформальный патронализм в конкретной точке сектора доминантности. Одним словом, тот или иной режим привязан не к точке, показывающей конкретный уровень преобладания, а к секции, показывающей сам факт преобладания. Более того, на схемах, представленных ниже, мы обозначаем границы доминантности пунктиром, чтобы показать: их нельзя считать четкими границами с отсутствием неясных «пограничных» вариантов. Наоборот, для режимов, помещенных на границе, характерны неясность в принадлежности к тому или иному сектору доминантности и колебания между преобладанием одной из двух характеристик.

Патронализм и формальность. Ниже мы кратко остановимся на нескольких измерениях, используемых в треугольной схеме[261]. На основе аргумента о жестких структурах можно выделить два главных аспекта концептуализации идеальных типов правящих элит в посткоммунистическом регионе: патронализм и формальность. Мы определяем «патрон-клиентские отношения» как тип взаимосвязи между акторами, в рамках которого людей связывает вертикаль подчинения с сильным элементом безусловности и неравенства влияния[262]. В патрональных отношениях один из участников (клиент) – вассал (подчиненный), а другой – патрон. Патрональная связь – это принудительные взаимоотношения, тираническая иерархия без свободы выхода и свободы вступления в эти взаимоотношения. В качестве структуры управления права патронализм воплощает собой «персонализированный обмен конкретными вознаграждениями и наказаниями через цепочки реального знакомства», в отличие от «абстрактных безличных принципов вроде идейных убеждений или категорий вроде экономических классов»[263]. В рамках патронализма мы выделяем три категории: непатрональную, например партии и политические сети при либеральной демократии; бюрократически патрональную, по типу номенклатуры при коммунистической диктатуре; и неформально патрональную, например правящую элиту патрональной автократии, которую мы определяем как «приемную политическую семью»[264] (график 2).

График 2. Патронализм правления

График 3. Формальность институтов

С другой стороны, понятие формальности/неформальности институтов в нашем случае можно упростить согласно единственному критерию: имеют ли они юридически признанную форму[265]. На графике 3 формальность и неформальность фигурируют наряду с третьей категорией – «полуформальностью», предполагающей постоянное сосуществование формальных и неформальных элементов, каждый из которых доминирует на разных уровнях режима. Например, при патрональной демократии действуют преимущественно неформальные акторы, а крупные партии – лишь инструменты неформальных патрональных сетей, дающие им основу для легитимации в рамках ограниченной конкуренции, но поскольку ни один из этих акторов не имеет достаточного политического влияния, чтобы свободно нарушать формальные правила, политическая институциональная система остается преимущественно формальной.

Что же касается идеальных типовых режимов, то здесь мы видим, что и при либеральной демократии, и при коммунистической диктатуре доминируют формальные институты – партийные или государственные, одно- или мультипирамидальные сети. И напротив, для патрональной автократии характерно преобладание неформальных институтов. Это не означает, что в первых двух типах режима неформальность не присутствует. При коммунистической диктатуре между членами номенклатуры существовали неформальные отношения, в том числе личные, практиковались неформальные устные распоряжения и неофициальные договоренности[266]. В либерально-демократических режимах неформальность выступает в виде неформальных отношений (знакомства и дружбы), неформальных договоренностей (заключаемых до публичных дискуссий, например дебатов в парламенте) и неформальных норм (например, взаимной терпимости и снисходительности на институциональном уровне)[267]. Но все это существенно отличается от посткоммунистического неформального патронализма. Более того, в перечисленных режимах неформальность существует вокруг формальных институтов, что означает: 1) неформальные отношения предопределяются формальным рангом актора, т. е. формируются между формальными акторами именно как формальными акторами (особенно при коммунистической диктатуре); 2) неформальные нормы способствуют функционированию формальных институтов, поскольку представляют собой «рутинизацию» культурного «передового опыта» (особенно при либеральной демократии); и 3) неформальные сети внутри элиты не распространяются за пределы формальной институциональной системы (что одинаково важно для обоих типов режимов). В патрональных автократиях, напротив, неформальность дезавуирует формальные институты, что означает: 1) неформальные отношения не определяются формальным рангом актора и могут позволить индивиду, не занимающему никаких политических постов, приобрести политическое влияние; 2) неформальные сети используют формальные институты по мере необходимости, но в остальном неформальность заменяет формальность в качестве главной детерминанты власти, закона и поведения элит; и 3) неформальные связи имеют место между людьми как облеченными, так и не облеченными формальной властью, и возникающая в результате сеть распространяется за пределы формальной институциональной системы.

Функция правящей партии. Продолжая мыслить в том же направлении, мы увидим, что при либеральной демократии и коммунистической диктатуре неформальные договоренности не отнимают у формальных органов функции фактического принятия решений. Таким образом, решения принимаются в пределах формальных структур. Это очевидно в случае с коммунистической диктатурой: предметом «кремлеведения» были именно неформальные отношения внутри номенклатуры и партийного руководства, и никто из людей, не входивших в номенклатуру, не мог занять неформальное властное положение[268]. При либеральных демократиях, если договоренности заключаются до формальных дебатов и, соответственно, вне формальных органов, причиной этого является секретность, т. е. стремление скрыть от общественности реальные мотивы и суть таких сделок. Но решения де-факто и решения де-юре принимают одни и те же люди: неформальные сделки заключают те, кто обладает и официальным правом принятия решений.

При патрональной автократии, напротив, формальные органы, уполномоченные принимать решения, превращаются в организации – «приводные ремни». До распада СССР марксистско-ленинская партия-государство, будучи центром власти, имела в своем распоряжении организации – приводные ремни в том смысле, что эти организации передавали волю высшего органа коммунистической партии различным сегментам общества. При патронажной автократии, однако, сама правящая партия становится «приводным ремнем» неформальной патрональной сети, т. е. «приемной политической семьи» (график 4). Таким образом, правящая де-юре партия является не главным актором режима, а второстепенным образованием, одним из многих институтов, которые приемная политическая семья использует, чтобы придать своим действиям формально-демократическую видимость. Решения о действиях партии принимает не ее формальное руководство (или члены), а те, кто принадлежит к неформальному «двору» патрона. Решения принимает одна и та же группа людей, обладающих неформальными связями: некоторые из них а) имеют политическую власть де-юре, но превышают пределы своей компетенции (как президент/премьер-министр и одновременно главный патрон), а некоторые б) не имеют политической власти де-юре (как различные олигархи). При этом те, кто представляет эти решения и голосует по ним в формальной (транспарентной) институциональной сфере, в подавляющем большинстве являются политическими подставными лицами. Они не принимают решения, а лишь оформляют решения, принятые политической семьей.

График 4. Функция правящей партии

График 5. Доминирующий экономический механизм

Доминирующий экономический механизм. Можно предположить, что при либеральной демократии политическая и экономическая сферы также не разделены из‐за развитой системы лоббирования в интересах крупных корпораций. Однако в процессе лоббирования политик ищет политических выгод (например, финансовой поддержки своей предвыборной кампании), а предприниматель – экономических (например, введения благоприятных для него норм регулирования). Оба участника совершают эту сделку добровольно, чтобы сохранить свои позиции на вершине иерархии собственных сфер. Политик не становится предпринимателем, а предприниматель – политиком[269]. В патрональной автократии, напротив, мы видим олигархов – людей, обладающих формальным экономическим и неформальным политическим влиянием, и полигархов – людей с формальной политической властью и неформальным экономическим влиянием. В этом случае смешение сфер социальной деятельности происходит, когда акторы приобретают интересы в сферах, не относящихся к их собственной формальной сфере, причем таким путем, который определяет их деятельность (экономическую или политическую). Неудивительно, что в российской литературе вводится понятие «власть & собственность», отражающее тот факт, что в посткоммунистическом регионе власти не существует без собственности, а собственности – без власти[270].

График 6. Коррупция

При патрональной автократии рыночная экономика заменяется реляционной. Эти системы различаются среди прочего своим доминирующим экономическим механизмом (график 5). Карл Поланьи выделял три «формы интеграции» в экономике: обмен, реципрокность и перераспределение; все они присутствуют в экономике одновременно, но одна форма доминирует[271]. В рыночной экономике либеральной демократии доминирует обмен, что допускает рыночную координацию в рамках государственных норм регулирования. При коммунистической диктатуре доминировал механизм бюрократического перераспределения ресурсов, т. е. центральный плановый орган навязывал как структуру собственности, так и структуру производства. В реляционной экономике мы наблюдаем реляционное перераспределение рынка, в рамках которого главный патрон перераспределяет рынки и диктует только структуру собственности, но не структуру производства. В то же время (в соответствии с точкой зрения Поланьи) в реляционной экономике не исчезают и параллельные механизмы. Там бок о бок существуют и конкурентные рынки с реальной частной собственностью и отсутствием целенаправленного дискреционного государственного вмешательства, и реляционные рынки, где преобладает «власть-собственность».

Коррупция. Хотя схожие формы коррупции встречаются в режимах разных типов, в целом эти режимы различаются функцией, которую играет коррупция в механизме их функционирования (график 6). В случае с социалистическим хозяйством можно говорить о «системосмазывающей» коррупции. Это понятие связано с понятием «смазки»: если не смазывать механизмы, вся плановая экономика будет парализована и гражданам придется столкнуться с постоянным дефицитом практически всех товаров (на всех рынках)[272]. Применительно к конкурентным рынкам можно говорить о системоразрушающей коррупции, цель которой – подрывать конкурентные механизмы этих рынков. В рамках такой коррупции частные акторы обращаются к государственным акторам, чтобы получить нелегитимные преимущества только для себя (дискреционное вмешательство) незаконным, непрозрачным способом. Коррупция 1) работает снизу вверх, т. е. соискатель коррупционной услуги находится в частном секторе, а поставщик – в государственном; 2) не монополизирована, т. е. потенциальных поставщиков, которым частные заинтересованные акторы могут дать взятку, существует много; и 3) представляет собой отклонение от нормы, т. е. коррупция отклоняет функционирование государства от тех задач, которые ставят перед ним правители (проблема «принципал-агент»)[273].

Для реляционных рынков, напротив, характерна системообразующая коррупция. Собственно, реляционная экономика как таковая – это порождение коррупции, которая 1) работает сверху вниз, т. е. соискатель коррупционных услуг находится в государственном секторе и подчиняет себе нижестоящих акторов, включая их в патрональную сеть; 2) монополизирована, т. е. поставщиком коррупционной услуги тоже является государственный актор, главный патрон, который не позволяет государственным чиновникам самостоятельно делать коррупционные предложения или брать взятки, вынуждая их «благожелательно» относиться к тем, кого укажут сверху; и 3) носит системообразующий характер, т. е. коррупция не противоречит намерениям правителей, а превращается в главную функцию государства. Глава «приемной политической семьи», главный патрон управляет государством как преступной организацией, а его неформальная патрональная сеть пожинает дискреционные выгоды этого незаконного, коррупционного функционирования[274].

График 7. Идеология

Идеология. В политических исследованиях идеологии политических акторов зачастую «принимаются за чистую монету». Когда политики говорят о консервативных ценностях, их считают консерваторами, если они оперируют националистическими аргументами, значит, они – националисты и т. д. Такой подход строится на предположении, что в своей коммуникации акторы обязательно выражают свои реальные цели и что идеология, которой они оперируют, является для них руководством к действию. Подобное предположение оправданно, если мы видим, что слова не расходятся с делами и действия властей реально соответствуют декларируемой идеологии. В таком случае мы можем говорить, что акторами управляет идеология, которая и содержит основные характеристики их системы. Примером здесь может служить коммунистическая диктатура, где однопартийное правление «авангарда общества» было заявлено открыто и воплощено в формальных институтах.

Однако если слова расходятся с делами, данное предположение необоснованно; тогда следует говорить об акторах, пользующихся той или иной идеологией, которая не содержит основных характеристик их системы (график 7). Один из примеров – патрональная автократия, где существуют открыто заявленные идеологические цели, но из них невозможно извлечь основные характеристики режима. В частности, патрональные автократы часто используют популизм в качестве идеологического инструмента и говорят о «национальных интересах»[275], но из этого невозможно выявить такой их ключевой черты, как отбор экономических агентов по принципу лояльности системе дискреционных выгод и наказаний. Коммуникация актора, управляемого идеологией, характеризуется ценностной когерентностью, в то время как для актора, пользующегося идеологией, характерна функциональная когерентность коммуникации: он подбирает идеологический «наряд» по своей автократической «фигуре» из эклектического ассортимента идейных «одежек». Не идеология определяет систему, с помощью которой она правит, а система – идеологию, пользуясь при этом высокой степенью свободы и вариативности.

В рамках идеального типа либеральной демократии такие характеристики, как верховенство закона, отсутствие монополии на власть и преобладания неизбирательных государственных институтов, призваны обеспечить конкуренцию идеологий. Естественно, ведущая политическая элита может управляться идеологией, и институты, которые она контролирует, будут следовать этой идеологии, но не эксклюзивным образом. В отличие от управляемых идеологией режимов здесь государственные институты не подчинены этой идеологии и относятся к конкурирующей альтернативной идеологии не предвзято, а нейтрально. Поэтому мы включили в график 7 концепцию идеологически нейтрального режима, отражающую такую его функцию, как создание нейтральных рамок для общественных дискуссий[276].

МОДЕЛИРОВАНИЕ ТРАЕКТОРИЙ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИХ РЕЖИМОВ

Когда конкретный режим помещается в трехвершинное пространство, его место должно быть одинаковым во всех треугольниках, по всем измерениям. Для наглядности объясним это так: если сложить все треугольники стопкой друг на друга и воткнуть иглу в точку, где режим находится, она должна пройти во всех слоях через точки, принадлежащие к определенному сектору доминантности (или границе между секторами). Параметры, представленные секторами доминантности, через которые проходит игла, составляют когерентную характеристику режима в его текущем состоянии по всем измерениям. Следует отметить, что в этом состоит существенное отличие данной схемы от исторических аналогий, например, с (нео)феодализмом или фашизмом: там, в попытке уловить «суть» режима, внимание сосредотачивается на одном измерении (патрональности правления и идеологии соответственно). У нас же из треугольной схемы выводится строгий критерий когерентности, охватывающий не только определяющую характеристику режима, но и все сферы социальной деятельности, а также уровень их разделения.

Ниже мы смоделируем траектории режимов разных стран внутри нашей треугольной схемы. Когда западные исследователи анализируют различные траектории режимов, они, как правило, сосредотачиваются на обезличенной институциональной системе. Конечно, они осознают значение индивидов и личных связей как минимум на уровне элит. Но обычно акторы идентифицируются по их формальным должностям и компетенции: исследователи видят президента или премьер-министра, а не главного патрона, и многопартийную систему, а не конкуренцию патрональных сетей. Однако из сказанного нами выше становится ясно, что исследование посткоммунистических режимов требует двухуровневого подхода. Иными словами, мы должны рассматривать как 1) уровень обезличенных институтов, где можно говорить о демократической или антидемократической трансформации с точки зрения юридических гарантий верховенства закона и разделения властей; так и 2) уровень межличностных сетей, где можно говорить о патрональной или антипатрональной трансформации в связи со степенью фактического разделения сфер социальной деятельности и, соответственно, в связи с возникновением или ликвидацией неформальных патрональных сетей. Выше, говоря о жестких структурах, мы имели в виду именно это: в некоторых случаях транзит режимов в регионе оказался успешным только на уровне обезличенных институтов, а на втором уровне этот процесс демократизации не сопровождался антипатрональной трансформацией.

Первичные траектории: переход от коммунизма. Во всех трех исторических регионах бывшей советской империи первичная траектория режимов, т. е. путь до «первой станции» после коммунистической диктатуры, характеризовалась сменой режима. Смена режима – это изменение общего типа режима по Корнаи (демократии, автократии или диктатуры). Однако это может означать как двухуровневую трансформацию в соответствии с постулатами транзитологии, когда демократическая трансформация сопровождается антипатрональной и устанавливается либеральная демократия, так и одноуровневую трансформацию, когда демократическая трансформация не сопровождается антипатрональной и устанавливается патрональная демократия или автократия.

Таблица 1. Первичные траектории стран посткоммунистического региона с точки зрения идеальных типов режима

В таблице 1 суммируются первичные траектории стран коммунистического региона, т. е. показана первая «станция», на которую они прибыли после смены режима. Теоретически страны могли двигаться по пяти траекториям, ведущим к пяти возможным целям – пяти существующим наряду с коммунистической диктатурой идеальным типам режима. На практике же они двигались по четырем траекториям: от однопирамидальной бюрократической патрональной системы к либеральной демократии (мультипирамидальной непатрональной системе), патронажной демократии (мультипирамидальной неформальной патрональной системе), патронажной автократии (однопирамидальной неформальной патрональной системе) и диктатуре с использованием рынка (однопирамидальной бюрократической патрональной системе). Их пути развития не вели только к одной из возможных целей: консервативной автократии.

На графике 8 показаны траектории четырех стран. В случае с Эстонией мы видим переход от однопирамидальной бюрократической патрональной коммунистической диктатуры к мультипирамидальной непатронажной либеральной демократии. Подобные изменения типичны для западно-христианского региона, но Эстония также может служить примером стабильного равновесия с точки зрения динамики режима. С 1992 года страна демонстрирует удивительную стабильность в плане рыночно-ориентированной экономической политики[277], а также непатрональности и мультипирамидальности правящей элиты с партиями западного образца и ограниченной властью[278]. Румыния – пример из исторически православного региона – демонстрирует динамическое равновесие патрональной демократии. Оно связано с постоянными колебаниями и попытками изменить тип режима «сверху», но ни одна патрональная сеть не обладает монополией на власть, а значит, не может создать единую пирамиду[279]. Казахстан представляет исламский исторический регион: он двигался от коммунистической диктатуры к патрональной автократии, т. е. от бюрократического к неформальному типу однопирамидального патронального правления[280]. Наконец, Китай входит в посткоммунистический регион, потому что он уже не является коммунистическим государством, но в этой стране сменилась модель, а не режим. Там сохранилась диктатура, но из коммунистической она превратилась в диктатуру с использованием рынка[281].

График 8. Смоделированные траектории (cверху вниз) Эстонии, Румынии, Казахстана и Китая

Вторичные траектории: отход от демократии. Переходя к типологизации вторичных траекторий, мы должны разобраться с термином «отход от демократии». В гибридологии отходом от демократии или упадком демократии называется деградация демократической формы правления в плане свободы, гражданских прав и конституционного функционирования институтов публичной дискуссии в целом[282]. На первый взгляд эта концепция носит нормативный характер и косвенно связана с основным постулатом транзитологии: страна «отступает» назад, словно по прямой улице, по оси «демократия – диктатура», где движение в сторону от демократии возможно только к первоначальной стартовой точке (диктатуре). Однако в нашем понимании отход от демократии – это описательная концепция, которая может означать движение от демократии к а) консервативной автократии, b) патрональной демократии и c) патрональной автократии. Возврат к диктатуре возможен, но крайне маловероятен, поскольку демократии и даже автократии опираются на электоральную гражданскую легитимацию, которая несовместима с чисто однопартийной системой[283]. В таблице 2 подытоживаются вторичные траектории, каждая из которых демонстрирует одну форму отхода от демократии.

Таблица 2. Вторичные траектории (отход от демократии) стран посткоммунистического региона с точки зрения идеальных типов режимов

На графике 9 мы вновь видим четыре траектории. Некоторые из этих случаев отхода представляют собой одноуровневую трансформацию, да и в ее рамках это были лишь попытки: в Польше Качиньский пытался осуществить антидемократическую трансформацию без патрональной трансформации (т. е. от либеральной демократии к консервативной автократии)[284], а в Чешской Республике Андрей Бабиш предпринял попытку патрональной трансформации без антидемократической (т. е. от либеральной к патронажной демократии)[285]. В России 2003 года состоялась успешная одноуровневая трансформация: Путин преобразовал мультипирамидальный неформальный патрональный режим в однопирамидальную патрональную автократию[286]. Наконец, в Венгрии в два этапа произошла успешная двухуровневая трансформация: в 1998–2002 годах страна прошла через патрональную трансформацию – от либеральной к патрональной демократии, а в 2010 году Виктор Орбан, получив на выборах сверхбольшинство голосов, приступил к антидемократической трансформации режима – от патрональной демократии к автократии[287].

Циклы режимов. Так называемые «цветные революции» в данном регионе в основном представляли собой одноуровневые трансформации. Предложенная Генри Хейлом концепция «режимных циклов» описывает это их свойство. При патрональной демократии, характеризующейся конкуренцией патронально-клиентелистских сетей, та сеть, которая находится у власти, пытается власть монополизировать, двигаясь в сторону автократии. Но когда события разворачиваются в обратном направлении, результатом их становится не непатрональная либеральная демократия западного типа, а вновь конкурентная система патрональной демократии. Одним словом, за антидемократической трансформацией следует демократическая, но она не сопровождается антипатрональной трансформацией[288]. Это мы наблюдали, к примеру, в Украине, где однопирамидальная патрональная сеть Леонида Кучмы рухнула в результате «оранжевой революции» 2004 года, а революция Евромайдана в 2014 году положила конец попытке уже Виктора Януковича установить автократический режим[289].

График 9. Смоделированные траектории (cверху вниз) Польши, Чешской Республики, России и Венгрии

График 10. Смоделированные траектории Украины (сверху) и Грузии (снизу)

Впрочем, у этого правила были и два исключения. Первым из них стала Сербия, но только из‐за того, что «революция бульдозеров» 2000 года свергла патрональную автократию, а не демократию. Второе исключение связано с Грузией, где администрация Михаила Саакашвили, избранного президентом после «революции роз» 2003 года, предприняла попытку антипатрональной трансформации, не сопровождавшуюся демократической трансформацией. Хотя урезание государственного контроля – на идеологизированной либертарианской основе – имело антипатрональную направленность, ликвидировав властный компонент «власти-собственности», Саакашвили повел Грузию по пути консервативной автократии, а не либеральной демократии[290]. Траектории Украины и Грузии изображены на графике 10.

ДИАПАЗОН И ПРЕДЕЛЫ ТРЕУГОЛЬНОЙ СХЕМЫ

Мы выделили шесть идеальных типов режима, но шесть из десяти стран, упомянутых в предыдущем разделе, оказываются близки либо к патрональной демократии (Румыния, Украина, Грузия), либо к патрональной автократии (Казахстан, Россия, Венгрия). В связи с этим возникает вопрос: насколько полезна наша типология? Насколько реалистична эта схема, если на ней, к примеру, Россия и Венгрия оказываются «ближайшими соседями»? Мы, конечно, не утверждаем, что эти режимы абсолютно соответствуют идеальному типу или что они в равной степени к нему приближены. Однако гигантские различия между двумя этими странами очевидны всем. Россия – многонациональное, разноязыкое государство, превышающее Венгрию по территории в 180 раз, а по численности населения – в 14 раз. Россия богата природными ресурсами, а Венгрия – нет. Венгрия – член ЕС, страна с низким уровнем насилия, да и в мировой геополитической системе два эти государства занимают совершенно разные места. Этот список отличий можно продолжить, однако, если речь идет о сравнительном анализе, важно разграничить характерные особенности страны и особенности режима. Треугольная схема базируется на особенностях режимов вроде плюрализма властных сетей, доминирующего экономического механизма и формальности институтов. Эти параметры имеют отношение именно к режиму, т. е. институционализированному набору основополагающих правил, структурирующих взаимодействие в центре политической власти (горизонтальные отношения) и его взаимоотношения с обществом в целом (вертикальные отношения)[291]. К характерным особенностям страны, напротив, относятся такие параметры, как этническое деление, размер территории, природные ресурсы и положение в международной политико-экономической системе: они формируют внешнюю среду, в которой действует тот или иной режим. Естественно, между особенностями страны и режима существует взаимосвязь, поскольку некоторые особенности страны 1) влияют на устойчивость режимов и 2) могут придавать некоторым характерным особенностям режима местную специфику. Однако для понимания сходства и подлинных различий между определенными режимами и странами крайне важно аналитическое разделение между этими наборами характеристик. Возвращаясь к нашему примеру, мы хотим отметить, что различий между путинской Россией и орбановской Венгрией в 2019 году не больше, чем было между брежневским СССР и кадаровской Венгрией до 1989 года. Страны, конечно, различаются, но в первом случае оба режима представляют собой патрональную автократию, а во втором – коммунистическую диктатуру.

Это различие подводит нас к последнему тезису: треугольная схема не может отразить все. С одной стороны, она отражает больше измерений, чем мы обрисовали здесь выше. В нашей книге «Анатомия посткоммунистических режимов», которая планируется к изданию на русском языке в 2021 году, мы выделяем 11 измерений, в том числе такие, как множественность властных сетей/легитимации, члены правящей партии, гибридный тип режима (выборы и верховенство закона) и автономия гражданского общества. С другой стороны, треугольная схема не показывает конкретный уровень доминирования в каждом из секторов доминантности. Когда в треугольник помещается режим А, его положение отражает доминирование 11 характеристик, но поскольку уровень доминирования в схему не заложен, режим Б, помещенный в ту же точку, что и режим А, может отличаться от него по степени доминирования каждого из 11 параметров. Тот факт, что в нашей схеме мы не учитываем уровень доминирования, не означает, что мы упрощаем структуру режимов: это значит лишь, что мы не претендуем на учет всех нюансов, которыми обладают режимы в плане патронализма, формальности институтов, идеологии и т. д. Но уже сама совокупность 11 доминирующих характеристик, независимо от степени их доминирования, определяет конкретный «характер», или определенную внутреннюю логику, вытекающую из взаимодействия 11 параметров. Хотя кому-то из ученых может показаться, что отсутствие количественной системы измерения ведет к неточности, следует понимать, что треугольная схема – это инструмент в равной степени исследовательский и иллюстративный. Это прежде всего инструмент для моделирования траекторий посткоммунистических режимов, и визуальное сравнение этих траекторий позволяет понять не только само развитие каждого режима, но и (особенно) то, в чем развитие этих режимов различалось. Придание этой схеме большей точности лишило бы ее этой эвристической ценности, да и не позволило бы представить измерения в виде когерентной матрицы. И именно тот факт, что схема показывает все эти измерения вместе, превращает ее в полезное средство передачи всей сложности режимов, где сферы политической, экономической и общественной деятельности разделены в разной степени.

Перевод с английского Максима Коробочкина

Часть 3

Homo soveticus – homo post-soveticus

«СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК» СКВОЗЬ ВСЕ РЕЖИМЫ

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ПРОЕКТА

Лев Гудков (Левада-Центр, Москва)

Общий недостаток нынешних дискуссий о состоянии российского общества и его политического режима заключается, на мой взгляд, в том, что объяснения происходящему публицисты и политологи пытаются давать, исходя исключительно из обстоятельств текущего дня, не затрагивая институциональной системы, а значит, не учитывая временной длительности сложившихся структур «общества-государства» и особенностей его политической культуры. Принципиально иным по духу является исследовательский проект «Советский человек», который Левада-Центр ведет с 1989 года. Его автором и руководителем был Юрий Левада, собравший в первом ВЦИОМ рабочую группу своих сотрудников из возглавляемого им Сектора методологии исследования социальных процессов ИКСИ АН СССР, разогнанного в 1972 году в ходе чисток института, а также из участников неформального левадовского семинара, действовавшего с 1973 по 1987 год[292].

Замысел проекта заключался в эмпирическом изучении процессов распада советской тоталитарной системы и векторов ее трансформации. Возможность такой работы открылась с образованием института, ориентированного на проведение репрезентативных социологических исследований в СССР. Ее реализация предполагала выделение несколько планов или уровней задач, требовавших своего нетривиального решения. Первый – концептуальный, связанный с теоретической разработкой логики распада тоталитарных режимов, выявлением факторов эрозии, дисфункции и невозможности воспроизводства советской институциональной системы. Речь идет о внутренних конфликтах и нарушениях в системе социализации, социального контроля, латентных противоречиях между базовыми установками населения и структурами мобилизационного государства. Второй уровень, также преимущественно теоретико-методологический, был ориентирован на проработку специальной социально-антропологической конструкции «человека» – «института институтов», по выражению Левады, с которым гипотетически связывались устойчивость и длительность существования советского режима. Третий уровень – перевод теоретических положений в операционные и измеряемые параметры социологического исследования (опросов). Последнее предполагало также частную задачу разведения предметной материи коллективных «мнений» и тех факторов, которые их производят, формируют, интерпретируют и распространяют. Результативность анализа зависела от успешности выявления их функций, т. е. а) тех значений, которые коллективные мнения имели в структуре массовой идентичности, б) их влияния на прагматические компоненты социального действия – на массовые иллюзии, надежды, страхи, характер и потолок аспираций, повседневный конформизм, отношение к власти. Отсюда возникали задачи описания фобий, барьеров между группами и стратами, представления об общественной иерархии, терпимости к неравенству, политической апатии и т. п. Надо было не только описать содержания массовых представлений, фиксируемых опросами, но и связать их с институциональными источниками и механизмами производства и селекции этих представлений, с каналами их ретрансляции и многократными переинтерпретациями.

Трудности последующего концептуального и предметного анализа получаемых материалов оказались связаны с необходимостью разработки отдельных предметных сфер, поскольку в советской социологии они составляли обширные поля идеологических табу. К таким не описанным до исследований первого ВЦИОМ предметным сферам можно отнести проблематику национализма и ксенофобии, господства и авторитета, исторического сознания и легитимации вертикали власти, коллективной идентичности, насилия, мобилизации, поколенческой репродукции, религиозности, элиты и массы, двоемыслия, а также другие темы, необходимые для понимания быстро нараставших процессов распада СССР. Такая работа не входила в специальные задачи проекта, но без нее не было бы необходимых инструментов для анализа материалов опросов общественного мнения.

Основной гипотезой проекта была предполагаемая взаимосвязь между институциональной системой тоталитаризма и типом личности, сформированной его институтами. Человек поддерживал эту систему, поскольку, находясь внутри пространства «закрытого общества», был вынужден разделять ценности и смыслы, которые задавались государственными структурами (управления, армии, образования, работы, пропаганды), даже если они вступали в противоречие с его собственными, частными интересами существования или даже выживания в условиях репрессивного государства.

Возможности самосохранения были обусловлены релятивизацией требований тотального государства, с одной стороны, и, с другой – разведением плоскостей публичной и частной жизни, ценностно-нормативной фрагментацией сознания и поведения (двоемыслием), что неизбежно приводило к имморализму и прагматическому цинизму в самых разных сферах повседневной жизни. Благодаря подобной социальной «пластичности» обеспечивалось как приспособление подданных к нереалистическим (в силу их чрезмерности и идеологической заданности) требованиям власти, с одной стороны, так и адаптация самой власти к запросам населения, его скрытого саботажа, проявляющегося в характере подневольного труда и обыденного поведения, с другой. Поэтому особый интерес исследователей был направлен на структуры сознания, которые определяли жизненный мир, аспирации и стратегии выживания или приспособления этого человека.

Постановка задачи воспроизводила классическую для социологии дилемму соответствия «человека» и «социальной системы»[293], но решение Левады связать кризис советского тоталитаризма с кризисом институциональных механизмов воспроизводства лояльного режиму человека, с нарастающим расхождением ценностных и нормативных установок государства и частного индивида было совершенно новым шагом в разработке этой общей проблемы. Методически ее решение сводилось к тому, чтобы установить степень соответствия между системой позднего советского общества и массовым человеком, расхождения между коллективной идентичностью и частными запросами, особенностями жизненных стратегий, социализации и т. п. Развитие темы виделось, помимо сказанного, в понимании того, как распределяются различные типы человека по функциональным сегментам институциональной системы[294].

ДВОЙНОЙ СМЫСЛ ПРОБЛЕМАТИКИ «ЧЕЛОВЕКА» В СОЦИОЛОГИИ

Выводы исследования натолкнулись на полное неприятие российской образованной публики. Наибольшие недоразумения вызвала сама концепция «советского человека»[295]. Поэтому, прежде чем перейти к содержательному изложению результатов исследования, я должен пояснить методологический смысл этого проблемного понятия.

Любые значительные изменения в социальных и гуманитарных науках обусловлены не просто появлением нового представления о человеке, но усилиями по операционализации этого интуитивного образа, его методической проработке для интерпретации уже имеющегося материала. Дело не в том, чтобы дать еще одну «целостную картину» человека, а в том, чтобы выделить те аспекты человеческого поведения, сознания, взаимодействия с другими, которые могут соответствовать принятым в данной области изучения предметным теориям и инструментам анализа. Интенсивный прогресс в той или иной сфере науки начинается с момента, когда вводится специализированное для данной области изучения представление – типологическая конструкция человека. Каждая характеристика такой антропологической конструкции фиксирует понятийные средства объяснения подлежащего изучению материала, в свою очередь направляющие внимание исследователя на те эмпирические обстоятельства жизни, которые только и могут быть верифицированы с помощью именно этих средств.

С расширением влияния позитивизма множатся специализированные «человеки»: Homo economicus (модель целерационального поведения, заданная императивами калькуляции цели и средств ее достижения, учета неизбежных побочных последствий достижения цели и т. п.); Homo religiosus М. Шелера; «Homo ludens» Й. Хёйзинги (образец сложного, закрытого ценностно-аффективного, самодостаточного социального действия носителя культуры); Homo faber («человек творящий» у М. Шелера, А. Бергсона, Х. Арендт); Homo sociologicus Р. Дарендорфа (описываемый как система институционализированных социальных ролей); political man («человек политический»), впервые появляющийся у А. Даунса, но проработанный именно С. М. Липсетом (актор, участвующий в деятельности демократических партий в условиях правового государства); «человек психологический» (наделенный всеми характеристиками из арсенала современной психологии интровертности и экстравертности, комплексами, травмами социализации, гештальтами восприятия, неврозами современности и проч.); «авторитарная личность» у Т. Адорно и сторонников Франкфуртской школы; и множество прочих вариантов и типологических конструкций акторов в соответствующих дисциплинах или предметных областях[296].

Эта дифференциация понятий человека отражает фазы социально-исторических изменений, когда на первый план выдвигаются фигуры, имеющие символическое, репрезентативное значение для данной эпохи или периода. Так, для периода интенсивной модернизации и развития капитализма, особенно при переходе от закрытого сословного общества к открытому и представительскому, принципиально значим такой персонаж, как предприниматель или позднее – инновационный менеджер (воплощенный в идее «созидательного разрушения» Й. Шумпетера или в его понятии «элитарной демократии»). В моменты трансформации сложившихся институтов, социальных кризисов на первый план выходят харизматические фигуры демагогов, религиозных реформаторов, политических лидеров и авантюристов разного рода. Напротив, периоды рутинизации социальных потрясений или социальной стагнации отмечены выходом на общественную авансцену персонажей консервативного рода, ограниченных в своих возможностях интеллектуального и культурного восприятия действительности, склонных к репрессивным методам управления и поддержания сложившегося порядка. Чувствительнее к такого рода смене ведущих акторов оказываются, конечно, литература и искусство; социология и тем более политология довольно глухи к подобными переменам, поскольку обладают бедным набором внутридисциплинарных объясняющих конструкций человеческого поведения.

Интуитивно понятно, что иерархические, властные или управленческие структуры (армии, бюрократии) отбирают определенный тип человека – авторитарного, склонного к подчинению и командованию, не страдающего избыточной саморефлексией и культурой самопознания; что медицина или монашество предполагают иной тип человека, чем бизнес или наука[297], – но такого рода «очевидности» редко становятся предметом теоретической работы. Каждый социальный институт включает свою собственную специфическую комбинацию социальных ролей и антропологических типов, обеспечивающих связь своей функциональной деятельности с другими институциональными сферами (материальным обеспечением, правовой регуляцией, образованием, признанием и т. п.).

Большее внимание социологи (особенно американские в 1930–1950‐х годах) уделяли «массовому человеку» – потребителю СМИ (реципиенту информационных и пропагандистских каналов), избирателю в демократических странах, работнику (индустриальному рабочему или офисному служащему, солдату, медперсоналу и т. п.), «национальному характеру» – человеку из условного «Middletown». Массовый человек – результат глобальных процессов модернизации, сопутствующих им материального прогресса и тяжелейших катастроф ХХ века. Исследовательский интерес к нему оттеснил все другие социальные персонажи, поскольку от состава его ценностей и норм, аспираций, комплексов, представлений о реальности зависело функционирование доминирующих социальных институтов – демократии, права, свободной экономики, войны и т. п. Как показала уже Х. Арендт, массовые общества в разных странах в основе своей имели разного «массового человека», поддерживающего или допускающего различные типы социальных институтов.

В России значение явления массового человека до сих пор не понято. В употребительных здесь моделях человека преобладает интеллигентская версия атомарного асоциального человека («рационального эгоиста», «самодостаточной личности»), сохраненная и сторонниками веры в демократический транзит. Это обстоятельство не позволяет видеть то новое, что несет с собой утверждение «массового», совсем не героического, пошловатого и приземленного человека, довольно ограниченного в своем кругозоре, но вместе с тем – пластичного, умеющего работать и понимающего ценность труда, легко осваивающего технику и новые виды коммуникации, но готового к туфте, занятого исключительно собственными проблемами, не склонного одобрять идеологические и политические авантюры, хотя и вынужденного быть их исполнителем.

ИДЕОЛОГЕМА СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА: ЛОЗУНГ И ПРАКТИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

Идеологема «нового», «советского» человека возникла в 1920–1930‐х годах как постромантическая версия субъекта исторических изменений. Ее источниками были визионерство футуристов начала ХХ века, спекуляции поднимающегося национализма в Европе, художественный авангард, а также сочинения марксистских публицистов об «утопии коммунистического будущего». Суть ее заключалась в том, что в обществе, свободном от эксплуатации, «ложного сознания», корыстной расчетливости буржуазных отношений, человек предстанет в совершенно ином духовном и физическом облике – в виде близкого к идеалу героя, рационально выстраивающего новый мир социальных отношений. От человека «старого мира» его будут отличать осознанная потребность в творческом труде, альтруизм, гуманистическая мораль, коллективистские ценности, научное (позитивистское) атеистическое мировоззрение.

При этом тоталитарная пропаганда имеет в виду не отдельных индивидов, образцовых героических личностей, представленных соответствующей продукцией (например, фильмами «Светлый путь» или «Коммунист»), а массового человека. «Новый человек» мог появиться только в результате работы революционной партии после ее прихода к власти. Этот человек должен быть одновременно и продуктом действия всех институтов коммунистической системы, и материалом для их дальнейшего строительства и развития. Тотальному государству соответствовала принципиально новая система социализации и образования – координированная работа всеобщей массовой школы и вузов нового типа, «народной» армии, пропаганды, массовых политических организаций (партии, комсомола, пионерских, женских, военно-спортивных, корпоративных и т. п.), организации «пролетарской» культуры, управляемой посредством «творческих союзов».

«Советский человек» рассматривался и как нормативный образец (лозунг, плакатный и пропагандистский образ в кино, романах, газетных очерках), к которому люди обязаны стремиться, и как мера воплощения этого образца, представленного в сюжетах «перековки», коммунистического воспитания, становления «настоящего человека», борьбы с «пережитками капитализма», «мещанством». Этим понятие «советский человек» принципиально отличается от ранее известных социально-антропологических типов личности, которые воспринимались как описания фактически существующих характеров, а не как модальные проекции будущего.

Мифологемы подобного рода характерны не только для СССР, но и для ранних этапов всех тоталитарных режимов – в Германии, в фашистской Италии, в Китае и других странах. Но если по отношению к нацизму или фашизму не приходится говорить о проблеме репродукции такого «человека» в силу относительной краткости существования этих режимов (12 и 20 лет), то по отношению к советскому тоталитаризму (более 70 лет) вполне оправданными оказываются вопросы, как, в какой степени социально-экономические, пропагандистские или репрессивные институты влияли на структуру личности, формировали ее, каким образом этот тип человека повторялся в последующих поколениях. Другими словами – в какой степени этот сложившийся тип личности обеспечивал функционирование и репродукцию институциональной системы позднего тоталитаризма?

Идеологические лозунги и требования (патриотического самопожертвования, аскетизма, бескорыстного труда и проч.) в полной мере не могли быть реализованными в принципе, поскольку вступали в противоречие с интересами физического выживания людей в условиях террора, распределительной милитаристской экономики, форсированной индустриализации. Более того, всерьез никто не рассчитывал на их реализацию, что легитимировало (для господствующей партии) ресурс принуждения и сам статус власти, а для подданных оправдывало двойственность сознания, морали и норм бытового поведения, правовой релятивизм. Обычный человек должен был встраиваться в условия скудной повседневной жизни, определяемой государственной экономикой с ее тотальным принуждением к малооплачиваемому труду, иерархическим распределением благ и ресурсов, отсутствием выбора, системой контроля, пронизывающим все сферы публичной и частной жизни.

Противоречивость этих расходящихся планов организованной (производственной, общественной, публичной) и частной жизни рутинизировалась настолько, что уже к середине 1960‐х годов почти никем не сознавалась как проблема выбора. Население поколений 1890–1920‐х годов рождения (по преимуществу крестьянское) было перемолото в ходе коллективизации, подавления крестьянских и рабочих волнений, а позднее – войн 1939–1945 годов и переселения в города. Первое советское поколение (1918–1925 годов рождения) вошло в жизнь уже при новых тоталитарных и репрессивных институтах. Именно эти люди были подвергнуты сильнейшей идеологической социализации и ресоциализации, эффективность которой снижалась из‐за низкого образовательного уровня населения (к концу 1930‐х был достигнут лишь начальный, 3-летний уровень образования, к концу 1950‐х – 7-летний, преимущественно фабрично-заводских и профессиональных училищ, поскольку среднее образование, после 8‐го класса, в 1940–1956 годах было платным и доступным немногим). Идеологические премудрости марксизма даже в упрощенном изложении советской школы, газет и вузов были доступны лишь тонкому слою городского населения, что снимает вопрос о тотальной индоктринации населения тоталитарных стран. Но тем сильнее оказывалось воздействие бессмысленного, иррационального насилия, новые социальные порядки принимались как безальтернативная данность закрытого общества. Собственно тоталитарными были прежде всего сама государственная машина и организация производства, постепенно захватывающая сферы повседневной жизни (воспитание, медицину, жилье и т. п.), а основная масса населения была вынуждена принимать эту систему и учиться уживаться с ней, приспосабливаться к ее требованиям и нормам поведения.

Массовое общество советского типа (массовый человек) возникает только к началу 1960‐х годов вместе с повышением уровня образования населения (достижением примерно 7–8-летнего общего образования, включая обучение в ремесленных училищах и ФЗУ). Это становится возможным с ослаблением барьеров мобильности (паспортной системы) и интенсивным переселением в города. Принудительное разрушение традиционных сословных и классовых различий в 1920–1930‐х годах вело к формированию не собственно городского населения, а населения фабрично-слободского, барачного типа. Городское население (городская культура, относительно универсалистское сообщество) складывается только после смерти Сталина и только в больших городах, составляя на тот момент не более 15–20% (хотя номинально к этому времени «в городах» проживает уже более половины населения СССР). Сельское население начало получать паспорта и возможность уехать из деревни после 1970 года. К середине 1980‐х образовательный уровень населения поднялся до 9–10 лет, в том числе слой людей с высшим образованием вырос до 8–10%, а к концу десятилетия до 12%, что стимулировало формирование других потребительских запросов и ценностных ориентаций, расширение кругозора, способность мыслить более генерализованными представлениями, нежели те, что составляли содержание повседневной борьбы за физическое выживание.

Однако в результате потрясений и политики нивелирования классовых и групповых различий социально-классовая структура утратила черты определенности, возникло совершенно особое состояние массовой плазмы, оформляемой государственными структурами. На уровне государственной идеологии (зафиксированной в брежневской конституции) это выражалось как достижение «социально-однородного общества» социализма, ликвидация классовой структуры, обеспечение планового рационирования и распределения материальных благ и проч. Эрозия веры в коммунизм (идеологию мобилизационного общества) не изменила структуру сознания, но поменяла «знамена»: ущербность коллективного сознания «самого передового в мире общества» компенсируется обращением к предыдущим слоям культуры – русскому великодержавному или имперскому национализму. Интеграция целого достигается за счет подъема «архаических» пластов идеологического сознания.

Это очень важный момент, плохо понимаемый сегодня: вертикальная интегрированность общества сохраняется за счет подавления структурной дифференциации и реверсного движения к предшествующим ценностным представлениям[298]. Иначе говоря, именно рутинные структуры социального взаимодействия (в особенности структуры повседневности и «обычного человека), а не политические лозунги и программы обеспечивают устойчивость социальной системы, особенно в условиях частых исторических потрясений и катастроф.

Реакцией на процессы массовизации советского (и тем более постсоветского) социума оказывалось не развитие (т. е. структурная дифференциация, усложнение общества), а умножение форм адаптации к власти, включая разведение норм и ценностей официальных и неофициальных, частного существования и публичного поведения, навыки демонстративной лояльности и покорности, запрет на осознание того, о чем нельзя думать и говорить, практики систематической лжи, двоемыслия, приписок, коррупции и мелкого воровства, без которого обычная производственная и частная жизнь была бы невозможной. Уже третье советское поколение (1930‐х годов рождения) и более поздние генерации усваивали этот опыт снижающей адаптации и лицемерия, пассивности без каких-то особых внутренних личностных конфликтов, поскольку это стало основой массовой коллективной социализации. Все жизненные и экзистенциальные интересы человека были направлены на обеспечение условий собственного скромного благополучия (негласный принцип «не дать себя убить» как квинтэссенция лагерной мудрости, перенесенной на зону общего режима; отстаивать только свои конкретные интересы, не надеясь на солидарность и помощь других; не «высовываться», «не участвовать», держать язык за зубами, никому не верить и т. п.).

Подобные нормы поведения не могли быть открыто артикулируемыми, они усваивались без какой-то моральной рефлексии и обсуждения, а значит, образовывали базовый, несознаваемый, но оттого и более значимый слой коллективного общего консенсуса или культуры общественной пассивности и терпения, на котором и держался режим и который стал воспроизводиться в последующих генерациях. Единственно, что размывало и подвергало эрозии эти нормы коллективного «единодушия», это накапливающаяся неудовлетворенность потребления, растущая по мере роста образовательного и квалификационного уровня работающего населения, особенно в среднем звене бюрократии (ИТР, интеллигенции, совслужащих), основе государственной системы. Повышение квалификации работников, требуемое развивающейся экономикой, упиралось в отсутствие стимулов производительности труда, что создавало серьезный диссонанс между растущими потребительскими запросами, требованиями к качеству жизни – и характером тотальной организации общества.

КОНЦЕПЦИЯ ЛЕВАДЫ

В центр своей конструкции «советского человека» Левада поставил способность индивида согласовывать антиномические по своему характеру социальные требования и ожидания, предъявляемые ему как со стороны репрессивного идеологического государства, так и со стороны его ближайшего окружения – семьи, друзей, коллег по работе, неформальных групп. Другими словами, то, что многие воспринимают как «социальную шизофрению» или как пороки опроса, следует понимать как конститутивную особенность этого человеческого типа. В той мере, в какой сохраняются механизмы «двоемыслия», сочетания показной лояльности с уклонением от обязанностей следовать приказам и правилам поведения, сохраняются и советский, и путинский режимы.

Исходная гипотеза Левады заключалась в следующей посылке: с уходом (в силу демографических причин) к концу 1980‐х – началу 1990‐х годов поколения людей, рожденных примерно в 1920–1928 годах (а значит, социализированных в условиях уже сложившихся в 1930‐е тоталитарных институтов), коммунистическая система начинает разваливаться, потому что советские идеалы, нормы, установки не принимаются молодыми людьми, приходящими на смену собственно «советскому» поколению. Утрата монополии КПСС на кадровые назначения и политическое руководство страной, эрозия коммунистической идеологии, стагнация государственной экономики, взрывной рост национальных движений, умножение неформальных общественных объединений в городах – все это указывало на то, что коммунистическая система не способна далее воспроизводиться.

Первый замер 1989 года позволил описать базовые характеристики «советского человека». Отличительной особенностью его является глубоко усвоенный опыт адаптации к репрессивному государству, выражающийся в виде массовой доминантной установки на физическое выживание любой ценой, способности оценивать принципиально разные вызовы и опасности, исходящие от идеологически и социально активных групп и государственных институтов, и реагировать на них. Крайние формы принуждения заметно ослабли к концу советского государства, сохраняясь в большей степени на периферии общества. Более сложные реакции и тактики адаптации предполагали скрытое взаимодействие с властью, сочетание принятия ее требований с неявным принуждением власти к учету интересов населения. Возникал неформальный торг, коррупционные сделки, взаимное лицемерие и уступки. Отсюда возникала социальная игра (или, точнее, множество различных типов игры): практика сложных негласных или неформальных сделок (в том числе и со своей совестью или с тем, что ее заменяло), уступок, отношений господства и подчинения, которая сохраняется и по настоящее время.

Исходная социальная «игра» строилась как принудительная идентификация человека с государством. Советский человек – это государственный человек. И не только потому, что государство являлось единственным работодателем, но и потому, что оно выступало как орган социальной защиты, попечения и обеспечения. Безальтернативность патерналистского (попечительского) государства делает его монопольным держателем и интерпретатором всех коллективных ценностей, значений всего социального целого. В данной системе координат отдельный индивид не имеет собственной ценности или независимого от государства значения: социальную определенность он может получить только в качестве носителя функциональных характеристик системы – «винтика» государственной машины.

Величие тотального государства основано на таких легитимирующих идеологемах, как «первое в мире социалистическое государство», «свободное от эксплуатации», обеспечивающее «справедливое», т. е. равное, распределение всех благ, устремленное в будущее, являющее собой пример для других стран, самое большое по своей территории, обладающее самой мощной армией и т. п. Поскольку любые открытые сомнения в правильности такого понимания расцениваются как проявления в лучшем случае идеологии отсталых категорий населения, в худшем – солидарности с враждебными «классами» (или государствами), то их носители становятся объектом внимания карательных органов и подлежат изоляции. Тем самым признается, что отношения внутри социума строятся в первую очередь на насилии (или его угрозе), лишающем отдельного индивида (все равно – лояльного подданного или критика) значений самодостаточности, автономности, ценности.

В конечном счете человек и сам начинает определять себя в категориях бескачественной массы: как «простых», «открытых», «терпеливых» (пассивных, т. е. не участвующих в политике) людей, обретающих максимум семантической полноты значений только по отношению к внешнему миру. «Мы» становимся гражданами «великой державы», «империи», обладающей правом диктовать свою волю другим странам и народам. Сила (потенциал насилия) выступает как единственный критерий символической значимости и маркер социального статуса (в мире или внутри страны). Оправдание такого порядка производится путем апелляции к героическому прошлому СССР или имперской России: к мифам русского милитаризма, к эпохам завоеваний и расширения территории, к моральному авторитету победителя в войне с нацистской Германией, к обладанию ядерным оружием. В этой системе координат легитимность вертикали власти все сильнее и сильнее привязывалась к мифологическому прошлому.

Однако значимость коллективных символов и ценностей резко снижается (почти до нуля), когда дело касается ценностей частного существования. Здесь соотношение «своего» и «всеобщего» переворачивается, принимая форму оппозиции «мы – они», где «они» означают уже не символические образы своего или чужого «величия», а вполне конкретные представления об административном произволе, алчности, коррупции и эгоизме бюрократического начальства, т. е. о персонифицированных представителях государства, не выполняющего свои социальные обязательства. В этом аспекте отдельный индивид считает себя свободным от обязанностей соответствовать нормам поведения социализированного, «нормального» («советского», «государственного», «как все») человека. Но поскольку другой «общности», другой коллективной солидарности нет или она не воспринимается как сила, такой человек разрешает себе полный отказ от обязательств, цинизм и бесчувственность по отношению к окружающим (но не своим близким), восполняемый демонстративной жестокостью в отношении девиантов любого рода (смертную казнь считают необходимой около 80% россиян, все равно – к убийцам ли, чиновникам-коррупционерам и т. п.).

Идентификация с государством предполагает номинальное согласие на контроль над человеком, его частной жизнью. Другими словами, «принадлежность государству» советского человека выражается как взаимозависимость социального инфантилизма (ожиданий «отеческой заботы от начальства») и принятия произвола властей как должного и безальтернативного (необходимости «терпеть»).

Следующий, после требований идентификации с государством, императив снижающей адаптации заключается в уравнительных установках: «пусть понемногу, но всем одинаково». Такое отношение распространялось на «всех» (т. е. таких же людей, как сам индивид), кроме тех, кто занимает более высокое социальное положение в иерархии и причастен к авторитету государства, репрезентирующему коллективные ценности: безопасность, общий мир и благополучие. Потому этот эгалитаризм имеет очень специфический характер – это «иерархический эгалитаризм»[299].

Массовая установка на примитивизацию запросов или вульгаризацию представлений о человеке (выбор и предпочтение во всех случаях более простых представлений) вытекает из самого признания насилия как сверхзначимого принципа социальной организации. Практики контроля, подавление разнообразия, ограничение субъективной автономии основываются на дискредитации любых форм авторитета, не связанного с государственным насилием. Осуждаются не только идеи «меритократии», «благородства», подражание высшим слоям, культивирующим особый тип достоинства, но и сама установка на элитарную культуру. Доминирующие латентные мотивы этого эгалитаризма – зависть, ресентимент, в свое время идеологически оправдываемый и раздуваемый большевиками, но сегодня чаще принимающий формы цинизма, диффузной агрессии. В любом случае результат этой политики «социальной однородности» социализма – массовость без присущей западной культуре сложности и дифференциации[300]. «Человек советский», как пишет Левада, вынужден и приучен принимать в расчет только очень упрощенные, даже примитивные образцы и стратегии существования, но принимать их в качестве безальтернативных.

Со своей стороны, иерархическое распределение прав (и привилегий) в зависимости от места в системе господства блокирует и вытесняет представления об универсальности человеческой природы (идеи неотчуждаемых прав, свобод, достоинства, морали) и веры в закон, объективность права. Результатом этого оказывается стирание и последующее подавление социальных, культурных и групповых различий, что закрепляется как негативное или даже агрессивное отношение к любым формам своеобразного, нового, необычного. Институционально одномерность общества (массовость и единообразие советского человека) достигается практиками типового унифицированного образования (в средней и высшей школе), нацеленного на удовлетворение интересов бюрократического управления и плановой распределительной экономики[301]. Поэтому советский человек определяет себя и других через систему групповых и государственных ограничений и статусных привилегий, отступлений от закона, а не благодаря своей деятельности и ее результатам.

Влияние этого образца человека было очень неоднозначным, поскольку сам образец представлял собой сочетание различных по происхождению смысловых элементов и комплексов, а его трансляция шла не только через официальные каналы и структуры социализации, но и через неформальные отношения (групповое принуждение, коллективное заложничество, конформистское единомыслие, общность фобий и предрассудков). Как пишет Левада, видимость отеческой заботы порождает видимость благодарного подчинения; показное участие в государственных делах (следование лозунгам патриотизма) оборачивается соучастием в преступлениях государства; принятие ценностей государства становится условием сохранения ценностей приватных; каждый в отдельности против каких-то действий власти (или равнодушен, апатичен), но механизм коллективного принуждения заставляет «всех вместе» выражать бурное согласие с каким-то очередным лозунгом.

Противоречия между требованиями соответствия «образцу» (давлению тотальной власти) и интересами повседневного выживания обычного человека порождали хронические напряжения, накапливающиеся в виде разрывов между обещаниями «светлого будущего», надеждами или иллюзиями людей и реальностью их жизни, окрашенной постоянной борьбой за выживание, за доступ к дефицитным ресурсам. Неизбежный в этих случаях ресентимент снимался «сознанием» своей исключительности или особости «нашего» (советского, русского) человека, его превосходства над другими народами (по меньшей мере – несопоставимости). Разведение модальных планов существования и установление ментальных барьеров или границ между ними («двоемыслие») обеспечивали психологическую защиту, смягчая остроту противоречивых мотивов поведения, но не решали проблемы реальной жизни. Сознание российской отсталости, бедности, несправедливости к концу советской власти только усиливалось, несмотря на заметное повышение уровня жизни в середине 1970‐х годов (а может быть, именно из‐за порожденных им завышенных ожиданий). Предлагаемое пропагандой объяснение этих проблем внешней угрозой, вероятностью мировой войны и, соответственно, повышенными расходами на армию было явно недостаточным после двух десятилетий декларативной «борьбы за мир» советского правительства. Поэтому для советского массового человека было характерно специфическое соединение чувства превосходства с ущемленностью[302].

Но как власть пытается манипулировать населением, так и население, в свою очередь, «управляет» властью, пользуясь ее ресурсами, покупая ее чиновников для своих нужд. Это диффузное «полусознание» держится на всеобщем ожидании репрессий, образующем фон коллективного принуждения, чувство «общего заложничества» («все в ответе за каждого»), которое распространяется на все сферы групповых взаимоотношений – семейных, профессиональных, учебных и проч.

Таким образом, «советский человек» (как своеобразный социально-антропологический тип) может быть схематически описан следующим образом:

1) массовидный, усредненный (т. е. ориентирующийся на норму «быть как все»[303]), для которого «типичность», усредненность оказывается очень важным элементом самоидентификации и регуляции; а потому подозрительный ко всему новому и своеобразному; не способный оценить достижение (в том числе понять поведение) другого, если оно не выражено в языке иерархии государственных статусов;

2) приспособленный, адаптированный к существующему социальному порядку, в первую очередь через систематическое снижение порога или уровня запросов и требований; адаптация носит пассивный характер, поскольку массовый человек так или иначе, с ропотом или безропотно принимает произвол «государства» (ранее – открыто репрессивного, воспринимаемого как консолидированный аппарат, позднее, уже в постсоветское время, теряющего черты единой, тотальной идеологической машины и распадающегося на отдельные властно-бюрократические группировки, региональные, олигархические кланы или корпоративные альянсы реальных собственников страны и населения);

3) «простой» человек, ограниченный (в интеллектуальном, этическом и символическом плане), не знающий иных моделей и образов жизни, поскольку ему приходится жить в условиях изолированного и репрессивного общества; но одновременно это человек, ориентирующийся на упрощенные образцы отношений, выдвигающий свою примитивность и бедность как «достоинство», как превосходство над «другими»;

4) в то же время это иерархический человек, четко осознающий, что не только экономические и социальные блага, но и человеческие права, внутреннее достоинство, признание человеческой ценности, понимание допустимого, этические нормы, интеллектуальные способности, потребности и самооценки распределяются в соответствии с социальным статусом и положением в структурах власти; социальная гратификация и признание, а значит, распределение авторитетности имеют исключительно пирамидальный характер и не связаны с достижениями и способностями индивида; точнее, достижения или способности могут быть признаны исключительно в рамках «должности», границах «страты» или положения в системе иерархических статусов. Это означает, что универсальность норм, оценок, принципов гратификации здесь не признается, не работает; санкции любого рода, как позитивные, так и негативные, получают исключительно партикуляристское, ситуативное значение, почти всегда с учетом принципа «взирая на лица». В таких социальных обстоятельствах понятие «элита» (а значит, механизмы выработки новых идей, образцов поведения и восприятия реальности, типы самоорганизации, а также селекции достижений) не работает даже для институтов (науки, искусства), в которых эти принципы провозглашены не просто как функциональные, а как конститутивные. В общественном дискурсе это понятие полностью дискредитировано и либо отсутствует в своем исходном значении, либо сокращено и редуцировано до «властной элиты». «Номенклатуре» уже сама идея «элиты» глубоко чужда, и она искореняет ее со всей мыслимой враждебностью. Иерархическое и партикуляристское понимание устройства общества служит среди прочего объяснением всеобщей индифферентности по отношению к коррупции и казнокрадству чиновников всех уровней (включая и президента[304]);

5) это хронически недовольный человек, прежде всего тем, что предоставляется ему в качестве всем «положенного», а потому разочарованный, завистливый, фрустрированный постоянным расхождением между тем, что ему «дано», и тем, что «обещано» (что составляет резидуум невыполненных социальных обещаний и идеологических обязательств предшествующего режима)[305]; следовательно,

6) считающий себя вправе обманывать всех, с кем он имеет дело, – как начальство, власть, так и своих близких; это лукавый человек, демонстрирующий лояльность властям и своему окружению, но по-настоящему заботящийся лишь о своем выживании или об очень узко понимаемых прагматических интересах; именно поэтому такой тип есть

7) неуверенный в себе человек, поскольку он никогда не может полагаться на действие правил формальных государственных институтов, а значит, на правовую и социальную защищенность, стабильность, предсказуемость условий своего существования в обстоятельствах хронического административного и социального произвола; крайне узкий радиус и межличностного, и институционального доверия[306] означает невозможность для индивида оснований для надежной самооценки и самоуважения, хронический комплекс недооцененности, коллективной ущемленности;

8) его разочарованность и чувство неполноценности компенсируются сознанием своей (массовой, коллективной) исключительности, превосходства (причастности к чему-то «особенному», «сверхзначимому», «надындивидуальному»: великим державе, империи, народу, – опять-таки являющемуся одним из остатков идеологии «нового человека», исключительности советского общества, «особого пути» православной России и т. п.). Непрерывно возникающий отсюда массовый ресентимент прорывается в виде ностальгии по идеализируемому прошлому, на которое проецируется все несостоявшиеся мечты, иллюзии, комплексы, желания; добавим сюда же и связанные с этим разнообразные комплексы, страхи, ксенофобию и параноидальную убежденность в существовании внешних и внутренних врагов, темных сил и «заговоров против России»;

9) жесткость предъявляемых к нему нормативных требований и правил снимается двоемыслием, лукавством и коррупцией (причем эта коррупция двунаправленная: подкупается не только власть в лице разного рода чиновников и надзирателей, раздатчиков государственных услуг и благ, но и само население – через различные подачки, привилегии, послабления, поощрения, посулы и разнообразные символические знаки избранности или хотя бы выделенности, включая и принадлежность к «особым» статусам и допускам). Коррупция – не только «машинное масло» в системе государственного управления, отношений власти и населения, но и средство фрагментации общества, разъедания гражданской солидарности и веры в силу права.

ТРАЕКТОРИЯ «СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА» В ПОСЛЕДУЮЩИХ ЗАМЕРАХ

Описанная типологическая конструкция «советского человека» (устойчивый набор характеристик самоописания респондентов) широко распространена, хотя и не охватывает абсолютное большинство. В выраженном виде эта совокупность черт присуща 35–40% всего населения, составляющим ядро этого типа, однако в ослабленной или менее выраженной форме эти свойства человека проступают у 55–65% россиян[307]. Быстрое расширение социальной базы этого типа (реверсный процесс восстановления прежних идеологических ценностей) мы наблюдали в моменты возбужденного состояния общества, коллективной мобилизации, поднимаемой действием агрессивной пропаганды: в 2000 году – после терактов в российских городах и начала второй чеченской войны; в августе 2008 года – во время русско-грузинской войны; и после аннексии Крыма в 2014–2015 годах. Чтобы сохранять свою нормативную значимость – быть образом апеллятивного «большинства», от имени которого идет убеждение, что «так и надо поступать», представление, что «все так думают», «все так ведут себя», «все так считают», – такого массива «обычного» человека достаточно для придания инерции всему целому. В социально-стратификационном плане имеет место сдвиг этого типа на социальную периферию (средние и малые города, старшие возрасты, среднее, среднеспециальное и ниже среднего образование, работники госсектора, бюджетники, пенсионеры), что, впрочем, не дает повода считать, что, скажем, университетская профессура или «офисный планктон» свободны от конформизма и двоемыслия, не страдают имперской спесью и сервильностью.

Наконец, подчеркну, что, по мысли Левады, «советский человек» – это не специфический национальный тип («русского») человека, а обобщенная модель человека тоталитарного и посттоталитарного общества-государства, имеющая парадигмальное значение для целых эпох незападных вариантов модернизации и тоталитарных режимов (в фазе их распада). Близкие к нашим описания можно встретить в работах польских или немецких социологов и психологов, исследовавших реверсные явления в бывших соцстранах (прежде всего в восточных землях Германии, ГДР).

Модель советского человека, описанная по результатам первого исследования 1989 года, т. е. в ситуации краха советского режима, нуждалась не только в дальнейшей проверке, но и в ее развитии. Необходимо было получить ответы на целый ряд новых вопросов, возникших уже после распада СССР. Как ведет себя этот человек, уставший от череды кризисов и мобилизации, в ситуации рутинизации исторического перелома, разложения закрытого общества, утратив позитивные ориентиры? Что происходит с человеком в обществе, где доминируют механизмы негативной идентичности, в процессах глубокого общественного и экономического кризиса? Как этот человек проявляется в разных общественных состояниях: возбуждения, мобилизации, спада, протеста, депрессии? Поиск ответов потребовал анализа механизмов, которыми обеспечивается его противоречивая, антиномичная идентичность: комплекс жертвы, структура и функции исторической памяти, особенности негативной идентичности, проявления «наученной беспомощности», роль разнообразных «врагов», институтов насилия, образования и др.

Первые замеры 1989 года подтверждали предположения, что с уходом поколения, которое было носителем этого типа сознания (рождения 1918–1935 годов), система начинает распадаться, поскольку перестают работать прежние механизмы лояльности, терпения и веры в лучшее будущее, т. е. сильнейшей эрозии подвергаются сами механизмы социальной гратификации, а значит, и воспроизводства социальной структуры[308]. В ситуации разлома советской системы молодые и образованные люди (в первую очередь в крупнейших городах России) действительно демонстрировали прозападные и либеральные ориентации, отдавая предпочтение демократическим реформам, рыночной экономике и свободным выборам, высказывая свое неприятие советских символов и отношений. Но первоначальное предположение: молодежь, отказываясь от привычных моральных сделок с безальтернативной властью, тем самым оказывает разрушительное воздействие на тоталитарный режим, – при последующих замерах не подтвердилось. Уже при втором замере (в 1994 году) исходная гипотеза получила более слабое подтверждение, а уже при последующих – в 1999‐м (проведенном сразу после тяжелого в психологическом смысле кризиса 1998 года) и в 2004 годах стало ясно: описанный тип человека воспроизводится в основных своих чертах, причем характеристики «архетипа» начинают проявляться у совсем молодых людей, которые уже не жили в советское время.

Отсюда вывод Левады: дело не в изменении ценностных ориентаций у молодого поколения и не в особенностях намерений, ожиданий, аспираций молодежи (а они, безусловно, возникли в новых условиях); дело в том, что с ними делают социальные институты[309]. Заимствования (главным образом технические или технологические, финансовые, образцы массовой культуры и т. п.), на которые часто ссылаются как на признаки сближения России с развитыми странами современного мира, вступают в противоречие с архаическими формами социальной организации (ограничение доступа к властным позициям, апелляция к российским «духовным традициям») и используются для дискредитации современности и проч.[310]

Как оказалось, установки молодых и более образованных горожан на изменение были характеристикой не процесса, а определенной фазы социализации.

Формирование путинской системы стало возможным не столько из‐за потенциала регенерации тоталитарных институтов, сколько в отсутствие сопротивления этим усилиям со стороны общества, политическая культура которого пронизана массовым нежеланием участвовать в общественных делах, отказом от ответственности, недоверием, стойкими представлениями о сомнительности всякого рода энтузиастических движений и общественного идеализма. Свою роль здесь сыграла и политика режима, подавляющего гражданскую солидарность и этику ответственности, разрывающего любые возможности соединения частных интересов с интересами более широких групп и общностей, на чем, собственно, и держится демократия.

Постсоветский «советский человек» за последние 30 лет адаптировался к рыночной экономике вопреки всем мифам о коллективизме русских и несовместимости «нашего человека» с капитализмом. Он освоил новую бытовую технику, коммуникативные средства и технологии (компьютер, интернет, социальные сети), купил автомобиль, познакомился с чужими для себя формами потребления и проведения досуга и т. п. Он стал жить заметно лучше, точнее, больше и разнообразнее потреблять. Он не противник демократии (но и не будет чем-то жертвовать ради ее утверждения в России), ему не нравится коррумпированный авторитаризм, но он не будет выступать против него, поскольку это не касается его лично. Именно такой человек стал условием регенерации тоталитарных структур, более организованных, мотивированных и целеустремленных, и их функционирования на протяжении вот уже 20 лет.

«ЧЕЛОВЕК ПОСТСОВЕТСКИЙ»

ТРАНЗИТ И ПАТТЕРНЫ «ГРАЖДАНСТВЕННОСТИ»

Сэмюэл А. Грин (Русский институт, Королевский колледж, Лондон)

Для начала, пожалуй, стоит вспомнить, что Россия – это не Советский Союз. Мы порой забываем об этом, видя, что спустя 30 лет после падения коммунистического строя в стране сохраняется авторитарный режим, возобновилось системное противостояние с Западом, происходит «ползучее» насаждение официальной идеологии, а после референдума 1 июля 2020 года сняты и конституционные ограничения, обеспечивающие ротацию власти. И тем не менее граждане России сегодня живут отнюдь не в тех же условиях, что существовали в 1985, 1991 и даже 1999 годах, когда Владимир Путин впервые пришел к власти. Государственная монополия на средства производства безвозвратно ушла в прошлое. И хотя идеология все больше заражает повседневную жизнь (а теперь проникла и в конституцию), она разительно отличается от «преобразовательной» идеологии большевиков: государство уже не указывает гражданам открыто, что им можно, а что нельзя читать, куда ездить, где и как учиться и работать и т. д. В основном россиянам позволяют жить, как им хочется, и по общеисторическим меркам эта жизнь никогда не была такой свободной и богатой, как сейчас.

Таким образом, очевидно, что российский авторитаризм – это не просто продолжение или восстановление советского. Подобно тому как Виктора Орбана и Анджея Дуду нельзя назвать наследниками Яноша Кадара и Войцеха Ярузельского, Владимир Путин – тоже не новая «ипостась» Иосифа Сталина или Леонида Брежнева. И дело не только в том, что Путин и его элита, при всей их склонности к бряцанию оружием, глубоко интегрированы в структуры мирового капитализма и зависят от них. Путин и иже с ним выстраивают свою власть не так, как это делали их предшественники: они в куда большей степени действуют с согласия граждан и зависят от этого согласия, поскольку оно служит «смазкой» для используемых властных механизмов[311]. Этот транзит элит от советского к постсоветскому авторитаризму побудил ученых поставить под сомнение многие общепринятые категории и вынудил переосмыслить ряд существенных элементов теории демократии[312]. Но если постсоветская авторитарная власть действительно строится «совместными усилиями» правителей и народа, возникает вопрос: в какой степени сами российские граждане расстались с советским прошлым? И все больше авторов полагают, что постсоветский авторитаризм вырастает из советского наследия, влиянию которого массы подвержены даже больше, чем элиты[313].

Исследования в этой сфере проливают все более яркий свет на целый ряд проавтократических феноменов, заложенных в глубинах «социального уравнения» – в таких факторах, как индивидуальность, эмоции, а также очевидно рациональные, привязанные к конкретным обстоятельствам расчеты, определяющие характер выражения и/или фальсификации предпочтений[314]. Автор данной работы считает, что ученым следует еще дальше двигаться в этом направлении. Не отрицая значения институтов и элит, мы полагаем, что науке следует выйти за рамки общепризнанных представлений относительно путей, которыми автократические «искажения», рождающиеся на вершине властной пирамиды, могут «перетекать» вниз. На наш взгляд, для изучения процессов в России нужен междисциплинарный подход: он поможет понять, каким образом режим единоличной власти формирует не только политическое поведение, но и более глубинные социальные стимулы и предпочтения, которые, в свою очередь, придают авторитарным системам внутреннюю целостность, а значит, и устойчивость.

Вдохновляющим стимулом и ориентиром для настоящей главы стала работа Ароноффа и Кубика[315], в частности то, как эти авторы используют антропологическую концепцию «народного знания» (системы интуитивных, основанных на здравом смысле «указателей», с помощью которых сообщества трактуют сложные проблемы) для критического анализа понятия Homo sovieticus, подразумевающего, что социальная культура российского населения (как и населения других посткоммунистических стран) несовместима с либеральной социально-экономической и политической системой. Однако изучать это политическое «народное знание» простых россиян, естественно, невозможно без помощи этнографии; так что вместо этого я попытаюсь сформулировать несколько гипотез, базирующихся на основных тенденциях современных социальных исследований. Эти исследования фокусируются на трех главных вопросах: а) как россияне воспринимают наследие (взлета и падения) государственного социализма; b) как они используют в своих целях СМИ и средства опосредованной коммуникации, особенно в политическом плане; и с) насколько россияне ценят (или не ценят) возможность участия в политической жизни. Три эти направления сходятся в одной точке: локальности. Идея «местного» – не в качестве упрощенного географического пространства, а в качестве зоны, ограниченной максимальным социальным расстоянием, на которое может реально распространяться влияние гражданина, – имеет ключевое значение для понимания пределов самой гражданственности в России. Именно этот аспект транзита станет главной темой главы.

НАРОДНОЕ ЗНАНИЕ И HOMO SOVIETICUS

Один из мифов «посттранзитного» мира, в котором сейчас живут обществоведы, заключается в следующем: очень многие аналитики полагали, что связанные с крушением коммунизма переходные процессы в экономической, социальной и политической сферах пройдут легко. Объем настоящей главы не позволяет перечислить все подобные аргументы, поэтому ограничимся лишь одним, ключевым контраргументом в отношении «технократического» направления в транзитологии: помимо трех перечисленных сфер транзита, существует еще одна – психологическая.

Еще до прихода Горбачева к власти психологи отмечали, что эмигрантам из СССР трудно приспособиться к жизни в более свободном обществе. Голдстайн, в частности, писал: «Homo Sovieticus, как своего рода совокупная идентичность, по сути, представляет собой коллективный идеализированный образ, в очень большой степени усвоенный индивидами, который в сознании человека отражен в виде общепризнанных допущений и ценностей, а на межличностном уровне – как ощущение принадлежности к советскому обществу <…> В результате Homo Sovieticus может не верить осознанно в коммунистические идеалы, но при этом принимает нравственные ценности, осознанно представленные коммунистическими нормами: он может воспринимать их как единственные непреходящие атрибуты, гарантирующие и обеспечивающие Честность и Справедливость»[316].

Конечно, мало кто из ученых столь глубоко, как Голдстайн, заглядывал в недра психоанализа, но в 1990‐х исследователи, особенно те, что работали методом наблюдения, посвятили немало времени изучению того, какими вызовами обернулся переходный период для советских моделей самооценки и социального взаимодействия и, соответственно, какие трудности эти модели создавали для транзита[317]. Но когда экономисты вплотную занялись вопросом о том, может ли советский «образ мышления» негативно влиять на ход транзита, они обнаружили совсем другую картину: по их данным, в России и Украине основания для тревоги на этот счет действительно имелись, а на территории бывшей ГДР их было намного меньше. Дело, однако, было «не в том, что восточные немцы отличаются от россиян и украинцев своим мировоззрением. Они просто по-другому воспринимают экономические проблемы, с которыми сталкиваются»[318]. Иными словами, от контекста – локальности – зависит многое.

Советский и российский социолог-новатор Юрий Левада сделал концепцию «советского человека» главной темой своих аналитических исследований, пытаясь в серии социологических опросов проследить, в какой степени россияне перешли от того, что он считал «советским» образом мысли и действий, к постсоветскому. К «советскому» стереотипу Левада относил определенную простоту представлений и поведенческий конформизм, связанные с ощущением собственной изолированности, бессилия, вездесущности власти, от которой никуда невозможно укрыться, что вело к своего рода «двоемыслию» перед лицом невзгод и к неудовлетворенности[319]. Впрочем, и вторую концепцию Левада не наполнял особо позитивным содержанием: скорее его самого и его коллег интересовало, насколько прежние привычки «ломались» и заменялись чем-то новым или, наоборот, препятствовали возникновению новых моделей мышления и поведения.

Пожалуй, наиболее четкий из первых «диагнозов» Homo sovieticus – со временем это понятие стало рассматриваться как синдром отклонения от нормы, а не одна из категорий «линнеевской» классификации животного мира – сформулировал Петр Штомпка, определивший этот «недуг» как форму «цивилизационной некомпетентности», излечение от которой является «необходимым условием для истинной модернизации: построения подлинной демократии, функционирующей рыночной экономики и открытого общества»[320]. Проблема, по мнению Штомпки, заключалась в том, что граждане посткоммунистических стран бывшего СССР и Восточного блока в подавляющем большинстве сделают неправильный выбор по семи когнитивным «бинарным противопоставлениям»: частное/общественное, прошлое/настоящее, судьба / свобода воли, отрицательная/положительная свобода, мифология/реализм, Запад/Восток, полезность/правда. Эта совокупность выборов, согласно его гипотезе, должна формировать людей, в культурном плане не расположенных к инициативности в политической, экономической и социальной сферах, живущих в ожидании того, что и проблемы, и их решения будут возникать за пределами диапазона их собственной деятельности.

Чтобы проверить эту гипотезу, Аронофф и Кубик провели исследование в двух польских населенных пунктах и обнаружили, что «там не выявляются культурные сценарии (нормы) пассивности и „ожидания манны небесной“»[321]. Однако они не списали целиком и полностью со счетов тезис о Homo sovieticus, а предложили опереться на опыт антропологов и переосмыслить этот «синдром» на основе концепции «народного знания». То есть обратиться к неписаным установкам, помогающим сообществам «читать карту» стратегического действия. Как таковое «народное знание», отмечают Аронофф и Кубик, обычно «1) укоренено в здравом смысле, 2) носит внутренний характер, 3) имеет скорее оборонительную, а не наступательную природу, 4) локально и 5) медленно меняется»[322]. Выявление этого знания этнографическими методами, утверждают они, – более эффективная стратегия для понимания когнитивных вызовов транзита, чем постановка обобщенных «диагнозов» на основе представлений о наследии определенных макроинституциональных условий. «Людей, переживающих социальные изменения, осуществляемые извне, нельзя по определению считать некомпетентными или пассивно защищающимися: зачастую они способны на наступательные действия, – пишут авторы. – Подобные действия часто замышляются из пределов культурно сконструированных социальных миров, имеющих локальный или региональный масштаб. Чтобы объяснить и понять действия людей, их представление о мире и жизненную стратегию, в том числе экономические решения и политические пристрастия, исследователям необходимо изучать народное знание. Им нужно реконструировать выработанные на местах культурные сценарии, обеспечивающие, хотя бы частично, ориентиры для людей, пытающихся проложить себе путь в окружающем их сложном и изменчивом мире»[323].

Для целей нашего исследования дискуссия о Homo sovieticus имеет определенное значение, но не первостепенное. Главное здесь – призыв вернуться к исследованиям, которые так обогатили наши знания о первом этапе переходного периода в России[324]: этнографическим и иным эмпирическим, «плотным» методам, которые позволят активнее заниматься «каталогизацией» политического «народного знания» россиян. Это, конечно, не означает, что сейчас никто не проводит первоклассных исследований: они, конечно, ведутся, и ценность работы Ароноффа и Кубика в этой ситуации состоит в том, что она стимулирует попытки извлечь из их результатов хотя бы некоторые данные о «народном знании».

НАСЛЕДИЕ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА

Хотя аргументы Штомпки о Homo sovieticus утрачивают популярность, изучение наследия коммунистического и посткоммунистического прошлого в последнее время вошло в моду. Авторы самого масштабного и систематически проработанного на сегодня труда по этой теме – Поп-Элечес и Такер – пытаются провести различие между двумя разными его типами: влиянием жизни непосредственно при коммунистическом строе и жизни в посткоммунистической стране. Их общий вывод заключается в следующем: имеющиеся различия в отношении граждан посткоммунистических и не-посткоммунистических стран к демократии, рыночной экономике, равенству и т. д. определяются в первую очередь их личным опытом коммунистического, а не посткоммунистического периода[325]. По мнению авторов, играет роль прежде всего политическая социализация граждан. «У детей и юношей, – указывают Поп-Элечес и Такер, – сопротивляемость „политической обработке“ слабее, чем у взрослых, а потому они с большей вероятностью способны усвоить эти „послания“ и включить их в свои политические взгляды. Однако результаты наших эмпирических исследований явно противоречат такому толкованию, и причины, по которым взрослые должны быть затронуты больше, чем дети, вряд ли можно убедительно объяснить в терминах сопротивляемости. Напротив, эти модели легче объяснить, если мы сосредоточимся на вариациях в интенсивности политической социализации, которой граждане коммунистических стран подвергались на разных этапах своей жизни»[326].

Помимо новой проблематизации самого понятия «коммунистического опыта» и, соответственно, возникающих вопросов относительно сосредоточенности современных исследований, наоборот, на опыте посткоммунистическом, такая постановка вопроса крайне принижает (хотя и не исключает совсем) возможность стратегической инициативности индивида. Трактуя «сопротивление политической обработке» как выбор, который могут сделать (как минимум) взрослые, Поп-Элечес и Такер оставляют за скобками вероятность того, что индивид может по собственной инициативе пожелать подвергнуться «обработке» (хотя скорее всего без привязки к самому этому понятию, основанному на ценностных суждениях). А ведь это важный вопрос, если мы обсуждаем довод о «коммунистическом наследии» для объяснения устойчивости современного российского авторитаризма.

Конечно, по правде говоря, изучение наследия никогда полностью не прекращалось. Так, целью социологических исследований Европейского банка реконструкции и развития в рамках проекта «Жизнь в переходный период» нередко становилось выявление связи между предтранзитным и транзитным опытом и нынешними представлениями. Чаще всего, однако, по результатам этого и других подобных исследований делался вывод, что указанные представления определяются опытом самого переходного периода, а не коммунистической эпохи. Так, изучая вопрос о поддержке приватизации или ренационализации, Денисова и ее соавторы[327] выяснили, что люди, оказавшиеся не в состоянии успешно конкурировать в новых условиях (что на практике выражается в дефиците человеческого капитала), как правило, отдают предпочтение государственной, а не частной собственности, и те, кто заявляют, что испытывали значительные лишения в переходный период, имеют аналогичные предпочтения (очевидно, результатами приватизации не доволен никто), но при этом выступают за ее ревизию, поскольку считают, что приватизация проводилась нелегитимным путем.

К таким же выводам приходили исследователи из предыдущей «волны», в том числе Эшвин[328] и Буравой с соавторами[329]: они отмечали, что, по мере того как в переходный период материальная, политическая и когнитивная дистанция между государством и его гражданами увеличивалась, простые россияне находили убежище в знакомых, близких структурах поддержки и решения проблем. Вернувшись уже в «позднепутинскую» эпоху к изучению рабочих сообществ, которые были в центре внимания этнографов в 1990‐х, Моррис обнаружил (свое исследование он проводил в неназванном неблагополучном промышленном городке, дав ему имя Излучино), что с тех пор и сами проблемы, и способы их решения изменились незначительно: «Хотя главной составляющей опыта населения промышленных городов в России является ощущение собственной уязвимости и потерянности, его этос предусматривает осваивание общественной жизни, несмотря на ее небезопасность. При этом феномен „местного“ невозможно понять вне контекста „соседства“ как социальной формы. И хотя постсоциалистическое настоящее полно неопределенности и опасностей, Излучино как место формируется спрессованной социальной географией, заданной его статусом промышленного моногорода. Это равно относится и к ощущению его „безопасности“, комфорта и „обжитости“, возможности чувствовать себя „дома“ среди других, и к сохраняющемуся восприятию города как полузакрытого „объекта“, где „эксплуатация“ и риски выглядят гораздо более „управляемыми“, чем в богатых мегаполисах»[330].

Таким образом, социально-географическое «место проживания» – даже нищее и незащищенное – в глазах его жителей выглядит безопаснее динамично развивающихся городов России именно потому, что оно проникнуто их собственным пониманием проблем и способов их решения, источников угроз и способов их устранения. Для «контингента», который исследует Моррис (так же как и для тех людей, которых изучали Эшвин и Буравой десятью с лишним годами раньше), такое знание простирается, по сути, не далее, чем «на расстояние вытянутой руки».

Косвенно Моррис и другие этнографы ставят крест еще на одном аргументе «наследия коммунизма» – на представлении, что россиян – и граждан посткоммунистических стран в целом – отличает недостаток доверия и социального капитала[331]. Результаты исследований последних лет указывают на то, что в России уровень доверия – как общий, так и в отношениях между людьми – довольно высок и достаточен для инициативного участия в общественной деятельности. В то же время весьма интересен вывод Соболева и Захарова о «различии между менее институционализированными формами гражданственного поведения, которые становятся все более распространенными, и более институционализированными формами, распространенность которых остается относительно стабильной или – в некоторых случаях – даже стагнирует»[332]. Это, в свою очередь, позволяет предположить, что наблюдаемый дефицит институционализированных гражданско-общественных форм, возможно, связан не с общим отсутствием доверия, а с неверием в эффективность действий за пределами круга «вытянутой руки».

ПОЛИТИЧЕСКИЕ МЕДИАЦИИ

Если «народное знание», возможно, мешает многим россиянам участвовать в жизни всего политического сообщества, это не значит, что они ничего не знают о ситуации в стране и уж тем более довольны происходящим. Именно это продемонстрировали результаты мониторингового проекта Левады «Советский человек»: они показывали, что к началу нулевых лишь меньшинство во всех возрастных и социальных группах считало, что постсоветские реформы в том виде, как они проводились в стране, принесли больше пользы, чем вреда[333]. И тем не менее ни один из опросов не выявил консенсуса в отношении смены их направления.

Рогов и Ананьев, рассматривая долгосрочные тенденции в настроениях общества[334], обнаружили более или менее четкий компенсирующий эффект: в 1990‐х, в разгар экономической и политической дезинтеграции, россияне жаждали законности и порядка, а в ходе экономического бума нулевых увеличился спрос на либерализацию политической жизни – кульминацией этого стала волна протестов в 2011–2012 годах. Требования, которые наиболее часто высказываются россиянами, остаются, однако, локальными по характеру, даже если становятся заметными на общенациональной арене: таковы, в частности, истории защиты Химкинского леса или протестов водителей-дальнобойщиков. И государство нередко не остается глухим к этим требованиям, предпочитая пойти на компромисс, но при этом постоянно осуществляет мониторинг общественного мнения, чтобы манипулировать им, «опираясь на усиленный контроль над общенациональными СМИ и все более развитые авторитарные институты, изолирующие или заставляющие замолчать оппозиционные голоса»[335].

В общепринятых представлениях о положении СМИ в авторитарных государствах, в том числе России, акцент делается на контроле, с четкой концептуальной дихотомией между государством и оппозиционными СМИ и общим выводом, что государство жестко контролирует процесс формирования повестки дня. В какой-то степени современные исследования подтверждают эти гипотезы, но с существенными оговорками. Так, Липман, Качкаева и Пойкер выяснили, что масштабная политизация теленовостей после аннексии Крыма и войны в Украине не вызвала неприятия у зрителей, а, напротив, привлекла их: «Вопреки утверждению, что недостоверные „новости“ отталкивают зрителей от их источника, грубая и агрессивная пропаганда на прокремлевском телевидении, наоборот, увеличила их аудиторию. Мы объясняем это тем, что государственные телеканалы „продавали“ не собственно информацию, а эмоциональное удовольствие. Они предлагали версии реальности нередко ложные, но порождавшие у россиян чувство удовлетворения от самих себя и своей страны»[336].

В то же время Липман с соавторами пришли к другому важному выводу: у кремлевского медийного аппарата плохо получается «менять представления общественности, если они основаны на непосредственном опыте людей»[337]. Есть и другие пределы его могущества – на первый взгляд технического свойства. Так, Оутс находит «убедительные доказательства того, что пользование интернетом способствует более скептическому восприятию и меньшей поддержке российского режима»[338]. Впрочем, Рейтер и Шаконьи[339] делают интригующее заключение: на политические взгляды россиян влияет не пользование интернетом как таковое, а то, каким сегментом интернета они пользуются. Так, в 2011 году участие россиянина в Twitter и Facebook положительно коррелировало с оппозиционными взглядами, но если речь шла о «ВКонтакте» и «Одноклассниках», такой корреляции не наблюдалось. Аналогичным образом Смит и Оутс[340] обнаружили у россиян одни и те же модели потребления медиа независимо от их политических пристрастий: сторонники и противники Кремля не составляют «телевизионную партию» и «интернет-партию», а пользуются самыми разными медиа, дополняя их за счет круга личных знакомств, общения на месте работы и неформальных каналов опосредованной коммуникации. Иными словами, заметные различия в паттернах использования медиа связаны с характером общения людей, а не самими медиа. Это, в свою очередь, позволяет предположить, что в онлайне – как и в реальном мире – для россиян наиболее важен микроконтекст.

В интернете – да и во всех медиа – идея местного становится растяжимой. Если медиа представляют собой, цитируя Маклюэна[341], «продолжение человека», то сами контакты в интернете с людьми, чья личность вами не установлена и которые могут находиться в тысячах миль от вас, взрывает (или как минимум крайне усложняет) концепцию «вытянутой руки». Но, аналогичным образом, изучение того, как россияне воссоздают местное в среде, где царит анонимность, а все географические и социальные дистанции сводятся на нет, может помочь нам точнее понять, что играет наиболее важную роль в конструировании «локальности».

Один из полезных вариантов подхода к этой проблеме можно найти в работе Мицкевич[342], посвященной медийным привычкам российской молодежи, чья социализация почти полностью происходила уже при Путине. Респонденты, участвовавшие в исследовании, в ходе нормального (офлайнового) общения много сил тратят на то, чтобы установить, можно ли доверять их визави, и внушить ему доверие к себе. Зачастую это сводится к легко распознаваемым маркерам, в том числе внешнему облику, манере поведения, зримым признакам достатка и (конечно) этнической принадлежности: «Участники [исследования] способны „считывать“ человека, если он является их зеркальным отражением. Чтобы доверять другому, необходимо, чтобы он выглядел как вы»[343]. Фокус-группа Мицкевич не приемлет идею репутации: они не желают опираться на сведения о человеке, полученные понаслышке, и составляют суждения о нем на опыте непосредственных (на расстоянии «вытянутой руки») контактов. В онлайне, однако, это сделать куда труднее. Здесь все обычные «групповые» маркеры нельзя увидеть и проверить, а взаимодействие через компьютерный монитор не дает таких возможностей для непосредственного укрепления доверия, как контакты «лицом к лицу». Вместо этого, как установила Мицкевич, ее респонденты ищут маркеры «нормальности» (хотя здесь уместнее русское слово «адекватность», глубже передающее ощущение социальной совместимости) во мнениях и трактовках, высказываемых собеседниками, тем самым стараясь выявить хотя бы частичные признаки того, что им можно доверять.

Эти выводы в совокупности можно истолковать в пессимистическом ключе: россияне (как и большинство других жителей современного мира) рассортированы по «эхо-камерам» различного размера, к которым они привязаны по причине огромного значения передаваемых и отраженных месседжей для формирования доверия. Впрочем, есть и более позитивная трактовка: ее дает Рудакова[344], считающая, что простые россияне используют эти интернет-пространства для проведения объективных «расследований», которые прежде были исключительно уделом журналистов. Она отмечает: «Когда журналистика оказывается в глубоком кризисе и в целом перестает стремиться к правде, превращаясь в поиск компромата и пропаганду, другие социальные акторы могут ощутить необходимость взять ее роль на себя <…> На пике протестов [2011–2012 годов] многие наблюдатели на выборах, волонтеры и активисты гражданского общества, возмущенные злоупотреблениями властью, с которыми они сталкивались, самостоятельно расследовали эти злоупотребления и публиковали результаты, а многие журналисты наблюдали за происходящим со стороны»[345].

Таким образом, хотя «местное» ограничено социальной и умозрительной дистанцией, на которой можно установить степень доверия, способность опосредованной коммуникации содействовать распространению доверия дальше и быстрее, чем это происходит, скажем, в самоизолированном излучинском сообществе Морриса, расширяет возможности людей.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

Если вам приходилось видеть российский избирательный бюллетень начала 1990‐х, у вас не вызвал бы удивления тот факт, что ощущение связи с определенными партиями у российских избирателей зачастую было более чем слабым: эти списки объемом в несколько страниц, с ошеломляющим количеством разномастных кандидатов были словно специально созданы, чтобы запутать людей. Тем не менее, как показывали проводившиеся исследования, со временем – в течение первого десятилетия относительно свободных (пусть и не всегда честных) выборов – уровень приверженности тем или иным политическим силам у избирателей повысился: они стали «опытнее», их взгляды и предпочтения все больше совпадали с партийными платформами, а «рациональная» материальность стала более важной детерминантой «привязки» к партиям[346]. Если бы история электорального процесса в России продолжалась линейным путем, эта тенденция, вероятно, закрепилась бы.

Когда в России происходил переход от ельцинской к путинской эпохе, примечательной представлялась не только «неспособность» граждан разделиться по партийному признаку (и тем самым, возможно, навязать элите плюрализм). По сути, россияне, казалось, вообще не хотели разделяться по какому бы то ни было признаку. Так, изучая возможность этнонациональной мобилизации в российском обществе, Джулиано[347] обнаружила, что, хотя у многих граждан России (неславянского происхождения) имеется сильное ощущение этнической идентичности, неразрывной связи между этой идентичностью и вероятностью выдвижения соответствующих политических требований не существует. «Политическим антрепренерам-националистам», как называет их Джулиано, желавшим политизировать такие идентичности, приходилось изрядно попотеть, чтобы привязать эти идентичности к жизненному опыту людей. Она пишет: «Если человек поддерживает свою этническую идентичность и даже сильно ощущает ее, это не делает его автоматически сторонником национализма. Такая поддержка проистекает из конкретных смыслов, которые вырабатываются у населения в ответ на непосредственный опыт, события и условия <…> Возникновению национального чувства у титульных народов способствовали те месседжи политиков, где тезисы о неравноправии и ущемленности этнической группы увязывались с каким-либо аспектом текущих переживаний людей. Хотя эти переживания могут различаться в зависимости от контекста, в России они связаны с вопросами, занимающими центральное место в жизни людей: профессиональным ростом и социальной мобильностью…»[348].

Таким образом, акцент снова делается на локальном уровне – в данном случае даже более локальном, чем уровень компактно проживающего этнического меньшинства. Аналогичная динамика действует и тогда, когда дело обходится без политических «антрепренеров» (националистов или иных): в период пребывания Путина у власти локализованные протестные движения возникают на основе реальных обид, в каждом случае позволяя соответствующим группам «узнать», каким образом их ущемленность связана с господствующим политическим порядком[349].

В целом же взаимосвязь между материальными интересами и политическим поведением в России – вопрос проблематичный. Трейсман[350], чья статья вышла в период «эрзац-президентства» Дмитрия Медведева, выявил тесную связь между рейтингами одобрения президента (если ответы на социологический опрос можно в контексте данной статьи считать формой политического поведения) и представлениями людей о положении дел в экономике, а также тот факт, что сами эти представления были связаны с объективными индикаторами экономического благосостояния – исключения из этого правила в основном относились к периодам военных конфликтов, но в этом российская политическая система не отличается от любой другой. При этом Колтон и Хейл[351], изучив конкретно результаты выборов, пришли к выводу: материальные факторы, несомненно, влияли на решения россиян, как голосовать, но зачастую их перевешивал сложный набор соображений скорее символического характера, связанных как с личностью президента, так и с его (предполагаемыми) внешнеполитическими успехами.

Действительно, после возвращения Путина на президентский пост – а этот период совпал со стагнацией, а затем и серьезным спадом в экономике, но сопровождался лишь небольшим снижением рейтингов одобрения Путина, – поддержка президента, судя по всему, все больше переходит на уровень символического. Начиная с 2012 года Кремлю удавалось использовать процесс над участницами «Pussy Riot» и другие события – в том числе и присоединение Крыма – как возможность еще больше отделить политическое одобрение от социально-экономических факторов[352]. Признать этот вывод бесспорным становится несколько сложнее в свете данных о том, что в четверти российских учреждений и предприятий сотрудники в той или иной степени подвергаются давлению начальства, чтобы они проголосовали «правильно»[353]. Это, наряду с общими опасениями по поводу возможных искажений в связи со страхом людей и соображениями социального одобрения, побуждает некоторых наблюдателей подвергать сомнению пресловутые рейтинги одобрения Путина, колеблющиеся после аннексии Крыма в 2014 году на уровне 80%. Однако результаты списочных экспериментов для выявления «фальсификации предпочтений» показывают, что реальная «поддержка» Путина существенно не отличается от высказанной «поддержки»[354].

Почему я поставил слово «поддержка» в кавычки? Я не пытаюсь поставить под сомнение искренность россиян, которые с энтузиазмом относятся к Путину, а задаюсь вопросом: что конкретно влечет за собой эта поддержка? Если, как мы видели, российские граждане начали воспринимать политику на общенациональном уровне как процесс в первую очередь символический – потому, что эти символы им приятны, и потому, что они не питают иллюзий насчет того, что происходящее в Кремле как-то связано с их собственной жизнью, – то одна из гипотез относительно значения этой поддержки заключается в том, что она является отражением созданного и дирижируемого Кремлем консенсуса на общенациональном уровне. С другой стороны, если, как мы тоже видели, россияне предпочитают микроменеджмент макроменеджменту, поскольку считают, что в этом масштабе от них многое зависит, причины поддержки Путина могут парадоксальным образом иметь локальную природу. Так, в свете вывода о том, что один из самых мощных предикторов поддержки Путина – это такая черта личности, как уживчивость, предусматривающая стремление смягчить разногласия с окружающими, формальная поддержка президента становится легкодоступной «смазкой» для отношений, которые для самого «притворщика» несравнимо ценнее и значительнее, чем собственно фигура Путина[355]. Аналогичным образом важнейшим фактором, предопределившим склонность россиян «равняться на знамя» после Крыма, было ощущение эмоционального единения, которое породили эти события[356].

ОСТОРОЖНЫЕ ВЫВОДЫ

Есть два разных способа понимания того «транзита», через который прошли российские граждане. Один – это мыслить транзит как нечто обрушившееся на них: устроенный элитой полный пересмотр правил экономической и политической конкуренции с соответствующими последствиями для простых людей. Именно этот взгляд лежал в основе многих социальных исследований России в 1990‐х, равно как и большинства исследований, которые мы обсуждали в настоящей главе. Но это не единственный возможный взгляд. В рамках другого подхода транзит может рассматриваться как нечто сделанное самими россиянами. Не отрицая значения первого подхода вовсе, он тем не менее возвращает россиянам по крайней мере некоторую субъектность в создании того «народного знания», с помощью которого они объясняют мир вокруг себя.

По мнению Левады, стратегия россиян в ходе этого перехода прежде всего и преимущественно состояла в том, чтобы адаптироваться. Этим, по его словам, они занимались уже давно, как минимум со времен освобождения крепостных в 1861 году, которое дало толчок полуторавековому периоду практически непрерывных потрясений[357]. Однако, по мнению Левады, эта адаптация носит пассивный характер: формы, которые она принимает, диктуются стратегиями элит. Таким образом, в разгар процесса восстановления авторитаризма в постсоветской России Левада считал, что склонность его соотечественников к адаптации подкрепляет, а не демонтирует привычки Homo sovieticus. Он пояснял: «Когда общество раздроблено и традиционно, а групповые межличностные структуры слабы, индивид со всеми его заботами и тревогами постоянно оказывается один на один с режимом, общественными институтами, мощным давлением средств массовой информации и общественного мнения. Поддаваясь импульсу вести себя „как все“ и демонстрировать это публично <…> он освобождает себя от ответственности за общие позиции, но не преодолевает собственного одиночества перед лицом „всех остальных“»[358].

Таким образом, по мнению Левады, Homo post-sovieticus с его предшественником объединяют атомизация и аномия. Но в чем различие между этими двумя «видами»? Пожалуй, в ощущении собственной «беспризорности». Советская система, при всех ее недостатках, вкладывалась в социальную мобильность граждан: урбанизация, индустриализация и массовое образование (в том числе высшее) действительно разрушили прежние классовые структуры, державшие в заложниках жизненный путь индивида, и это отчасти означало, что решения, принимаемые в молодости, скажем относительно образования, могли гарантированно привести к ощутимым результатам в плане карьеры и комфортного существования[359]. И напротив, в постсоветский период – особенно на раннем этапе первоначального накопления финансового капитала – успех больше зависел от достигнутого положения, чем от выбора жизненного пути, и от связей, а не от умений и способностей. Отсюда повышение ценности всего, с чем индивид связан напрямую, и обесценивание всего, что находится от него в отдалении.

Это, в свою очередь, позволяет объяснить одно из главных открытий проекта «Советский человек», которое невозможно объяснить, фокусируясь на тезисе о «пассивной адаптации». А именно: спрашивая респондентов, насколько приемлемым является нарушение тех или иных социальных норм, Левада и его коллеги постоянно обнаруживали, что люди гораздо более снисходительны к поведению «безбилетника», буквально оправдывая безбилетный проезд на общественном транспорте или уклонение от уплаты налогов, нежели к воровству товара в магазине и незаплаченному долгу[360]. Иными словами, самым сильным «табу» для россиян был обман межличностного доверия, тогда как нарушение общего, безличного доверия осуждалось неизмеримо меньше. На первый взгляд это должно указывать на понимание того, где формируются и сосредоточены для людей основные ценности, где следует поддерживать связи и репутацию, а где можно пойти на жертвы.

Россияне ни разу не проголосовали за то, чтобы действующий президент покинул офис. Разные парламентские партии теряли популярность и расплачивались за это на выборах, но это сопровождалось ослаблением роли самого парламента. Главное в том, что правящая партия – будь то «партия власти» или «партия у власти» – никогда не терпела поражения на выборах: такая партия либо уходила с политической арены по собственной воле (как правило, вливаясь в очередной новый проект Кремля), или, как в последнее время, просто продолжала оставаться «правящей». Да и губернаторов или мэров на выборах смещают нечасто.

Урок, который может быть вынесен из этого, состоит в том, что, если россияне хотят перемен, им нужно голосовать за оппозицию. Неясно, однако, как такой вывод может возникнуть в контексте свойственного россиянам «народного знания» о политической власти – системы продиктованных здравом смыслом, укорененных в местной специфике, защитных и медленно меняющихся ориентиров, указывающих линию поведения в ситуации неопределенности. Исследования, которые мы анализировали выше, указывают и на другой вывод: стратегической для россиян является локальная повестка. Когда речь идет о проблемах, находящихся в пределах их возможностей или сфере личного (или отчасти личного) опыта, россиян непросто заставить отказаться от их интересов или мнений. Здесь возможности государства в плане принуждения, формирования представлений и символов слабы, но столь же слабы и возможности его потенциальных оппонентов. В России трудно найти пример продолжительной общей мобилизации в пользу перемен – как «сверху», так и «снизу». Наиболее мощным «мобилизующим» месседжем остается «стабильность».

Но это не означает, будто политическое сообщество в целом настолько малозначимо для людей, что их мнениями легко манипулировать. Имеющиеся данные говорят скорее о том, что люди откликаются на политические послания «сверху», поскольку это имеет общественный смысл в местном контексте – даже несмотря на впечатление практической и материальной малозначимости их макроконтекста. В обстановке «укороченного» доверия символическое позиционирование становится для людей любых политических убеждений важным маркером «адекватности». Самыми рьяными сторонниками Путина, как правило, становятся те, для кого такая поддержка позволяет смягчить напряженность в отношениях с окружающими; то же самое относится и к его оппонентам. Фактор уживчивости в поддержке Путина и фактор эмоционального подъема на митинге после присоединения Крыма говорят о социальной, а не политической мотивации, казалось бы, политического поведения.

Таким образом, мы возвращаемся к вопросу, которым задались выше в качестве реакции на утрированное допущение Поп-Элечеса и Такера о том, что взрослый человек никогда по доброй воле не пожелает подвергнуться «политической обработке». Проблема здесь, конечно, в самом термине: мало кто захочет признаться, что стал объектом индоктринации, тем более по собственному почину. Этот же вопрос можно сформулировать менее императивно: почему человек – Homo post-sovieticus или любой другой – может воспринять как собственные те идеи, ценности и символы, которые преобладают в окружающей его среде? Один из возможных ответов состоит в том, что уступчивость обходится дешевле, чем сопротивление, но даже такой вариант принижает волевой характер этого акта. Другой ответ можно сформулировать так: в среде, отдающей предпочтение локализованному доверию и локализованным действиям, где все то, реальная значимость чего вам известна, находится на расстоянии вытянутой руки, а обо всем, что расположено дальше, вы знаете, что оно носит символический характер, эти символы можно расставить и задействовать так, чтобы они в первую очередь приносили пользу локальным стратегиям, а не наоборот.

Все это нисколько не минимизирует авторитарный характер российской политики и не лишает значимости само понятие «авторитаризм». Отнюдь! Большинство концепций авторитаризма, которыми оперируют политологи, трактуют системы единоличной власти как дефектные – созданные для подавления самого общества, а потому вынужденные действовать без его поддержки. Пример России, однако, показывает, что авторитаризм можно рассматривать как нечто более всеобъемлющее, более целостное. Суть российской автократии не в том, что Путин считает поддержку народа полезной для себя – хотя он, несомненно, видит в ней пользу и не жалеет усилий, чтобы ее сохранить. Возможно, сила Путина заключается в том, что простые россияне считают полезным для себя его поддерживать по причинам, не имеющим никакого отношения к самому Путину и связанным исключительно с их собственной жизнью. И в этом, наверное, кроется результат перехода для граждан постсоветской России: сотрудничество с государством и приверженность ему превратились из реального факта глобального значения в символический факт локального значения.

Перевод с английского Максима Коробочкина

ЗА ПРЕДЕЛАМИ «ЧЕЛОВЕКА СОВЕТСКОГО»

РОССИЯНЕ В ЕВРОПЕЙСКОЙ ЦЕННОСТНОЙ ТИПОЛОГИИ

Владимир Магун, Максим Руднев (НИУ ВШЭ, Москва, Институт социологии ФНИСЦ РАН, Москва)

«Советское общество не создало какой-то особый тип человека, но сформировало специфическое распределение человеческих типов, придав доминирующее значение фигуре человека [советского]»[361].

ВВЕДЕНИЕ

Представления о типах и типологии людей активно используются в суждениях о позднесоветском и российском обществе – прежде всего в работах Ю. А. Левады и его коллег[362]. Исследователи обращают внимание на один тип, который они рассматривают как доминирующий, что, впрочем, «не обязательно означает количественное, статистическое преобладание», и называют этот тип «человеком советским»[363]. Они также размышляют о том, как меняется распространенность выделенного ими типа людей. В период революционных изменений конца 1980‐х – начала 1990‐х годов авторы полагали, что наблюдают «разложение и в конечном счете, по-видимому, уход с исторической сцены „человека советского“»[364].

Присутствие типологической терминологии в исследовательских текстах коллектива Левады на протяжении всего постсоветского периода свидетельствует о востребованности типологического подхода. Эти исследования содержат богатую эмпирическую информацию, но в ней почти нет собственно типологических феноменов, анализируются отдельные переменные и респонденты характеризуются значениями по этим отдельным переменным[365]. Типологические же описания предполагают объединение людей в группы на основе того или иного множества переменных.

Развивая задачу изучения «распределения человеческих типов», мы в настоящей главе представим типологию, построенную на основе базовых ценностей – характеристик, существенных для описания «человека советского». В то же время непосредственно с концепцией «человека советского» эта типология не связана: для ее построения используются иные эмпирические индикаторы и в ее основе – иная теоретическая модель ценностей. Мы рассмотрим российское общество в международном контексте и покажем, как представлены россияне в рамках единой общеевропейской ценностной типологии. Эта типология построена на данных Европейского социального исследования (ESS)[366] и описана в наших совместных публикациях с Питером Шмидтом[367]. Данная типология дает систематический взгляд на российское население с точки зрения его распределения по общеевропейским ценностным типам, обеспечивая при этом возможность сравнения с другими странами.

Несмотря на распространенное мнение о том, что ценности, характерные для населения той или иной страны, очень устойчивы, появляются все новые наблюдения, указывающие на их изменения даже на относительно коротких временных промежутках. Эти факты первоначально были получены для показателей традиционных/секулярных ценностей и ценностей выживания/самовыражения, исследуемых в рамках теории Р. Инглхарта[368]. Накапливаются данные и об изменении базовых ценностей, измеренных по методологии Ш. Шварца и дающих более детальную картину ценностной сферы человека[369]. В настоящей главе мы также рассмотрим изменения в распределении россиян между ценностными типами. Изменения ценностей в России могли получить мощный стимул в ходе революционных социальных изменений рубежа 1980–1990‐х годов[370], последствия которых ощущаются на протяжении всех постсоветских десятилетий. В частности, легитимация частного интереса и многократное расширение допустимых форм индивидуальной активности не могли не сказаться на взглядах и ценностях россиян.

В начале главы мы кратко изложим теорию базовых ценностей Ш. Шварца и предложенный им метод их измерения, далее опишем найденные нами европейские ценностные типы (классы)[371], рассмотрим, как распределяются между этими ценностными типами россияне и жители других европейских стран и с какими факторами это распределение связано. В заключение покажем, как распределение различных ценностных типов менялось в России в последние годы (2006–2018).

ТЕОРИЯ ЦЕННОСТЕЙ Ш. ШВАРЦА И МЕТОД ИХ ИЗМЕРЕНИЯ

Шварц определяет базовые ценности как «желаемые кросс-ситуативные цели, различающиеся по важности и служащие руководящими принципами в жизни человека»[372]. На основе своих исследований Шварц построил модель ценностей, которую изобразил в виде круговой схемы, где десять наиболее дробных секторов соответствуют отдельным ценностям (рисунок 1)[373].

Рисунок 1. Ценностный круг Шварца, отражающий взаимосвязи между ценностями[374]

Чем ближе друг к другу расположены ценности на рисунке 1, тем ближе мотивационное содержание соответствующих ценностей и выше корреляция между ними, и наоборот, ценности, расположенные в противоположных секторах, представляют конфликтующее мотивационное содержание. На основе этих взаимосвязей десять ценностей могут быть объединены в четыре ценностные категории первого уровня (Открытость изменениям, Забота о людях и природе, Сохранение, Самоутверждение) – в круге Шварца им соответствуют укрупненные сектора. Противостоящие категории образуют две биполярные ценностные оси, отражающие предпочтение ценностей Открытости изменениям – ценностям Сохранения, а также предпочтение ценностей Заботы о людях и природе – ценностям Самоутверждения. Положение индивидов и стран на каждой из осей отражает степень этих предпочтений.

Таблица 1. Иерархия ценностных показателей, измеряемых портретным опросником Ш. Шварца

* В формулировках вопросов для респондентов-мужчин использовались местоимения мужского рода.

Для измерения набора этих ценностей в ESS, на материалах которого основана настоящая глава, использовался Портретный ценностный опросник[375]. Респондентам предлагали 21 описание людей, характеризующихся теми или иными ценностями (см. таблицу 1), и каждый из этих портретов респонденты оценивали по 6-балльной шкале от «совсем не похож на меня» до «очень похож на меня»; большая похожесть свидетельствует о большей важности для респондента соответствующей ценности. В таблице 1 приведены описания людей, предлагавшиеся респондентам, и ценности разного уровня обобщения.

ТИПОЛОГИЯ ЕВРОПЕЙСКОГО НАСЕЛЕНИЯ НА ОСНОВЕ ЦЕННОСТЕЙ

В отличие от стандартного подхода, который предполагает вычисление нескольких индексов, отражающих отдельные ценности, и последующее сравнение стран и групп населения по этим индексам, мы обратились к исходным данным по 21 показателю и классифицировали на их основе все население европейских стран. Цель построения этой типологии состояла в том, чтобы объединить индивидов в группы, члены которых по совокупности своих ценностей похожи друг на друга и в то же время отличаются от представителей других групп.

Для классификации индивидов на основе ценностей, измеренных методикой Шварца, нами был использован анализ латентных классов (АЛК)[376]. Типология европейцев на основе их базовых ценностей была получена исходно на данных 2008 года[377] и впоследствии оказалась устойчивой на данных разных лет (2008, 2010 и 2012 годов[378]), а также в различных частях Европы[379]. С помощью статистического критерия «отношение правдоподобий»[380] было определено, что оптимальное число классов равнялось пяти, причем содержание этих классов сохранялось от года к году. Все это дало нам возможность построить единую типологию на данных 2008–2012 годов и применять ее для отнесения индивидов к тому или иному типу на данных других лет.

Ценностные классы различаются по ценностным профилям, то есть по характерным для их членов сочетаниям ответов на вопросы о ценностях, число которых, напомним, равно 21. Чтобы компактно описать содержание каждого из ценностных классов, мы расположили эти классы в пространстве двух ценностных осей Шварца: Сохранение – Открытость изменениям и Самоутверждение – Забота.

Рисунок 2. Ценностные классы европейского населения в пространстве ценностных осей Шварца (объединенная типология европейских стран по трем раундам Европейского социального исследования, 2008–2012 гг.; классы расположены в соответствии со средними значениями по каждой из ценностных осей)

Рисунок 2 демонстрирует, что четыре класса расположены вдоль линии, идущей из левого верхнего в нижний правый угол. На одном конце этой европейской диагонали расположен ценностный класс Сильной социальной ориентации, у членов которого максимальное предпочтение ценностей Сохранения ценностям Открытости сочетается с максимальным же предпочтением ценностей Заботы ценностям Самоутверждения. На противоположном конце этой диагонали расположен ценностный класс Сильной индивидуалистической ориентации, для которого, наоборот, характерно максимальное предпочтение ценностей Открытости – ценностям Сохранения в сочетании с предпочтением ценностей Самоутверждения ценностям Заботы. Предпочтение Самоутверждения Заботе по абсолютной величине невелико, зато оно характерно только для этого класса; члены всех остальных классов привержены ценностям Заботы о людях и природе сильнее, чем ценностям Самоутверждения. Классы Слабой социальной и Слабой индивидуалистической ориентации характеризуются похожими на «сильные» классы предпочтениями, но выраженными в меньшей степени.

Пятый же класс – класс ценностей Роста – расположен вне ценностной диагонали. Оказавшиеся в нем индивиды характеризуются бóльшим, чем в других классах, предпочтением ценностей Открытости ценностям Сохранения и наибольшим предпочтением ценностей Заботы ценностям Самоутверждения. Ни в одном из классов европейской диагонали такого сочетания ценностных предпочтений не наблюдается.

Обнаруженные нами сочетания ценностей были предусмотрены теорией Шварца (они отражены в ценностных категориях, расположенных в двух наружных кольцах рисунка 1). Эти более широкие ценностные категории попарно противостоят друг другу, образуя две ценностные оси второго уровня: Индивидуалистическая ориентация – Социальная ориентация и Самозащита – Рост[381].

Если описывать классы на языке более конкретных показателей, то можно, в частности, отметить, что представители класса Сильной социальной ориентации в большей степени, чем представители других классов, отдают предпочтение ценностям безопасности, конформности, традиции, равенства-справедливости и альтруизма, а представители противоположного им класса Сильной индивидуалистической ориентации – ценностям самостоятельности, риска, гедонизма, достижения и богатства. У представителей же класса ценностей Роста сочетаются ценности, которые в двух полярных классах ценностной диагонали были представлены порознь: респонденты, «населяющие» класс ценностей Роста, сочетают приверженность идеалам равенства, терпимости и блага других людей с приверженностью ценностям личной свободы, самостоятельности, риска и гедонизма.

В четыре класса, расположенные на ценностной диагонали, вошло более 80% населения, и это означает, что в Европе основные различия между ценностями людей проходят по оси индивидуальное – социальное. Левый нижний угол карты на рисунке 2, в котором мог бы находиться класс ценностей Самозащиты, сочетающий сильное предпочтение Сохранения ценностям Открытости и предпочтение Самоутверждения – Заботе, оказался незаполненным. Возможно, в других регионах мира такой класс существует, но в Европе он отсутствует.

В литературе по кросс-культурным исследованиям параметр индивидуализма-коллективизма многозначен и по-разному измеряется[382], поэтому емкая характеристика для описания ценностных различий между индивидами сформулирована Шварцем в терминах Индивидуалистической – Социальной ориентации (person vs. social focus). На наш взгляд, каждый из полюсов этой оси имеет двойственную природу. На индивидуалистическом полюсе сочетаются два разных индивидуализма: один – «эгоистический» (Самоутверждение) – прямо ориентирован на конкуренцию и иерархические отношения; другой – «креативный» (Открытость изменениям) – выражается в ценностях самостоятельности и самореализации, которые не обязательно связаны с конкуренцией и могут предполагать стратегию win-win, в которой выигрывают все[383]. Точно так же на полюсе социальной ориентации сочетаются два разных вида социальности. «Альтруистическая», горизонтальная социальность включает ценность заботы о благе других людей, а патерналистская, вертикальная социальность – ценность получения защиты и руководства со стороны окружающих.

Мы предложили[384] интерпретировать эти сочетания двух «социальностей» и двух «индивидуализмов» с помощью принципа социального обмена[385]. С этой точки зрения полюса параметра Индивидуалистической – Социальной ориентации и соответствующие ценностные классы реализуют два устойчивых варианта эквивалентного обмена. Приверженность Заботе о других людях в классах Социальной ориентации связана с ожиданием от окружающих ответной защиты и руководства к действию, что выражается в предпочтении ценностей Сохранения (безопасности, конформности и традиции). Члены же классов Индивидуалистической ориентации привержены эгоистическим ценностям Самоутверждения, а значит, у них нет оснований ждать ответной помощи и приходится полагаться на себя, выбирая ценности Открытости (самостоятельности и риска) в ущерб ценностям Сохранения.

Одним из следствий описанной выше концентрации европейцев вдоль ценностной оси Индивидуальное – Социальное являются конфликтные отношения между ценностями Заботы и Открытости. Это означает, что у большинства европейцев (более чем у 80%) наблюдается конфликт («trade-off») между ценностями благополучия других людей и ценностями собственной активности. Люди, ценящие заботу об окружающих и их благополучие, не ценят собственную активность, предпочитая действовать по внешним программам, а те, кто ценят самостоятельное действие, наоборот, равнодушны к окружающим.

Люди же, попавшие в класс ценностей Роста, выпадают из логики взаимообмена: они привержены заботе об окружающих, но в то же время не ожидают от них взамен указаний, как жить и действовать, или ответной защиты и заботы – они ориентированы на самостоятельность и не боятся рисковать. Иными словами, у представителей этого класса нет конфликта между ценностями Заботы и Открытости, для них высокозначимы обе эти группы ценностей. В дополнение к этому членов класса ценностей Роста объединяет низкая значимость ценностей Сохранения и Самоутверждения.

Термин «ценности Роста» восходит к идеям Маслоу о мотивациях дефицита и роста[386], где «рост» ассоциировался с потребностями человека в развитии и самоактуализации, а также к теории продвижения-предотвращения Хиггинса (promotion vs. prevention)[387], согласно которой саморегуляция, связанная со стремлением к движению вперед, приобретению нового, противостоит стремлению к избеганию потерь и предотвращению вреда. В самых поздних своих работах Маслоу выделил тип людей, чья потребность в самоактуализации сочетается с высокой значимостью «трансцендентных переживаний», в содержание которых входит, в частности, забота о людях и природе[388]. Это и дало основание Ш. Шварцу объединить в понятии ценностей Роста ориентацию индивида на развитие и самоактуализацию со стремлением заботиться об окружающих.

ФАКТОРЫ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ К ЦЕННОСТНЫМ ТИПАМ

На рисунке 3 приведены процентные распределения по ценностным классам жителей европейских стран, участвовавших в опросе 2018 года. Как видим, все рассматриваемые страны внутренне неоднородны, в каждой из них имеются представители всех пяти ценностных типов, и различаются они распределением населения между этими типами. Таким образом, ценности жителей любой европейской страны представляют собой не уникальную и гомогенную «национальную культуру», а комбинацию нескольких групп людей с различными ценностями. Этот вывод согласуется с результатами Фишера и Шварца, которые показали, что внутристрановой разброс ценностей существенно превышает межстрановой[389]. Итак, если смотреть на базовые ценности, то каждый индивид больше похож на представителей своего ценностного класса, живущих в других странах, нежели на своих соотечественников, относящихся к другим ценностным классам, и это обеспечивает некоторое сходство даже между самыми непохожими европейскими странами.

Рисунок 3. Распределения респондентов по ценностным классам в европейских странах (приведены процентные распределения людей по классам, данные 9-го раунда ESS, 2018 г.; страны упорядочены по доле класса ценностей Роста; распределение по классам сделано с помощью приближенных расчетов, за основу взята объединенная типология 2008–2012 гг.)

Если сравнивать доли отдельных ценностных классов, то наиболее заметны межстрановые различия в представленности класса ценностей Роста. Среди жителей Северной и Западной Европы намного больше представителей этого класса, чем среди жителей средиземноморских и постсоциалистических стран. Доли же других классов в средиземноморских и постсоциалистических странах соответственно выше, чем в Северной и Западной Европе.

Страновые доли ценностных классов были сопоставлены с валовым национальным доходом (ВНД) на душу населения – одним из ключевых параметров, характеризующих уровень социально-экономического развития и объем производимого страной богатства[390]. ВНД на душу населения положительно и сильно коррелирует с долей класса ценностей Роста: на данных 2018 года корреляция равна 0,74 и статистически значима (рисунок 4). Доли классов сильной и слабой социальной ориентации дают два отрицательных, но незначимых коэффициента (–0,37 и –0,30 соответственно), а доли двух индивидуалистических классов значимо и отрицательно коррелируют с ВНД на душу населения (–0,47 и –0,49). Это позволяет заключить, что объем производимого страной богатства – постоянный спутник класса ценностей Роста. Суммарная же доля всех остальных ценностных классов связана с богатством страны отрицательно, и поэтому чем беднее страна, тем меньше вероятность встретить в ней людей из класса ценностей Роста и тем более выражена в ней ценностная диагональ, противопоставляющая ценности социальной и индивидуалистической ориентации.

Рисунок 4. Доля класса ценностей Роста (в процентах) и уровень валового национального дохода (ВНД) на душу населения в европейских странах (данные 9-го раунда ESS, 2018 г.; распределение по классам сделано с помощью приближенных расчетов, за основу взята объединенная типология 2008–2012 гг.)

Как отмечалось выше, конфигурация ценностей в классе Роста не подчиняется принципу взаимного обмена – в отличие от того, что характерно для ценностей европейского большинства. Теперь мы видим, что подобная «необменная» конфигурация ценностей обнаруживается только в более экономически успешных странах. По-видимому, это связано с наличием в богатых странах большего объема общественных благ, распределяемых государственными и общественными фондами вне зависимости от личного вклада человека[391].

Наряду со страновыми ресурсами фактором принадлежности к тому или иному ценностному классу являются индивидуальные, средовые и семейные ресурсы. В наших работах[392] показано, что попаданию в класс Роста способствует более высокий уровень образования респондента и его проживание в более крупном городе, а также более высокое образование родителей респондента и их бóльшая укорененность в стране проживания (родители не были мигрантами). Таким образом, специфическое для представителей класса Роста сочетание сильной приверженности ценностям Заботы и Открытости формируется благодаря одновременному наличию у них ресурсов разного уровня.

Принадлежность к классу сильной Индивидуалистической ориентации тоже сочетается с более высокой образованностью родителей респондента и их более высоким социальным статусом, а также с проживанием респондента в большом городе (хотя уровень образования самого респондента на принадлежности к данному классу не сказывается). Таким образом, членству в классе Сильной индивидуалистической ориентации тоже способствует концентрация у человека различных ресурсов, но, в отличие от класса Роста, это ресурсы индивидуальные, семейные и средовые: индивидуалистически ориентированные респонденты богаты подобными ресурсами, но живут при этом не в самых богатых странах. У респондентов, принадлежащих к классу Слабой индивидуалистической ориентации, тоже есть некоторые ресурсные преимущества: их родители более укоренены в стране проживания, а у их собственной семьи более высокий доход, – но при этом более высокий уровень образования отрицательно связан с попаданием респондента в этот класс. (Заметим, что для класса Роста более высокий уровень семейного дохода нехарактерен.)

В классы Социальной ориентации, наоборот, чаще попадали индивиды с меньшим объемом индивидуальных, семейных и средовых ресурсов: менее образованные, имеющие менее образованных родителей, часто со статусом иммигранта, живущие в сравнительно небольших по размеру городах или в сельской местности, имеющие меньший семейный доход. При этом индивиды, вошедшие в классы Социальной ориентации, тоже чаще обнаруживались не в самых богатых европейских странах.

Различается и демографический состав классов: женщины чаще оказывались в классах Социальной ориентации и Роста, а мужчины – в индивидуалистических классах. Кроме того, люди более старших возрастов/поколений с большей вероятностью попадали в классы Социальной ориентации, а люди более молодые / младших поколений – в классы Индивидуалистической ориентации и Роста.

Итак, принадлежность человека к тому или иному ценностному типу определенно связана с объемом и содержанием располагаемых им ресурсов[393]. Конкретные механизмы этих взаимосвязей – задача для дальнейшего изучения. Наше предположение состоит в том, что избыток ресурсов способствует формированию ценностей, общей целью которых является использование, трата этих ресурсов, а главный вопрос состоит в том, как их распределить. В этом смысле ожидаемо, что концентрация большого объема различных ресурсов благоприятствует формированию ценностей Роста, а именно готовности человека делиться имеющимися активами с другими людьми (ценности Заботы), а также тратить накопленный культурный и образовательный капитал в процессе активной самостоятельной деятельности (ценности самостоятельности и риска-новизны как компоненты Открытости изменениям). В то же время ценности Сохранения и Самоутверждения, целью которых является, наоборот, получение или сбережение тех или иных благ, выражены у представителей класса Роста слабо. Зато эти ценности сильно выражены у представителей индивидуалистических и социально ориентированных классов, которые нуждаются в большей уверенности в доступе к этим благам, поскольку шире представлены в менее богатых странах, а в случае социальных классов – обладают и меньшими индивидуальными, семейными и средовыми ресурсами.

Судя по характеру описанного выше «ресурсного сопровождения» ценностных типов, можно предположить, что люди распределяются между классами индивидуалистической и социальной ориентации в соответствии с двумя предпочитаемыми стратегиями приобретения благ. Представители классов Индивидуалистической ориентации располагают бóльшим объемом таких ресурсов, которые указывают на наличие человеческого, культурного и экономического капиталов и позволяют человеку рассчитывать на смелую и самостоятельную деятельность. Представители классов Социальной ориентации этими ресурсами, наоборот, обделены, что, по-видимому, и подталкивает их к иной схеме достижения целей, включающей использование услуг социального окружения. А ресурсом, который позволяет привлечь эту помощь, становится, как мы отмечали выше, готовность представителей Социальных ценностных классов заботиться о ближнем и дальнем окружении. Использование этого ресурса основано на вере во взаимность (реципрокность) социального обмена, которую в литературе рассматривают в качестве социального капитала[394].

Возможны, конечно, и противоположно направленные объяснения, где ценности выступают в качестве причин. Так, ценности людей с индивидуалистическими ориентациями могут побуждать их к активности, направленной на индивидуальные достижения, что ведет к накоплению индивидуализированных видов капитала, а ценности социально ориентированных индивидов могут побуждать к реципрокным взаимодействиям с окружающими, что ведет к накоплению социального капитала.

В России представлены все ценностные типы (рисунок 3). Более 90% россиян оказались в классах социальной или индивидуалистической ориентации, расположенных на европейской ценностной диагонали, и на 2018 год в класс ценностей Роста вошло 8% населения. Почти самая низкая, в сравнении с другими европейскими странами, доля этого класса соответствует сравнительно низким значениям уровня экономического развития страны: на рисунке 4, где отображена связь доли класса ценностей Роста с ВНД на душу населения, Россия находится на линии общеевропейского тренда.

Россияне более старших возрастов/поколений тоже с большей вероятностью попадали в классы Социальной ориентации, а люди более молодые / младших поколений – в классы Индивидуалистической ориентации. Средний возраст людей, оказавшихся в 2018 году в классах Социальной ориентации, равнялся 52 годам, а в классах Индивидуалистической ориентации – 38 годам. В социально ориентированных классах было 24% людей, родившихся после 1970 года, – тех, чья юношеская социализация пришлась на период перестройки и постсоветское время, и 76% людей более старших («советских») поколений. В составе же индивидуалистических классов это соотношение составляло соответственно 63% на 37%.

ДИНАМИКА ЦЕННОСТНЫХ КЛАССОВ В РОССИИ, 2006–2018 ГОДЫ

По итогам 12 лет в России произошел статистически значимый рост доли индивидуалистически ориентированных классов и статистически значимое снижение доли социально ориентированных классов (рисунок 5). Если в 2006 году в российском населении доли респондентов с социально и индивидуалистически ориентированными ценностями были примерно одинаковы (49% и 46%), то к 2010 году появился перевес: 52% индивидуалистически ориентированных против 45% социально ориентированных. В последующие годы подобное преобладание еще усилилось: в 2018 году перевес людей с индивидуалистической ориентацией над социально ориентированными составил 16 процентных пунктов. По состоянию на 2018 год Россия по суммарной доле двух индивидуалистических ценностных классов оказалась в Европе в пятерке лидеров (вместе с Чехией, Венгрией, Словакией и Литвой; рисунок 3); только в этих пяти странах большинство населения вошло в индивидуалистически ориентированные ценностные классы.

Рисунок 5. Изменения в распределении россиян по ценностным классам с 2006 по 2018 г. (приведены процентные распределения людей по классам в разных раундах ESS, число респондентов в каждом раунде – от 2400 до 2500 человек; распределение по классам сделано с помощью приближенных расчетов, за основу взята объединенная типология 2008–2012 гг.)

Рисунок 6. Изменения в распределении населения по ценностным классам в Венгрии, Литве, Украине и Чехии (приведены процентные распределения людей по классам в разных раундах ESS, число респондентов в каждом раунде – от 1845 до 2164 человек; распределение по классам сделано с помощью приближенных расчетов, за основу взята объединенная типология 2008–2012 гг.)

Как уже отмечалось, доля класса ценностей Роста в России мала, в 2018 году она составила только 8%, но все-таки по сравнению с 2014‐м и предшествующими годами этот показатель статистически значимо вырос.

Похожая на Россию динамика социально и индивидуалистически ориентированных ценностных классов наблюдается также в нескольких других постсоциалистических странах. Такова тенденция за время наблюдений в Литве, Венгрии и Чехии (рисунок 6). Похожую тенденцию демонстрировала и Украина с 2006 по 2012 год (к сожалению, данные за последующие годы отсутствуют). Это свидетельствует о сходстве процессов постсоциалистической эволюции ценностей в этих странах[395].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На заре постсоветской социологии Ю. А. Левада и возглавляемый им авторский коллектив сформулировали запрос на типологический подход к описанию и анализу сознания и поведения россиян. В данной главе описана попытка реализовать этот запрос в широком межстрановом контексте и представить распределение россиян между общеевропейскими ценностными типами.

На основе ценностей, измеренных опросником Ш. Шварца, с помощью анализа латентных классов население европейских стран было объединено в пять ценностных типов (классов). При этом оказалось, что около 80% европейцев располагаются в двух классах социальной и в двух классах индивидуалистической ориентации, и это значит, что в Европе основные различия между ценностями людей проходят по оси индивидуальное – социальное. Они, в частности, выражаются в конфликтных отношениях между ценностями Заботы и Открытости у большинства жителей европейских стран: люди, ценящие альтруизм и доброжелательное отношение к окружающим, не ценят самостоятельную, сопряженную с риском и поиском новизны активность, а те, кто ценят свободу, самостоятельное действие, риск и новизну, не придают высокой значимости заботе об окружающих. Пятый ценностный класс – класс ценностей Роста, и индивиды, вошедшие в его состав, не испытывают упомянутого конфликта, в их сознании высокая значимость ценностей Заботы о людях и природе как раз сочетается с ценностями Открытости изменениям.

Принадлежность к тому или иному ценностному классу связана с объемом располагаемых человеком ресурсов («капиталов»). В классе Роста чаще обнаруживаются люди, живущие в экономически более продвинутых, богатых странах и к тому же располагающие бóльшим объемом ряда средовых, семейных и индивидуальных ресурсов. Наличие в распоряжении индивида большего объема средовых, семейных и индивидуальных – но не страновых – ресурсов связано с большей вероятностью попадания в классы Индивидуалистической ориентации. Люди же, оказавшиеся в классах Социальной ориентации, компенсируют дефицит всех перечисленных выше ресурсов за счет желания (и, скорее всего, умения) устанавливать реципрокные социальные связи, т. е. за счет социального капитала.

В России представлены все ценностные классы, при этом более 90% населения располагаются в классах социальной и индивидуалистической ориентации, на класс Роста в 2018 году приходилось 8% населения. За 12 лет, с 2006 по 2018 год, произошел статистически значимый сдвиг в распределении россиян между ценностными классами: доля представителей индивидуалистических ценностных классов существенно выросла. По состоянию на 2018 год Россия по суммарной доле двух индивидуалистических ценностных классов оказалась в Европе в пятерке лидеров (вместе с Чехией, Венгрией, Словакией и Литвой); только у этих четырех европейских стран доля населения, оказавшегося в индивидуалистически ориентированных ценностных классах, значимо превышает 50%. Классы индивидуалистической ориентации характеризуются отсутствием сильно выраженных ценностей безопасности и защиты со стороны социального окружения и государства, а также невысокой ценностью правил и традиций. Для этих людей более актуальны другие ценности: личного успеха, богатства и власти. Желаемые способы их реализации – это расчет на себя, приверженность самостоятельной активности и риску. В фокусе – личный успех и благополучие, о которых никто, кроме самого человека, не позаботится, помощь же других людей, равно как и забота о них, этим ценностям противоречат.

Доля представителей социально ориентированных классов за те же годы заметно сократилась. Это люди, для которых характерна сильно выраженная ценность безопасности, и в поисках защиты и руководства она побуждает их обращаться к социальному окружению, авторитетам и государству. В обмен они готовы проявлять благожелательность и заботиться об окружающих. Описание этих классов в чем-то похоже на портрет «человека советского», созданный Ю. Левадой и его коллегами[396].

Обнаруженные ценностные сдвиги являются, вероятно, результатом действия нескольких причин: роста доходов в 2006–2013 годах и снижения реальных опасностей и рисков, угрожающих населению; роста доступности новых потребительских практик; влияния глобальных культурных трендов, утверждающих ценности личного выбора и риска. Важным фактором является и постепенное вхождение в состав опрашиваемого населения новых поколений россиян, социализировавшихся в условиях значительно расширившейся, в сравнении с советским временем, личной свободы и большей доступности ресурсов для ее реализации. Направление описанных сдвигов, как и нынешнее распределение ценностей россиян, явно не совпадают с пропагандистскими идеологемами, приписывающими россиянам особую склонность к бескорыстному альтруизму, коллективизму, «соборности».

Изменения в представленности различных ценностных классов, а также наши прежние исследования, касающиеся изменения отдельных ценностных переменных, не подтверждают представление о феноменах российской культуры как неизменных сущностях («архетипах», «культурных кодах», «институциональных матрицах»), жестко ограничивающих характер и содержание общественных процессов. Полученные результаты свидетельствуют также о том, что распределение ценностей российского населения находится в русле общеевропейских закономерностей[397].

Наименее представленным в России, как и в большинстве других постсоциалистических стран, является пока класс ценностей Роста, гармонично сочетающий приверженность ценностям Заботы (альтруизма, толерантности, равенства и справедливости) и индивидуалистическим ценностям Открытости (самостоятельности, смелости и стремления к новизне). Этот класс, таким образом, не укладывается в рамки привычной оппозиции индивидуального – коллективного, но именно он отличает население более благополучных европейских стран.

ПОКОЛЕНЧЕСКИЙ СДВИГ И УРОКИ ПОСТСОВЕТСКОГО ТРИДЦАТИЛЕТИЯ

Евгений Гонтмахер (экспертная группа «Европейский диалог», Москва)

Мне бы хотелось взглянуть на уроки 30 лет, прошедших с падения коммунистической системы, с точки зрения межпоколенческих изменений.

I

В 1989 году в странах Восточной Европы, а затем, в 1990–1991 годах, в СССР мотором всех поистине революционных изменений были в основном люди среднего возраста, которые выросли – а многие и сделали карьеру – при советской власти. Возьмем, например, отца глобальной антикоммунистической революции, руководителя польской «Солидарности» Леха Валенсу. Он родился в 1943 году. Вацлав Гавел, символ «бархатной революции» в Чехословакии, родился в 1936 году. Начавший демократические реформы в Венгрии Миклош Немет появился на свет в 1946 году. Ион Илиеску, сменивший на позиции лидера Румынии диктатора Николае Чаушеску, хотя и родился в 1930‐м, но вошел во взрослый возраст уже при послевоенных коммунистах.

А если говорить о странах постсоветского пространства, то там практически все новые лидеры – и демократические: Борис Ельцин, Станислав Шушкевич, Леонид Кучма; и авторитарные: Нурсултан Назарбаев, Ислам Каримов, Гейдар Алиев, Сапармурат Ниязов – прошли мощную школу советской номенклатуры. Это не могло не отражаться на их мировоззрении. Как и всякие неофиты, они пытались быть «святее папы римского» с точки зрения их высказываний и декларируемых намерений. Отсюда – я говорю пока о лидерах республик, возникших на развалинах СССР, – демонстративное обращение к религии (в том числе и в личном плане) и внешняя политика в стиле «чего изволите?» не только по отношению к США, но и, в случае новых государств Центральной Азии, по отношению к Китаю и Турции.

Таким образом, и в Восточной Европе, и на постсоветском пространстве пришедшие к власти люди оказывались, как правило, в неудобной для них позиции: с одной стороны, весь жизненный и профессиональный опыт связан с прошлым, а с другой стороны, нужно молниеносно реагировать на колоссальные вызовы перехода к будущему. Есть примеры, когда это поколение с такими вызовами в целом справилось. Это произошло прежде всего в Польше, Чехословакии (затем – Чехии и Словакии), Хорватии, Словении, республиках Прибалтики, Болгарии и Румынии. Там взяли четкий курс на вхождение в европейское цивилизационное пространство и довольно быстро добились этого, войдя в Евросоюз и НАТО.

Остальные кейсы оказались не столь удачны, что связано с намного более протяженной историей деспотии в Российской империи и ее наследнике – Советском Союзе.

Борис Ельцин, рожденный в 1931 году и сделавший блестящую карьеру в КПСС, объявив себя демократом, смог возглавить новую Россию и начать радикальные реформы начала 1990‐х. Но его сменщик – Владимир Путин, 1952 года рождения – поначалу пытался продолжить прежний курс. Но уже через несколько лет стал разворачивать страну обратно – в позднесоветскую эпоху. Конечно, он не собирался точно копировать все тогдашние замшелые порядки, но идеологическая цензура, подавление политических оппонентов, навязчивая государственная пропаганда и огосударствление экономики за 20 лет его руководства страной стали очевидными. В каком-то смысле, как мне представляется, Владимир Путин следует образцу ГДР, где он несколько лет работал. Эта модель, отвергающая откровенную советскую дикость и построенная на имитациях демократии (вроде бы многопартийная система, вроде бы есть и мелкая частная собственность), но скованная жестким авторитарно-тоталитарным обручем, судя по всему, ему очень понравилась на фоне тогдашнего эсэсэсэровского застоя.

Еще один пример советского ренессанса – Беларусь. Александр Лукашенко, родившийся в 1954 году, восстановил практически все – вплоть до флага и КГБ. Он единолично правит страной почти 25 лет и не собирается уходить в отставку.

Сложнее ситуация в Украине. Первым президентом стал (как и в России) видный коммунистический аппаратчик Леонид Кравчук, родившийся в 1934 году. Его сменил бывший «красный директор» Леонид Кучма (1938 года рождения). При нем в Украине окончательно оформился «олигархический» капитализм, который, конечно, не был похож на позднесоветские порядки, но не обеспечивал (и не хотел этого) реальную демократию и настоящую свободу предпринимательства. В результате протеста против такого положения к власти пришел Виктор Ющенко (1954 года рождения), который так и не смог переломить ситуацию. А уж при Викторе Януковиче (1950 года рождения) «капитализм для своих» укрепился окончательно. Петру Порошенко (он родился в 1965‐м), который принадлежит, казалось бы, к другой возрастной когорте, чем все его предшественники, тоже не удалось, несмотря на огромный мандат доверия, выданный ему в 2014 году, переломить ситуацию. Видимо, сказывается то, что как личность он сформировался еще в советскую эпоху. Поэтому, скажем забегая вперед, украинское общество с таким энтузиазмом избрало следующим президентом Владимира Зеленского, 1978 года рождения, чья юность и молодость пришлись уже на постсоветскую эпоху.

Среди других постсоветских республик почти такой же, как Украина, путь проделала и Молдова, пройдя этапы и «рывка в Европу», и «олигархического капитализма». Затем последовало президентство Игоря Додона, явно ностальгирующего по эсэсэсэровским порядкам, несмотря на 1975 год рождения. А в самом конце 2020 года новым руководителем страны стала проевропейская Майя Санду, родившаяся в 1972‐м.

Среди республик Южного Кавказа есть еще более характерный пример – Азербайджан, где сформировалась, по сути, наследственная и единоличная система управления страной. Нынешний «президент», Ильхам Алиев, родился в 1961 году. Это, конечно, не калька с позднего Советского Союза, а отсылка к еще более старым временам ханств и эмиратов, что доказывает опыт Туркменистана, Таджикистана, Узбекистана и Казахстана. Впрочем, в двух последних странах, судя по всему, вторые по порядку президенты (Шавкат Мирзиёев, 1957 года рождения, и Касым-Жомарт Токаев, 1953 года рождения) пытаются действовать в стиле Михаила Горбачева, пытаясь придать существующим в их странах порядкам «человеческое лицо». Но, конечно, ни о какой либеральной демократии в этих случаях речи не идет.

Особняком стоят Грузия, Армения и Кыргызстан. Первые постсоветские лидеры этих стран (Звиад Гамсахурдиа, Левон Тер-Петросян и Аскар Акаев) никак не были связаны с коммунистической номенклатурой. Более того, Гамсахурдиа и Тер-Петросян были ее открытыми противниками в советские времена; в этом они походили на Вацлава Гавела. Но им на смену быстро пришли более консервативные лидеры типа Эдуарда Шеварднадзе. Правда, и они быстро были сметены с политической арены революционными волнами. К власти пришли (по крайней мере в Грузии и Армении) люди другого, постсоветского поколения: Михаил Саакашвили (1967 года рождения) и Никол Пашинян (1975 года рождения). И даже последующий уход Саакашвили практически никак не повлиял на суть внутренней и внешней политики Грузии.

Что же мы видим в итоге, если посмотреть на прошедший с 1989 года период преобразований в Восточной Европе и на постсоветском пространстве с поколенческой точки зрения?

Поколение, сформированное в коммунистическую (советскую) эпоху и пришедшее – совершенно неожиданно для него – к власти:

1) по многим пунктам многое сделало для вхождения этого региона в европейское цивилизационное поле. Это прежде всего создание в Восточной Европе институтов демократии, рыночной экономики, правового государства, вступление в Евросоюз и НАТО. Однако при этом в последние годы виден явный откат (без подрыва уже созданных основ, которые, видимо, стали незыблемыми) в Польше и Венгрии. Обе эти страны возглавляют люди, которые во времена социализма были его открытыми противниками: Лех Качиньский состоял в «Солидарности», а Виктор Орбан, занимаясь наукой, в 1989 году стажировался по стипендии Джорджа Сороса в Оксфорде. Их нынешнее противостояние целому ряду основ европейской жизни (независимость судебной системы, СМИ и т. п.) связана, очевидно, не с ностальгией по советским временам, а скорее с недовольством, вызванным распределением ролей внутри Евросоюза;

2) но по многим пунктам и затормозило поступательное, европейски ориентированное движение практически во всех странах бывшего СССР. Более того, в некоторых из них произошел откат к феодальным, средневековым порядкам.

Можно предположить, судя по проведенному выше анализу, что это хорошо коррелирует с наличием (или отсутствием) опыта жизни внутри или вне позднесоветской номенклатуры большинства лидеров прошедшего 30-летия.

Однако демография – неумолимая вещь. За 30 лет первая посткоммунистическая правящая элита постарела ровно на этот срок. Но в значительном количестве случаев, несмотря на смену лиц, она остается у власти, действуя на основе своих эклектических представлений, построенных на смеси позднесоветских и своеобразно понимаемых демократических установок. А это входит в острое противоречие с новыми вызовами уже не прошлого, а нынешнего, XXI, века. Может ли выход из положения состоять в осовременивании нынешней престарелой элиты? Даже если теоретически это возможно, то на практике едва ли осуществимо – хотя бы по медицинским соображениям: пожилые люди чаще болеют, в том числе хроническими недугами, которые зачастую окончательно не излечиваются; да и смертность среди людей поколения 60+ все-таки выше, чем среди тех, кому 40–45.

Поэтому сейчас нас со всей неизбежностью ожидает не только смена поколений в чисто демографическом смысле, но и, очевидно, приход к власти людей с иным жизненным опытом, не замутненным коммунистическим/советским прошлым.

II

Чем же отличаются в своем общественном и политическом поведении те поколения, которые неизбежно приходят (или уже пришли) к власти в постсоветских странах?

Прежде всего надо отметить: из‐за того что позднесоветское поколение во многих случаях засиделось на своих правящих позициях, естественный процесс смены поколений нарушился. В теории, если мы думаем о максимально безболезненном, без потрясений транзите, молодежь должна включаться в правящую элиту постепенно, поднимаясь все выше и выше по занимаемым позициям, чтобы в конечном счете эволюционным путем взять власть в свои руки. Но на постсоветском пространстве это скорее исключение (тут уместно привести в пример прибалтийские республики). Намного чаще смена поколений – это процесс революционный: приход к власти Саакашвили в Грузии, Пашиняна в Армении и, наконец, Зеленского в Украине. Судя по всему, такой характер перехода весьма вероятен в России, Казахстане, Беларуси, Азербайджане.

К чему этот прорыв во власть ведет на практике, ярче всего видно на примере Украины.

Сам Владимир Зеленский, подавляющее большинство членов правительства и «монобольшинства», «слуги народа» в Верховной Раде – все это люди, не имеющие никакого опыта государственной службы. Что, конечно, не вина их, а беда: предыдущий олигархически ориентированный режим фактически перекрыл социальные лифты движения во власть. Туда попадали не по меритократическому принципу (что во многих случаях давало бы шанс более молодым поколениям), а по принципам родства, кумовства, землячества. Вот мы и видим метания в выполнении на практике амбициозных и вполне назревших предвыборных обещаний, что неизбежно рождает ошибки, которые были бы необязательны, и кадровую чехарду уже внутри прорвавшейся к власти молодой когорты. Закончится ли это контрреволюцией, попыткой реставрации прежних порядков и возвращением к власти людей с предыдущими представлениями о мире? Едва ли. Но к очередным внутрисистемным встряскам уже внутри нынешнего правящего поколения привести вполне может.

Еще один любопытный пример – Армения. Никол Пашинян прорвался к власти на лозунгах настоящей, а не притворной борьбы с коррупцией и вообще создания нового государства – прозрачного и подконтрольного обществу. Как и в Украине, он добился появления лояльного ему большинства в парламенте. С того момента прошло уже два года, кое-что сделано, но коренного перелома не произошло. Более того, сам Пашинян начал проявлять признаки типичного поведения лидера, для которого удержание власти становится самоцелью.

Примеры Украины и Армении поучительны для России и некоторых других стран постсоветского пространства еще и потому, что прорвавшиеся там к власти молодые элиты выбрали в качестве главного поля и критики, и деятельности государство как институт. Это, как мне представляется, правильная цель, потому что государство позднесоветскими элитами было фактически приватизировано и превращено в корпорацию по выкачиванию ренты как из экспортных природных ресурсов (если они есть), так и из собственного населения. С этим населению все сложнее смириться – хотя бы из‐за крайне низкого, недостойного уровня жизни большинства. В постсоветских обществах, особенно на территории бывшего СССР, накоплен колоссальный опыт недовольства государством как институтом. Это дает возможность внезапно появляющимся лидерам, которые обещают сложившиеся порядки в корне изменить, получить шанс на победу, что и произошло в Украине, Армении и Грузии. Но только в Грузии, судя по всему, революционному лидеру Михаилу Саакашвили удалось добиться настолько быстрого и эффективного изменения институциональных порядков, что даже его уход практически не привел к реставрации прежних порядков. Можно даже робко предположить, что произведенная им институциональная революция необратима и не зависит ни от какой смены лиц во власти. В Украине и Армении такой необратимости пока нет.

Еще один побочный эффект стремительного погружения постсоветских стран в новое пространство – появление соблазнов для более молодых поколений уехать в «старую» Европу. Например, Болгария с момента вступления в Евросоюз и НАТО (2009 год) уже потеряла 1/3 населения. В меньших масштабах это происходит в Польше, Румынии, Венгрии, прибалтийских государствах. Аналогичный процесс эмиграции мы наблюдаем даже в Молдове, Украине, Армении и в какой-то степени в России, которые не являются членами Евросоюза и НАТО и не обладают полной свободой передвижения в «старую» Европу.

Такой отток молодых и, очевидно, наиболее образованных и активных людей резко ослабляет большинство постсоветских стран с точки зрения обеспечения успешной межпоколенческой передачи власти. Например, в Украине президент Владимир Зеленский и руководители его офиса постоянно жалуются на острейший дефицит кадров – как высшего, так и среднего уровня – на государственной службе. И хотя в России публично на это никто не жалуется, постоянное снижение качества государственного управления связано не только с упомянутой выше остановкой социальных лифтов, но и с общим низким уровнем подготовки кадров практически по любым специальностям – от рабочих до топ-менеджерских.

В связи с этим во многих странах постсоветского пространства существует риск отстать от поезда цивилизации навсегда. Недаром при обсуждении перспектив ЕС его лидеры начали с идеи о «двухскоростной» Европе. Она состоит в том, чтобы относительно недавно вступившие в ЕС страны Центральной и Восточной Европы двигались вперед по собственной траектории, не тормозя развитие «старой» Европы. Если это произойдет, то мы очень скоро получим явный раскол внутри общеевропейского пространства на «лидеров» и «аутсайдеров» – который, впрочем, уже наметился.

Однако для стран Центральной и Восточной Европы это означает лишь превращение в дальнюю провинцию совокупного Запада, а вот для республик бывшего СССР (за исключением Прибалтики) перспектива более тяжелая – это вылет из общеевропейского пространства во «второй» мир деградации и необратимой отсталости. Это связано, во-первых, с историческим прошлым: 40 лет под советским строем все-таки не такой фатальный срок, как 70 лет. И, во-вторых, в Центральной и Восточной Европе в целом достигнут такой уровень благосостояния, который, несмотря ни на что, обеспечивает уже ставшее органическим желание общества остаться в общеевропейском поле. На территории же бывшего СССР такой уровень благосостояния не достигнут. Поэтому у большинства населения нет исторического и житейского опыта достойной материальной жизни, который бы постепенно формировал органическое одобрение европейских порядков.

Тут можно привести пример Греции – страны, близкой по историческому пути к Центральной и Восточной Европе, но отличающейся тем, что бóльшую часть послевоенного времени там функционировали вполне цивилизованные европейские институты. И даже после прихода к власти в 2015 году крайне левой коалиции, которая победила благодаря глубокому экономическому кризису, в Греции не стоял вопрос о выходе из еврозоны и Евросоюза.

Когда основная часть общества достигает такого уровня благосостояния, который позволяет худо-бедно удовлетворять основные материальные потребности (что и произошло на совокупном Западе), многие представители молодых поколений готовы пересматривать свои жизненные цели. Да, нынешний средний класс во многих экономически развитых странах живет чуть хуже (или не лучше) своих родителей, которые вставали на ноги в 60–70‐х годах прошлого века в рамках общества «всеобщего благосостояния». Однако здравый смысл большинства, в том числе наиболее продвинутой части молодых поколений, подсказывает, что основы ломать не следует.

Демократия в кризисе? Да, но ничего лучшего не придумано, и ее надо совершенствовать, убирая засидевшуюся правящую элиту.

Рыночная экономика испытывает большие проблемы? Да, но никто не ставит вопрос о национализации собственности и тотальном огосударствлении. Наоборот, конкуренция – честная и справедливая – приветствуется. Господство финансового капитала транснациональных корпораций уже всех достало? Да, но его надо снижать через всяческое развитие малого и среднего бизнеса.

С правами человека непорядок? Да, но это значит, что их надо не отменять, а, наоборот, еще более рьяно защищать, не допуская «цифрового концлагеря», реформируя полицию и другие правоохранительные органы.

Ключевыми во всем этом обновлении станут такие ценности, как искренность, справедливость, человеческое достоинство и поиск гармонии с природой; они помогут отсеивать отжившее и усиливать то, что должно стать нормой.

Таким образом, можно уверенно предположить, что совокупный Запад с неизбежным приходом нового поколения правящей элиты, наряду с упомянутыми выше издержками перехода (вероятная неготовность к приходу во власть и отток из менее развитых в более развитые центры развития), не будет поднимать вопрос об изменении фундаментальных принципов построения общественной жизни.

Возможное и желаемое будущее весьма лаконично и емко описано в Договоре о Европейском союзе, подписанном в далеком 1992 году:

Союз основан на ценностях уважения человеческого достоинства, свободы, демократии, равенства, правового государства и соблюдения прав человека, включая права лиц, принадлежащих к меньшинствам. Эти ценности являются общими для государств-членов в рамках общества, характеризующегося плюрализмом, недискриминацией, терпимостью, справедливостью, солидарностью и равенством женщин и мужчин.

А что же при этом будет с Россией, Украиной, Беларусью и другими странами бывшего СССР? Тут многое зависит от конкретных и малопредсказуемых обстоятельств, которые в своей совокупности и предопределят: пойдет ли та или иная страна по дороге прогресса, прокладываемой меняющейся европейской цивилизацией, или ей суждено фактически навсегда застрять в прошлом. Этот выбор будет зависеть в том числе от качества местных поколений миллениалов и других молодых когорт. Смогут ли они выдвинуть достаточно лидеров, способных взять ответственность за страну на себя, когда прежние властные конструкции обрушатся? Ответ на этот вопрос, по крайней мере в России, Украине, Белоруссии, Армении и Казахстане, мы получим достаточно скоро.

Часть 4

Непредвиденное прошлое

ПЕРЕСТРОЙКА «ПЕРЕСТРОЙКИ»

ТРИ ЭТАПА НЕПРЕДНАМЕРЕННОЙ ЭВОЛЮЦИИ

Дмитрий Травин (Центр исследований модернизации, Европейский университет, Санкт-Петербург)

В самом начале перестройки никакой, собственной говоря, перестройки советской экономической системы вообще не предполагалось. Тем более не предполагалось осуществлять серьезные реформы, меняющие характер социального строя. К власти пришла группа людей с довольно разными представлениями о том, как следует развиваться Советскому Союзу в обозримой перспективе[398]. Объединяло их в основном представление о том, что дальше «так жить нельзя», но как конкретно следует жить, руководители Коммунистической партии и советского правительства не знали. Дальнейшая судьба сильно разошедшихся между собой во взглядах генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева, председателя Совета министров СССР Николая Рыжкова, секретаря ЦК по организационной работе (второго по значению лица в партии) Егора Лигачева, секретаря ЦК (либерального идеолога преобразований) Александра Яковлева, секретаря ЦК (автора концепции экономических реформ перестройки) Вадима Медведева, главы московского городского комитета КПСС (будущего президента России, лидера реформ 1990‐х годов) Бориса Ельцина, министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе и председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова показывает, что все они видели будущее по-разному. Более того, по ходу перестройки они по-разному эволюционировали в своих воззрениях на это будущее.

«СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ СОЦИАЛИЗМА»: «ПЕРЕСТРОЙКА» ДО ПЕРЕСТРОЙКИ

Неопределенность представлений партийно-государственной верхушки Советского Союза была связана с несколькими обстоятельствами.

Во-первых, все они принадлежали к поколению шестидесятников – людей, сформированных в постсталинскую эпоху идеологией ХХ съезда КПСС[399]. Шестидесятники хорошо представляли себе ошибки и преступления советского руководства прошлых лет, искренне стремились отойти от губительного курса, связанного с «культом личности» вождя, но при этом часто идеализировали социализм. Они полагали, что можно построить так называемый социализм с человеческим лицом. И в этом своем стремлении к трансформации социализма шестидесятники руководствовались не знаниями фактов, а лишь добрыми намерениями. Когда выяснилось, что по крайней мере в экономике этими добрыми намерениями «вымощена дорога в ад», идеологи перестройки вынуждены были экстренно трансформировать свои взгляды, и каждый делал это исходя из личного жизненного опыта, случайно полученной по ходу преобразований информации, слухов, страхов, эмоций и всего того груза текущих обстоятельств, под давлением которого всегда находятся руководители государства.

Во-вторых, среди представителей партийной верхушки не было профессиональных экономистов, способных реально представить себе, с какими трудностями столкнется страна в ходе осуществления преобразований. Николай Рыжков обладал опытом советского хозяйственника, Вадим Медведев был советским политэкономом, но ни «красные директора», ни «красные профессора» не обладали знаниями, необходимыми для работы в условиях перемен. Более того, этими знаниями не обладали даже советские академики, являвшиеся скорее администраторами от науки, чем настоящими учеными, знакомыми с опытом зарубежных реформ и достижениями западной науки, эти реформы проанализировавшей. Между руководством страны и реальной наукой существовал огромный разрыв. Привлечь к консультированию члены политбюро ЦК КПСС могли только академиков и членов-корреспондентов АН СССР, которые были им известны. И это обрекало перестройку на то, чтобы учиться на собственных будущих ошибках, а не на чужих.

В-третьих, руководители страны были, по всей видимости, психологически не готовы к тем масштабам перемен, которые реально требовались Советскому Союзу. Ведь даже человек, исходящий из представлений, что «так жить нельзя», далеко не всегда готов будет изменить свою жизнь, если поймет, насколько трудной и опасной станет она на пути к светлому будущему. Идеология шестидесятничества и отсутствие серьезных знаний о состоянии дел в обществе, рыночной экономике, процессе реформирования хозяйственной системы настраивали лидеров перестройки на мысль о том, что трансформация едва ли будет существенной. Требуется что-то подправить в управлении страной, существенно подтянуть дисциплину, вложить ресурсы в развитие… а дальше все быстро наладится. Когда же выяснилось, что при подобном подходе ситуация скорее ухудшается, чем улучшается, некоторые руководители растерялись и стали откровенно тормозить преобразования, откладывая необходимые для реформ меры на неопределенное будущее под тем предлогом, что страна пока еще не готова к переменам, следует досконально изучить новые обстоятельства, а осуществлять на практике можно лишь те меры, которые не приведут к ухудшению жизни советского народа.

Весь этот комплекс обстоятельств обусловил то, что на начальном этапе перестройки не только серьезных экономических реформ, но даже собственно перестроечных мер не осуществлялось. Популярность Горбачева была связана с тем, что он заявил о необходимости говорить правду[400]. А провозглашение так называемого курса ускорения социально-экономического развития означало скорее интенсивное использование уже сложившихся к тому времени подходов, а не разработку новой эффективной стратегии преобразований. Ускорение предполагало, что лучше должны функционировать важнейшие факторы производственного процесса – средства производства и рабочая силы. Для того чтобы повысить эффективность средств производства, предполагалось оснащать предприятия новой техникой. Газета «Правда» пестрела статьями о развитии машиностроения[401]. А для того, чтобы повысить качество рабочей силы, предполагалось бороться с пьянством и алкоголизмом в надежде на то, что трезвый работник окажется умелым, инициативным и дисциплинированным. В Совмине СССР проводились длительные совещания по вопросу, является ли кефир алкогольным напитком[402]. Таков был подход всего политбюро ЦК КПСС во главе с М. Горбачевым, хотя персонально первое направление работы ассоциировалось с Н. Рыжковым, а второе – с Е. Лигачевым.

Единственное начинание, которое можно счесть в какой-то мере перестроечным на начальном этапе развития, – это закон «Об индивидуальной трудовой деятельности». Формально он позволял вводить в производственную сферу частнособственнические принципы. Однако на практике это было скорее дополнение к системе личных подсобных хозяйств, давно уже допускавшихся при социализме, нежели переход к капиталистическому хозяйствованию с использованием наемного труда.

Примерно полтора года потребовалось на то, чтобы убедиться в бесперспективности подобного подхода к решению экономических проблем. Без перестройки всей системы советских институтов ускорение делало зияющие высоты социализма не более высокими, а более зияющими. Попытка развивать машиностроение ради улучшения технической оснащенности предприятий могла увеличить число так называемых «долгостроев», но не стимулировала предприятия эффективно использовать новую технику. Попытка бороться с пьянством привела к тому, что советская бюрократия вырубала виноградники ради демонстрации своей деятельности, а потребитель переходил к использованию самогона и разного рода вредных для здоровья спиртосодержащих жидкостей. Более того, как плохое использование финансовых ресурсов, направленных на строительство предприятий машиностроения, так и снижение поступлений в бюджет средств от продажи алкоголя привели к обострению финансовых проблем Советского Союза, что в будущем (когда начались настоящие перестроечные мероприятия) существенным образом осложнило осуществление экономических преобразований.

Настоящая перестройка началась лишь в 1987 году. В правительстве над идеями преобразований стала работать группа, возглавленная лично Н. Рыжковым, а также секретарем ЦК КПСС по экономическим вопросам Николаем Слюньковым[403]. Но М. Горбачев сформировал и специальную научную группу для подготовки реформ или, точнее, для совершенствования системы управления экономикой, как это тогда называлось. Возглавил группу В. Медведев, ставший к тому времени секретарем ЦК КПСС. В группу вошел ряд высокопоставленных ученых-экономистов как из университетско-академической среды, так и из числа практических работников сферы управления хозяйственной системой[404]. Работа этой перестроечной группы исходила уже из того, что можно радикальным образом менять некоторые экономические институты, однако отказываться от социализма как важнейшего исторического завоевания советского народа никто не планировал. По всей видимости, эти «прорабы перестройки» с большим почтением относились к идеям рыночного социализма, к опыту югославской системы рабочего самоуправления и к идейному наследию задавленной танками Пражской весны 1968 года, однако плохо представляли себе конкретные экономические проблемы, которые могут возникнуть при реализации отдельных рыночных начал без трансформации отношений собственности.

РЫНОЧНЫЙ СОЦИАЛИЗМ И ВСТРОЕННЫЕ ОГРАНИЧИТЕЛИ РЕФОРМ

Экономическая реформа эпохи перестройки была обречена на неудачу. Конечно, такого рода вывод легко делать задним числом, когда мы уже знаем, как все получилось в действительности. На рубеже 1987–1988 годов, когда начинали реализовывать новую систему управления, подобный вывод был совершенно не очевиден. Надежд было много, в том числе и у автора этих строк, поскольку знания об особенностях советской хозяйственной системы и опыте зарубежных реформ были недостаточны у подавляющего большинства советских экономистов: от пожилых академиков до молодых аспирантов. Можно выделить два основных момента, повлиявших на провал перестроечных преобразований.

Во-первых, как оказалось, структуру советской экономики, унаследованную от эпохи сталинской индустриализации и «доработанную» в хрущевскую и брежневскую эпохи, вообще невозможно трансформировать без серьезных негативных последствий для значительной части населения страны[405].

Советская экономика формировалась не с ориентацией на рыночный спрос, а преимущественно для укрепления обороноспособности Советского Союза. Причем милитаризация хозяйственной системы распространялась не только на ВПК (военно-промышленный комплекс) как таковой. Она пронизывала бóльшую часть экономики. Производство вооружений нуждалось в соответствующих приборах и других компонентах, производимых на формально гражданских предприятиях. Все это в целом требовало большого объема сырья и материалов. Строительство многих объектов осуществлялось в оборонных целях, и это поглощало силы строительной индустрии. Весь огромный комплекс предприятий, значительно более мощный, чем ВПК в узком смысле слова, принципиально не был готов работать на удовлетворение потребностей населения. Распространенные в годы перестройки иллюзии о возможности конверсии так называемой «оборонки» были не более чем иллюзиями. Конверсия сложных производств нуждается в частных инвестициях, в производственном опыте и в импортировании технологий из тех стран, где рыночная экономика развивалась гармонично и не подменялась милитаризацией. Идея совершенствования социализма, возобладавшая в годы перестройки, принципиально исключала частные инвестиции и импорт технологий. Поэтому многие предприятия, связанные с военным производством, были обречены либо на то, чтобы по-прежнему требовать у государства заказов или субсидий, либо на то, чтобы сворачивать производство, оставляя трудовой коллектив без средств к существованию и формируя у людей ненависть ко всяким переменам.

Похожая ситуация сложилась не только в ВПК, но и в целом ряде отраслей экономики, которые формально работали на конкретного потребителя. Развитие этих отраслей в СССР определялось не реальной рыночной потребностью, а амбициями и пробивной силой директорского корпуса. Сильные лоббисты с орденами на груди и связями в ЦК КПСС могли добиться расширения никому не нужного производства, тогда как ни Госплан, ни отраслевые министерства не способны были поставить преграду на пути неэффективного инвестирования. В итоге получилось так: когда государство перестало оплачивать массовые закупки сельскохозяйственной техники и продукции станкостроения, разнообразное производственное оборудование, комбайны и трактора оказались никому не нужными. А последствия для трудовых коллективов были те же самые, что и для коллективов предприятий ВПК: нищета, депрессия и ненависть ко всяким преобразованиям.

Следует подчеркнуть принципиально важную для понимания проблем перестройки вещь: структура советской экономики исходно предопределяла большие проблемы при реализации экономических реформ; они не могли бы пройти безболезненно ни при каком сценарии. Попытка провести преобразования так, чтобы ни идеи социализма, ни благосостояние народа не пострадали, обрекали реформы на неудачу. А в том случае, если бы «прорабы перестройки» отказались от таких «священных коров» социализма, как стабильность цен, полная занятость и государственная собственность, реформы могли трансформировать экономику, но обрекли бы на неудачу самих «прорабов». Именно такая судьба постигла в итоге реформаторов 1990‐х годов: им удалось с большими издержками создать работающую рыночную экономику, но общество обвинило этих реформаторов во всех постигших его на переломе бедах[406].

Во-вторых, идеи рыночного социализма, популярные в шестидесятнических кругах, продемонстрировали к середине 1980‐х годов свою неэффективность[407]. Поэтому стремление строить социализм с человеческим лицом вместо «бесчеловечного капитализма» обрекало реформаторов на дополнительные проблемы – помимо тех, которые определялись наследием сталинской экономики.

Отсутствие частной собственности наряду с отрицанием идей административного социализма предопределяло в условиях рыночного социализма реализацию системы рабочего самоуправления. Трудовые коллективы должны были сами выбирать директоров, формировать СТК (советы трудовых коллективов) и, по сути дела, определять стратегию развития предприятий. Как показал хорошо изученный к тому времени на Западе югославский опыт, давление трудовых коллективов на менеджмент способствовало стагнации производств. Работники стремились потратить как можно больше средств на зарплату, и директора вынуждены были поощрять эти желания. Соответственно, на развитие и техническое перевооружение оставалось совсем немного свободных средств. Более того, работники стремились закрепить за собой рабочие места, с неприязнью относились к расширению штатов, а в некоторых случаях даже настаивали на том, чтобы хорошо оплачиваемое рабочее место переходило по наследству от отца к сыну. Неудивительно, что в Югославии подобный подход к экономике породил безработицу.

Наряду с безработицей система рабочего самоуправления порождала инфляцию, поскольку задачу осуществления инвестиций государство брало на себя, не имея для этого достаточных средств, а также не имея возможности наказать заемщика, не способного своевременно расплатиться с банком. В общем, рыночный социализм, с одной стороны, решал некоторые проблемы административного социализма (например, наполнял прилавки магазинов потребительскими товарами), а с другой – усугублял иные проблемы (устранял гарантированную занятость и стабильность цен, которые в СССР худо-бедно удавалось сохранять). Если бы советские реформаторы эпохи перестройки были внутренне независимы от шестидесятнической идеологии поиска социализма с человеческим лицом, они, возможно, решились бы преодолеть систему встроенных ограничителей, характеризующих любое коллективистское общество. И тогда уже в процессе перестройки началось бы движение к рыночной экономике. Однако вряд ли подобное было возможно. Конечно, многие шестидесятники приняли «капиталистический» рынок и «буржуазную» демократию независимо от возраста и мировоззрения, связанного с принадлежностью к определенному поколению. Но в целом шестидесятничество все же не было готово к осуществлению столь радикальных трансформаций. Поэтому совершенствование системы управления советской экономикой пошло по пути перестройки общества, которое практически невозможно было успешно перестроить.

ПРОВАЛ РЫНОЧНОГО СОЦИАЛИЗМА

В июне 1987 года собрался очередной пленум ЦК КПСС, на котором была утверждена концепция коренной перестройки системы управления экономикой[408]. Но осуществлявшееся с 1988 года преобразование системы управления никакие старые проблемы не разрешило и при этом создало ряд новых.

Во-первых, у государства обострились финансовые проблемы в связи с необходимостью содержать предприятия, не вписавшиеся в реформу.

Традиционно советская экономика строилась на перераспределении значительных денежных средств от относительно хорошо работавших предприятий к плохо работавшим или даже планово-убыточным. Завод или фабрика, которые производили продукцию, пользующуюся спросом населения, должны были отдавать свою прибыль государству (за исключением сравнительно небольшой суммы, входившей в фонды экономического стимулирования), и затем эти деньги использовались на поддержку других заводов и фабрик, а также на строительство многочисленных новых объектов. Однако в «квазирыночной» системе, созданной за годы перестройки, успешно функционирующие предприятия получили возможность по-настоящему хорошо зарабатывать и поощрять материально свои трудовые коллективы. Казалось бы, плохо работающие предприятия должны были в этих условиях закрыться или быть проданы эффективному частному собственнику, готовому вложить средства в их реконструкцию. Но принципы социализма, а также опасения массового недовольства со стороны населения не позволяли пустить дело «на самотек». Ни безработица, ни частная собственность не допускались. Реформаторы полагали, что социализм с человеческим лицом должен иметь только плюсы и каким-то образом работать на пользу людей без всяких минусов, свойственных капитализму.

Намерение построить подобную экономику было утопическим с самого начала. В итоге, с одной стороны, у трудовых коллективов хорошо работающих предприятий стали накапливаться значительные денежные суммы, которые невозможно было толком потратить в системе советского товарного дефицита. С другой стороны, государство вынуждено было осуществлять денежную эмиссию для покрытия своих расходов на поддержу той части экономики, которая не могла вписаться в этот «квазирынок». Возникла макроэкономическая несбалансированность, выражавшаяся в большом «денежном навесе». Люди копили обесценивающиеся рубли в надежде, что когда-то на что-то их все же удастся потратить, однако подобную возможность советское государство уже не могло им предоставить.

Во-вторых, государство фактически отказалось от осуществления ценовой реформы, хотя она могла бы в известной мере трансформировать структуру советской экономики и способствовать ее реальной реконструкции. Как отмечал пресс-секретарь Горбачева Андрей Грачев, «дрогнуло все политическое руководство. Едва правительство заикнулось, что цены на хлеб и макароны будут скорректированы, пусть даже с выплатой компенсации населению, как поднявшийся ропот советских граждан, тогда еще не знакомых с императивами рынка, заставил высшее руководство, а прежде всего самого Горбачева, отступить»[409].

По условиям новой системы управления предприятия должны были переходить на так называемые договорные цены. Рыночными их называть не решались, однако, по сути дела, переход к социалистическому рынку мог бы быть осуществлен, если бы эти нормы действительно оказались реализованы. Но в условиях товарного дефицита переход к подобному «квазирынку» неизбежно должен был обернуться удорожанием целого ряда товаров. Население страны этого опасалось. Автор настоящей главы лично неоднократно убеждался во время выступлений на предприятиях в 1987–1988 годах, что общество поддерживает любые меры, способные дать трудовым коллективам заработать деньги, но не поддерживает преобразования системы цен. Поэтому переход к договорным ценам фактически был отложен «до лучших времен», хотя и оставалось непонятным, когда и за счет чего эти времена наступят.

Повышение цен на дефицитные товары теоретически могло бы способствовать повышению привлекательности этих товаров для потенциального производителя. Конечно, отсутствие частных инвестиций все равно сдерживало бы структурную перестройку экономики, но все же новые цены могли привлечь производителя хотя бы к изготовлению той продукции, которая не нуждается в серьезной реконструкции предприятий и, следовательно, в больших капиталовложениях. Торможение ценовой реформы лишило экономику стимулов к структурной перестройке. Известная часть советских предприятий могла бы стать безубыточной, перейдя на выпуск подорожавших товаров, однако, поскольку такое подорожание не допускалось, государству приходилось изыскивать средства для покрытия убытков. Таким образом, деньги, копившиеся у населения, обесценивались, но, поскольку в отличие от открытой инфляции эта скрытая инфляция не была заметна рядовым гражданам страны, экономическая политика «прорабов перестройки» до поры до времени населением страны не отторгалась. Вину за катастрофический рост цен российское общество в конечном счете возложило на Бориса Ельцина и Егора Гайдара в связи с переходом к рынку в 1992 году.

В-третьих, введение системы выборности директоров трудовыми коллективами резко повысило роль менеджмента на предприятии и снизило значение системы административного управления из хозяйственного центра. Но поскольку директора, получившие некоторые права, не несли той ответственности, которая ложится на них в капиталистической экономике, они стали использовать эти права не для развития производства, а для осуществления так называемой номенклатурной приватизации – перекачивания государственных средств в собственные карманы.

Оптимальную возможность для номенклатурной приватизации создал закон о кооперации в СССР, принятый в 1988 году. С одной стороны, этот закон способствовал появлению кооперативных предприятий, которые действительно стали производить что-то новое или по крайней мере стали продавать населению импортируемую дефицитную продукцию. Но, с другой стороны, кооперативы в ряде случаев стали имитировать производство, чтобы получать плату от директоров из государственных средств. Директора при этом получали откат или даже сами являлись основными бенефициариями подобной деятельности, поскольку кооперативы создавались их родственниками, друзьями или ставленниками. Например, «красный директор» мог заказать «родственному» кооперативу осуществление ремонта на своем предприятии по завышенным расценкам и щедро расплатиться с ним государственными деньгами. Либо он мог нанять кооператив для доработки и реализации производимой предприятием продукции, при этом продавая ему товары по низким государственным ценам. А кооператив затем, естественно, продавал все по ценам рыночным, деля выгоду с «красным директором».

Вслед за кооперативами в перестроечной экономике появились так называемые совместные предприятия (предприятия с иностранным участием) и центры НТТМ (научно-технического творчества молодежи). Их также можно было легко использовать для осуществления номенклатурной приватизации. Через совместные предприятия экспортировались товары, которые почти ничего не стоили в СССР, но оказывались чрезвычайно дорогими на мировом рынке (например, можно было утилизировать уничтожаемые по программе разоружения танки, а затем продавать металл за рубеж, что обогащало уже не «красных директоров», а «красных генералов»). Через центры НТТМ директора заказывали молодым научным сотрудникам разного рода исследования и программы экономического развития предприятий, которые нужны были лишь затем, чтобы выплатить деньги «ученым» и затем получить с них соответствующий откат.

НА ПУТИ К АВТОРИТАРНОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ

Политическая реформа, провозглашенная в 1988 году с подачи А. Лукьянова и осуществленная в 1989‐м, традиционно оценивается у нас как, мягко говоря, не вполне последовательная[410]. Многими комментаторами справедливо отмечается, что вместо перехода к нормальной западной демократии, при которой посредством всеобщего, равного, тайного и прямого голосования народ выбирает себе президента и парламент, М. Горбачев реализовал странную систему, при которой часть народных депутатов СССР избиралась по округам, а другая часть – через общественные организации. Более того, в эту перестроечную политическую систему были встроены еще и некоторые другие антидемократические элементы. Выборы по округам оказались фактически многоступенчатыми: на первом этапе существовали механизмы для отсечения от участия в них целого ряда кандидатов, а на последнем этапе из числа народных депутатов СССР на съезде формировался постоянно действующий Верховный Совет, что вообще выводило бóльшую часть избранников за рамки реального участия в управлении страной. Наконец, президент СССР, которым М. Горбачев стал в 1990 году, избирался не гражданами страны, а народными депутатами. Подобный механизм избрания сделал генерального секретаря ЦК КПСС фактически безальтернативным кандидатом, тогда как на всенародных выборах большие шансы имел бы Б. Ельцин (что доказывает, в частности, его победа в 1991 году на выборах президента РСФСР – но для весны 1989 года это не так).

Думается, что логика политической реформы перестает быть странной, если принять во внимание три важных момента. Во-первых, следует учитывать ту чрезвычайно сложную экономическую ситуацию, которая сложилась в СССР к середине 1988 года. К тому времени было уже ясно, что совершенствование системы управления никак не улучшит ситуацию в стране, а, скорее всего, лишь ухудшит. Во-вторых, следует учитывать и то, что советское политическое руководство было коллегиальным, и Горбачев являлся лишь первым среди равных членов политбюро ЦК КПСС. Он мог начать перестройку только потому, что перемен в жизни страны хотели все его соратники, но, когда выяснилось, что эти перемены приводят к весьма противоречивым результатам, дальнейшее движение вперед потребовало концентрации власти в одних руках. В-третьих, политическую реформу 1988–1989 годов не следует рассматривать как стремление М. Горбачева построить современную западную демократию. Нет оснований считать, что он вообще стремился к ней, а не к такому совершенствованию социализма, при котором повышается уровень жизни населения, но власть остается в руках партийно-государственной номенклатуры. Те «ленинские принципы», к которым перестроечное руководство страны искренне желало вернуться, как раз и сводились к сытому, довольному народу, твердой власти небольшой группы революционеров и всеобъемлющей патерналистской системе, которую авангард пролетариата распространяет на многомиллионные массы не слишком сознательного населения.

Взглянув на те события, которые реально имели место в 1988–1990 годах, мы обнаружим, что личная власть М. Горбачева в результате осуществления политической реформы существенно возросла. Он сумел перестроить высшее руководство страны, отправив на второстепенные роли или даже в отставку других лидеров (Е. Лигачева, Н. Рыжкова и главу КГБ Виктора Чебрикова), и окружил себя теми людьми, которые были обязаны восхождением на высшие государственные посты лично генеральному секретарю. Впоследствии, правда, именно они организовали августовский путч 1991 года, составив так называемый Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), но это уже стало следствием объективной неспособности М. Горбачева справиться с ухудшающимся положением дел даже при наличии большой личной власти.

Сам по себе политический маневр, осуществленный М. Горбачевым, бесспорно, был весьма хитроумным. Он свидетельствовал о большом организаторском таланте генерального секретаря ЦК КПСС. Если в экономических вопросах он в силу недостаточности образования и отсутствия соответствующего рыночного опыта был не слишком силен[411], то в политических вопросах М. Горбачеву, пожалуй, не было в тот момент равных. Политическая реформа позволила ему в 1990 году поставить вопрос о реальном переходе Советского Союза к рынку и даже создать аналитическую группу (во главе с Григорием Явлинским, Станиславом Шаталиным и Николаем Петраковым) по разработке серьезной рыночной реформы[412].

Политический маневр М. Горбачева состоял в том, чтобы «сидеть на двух стульях». С одной стороны, он остался на посту генерального секретаря ЦК КПСС, контролируя, таким образом, высшую партийную номенклатуру и не давая ей перейти в оппозицию тем экономическим реформам, которые все больше утрачивали характер совершенствования социализма. С другой стороны, в 1989 году он стал председателем избранного по новым правилам Верховного Совета СССР, а в 1990 году – даже президентом СССР, т. е. уже не первым среди равных в номенклатурной элите, а реальным лидером страны, имеющим юридические полномочия править без оглядки на политбюро. Власть в СССР имела теперь не коллегиальный, а персоналистский характер. Радикальная трансформация политической системы произошла не в связи с выборами президента РСФСР в 1991‐м, а уже в 1989–1990 годах, когда общество свыклось с мыслью, что во главе страны стоит один человек – президент. Возможно, М. Горбачеву тогда казалось, что своим политическим маневром он страхует себя от судьбы Никиты Хрущева, свергнутого с высшего партийного поста именно благодаря коллегиальному характеру управления Советским Союзом. Но в этом Михаил Сергеевич, конечно, ошибался.

Предотвратить ГКЧП не удалось. Но, сидя на «двух стульях», удалось перенести принятие ключевых государственных решений на съезд народных депутатов, манипулировать которым было, конечно, значительно легче, чем узким кругом членов политбюро ЦК КПСС. При этом политический лидер мог сдерживать излишний радикализм части народных депутатов, апеллируя к естественному для советского человека чувству осторожности: мол, если мы слишком далеко зайдем вперед, «партия» вновь заберет власть у народа, что может быть чревато даже репрессиями. А излишний консерватизм советской номенклатуры политический лидер мог сдерживать, апеллируя к естественному для номенклатурщиков чувству самосохранения: мол, если мы будем стоять на пути прогресса, то партия вообще перестанет быть правящей и даже подвергнется люстрациям (в 1989–1990 годах в Польше как раз происходили радикальные политические перемены, которые могли сильно испугать советских лидеров).

Однако в 1990 году распад экономической системы зашел уже столь далеко и дефицит настолько усугубился, что М. Горбачев стал терять поддержку населения. В этих условиях он так и не решился на реализацию программы «500 дней», разработанной той группой экономистов, на которую он так надеялся. По всей видимости, если бы он все же решился на переход к рынку с 1991 году, то последствия для непопулярного М. Горбачева оказались бы даже хуже, чем для популярного в тот момент Б. Ельцина, осуществившего переход к рынку годом позже с помощью Егора Гайдара.

«ГЛАВНОЕ – НАЧАТЬ»: РЕАКТИВНАЯ ЛОГИКА ПЕРЕСТРОЙКИ

Таким образом, если взглянуть не на формальные, а на сущностные изменения, то можно констатировать, что перестройка прошла через три важнейших этапа, причем в самом начале трансформационного процесса ничего подобного не планировалось.

На первом этапе о какой бы то ни было серьезной перестройке в экономике и политике речи вообще не шло. Перестройка была лишь формой совершенствования социализма, причем совершенствование это представлялось делом сравнительно простым. На втором этапе пришлось все же взяться за экономическую перестройку, полностью изменив ту административную модель социализма, которая существовала в СССР со сталинских времен. Политическую систему в тот момент трогать еще не собирались, поскольку со своей властью высшая советская номенклатура расставаться совершенно не желала. А на третьем этапе началась уже перестройка и в политике. Связано это было не с абстрактным стремлением к демократии западного типа (думается, подобного стремления вообще не имелось у большинства советских лидеров), а с параличом власти, не способной осуществить последовательные действия в экономическом реформировании. Политическая реформа представляла собой отнюдь не демократизацию, а переход от коллегиального механизма управления страной к персоналистскому. В идеале должна была, по всей видимости, получиться страна с эффективной рыночной экономикой, не отягощенной бременем рудиментов социалистической идеологии, и с авторитарным правлением, защищающем рынок от популизма.

Как в целом мы можем оценить сегодня достижения перестройки? Однозначные оценки здесь не подходят. Многое зависит от того, как мы смотрим на проблему. Смотрим ли мы по принципу «стакан наполовину полон» или по принципу «стакан наполовину пуст»? Можно, конечно, сказать чисто формально, что М. Горбачев не осуществил ни нормальной демократизации, ни нормальной экономической реформы. Псевдодемократизация привела к путчу, который мог бы закончиться при ином повороте событий установлением авторитарного режима уже непосредственно в 1991 году, а не через десять лет после бурных событий того непростого для страны года. Псевдореформирование осложнило переход к рынку, поскольку возложило на реформаторов 1992 года ответственность не только за трудности, связанные с трансформацией структурно искаженной советской экономики, но и за тот «денежный навес», которого не было еще в середине 1980‐х годов.

Однако если взглянуть на историю шире, можно увидеть, что такие сложные трансформации никогда не осуществляются быстро, поскольку общество не бывает готово к столь радикальным переменам. Лишь по ходу дела оно осознает масштабность перемен и созревает для серьезного продвижения вперед. Иногда для такого продвижения требуется даже смена поколений, поскольку лишь молодежь, сумевшая попробовать новое, оказывается всерьез настроена на слом старой системы. Поэтому самым сложным в таких трансформациях оказывается первый шаг. Сложно сдвинуть хотя бы на сантиметр огромный шар, который дальше уже покатится под гору сам, вне зависимости от того, кто будет его толкать вниз.

В этом смысле значение перестройки для судеб нашей страны огромно. Вне зависимости от того, какими конкретными представлениями руководствовался М. Горбачев и насколько он был подготовлен к осуществлению перемен, именно его решимость начать перестройку оказалась важнейшим фактором, повлиявшим на трансформацию страны. Несмотря на справедливые размышления Егора Гайдара о влиянии падения нефтяных цен на произошедшие в СССР второй половины 1980‐х годов перемены[413], думается, что без намерения М. Горбачева изменить страну мы и сейчас могли бы продолжать жить в старой советской системе, хотя уровень жизни, конечно, существенно снизился бы в сравнении с 1980‐ми.

Перестройка вывела Советский Союз из того равновесия, которое было все же довольно устойчиво. Она высвободила те политические силы, которые захотели осуществить реальные перемены. Она создала такое неравновесное состояние экономики, из которого очень сложно оказалось вернуться в зарегулированное административное прошлое и легче стало переходить к настоящей рыночной экономике. Она пробудила надежды миллионов людей, которые по большому счету хотели иметь рыночное хозяйство с полными прилавками и которые его получили, несмотря на все сопутствующие переходу разочарования.

За минувшие с той поры десятилетия мы наблюдали многих политиков, которые не способны были решиться на перемены и упорно держались за старое, даже видя, что мы движемся от плохого к худшему. На этом фоне решимость М. Горбачева за старое не держаться заслуживает особого внимания. Его знаменитое высказывание о том, что «главное – нáчать» (с неправильной постановкой ударения), приобретает при взгляде сквозь десятилетия особый смысл, хотя в годы перестройки над ним немало посмеивались. Как это ни парадоксально, начать трансформацию бывает очень важно даже в ситуации, когда не понимаешь сложности перехода и количество ошибок существенно превышает количество достижений. Ошибки потом можно исправлять (хотя, надо признать, для многих людей они оборачиваются тяжелейшими последствиями). Но если не двигаться вперед, то и исправлять впоследствии будет нечего. Будет лишь унылое загнивание, которое рано или поздно все равно заставит общество трансформироваться, но в еще худших условиях, с еще большими потерями и с еще более трагическими итогами.

Таким образом, перестройка – это наполовину полный «стакан». Все трудности, которые описывались в этой главе, сегодня интересны тем, кому важна история. Но достижения, сделавшие все же наше общество значительно более динамичным и жизнеспособным, чем общество советское, касаются не узкой группы читателей, желающих разобраться в прошлом, а абсолютно всех граждан страны.

Конечно, Россия еще далека от завершения трансформационного процесса. Люди, которые привыкли видеть «стакан» наполовину пустым, полагают, будто бы никаких перемен вообще не было и советский тоталитаризм просто сменился российским авторитаризмом. Однако на самом деле наиболее сложный этап преобразований наша страна прошла, осуществив рыночные реформы и преодолев серьезные структурные искажения экономики, накапливавшиеся со сталинских времен. Поэтому думается, что в будущем (возможно, не самом близком) у России есть все шансы успешно завершить процесс модернизации. И значение перестройки для модернизации трудно переоценить.

ДИЗАЙН СОВЕТСКОГО ЭТНОФЕДЕРАЛИЗМА, ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ И ДОЛГОЕ ЭХО

Генри Хейл (Университет Джорджа Вашингтона, Вашингтон)

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

С момента «официального роспуска» СССР прошло уже почти тридцать лет, но ученые до сих пор продолжают осмыслять долгосрочные последствия этого события. Сейчас в нашем распоряжении есть обширный корпус литературы о распаде Союза, но большая часть этих работ написана политологами и журналистами «по горячим следам», когда времени на размышление было недостаточно. Многие из таких работ вполне прошли проверку временем: авторам удалось выявить различные факторы, которые могли способствовать крушению коммунистического режима; вот лишь некоторые из них: идеологическое и моральное банкротство коммунизма как системы[414]; кризис доверия и вызванное им «бегство вкладчиков» от государства[415]; резкий рост национализма[416]; существовавшая в СССР практика привязки этничности к субъектам федерации[417]; осознанные или непреднамеренные шаги, предпринятые либо не предпринятые Горбачевым[418]; и действия Ельцина[419]. При этом, хотя теперь у нас есть большой массив работ, посвященных тому, как на сегодняшнюю Россию влияет наследие прошлого[420], гораздо менее исследовано то, как сам процесс распада СССР – т. е. то, каким образом произошло его крушение и по каким причинам оно произошло именно таким образом, – продолжает влиять на политическую жизнь России. Есть, конечно, и важные исключения. Авторы многих из этих работ сосредотачивают внимание на том, как исчезновение СССР оставило постсоветскую Россию без институтов, с ущемленным чувством национальной гордости, жаждой восстановить свой прежний статус и подспудным имперским национализмом[421]. Многие другие ставят во главу угла последствия экономического коллапса, которые сопровождали политический крах, породив в 1990‐х годах политический хаос и создав предпосылки для возвышения Владимира Путина и роста напряженности в отношениях с Западом в 2000‐х[422].

Но исследовательская повестка по-прежнему не сфокусирована на долгосрочных последствиях той причины крушения СССР, которую в прежних работах я расценивал как основополагающую, хотя зачастую ее и упускают из вида: особенности институциональной структуры СССР, заданной сочетанием этнофедерализма с наличием «региона этнического ядра» – региона, затмевающего собой все остальные в федеративной системе[423]. По причинам, на которых я подробнее остановлюсь ниже, практически все распавшиеся этнофедеративные государства имели в своем составе такой регион, так что, по моему мнению, подобная структура является по определению дестабилизирующей. Нельзя сказать, что СССР в этом отношении был изначально обречен, но он был, безусловно, весьма хрупким, и потому не стоит удивляться, что Михаил Горбачев не сумел сохранить Союз, хотя в действительности и был близок к этому. В российском контексте это означало, что крушение СССР разворачивалось в первую очередь в форме противостояния между лидером Союза (Горбачевым) и лидером региона-ядра – РСФСР (Борисом Ельциным). Это, в свою очередь, послужило спусковым механизмом для целой серии событий, обернувшихся для России долгосрочными последствиями, в том числе напряженностью в отношениях с соседями, внутренней напряженностью между русскими «этнонационалистами» и «имперскими» националистами (и тем более теми, кто националистами не были), а также циклическим чередованием стабильности и нестабильности; причем сейчас новая волна нестабильности представляется вполне вероятной.

КЛЮЧЕВЫЕ ПОНЯТИЯ

Пожалуй, стоит начать с определения некоторых ключевых терминов, которыми я буду пользоваться ниже. Под «федерализмом» я подразумеваю государственную систему, где как минимум два управленческих уровня обладают конституционно гарантированной автономией хотя бы в некоторых значимых политических сферах и где существует хотя бы толика демократии, благодаря которой самостоятельность в принятии решений (закрепленная в Конституции) становится не просто формальностью[424]. Согласно этому определению, СССР можно было назвать федеративным государством после – и только после – проведения соревновательных выборов на республиканском уровне в 1990 году (при этом для моего анализа интерес представляют прежде всего институты федерального Центра, возглавляемые Горбачевым, и 15 союзных республик)[425].

«Этнофедерализм» я определяю как федеративную систему, где хотя бы некоторые (больше одного) из региональных субъектов наполнены этническим содержанием, то есть как минимум де-факто признаются местом проживания конкретных этнических групп, отличных от преобладающего этноса. Чтобы полностью соответствовать понятию «этнофедерализм», федеративное государство должно включать не только территории меньшинств, но и территорию большинства. Скажем, Великобританию нельзя считать этнофедеративным государством, поскольку институциональной автономией там обладают только территории меньшинств – Шотландия, Северная Ирландия и Уэльс, – а Англия (ядерный регион) напрямую управляется Центром, не имея, к примеру, собственного законодательного собрания, отделенного от британского парламента. Устройство Великобритании, таким образом, представляет собой систему автономий, а не федерализм, и такая система «ведет себя» иначе. В то же время СССР в 1990–1991 годах полностью соответствовал моему определению этнофедерализма. Хотя Россия не признавалась собственной территорией «этнических русских», она была таким же субъектом федерации, как и остальные, а другие союзные республики без исключения «отводились» этническим меньшинствам: Украина – украинцам, Узбекистан – узбекам и т. д. Конечно, русские в советский период, в том числе и при Горбачеве, часто занимали привилегированное положение, но каждая из союзных республик пользовалась особым статусом в отношении своей титульной этнической группы[426].

Вместе с тем этнофедерализм может принимать разные формы, и в настоящей главе речь идет о решающем значении одного конкретного институционального параметра: наличия ядерного этнического региона. По сути, этническое ядро в этнофедерации – это один ее субъект, по численности населения значительно превосходящий любой другой субъект федеративной системы. Тот или иной порог для определения, «перевешивает» ли данный регион все прочие, естественно, устанавливается здесь довольно приблизительно, но основной тезис состоит в том, что чем больше один субъект федерации выделяется среди прочих по численности населения, тем выше вероятность возникновения той динамики, которая здесь описывается (хотя в целях научной категоризации было бы, конечно, полезно определить конкретные «пороги»). В своей предыдущей работе я предположил, что этнически ядерным может считаться регион, где проживает либо а) более 50% населения всего федеративного государства, либо б) как минимум на 20% больше людей, чем во втором по величине населения регионе федерации. СССР очевидно соответствует этому определению по обоим критериям: в РСФСР, согласно переписи 1989 года – последней за период существования Союза, – проживало более половины населения страны, и эта цифра была куда больше, чем количество жителей второй по численности населения союзной республики – Украинской ССР.

ПОЧЕМУ НАЛИЧИЕ ЯДЕРНОГО ЭТНИЧЕСКОГО РЕГИОНА ВЕДЕТ К РАСПАДУ ГОСУДАРСТВ: ПРИМЕР СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Дестабилизирующее воздействие ядерного этнического региона связано с тремя основными причинами[427]. Во-первых, его существование создает естественный центр власти, у которого с большой долей вероятности может возникнуть конфликт с федеральным руководством. В частности, в нем проживает значительная доля населения союза, в результате чего у лидеров этого региона возникают и причины, и политические стимулы утверждать, что они заслуживают большего права голоса в управлении федерацией. А поскольку руководство этнического региона-ядра представляет более узкий сегмент населения союза, чем руководство федерального центра, велика вероятность расхождения их интересов и естественного конфликта между ними.

Эта тенденция усугубляется в той степени, в какой политики руководствуются эгоистическими интересами и готовы использовать эти разногласия, чтобы получить политические преимущества, подрывая власть федерального Центра ради усиления собственной. При этом из‐за большого «веса» республики-ядра и ее склонности к напряженным отношениям с центральным правительством она зачастую пользуется поддержкой широкого круга акторов, недовольных федеральными властями, становясь «центром притяжения», который способствует координации оппозиционных структур и оппозиционных сил в целом. Эта тенденция усиливается, если лидер этнического ядра поощряет ее по политическим соображениям, побуждая оппозиционных акторов сдерживать взаимные разногласия ради противостояния Центру.

Эта тенденция явно занимала центральное место в процессе распада СССР. Ельцин, поставивший свое политическое будущее на карту противостояния с Горбачевым после их конфликта в 1987 году, интуитивно осознал, что новые выборные институты, появившиеся в РСФСР в 1990‐м, могут стать для него важным «плацдармом» для влияния на траекторию будущего постсоветского развития, в то время как Горбачев, напротив, либо недооценил этот потенциал, либо рассчитывал преодолеть его влияние. В результате Ельцину в 1990 году удалось стать депутатом республиканского Верховного Совета, а вскоре после этого – его председателем. Затем, в 1991 году, он организовал учреждение поста президента РСФСР, позволявшего, хотя бы на символическом уровне, соперничать с Горбачевым. И поскольку Ельцин мог опираться на мандат, полученный напрямую от избирателей, а Горбачев – так и не согласившийся на выборы президента СССР путем всенародного голосования – на это претендовать не мог, Ельцину удалось еще сильнее задействовать рычаги влияния ядерного этнического региона.

В результате мы стали свидетелями не только весьма разрушительной «войны законов» 1990–1991 годов между Россией и Центром, которая существенно подорвала позиции Союза, но и сплочения вокруг лидера РСФСР весьма разношерстных сил, оппозиционных Горбачеву, несмотря на их порой фундаментальные разногласия относительно будущего страны. С особой четкостью это проявилось в августе 1991 года, когда Ельцин стал естественным символом и центром сопротивления попытке государственного переворота, предпринятого для спасения Союза самопровозглашенным ГКЧП. Более того, есть основания утверждать, что именно угроза, которую представлял для Центра Ельцин как лидер этнического региона-ядра, и спровоцировала попытку путча. А способность Ельцина претендовать на политическую власть в качестве главы РСФСР, в свою очередь, во многом помогла ему нанести поражение путчистам, легитимировав, к примеру, фактическое установление им контроля над рядом федеральных институтов во время путча и после него. Если бы в Союзе не было РСФСР и ее лидера, а существовали бы только 80 с лишним отдельных регионов и 80 с лишним лидеров этих населенных русскими регионов, такое развитие событий трудно себе представить.

Во-вторых, то же самое чрезмерное влияние, которое делает ядерный регион естественным соперником федерального центра, зачастую превращает его в угрозу для других этнических регионов-меньшинств. Поскольку ядерный регион представляет узкую группу избирателей, отличную от титульных групп других этнических регионов (или как минимум большинства из них), попытки руководства ядерного региона ограничить власть Центра или даже сравняться с ним могут рассматриваться представителями «регионов меньшинств» как угроза. Эти действия, однако, скорее всего будут определяться конкретными обстоятельствами. Если руководство «региона этнического меньшинства» имеет сепаратистские устремления, оно может объединить усилия с руководством ядерного региона во многих вопросах, связанных с подрывом центральной власти. Но в то же время оно, скорее всего, будет сильно обеспокоено тем, что образовавшийся вакуум центральной власти, возможно, заполнит руководство ядерного региона, которое начнет проводить еще более «имперскую» политику, напрямую отражающую интересы региона этнического ядра.

И эту динамику мы также наблюдаем в процессе распада СССР. Хотя сепаратисты, стоявшие во главе прибалтийских и ряда других союзных республик, зачастую объединяли усилия с Ельциным в его борьбе, а сам Ельцин активно старался заручиться их поддержкой, чтобы усилить свои позиции в отношениях с Горбачевым, те же самые республики чрезвычайно беспокоились, что Ельцин может просто занять место Горбачева и в конечном итоге создать еще большую угрозу для их самостоятельности. Позднее, уже после распада СССР, суть этой проблемы весьма образно выразил первый президент Украины Леонид Кравчук: «Я сплю в одной кровати со слоном; это чуткий сон – боюсь, случайно раздавит»[428]. В свете этого стоит отметить, что заявления ельцинских соратников и помощников после августовского путча, которые можно было истолковать как притязания на Крым и угрозы в адрес Украины, если она покинет Союз, в действительности сыграли важную роль в обосновании доводов Кравчука в пользу выхода Украины из Союза, и именно это нанесло СССР смертельный удар в декабре 1991 года[429]. Что, впрочем, не помешало Кравчуку временно объединиться с Ельциным и подписать соглашение о создании Содружества независимых государств, которое позволило полностью избавиться от Горбачева и стало официальным документом о роспуске СССР.

Наконец (и это наиболее очевидный из выводов), наличие ядерного этнического региона позволяет намного легче вообразить его как отдельное государство за пределами союза. Иными словами, ядерный этнический регион, объединяющий значительную часть «основной» этнической группы (которая составляет абсолютное или относительное большинство населения федеративного государства) на административной территории, официально зафиксированной на политической карте и обладающей собственным избранным руководством и институтами государственного управления, является своего рода «протогосударством», которое существует отдельно от других субъектов союза и которое совсем нетрудно представить себе в качестве полноценного самостоятельного государства. Лучше всего пояснить это на одном примере. Хотя взаимоотношения между «Россией» и «империей/СССР» всегда были многозначными[430], что затрудняло выработку единого мнения о том, чтó есть «Россия», существование РСФСР «по умолчанию» обеспечивало способ отделения «России» от СССР: границы и институты уже существовали, карты были составлены и т. д. Но если бы вместо РСФСР существовал только «набор» из десятков областей, краев, автономных республик, автономных областей и автономных округов, каждый из которых был бы в разной степени и по-разному связан с федеральным Центром и союзными республиками, отведенными этническим меньшинствам, идею территориально единой «России», существующей независимо от союзного «проекта», – отдельной России, входящей в состав Союза, вместо условно понимаемой России, «неразрывно связанной» с Союзом, – было бы куда труднее концептуализировать. С этим связан и другой момент: когда регион является «этническим ядром», у его руководства возникает стимул сформировать для этого субъекта особую идентичность, которую можно мобилизовать в политических целях. Напомним, что одним из самых эффективных орудий Ельцина для мобилизации россиян против Горбачева в 1991 году (в том числе в ходе ельцинской предвыборной президентской кампании) была идея о том, что от советского интернационализма «страдает» именно Россия, которой приходится «кормить» другие республики за счет своих природных богатств. И напротив, в отсутствие ядерного этнического региона у лидеров Центра, стремящихся подобно Горбачеву сохранить союз и продлить его существование, есть куда больше возможностей добиться цели, эксплуатируя проблемы скоординированности коллективных действий у основной группы этнических территорий.

Во-первых, при отсутствии ядерного этнического региона исчезает описанная выше проблема «двоевластия». Если бы на месте РСФСР был набор из 80 с лишним регионов с собственными лидерами, трудно представить, что кто-то из них смог набрать хотя бы толику влияния, которым пользовался Ельцин, бросая вызов Горбачеву. А без единого «очевидного» – хотя бы «по умолчанию» – лидера, представляющего население и территорию, не входящую в союзные республики, которые отведены этническим меньшинствам, у этих восьми десятков региональных лидеров возникли бы стимулы для а) соперничества друг с другом за статус такого представителя и/или б) сопротивления попыткам лидеров других регионов (или чьим-либо еще) приобрести неподобающее влияние. А это, в свою очередь, крайне снизило бы вероятность того, что любой из них смог бы приобрести достаточный авторитет, чтобы стать соперником Горбачева и восприниматься как его реальная альтернатива. Соответственно, каждый из этих восьмидесяти с лишним региональных лидеров территорий, не входящих в состав союзных республик, «закрепленных» за этническими меньшинствами, также представлял бы куда меньшую угрозу для Украины и других союзных республик, поскольку его возможности влиять на политику Центра были бы намного меньше.

Наконец – и это, пожалуй, важнее всего, – у Горбачева было бы намного больше возможностей действовать по принципу «разделяй и властвуй» в отношении оппозиции из российских регионов, играя на различиях региональных интересов, «подкупая» некоторых из них и договариваясь с ними по отдельности. Ведь есть немало оснований утверждать, что именно такими действиями Ельцину удалось остановить тенденции распада на границах РСФСР и сохранить целостность Российской Федерации: внутри самой России не было ядерного этнического региона, а существовало более 50 регионов без четкой этнической принадлежности (их точное количество со временем изменилось). Ельцин умело использовал разногласия между субъектами Российской Федерации, чтобы удержать их в ее составе (в частности, за счет «скроенных по индивидуальным меркам» двусторонних договоров[431]), хотя и в ущерб правовым и другим формам государственного единообразия[432]. У Горбачева же просто не было возможности прибегнуть к такой тактике: к середине 1991 года его личный авторитет, да и весь потенциал советского государства (в том числе финансовый), был слишком ослаблен из‐за противостояния с Россией.

СССР В СРАВНИТЕЛЬНОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ: ОБЩЕМИРОВЫЕ ЗАКОНОМЕРНОСТИ

Важная роль ядерного этнического региона в распаде СССР четко просматривается, если поместить эти события в международный контекст и сопоставить их с судьбами других этнофедераций. Если рассматривать СССР в изоляции, можно найти множество других факторов, объясняющих его крушение, но изучение послевоенной истории всех этнофедеративных государств в совокупности делает понятным, насколько уязвим был Советский Союз в 1990–1991 годах из‐за своей этнофедеративной структуры.

В моих предыдущих работах была формулирована и объяснена методология анализа, здесь же ограничимся таблицей 1, куда включены все государства, отвечающие моему определению этнофедерализма и существовавшие в мире с момента окончания Второй мировой войны по 2020 год. Они разделены на две категории: те, что распались, и те, что сохранились. К распаду государства я отношу либо а) выход из него не менее половины субъектов этнофедерации (после чего трудно утверждать, что союз существует в прежнем виде), либо б) начало гражданской войны, длившейся как минимум год и вызвавшей прекращение деятельности нормальных государственных институтов по всей стране (а не просто введение чрезвычайного положения в какой-либо ее части). «Сохранение государства», в свою очередь, не равносильно сохранению этнофедерализма в соответствующей стране, но лишь означает, что государство не распалось, даже если утратило этнофедеративный характер.

Как видим, наблюдается жесткая закономерность: во всех распавшихся государствах существовал ядерный этнический регион, в то время как все те государства, где его не было, сохранились. Некоторые из этнофедеративных государств с ядерным регионом существуют до сих пор, но все они числятся среди самых нестабильных полиэтнических стран мира: к ним относятся, в частности, Босния (которую, по сути, «скрепляет воедино» только присутствие натовских войск) и Бельгия. Более того, в категории «выживших» есть государства, где федеративное устройство было упразднено (то есть этнофедерализм не сохранился, но это не привело к их распаду) – таковы, например, Индонезия и Камерун. При этом ни один другой признак, кроме наличия ядерного этнического региона, не позволяет столь же четко разделить эти государства на «погибшие» и «выжившие».

Таблица 1. Закономерности распада/сохранения этнофедеративных государств (за исключением островных микрогосударств) при наличии или отсутствии этнического региона-ядра (на 2020 г.)

Так, традиция советского «псевдофедерализма» была характерна как для СССР, так и для России, но последняя сохранилась, хотя в начале 1990‐х у многих существовали опасения, что процесс распада продолжится и охватит теперь уже Российскую Федерацию[433]. Аналогичным образом искусственное федеративное устройство, навязанное колониальными державами, в целом сохранялось в отсутствие ядерного региона, но, как правило, рушилось, если страна обладала этой институциональной характеристикой. Кейс Нигерии представляет собой наглядный эксперимент в области «распада – сохранения» государства: когда там имелся ядерный этнический регион, в стране – в результате попытки отделения Биафры – разразилась гражданская война, но после того, как новое руководство страны осознало эту проблему и разделило этнофедеральные территории страны на более мелкие субъекты, ситуация стала стабильнее и единое государство сохранилось[434].

В целом можно сказать, что этнофедерализм как таковой не создает особых проблем и может даже способствовать устойчивости государства, но при наличии ядерного этнического региона эта конструкция становится крайне нестабильной. Именно поэтому в 1991 году, когда благодаря демократизации советский федерализм наполнился реальным содержанием, СССР оказался в весьма трудном положении.

ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА В ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ

Последствия самой специфики распада этнофедеративных государств, спровоцированного ядерным этническим регионом, почти не становились пока объектом специальных исследований. Ниже я перечислю несколько синдромов, которые, как показывает опыт России, могут стать результатом крушения этнофедерализма при наличии ядерного региона. Они, как мне представляется, важны и заслуживают изучения также в контексте других государств.

1) Сохраняющиеся поводы для недовольства основной этнической группы: территория, экономика, личные аспекты

Поскольку СССР рухнул в результате политической борьбы между ядерным этническим регионом (РСФСР) и федеративным советским государством, сам процесс распада породил несколько эффектов, посеявших семена долгосрочного недовольства, которое и влияет с тех пор на структуризацию политической жизни в самой России и других постсоветских государствах. Прежде всего среди этих эффектов следует назвать утрату территории, но при этом необходимо учитывать, каким образом территория была «потеряна». Есть веские основания полагать, что сам Ельцин не был заинтересован в развале Союза: он хотел лишь сместить Горбачева с поста его лидера и обеспечить большее влияние в союзном государстве себе лично и российской республике, чьи интересы он официально представлял. Однако его борьба за власть с Горбачевым и опасения, которые его фигура и деятельность в качестве главы РСФСР вызывала в некоторых союзных республиках, привели к почти неконтролируемому распаду Союза, которого к тому же не желало большинство населения страны. Одним из результатов этого стал не только подрыв легитимности самого Ельцина в глазах многих россиян, но и возникновение основы для множества обид, связанных с расчленением политической территории Союза.

Во-первых, многие россияне, не одобрявшие крушение СССР, восприняли его «роспуск» как нелегитимный акт произвола. Хотя большинство жителей РСФСР смирились с ликвидацией союза как с прагматичным и необходимым шагом во избежание гражданской войны, это «смирение» не основывалось на общенациональном признании того, что речь идет о естественном процессе распада «империи» (как это, к примеру, произошло в Великобритании при расставании с колониями), или, наоборот, на этнически «пуристском» консенсусе относительно необходимости сосредоточиться собственно на России – меньшей по размеру, но более однородной в этническом и религиозном плане.

Два вызывавших беспокойство обстоятельства имели наибольшее значение в политическом смысле. Одно из них – озабоченность судьбой этнических русских, живших за пределами Российской Федерации. Для кого-то это стало глубоко личной заботой, поскольку немало россиян либо сами прожили часть жизни в других республиках, либо имели там родственников. В глазах людей это как минимум отчасти оправдывало активное участие России во внутриполитических процессах в некоторых постсоветских государствах. Кроме того, отдельные политики, в частности Дмитрий Рогозин, превратили эту проблему в «стартовую точку» собственной политической карьеры, сделав себе имя, а в конечном итоге и обретя влияние в период президентства Путина.

Другой важный предмет озабоченности имел вполне конкретный характер: речь идет о Крыме. Социологические опросы демонстрировали устойчивое мнение большинства россиян, что Крым – в большей степени, чем любой другой регион – является исторически российским, несправедливо «отданным» Украине в советский период, и что факт этой несправедливости был необоснованно проигнорирован в момент распада СССР. Поэтому, хотя до 2014 года большинство россиян не поддержало бы насильственную оккупацию полуострова российскими войсками и присоединение его к Российской Федерации, это подспудное восприятие распада Союза как акта произвола значительно облегчало задачу Кремля по оправданию своих действий перед собственным населением. Аннексия Крыма сняла недовольство не только «этнических националистов», больше всего озабоченных положением русских за рубежом, но и «имперских националистов» – тех, кто отождествляет с Россией все постсоветское пространство и считает нелегитимным его произвольный раздел[435]. При этом стоит отметить, что по результатам опросов большинство россиян не поддерживает присоединение к России других территорий бывшего СССР – в том числе других регионов Украины, например Донбасса, – хотя и выступает за углубление интеграции на постсоветском пространстве[436].

Еще один повод для недовольства, связанный с характером крушения СССР, касается экономики. В советский период экономика РСФСР была тесно связана с другими республиками – а точнее, являлась частью интегрированного и централизованного целого, – поэтому борьба между ядерным регионом и Центром сопровождалась «раздергиванием по частям» общесоюзных экономических институтов еще до «роспуска» самого государства (даже независимо от зачастую не совсем успешных попыток сепаратистов в некоторых республиках «экономически отделиться» от Союза перед августовским путчем 1991 года). Разрыв этих экономических связей и нескоординированность экономических реформ из‐за самонадеянной попытки РСФСР провести их в одиночку весьма негативно отразились на экономике, во многом обусловив резкий экономический спад в начале 1990‐х. Последствия этого спада хорошо известны и широко обсуждались многими авторами, так что я не буду останавливаться на них подробно. Важно, однако, отметить, что эти проблемы позволили Путину без труда сконструировать нарратив о необходимости восстановления стабильности при создании его режима в России в нулевых. И они по сей день остаются источником поддержки Путина: 1990‐е зачастую преподносятся как негативный сценарий, по которому снова будут разворачиваться события, если избиратели отвернутся от нынешнего президента[437].

2) Неоптимальные отношения с соседями

Другим следствием распада государства в результате борьбы между ядерным этническим регионом и Центром стало недоверие к России во многих бывших союзных республиках – как со стороны населения в целом, так и со стороны их руководства. В большинстве стран бывшего Союза сохраняются тесные личные связи с Россией и в целом положительное отношение к ней, но и поддержка независимости остается сильной, а опасения относительно российской гегемонии не исчезают. Можно утверждать, что именно эти опасения обусловили ограниченные результаты усилий России по реинтеграции постсоветского пространства, даже в чисто экономической сфере и даже когда она обещает соблюдать права стран бывшего СССР. Отчасти в этом проявляется общая проблема ядерного этнического региона, попросту перенесенная на уровень международной интеграции: когда один из потенциальных «партнеров» слишком велик и влиятелен, другие, даже если они относятся к нему позитивно, опасаются, что он их «поглотит».

В этой ситуации любые намеки на возможные недобрые намерения, исходящие от более крупного партнера, нередко воспринимаются более слабой стороной преувеличенно (как уже отмечалось, это проявилось еще до крушения СССР в истории с притязаниями и косвенными угрозами ельцинских союзников в адрес Украины). Корни этого также кроются в структуре СССР и модели его распада: этнофедеральное устройство с выделением одного несоразмерного субъекта-ядра, связанного с основной этнической группой, посреди других, куда меньших субъектов. Поэтому даже Казахстан и Белоруссия, давно выступающие за интеграцию на постсоветском пространстве, одновременно – везде, где только можно, – за кулисами оказывают сопротивление интеграционным проектам, способным реально подчинить их России в политическом отношении.

Пока что пик этой напряженности был связан с аннексией Крыма. Если в самой России этот шаг вызвал в основном положительный отклик, то в других постсоветских государствах – даже ее союзниках – он спровоцировал серьезные опасения, и большинство из них отказались официально его поддержать.

3) Президентализм и цикличность режима

Соперничество за власть между Горбачевым и Ельциным, глубоко укорененное, как мы уже упоминали, в институциональной структуре СССР как этнофедеративного государства с ядерным этническим регионом, также является как минимум косвенной причиной установления в России президентализма. В первой половине 1991 года Ельцин успешно добился введения института президентства в РСФСР, обосновывая это отчасти необходимостью такого поста для проведения реформ (независимо от союзного Центра), а отчасти (и это было связано с первым аргументом) – его необходимостью для переговоров и противостояния с Горбачевым, который в 1991 году стал президентом СССР. В то время феномен президентализации союзных республик был характерен не только для России: после того как Горбачев получил этот «титул» в качестве главы СССР, лидеры почти всех союзных республик добились для себя президентских постов в той или иной форме, также обосновывая свои новые должности необходимостью вести переговоры с Горбачевым и проводить реформы.

В июне 1991 года Ельцин выиграл первые президентские выборы в РСФСР и использовал только что полученный мандат прямой поддержки избирателей в качестве обоснования для игнорирования или дезавуирования решений этих органов. Формально в первые два года после распада СССР высшим органом власти в России оставался Съезд народных депутатов. Он, в частности, имел право внесения поправок в Конституцию и мог упразднить институт президентства, если сочтет это целесообразным. Но на первом этапе этот орган поддержал Ельцина в его борьбе с Горбачевым и наделил президента чрезвычайными полномочиями, которые должны были носить временный характер. Однако когда Съезд вступил с ним в противостояние, Ельцин не сложил с себя эти полномочия, а в конце 1993 года организовал принятие новой конституции, закрепившей нынешнюю президенталистскую систему.

Формально российская конституция предусматривает «полупрезидентскую» систему власти, где парламенту отведена определенная роль в формировании правительства, но на практике полномочия президента позволяют ему во многом действовать независимо от парламента, в том числе и определяя состав кабинета министров. Кроме того, как я подробно объяснял прежде, символическая власть, которой конституция наделяет президента в качестве «первого лица» страны, куда важнее формальных конституционных полномочий президента и парламента. Этот символический аспект способствует координации деятельности существующих в России масштабных политико-экономических «сетей» вокруг президентской власти, независимо от того, используется эта власть в соответствии или в нарушение конституции и других законов.

Эта система как минимум подкрепляет консолидацию власти в России вокруг главного патрона, каковым выступает Владимир Путин[438]. Собственно, если брать постсоветское пространство в целом, почти во всех странах, где в 1990–1991 годах воцарился президентализм, начался процесс консолидации власти, обернувшийся к началу нулевых ярко выраженной закрытостью политической системы[439]. Однако возникший в результате режим, который я называю патрональным президентализмом, в высокой степени подвержен кризисам при передаче власти[440]. Корни всех трех классических «цветных революций» на постсоветском пространстве можно найти в назревающих «кризисах престолонаследия» в рамках патрональных президентских режимов: уходящий президент не имел достаточной поддержки в обществе, чтобы организовать «управляемую» передачу власти[441]. Но если в ходе таких революций не вносятся фундаментальные изменения в президенталистские конституции, ситуация почти неизбежно возвращается к новому раунду консервации политического процесса[442].

В России Путину во всех случаях перехода власти от одного лица к другому – начиная с 1999–2000 годов, когда он сам стал преемником Ельцина, – удавалось заручиться достаточной народной поддержкой, чтобы удержаться у руля. При этом каждый момент перехода – даже если он не означал реальной передачи власти, как в случае с президентством Медведева, – сопровождался конфликтами с участием элит и/или масс. Накануне выборов 2000‐го многие прогнозировали, что оппозиционная коалиция «Отчество – Вся Россия» нанесет поражение ослабленному Кремлю, но в последние месяцы 1999 года популярность Путина резко возросла. В 2007–2008 годах мы видели закулисную борьбу в рядах элит, в том числе на удивление открытый конфликт между различными силовыми структурами. Этот конфликт завершился лишь после того, как Путин четко заявил о намерении поддержать Медведева и занял ряд постов, которые – в сочетании с его неформальным влиянием – могли послужить мощными сдержками против возможных притязаний Медведева на реальную власть (которых, впрочем, не последовало)[443]. Когда же президентский срок Медведева заканчивался и Путин решил вернуться на этот пост, проведя «рокировку», начались массовые протесты 2011–2012 годов, что создало один из самых серьезных политических кризисов, с которыми до сего дня сталкивалась путинская система[444].

Итак, консервация политического процесса, связанная преимущественно с президенталистской системой в России, зародившейся, в свою очередь, в ходе борьбы между союзным Центром и ядерным этническим регионом, по сути, не прерывалась благодаря народной поддержке Путина и умелым действиям его команды по поддержанию этой популярности. И в этом смысле наблюдаемую сегодня в России политическую «закрытость» можно рассматривать как следствие особой модели распада СССР как этнофедеративного государства с ядерным этническим регионом.

Конечно, из этого тезиса косвенно следует, что сохранение политической закрытости нельзя считать предрешенным делом. Вопрос перехода власти приобретает в России все большую актуальность. И даже после проведения плебисцита по поправкам к конституции, позволяющим Путину занимать президентский пост вплоть до 2036 года, из‐за его старения вопрос о преемнике будет занимать все более важное место в повестке дня, усиливая связанный с ним риск расколов внутри элит и массовых волнений в ходе каждых очередных общенациональных выборов. При этом указанный риск повысится настолько, что народная поддержка Путина пойдет на спад.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Хотя в нашем распоряжении есть значительный массив исследований о влиянии коммунистического и посткоммунистического наследия на текущую политику, равно как и превосходные работы о причинах распада СССР, мало кто задавался вопросом о том, как специфика его крушения может влиять на современные политические паттерны России и других постсоветских государств. В настоящей главе я стремился дополнить упомянутые выше исследования, описав последствия самого важного, как я отмечал, процесса, обусловившего распад Советского Союза, – последствия напряженности, созданной его институциональным дизайном этнофедеративного государства с ядерным этническим регионом (РСФСР). Я утверждаю, что эта институциональная особенность естественным образом породила стимулы для конфликта между лидером ядерного региона (в данном случае Борисом Ельциным) и федеральным Центром (в лице Горбачева), который не только привел к ликвидации Союза, но и запустил цепочку событий, ставших причиной сохраняющегося у крупных сегментов населения фрустраций националистического и экономического характера, недоверия к России со стороны ее соседей (даже наиболее позитивно относящихся к Москве) и патронального президентализма ее политической системы, которая привела к устойчивой консервации политической сферы и которая, в случае если действующий российский президент станет непопулярной «хромой уткой», чревата высокой вероятностью ее внезапного «открытия» революционным путем.

Это наследие, конечно, нельзя считать определяющим. Всегда возможны субъективные решения руководства, способные повлиять на будущее развитие событий. И в процессе дальнейших исследований необходимо проанализировать, в какой степени подобные факторы играют важную роль в других государствах, образовавшихся после краха этнофедераций с ядерным этническим регионом. Но при оценке настоящего и прогнозировании (насколько это возможно) будущего России стоит учитывать наследие не только далекого, но и недавнего прошлого, которое, возможно, все еще проявляется в политической сфере.

Перевод с английского Максима Коробочкина

ТИТУЛЬНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ

СОВЕТСКОЕ НАСЛЕДИЕ В СТРОИТЕЛЬСТВЕ ПОСТСОВЕТСКИХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ

Николай Митрохин (Центр восточноевропейских исследований, Бремен)

Возникают, и в ряде случаев в довольно острой форме, проявления национализма – вещь для нашей страны крайне нежелательная…

Проект записки Брежнева в Политбюро от 06.07.1968[445]

Появление на политической арене в СССР национализма как явления масштабного, способного мобилизовать сотни тысяч, а то и миллионы людей, стало «шоком» для советского человека[446]. Куда более готовыми к его появлению оказались западные специалисты – политологи и историки, которые уже как минимум три десятилетия знакомились со все новыми и более убедительными свидетельствами из недр «красной Империи» о росте различных региональных «национализмов» и об активизации национализма русского[447]. Поступающая информация хорошо вливалась в общий нарратив истории национальных движений в Российской империи и СССР 1920–1940‐х годов[448]. Они были достаточно известны из многочисленных дискуссий и даже академических работ первой и второй волн эмиграции[449].

Успех многих национальных движений периода перестройки, завершившихся образованием самостоятельных международно признанных государств или не признанных, но реально существующих десятилетиями самостоятельных анклавов (Нагорно-Карабахская Республика, Приднестровская Молдавская Республика, Абхазия и Северная Осетия), казалось бы, очевиден. Однако сначала российско-грузинский конфликт 2008 года, закончившийся оккупацией территории двух грузинских «автономий» (Абхазии и Южной Осетии) и признанием со стороны РФ и некоторых ее союзников их «независимости», а затем российско-украинский конфликт 2014 года подвергли кардинальной ревизии вопрос о границах между национальными государствами на постсоветском пространстве[450]. А стало быть, перестроечный и постсоветский транзит «национализмов» в национальные государства не закончен, даже если не замечать (как это делает массовая аудитория) существования непризнанных Нагорно-Карабахской Республики (НКР) и Приднестровской Молдавской Республики (ПМР), а также вооруженного конфликта между Азербайджаном и Арменией, столь остро напомнившего о себе осенью 2020 года[451].

Успех национального строительства (и войны, сопровождавшие часть этого процесса) оставил тему «национализма» как такового в тени. Вместе с тем возникает вопрос: почему из десятков национальных движений, вышедших на авансцену в период перестройки, только небольшая часть добилась национальной государственности (или хотя бы статуса автономии), а другим это не удалось? Почему бóльшая часть этих движений достигла весьма скромных результатов даже в обычной политической жизни, не сумев составить большинства в парламентах? Если же сдвинуть рычажок рефлексии чуть дальше, то возникает следующая группа вопросов: а почему национальное движение обязательно должно построить национальное государство или хотя бы автономию?

С одной стороны, не все националистические организации и идеологи национализма вообще считают необходимым создание собственно «национального государства» или другого вида территориального субъекта. Для многих вполне достаточным на современном этапе представляется формирование и поддержание некой национальной общности и сохранения того, что является ее символами[452], а также «соблюдение прав» этой общности и получение субсидий или компенсаций для нее (или от ее имени).

Максима о «праве наций на самоопределение» противоречит практике даже тех государств, которые, казалось бы, полноценно обеспечивают права человека. Подавление действительно массового сепаратистского движения в Каталонии в 2018–2019 годах (поддержанного региональным правительством и большей частью регионального парламента) в демократической Испании весьма показательно, но не является исключительным случаем. Массовые сепаратистские движения или, во всяком случае, крупные сообщества (в том числе парламентские политические партии), готовые говорить от имени регионов и требовать не только особых прав, но и особо выделенных территориальных границ, существуют почти во всех западноевропейских странах, США, Канаде, Мексике. И хотя разрешение вопросов с этими сообществами есть часть нормальной политической практики, которая включает различные формы (удовлетворение их финансовых претензий или передача им особых прав), реальная сепарация, реальное образование своего государства фактически невозможны, даже когда желающая отделиться и остающиеся общины сопоставимы по численности населения (как, например, в Бельгии).

Поэтому задачу настоящей главы автор видит в необходимости отойти от эмоционально нагруженных дискуссий о «правах» тех или иных национальных сообществ на образование государств или их «неправоте» в отношении бывшей империи и меньшинств, к ней относящихся, и проанализировать то, чего за 30 лет добились позднесоветские национализмы и какие объективные причины помогали или препятствовали реализации замыслов политиков, с ними связанных.

ОБЪЕКТИВНЫЕ ПРИЧИНЫ СОВЕТСКИХ НАЦИОНАЛИЗМОВ

Национализм воспринимается как благо или как зло в зависимости от политической позиции, культурного багажа или места жительства человека, однако, разбирая его как политическую практику, приходится признать за его выразителями наличие рациональных мотивов. Итак, каковы они были в случае СССР в последние десятилетия его существования?

Наиболее очевидной причиной была имперская политика союзного центра, практика принятия многих решений в Москве, хотя декларативно эти права предоставлялись руководству союзных и автономных республик. В свою очередь, автономные республики нередко имели серьезные претензии к руководству союзных республик. Ими руководили представители этнических меньшинств, для которых была выделена особая территория и которым формально были даны права, но они нередко должны были слушать раздражающие их и невыгодные им указания из республиканского центра. Равно как и в столицах союзных республик чиновники скептически воспринимали очередные московские указания, стараясь избежать неприятных поручений и получить выгоду от остальных.

Неофициальная политика мягкой (а в отдельных случаях и грубой) русификации, т. е. принудительного вытеснения нерусских языков из сферы делопроизводства и образования и, как следствие, повседневной жизни, вызывала естественное недовольство как части носителей дискриминируемых языков, так и региональных элит[453]. Последние строили свою идентичность и получали свои преференции за счет владения языком и его использования и были, разумеется, против сокращения круга его носителей. Правда, эта реакция во многом компенсировалась рациональными соображениями других носителей «национальных языков», которые считали овладение русским делом престижа, повышающим их мобильность внутри СССР и обеспечивающим их детям карьерные и социальные перспективы[454].

Важным фактором советской кадровой политики было существование не только языковой, но и этнической дискриминации при формальной декларации равенства. В ключевые политические институты (аппараты ЦК КПСС, Совета министров СССР, МИДа, КГБ) набирали преимущественно русских, белорусов и глубоко русифицированных украинцев из Восточной и Южной (Левобережной) Украины. Из других крупных этнических групп было заметно представительство только армян, родившихся и выросших за пределами собственно Армянской ССР[455]. Это лишь отчасти объяснялось тем, что центральные бюрократические ведомства требовали от потенциальных сотрудников хорошего знания письменного и устного русского языка и умения безукоризненно составлять документы. Потому эти центральные ведомства более чем на половину комплектовались из выпускников лучших московских вузов. Целый ряд этнических групп (евреи, немцы, поляки, финны), представители которых обладали сопоставимой квалификацией, полуофициально дискриминировались. От крупных советских титульных этносов (большей части республик) в аппарат ключевых политических ведомств приглашали единичных представителей. Бóльшая часть из них, проработав короткий срок, возвращалась в свои республики в качестве «руки Москвы» и затем занимала высокие должности. Представители менее крупных этнических групп (например, тюркских, финно-угорских и северокавказских народов, этнических групп Дальнего Востока и Крайнего Севера) имели крайне невысокие шансы когда-либо оказаться на работе в центральном бюрократическом аппарате.

Это значило, что у среднего бюрократа (не русского, белоруса или представителя Левобережной Украины), даже весьма успешного, было очень мало шансов сделать политическую карьеру или обеспечить себе «выход на общесоюзный уровень» через подобные институты. Хотя у него оставался шанс сделать карьеру через хозяйственные и советские учреждения, рациональнее всего было бороться за место на республиканском уровне. Это обеспечивало его лояльность республиканскому политическому сообществу и подрывало идею империи как места равных возможностей и идею общей имперской нации.

Другой, столь же очевидной причиной появления национализмов было существование в СССР крупных этнических и территориально компактно расположенных групп, которые имели общий культурный и политический бэкграунд и мечтали о восстановлении (или приобретении) государственной независимости. И здесь нам придется вспомнить, что СССР был государством, в котором в ходе Гражданской войны центральное правительство (большевики) исключительно вооруженным путем восстановили контроль над большей частью территории Российской империи, подавив и изгнав местные правительства, имевшие куда более очевидную легитимность и обеспечивающие своим гражданам в среднем куда более высокий уровень жизни, продовольственного снабжения, самореализации и гражданских свобод, чем тот, который существовал в «Советской России». Более того, им в 1920–1930‐х годах приходилось обеспечивать свое правление, силой подавляя многочисленные мелкие и крупные восстания[456]. Оккупация в 1939–1940 годах независимых государств Балтии и частей территории Польши и Румынии была вторым этапом восстановления контроля за территорией Российской империи. Их население, как говорилось выше, также не стало убежденными советскими гражданами, хотя в некоторых республиках появились значительные группы, оценившие плюсы от жизни в СССР в сравнении с жизнью в независимых государствах, где они были бедными и дискриминируемыми меньшинствами (например, в Белоруссии и Молдавии)[457].

Кроме того, в СССР продолжали существовать этнические группы, которые потеряли свою независимость в рамках Российской империи и даже раньше, но в среде которых сохранялись мечты о ее восстановлении (например, частично чеченцы и казанские татары). Внутри сформированных территориальных субъектов в СССР существовали этнические сообщества (в том числе довольно крупные, как казаки, лезгины или осетины), где были распространены идеи освобождения от контроля титульных этнических групп регионов, в которых они обретались, объединения разрозненных групп и получения собственного территориального статуса.

В других группах, оставшихся вне границ территории, отданной титульной нации, но к ней принадлежавших, сохранялась идея изменения этих границ и «восстановления справедливости» – с территориальным слиянием. Помимо широко известной проблемы Нагорного Карабаха[458], это и вопросы армянского и азербайджанского меньшинств в Грузии, таджикского – в Узбекистане и Киргизии, узбекского – в Таджикистане и Киргизии.

И, наконец, особняком стояли те сотни тысяч (если не миллионы) представителей крупных этнических групп, которые уже не видели никакой перспективы выделения собственной территориальной единицы внутри СССР, а желали эмиграции – в том числе в те страны, где их этническая группа смогла организовать свое государство (прежде всего евреи, «советские немцы», греки)[459].

Для претензий участников некоторых националистических движений существовала вполне основательная юридическая база в виде системы советских союзных республик и входящих в них республик автономных. Причем союзные республики имели законодательно установленное право на отделение от СССР, а Украина с Белоруссией даже являлись самостоятельными членами ООН. Эта система была установлена в период, когда большевики захватывали власть в развалившейся империи и нуждались в союзниках на местах. Ими стали различные группы крайне левых националистов, которым в качестве компенсации были предложены мандаты на управление подчинившимися или завоеванными территориями. Все это было в итоге оформлено в рамках «матрешечной» иерархии: союзная республика – автономная область (округ) – автономный район – и даже (до 1937 года) «национальные сельсоветы». В ходе Большого террора прежние договоренности были нарушены, прежние союзники большевиков – в значительной степени физически истреблены, а их проекты, направленные на поддержание (усиление) этнической (национальной) самобытности, культуры и политических прав, – очень существенно редуцированы. Но в целом сложившаяся система функционировала вплоть до конца существования СССР[460] и, собственно, стала причиной его роспуска.

Однако формирование союзных (и автономных) республик и их сохранение в последующие десятилетия существования СССР – с его огромными перетоками населения (добровольными и принудительными), большим процентом межэтнических браков, урбанизацией – привели к весьма важному последствию[461]. Подразумевалось, что союзные и автономные территориальные единицы охватывают пространство проживания этнических групп, давших наименование титулу региона. То есть в Каракалпакской АССР живут каракалпаки, в Татарской АССР – татары, в Башкирской АССР – башкиры, в Якутской АССР – якуты и т. д. В реальности даже при основании этих республик в них не жили исключительно представители одной этнической группы, а при дальнейших миграциях населения «титульная нация» во многих автономиях стала представлять собой меньшинство или являлась им изначально[462].

Например, в этих четырех взятых нами для сравнения тюркских автономиях двух союзных республик титульное население составляло в 1939–1979 годах от 21,2 до 48,7% населения, т. е. не достигало даже половины жителей[463]. Но это не самый низкий результат: в Карельской АССР, например, на 1979 год проживало только 11% карел[464].

Однако наличие титула этнической группы в названии региона подразумевало наличие у них определенных привилегий, связанных со знанием главного (пусть и формально) в регионе языка или (в нередком случае утраты этого языка в семье) даже с одной, но «правильной» записью в графе «национальность» в паспорте. Это обеспечивало более легкий доступ к властным ресурсам. То есть в республике или регионе, где титульный этнос мог составлять 20–50% населения, ее представительство в органах власти составляло все 50–80%. А какие-то крупные, но неофициально дискриминируемые меньшинства (как армяне в Азербайджане) не были представлены вовсе или представлены символически.

Национализм подогревал и процесс урбанизации, когда огромное количество бывших крестьян переселялось в города, особенно крупные, меняя сложившуюся там этническую и языковую ситуацию[465]. Бывшие крестьяне, ставшие горожанами, и их дети желали скорейшей интеграции в городскую среду и получения соответствующих новому статусу доходов и привилегий. Однако при этом они вступали в конкуренцию с коренными горожанами и группами других мигрантов. Этнизация этих социальных в своей основе конфликтов – вполне естественный и глобальный феномен, хотя власти и гуманистически настроенная интеллигенция пытались с ним бороться. Соответственно, городские (в первую очередь столичные) конфликты могли мультиплицироваться через коммуникационные каналы, которые находились под контролем представителей конкурирующих групп, и ретранслироваться в провинцию, где ситуация была относительно устойчива.

В повседневной жизни это означало, что представители других этнических групп находились не в равноправном положении в плане повседневной конкуренции с доминирующей титульной группой. Это могли быть вопросы занятия престижных позиций или поступления в вузы; выделения средств на дорогу к селу/кишлаку/районному центру; вопросы распределения воды, плодородной земли, пастбищ и материальных ресурсов между колхозами и совхозами с преимущественно титульным и нетитульным населением; вопросы отношений с правоохранительными органами – не замечающими преступлений или, наоборот, энергично и не всегда справедливо преследующих действия представителей тех или иных групп[466]. И тут у «нетитульных» групп населения, помимо неизбежной критики невыгодных им практик (а нередко и откровенной дискриминации), зачастую наступал этап ситуативной или стратегической консолидации с целью отстаивания своих интересов.

Заводилами и акторами множества мелких и средних конфликтов на этнической почве выступали члены молодежных группировок, в которых состояли подростки и молодые мужчины в возрасте 12–24 лет. Это советская часть широко распространенного в мире городского и поселкового феномена ХХ века, приводившего к созданию эйджистской субкультуры молодежных маскулинных объединений. Она держалась на стремлении к самоутверждению молодых людей, имевших слишком много свободного времени, плохо контролируемых родителями и, как правило, неженатых, готовых балансировать на грани приключений, идейного активизма и криминала и использовать один из немногих ресурсов, которые были в их распоряжении, – физическую силу[467]. Соответственно, самоутверждение происходило в форме драк (нередко коллективных) с оппонентами из аналогичных группировок, в том числе составленных по этническому принципу. Иногда массовые драки такого рода могли перерасти в массовые беспорядки локального характера, которые не способствовали укреплению межэтнических отношений.

ПОЛИТИКА «НАЦИОНАЛИСТОВ» ПОСЛЕ АВГУСТА 1991 ГОДА

Распад СССР был обусловлен целеполаганием населения ряда союзных республик, где представители «титульного большинства» сами (Южный Кавказ и Молдавия) или в составе общегражданских коалиций (республики Прибалтики) пришли к власти в 1990 году, объявили курс на независимость и достаточно последовательно добивались ее, пользуясь поддержкой основной массы граждан. Фактически со второй половины 1990 года союзная власть там держалась только на штыках военных или же сохранялась в тех регионах союзных республик, где этнические меньшинства составляли большинство. Так, например, за плечами «Интерфронта» в Кишиневе, Молдавия, стояли армейские и милицейские подразделения союзного подчинения. При организации референдума о дальнейшей судьбе СССР в 1991 году, который молдавские власти решили игнорировать, штаб по его проведению располагался в Доме офицеров республиканской столицы, связь была предоставлена политотделом полка внутренних войск МВД, значительная часть избирательных участков размещалась в воинских частях, а центр подсчета бюллетеней находился в парашютно-десантном полку. Зато без проблем подсчеты проходили на территории будущей ПМР, где этнические молдаване составляли около трети населения[468].

Однако в других союзных республиках, обладавших наибольшим человеческим и экономическим потенциалом и занимавших почти всю остальную территорию СССР, ситуация выглядела существенно иначе. В них сохранялась власть республиканской номенклатуры, которая на выборах 1990 года отдала часть кресел в республиканских и областных советах оппозиции, представлявшей интересы титульного этноса или общегражданских сил. Республиканская номенклатура закономерно опасалась попыток восстановления контроля над ситуацией со стороны союзного центра, активно торговалась за предоставление ей бóльших прав и свобод, однако в большинстве республик была морально не слишком готова к тому, чтобы начать жить в самостоятельном государстве.

В этом отношении конфликт Ельцина с Горбачевым, приведший к ликвидации СССР, был первичен в качестве причины его распада. При наличии сильной воли у Ельцина (и стоящих за ним политических групп) или у Горбачева (дисциплинирование руководства союзных республик через ГКЧП в августе 1991 года или любые аналогичные меры по «наведению порядка») СССР был бы сохранен даже в ситуации острого системного финансового и продовольственного кризиса, охватившего страну. Недаром после его распада созданное Содружество независимых государств вполне рационально занялось решением возникших при распаде вопросов и споров. В итоге оно сумело сохранить значительный уровень экономической интеграции между государствами. Однако политической цели сохранять СССР у российской или советской общесоюзной элиты в тот момент не было.

Позитивной стороной ситуации стало то, что при распаде СССР основным республиканским правительствам удалось договориться об отказе от планов и амбиций по воссозданию «национального государства в исторических границах», чего нередко требовали политики, говорящие от лица титульного большинства. Этот принцип оказался достаточно действенным и за исключением российской аннексии Крыма в 2014 году пока не нарушался[469]. Вместе с тем в ряде случаев была использована сублимационная форма нарушения – оказание государством военной помощи в создании на территории соседа формально полностью независимого анклава.

На уровне национальных государств успехи политиков, представляющих титульное большинство, были куда заметнее. Идеология, согласно которой в рамках национального государства представители титульной этнической группы и/или носители языка титульной группы имеют большую значимость, чем другие граждане, в 1990‐х годах победила фактически во всех постсоветских государствах, кроме Российской Федерации и Белоруссии. Даже старая советская номенклатура, оставшаяся у власти в большинстве стран Центральной Азии и в Украине или вновь пришедшая к власти в Азербайджане, Грузии и Литве, активно соглашалась с необходимостью сплочения нации на основе общей этничности и особенно языка[470]. Идея равноправного существования этнических и языковых общин сохранилась лишь в Белоруссии и, с существенными оговорками, в Российской Федерации. В последней этническое и языковое разнообразие было закреплено на уровне бывших советских автономных регионов[471]. В остальных республиках начались систематическое – в более или менее жестких формах – вытеснение лиц, не владеющих «государственным» языком, с престижных должностей и государственной службы, перевод учреждений культуры и образования на «государственный» язык, резкое сокращение образовательных возможностей на языках меньшинств. В двух странах Балтии – Латвии и Эстонии – были приняты законы об отказе предоставления гражданства для лиц, не соответствующих историческим и языковым критериям, что привело к созданию крупных общин «лиц без гражданства», которые отчасти сохраняются и по сей день.

Более или менее жесткие формы дискриминации (помимо чисто политического реванша за десятилетия оккупации территории «Москвой») имели и большой прагматический смысл. Дискриминация меньшинств позволяла обеспечить новые возможности для представителей титульного большинства, особенно ценные в условиях масштабного экономического и социального кризиса, в котором оказались все постсоветские государства. А это означало укрепление власти правящей группы.

Правда, в части новых государств кризис оказался настолько силен, а пришедшие к власти политики настолько неумелы в делах госуправления, что их потребовалось срочно менять. Именно этим был вызван реванш бывшей советской номенклатуры в новых государствах, где первоначально к власти пришли «национал-демократы» с диссидентским или квазидиссидентским бэкграундом. В течение двух-трех лет они были сметены со своих постов «умеренной» оппозицией во главе с – в значительной части случаев – бывшими секретарями республиканских ЦК (Азербайджан, Белоруссия, Грузия, Литва, Молдова, Таджикистан).

Разумеется, процесс встраивания меньшинств в нормативный порядок нового государства шел неравномерно в разных государствах и в целом разделялся на два тренда. В рамках одного желание переварить, ассимилировать, абсорбировать или изгнать меньшинства было столь сильным, что сторонники «единства нации» намеревались сделать это немедленно и могли это реализовать, поскольку составляли большинство. Это были те же семь республик, твердо заявивших в 1990–1991 годах о пути к независимости, а также Казахстан и Туркменистан – с середины 1990‐х. В рамках другого тренда предполагалось медленное, но неуклонное «переваривание» этнических и языковых меньшинств в рамках систематически развиваемых образовательных программ и постепенного замещения на государственных должностях тех, кто не желал ассимилироваться (Украина, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан)[472].

В соответствии с данными целями национальные правительства попытались вернуть контроль над автономиями и другими территориями, контролируемыми национальными движениями меньшинств. Для этого использовался широкий спектр мер: от переговоров, в рамках которых требования меньшинств были частично удовлетворены (например, для гагаузского меньшинства в Молдове со столицей в городе Комрат или для населения Крыма, которое в итоге получило автономный статус), до использования полицейских подразделений и прямой войны с населением региона.

ОТ ТИТУЛЬНОГО НАЦИОНАЛИЗМА К ГОСУДАРСТВЕННОМУ: ПОСТСОВЕТСКИЕ МИКРОИМПЕРИИ

Национализм сыграл важную роль в распаде СССР, образовании и институционализации новых независимых государств, но никогда не был решающим фактором в этих процессах. Будучи идеей формулируемой и пропагандируемой прежде всего в среде локальных элит, он имел весьма ограниченную поддержку в «народе», что не исключало отдельных кейсов и локусов, где он по историческим причинам носил массовый характер (депортированные народы, приграничные районы и области).

Как для позднесоветского СССР (1965–1985), так и для перестроечного периода национализм представлял решаемую – при наличии политической воли союзной элиты – проблему, которая распадалась на ряд кейсов локального характера, включая нелояльность основной (но далеко не всей) массы населения семи периферийных и малозначительных по своему человеческому и экономическому потенциалу республик (три балтийские, три южнокавказские и Молдавия). Потенциально возможным и довольно простым решением проблема национализма отличалась от экономических и социально-экономических проблем, которые союзное руководство не могло решить даже при наличии политической воли[473] и которые беспокоили население страны куда сильнее вопросов независимости тех или иных республик или реванша тех или иных этнических групп.

Разумеется, национализм нельзя было искоренить. Крайне сложно было и подорвать складывающееся единство региональных элит. Однако его можно было держать в рамках одной из многих советских неофициальных практик и полулегальных идеологий, кормить его ключевых носителей за государственный счет и гасить отдельные вспышки этнических конфликтов, как это удавалось делать в предшествующие десятилетия.

Вполне возможно было и сократить число его источников за счет продолжения процесса медленной, но уверенной русификации, ликвидации части уже никак не соответствующих своему названию автономных образований – процесса, который происходит в современной РФ в последнее десятилетие. Возможна была и полная ликвидации системы союзных и автономных республик, разработать такие планы поручил Юрий Андропов своему ближайшему окружению в 1983 году[474].

Разумеется, свою роль играла бы поддержка миграции из бедных периферийных регионов с сильными националистическими настроениями или уровнем этнической конфликтности (например, Молдавии, Южного Кавказа и Западной Украины, Чечено-Ингушетии, Дагестана) в центр страны и в регионы Сибири и Дальнего Востока. Это позволило бы снизить уровень национализма и имело бы тот же эффект, что и более ранняя (1950–1960‐х годов) миграция лишней рабочей силы из конфликтных регионов (например, Краснодарского и Ставропольского краев, сельских районов Татарской АССР, восточной Белоруссии и Украины) в индустриальные центры, на крупные стройки Поволжья, Урала, Сибири и в зоны интенсивного сельскохозяйственного развития, вроде Целины или Голодной степи. Все эти меры – не отражение позиции автора о нужном и должном, а только перечисление возможных опций, которые имелись у советского руководства в случае сохранения СССР.

Переходя от потенциальных возможностей к реалиям постсоветского транзита, первым делом (вслед за другими исследователями) можно констатировать низкий уровень насилия и других брутальных акций (например, массовых депортаций) в ходе этого процесса. Насилие, безусловно, имело место: как минимум два случая депортации, а также не единичные случаи изгнания соседей и сограждан из их домов под давлением (принуждение к беженству), равно как и самостоятельное переселение миллионов людей из ставших независимыми и порой опасными стран на «историческую родину». Но в целом реальный уровень этнической ксенофобии в СССР и связанного с ним насилия, с учетом масштабов страны, был сравнительно низок по меркам государств с сопоставимым уровнем социального и культурного развития, например Югославией или Турцией.

Реально глубокий и системный межэтнический конфликт существовал и существует только между этническими азербайджанцами и армянами, проживающими на территории Азербайджана и Армении. Близкий по степени этнической ненависти конфликт имел место в Северной Осетии в 1992 году между осетинским и ингушским населением, однако в настоящее время он в значительной степени ослаблен, хотя тоже не предполагает возможности совместного проживания[475]. В остальных случаях вооруженных конфликтов либо стороны в итоге нашли возможный компромисс (Таджикистан, Молдова), либо он невозможен по причине поддержки Москвой конфронтационного сценария (Абхазия, Донбасс, Южная Осетия).

Однако главным в этом процессе было то, что имперский (союзный) центр вообще фактически отказался от силовой стратегии удержания своих колоний (союзных республик). И даже новообразованной Чеченской республике, которая не была союзной (а потому не имела законных оснований для превращения в самостоятельное государство), но в которой крупные группы населения (прежде всего в столице и в ее горной части) хотели независимости, было позволено обрести фактическую самостоятельность. Правда, очевидные и многочисленные проблемы, которые Чечня стала немедленно генерировать для окружавших ее российских регионов и федерального центра, и раскол населения на сторонников единства с РФ и его противников сделали эту самостоятельность невозможной.

С другой стороны, этнический национализм сыграл принципиально важную роль в институционализации большинства государств, образованных из союзных республик. Практически все они (кроме Белоруссии и России) оформились как государства с одной титульной этнической группой – «государствообразующей» нацией. Исходя из этого в них признается один государственный язык (титульной нации), разворачивается комплекс требований по апроприации всеми меньшинствами «национальных традиций и культуры»[476]. История страны в школьных учебниках, музеях и научных изданиях сводится к истории титульного этноса[477]. При этом сами по себе меньшинства удаляются из аппарата власти и особенно с публичных позиций, например из числа министров и глав региональных администраций, депутатов национальных парламентов (возможно, при оставлении одной-двух фигур для публичной демонстрации этнической толерантности и «переговорщиков» с Москвой).

Однако ни одна из бывших советских республик не была этнически гомогенной. В большинстве из них были крупные этнические или языковые меньшинства, которые компактно проживали вместе, причем нередко на краю государства. В некоторых случаях значительная и доминирующая их часть считала, что имеет намного больше общего с соседним государством, нежели с тем, в котором теперь им придется жить. Это касалось не только русских и русскоязычных, но и узбекского, казахского, таджикского, азербайджанского, армянского, лезгинского, осетинского по этническому составу и языку населения. К этому добавлялась проблема внутренних противоречий среди населения титульной нации. Оно нередко оказывалось разделено по региональным сообществам. Часть из них отличалась от титульных собратьев не только диалектами или степенью экономического развития, но и уровнем владения титульным языком, религией, а также претензиями на большую или меньшую роль представителей региона в управлении страной. Таким образом, каждая из бывших союзных республик становилась «мини-империей», в которой доминирующая титульная этническая группа, как правило, приобретала все черты имперского народа, а в ней еще нередко выделялась та часть, которая считала всех остальных представителей титульного народа недостаточно патриотичными, верующими или способными к управлению. В Таджикистане такой подход привел к гражданской войне между таджиками, представителями разных регионов. В других новообразованных странах это дополнительно накаляло ситуацию.

Именно отношения между титульной нацией и этническими меньшинствами, наличие и острота конфликтов между ними, вызванная практиками ассимиляции или попыток изгнания меньшинств, являлись центральными вопросами национального строительства на постсоветском пространстве. Этот вопрос был куда более важным, как уже говорилось, чем отношения между «имперским (общесоюзным) центром» и «титульной нацией», как это обычно принято считать, или чем конфликт между «русским национализмом» (в какой бы интерпретации, имперской или этнонационалистической (расистской), его ни понимать) и «интересами независимых от колониальной империи народов». Именно наличие внутренних конфликтов в новых независимых странах, в том числе скрытых, подавляемых элитой «титульной нации», при наличии крупных проживающих компактно и на окраинах меньшинств, открывает пространство для действия и «российскому империализму» в ситуациях, когда у него возникает подобная потребность.

Однако такое поведение России совершенно не означает, что прочие постсоветские страны придерживаются принципа невмешательства во внутренние дела соседей или не готовы это сделать в критической ситуации. Армения, оказывавшая помощь Нагорному Карабаху и фактически слившаяся с ним в единое государство, – гораздо более ранний и очевидный пример подобных действий (включая модель силовой организации квазисамостоятельного государства на территории соседа), нежели Россия. Узбекистан с его огромным населением и довольно значительной армией на протяжении 1990‐х и 2000‐х годов был опасным соседом для окружающих стран (Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана), на приграничных территориях которых проживают крупные узбекоязычные меньшинства, ориентирующиеся на Ташкент и пользующиеся его защитой. До вооруженного конфликта с соседями дело не дошло, однако постоянные перестрелки и пограничные конфликты между соседними государствами в Ферганской долине не исключают подобного развития событий. Азербайджан и Грузия заморозили конфликт в отношении крупного азербайджанского меньшинства в Грузии. Однако это не значит, что он не может возобновиться, если в одной из этих стран к власти придут радикальные политики в духе начала 1990‐х.

СТРАТЕГИИ И РЕЗУЛЬТАТЫ

Тридцать лет транзита и развития государственного национализма для постсоветских стран прошли по-разному в силу двух причин: разного соотношения между титульным этносом (ставшим «титульной нацией» в рамках общественно-политического дискурса) и меньшинствами, а также различия стратегий получившего власть в независимом государстве титульного этноса для достижения желаемой гомогенности.

Здесь первым делом можно выделить следующие успешные модели строительства национального государства, используя в качестве критерия успешности то, что государство на данный момент состоялось в границах на 31 декабря 1991 года, его правительство контролирует территорию, а сама страна избежала гражданской войны.

1) Апроприация чужих (Литва), достигнутая за счет отказа от прямой дискриминации меньшинств при наличии уверенного большинства «титульной нации» и возможности этих меньшинств (прежде всего русскоязычных и поляков) активно эмигрировать за рубеж.

2) Изгнание враждебного меньшинства (Армения) при апроприации прочих меньшинств, достигнутой при наличии уверенного большинства «титульной нации».

3) Отказ от идеи языкового и культурного доминирования «титульной нации» (Белоруссия), реализованный за счет глубокого раскола в «титульной нации» по языковому и религиозному вопросу и явного отсутствия у большей части населения агрессивного неприятия наследия «империи» в связи с вхождением в число привилегированных этнических групп. Важным обстоятельством здесь было то, что сторонники «белорусизации» представляли прежде всего интересы регионального крестьянского меньшинства (белорусов-католиков и даже «греко-католиков» из Гродненской и части Витебской области), отличающегося от большинства белорусов (бывших уже горожанами в первом–третьем поколении) религией и частотой использования языка в повседневной жизни.

4) Политическая диктатура бывшей советской номенклатуры, номинально реализуемая от имени титульного «большинства» (в реальности – кланово-регионального меньшинства в титульном «большинстве») без агрессивной риторики и открытых конфликтов, но направленная в целом на ассимиляцию или вытеснение иноязычных и инокультурных меньшинств (Казахстан, Туркменистан, Узбекистан).

Отсутствие агрессии здесь вызвано слабостью конструкции национального государства, в котором «титульная нация» является неуверенным большинством, а в части страны – и меньшинством. К тому же «титульная нация» еще не собрана толком из региональных этнических объединений (в Казахстане – жузов, в Туркменистане – племенных союзов, в Узбекистане – региональных объединений, тяготеющих к границам феодальных государств XIX–XX веков), часть которых имеет серьезные претензии к установившейся модели правления одной группировки из многих. При этом основная масса населения хорошо владеет (владела) имперским языком и не испытывала агрессивных чувств к бывшей империи. Поэтому диктатура в равной степени направлена как на подавление политических организаций этнических меньшинств, вытеснение их (как возможных конкурентов) из общественно-политической жизни и системы образования, так и на уничтожение национал-демократических (оппозиционных, бывших «антисоветских») массовых организаций, претендующих на управление страной от имени титульного большинства и потому являющихся прямыми конкурентами диктатуры. Окончательным результатом проводимой политики должно стать принятие и использование в публичной сфере и системе образования всем населением государственного языка, что через одно-два поколения должно привести к неизбежной полной ассимиляции меньшинств.

5) Замораживание открытого (вооруженного) конфликта с крупными компактно проживающими этническими меньшинствами при сохранении контроля центрального правительства над территорией страны (Россия, Кыргызстан, Таджикистан)[478].

Крупные меньшинства, в основном проживающие в пограничной зоне (узбеки в Кыргызстане, чеченцы в России, узбеки и памирцы в Таджикистане), после окончания вооруженной фазы конфликта получают (или подтверждают) различные варианты формальной или неформальной автономии без возможности создать самостоятельную государственность или войти в состав соседнего государства. Здесь стоит сделать две оговорки. Во-первых, узбекские меньшинства в Таджикистане и Кыргызстане не обрели номинально существующих территориальных образований, но сохранили автономность от титульного сообщества в рамках местного и локального самоуправления. Во-вторых, узбекское меньшинство в Таджикистане в ходе гражданской войны присоединилось к той части таджикских региональных кланов, которые выиграли войну, в то время как памирцы (группа ираноязычных народов и памирских таджиков, живущие в полуавтономном субъекте – Горно-Бадахшанской автономной области) были на стороне проигравших. Окончательным результатом стратегии центральных властей должна стать медленная дерадикализация меньшинств, ведущая к их включению в единое пространство страны, и медленная ассимиляция, а в рамках стратегии самих меньшинств – сохранение и укрепление своей автономности и, возможно, переход к будущей самостоятельности.

6) Перенесение конфликта «титульного большинства» с этническими меньшинствами в русло легальной политической борьбы с формированием больших коалиций меньшинств в парламенте (Латвия, Эстония, Украина до 2014 года). Это связано с отсутствием реального преобладания «титульной нации» в населении страны и установившейся демократической формой государственного устройства.

Среди неуспешных моделей строительства государства, сопровождающегося утратой части территории, можно выделить следующие.

1) Полную потерю национального суверенитета (Чеченская республика Ичкерия), несмотря на изгнание меньшинств с территории вновь образованного государства (а в известном смысле – в результате него), которое переоценило степень разложения своего соседа – имперского центра – и занималось проведением авантюрной внешней и внутренней политики, не имея внутренней консолидации даже среди чеченского этноса.

2) Вооруженные конфликты с сепаратистскими регионами, приведшие к потере контроля над ними со стороны правительства (Азербайджан, Грузия, Молдова), что, в свою очередь, стало результатом агрессивного давления на меньшинства и стремления к подавлению их политических интересов при отсутствии достаточных ресурсов для этого.

При этом заметим, что взаимоотношения и конфликты «титульного большинства» с другими меньшинствами на территории страны могли развиваться и по сценариям, указанным для благополучных государств. Например, Грузия смогла договориться с Аджарией, сохранившей определенную степень автономности, и с азербайджанским меньшинством, то есть в этом отношении действует по модели РФ. В Молдове «партия меньшинств» также активно представлена в парламенте и была правящей, то есть ситуация здесь близка к латвийской или украинской. В Азербайджане после изгнания армянского меньшинства и потери Карабаха политика по отношению к меньшинствам проводится неагрессивно и похожа на практики Казахстана, Узбекистана и Туркменистана.

3) Аннексия части территории соседним государством при поддержке значительной части местного населения (Украина после 2014 года), связанная с попытками «титульного большинства» заняться агрессивной культурной ассимиляцией русскоязычного меньшинства и с желанием построить унитарное государство. Это создало социальную основу для поддержки вторжения в некоторых регионах, где преобладало не только иноязычное, но и иноэтничное меньшинство, т. е. значительная, если не большая часть местных жителей считали себя здесь не русскоязычными украинцами, но этническими русскими[479].

Как видим, радикальные стратегии – этническая чистка или полное подчинение этнических меньшинств «титульной нации» – являются весьма рискованными и могут вести как к полной потере независимости (Чечня), так и к значительным территориальным утратам, далеко не всегда связанным с позицией бывшего имперского центра. Так, Азербайджан потерял Нагорный Карабах и ряд районов (до осени 2020 г.) не потому, что Москва хотела этого, а потому, что армянские добровольцы воевали лучше.

Стратегия включения меньшинств в легальную политическую жизнь более успешна и наиболее демократична. Однако в некоторых ситуациях (как в Украине) она привела к тому, что легальный национализм меньшинств стал расшатывать государственную конструкцию, особенно на региональном уровне, что привело к легкому овладению этими регионами соседом, на которого они ориентировались.

Медленный процесс ассимиляции меньшинств в странах с авторитарной демократией или диктатурой с точки зрения нациестроительства лучше всего подходит для подавления национальных движений и стабилизации государства, но плох с точки зрения прав человека. Меньшинства могут даже капсулироваться в своей среде или массово эмигрировать, но лишенные возможности громко заявлять о себе, они фактически удаляются из общегосударственной политики.

И, наконец, две существенно различающиеся, но во многом схожие модели России и Белоруссии демонстрируют возможность сосуществования разных титульных «наций» – либо в параллельном (как в Белоруссии), либо в иерархическом (как в РФ) состоянии.

В России при этом происходит постепенное ужесточение политики в отношении этнических общностей. С 2000 года внутрироссийские автономии были лишены многих реальных полномочий в сфере самоуправления, в том числе и права иметь собственных президентов. Несколько автономных округов были ликвидированы и влиты в более крупные субъекты федерации. В 2019 году было отменено обязательное преподавание языков титульных этносов в школах автономных субъектов федерации при сохранении финансирования преподавания этих языков желающим. Это, безусловно, снижает как статус этих языков, так и сферу их потенциального использования, однако не вызывает массовых и систематических протестов. Это говорит о том, что данный комплекс проблем не является в настоящий момент приоритетным для затронутых ими этнических групп.

Вместе с тем в ряде российских регионов очевидна потеря контроля со стороны федерального центра за процессами в гуманитарной сфере и усиление у большинства населения региона локальной идентичности – этнической, религиозной, региональной (наиболее очевидно – Бурятия, Дагестан, Ингушетия, Калмыкия, Тува, Чечня). Как правило, это сопровождается интенсивной миграцией из региона лояльного «федеральному центру» населения, для которого русский язык является единственным родным. В результате усиливаются этнические общности, которые становятся все более гомогенными в пределах своего региона, все больше распоряжаются ресурсами и вдобавок получают щедрые федеральные трансферты, позволяющие решать значительную часть социальных проблем. Подобная стратегия перекликается с практиками, используемыми сейчас в «первом мире» по отношению к компактно проживающим меньшинствам (например, native American население США или историческое население Исландии).

Среди других постсоветских стран РФ остается нечастым (но и не единичным) примером страны, где вообще существуют этнические автономные образования (не объявлявшие о своей независимости) и где компактно проживающие этнические меньшинства имеют возможность получать для своих детей школьное и в части случаев вузовское образование на родном языке за государственный счет.

Позитивную ли роль в итоге сыграли национализмы? Для успешных государств, казалось бы, да. Для неуспешных – однозначно нет. Однако в действительности национализм как популярная идея и мобилизационная идеология XIX века, показавшая свою опасность в веке XX, на постсоветском пространстве строится преимущественно по лекалам 1920–1930‐х годов. А это значит, что он доставляет всем принявшим его этническим сообществам те риски и проблемы, с которыми Западная Европа в основном уже справилась в 1940–1990‐х годах. Именно потому в ЕС сейчас в моде регионализм, соблюдение прав меньшинств, культурная и языковая толерантность, интерес к поддержке сохранения диалектов «титульного» большинства и «родных» языков меньшинств и нередкий би- или трилингвизм в сфере государственной службы. Дискриминация этнических меньшинств ради реализации прав и возможностей титульного большинства не всегда приводит к войне, но к многочисленным неприятностям для граждан и проблемам для стабильности страны приводит точно.

Примечания

1

См., например: Гайдар Е. Современный экономический рост и догоняющее развитие // Мировая экономика и международные отношения. 2003. № 8.

2

Знаковыми для этого этапа осмысления посткоммунистического транзита стали, в частности, статья Томаса Карозеса «Конец парадигмы транзита» (Carothers T. The end of transition paradigm // Journal of democracy. 2002. № 1) и статья Майкла Макфола «Четвертая волна перехода к демократии и диктатуре» (McFaul M. The fourth wave of democracy and dictatorship: noncooperative transitions in the post communist world // World politics. 2002. P. 212–244).

3

Fish M. S. Democracy derailed in Russia: The failure of open politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

4

Rodrik D. Second-best institutions // American economic review. 2008. № 2.

5

Hellman J. Winners Take All: The Politics of Partial Reform in Postcommunist Transitions // World Politics. 1998. Vol. 50. № 2. P. 203–234.

6

Шлейфер А., Трейсман Д. Нормальная страна // Россия в глобальной политике. 2004. № 2; Shleifer A., Treisman D. Normal countries: the east 25 years after communism // Foreign Affairs. 2014. Т. 93. Р. 92.

7

См.: Maddison Historical Statistics. Maddison Database 2010; https://www.rug.nl/ggdc/historicaldevelopment/maddison/releases.

8

См.: Magyar B. Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regimes. Central European University Press, 2019.

9

См., например: Pitcher A., Moran M. H., Johnston M. Rethinking patrimonialism and neopatrimonialism in Africa // African Studies Review. 2009. Vol. 52. № 1. Р. 125–156; Фисун А. А. К переосмыслению постсоветской политики: неопатримониальная интерпретация // Политическая концептология. 2010. № 4. Р. 158–187; Laruelle M. Discussing neopatrimonialism and patronal presidentialism in the Central Asian context // Demokratizatsiya. 2012. № 20 (4). Р. 301; Hale H. E. Patronal politics: Eurasian regime dynamics in comparative perspective. Cambridge University Press, 2014.

10

Lankina T. V., Libman A., Obydenkova A. Appropriation and subversion: precommunist literacy, communist party saturation, and postcommunist democratic outcomes // World politics. 2016. Vol. 68. № 2. Р. 229–274.

11

Голов А. А., Гражданкин А. И., Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Зоркая Н. А., Левада Ю. А. (руководитель), Левинсон А. Г., Седов Л. А. Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90‐х годов. М., 1993.

12

В рамках проведенной в декабре 2019 года в «Горбачев-центре» конференции «Тридцать лет постсоветской Европы» этой полемике был посвящен специальный круглый стол, в котором приняли участие и многие авторы настоящего издания.

13

Pop-Eleches G., Tucker J. A. Communism’s shadow: Historical legacies and contemporary political attitudes. Princeton University Press, 2017.

14

См., например: Рогов К. Информационный разрыв: отношение к протестам как долгосрочный вызов // Встречная мобилизация. Московские протесты и региональные выборы 2019 г. Серия «Либеральная миссия – Экспертиза». Вып. 7. М., 2019; Юдин Гр. Вопрос опросов: общественное мнение в условиях политического раскола // Новая (не)легитимность. Как проходило и что принесло России переписывание Конституции. Серия «Либеральная миссия – Экспертиза». Вып. 10. М., 2020.

15

Schwartz S. H. Value orientations: Measurement, antecedents and consequences across nations // Measuring attitudes cross-nationally – lessons from the European Social Survey / R. Jowell, C. Roberts, R. Fitzgerald, G. Eva (eds). London: Sage, 2006.

16

См. знаменитое интервью И. Клямкина и А. Миграняна «Нужна железная рука?» (Литературная газета. 16 августа 1989).

17

Дерлугьян Г. М. Адепт Бурдье на Кавказе. Эскизы к биографии в миросистемной перспективе. М.: Территория будущего, 2013.

18

Fukuyama F. The End of History? // National Interest. Summer 1989.

19

Ibid. P. 12, 3, 5, 8, 13; Fukuyama F. The End of History and the Last Man. New York: Free Press, 1992. P. 45.

20

Fukuyama F. The End of History? P. 12.

21

Объяснять эти, превалирующие сегодня в регионе, политические тенденции сходством с политическими паттернами прошлого, как это делают многие интерпретаторы посткоммунистического антилиберализма, значит просто ошибочно принимать сходство за причинность.

22

«В 2008 году специалист по поведенческой экономике из Массачусетского технологического института Дэн Арили провел эксперимент: участники, игравшие в компьютерную игру, видели на экране три двери; нажатие на каждую означало определенную сумму; разумной стратегией было, найдя самую „дорогую“ дверь, нажимать на нее до конца игры, но как только некликабельные двери начинали уменьшаться и исчезать, участники тратили нажатия, чтобы сохранить их как открытую опцию. Это глупо, но мы ничего не можем с этим поделать. Людям нужен выбор или хотя его иллюзия. Джордж Элиот однажды написал, что выбор является „самым сильным принципом роста“. Как мы можем расти, если не можем выбирать?» (Yo Zushi. Exploring Memory in the Graphic Novel // New Statesman. 6 February 2019).

23

Legutko R. The Demon in Democracy: Totalitarian Temptations in Free Societies // Encounter Books. 2018. P. 63, 20, 80.

24

Цит. по: Oltermann Ph. Can Europe’s New Xenophobes Reshape the Continent? // The Guardian. 3 February 2018. К этим двум истолкователям посткоммунистического антиимитационного духа мы можем добавить голос российского офицера в отставке, который имеет официальное звание начальника контрразведки Министерства государственной безопасности Донецкой Народной Республики: «Я хочу Русской идеи для русских людей; я не хочу, чтобы американцы учили нас, как жить. Я хочу иметь сильную страну, которой можно гордиться. Я хочу, чтобы жизнь снова имела какой-то смысл» (цит. по: Walker Sh. The Long Hangover: Putin’s New Russia and the Ghosts of the Past. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 4).

25

Feffer J. Shock Waves: Eastern Europe after the Revolutions. Boston: South End Press, 1992.

26

Цит. Феффером по: Thorpe N. 89: The Unfinished Revolution. London: Reportage Press, 2009. P. 191–192.

27

Feffer J. Aftershock: A Journey into Eastern Europe’s Broken Dreams. London: Zed Books, 2017. P. 34.

28

Orwell G. The Collected Essays, Journalism and Letters. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1968. Vol. 3. P. 244.

29

Feffer J. Aftershock. P. 34

30

Canguilhem G. The Normal and the Pathological / Transl. C. R. Fawcett, R. S. Cohen. New York: Zone Books, 1991.

31

Классическим примером нечуткости сторонних наблюдателей к историческим коннотациям слова «нормальность» в регионе стала известная статья Андрея Шлейфера и Дэниэла Трейсмана: Shleifer A., Treisman D. Normal Countries. The East 25 Years After Communism // Foreign Affairs. November/December 2014.

32

Bradshaw P. Graduation review – a five-star study of grubby bureaucratic compromise // Guardian. 19 May 2016.

33

Smilova R. Promoting «Gender Ideology»: Constitutional Court of Bulgaria Declares Istanbul Convention Unconstitutional // Oxford Human Rights Hub. 22 August 2018; http://ohrh.law.ox.ac.uk/promoting-gender-ideology-constitutional-court-of-bulgaria-declares-istanbul-convention-unconstitutional.

34

Legutko R. Liberal Democracy vs. Liberal Democrats // Quadrant Online. April 2015.

35

Левада-Центр, 8 ноября 2019.

36

В этой главе используются фрагменты моей статьи: Мельвиль А. Ю. Выйти из «гетто»: о вкладе постсоветских исследований / Russian Studies в современную политическую науку // Полис. 2020. № 1.

37

См., в частности, примечательные исследования Стивена Фиша о проблемах демократизации в Молдове и Монголии, где демократические практики устанавливались в крайне неблагоприятной «структурной» среде: Fish S. The Inner Asian Anomaly: Mongolia’s Democratization in Comparative Perspective // Communist and Post-Communist Studies. 2001. Vol. 34. № 3.

38

Way L., Casey A. The Structural Sources of Postcommunist Regime Trajectories // Post-Soviet Affairs. 2018. Vol. 34. № 5.

39

Way L., Levitsky S. The Dynamics of Autocratic Coercion after the Cold War // Communist and Post-Communist Studies. 2006. Vol. 39. № 3.

40

Greene S. The End of Ambiguity in Russia // Current History. 2015. Vol. 114. № 774.

41

Way L. A. Pluralism by Default: Weak Autocrats and the Rise of Competitive Politics. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2015.

42

Gontmaher E., Ross C. The Middle Class and Democratization in Russia // Europe-Asia Studies. 2015. Vol. 67. № 2; см. также: Colton T. Paradoxes of Putinism // Daedalus. 2017. Vol. 146. № 2.

43

Hanson S. The Evolution of Regimes: What Can Twenty-Five Years of Post-Soviet Change Teach Us? // Perspectives on Politics. 2017. Vol. 15. № 2.

44

См., например: Foa R. Modernization and Authoritarianism // Journal of Democracy. 2018. Vol. 20. № 3.

45

Guriev S., Zhuravskaya E. Why Russia is Not South Korea // Journal of International Affairs. 2010. Vol. 63. № 3. См. также: Starodubtsev A. Federalism and Regional Policy in Contemporary Russia. Abingdon: Routledge, Taylor & Francis Group, 2018.

46

Colton T. Paradoxes of Putinism // Daedalus. 2017. Vol. 146. № 2. См. также: Melville A. The Illiberal World Order and Russian Liberal // Dimensions and Challenges of Russian Liberalism: Historical Drama and New Prospects / R. Cucciolla (ed.). Cham: Springer, 2019.

47

Petrov N. The Political Mechanics of the Russian Regime: Substitutes Versus Institutions // Russian Politics and Law. 2011 Vol. 49. № 2.

48

См.: Geddes B. A Comparative Perspective on the Leninist Legacy in Eastern Europe // Comparative Political Studies. 1995. № 28; Hellman J. Winners Take All: The Politics of Partial Reform in Postcommunist Transitions // World Politics. 1998. Vol. 50. № 2; Frye T. In From the Cold: Institutions and Causal Inference in Postcommunist Studies // The Annual Review of Political Science. 2012. № 15.

49

The New Autocracy. Information, Politics, and Policy in Putin’s Russia / D. Treisman (ed.). Washington, DC: Brookings Institution Press, 2018.

50

Guriev S. How Transitional Institutions Could Transform Russia’s Economy. 2017; http://carnegie.ru/commentary/74790.

51

См.: Kitschelt H. Formation of Party Cleavages in Postcommunist Democracies: Theoretical Propositions // Party Politics. 1995. Vol. 1. № 4; Makarenko B. The Role of Elections in Democracy // Democracy in a Russian Mirror / A. Przeworski (ed.). New York: Cambridge University Press, 2015.

52

Reuter O. J. The Origins of Dominant Parties: Building Authoritarian Institutions in Post-Soviet Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

53

Moller J., Skaaning S.-E. Stateness First? // Democratization. 2011. Vol. 18. № 1.

54

Bratton M., Chang E. State Building and Democratization in Sub-Saharan Africa: Forwards, Backwards, or Together? // Comparative Political Studies. 2006. Vol. 39. № 9.

55

Back H., Hadenius A. Democracy and State Capacity: Exploring a J-Shaped Relationship // Governance; An International Journal of Policy, Administration, and Institutions. 2008. Vol. 21. № 1.

56

Melville A., Mironyuk M. «Bad Enough Governance»: State Capacity and Quality of Institutions in Post-Soviet Autocracies // Post-Soviet Affairs. 2016. Vol. 32. № 2.

57

Hellman J. Winners Take All: The Politics of Partial Reform in Postcommunist Transitions.

58

Roeder Ph. G. Varieties of Post-Soviet Authoritarian Regimes // Post-Soviet Affairs. 1994. Vol. 10. № 1.

59

Hale H. E. Patronal Politics. Eurasian Regime Change Dynamics in Comparative Perspective. New York: Cambridge University Press, 2015.

60

The New Autocracy. Information, Politics, and Policy in Putin’s Russia / D. Treisman (ed.). Washington, DC: Brookings Institution Press, 2018.

61

https://republic.ru/posts/91992.

62

Democracy Facing Global Challenges. V-Dem Institute, University of Gothenburg, 2020.

63

Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. Изменение в поведении высшего слоя мирян в странах Запада. М.; СПб.: Университетская книга, 2001. Т. 1–2.

64

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / Пер. с англ. М.: Academia-Центр; Медиум, 1995. C. 87.

65

Сатаров Г. А. Как возможны социальные изменения: Обсуждение одной гипотезы // Общественные науки и современность. 2006. № 3. С. 23–39.

66

Фергюсон А. Опыт истории гражданского общества / Пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2000. С. 211–212, 371.

67

Милль Дж. С. О свободе // Милль Дж. С. Утилитарианизм. О свободе / Пер. с англ. СПб.: Издание книгопродавца Перевозникова, 1900. С. 209.

68

Хайек Ф. А. фон. Пагубная самонадеянность / Пер. с англ. М.: Новости, 1992; Он же. Контрреволюция науки. Этюды о злоупотреблениях разумом / Пер. с англ. М.: ОГИ, 2003.

69

Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни / Пер. с англ. М.: Университетская книга, 2005.

70

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики / Пер. с англ. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 58.

71

Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии / Пер с англ. М.: Аспект Пресс, 1999. С. 333–334.

72

Матурана У., Варела Ф. Древо познания: Биологические корни человеческого понимания / Пер. с англ. М.: Прогресс-Традиция, 2001.

73

Сатаров Г. А. Полицейская реформа между «что» и «как» // Отечественные записки. 2013. № 2 (53). С. 244–259.

74

Скотт Дж. Благими намерениями государства. С. 157–158.

75

Институты. От заимствования к выращиванию. Опыт российских реформ и возможности культивирования институциональных изменений [Текст] // Кузьминов Я. И., Радаев В. В., Яковлев А. А., Ясин Е. Г. К 6‐й Международной научной конференции «Модернизация экономики и выращивание институтов», Москва, 5–7 апреля 2005 г. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2005.

76

Норт Д. Понимание процесса экономических изменений / Пер. с англ. М.: Изд. дом Гос. ун-та – Высшая школа экономики, 2010.

77

Цоколов С. Дискурс радикального конструктивизма. Традиции скептицизма в философии и теории познания. München: PHREN Verlag, 2000.

78

Луман Н. Общество как социальная система / Пер. с нем. М.: Логос, 2004; Он же. Социальные системы. Очерк общей теории / Пер. с нем. СПб.: Наука, 2007.

79

Первоначальная англоязычная версия статьи опубликована в журнале Post-Soviet Affairs (2018. Vol. 34. № 5).

80

Fukuyama F. The End of History and the Last Man. New York: Free Press, 1992.

81

Травин Д. Просуществует ли путинская система до 2042 года? СПб.: Норма, 2016.

82

Hale H. E. Patronal Politics: Eurasian Regime Dynamics in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2015; Treisman D. Income, Democracy, and Leader Turnover // American Journal of Political Science. 2015. Vol. 59 (4). P. 927–942.

83

World Bank. Modest Growth Ahead: Russia Economic Report. 2018. № 39; https://openknowledge.worldbank.org/bitstream/handle/10986/29913/127254-WP-PUBLIC-ADD-SERIES-JunefinalRussiaEconomicReportENG.pdf?sequence= 1&isAllowed=y (доступ 29 января 2021).

84

Transitions from Authoritarian Rule: Prospects for Democracy. 4 vols / G. O’Donnell, P. C. Schmitter, L. Whitehead (eds). Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1986; Huntington S. P. The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century. Norman: University of Oklahoma Press, 1991; Przeworski A. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

85

Ledeneva A. V. Can Russia Modernise? Sistema, Power Networks, and Informal Governance. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

86

Hale H. E. Patronal Politics.

87

Levitsky S., Way L. A. Competitive Authoritarianism: Hybrid Regimes after the Cold War. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

88

Hill F., Gaddy C. G. Mr. Putin: Operative in the Kremlin. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2013; Dawisha K. Putin’s Kleptocracy: Who Owns Russia? New York: Simon and Schuster, 2014; Cooley A., Heathershaw J. Dictators without Borders: Power and Money in Central Asia. New Haven: Yale University Press, 2017.

89

Colton T. Paradoxes of Putinism // Daedalus. 2017. Vol. 146 (2). P. 8–18.

90

Lipset S. M. Some Social Requisites for Democracy: Economic Development and Political Legitimacy // American Political Science Review. 1959. Vol. 53 (1). P. 69–105.

91

Remington T. F. The Politics of Inequality in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

92

Novokmet F., Piketty T., Zucman G. From Soviets to Oligarchs: Inequality and Property in Russia, 1905–2016 // WID.world Working Paper Series. 2017. № 2017/09; http://piketty.pse.ens.fr/files/NPZ2017WIDworld.pdf (доступ 29 января 2021).

93

Ross M. L. The Oil Curse: How Petroleum Wealth Shapes the Development of Nations. Princeton: Princeton University Press, 2012.

94

Treisman D. The Return: Russia’s Journey from Gorbachev to Medvedev. New York: Simon and Schuster, 2011.

95

Przeworski A. Democracy and the Market.

96

Solnick S. L. Stealing the State: Control and Collapse in Soviet Institutions. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998; Kotkin S. Armageddon Averted: Soviet Collapse, 1970–2000. Oxford: Oxford University Press, 2001; McFaul M. Russia’s Unfinished Revolution: Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca: Cornell University Press, 2001.

97

Впервые эту параллель провел Сэмюэл Хантингтон (Huntington S. P. Political Development and Political Decay // World Politics. 1965. Vol. 17 (3). P. 416).

98

Bueno de Mesquita B., Smith A. The Dictator’s Handbook: Why Bad Behavior is Almost Always Good Politics. New York: Public Affairs, 2011.

99

Przeworski A. Democracy and the Market. Р. 86.

100

Gel’ man V. Authoritarian Russia: Analyzing Post-Soviet Regime Changes. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2015.

101

Robertson G. B. The Politics of Protest in Hybrid Regimes: Managing Dissent in Post-Communist Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2011; Greene S. Moscow in Movement: Power and Opposition in Putin’s Russia. Stanford: Stanford University Press, 2014.

102

Gel’ man V. The Politics of Fear: How Russia’s Rulers Counter their Rivals // Russian Politics. 2016. Vol. 1 (1). P. 27–45.

103

Way L. A. Pluralism by Default: Weak Autocrats and the Rise of Competitive Politics. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2015.

104

Jones Luong P. Institutional Changes and Political Continuity in Post-Soviet Central Asia: Power, Perceptions, and Pacts. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

105

Way L. A. Pluralism by Default.

106

В какой-то степени к модели «плюрализма по умолчанию» приближается и развитие Кыргызстана (Radnitz S. Weapons of the Wealthy: Predatory Regimes and Elite-Led Protests in Central Asia. Ithaca: Cornell University Press, 2012).

107

Hale H. E. Patronal Politics.

108

Collier D., Levitsky S. Democracy with Adjectives: Conceptual Innovations in Comparative Research // World Politics. 1997. Vol. 49 (3). P. 446.

109

Olson M. Dictatorship, Democracy, and Development // American Political Science Review. 1993. Vol. 87 (3). P. 573.

110

Levitsky S., Way L. A. Competitive Authoritarianism.

111

Robertson G. B. The Politics of Protest in Hybrid Regimes: Managing Dissent in Post-Communist Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

112

Radnitz S. Weapons of the Wealthy: Predatory Regimes and Elite-Led Protests in Central Asia. Ithaca: Cornell University Press, 2012.

113

Дерлугьян Г. Армения на выходе из постсоветской реставрации: анализ возможностей. М.: Российский фонд содействия образованию и науке, 2017.

114

Huntington S. P. The Third Wave.

115

Przeworski A. Democracy as a Contingent Outcome of Conflicts / J. Elster, R. Slagstad (eds). Constitutionalism and Democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 59.

116

Crozier M., Huntington S. P., Watanuki J. The Crisis of Democracy: Report on the Governability of Democracies to the Trilateral Commission. New York: New York University Press, 1975.

117

Transitions from Authoritarian Rule: Prospects for Democracy.

118

Munck G. L., Snyder R. Passion, Craft, and Method in Comparative Politics. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2007. Р. 292.

119

Самого О’Доннелла, с его предыдущей концепцией «бюрократического авторитаризма» в Латинской Америке (O’Donnell G. Modernization and Bureaucratic Authoritarianism: Studies in South American Politics. Berkeley: Institute of International Studies, University of California, 1973), можно считать типичным представителем «структурного» направления; то же самое относится и к другим участникам проекта «Переходы от авторитарного правления»: Фернанду Энрике Кардозу, Адаму Пшеворскому, Филиппу Шмиттеру и Альфреду Степану; в целом этот проект представлял собой смену фокуса, а не отказ от прежней научной повестки дня.

120

Rustow D. Transition to Democracy: Towards a Dynamic Model // Comparative Politics. 1970. Vol. 2 (3). P. 337–363.

121

The Breakdown of Democratic Regimes. 3 vols / J. J. Linz, A. Stepan (eds). Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1978.

122

Przeworski A. Democracy and the Market; Colomer J. Strategic Transitions: Game Theory and Democratization. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2000.

123

Mahoney J., Snyder R. Rethinking Agency and Structure in the Study of Regime Changes // Studies in Comparative International Development. 1999. Vol. 34 (2). P. 3–32.

124

Frye T. Russian Studies is Thriving, Not Dying // The National Interest. 2017. October 3; http://nationalinterest.org/feature/russian-studies-thriving-not-dying-22547 (доступ 29 января 2021).

125

Лозунг «Знай своего врага» – один из основных стимулов развития советологии в период холодной войны (Engerman D. C. Know Your Enemy: The Rise and Fall of America’s Soviet Experts. Oxford: Oxford University Press, 2009) – не утратил актуальности и сегодня.

126

Hale H. E. Patronal Politics; Way L. A. Pluralism by Default.

127

Davenport C. Multi-Dimensional Threat Perception and State Repressions: An Inquiry into Why States Apply Negative Sanctions // American Journal of Political Science. 1995. Vol. 38 (3). P. 683–713.

128

Levitsky S., Way L. A. Competitive Authoritarianism; Way L. A. Pluralism by Default.

129

Hale H. E. Patronal Politics.

130

Silitski V. Preempting Democracy: The Case of Belarus // Journal of Democracy. 2005. Vol. 16 (4). P. 83–97.

131

Way L. A. Pluralism by Default; Gel’ man V. The Politics of Fear. P. 27–45.

132

Reuter O. J. The Origins of Dominant Parties: Building Authoritarian Institutions in Post-Soviet Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

133

Gel’ man V., Ryzhenkov S. Local Regimes, Sub-National Governance, and the «Power Vertical» in Contemporary Russia // Europe-Asia Studies. 2011. Vol. 63 (3). P. 449–465.

134

Reuter O. J., Robertson G. B. Subnational Appointments in Authoritarian Regimes: Evidence from Russian Gubernatorial Appointments // Journal of Politics. 2012. Vol. 74 (4). P. 1023–1037.

135

Frye T., Reuter O. J., Szakonyi D. Political Machines at Work: Voter Mobilization and Electoral Subversion in the Workplace // World Politics. 2014. Vol. 66 (2). P. 195–228.

136

Gel’ man V. Authoritarian Russia.

137

Kudelia S. The House that Yanukovych Built // Journal of Democracy. 2014. Vol. 25 (3). P. 19–34.

138

Fisun O. The Future of Ukraine’s Neopatrimonial Democracy // PONARS Policy Memos. 2015. № 394; http://www.ponarseurasia.org/memo/future-ukraine-neopatrimonial-democracy (доступ 29 января 2021).

139

Bueno de Mesquita B., Smith A. The Dictator’s Handbook.

140

Hedlund S. Russian Path Dependence. London: Routledge, 2005.

141

Kotkin S., Beissinger M. R. The Historical Legacies of Communism: An Empirical Agenda // Historical Legacies of Communism in Russia and Eastern Europe / M. R. Beissinger, S. Kotkin (eds). Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 7.

142

Ibid. P. 16.

143

Gaddy C. G. Room for Error: The Economic Legacy of Soviet Spatial Misallocation // Historical Legacies of Communism in Russia and Eastern Europe. P. 52–67.

144

Gel’ man V. Political Foundations of Bad Governance in Post-Soviet Eurasia: Toward a Research Agenda // East European Politics. 2017. Vol. 33. № 4. P. 496–516.

145

Huskey E. Legacies and Departures in the Russian State Executive // Historical Legacies of Communism in Russia and Eastern Europe. P. 111–127.

146

Taylor B. From Police State to Police State? Legacies and Law Enforcement in Russia // Historical Legacies of Communism in Russia and Eastern Europe. P. 128–151.

147

Denzau A., North D. C. Sharing Mental Models: Ideologies and Institutions // Kyklos. 1994. Vol. 47 (1). P. 3–31.

148

Gel’ man V. Political Foundations of Bad Governance in Post-Soviet Eurasia.

149

Gel’ man V. Political Foundations of Bad Governance in Post-Soviet Eurasia.

150

Way L. A. Pluralism by Default.

151

Рогов К. Крымский синдром: механизмы авторитарной мобилизации // Контрапункт. 2015. № 1; https://www.ponarseurasia.org/sites/default/files/rogov_countepoint1_0_0.pdf (доступ 29 января 2021).

152

Gorenburg D. P. Minority Ethnic Mobilization in the Russian Federation. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

153

Goode J. P. The Decline of Regionalism in Putin’s Russia: Boundary Issues. Abingdon: Routledge, 2011.

154

Smyth R., Soboleva I. Looking beyond the Economy: Pussy Riot and the Kremlin’s Voting Coalition // Post-Soviet Affairs. 2014. Vol. 30 (4). P. 257–275; Robinson N. Russian Neopatrimonialism and Putin’s «Cultural Turn» // Europe-Asia Studies. 2017. Vol. 69 (2). P. 348–366.

155

Way L. A. Pluralism by Default.

156

См.: Brownlee J. Hereditary Succession in Modern Autocracies // World Politics. 2007. Vol. 59 (4). P. 595–628. Острое осознание постсоветскими элитами подобных перспектив создает у них мощные стимулы вести себя как «кочевые бандиты» (Olson M. Dictatorship, Democracy, and Development. P. 567–576.) и чрезвычайно способствует различным проявлениям «недостойного правления» (Cooley A., Heathershaw J. Dictators without Borders; Gel’ man V. Political Foundations of Bad Governance in Post-Soviet Eurasia).

157

Hale H. E. Patronal Politics.

158

Soldatov A., Borogan I. The Red Web: The Struggle between Russia’s Digital Dictators and the New Online Revolutionaries. New York: Public Affairs, 2015.

159

Gel’ man V. The Politics of Fear.

160

Robinson N. Russian Neopatrimonialism and Putin’s «Cultural Turn».

161

Davenport C. Multi-Dimensional Threat Perception and State Repressions.

162

Geddes B., Wright J., Franz E. Authoritarian Breakdowns and Regime Transitions: A New Data Set // Perspectives on Politics. 2014. Vol. 12 (2). P. 313–331.

163

Gel’ man V. Authoritarian Russia.

164

Идейные факторы играют в постсоветской политике сравнительно незначительную роль (Hanson S. Post-Imperial Democracies: Ideology and Party Formation in Third Republic France, Weimar Germany, and Post-Soviet Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2010; Hale H. E. Patronal Politics) – вероятнее всего, вследствие политических уроков, извлеченных из неудач Горбачева, который искренне верил в возможность обновления социализма.

165

Beyond the Euromaidan: Comparative Perspective of Advancing Reform in Ukraine / H. E. Hale, R. W. Orttung (eds). Stanford: Stanford University Press, 2016.

166

Bunce V., Wolchik S. Defeating Authoritarian Leaders in Postcommunist Countries. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

167

Way L. A. Pluralism by Default.

168

Przeworski A. Democracy and the Market. Р. 10.

169

Gel’ man V. Authoritarian Russia; Golosov G. V. Authoritarian Learning in the Development of Russia’s Electoral System // Russian Politics. 2017. Vol. 2 (2). P. 182–205.

170

Hale H. E. Patronal Politics.

171

Abrams N., Fish M. S. Policies First, Institutions Second: Lessons from Estonia’s Economic Reforms // Post-Soviet Affairs. 2015. Vol. 31 (6). P. 491–513.

172

Magyar B. Post-Communist Mafia State: The Case of Hungary. Budapest: Central European University Press, 2016.

173

Dawisha K. Putin’s Kleptocracy: Who Owns Russia? New York: Simon and Schuster, 2014; Hill F., Gaddy C. G. Mr. Putin: Operative in the Kremlin. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2015.

174

Hall S. G. F., Ambrosio T. Authoritarian Learning: A Conceptual Overview // East European Politics. 2017. Vol. 33 (2). P. 143–161; Golosov G. V. Authoritarian Learning in the Development of Russia’s Electoral System.

175

Bueno de Mesquita B., Smith A. The Dictator’s Handbook.

176

Kudelia S. The House that Yanukovych Built.

177

Svolik M. The Politics of Authoritarian Rule. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

178

Silitski V. Preempting Democracy: The Case of Belarus // Journal of Democracy. 2015. Vol. 16 (4). P. 83–97; Gel’ man V. The Politics of Fear.

179

Frye T., Gehlbach S., Marquardt K. L., Reuter O. J. Is Putin’s Popularity Real? // Post-Soviet Affairs. 2017. Vol. 33 (1). P. 1–15.

180

Gel’ man V. Political Foundations of Bad Governance in Post-Soviet Eurasia.

181

Munck G. L., Snyder R. Passion, Craft, and Method in Comparative Politics. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2007. Р. 324.

182

См., например: Gaidar Y. Collapse of an empire: Lessons for modern Russia. Brookings Institution Press, 2010; Åslund A. How Capitalism Was Built: The Transformation of Central and Eastern Europe, Russia, the Caucasus, and Central Asia. 2nd edition. New York: Cambridge University Press, 2013.

183

Hill F., Gaddy C. G. The Siberian curse: How communist planners left Russia out in the cold. Brookings Institution Press, 2003. Р. 168.

184

В список посткоммунистических стран включены Азербайджан, Албания, Армения, Белоруссия, Болгария, Босния и Герцеговина, Венгрия, Грузия, Казахстан, Косово, Кыргызстан, Латвия, Литва, Македония, Молдова, Монголия, Польша, Румыния, Российская Федерация, Сербия, Словакия, Словения, Таджикистан, Туркменистан, Украина, Узбекистан, Хорватия, Черногория, Чешская Республика, Эстония.

185

Maddison data; см.: Bolt J., Inklaar R., de Jong H., van Zanden J. L. Rebasing «Maddison»: New Income Comparisons and the Shape of Long-run Economic Development. Maddison Project Working paper 10. 2018.

186

Maddison Historical Statistics: https://www.rug.nl/ggdc/historicaldevelopment/maddison.

187

Roland G. The long-run weight of communism or the weight of long-run history? // Economies in Transition: The Long Run View / G. Roland (ed.). London: Palgrave Macmillan, 2012. Р. 153–171.

188

См.: Coppedge M., Gerring J., Knutsen C. H., Lindberg S., Teorell J., et al. 2019. V-Dem [Country-Year/Country-Date] Dataset v9. Varieties of Democracy (V-Dem) Project. Diamond L. 2015. Facing up to the democratic recession // J. Democr. 2019. Vol. 26 (1). P. 141–155.

189

Lipset S. M. Some social requisites of democracy: Economic development and political legitimacy // Am. Polit. Sci. Rev. 1959. Vol. 53 (1). P. 69–105. Из недавних работ на эту тему см.: Treisman D. Economic Development and Democracy: Predispositions and Triggers // Annual Review of Political Science. 2020. Vol. 23. P. 1; https://doi.org/10.1146/annurev-polisci-050718-043546.

190

См.: Coppedge M., Gerring J., Knutsen C. H., Lindberg S., Teorell J., et al. 2019. V-Dem [Country-Year/Country-Date] Dataset v9. Varieties of Democracy (V-Dem) Project. Diamond L. 2015. Facing up to the democratic recession. P. 141–155.

191

См., например: Przeworski A. Democracy and the Market. New York: Cambridge University Press, 1991.

192

Roberts A. The Quality of Democracy in Eastern Europe: Public Preferences and Policy Reforms. New York: Cambridge University Press, 2010. Р. 57–84.

193

Treisman D. Twenty-five years of market reform: The political economy of change after communism // The Great Rebirth: Lessons from the victory of capitalism over communism / A. Anders, S. Djankov (eds). Peterson Institute for International Economics, 2014. Р. 273–296.

194

Шитова Е. «Демократии с прилагательными» в политологическом дискурсе: место Латинской Америки и Постсоветского пространства на теоретической карте мира // Геополитический журнал. 2014. № 5. С. 54–64.

195

Празаускас А. СНГ как постколониальное пространство // Независимая газета. 7 февраля 1992.

196

Транснациональные политические пространства: явление и практика / Отв. ред. М. С. Стрежнева. М.: Весь мир, 2011. С. 73.

197

Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 134–155.

198

Аузан А. Перестройка: 30 лет антидефицитной революции. https://www.forbes.ru/mneniya-column/istoriya/288117-perestroika-30-let-antidefitsitnoi-revolyutsii (доступ 22 апреля 2020).

199

Выступление Президента РФ Б. Н. Ельцина на V Съезде народных депутатов РСФСР 28 октября 1991 года. http://ru-90.ru/node/497 (доступ 23 апреля 2020).

200

Hellman J. Winners Take All. The Politics of Partial Reform in Postcommunist Transitions // World Politics. 1998. Vol. 50. № 2. P. 203–234.

201

Пантин В., Лапкин В. Трансформация национального государства в условиях меняющегося мирового порядка // Мировая экономика и международные отношения. 2019. Т. 63. № 11. С. 100.

202

Ханна П. Второй мир / Вступ. ст. В. Л. Иноземцева. М.: Европа, 2010. С. 141.

203

Пантин В., Лапкин В. Трансформация национального государства в условиях меняющегося миропорядка. С. 100.

204

Даль Р. А. Полиархия, участие и оппозиция / Пер. с англ. С. Деникиной, В. Баранова. М.: Изд. дом ГУ-ВШЭ, 2010. С. 13.

205

Мосаки Н. Образованный бэкграунд властной элиты Грузии и российско-грузинские отношения // Мировая экономика и международные отношения. 2015. № 9. С. 93–104.

206

Фисун А. А. Демократия, неопатримониализм и глобальные трансформации. Харьков: Константа, 2006; Он же. Постсоветские неопатримониальные режимы: генезис, особенности, типология // Отечественные записки. 2007. Т. 39. № 6. С. 8–28; Hale H. E. Patronal Politics: Euroasian Regime Dynamics in Comparative Perspective. New York: Cambridge University Press, 2015; Mizsei K. The New East European Patronal States and the Rule-of-Law // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regime / Ed. by B. Magyar with an introduction by H. E. Hale. Budapest; New-York: Central European University Press, 2019. Р. 531–610.

207

См., например: Мадьяр Б. Анатомия посткоммунистического мафиозного государства. На примере Венгрии / Пер. с венг. П. Борисова. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

208

Плискевич Н. М. «Власть-собственность» в современной России: происхождение и перспективы мутации // Мир России. 2006. № 3 (15). С. 62–113; Бережной И. В., Вольчик В. В. Исследование экономической эволюции института власти-собственности. М.: ЮНИТИ-ДАНА; Закон и право, 2008; Нуреев Р. М., Латов Ю. В. Экономическая история России (опыт институционального анализа): учебное пособие. М.: КНОРУС, 2016; и др.

209

Плеханов Г. В. История русской общественной мысли // Плеханов Г. В. Соч. Т. 20. С. 165–167.

210

Восленский М. Номенклатура. М.: Захаров, 2005. С. 115.

211

Moller J. Post-communist Regime Change: a Comparative Study. London; New York: Taylor & Francis, 2009. P. 23.

212

Pikulik A. Belarus, Russia, and Ukraine as Post-Soviet Rent-Seeking Regimes // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regime / Ed. by B. Magyar with an introduction by H. E. Hale. P. 489–505.

213

Рябов А. Постсоветская общественная модель: характерные особенности и современное состояние // Вестник общественного мнения. № 1 (107). Январь – март 2011. С. 7.

214

O’Donnell G., Schmitter Ph. Transitions from Authoritarian Rule: Tentative Conclusions about Uncertain Democracies. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1986. Vol. 4; Huntington S. P. The third wave: Democratization in the late twentieth century. University of Oklahoma press, 1993. Т. 4.

215

McFaul M. The fourth wave of democracy and dictatorship: noncooperative transitions in the postcommunist world // World politics. 2002. Р. 212–244.

216

Montgomery K., Remington T. F. Regime transition and the 1990 Soviet republican elections // The Journal of Communist Studies and Transition Politics. 1994. Vol. 10 (1). P. 55–79.

217

McFaul M. The fourth wave of democracy and dictatorship: noncooperative transitions in the postcommunist world. Р. 212–244.

218

Dahl R. A. Polyarchy: Participation and opposition. New Haven; London. Yale University Press, 1971.

219

Hale H. E. Patronal politics: Eurasian regime dynamics in comparative perspective. Cambridge University Press, 2015.

220

См., например: Miller M. K. Democratic pieces: Autocratic elections and democratic development since 1815 // British Journal of Political Science. 2015. Vol. 45. № 3. P. 501–530.

221

См.: Труд в СССР. Статистический сборник. М., 1988.

222

Кордонский С. Административные рынки. М.: ОГИ, 1993; Найшуль В. Высшая и последняя стадия социализма // Погружение в трясину. М., 1992.

223

Болдин В. Крушение пьедестала. М.: Республика, 1995.

224

См.: Political and economic liberalization: Dynamics and linkages in comparative perspective / G. Nonneman (ed.). Lynne Rienner Publishers, 1996; а также: Schneider C. Q., Schmitter P. C. Liberalization, transition and consolidation: Measuring the components of democratization // Democratization. 2004. Т. 11. № 5. Р. 59–90.

225

Ср.: Schneider C. Q., Schmitter P. C. Liberalization, transition and consolidation. Р. 59–90.

226

Подробный анализ выборов 1989 года см. в: Весна-89: География и анатомия парламентских выборов / В. А. Колосов, Н. В. Петров (ред.). М.: Прогресс, 1990.

227

Beissinger M. R. Nationalist mobilization and the collapse of the Soviet State. Cambridge University Press, 2002; Idem. Nationalism and the collapse of Soviet communism // Contemporary European History. 2009. Р. 331–347.

228

Дерлугьян Г. М. Адепт Бурдье на Кавказе. Эскизы к биографии в миросистемной перспективе. М.: Территория будущего, 2013.

229

Таркхинишвили Л. Грузия: путь к демократии / Пер. с англ. И. Синициной. Варшава, 1997; Wheatley J. Georgia from national awakening to Rose Revolution: delayed transition in the former Soviet Union. Routledge, 2017.

230

Beissinger Databases: Beissinger M. R. Mass Demonstrations and Mass Violent Events in the Former USSR, 1987–1992 [Event databases used for the analysis // Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State]; http://www.tinyurl.com/yyqszfzv.

231

Де Ваал Т. Черный сад. Армения и Азербайджан между миром и войной. 2005; Cornell S. E. Azerbaijan since independence. Routledge, 2015.

232

Beissinger Databases; подсчеты автора.

233

Весна 89: География и анатомия парламентских выборов.

234

Там же.

235

В политбюро ЦК КПСС… М., 2008. С. 608.

236

Упомянутый Воротников предупреждал Горбачева об этом, см.: Воротников В. Хроника абсурда. Отделение России от СССР. М., 2011 (запись от 5 января 1990 года).

237

Борисов Н. Президентство на постсоветском пространстве: процессы генезиса и трансформаций. М.: РГГУ, 2018. С. 35.

238

Там же. С. 37, 65.

239

Ср.: Hale H. E. Patronal politics: Eurasian regime dynamics in comparative perspective. Cambridge University Press, 2014.

240

Huskey E. The rise of contested politics in central Asia: Elections in Kyrgyzstan, 1989–90 // Europe-Asia Studies. 1995. Vol. 47. № 5. Р. 813–833.

241

Эта волна, в частности, вынесла в первые ряды республиканской политики молодого председателя колхоза Александра Лукашенко.

242

Текст документа и историю его создания см.: Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. Издательство Р. Элинина, 2005. Т. I–II. С. 255–264.

243

Beissinger Databases; подсчеты автора.

244

Данный раздел основан на исследовании авторов «The Anatomy of Post-Communist Regimes», опубликованном издательством CEU Press в 2020 году; в 2021 году планируется его издание на русском и венгерском языках. Более подробная информация и материалы исследования доступны на сайте www.postcommunistregimes.com.

245

Общий обзор см. в: Kopecký P., Mudde C. What Has Eastern Europe Taught Us about the Democratization Literature (and Vice Versa)? // European Journal of Political Research. 2000. Vol. 37. № 4. Р. 517–539.

246

Carothers Th. The End of the Transition Paradigm // Journal of Democracy 2002. Vol. 13. № 1. Р. 5–21; Diamond L. Thinking About Hybrid Regimes // Journal of Democracy. 2002. Vol. 13. № 2. Р. 21.

247

Общий обзор см. в: Cassani A. Hybrid What? Partial Consensus and Persistent Divergences in the Analysis of Hybrid Regimes // International Political Science Review. 2014. Vol. 35. № 5. Р. 542–558.

248

Offe C. Political Corruption: Conceptual and Practical Issues // Building a Trustworthy State in Post-Socialist Transition / Ed. J. Kornai, S. Rose-Ackerman. Palgrave Macmillan US, 2004. Р. 77–99.

249

Huntington S. P. Political Order in Changing Societies. New Haven; London: Yale University Press, 1968.

250

Elster J., Offe C., Preuss U. K. Institutional Design in Post-Communist Societies: Rebuilding the Ship at Sea. Cambridge, U. K.; New York, NY, USA: Cambridge University Press, 1998.

251

Huntington S. P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster, 1996.

252

Civilizations in World Politics: Plural and Pluralist Perspectives / P. J. Katzenstein, ed. London; New York: Routledge, 2010.

253

Szűcs J. The Three Historical Regions of Europe: An Outline // Acta Historica Academiae Scientiarum Hungaricae. 1983. Vol. 29. № 2/4. P. 131–184.

254

Ryabov A. The Institution of Power & Ownership in the Former U. S. S. R.: Origin, Diversity of Forms, and Influence on Transformation Processes // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regimes / Ed. B. Magyar. Budapest; New York: CEU Press, 2019. Р. 415–435.

255

Fisun O. Neopatrimonialism in Post-Soviet Eurasia // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regimes. Р. 75–96.

256

Kornai J. The Socialist System: The Political Economy of Communism. Oxford: Clarendon Press, 1992.

257

Hale H. E. Patronal Politics: Eurasian Regime Dynamics in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

258

Magyar B. Towards a Terminology for Post-Communist Regimes // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regimes. Р. 97–176.

259

Levitsky S., Way L. Competitive Authoritarianism: Hybrid Regimes after the Cold War. Cambridge University Press, 2010.

260

Kornai J. The System Paradigm Revisited: Clarification and Additions in the Light of Experiences in the Post-Communist Region // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regimes. Р. 21–74.

261

В нашей книге мы определяем 11 измерений, но здесь для краткости охарактеризуем только некоторые из них. Подробнее см.: Magyar B., Madlovics B. The Anatomy of Post-Communist Regimes: A Conceptual Framework. Budapest; New York: CEU Press, 2020.

262

Eisenstadt S. N., Roniger L. Patron-Client Relations as a Model of Structuring Social Exchange // Comparative Studies in Society and History. 1980. Vol. 22. № 1. Р. 42–77.

263

Hale H. E. Patronal Politics: Eurasian Regime Dynamics in Comparative Perspective. Р. 9.

264

Magyar B. Towards a Terminology for Post-Communist Regimes. Р. 114–127.

265

Ledeneva A. V. The Global Encyclopaedia of Informality. Vol. 1. UCL Press, 2018.

266

Ledeneva A. V. Can Russia Modernise?: Sistema, Power Networks and Informal Governance. Cambridge University Press, 2013. Р. 30.

267

Levitsky S., Ziblatt D. How Democracies Die. New York: Crown, 2018.

268

Voslensky M. Nomenklatura: The Soviet Ruling Class. 1st ed. Garden City, NY: Doubleday, 1984.

269

Holcombe R. G. Political Capitalism: How Economic and Political Power Is Made and Maintained. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

270

Ryabov А. The Institution of Power&Ownership in the Former U. S. S. R.

271

Polányi K. The Economy as Instituted Process // The Sociology Of Economic Life / Ed. M. Granovetter, R. Swedberg. Boulder: Westview Press, 1992. Р. 29–51.

272

Simis K. M. USSR: The Corrupt Society: The Secret World of Soviet Capitalism. New York: Simon & Schuster, 1982.

273

Gambetta D. Corruption: An Analytical Map // Political Corruption in Transition: A Sceptic’s Handbook / Ed. S. Kotkin, A. Sajó. Budapest; New York: CEU Press, 2002. Р. 33–56.

274

Мадьяр Б. Анатомия посткоммунистического мафиозного государства на примере Венгрии. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

275

Популизм как общий вызов / К. Кроуфорд, Б. И. Макаренко, Н. В. Петров (отв. ред.). М.: Политическая энциклопедия, 2018.

276

Kis J. State Neutrality // The Oxford Handbook of Comparative Constitutional Law / Ed. M. Rosenfeld, A. Sajó. Oxford: Oxford University Press, 2012. Р. 318–335.

277

Bohle D., Greskovits B. Capitalist Diversity on Europe’s Periphery. 1 ed. Ithaca: Cornell University Press, 2012. Р. 96–137.

278

Pettai V., Ivask P. Estonia. Nations in Transit 2018. Freedom House, 2018; https://freedomhouse.org/sites/default/files/NIT2018_Estonia.pdf.

279

Magyari L. N. The Romanian Patronal System of Public Corruption // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regimes. Р. 275–315.

280

Hale H. E. Patronal Politics: Eurasian Regime Dynamics in Comparative Perspective. Р. 139–141.

281

China’s Political System / S. Heilmann (ed.). Lanham: Rowman & Littlefield, 2016.

282

См.: Daly T. G. Democratic Decay: Conceptualising an Emerging Research Field // Hague Journal on the Rule of Law. 2019. February 19.

283

Dukalskis A., Gerschewski J. What Autocracies Say (and What Citizens Hear): Proposing Four Mechanisms of Autocratic Legitimation // Contemporary Politics. 2017. Vol. 23. № 3. P. 251–268.

284

Magyar B. Parallel System Narratives: Polish and Hungarian Regime Formations Compared // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regimes. Р. 611–655.

285

Hanley S., Vachudova M. A. Understanding the Illiberal Turn: Democratic Backsliding in the Czech Republic // East European Politics. 2018. Vol. 34. № 3. P. 276–296.

286

Hale H. E. Patronal Politics: Eurasian Regime Dynamics in Comparative Perspective. Р. 267–291.

287

Мадьяр Б. Анатомия посткоммунистического мафиозного государства на примере Венгрии.

288

Hale H. E. Patronal Politics: Eurasian Regime Dynamics in Comparative Perspective. Р. 87–88.

289

Pop-Eleches G., Robertson G. After the Revolution // Problems of Post-Communism. 2014. Vol. 61. № 4. Р. 3–22.

290

Mizsei K. The New East European Patronal States and the Rule-of-Law // Stubborn Structures: Reconceptualizing Post-Communist Regimes. Р. 531–610.

291

Skaaning S.-E. Political Regimes and Their Changes: A Conceptual Framework. Center on Democracy, Development, and the Rule of Law: Stanford University, 2006.

292

Советский простой человек. Опыт социального портрета на рубеже 90‐х. Колл. монография / Под ред. Ю. Левады. М.: Мировой океан, 1993; пер. на нем. и франц. языки (1992; 1995). По материалам этого проекта Ю. Левада опубликовал в журнале Центра более 25 статей, собранных позднее в двух его книгах: «От мнений к пониманию» (М.: МШПИ, 2000) и «Ищем человека» (М.: Новое издательство, 2006). См. также: Гудков Л. Негативная идентичность. М.: Новое литературное обозрение, 2004; Он же. Абортивная модернизация. М.: РОССПЭН, 2012.

293

Она могла развертываться на самом разном социальном материале – от описаний «национального характера» до концепции конформизма «базовой личности», равно как и выявления разного рода отклонений от нее: функций маргиналов, девиантного поведения и т. п.

294

Правда, эта задача стала актуальной лишь после завершения основной фазы исследования и получения повторяющихся результатов, с одной стороны, и в связи с необходимостью осмыслить закономерности реверсного развития российского общества уже после реформ, с другой. Толчком к ее постановке стала роль, которую сыграли силовые структуры и их образовательные учреждения, оказавшиеся ресурсом регенерации тоталитарного сознания, «этики» коррумпированного режима.

295

Выводы исследования расходились с упованиями на быстрое завершение демократического транзита. Многие увидели в ней идеологически мотивированное или ресентиментное описание. Как и в большинстве подобных случаев, никакой предметной критики не последовало. Речь шла о ценностно мотивированном неприятии самого подхода. Ничего специфического в такой реакции нет. Ошибка ректификации или опредмечивания исследовательских конструкций характерна для тех стадий эволюции социальных наук, когда возникающие новые специальные внутридисциплинарные конструкции человека расходятся с обыденными представлениями о «целостности человека». Чтобы не описывать здесь возникающие типовые коллизии «common sense» и научного метода конституирования предмета исследования, отошлю читателя к давней работе Р. Дарендорфа «Homo sociologicus» (1957), вошедшей в его книгу «Pfade aus Utopia» (1967). В 2002 г. она была издана по-русски: Дарендорф Р. Тропы из утопии. Работы по теории и истории социологии. М.: Праксис, 2002. С. 174–290.

296

Каждая смена социологической парадигмы, предполагающая новые инструментальные понятия «человека», или социологической моды, например переход от структурного функционализма к «феноменологической», «гуманистической» социологии, этнометодологии в 1970–1980 гг., доминированию французского постмодернизма и глобалистской социальной инженерии, представляет собой ответ исследователей на ценностные и социальные напряжения в обществе, попытки их понятийной тематизации и проработки методами соответствующих дисциплин.

297

В разных обществах такого рода институты могут сильно различаться: например, РПЦ склонна отбирать для своих кадров не «религиозного виртуоза», мистика или глубоко верующего человека, а карьериста, циника, стукача и интригана. Тем более это касается таких сфер, как КГБ–ФСБ, МВД или прокуратура, судебная система и проч.

298

Причем движение такого рода не инициировалось сверху, а, напротив, шло снизу, из среды диссидентов, фрондирующих националистов, антисоветских верующих, православных почвенников, чьи идеи постепенно захватывали среднюю бюрократию, кадры КГБ, партийную номенклатуру и сегодня стали частью официальной идеологии государственного патриотизма. См., например, выступления генерал-лейтенанта КГБ–ФСБ Л. П. Решетникова, директора РИСИ (аналитического центра при президенте РФ): Решетников Л. П. Духовно-нравственные причины национальной катастрофы: уроки истории // Вестник МГУ. Серия 18. Социология и политология. 2011. № 2. С. 56–67.

299

«…фактор, структурирующий вертикально советское общество, – мера допущенности к властным привилегиям и сопутствующим им информационным, потребительским и пр. дефицитам» (Левада Ю. Советский простой человек. С. 19).

300

«Простота» как характеристика «русских», получаемая в самоопределениях опрошенных россиян, – это вовсе не открытость миру и готовность к его принятию, а примитивность социального устройства, отсутствие посредников между государством и человеком (Гудков Л. Этнические фобии в структуре национальной идентификации // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 1996. № 5. С. 22–27).

301

Гудков Л. Парадоксы социальной структуры в России // Вестник общественного мнения. 2016. № 1–2. С. 95–125. Тарифицированная система оплаты труда вне зависимости от его качества, сложности и производительности соединяется с обязательностью прохождения всеобщей службы в армии, тотальным охватом населения пропагандой (СМИ, учреждениями культуры) и, наконец, всеобщностью устрашения (карательной политической полицией).

302

Сознание превосходства (или своей исключительности) имело разные источники, исходило от разных исторических пластов культуры – православное сознание своей праведности (в отличие от католиков и протестантов) могло дополняться имперским высокомерием, а оно, в свою очередь, – коммунистическим миссионерством и гордостью первого пролетарского государства, а далее – населения сверхдержавы и т. п.

303

Ср. распределение ответов на вопрос: «Если говорить об образе жизни вашей семьи, какие цели вы, члены вашей семьи ставят перед собой?», который постоянно задается более двадцати лет, начиная с 1998 г. В среднем за это время доля ответов «Жить не хуже, чем большинство семей в моем городе, районе» составляет 55%, еще 18% выбирали вариант «Выжить, пусть на самом примитивном уровне существования». Другими словами, 73% ориентированы на самые простые модели и стратегии жизненного поведения. Жить лучше, чем другие («лучше, чем окружающие в моем городе» либо «так, как живет средняя семья в европейских странах»), намерены лишь от 12 (1998) до 26% (2017) и от 9 до 6% во втором случае. 2% хотели бы жить лучше, чем средняя семья в Европе или в Америке. – ОМ-2017, табл. 17.1

304

ОМ-2017, с. 90, табл. 9.2.11; о восприятии коррупции в высших эшелонах власти см.: ОМ-2019, с. 107–108, 106.

305

ОМ-2019, с. 42–43, 45.

306

Гудков Л. «Доверие» в России: смысл, функции, структура // ВОМ. 2012. № 2. С. 8–47. «Большинству людей нельзя доверять, к людям надо относиться с осторожностью» – ОМ-2008, с. 157, табл. 11.9; ОМ-2019, с. 25, граф. 2.7, от 63 до 85%, в среднем 70%.

307

Левада Ю. «Человек обыкновенный» в двух состояниях // Ищем человека. С. 364–379; Гудков Л. Патриотическая мобилизация и ее последствия // ВОМ. 2018. № 3–4. С. 81–123.

308

Левада Ю. Уходящая натура? // Знамя. 1992. № 6. С. 201–211.

309

Левада Ю. Поколения ХХ века: возможности исследования // Отцы и дети: поколенческий анализ современной России. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 39–60.

310

«Принципиальная задача понимания <…> в том, чтобы вскрыть механизм взаимообусловленности позиций, которые представляются полярно. Скажем, желательным представляется такое сближение с внешним миром, которое несовместимо с привычным имперским самосознанием и потому кажется унизительным. Или принимаются демократические свободы, вынужденно дарованные властью, а потому с легкостью превращаемые в предмет властного манипулирования. Или признаются, пусть и с оговорками, реформы, которые приводят к длительному падению жизненного уровня населения и тем самым создают массовую почву для недовольства. Другая сторона действия тех же, по существу, механизмов – неоднократно обсуждавшееся соотношение декларативного (желаемого) и реального (вынужденного) поведения» (Левада Ю. Перспективы человека: предпосылки понимания // Левада Ю. Ищем человека. С. 274).

311

Greene S., Robertson G. Putin v. the People: The Perilous Politics of a Divided Russia. London: Yale University Press, 2019.

312

См., в частности: Carothers Th. The End of the Transition Paradigm // Journal of Democracy. 2002. Vol. 13. № 1. P. 5–21; Levitsky S., Way L. A. Competitive Authoritarianism: Hybrid Regimes after the Cold War. New York: Cambridge University Press, 2010; Diamond L., Fukuyama F., Horowitz D. L., Plattner M. F. Reconsidering the Transition Paradigm // Journal of Democracy. 2014. Vol. 25. № 1. P. 86–100.

313

См.: Pop-Eleches G., Tucker J. A. Communism’s Shadow. Historical Legacies and Contemporary Political Attitudes. Princeton: Princeton University Press, 2017; Sharafutdinova G. The Red Mirror. Putin’s Leadership and Russia’s Insecure Identity. Oxford: Oxford University Press, 2020.

314

См.: Treisman D. Residential Popularity in a Hybrid Regime: Russia under Yeltsin and Putin // American Journal of Political Science. 2011. Vol. 55. № 3. P. 590–609; Frye T., Reuter O. J., Szakonyi D. 2014. Political Machines at Work: Voter Mobilization and Electoral Subversion in the Workplace // World Politics. 2014. Vol. 66. № 2. P. 195–228; Frye T., Gehlbach S., Marquardt K. L., Reuter O. J. Is Putin’s popularity real? // Post-Soviet Affairs. 2017. Vol. 33. № 1. P. 1–15; Greene S., Robertson G. Agreeable Authoritarians: Personality and Politics in Contemporary Russia // Comparative Political Studies. 2017. Vol. 50. № 13. P. 1802–1834; Greene S., Robertson G. Affect and Autocracy: Emotions and Attitudes in Russia after Crimea // Perspectives on Politics. 2020, forthcoming.

315

Aronoff M. J., Kubik J. Anthropology and Political Science. A Convergent Approach. New York: Berghahn Books, 2013.

316

Goldstein E. Homo Sovieticus in Transition: Psychoanalysis and Problems of Social Adjustment // Journal of American Academy of Psychoanalysis. 1984. Vol. 12. № 1. P. 120.

317

См. в первую очередь: Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. New York: Oxford University Press, 1999; Oushakine S. In the State of Post-Soviet Aphasia: Symbolic Development in Contemporary Russia // Europe-Asia Studies. 2000. Vol. 52. № 6. P. 991–1016; Yurchak A. Soviet Hegemony of Form: Everything Was Forever until It Was No More // Comparative Studies in Society and History. 2003. Vol. 45. № 3. P. 480–510.

318

Shiller R. J., Boycko M., Korobov V., Winger S. G., Schelling Th. Hunting for Homo Sovieticus: Situational versus Attitudinal Factors in Economic Behavior // Brookings Papers on Economic Activity. 1992. Vol. 1. P. 181.

319

Levada I. A. Homo Post-Sovieticus // Russian Social Science Review. 2003. Vol. 44. № 1. P. 32–67; Sharafutdinova G. Was There a «Simple Soviet» Person? Debating the Politics and Sociology of Homo Sovieticus // Slavic Review. 2019. Vol. 78. № 1.

320

Sztompka P. Civilizational Incompetence: The Trap of Post-Communist Societies // Zeitschrift für Soziologie. 1993. Vol. 22. № 2. P. 91.

321

Aronoff M. J., Kubik J. Anthropology and Political Science. A Convergent Approach. Р. 269.

322

Ibid. Р. 251.

323

Ibid. P. 270.

324

См., например: Ashwin S. Russian Workers. The Anatomy of Patience. Manchester: Manchester University Press, 1999; Burawoy M., Krotov P., Lytkina T. Involution and Destitution in Capitalist Russia // Ethnography. 2000. Vol. 1. № 1. P. 43–65.

325

Pop-Eleches G., Tucker J. A. Communism’s Shadow. Historical Legacies and Contemporary Political Attitudes. Princeton: Princeton University Press, 2017.

326

Ibid. P. 298.

327

Denisova I., Eller M., Frye T., Zhuravskaya E. Everyone hates privatization, but why? Survey evidence from 28 post-communist countries // Journal of Comparative Economics. 2012. Vol. 40. № 1. P. 44–61.

328

Ashwin S. Russian Workers. The Anatomy of Patience. Manchester: Manchester University Press, 1999.

329

Burawoy M., Krotov P., Lytkina T. Involution and Destitution in Capitalist Russia // Ethnography. 2000. Vol. 1. № 1. P. 43–65.

330

Morris J. Everyday Post-Socialism. Working-Class Communities in the Russian Margins. London: Palgrave Macmillan, 2016. Р. 237.

331

Howard M. M. The Weakness of Civil Society in Post-Communist Europe. New York: Cambridge University Press, 2003.

332

Sobolev A., Zakharov A. Civic and Political Activism in Russia // The New Autocracy: Information, Politics, and Policy in Putin’s Russia / Ed. D. Treisman. Brookings Institution Press, 2018. P. 263–264.

333

Levada I. A. Homo Post-Sovieticus. P. 32–67.

334

Rogov K., Ananyev M. Public Opinion and Russian Politics // The New Autocracy: Information, Politics, and Policy in Putin’s Russia. P. 191–216.

335

Ibid. P. 193.

336

Lipman M., Kachkaeva A., Poyker M. Media in Russia: Between Modernization and Monopoly // The New Autocracy. P. 160.

337

Ibid. P. 182.

338

Oates S. Revolution Stalled. The Political Limits of the Internet in the Post-Soviet Sphere. New York: Oxford University Press, 2013. Р. 55.

339

Reuter O. J., Szakonyi D. Online Social Media and Political Awareness in Authoritarian Regimes // British Journal of Political Science. 2015. Vol. 45. № 1. P. 29–51.

340

Smyth R., Oates S. Mind the Gaps: Media Use and Mass Action in Russia // Europe-Asia Studies. 2015. Vol. 67. № 2. P. 285–305.

341

McLuhan M. Understanding Media. The Extensions of Man. Cambridge, MA: MIT Press, 1994.

342

Mickiewicz E. No Illusions. The Voices of Russia’s Future Leaders. New York: Oxford University Press, 2014.

343

Ibid. P. 87.

344

Roudakova N. Losing Pravda. Ethics and The Press in Post-Truth Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

345

Ibid. P. 199.

346

Brader T., Tucker J. A. The Emergence of Mass Partisanship in Russia, 1993–1996 // American Journal of Political Science. 2001. Vol. 45. № 1. P. 69–83.

347

Giuliano E. Constructing Grievance. Ethnic Nationalism in Russia’s Republics. Ithaca: Cornell University Press, 2011.

348

Giuliano E. Constructing Grievance. P. 207.

349

Greene S. Moscow in Movement. Power and Opposition in Putin’s Russia. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 2014.

350

Treisman D. Residential Popularity in a Hybrid Regime: Russia under Yeltsin and Putin // American Journal of Political Science. 2011. Vol. 55. № 3. P. 590–609.

351

Colton T. J., Hale H. E. 2009. The Putin Vote: Presidential Electorates in a Hybrid Regime // Slavic Review. 2009. Vol. 68. № 3. P. 473–503.

352

Smyth R., Soboleva I. Looking Beyond the Economy: Pussy Riot and the Kremlin’s Voting Coalition // Post-Soviet Affairs. 2014. Vol. 30. № 4. P. 257–275.

353

Frye T., Reuter O. J., Szakonyi D. 2014. Political Machines at Work: Voter Mobilization and Electoral Subversion in the Workplace // World Politics. 2014. Vol. 66. № 2. P. 195–228.

354

Frye T., Gehlbach S., Marquardt K. L., Reuter O. J. Is Putin’s popularity real? // Post-Soviet Affairs. 2017. Vol. 33. № 1. P. 1–15.

355

Greene S., Robertson G. Agreeable Authoritarians: Personality and Politics in Contemporary Russia // Comparative Political Studies. 2017. Vol. 50. № 13. P. 1802–1834.

356

Greene S., Robertson G. Affect and Autocracy: Emotions and Attitudes in Russia after Crimea // Perspectives on Politics. 2020, forthcoming.

357

Levada I. A. Homo Post-Sovieticus. P. 32–67.

358

Levada I. A. Homo Post-Sovieticus. P. 65.

359

Gerber Th.P. Stalled Social Mobility in Post-Soviet Russia // Current History. 2018. Vol. 117 (Oct.). P. 258–263.

360

Levada I. A. Homo Post-Sovieticus. P. 32–67.

361

Голов А. А., Гражданкин А. И., Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Зоркая Н. А., Левада Ю. А. (руководитель исследования), Левинсон А. Г., Седов Л. А. Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90‐х. М.: Мировой океан, 1993. С. 267.

362

Голов А. А. и др. Советский простой человек; Гудков Л. Д. «Советский человек» в социологии Юрия Левады // Общественные науки и современность. 2007. № 6.

363

Голов А. А. и др. Советский простой человек. С. 7.

364

Там же. C. 6.

365

Это замечание никак не снижает ценности содержащейся в этих исследованиях информации; как точно однажды заметил К. Ю. Рогов, значительную часть того, что мы знаем о современном российском обществе, мы знаем благодаря опросам и публикациям Левада-Центра.

366

О Европейском социальном исследовании см.: Measuring attitudes cross-nationally: Lessons from the European Social Survey / R. Jowell, C. Roberts, R. Fitzgerald, G. Eva (eds). London: Sage, 2007. Сайт проекта: https://www.europeansocialsurvey.org.

367

Магун В. С., Руднев М. Г., Шмидт П. Европейская ценностная типология и базовые ценности россиян // Вестник общественного мнения. Данные. Анализ. Дискуссии. 2015. Т. 121. № 3–4. С. 74–93; Magun V., Rudnev M., Schmidt P. Within- and Between-Country Value Diversity in Europe: A Typological Approach // European Sociological Review. 2016. Vol. 32. № 2. P. 189–202 (First published online: August 24, 2015); Rudnev M., Magun V., Schmidt P. Basic Human Values: Stability of Value Typology in Europe // Values, economic crisis and democracy / M. Voicu, I. C. Mochmann, H. Dülmer (eds). Abingdon: Routledge, 2016. Ch. 2. P. 21–49.

368

Инглхарт Р., Вельцель Кр. Модернизация, культурные изменения и демократия. Последовательность человеческого развития / Пер. с англ. М. Коробочкина. М.: Новое издательство, 2011; Инглхарт Р. Культурная эволюция. Как изменяются человеческие мотивации и как это меняет мир / Пер. с англ. С. Л. Лопатиной под ред. М. А. Завадской, В. В. Костенко, А. А. Широкановой; науч. ред. Э. Д. Понарин. М.: Мысль, 2018.

369

Dobewall H., Tormos R., Vauclair C. M. Normative value change across the human life cycle: Similarities and differences across Europe // Journal of Adult Development. 2017. Vol. 24. № 4. Р. 263–276; Lebedeva N. M., Tatarko A. N. Basic Values in Russia: Their Dynamics, Ethnocultural Differences, and Relation to Economic Attitudes // Psychology in Russia: State of the Art, 2018. Vol. 11. № 3. Р. 36–52; Магун В. С., Руднев М. Г. Динамика базовых ценностей российского населения: 2006–2018 // Будущее социологического знания и вызовы социальных трансформаций (к 90-летию со дня рождения В. А. Ядова). Междунар. науч. конф. Москва, 28–30 ноября 2019 г. Сб. мат-ов / Отв. ред. М. К. Горшков. М.: ФНИСЦ РАН, 2019. С. 651–653; http://yadov-conf.isras.ru/wp-content/uploads/2019/11/Сборник_материалов_конференции_20191127.pdf.

370

Мау В. А., Стародубровская И. В. Великие революции. От Кромвеля до Путина. Изд. 2‐е, доп. М.: Вагриус, 2004.

371

Здесь и далее мы используем термины «тип» и «класс» как синонимы.

372

Schwartz S. H. Are there universal aspects in the structure and contents of human values? // Journal of social issues. 1994. Vol. 50. № 4. Р. 19–45.

373

В разрабатываемой в последние годы более дифференцированной модели число ценностей возросло до 19 (Schwartz S. H., Cieciuch J., Vecchione M., Davidov E., Fischer R., Beierlein C., Ramos A., Verkasalo M., Lönnqvist J.‐E., Demirutku K., Dirilen-Gumus O., Konty M. Refining the theory of basic individual values // Journal of personality and social psychology. 2012. Vol. 103. № 4. Р. 663–688).

374

Построен на основе: Schwartz S. H. Les valeurs de base de la personne: théorie, mesures et applications [Basic Personal Values: Theory, Measurement and Application]; Schwartz S. H., Cieciuch J., Vecchione M., Davidov E., Fischer R., Beierlein C., Ramos A., Verkasalo M., Lönnqvist J.‐E., Demirutku K., Dirilen-Gumus O., Konty M. Refining the theory of basic individual values.

375

Schwartz S. H., Lehmann A., Roccas S. Multimethod probes of basic human values // Social Psychology and Culture Context: Essays in Honor of Harry C. Triandis / J. Adamopoulos, Y. Kashima (eds). Newbury Park, CA: Sage, 1999; Schwartz S. H., Melech G., Lehmann A., Burgess S., Harris M., Owens V. Extending the cross-cultural validity of the theory of basic human values with a different method of measurement // Journal of Cross-Cultural Psychology. 2001. № 32. Р. 519–542.

376

Анализ латентных классов является вариантом латентно-структурного анализа, впервые предложенного Лазарсфельдом и Хенри и, в отличие от распространенных техник кластеризации, использует статистическую модель, учитывающую отклонения от нормального распределения, основанную на вероятностях и эксплицирующую ошибку измерения. Кроме того, по сравнению с различными техниками кластерного анализа он является более гибким методом классификации и в то же время дает более устойчивые результаты (Lazarsfeld P. F., Henry N. W. Latent Structure Analysis. Boston: Houghton Mifflin, 1968; McCutcheon A. L. Latent Class Analysis. Sage University Paper Series on Quantitative Applications in the Social Sciences, Series № 07-064. Newbury Park, CA: Sage, 1987; Magidson J., Vermunt J. K. Latent class models for clustering: a comparison with K-means // Canadian Journal of Marketing. 2002. № 20. Р. 36–43). Наши расчеты выполнены с помощью пакета Mplus (Muthén L. K., Muthén B. O. Mplus User’s Guide. 6 ed. Los Angeles, CA: Muthén & Muthén, 2010). Помимо прочего, АЛК позволил проконтролировать стиль ответов респондентов, обычно корректируемый с помощью арифметической процедуры центрирования.

377

Magun V., Rudnev M., Schmidt P. Within- and Between-Country Value Diversity in Europe.

378

Rudnev M., Magun V., Schmidt P. Basic Human Values: Stability of Value Typology in Europe.

379

Rudnev M. Testing for invariance of latent classes: Group-as-covariate approach // Cross-cultural analysis: methods and applications / E. Davidov, P. Schmidt, J. Billiet, B. Meuleman (eds). 2 ed. London: Routledge, 2018. В строгих статистических терминах речь идет о «частичной инвариантности» (partial invariance).

380

Lo Y., Mendel N. R., Rubin D. B. Testing the number of components in a normal mixture // Biometrika. 2001. № 88. Р. 767–778.

381

Schwartz S. H. Les valeurs de base de la personne: théorie, mesures et applications [Basic Personal Values: Theory, Measurement and Application] // Revue française de sociologie. 2006. Vol. 47. № 4. Р. 929–968.

382

Markus H. R., Kitayama S. Culture and the self: Implications for cognition, emotion, and motivation // Psychological review. 1991. Vol. 98. № 2; Triandis H. C. Culture and social behavior. New York: McGgraw-Hill Book Company, 1994; Hofstede G. H. Culture’s consequences: Comparing Values, Behaviors, Institutions and Organizations Across Nations. 2 ed. Sage, 2001; Nisbett R. The Geography of Thought: How Asians and Westerners Think Differently… and Why. New York: The Free Press, 2003; Inglehart R., Oyserman D. Individualism, autonomy, self-expression. The human development syndrome // International Studies in Sociology and Social Anthropology. 2004. P. 74–96.

383

На различие двух видов индивидуалистических ценностей в свое время обратили внимание И. М. Клямкин и Б. Г. Капустин, см.: Капустин Б. Г., Клямкин И. М. Либеральные ценности в сознании россиян // Полис. Политические исследования. 1994. № 1, 2.

384

Магун В. С., Руднев М. Г., Шмидт П. Европейская ценностная типология и базовые ценности россиян.

385

Homans G. Social Behavior: Its Elementary Forms. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1961; Gouldner A. The norm of reciprocity: A preliminary statement //American Sociological Review. 1960. Vol. 25. № 2. Р. 161–178.

386

Maslow A. Deficiency motivation and growth motivation // Nebraska symposium on motivation / M. R. Jones (Ed.). University of Nebraska Press, 1955. P. 1–30.

387

Higgins E. T. Beyond pleasure and pain // American Psychologist. 1997. № 52. Р. 1280–1300.

388

Маслоу А. Г. Дальние пределы человеческой психики / Пер. с англ. А. М. Татлыдаевой под ред. Н. Н. Акулиной. СПб.: Евразия, 1997 [1971].

389

Fischer R., Schwartz S. Whence differences in value priorities? Individual, cultural, or artifactual sources // Journal of Cross-Cultural Psychology. 2011. № 42. Р. 1127–1144.

390

Используется показатель ВНД на душу населения, измеренный с помощью метода Атласа в текущих международных долларах (World Bank Database, 2020).

391

Магун и Монусова описали подобное отступление от нормы взаимности в богатых странах в частном случае отношений работника и работодателя (Магун B. C., Монусова Г. А. 1) Иерархии трудовых ценностей в европейских странах // XIV Апрельская международная научная конференция по проблемам развития экономики и общества: В 4 кн. Кн. 3 / Отв. ред. Е. Г. Ясин. М., 2014; 2) Личные усилия и общественные блага в сознании жителей европейских стран // XV Апрельская международная научная конференция по проблемам развития экономики и общества: В 4 кн. Кн. 3 / Отв. ред. Е. Г. Ясин. М., 2015).

392

Magun V., Rudnev M., Schmidt P. Within- and Between-Country Value Diversity in Europe; Магун В. С., Руднев М. Г. Ценностные типы и ресурсы. Доклад на XVII Апрельской международной научной конференции по проблемам развития экономики и общества. 21 апреля 2016; https://conf.hse.ru/2016/program.

393

Наличие различных ресурсов, или капиталов, у индивида как его важная социальная характеристика активно обсуждается в социологических работах. См., например: Ядов В. А. Социальный ресурс индивидов и групп как их капитал: возможность применения универсальной методологии исследования реального расслоения в российском обществе // Кто и куда стремится вести Россию? Акторы макро-, мезо- и микроуровней современного трансформационного процесса / Под общ. ред. Т. И. Заславской. М.: МВШСЭН, 2001. С. 310–318; Радаев В. В. Понятие капитала, формы капиталов и их конвертация // Общественные науки и современность. 2003. № 2. С. 5–16; Тихонова Н. Е. Ресурсный подход как новая теоретическая парадигма в стратификационных исследованиях // Экономическая социология. 2006. Т. 7. № 3. С. 11–26; Шкаратан О. И., Бондаренко В. А., Крельберг Ю. М., Сергеев Н. В. Социальное расслоение и его воспроизводство в современной России. М.: ГУ–ВШЭ, 2003.

394

Радаев В. В. Понятие капитала, формы капиталов и их конвертация. Два эти варианта приобретения благ ранее обсуждались в литературе в других терминах – как вариант, основанный на собственной активности, и тот, что включает помощь других людей (Ивин А. А. Логика норм. М.: Изд-во МГУ, 1973; Магун В. С. О взаимосвязях готовности человека к собственным усилиям и ожидаемой им помощи // Психологический журнал. 1991. № 6. С. 40–54).

395

Описывая изменения массового сознания в России и других постсоциалистических странах с 1990 по 1999 год, Л. Халман и У. Артс также отмечали «отход от <…> коллективистских предпочтений к более индивидуалистическим» (Halman L. C. J. M., Arts W. A. (Post-)modernization, individualization and individualism: Value changes in Central and Eastern Europe in the first decade after the fall of the Iron Curtain // Mapping value orientations in Central and Eastern Europe / L. C. J. M. Halman, M. Voicu (eds). Brill, 2010. P. 30).

396

Голов А. А., Гражданкин А. И., Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Зоркая Н. А., Левада Ю. А. (руководитель исследования), Левинсон А. Г., Седов Л. А. Советский простой человек.

397

Шлейфер А., Трейсман Д. Россия – нормальная страна // Россия в глобальной политике. 2004. № 2; Трейсман Д., Шлейфер А. Нормальные страны // Россия в глобальной политике. 2014. № 6.

398

Травин Д. Очерки новейшей истории России. Книга первая: 1985–1999. СПб.: Норма, 2010. С. 102–119.

399

Гельман В., Травин Д. «Загогулины» российской модернизации: смена поколений и траектории реформ // Неприкосновенный запас. 2013. № 4; Мау В. Экономика и власть. Политическая история экономической реформы в России. 1985–1994. М.: Дело Лтд, 1995. С. 10–11.

400

Горбачев М. Политический доклад Центрального Комитета КПСС XXVII съезду Коммунистической партии Советского Союза // XXVII съезд КПСС. Стенографический отчет. М.: Политиздат, 1986. Т. 1.

401

Согрин В. Политическая история современной России, 1985–2001: от Горбачева до Путина. М.: Весь мир, 2001. С. 18.

402

Рыжков Н. Десять лет великих потрясений. М.: Ассоциация «Книга. Просвещение. Милосердие», 1995. С. 97.

403

Павлов В. Упущен ли шанс? Финансовый ключ к рынку. М.: ТЕРРА, 1995. С. 39.

404

Медведев В. В команде Горбачева. Взгляд изнутри. М.: Былина, 1994. С. 49, 55.

405

Травин Д. Просуществует ли путинская система до 2042 года? СПб.: Норма, 2016. С. 10–26; Травин Д., Гельман В., Заостровцев А. Российский путь. Идеи, Интересы, Институты, Иллюзии. СПб: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017. С. 36–55.

406

Травин Д., Маргания О. Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора Гайдара. М.; СПб.: АСТ, Астрель; Terra Fantastica, 2011. С. 671–716.

407

Михайлович К. Экономическая действительность Югославии. М.: Экономика, 1986; Васильев С. Хозяйственные реформы в Югославии: развитие и кризис экономического самоуправления. СПб.: Изд-во Ленинградского финансово-экономического института, 1991; Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация. М.; СПб.: АСТ; Terra Fantastica, 2004. Кн. 2. С. 201–246.

408

О коренной перестройке управления экономикой: сборник документов. М.: Политиздат, 1987.

409

Грачев А. Горбачев. М.: Вагриус, 2001. С. 172.

410

Шахназаров Г. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001. С. 325–331.

411

Болдин В. Крушение пьедестала. Штрихи к портрету М. С. Горбачева. М.: Республика, 1995. С. 11; Мэтлок Д. Смерть империи. Взгляд американского посла на распад Советского Союза. М.: Рудомино, 2003. С. 222.

412

Петраков Н. Русская рулетка. Экономический эксперимент ценой 150 миллионов жизней. М.: Экономика, 1998; Федоров Б. 10 безумных лет: почему в России не состоялись реформы. М.: Коллекция «Совершенно секретно», 1999; Ясин Е. Российская экономика. Истоки и панорама рыночных реформ: Курс лекций. М.: Изд. дом ВШЭ, 2003.

413

Гайдар Е. Гибель империи. Уроки для современной России. М.: РОССПЭН, 2006. С. 190–196.

414

Malia M. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia. New York: The Free Press, 1995.

415

Solnick S. L. Stealing the State: Control and Collapse in Soviet Institutions. Cambridge: Harvard University Press, 1998.

416

Beissinger M. R. Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State. New York: Cambridge University Press, 2002; Brubaker R. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. New York: Cambridge University Press, 1996; Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53. № 2. Р. 414–452; https://doi.org/10.2307/2501300; Suny R. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. 1 ed. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1993.

417

Bunce V. Subversive Institutions: The Design and the Destruction of Socialism and the State. Cambridge, UK; New York: Cambridge University Press, 1999; Leff C. S. Democratization and Disintegration in Multinational States: The Breakup of the Communist Federations // World Politics. 1999. Vol. 51. № 2. Р. 205–235.

418

Hough J. F. Democratization and Revolution in the USSR 1985–1991. Washington: Brookings Institution, 1997; Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. 2 ed. New York; Oxford: Oxford University Press, 2008; Treisman D. S. After the Deluge: Regional Crises and Political Consolidation in Russia. Ann Arbor, Mich.: University of Michigan Press, 1999.

419

Cohen S. F. Was the Soviet System Reformable? // Slavic Review. 2004. Vol. 63. № 3. Р. 459–488; https://doi.org/10.2307/1520337.

420

Historical Legacies of Communism in Russia and Eastern Europe / M. Beissinger, S. Kotkin (eds). New York: Cambridge University Press, 2014; Grzymala-Busse A., Luong P. J. Reconceptualizing the State: Lessons from Post-Communism // Politics & Society. December 2002. Vol. 30. № 4. Р. 529–554; Lankina T. V., Libman A., Obydenkova A. Appropriation and Subversion: Precommunist Literacy, Communist Party Saturation, and Postcommunist Democratic Outcomes // World Politics. April 2016. Vol. 68/ № 2. Р. 229–274; https://doi.org/10.1017/S0043887115000428; Pop-Eleches G., Tucker J. A. Communism’s Shadow: Postcommunist Legacies, Values, and Behavior // Comparative Politics. July 2011. Vol. 43. № 4. Р. 379–408.

421

Kotkin S. Armageddon Averted / P. Kolstø, H. Blakkisrud (eds) // The New Russian Nationalism: Imperialism, Ethnicity and Authoritarianism 2000–2015. Edinburgh University Press, 2016; Zarakol A. After Defeat: How the East Learned to Live with the West. New York: Cambridge University Press, 2010.

422

Matovski A. It’s the Stability, Stupid! How the Quest to Restore Order After the Soviet Collapse Shaped Russian Popular Opinion // Comparative Politics. April 2018. Vol. 50. № 3. Р. 347–390; https://doi.org/info:doi/10.5129/ 001041518822704926; Sokolov B. et al. Disillusionment and Anti-Americanism in Russia: From Pro-American to Anti-American Attitudes, 1993–2009 // International Studies Quarterly. 2018; https://doi.org/10.1093/isq/sqy013; Treisman D. S. The Return: Russia’s Journey from Gorbachev to Medvedev. Simon and Schuster, 2012.

423

Hale H. E. Divided We Stand: Institutional Sources of Ethnofederal State Survival and Collapse // World Politics. January 2004. Vol. 56. № 2. Р. 165–193; Idem. The Makeup and Breakup of Ethnofederal States: Why Russia Survives Where the USSR Fell // Perspectives on Politics March 2005. Vol. 3. № 1. Р. 55–70.

424

В некоторых научных дискуссиях такие категории, как «федерализм», предполагают более конкретное содержание, подразумевающее наличие определенных спецификаций и отсутствие других институциональных признаков и позволяющее отличать федерализм от понятий вроде конфедерализма. Но эти аспекты несущественны для целей этого исследования. Если я называю государство федеративным, я имею в виду только то, что оно соответствует определению, которое я сформулировал в этой главе и других своих работах.

425

Некоторые союзные республики, естественно, включали субъекты более низкого уровня, которые также были важными акторами в рамках советского федерализма, в частности автономные республики, автономные округа и автономные области. Многим из них суждено было сыграть важную роль уже в российском постсоветском федерализме.

426

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Cornell University Press, 2001; Roeder Ph. G. Varieties of Post-Soviet Authoritarian Regimes // Post-Soviet Affairs. January 1994. Vol. 10. № 1. Р. 61–101; Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism.

427

Данный раздел основан на моих работах: Hale H. E. Divided We Stand: Institutional Sources of Ethnofederal State Survival and Collapse; Idem. The Makeup and Breakup of Ethnofederal States: Why Russia Survives Where the USSR Fell.

428

Известия. 1993. 6 января С. 5.

429

Hale H. E. The Double-Edged Sword of Ethnofederalism: Ukraine and the USSR in Comparative Perspective // Comparative Politics. 2008. Vol. 40/ № 3. Р. 293–312; https://doi.org/10.2307/20434083.

430

Szporluk R. Dilemmas of Russian Nationalism // Problems of Communism. August 1989. Vol. 38. № 415–435.

431

Stoner-Weiss K. Central Weakness and Provincial Autonomy // Post-Soviet Affairs. 1999. Vol. 15. № 1. Р. 87–104.

432

Treisman D. S. After the Deluge.

433

Подробнее о том, почему распространенные альтернативные аргументы, объясняющие тот факт, что Россия сохранила целостность, не выдерживают тщательного анализа, см. в: Hale H. E. The Makeup and Breakup of Ethnofederal States: Why Russia Survives Where the USSR Fell.

434

О Нигерии (а также о России и других примерах) подробнее см.: Hale H. E. Divided We Stand: Institutional Sources of Ethnofederal State Survival and Collapse.

435

Kolstø P., Blakkisrud H. (eds) The New Russian Nationalism.

436

Alexseev M. A., Hale H. E. Russians See Ukraine as an Illegitimate State // The Washington Post, The Monkey Cage (blog). May 20, 2015; http://www.washingtonpost.com/blogs/monkey-cage/wp/2015/05/20/russians-see-ukraine-as-an-illegitimate-state.

437

Malinova O. Constructing the «Usable Past»: The Evolution of the Official Historical Narrative in Post-Soviet Russia // Cultural and Political Imaginaries in Putin’s Russia / Bernsand N., Törnquist-Plewa B. (eds). Leiden, Netherlands: Brill, 2019. Vol. 11. Р. 85–104; https://www.jstor.org/stable/10.1163/j.ctvbqs855.8; Matovski А. It’s the Stability, Stupid! How the Quest to Restore Order After the Soviet Collapse Shaped Russian Popular Opinion.

438

Подробное описание этого аргумента и ряд подкрепляющих его фактических данных см. в: Hale H. E. Patronal Politics: Eurasian Regime Dynamics in Comparative Perspective. New York, NY: Cambridge University Press, 2015.

439

Связанную с этим убедительную аргументацию см. в: Fish M. S. Democracy Derailed in Russia: The Failure of Open Politics. New York: Cambridge University Press, 2005.

440

См. Царь горы: Недемократический трансфер власти на постсоветском пространстве / Г. Хейл, Е. Иванов, А. Искандарян и др.; под ред. К. Рогова. Серия «Либеральная миссия – Экспертиза». Вып. 6. М., 2019.

441

Хейл Г. Динамика правящего режима в России // Pro et Contra. 2012. Т. 16. № 4–5 (октябрь). С. 33–53.

442

Hale H. E. Patronal Politics.

443

Reddaway P. Russia’s Domestic Security Wars: Putin’s Use of Divide and Rule Against His Hardline Allies. New York, NY: Palgrave Pivot, 2018; Sakwa R. The Crisis of Russian Democracy: The Dual State, Factionalism, and the Medvedev Succession. New York, NY: Cambridge University Press, 2011.

444

Petrov N., Lipman M., Hale H. E. Three Dilemmas of Hybrid Regime Governance: Russia from Putin to Putin // Post-Soviet Affairs. 2014. Vol. 30. № 1. Р. 1–26.

445

Вестник Архива Президента. Специальное издание: Генеральный секретарь Л. И. Брежнев. 1964–1982. М., 2006. С. 70.

446

Текст первоначального доклада на конференции «1989: Драма ожиданий: Демонтаж коммунизма и посткоммунистическое тридцатилетие» (Юрмала, Латвия, 2019) и затем настоящей главы написан автором в рамках проекта «Does Concern for Ethnic Russians in the Near Abroad affect Russian Policy-Making?», действующего в рамках Karelian Institute University of East Finland (Joensuu) и поддерживаемого Kone Foundation (Финляндия). Автор благодарит Кирилла Рогова за несколько ценных замечаний, сделанных им в процессе обсуждения текста.

447

Akiner S. Islamic Peoples of the Soviet Union: An historical and statistical handbook. Second edition. London: KPI, 1986; Beckherrn E. Pulverfaß Sowjetunion. Der Nationalitätenkonflikt und seine Ursachen. Knaur, 1990; Kappeler A. Russland als Vielvölkerreich. Entstehung Geschichte Zerfall. München: C. H. Beck, 1992; Soviet Nationality Policies. Ruling Ethnic Groups in the USSR / H. R. Huttenbach (ed.). Mansell Publishing Limited, 1990. Существовал (и выходит поныне) специальный англоязычный журнал «Nationalities papers», в котором публиковались текущие материалы об этнической ситуации в СССР. Некоторые из них не потеряли значения и сейчас (Shorish M. Mobin. Dissent of the Muslims: Soviet Central Asia in the 1980s // Nationalities papers. 1981. Fall. P. 185–194; Farmer K. С. Language and Linguistic Nationalism in the Ukraine // Nationalities papers. 1978. Fall. P. 125–150).

448

A state of nations. Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / R. Suny, T. Martin (eds). Oxford: Oxford University Press, 2001.

449

Доронченков А. И. Эмиграция «первой волны» о национальных проблемах и судьбе России. СПб., 2001.

450

Sakwa R. Frontline Ukraine. Crisis in the Borderlands. London: L. B. Taurus, 2015.

451

Ethnic Nationalism and regional Conflict. The former Soviet Union and Yugoslavia / W. R. Duncan, G. P. Holman Jr. (eds). Oxford: Westview Press, 1996; Ethnicity and Territory in the Former Soviet Union. Regions in Conflict / J. Hughes, G. Sasse (eds). London: Frank Cass, 2002; New States, New Politics. Building the Post-Soviet nations / I. Bremmer, R. Taras (eds). Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

452

Schlegel S. Ukrainian Nation Building and Ethnic Minority Associations: The Case of Southern Bessarabia // Transnational Ukraine? Networks and Ties that Influence(d) Contemporary Ukraine / T. Beichelt, S. Worschech (eds). Stuttgart: Ibidem-Verlag, 2017. P. 203–223.

453

В тесте, посвященном довольно специфическому сообществу, демонстрируется, что еще в первой половине 1950‐х нормативным русским языком владели подростки мужского пола только с территории РСФСР и что даже выходцев из «русских» городов Украины (типа Одессы) приходилось переучивать, а юноши из сельской Украины русского языка не знали (Карпов Е. Межнациональные отношения в артиллерийских подготовительных училищах в 1946–1955 годах // Вопросы истории. 2016. № 5. С. 119–124). В последующие десятилетия ситуация значительно изменилась.

454

Алпатов В. М. 150 языков и политика: 1917–2000 Социолингвистические проблемы СССР и постсоветского пространства. М.: Крафт+; ИВ РАН, 2000; Waldstein M. Russifying Estonia?: Iurii Lotman and the Politics of Language and Culture in Soviet Estonia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Summer. Vol. 8. № 3. P. 561–596.

455

Здесь и далее в абзаце использованы данные проекта автора по изучению аппарата ЦК КПСС 1953–1985 гг., в частности подсчетов этнического происхождения его сотрудников (всего 235 человек) (Mitrokhin N. The CPSU Central Committee Apparatus, 1970–85: Personnel and Role in the Soviet Political System // Russian History. 2014. Vol. 41. P. 307–328).

456

Аннаоразов Дж. Восстание туркменских кочевников в 1931 г. // Вопросы истории. 2013. № 5. С. 36–54.

457

Taagepera R. Estonia. Return to Independence. Oxford: Westview Press, 1993. Р. 111–116.

458

Масштабный конфликт (хотя и на административном уровне) между Азербайджаном и Арменией фиксировался уже в 1958–1959 гг. (Oberender A. «Am besten wäre es, man schwiege über die Exzesse»: Anastas Mikojan und der geschichtspolitische Konflikt zwischen Armeniern und Aserbaidschanern // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2011. Bd. 59. S. 509–533). В 1972 г. партийное руководство Нагорного Карабаха и Армянской ССР составили записку в Политбюро (видимо, на фоне общесоюзной кампании по борьбе с национализмом) о необходимости присоединения Карабаха к Армении. Она дошла до Суслова и по его инициативе была остановлена для дальнейшего распространения (Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. М.: Международные отношения, 1998. С. 510).

459

Brym R. J., Ryvkina R. The Jews of Moscow, Kiev and Minsk. Identity, Antisemitism, Emigration. Macmillan, 1994; Ro’i Y. Strategy and Tactics // The Jewish Movement in the Soviet Union / Y. Ro’i (ed.). Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2012. P. 46–95; Ro’i Y. The struggle for Soviet Jewish Emigration 1948–1967. Cambridge: Cambridge University Press, 1991; Еврейская эмиграция в свете новых документов / Под. ред. Б. Морозова. Тель-Авив: Тель-Авивский университет, 1998.

460

Баберовский Й. Сталинизм и нация: Советский Союз как многонациональное государство, 1917–1953 // Ab Imperio. 2006. № 1. С. 177–196; Baberowski J. Der Feind ist überall: Stalinismus im Kaukasus [The Enemy Is Everywhere: Stalinism in the Caucasus]. Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2003; Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001; A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / R. G. Suny, T. Martin (eds). New York: Oxford University Press, 2001.

461

The Sovietisation of the Baltic States, 1940–1956 / O. Mertelsmann (ed.). Tartu: Kleio, 2003.

462

Ssorin-Chaikov N. V. The Social Life of the State in Subarctic Siberia. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003. 261 p.

463

Доли в населении рассчитаны автором на основе: Всесоюзная перепись населения 1939 года. Национальный состав населения по регионам России // Демоскоп. [http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_39.php]; Всесоюзная перепись населения 1979 года. Национальный состав населения по регионам России // Демоскоп. [http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_79.php?reg=88].

464

Всесоюзная перепись населения 1979 года. Национальный состав населения по регионам России. Карельская АССР // Демоскоп [http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_79.php?reg=5].

465

См. кейс в Алматы (Султангалиева А. Город и люди. Социокультурная трансформация в Казахстане. Алматы, 2010) и в Ереване (Лурье С., Давтян А. Ереванская цивилизация. [http://svlourie.narod.ru/civilization/contents.htm]).

466

Казенин К. Элементы Кавказа. Земля, власть и идеология в северокавказских республиках. М.: Regnum, 2012.

467

Stephenson S. Gangs of Russia: From the Streets to the Corridors of Power. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015.

468

По словам секретаря избирательной комиссии (Сивов А. Референдум на крови. В 1991 году Интердвижение Молдавии защищало советскую Родину на избирательных участках / Интервью с Еленой Варфоломеевой // Свободная пресса (Москва). 2012.08.12; https://svpressa.ru/all/article/61771).

469

Luchterhandt O. Die Krim-Krise von 2014. Staats- und völkerrechtliche Aspekte // Osteuropa. 2014. Heft 5–6. S. 61–86.

470

Ларюэль М. Этнология, национальное становление и политика в Узбекистане // Ab Imperio. 2005. № 4. С. 278–292; Christophe B. Staat versus Identität. Zur Konstruktion von «Nation» und «nationalen Interesse» in den litauischen Transformationsdiskursen von 1987 bis 1995. Verlag Wissenschaft und Politik, 1997; Goltz Th. Georgia Diary. A Chronicle of war and Political Chaos in the Post-Soviet Caucasus. Armonk; New York: M. E. Sharpe, 2006; Reisner O. Sakral-nation. Staat, Religion und Nation in Georgien // Osteuropa. 2015. Heft 7–10. S. 93–112.

471

Тишков В., Бабич И., Мартынова М. и др. Смерть языка – смерть народа? Языковые ситуации и языковые права в России и сопредельных государствах. М.: Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН, Горячая линия – Телеком, 2020.

472

Yalcin R. The Rebirth of Uzbekistan. Politics, economy and society in the post-soviet era. Ithaca, 2002.

473

Митрохин Н. Очерки советской экономической политики в 1965–1988 годах. М.: Новое литературное обозрение, 2021 (в печати).

474

Завада М., Куликов Ю. «Попробуйте меня от века оторвать…». Диалоги с Аркадием Вольским. М.: РСПП, 2006. С. 70–71.

475

Еще в 1987 г., до возникновения каких-либо массовых беспорядков, московские комиссии, направленные в регион, отмечали разделение жителей осетинской и ингушской национальностей по разным трудовым коллективам и разным школам. Это отражено в записке в ЦК КПСС от 8 января 1987 г. «О результатах проверки выполнения постановления ЦК КПСС „О крупных недостатках в работе Северо-Осетинского обкома КПСС по идейно-политическому, интернациональному воспитанию трудящихся“ в Северной Осетии и Чечено-Ингушетии» (Союз «нерушимых»? // Независимая газета (Москва). 2001.29.04. [http://www.ng.ru/ever/2001-04-29/15_union.html]).

476

Которые в свою очередь являлись постсоветским конструктом, синтезирующим различные отсылки к элементам традиционой культуры, романтического национализма XIX–ХХ вв. и локальным этническим модификациям советской культуры.

477

Lautenschläger H., Sorg M., Trecker M. Sowjetisch in der Form, «usbekisch» im Inhalt. Geschichtspolitik und Musealisierung in Usbekistan // Osteuropa. 2016. Heft 6–7. S. 237–252. Автор указанного текста принимал участие в оценке школьного учебника в Грузии (2009) и исторического образования в Казахстане (2014) и согласен с выводами автора настоящей главы о том, что постсоветское историческое образование в любых формах (а приходилось оценивать «вестернизаторские») является весьма советским по духу и этнонационалистическим по содержанию. Фактически оно объясняет меньшинствам, что это «не их» страна, и вынуждает принимать решения либо об эмиграции в «свою страну», либо о встраивании в нарратив титульной нации.

478

Чотаева Ч. Этнорелигиозная ситуация в Кыргызстане // Центральная Азия и Кавказ. 2005. № 3. С. 77–85.

479

Заметим, что линия разделения на Донбассе практически полностью прошла по бывшей границе территорий Войска Донского (на этих казачьих землях развивалась донбасская промышленная агломерация, в которую шла активная трудовая миграция из русских этнических областей южнее Москвы). То есть за Украиной остались те части Донецкой и Луганской областей, которые когда-то принадлежали либо Запорожскому войску, либо Слобожанщине (субрегиону, который охватывал нынешнюю северную половину Луганской области, часть Донецкой области, Харьковскую и Сумскую области).

Content

Демонтаж коммунизма Тридцать лет спустя

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВВЕДЕНИЕ: ДРАМА ОЖИДАНИЙ/ДРАМА ПОНИМАНИЙ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ТРАНЗИТА И СПОРОВ О НЕМ

Часть 1 Драма ожиданий: деконструкция пессимизма

ТЕРНИИ «НОРМАЛЬНОСТИ» КОНЕЦ ЭПОХИ ИМИТАЦИИ

ПЯТЬ НЕСБЫВШИХСЯ НАДЕЖД ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОЖИДАНИЯ «ЭПОХИ-1989»

ДРАМА ТРАНЗИТА КАК ИСТОЧНИК ЕГО ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ АКТОРОВ ДИНАМИКА ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕЖИМОВ И ЕЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

«ДОГНАТЬ КАПИТАЛИЗМ» ЧТО ПОЛУЧИЛОСЬ И НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ ЗА ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ПОСТКОММУНИЗМА

Часть 2 Траектории посткоммунизма

СОЮЗ РАЗДЕЛЕННЫХ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ В СТРАНАХ БЫВШЕГО СССР И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ

ГЕНЕЗИС И ЭВОЛЮЦИИ ПОСТСОВЕТСКИХ ПОЛИТИЙ

ЕВРАЗИЙСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА ТИПОЛОГИЯ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИХ ТРАЕКТОРИЙ

Часть 3 Homo soveticus – homo post-soveticus

«СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК» СКВОЗЬ ВСЕ РЕЖИМЫ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ПРОЕКТА

«ЧЕЛОВЕК ПОСТСОВЕТСКИЙ» ТРАНЗИТ И ПАТТЕРНЫ «ГРАЖДАНСТВЕННОСТИ»

ЗА ПРЕДЕЛАМИ «ЧЕЛОВЕКА СОВЕТСКОГО» РОССИЯНЕ В ЕВРОПЕЙСКОЙ ЦЕННОСТНОЙ ТИПОЛОГИИ

ПОКОЛЕНЧЕСКИЙ СДВИГ И УРОКИ ПОСТСОВЕТСКОГО ТРИДЦАТИЛЕТИЯ

Часть 4 Непредвиденное прошлое

ПЕРЕСТРОЙКА «ПЕРЕСТРОЙКИ» ТРИ ЭТАПА НЕПРЕДНАМЕРЕННОЙ ЭВОЛЮЦИИ

ДИЗАЙН СОВЕТСКОГО ЭТНОФЕДЕРАЛИЗМА, ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ И ДОЛГОЕ ЭХО

ТИТУЛЬНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ СОВЕТСКОЕ НАСЛЕДИЕ В СТРОИТЕЛЬСТВЕ ПОСТСОВЕТСКИХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ

Примечания