Джек Фэруэдер

ДОБРОВОЛЬНЫЙ УЗНИК

История человека, отправившегося в Аушвиц

Москва

«Манн, Иванов и Фербер»

2021

Jack Fairweather

THE VOLUNTEER

One Man, an Underground Army, and the Secret Mission to Destroy Auschwitz

Научный редактор канд. ист. наук Сергей Кормилицын

Издано с разрешения автора c/o Larry Weissman Literary, LLC и P. & R. Permissions & Rights Ltd. with PRAVA I PREVODI

© The Volunteer

Copyright © 2019 by Jack Fairweather All rights reserved.

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

* * *

Посвящается Филипу и Линн Асквит — в благодарность за поддержку, а также Стелле и Фрэнку Форд — моей бабушке и моему дедушке

Тот много делает, кто много любит. Тот много делает, кто хорошо делает. Хорошо делает тот, кто служит общему благу более, чем своей воле.

Фома Кемпийский

Введение

С грохотом подъехали и остановились грузовики. Послышались выстрелы и крики. В дверь постучал сторож.

«Немцы здесь, — закричал он. — Спрячьтесь в подвале или уходите через сад на заднем дворе»[1].

Человек в квартире не шелохнулся.

Оккупированная нацистами Варшава. Раннее утро 19 сентября 1940 года. Немцы вторглись в Польшу годом ранее, развязав в Европе Вторую мировую войну. Гитлер еще не сформулировал свои планы по уничтожению евреев. Сейчас он намерен разрушить Польшу, ликвидировав ее квалифицированную рабочую силу. Страну охватил жестокий террор. Тысячи польских граждан — врачей, учителей, писателей, юристов (как иудеев, так и католиков) — хватают прямо на улицах, расстреливают или арестовывают. В июне немцы открыли новый концентрационный лагерь для некоторых категорий заключенных. Он называется Аушвиц. Но о том, что происходит за его забором, почти ничего неизвестно.

Человек в квартире знает об утренней облаве и о том, что арестованных, скорее всего, отправят именно в этот лагерь. Вот почему он здесь. Ему дано секретное задание: проникнуть в лагерь, сформировать ячейки Сопротивления и собрать доказательства преступлений нацистов.

Входную дверь с треском выламывают, и на лестнице раздается тяжелый топот. Мужчина надевает пальто и замечает, что в комнате напротив в кроватке стоит трехлетний мальчик и смотрит на него широко раскрытыми глазами. Его плюшевый мишка упал на пол. В дверь заколотили кулаками. Мужчина быстро поднимает медведя и протягивает малышу, пока его мать впускает немцев.

«Скоро увидимся», — шепчет он ребенку. И, вопреки инстинкту самосохранения, сдается в плен[2].

Витольд Пилецкий стал узником Аушвица добровольно. История этого человека, уместившаяся в столь короткую фразу, подвигла меня начать поиски, занявшие пять лет. Я проследил его путь от земледельца до участника подполья в оккупированной Варшаве и разведчика, попавшего в грузовике для скота в эпицентр величайшего из зол, сотворенных нацистами. Витольд стал мне почти родным. И я снова и снова возвращаюсь к этой простой фразе и к тому моменту, когда он сидел в квартире в ожидании немецкой облавы, и размышляю над тем, как в свете его истории выглядит день сегодняшний.

Впервые о Витольде мне рассказал мой приятель, Мэтт Макаллистер, осенью 2011 года. Мы с Мэттом вместе писали репортажи о войнах на Ближнем Востоке и пытались осмыслить события, свидетелями которых стали. Мэтт со свойственной ему бравадой отправился в Аушвиц, чтобы лицом к лицу встретиться с величайшим злом в истории человечества. Там он узнал о подпольном отряде Витольда. Рассказ о нескольких храбрецах, которые противостояли нацистам, немного подбодрил нас, но меня поразило то, как мало известно сейчас о миссии Витольда — предупредить Запад о преступлениях нацистов и организовать подпольный отряд с целью уничтожить концлагерь.

Отчасти картина прояснилась через год, когда самое длинное донесение Витольда было переведено на английский язык. История донесения примечательна сама по себе. В 1960-х годах этот документ попал в руки польского историка Юзефа Гарлиньского, однако все имена там были зашифрованы. Благодаря опросам выживших и логическим умозаключениям Гарлиньскому удалось восстановить значительную часть имен, и он опубликовал первые данные о деятельности Сопротивления в концлагере. Затем, в 1991 году, научный сотрудник Государственного музея Аушвиц-Биркенау Адам Цыра обнаружил неопубликованные мемуары Витольда, второе донесение и другие отрывочные записи, хранившиеся в польских архивах еще с 1948 года. Среди этих материалов оказался и составленный Витольдом ключ к шифру, скрывавшему имена его товарищей.

Я прочел донесение Витольда в 2012 году. Автор излагал пережитое в Аушвице точным и сухим языком. Однако рассказ его состоял из фрагментов информации, местами даже встречались искажения. Из-за страха, что арестуют его товарищей, он опускал важные эпизоды, скрывал душераздирающие подробности и тщательно описывал то, что представляло интерес для его аудитории — военных. У меня накопилось много серьезных вопросов, на которые не было ответов. Что стало с разведданными, которые он собрал в Аушвице, рискуя жизнью? Сообщил ли он британцам и американцам о массовых убийствах евреев задолго до того, как истинное назначение лагеря признали публично? Если так, скрывались ли представленные им сведения? Сколько жизней можно было бы спасти, если бы его предупреждениям кто-то внял?

Я воспринял эту историю и как личный вызов: я был в том же возрасте, что и Витольд в начале войны, у меня, как и у Витольда, — семья, маленькие дети, дом. Что заставило Витольда, рискуя всем, идти на подобное задание и почему его добровольное самопожертвование так глубоко тронуло меня? Я узнал в нем такую же неуемную душу, что однажды увлекла меня на войну и с тех пор не давала покоя. Какой урок Витольд мог бы преподать мне о моей собственной жизни и разлуке с близкими?

Я прилетел в Варшаву в январе 2016 года, чтобы найти ответы на свои вопросы. Первым, кого я хотел увидеть, был сын Витольда, Анджей. Я нервничал перед встречей с ним. В конце концов, кто я такой, чтобы внезапно разбередить рану, связанную с историей его отца? Когда Витольда расстреляли, Анджей был еще ребенком. В течение пятидесяти лет ему говорили, что его отец — враг народа. Конечно, он никогда в это не верил, но узнать подробности истинной миссии Витольда ему удалось только в 1990-х годах, когда были открыты архивы коммунистов.

Разумеется, я волновался напрасно. Анджей оказался добрым и открытым человеком. Однако он сразу предупредил меня: «Не знаю, что еще вы найдете и с чего надо начинать искать».

И я ответил: «С вас».

Я понимал: о Витольде известно так мало, что важна любая мелочь, какую Анджей мог мне сообщить. Я не знал, о чем думал Витольд помимо того, о чем он писал, и того, что могли бы рассказать мне о его образе мыслей такие люди, как Анджей. Я даже не предполагал, что в живых осталось столько людей, знавших Витольда лично. Некоторые из них никогда прежде не делились своими воспоминаниями — возможно, потому, что не осмеливались говорить об этом при коммунистах, а может, просто потому, что их никто не спрашивал.

Помимо бесед с живыми свидетелями я хотел проследить путь Витольда. Во время войны многие здания были разрушены, но часть из них сохранилась, и самым важным для меня местом была квартира, где арестовали Витольда. После того как я увидел все локации своими глазами, мне стало легче описывать то, что там происходило. Но еще лучше было пройти этот путь с живыми свидетелями. Оказалось, что трехлетний мальчик из той самой квартиры жив. Его зовут Марек. Они с матерью, невесткой Витольда, пережили войну, но потом коммунисты выгнали их из дома. Впервые за семьдесят лет я привел его в этот дом. Там Марек вспомнил о плюшевом мишке — этот случай красноречиво свидетельствовал о способности Витольда даже в момент сильнейшего стресса думать не только о себе.

Конечно, я знал: чтобы написать книгу, понадобятся сотни, если не тысячи таких деталей. Посетив Государственный музей Аушвиц-Биркенау, я понял, где их найти. В музее хранится более 3500 свидетельских показаний людей, выживших в лагерях, сотни из них касаются деятельности Витольда или описывают события, очевидцем которых он был. Бо́льшая часть тех документов прежде никогда не переводилась и не публиковалась. Весь этот материал мог приблизить меня к пониманию поступков Витольда, что мне и было нужно — проникнуть в его мысли и попытаться ответить на вопрос о том, что заставило его сопротивляться.

Любой, кто изучает холокост, совершает для себя открытие: речь идет не только о гибели миллионов ни в чем не повинных европейцев, но и о коллективной неспособности признать весь ужас ситуации и что-то предпринять. Руководство стран-союзниц не хотело видеть правду, а встретившись с ней лицом к лицу, не сумело сделать решительный шаг. И это был не только политический провал. Узники Аушвица тоже не осознавали масштабов холокоста, в то время как немцы превращали концлагерь из тюрьмы с жестокими правилами содержания в фабрику смерти. Они поддались обычному человеческому инстинкту — не обращать внимания, оправдывать или отрицать массовые убийства как нечто не имеющее отношения к их собственной борьбе. Однако Витольд поступил иначе. Он рискнул своей жизнью ради того, чтобы мир узнал об ужасах концлагеря.

Работая над книгой, я все время пытался понять, какие качества выделяют Витольда из общей массы людей. Но когда я нашел и прочитал его записи и встретился с теми, кто знал его или сражался с ним плечом к плечу, я понял: пожалуй, самое замечательное в личности Витольда Пилецкого — фермера, отца двоих детей, не отмеченного особыми заслугами, не отличавшегося особой набожностью, — то, что к началу войны он был таким же простым человеком, как и мы с вами. Осознав это, я задался новым вопросом: как же этот обычный человек нашел в себе достаточно моральных сил, чтобы собирать сведения, сообщать об ужаснейших преступлениях нацистов и действовать, когда другие предпочитали закрывать глаза на происходящее?

Полная противоречий история Витольда — это новая глава в хронике Аушвица и рассказ о том, почему человек порой способен рискнуть всем ради ближнего.

Шарлотт, 2020

От автора

Перед вами не художественное произведение. Все цитаты и подробности взяты из первоисточников: свидетельств очевидцев, мемуаров и личных бесед. Бо́льшая часть двух с лишним тысяч первоисточников, которые легли в основу этой книги, на польском и немецком языках. Все переводы выполнены моими замечательными помощниками — Мартой Гольян, Катажиной Чижиньской, Луизой Вальчук и Ингрид Пуфал, если не указано иное.

Два надежных источника информации о жизни Витольда в концлагере — это отчет, составленный им в Варшаве между октябрем 1943 года и июнем 1944-го, и мемуары, написанные в Италии летом и осенью 1945 года. Несмотря на то что писал он на бегу, не имея под рукой своих заметок, в его рукописях на удивление мало ошибок. Тем не менее Витольд не идеальный рассказчик. По возможности я старался обработать его записи, исправить ошибки и восполнить пробелы. Важным источником стала коллекция Государственного музея Аушвиц-Биркенау, которая насчитывает 3727 свидетельств заключенных. Я обращался и к другим архивам, где содержатся документы о значимых деталях и контексте тех событий. Это Архив новых актов в Варшаве, Краковский национальный архив, Центральный военный архив Польши, Институт национальной памяти, Библиотека Оссолинеум, Британская библиотека, Польский институт и Музей Сикорского, Фонд изучения польского подпольного движения, архив «Хроника террора» в Институте Витольда Пилецкого, Национальный архив Великобритании, Библиотека Винера, Имперский военный музей, Национальный архив США и Мемориальный музей холокоста в Вашингтоне, Президентская библиотека Рузвельта, Гуверовский институт, Архивы Яд Вашем, Центральный сионистский архив, Федеральный архив Германии в Кобленце и Берлине, Федеральный архив Швейцарии, фонд Archivum Helveto-Polonicum и Архив Международного комитета Красного Креста[3].

Кроме того, у меня была возможность работать с семейным архивом Пилецких, письмами и мемуарами, которые хранятся в семьях близких товарищей Витольда и помогают пролить свет на его решения. Дети Витольда, Анджей и Зофия, часами рассказывали мне о своем отце. Невероятно, но, когда я начинал свое исследование, некоторые из боевых товарищей Витольда были еще живы. Они тоже поделились своими мыслями и чувствами.

Описывая концлагерь, я руководствовался правилом Витольда: «Нельзя ничего преувеличивать; даже малейшее искажение оскорбляет память тех прекрасных людей, что там погибли». Воссоздание некоторых сцен основано на единственном источнике (найти дополнительные не удалось) — это отражено в сносках. В ряде случаев я описывал детали лагерного быта, которые Витольд определенно наблюдал, но не упоминал в своих отчетах. Я цитирую источники в примечаниях в том порядке, в котором они использованы в каждом абзаце. Приводя диалоги, я ссылаюсь на источник информации (один раз на каждого участника). При возникновении противоречий предпочтение я отдавал мнению Витольда, если не указано иное[4].

Рассказывая о Витольде и его окружении, я употреблял имена или их уменьшительные формы в соответствии с тем, как эти люди сами обращались друг к другу. Кроме того, я попытался свести к минимуму аббревиатуры, например обозначал главные силы Сопротивления в Варшаве одним словом «подполье». Я сохранил довоенные варианты топонимов. Название «Освенцим» относится к городу, а «Аушвиц» — к концлагерю.

Список карт

Карта 1 — карта Сукурчей, составленная по воспоминаниям сестры Витольда

Карта 2 — Польша, 1939 год

Карта 3 — Варшава, 1939 год

Карта 4 — концентрационный лагерь Аушвиц, 1940 год

Карта 5 — донесение с просьбой о бомбардировке, 1940 год

Карта 6 — связи в лагере, 1941 год

Карта 7 — план расширения лагеря, март 1941 года

Карта 8 — местоположение нового лагеря Биркенау, 1941 год

Карта 9 — маршрут доставки донесения об отравлении газом советских военнопленных, 1941 год

Карта 10 — связи в лагере, 1942 год

Карта 11 — побег Стефана и Винценты, 1942 год

Карта 12 — побег Ястера, 1942 год

Карта 13 — маршрут следования Наполеона, 1942–1943 годы

Карта 14 — план пекарни

Карта 15 — побег Витольда, 1943 год

Карта 16 — Варшава, 5 августа 1944 года

ЧАСТЬ I

Глава 1. Вторжение

Крупа, Восточная Польша, 26 августа 1939 года

Витольд стоял на крыльце и наблюдал, как по липовой аллее, взметая клубы пыли, проехала машина и остановилась у корявого каштана, выбросив белое облако дыма. Лето выдалось очень засушливое, и крестьяне рассуждали, не полить ли водой могилу утопленника или не привязать ли девственницу к плугу, чтобы пошел дождь, — такие обряды предписывало народное поверье на Кресах, восточной окраине Польши. Наконец разразилась сильная гроза, но она лишь прибила к земле солому, оставшуюся на полях после сбора урожая, и посрывала гнезда аистов. Однако Витольда беспокоили отнюдь не запасы зерна на зиму[5].

Радио, потрескивая, сообщало о сосредоточении немецких войск на границе и намерении Адольфа Гитлера вернуть территории, отошедшие Польше после Первой мировой войны{1}. Гитлер считал, что немецкий народ вынужден отчаянно бороться за ресурсы с другими народами. Немецкая раса может укрепиться только за счет «уничтожения Польши… и ее жизненно важных сил», сказал он офицерам в своей горной резиденции в Оберзальцберге 22 августа. На следующий день Гитлер подписал с Иосифом Сталиным секретный договор о ненападении, по которому Восточная Европа отходила Советскому Союзу, а бо́льшая часть Польши — Германии. Если немцам удастся реализовать свои планы, дом и земля Витольда окажутся захваченными, а Польша будет полностью разрушена или превратится в вассальное государство[6].

Из машины вышел военный и приказал Витольду собрать работников. Польша объявила мобилизацию пятисот тысяч резервистов. Витольд, младший лейтенант кавалерии в запасе и представитель мелкопоместного дворянства, должен был в течение сорока восьми часов доставить свой отряд в казармы города Лиды, расположенного поблизости, для погрузки в военные эшелоны, уходившие на запад. Все лето он старательно обучал девяносто добровольцев азам военного дела, но большинство его людей были крестьянами, они никогда не воевали и не стреляли. Некоторые не имели лошадей и планировали сражаться с немцами на велосипедах. Витольду удалось вооружить их хотя бы восьмимиллиметровыми винтовками Лебеля со скользящим затвором[7].

Витольд быстро надел свою форму и сапоги для верховой езды и достал из ведра в старой коптильне пистолет Vis. Оружие он спрятал после того, как однажды увидел, что его восьмилетний сын Анджей размахивает пистолетом перед младшей сестрой. Мария, жена Витольда, увезла детей к матери под Варшаву. Придется вызвать их домой. На востоке, подальше от фронта, они будут в безопасности[8].

Витольд услышал, что мальчик-конюх вывел во двор его любимую лошадь Байку, и на мгновение задержался перед зеркалом в коридоре, чтобы поправить свою форму цвета хаки. На висевших рядом выцветших снимках были запечатлены славные, но обреченные на неудачу восстания, в которых сражались его предки. Ему тридцать восемь лет. Он среднего телосложения, спокоен и красив. У него бледно-голубые глаза, русые волосы зачесаны назад с высокого лба, а на тонких губах — едва заметная улыбка. Отмечая его невозмутимость и умение слушать, люди иногда принимали Витольда за священника или за честного чиновника. Изредка он мог позволить эмоциям вырваться наружу, но чаще всего казалось, что его что-то сдерживает, какой-то внутренний узел, который он был не в силах развязать. Трудно сказать, чем объяснялось его поведение: была ли это необходимость соблюдать формальности или какое-то неразрешенное напряжение, возможно, желание проявить себя. Он установил для себя высокую планку и был требователен к другим, но никогда не заходил слишком далеко. Он доверял людям, а его уверенность и спокойствие, в свою очередь, внушали доверие окружающим[9].

Карта Сукурчей, составленная по воспоминаниям сестры Витольда.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд Пилецкий с приятелем в Сукурчах. Ок. 1930 года.

Предоставлено семьей Пилецких

В юности он хотел стать художником и изучал живопись в университете города Вильно, но по окончании Первой мировой войны ему пришлось бросить учебу. После распада Российской, Германской и Австро-Венгерской империй Польша провозгласила независимость, но почти сразу в нее вторглась Советская Россия{2}. Витольд принял участие в войне против большевиков: он возглавил отряд разведчиков и сражался на улицах Вильно. Этот опыт закалил его. Один из его друзей утонул в реке — в пылу сражения можно запросто забыть об опасности. В те безумные дни, что последовали за победой, Витольду уже не хотелось рисовать. Ему никак не удавалось найти себе применение. Некоторое время он работал на военном складе, затем — в союзе земледельцев, завел страстный, но неудачный роман. Когда в 1924 году заболел его отец, Витольд понял, что судьба все решила за него: он займется семейным поместьем в Сукурчах — полуразрушенным домом, заросшими фруктовыми садами и 220 гектарами холмистых пшеничных полей[10].

Вскоре Витольд стал главой местной общины. Крестьяне из соседнего села Крупа обрабатывали его поля и советовались с ним, как возделывать их собственную землю. Он основал молочный кооператив, чтобы они сдавали молоко по более выгодным ценам. Потратив значительную часть своего наследства на дорогую арабскую кобылу, Витольд организовал отряд резервистов. Со своей будущей женой Марией он познакомился в 1927 году, когда рисовал декорации для спектакля в новой школе в Крупе. Ухаживая за девушкой, Витольд подкладывал в раскрытое окно ее спальни букеты сирени. Витольд и Мария поженились в 1931 году, через год у них родился сын Анджей, а еще через год — дочь Зофия. Витольд оказался заботливым отцом. После рождения Зофии, пока Мария болела, он присматривал за детьми. Он учил их ездить верхом и плавать в пруду у дома. По вечерам, когда Мария возвращалась с работы, они разыгрывали для нее маленькие пьесы[11].

Витольд и Мария вскоре после свадьбы. Ок. 1931 года.

Предоставлено семьей Пилецких

Но тихая семейная жизнь не мешала Витольду следить за политическими событиями в стране, и он был встревожен. На протяжении почти тысячи лет на этих землях жили люди разных национальностей. Однако новое государство, возникшее в 1918 году, никак не могло сформулировать свою идентичность. Националисты и церковные деятели призывали максимально сузить определение «польскости» и исходить из этнической принадлежности и приверженности католицизму. Власти разгоняли и запрещали организации, отстаивавшие права украинских и белорусских национальных меньшинств. Евреев, которые составляли около десяти процентов населения Польши, объявили экономическими конкурентами. Их подвергали дискриминации, ограничивая права на образование и ведение торговли, и вынуждали эмигрировать. Националисты устраивали бойкоты еврейских магазинов и нападали на синагоги. В родном городе Витольда, Лиде, хулиганы разгромили принадлежавшие евреям кондитерскую и адвокатскую контору. На главной площади пустовало множество магазинов, чьи хозяева бежали из страны[12].

Витольд, Мария, Анджей и Зофия. Ок. 1935 года.

Предоставлено семьей Пилецких

Витольд не любил политические интриги и не одобрял действия политиков, использовавших национальные различия в своих целях. Его семья выступала за старый порядок, когда Польша была независимой и представляла собой образец культурного общества. Тем не менее он был человеком своего времени и представителем определенного социального слоя. Скорее всего, он свысока смотрел на местных польских и белорусских крестьян и в какой-то степени разделял преобладавшие тогда антисемитские взгляды. Но именно любовь к своей родине стала фундаментом, который объединил людей всех национальностей, решивших воевать за Польшу. Им теперь нужно было сплотиться, чтобы отразить нацистскую угрозу[13].

* * *

Вскочив на лошадь, Витольд домчался до Крупы, находившейся в полутора километрах от его поместья. В деревне телефон был всего в нескольких домах — оттуда он, вероятно, и позвонил Марии. Затем Витольд отправился на поле рядом с усадьбой, чтобы собрать людей и подготовить провиант. Он получил боеприпасы и продовольственные пайки в штабе полка в Лиде, а остальной провиант — хлеб, крупы, колбасы, сало, картофель, лук, консервированный кофе, муку, пряности, уксус и соль — должна была предоставить местная община. Лошадям требовалось почти тридцать килограммов овса на неделю. Не каждый селянин охотно делился припасами — людям самим не хватало еды. Душный, жаркий день тянулся бесконечно долго, и все это время во дворе усадьбы грузились телеги[14].

Витольд пригласил офицеров в дом на постой. Вечером следующего дня, когда вернулась Мария с детьми — все трое были мокрые от пота и жутко уставшие, — Витольда не оказалось дома, а в их кроватях спали военные. Мария была, мягко говоря, раздражена. Они долго ехали, в поезде было так много людей, что детей передавали в вагон через окна, поезд то и дело останавливался, пропуская военные составы. Витольда немедленно вызвали с импровизированного полигона, и ему пришлось попросить военных покинуть дом[15].

Наутро Мария, все еще возмущенная, узнала, что какие-то крестьяне пробрались к подводам и украли часть припасов. Но, провожая Витольда на фронт, она надела для мужа любимое платье и нарядила Анджея и Зофию в лучшие костюмы. Дети со всей деревни собрались возле школы, люди стояли вдоль единственной улицы Крупы, размахивая флагами или носовыми платками. Когда Витольд повел по улице свою колонну всадников, приветственный гул усилился. Витольд был одет в форму цвета хаки, на поясе висели пистолет и сабля[16].

Витольд проехал мимо семьи, не глядя вниз. Но как только колонна прошла и толпа начала расходиться, он развернулся и погнал лошадь назад. Разгоряченный, он остановился перед женой и детьми. Защитить Марию было некому, кроме его сестры и старой домработницы Юзефы, дымившей как паровоз. В прошлый раз немцы вели себя крайне жестоко по отношению к мирным жителям. Он обнял и поцеловал детей. Мария держалась достойно. Ее непослушные каштановые волосы были аккуратно уложены, а губы накрашены. Она старалась не плакать[17].

Витольд верхом на Байке во время парада. 1930-е.

Предоставлено семьей Пилецких

«Я вернусь через две недели», — сказал Витольд. Но едва ли он надеялся, что сумеет пережить даже ближайшие несколько дней, когда отправлялся верхом на лошади на войну с самой мощной военной машиной в Европе. Гитлер командовал армией в 3,7 миллиона человек, почти вдвое больше польской, у него было на две тысячи больше танков и почти в десять раз больше истребителей и бомбардировщиков. К тому же между Польшей и Германией нет природных барьеров, а граница между ними простиралась на полторы тысячи километров — от Татр на юге до побережья Балтийского моря на севере. Польше оставалось надеяться только на то, что она сумеет продержаться до тех пор, пока ее союзники — Англия и Франция — не нанесут удар с запада и не вынудят Гитлера воевать на два фронта[18].

Простившись с семьей, Витольд заехал на могилу родителей, находящуюся неподалеку от дома. Его отца давно уже не было в живых, а со смерти мамы прошло всего несколько месяцев. Витольд привязал лошадь к дереву, снял саблю и отсалютовал. Уходя, он думал о том, увидит ли снова эти липовые аллеи. Возможно, он ощущал какое-то тайное волнение от того, что отправляется на войну, которая влекла своей неотвратимостью и азартом[19].

Витольд догнал свой отряд на подходе к казармам в Лиде. Они собрались на плацу вместе с другими группами резервистов, и вдоль рядов прошел священник, окропляя новобранцев святой водой. Сквозь толпу провожающих Витольд видел поезд, ожидавший на путях. Его солдаты пребывали в радостном возбуждении: мысль, что они едут на фронт, воодушевляла их. Витольд волновался. Командир полка произнес пламенную речь, грянул полковой оркестр. Когда люди Витольда погрузили в поезд лошадей и припасы и заняли свои места на соломе в товарных вагонах, музыканты уже давно перестали играть и горожане разошлись по домам[20].

Поздно ночью их поезд тронулся. До Варшавы было почти 400 километров, и всю дорогу состав то и дело останавливался. Они прибыли около полуночи 30 августа. Из вагона Витольду удалось кое-что увидеть: окна городских кафе и баров были наглухо закрыты, поскольку их хозяева опасались немецких воздушных налетов; по улицам ходили толпы людей в противогазах. Люди мучились от жары и мечтали о том, чтобы выспаться. Они приветственно махали прибывавшему эшелону[21].

Миллионная Варшава была одним из самых быстрорастущих городов Европы. О прошлом столицы напоминали дворцы в стиле барокко и Старый город, откуда открывался прекрасный вид на Вислу; о будущем города говорили краны и леса на недостроенных улицах, уходивших в поля. Варшава являлась крупнейшим в Европе центром еврейской культуры: оживленная музыкальная и театральная жизнь (многие актеры и музыканты бежали в Польшу из нацистской Германии), пресса на идише и иврите и множество политических и религиозных движений — от светских сионистов, мечтавших об Израиле, до хасидов, рассказывавших о чудесах в Польше[22].

Польша, 1939 год

Джон Гилкс

Центральный вокзал Варшавы заполонили солдаты. Толкаясь, они лезли в вагоны или лежали на полу на вещмешках и спали. Переброска миллиона с лишним польских солдат к пунктам сбора на границе с Германией оказалась непосильной задачей для железнодорожной системы страны. Только через три дня после отправления из Лиды Витольд и его люди добрались до пункта высадки в Сохачеве, расположенном почти в 50 километрах западнее Варшавы. Им предстояло пройти еще более 160 километров до позиций у небольшого городка Пётркув-Трыбунальски, где они будут охранять главную дорогу на Варшаву. Многотысячный людской поток часто останавливался из-за того, что ломались подводы. Отряд Витольда двигался на лошадях, но другим пришлось идти до места назначения пешком — весь день и почти всю ночь. «Мы с завистью смотрим на кавалерию… как они гарцуют, будто на параде, прямо сидят в седле, высокомерно смотрят на нас», — писал один из тех, кто вынужден был тащиться пешком[23].

Утром 1 сентября Витольд увидел на горизонте первые волны немецких бомбардировщиков «хейнкель», «дорнье» и «юнкерс» — их фюзеляжи сверкали в лучах утреннего солнца. Самолеты не снижаясь летели на Варшаву, но один бомбардировщик изменил курс и открыл огонь. Удачный выстрел — и самолет с глухим ревом рухнул на близлежащее поле, что моментально подняло боевой дух. Наступил вечер, потом ночь и новый день, а люди всё шли и шли. Теперь они выглядели такими же грязными и изможденными, как беженцы на дорогах. Наконец вечером 4 сентября — через неделю с лишним после начала пути — они отдохнули в лесу рядом с Пётркув-Трыбунальски. Вестей с фронта практически не было, но ходили многочисленные слухи, что немцы быстро продвигаются вперед. От грохотавшей вдалеке артиллерии дрожала земля[24].

На следующее утро на джипе «фиат» с открытым верхом прибыл командир Витольда, майор Мечислав Гаврилкевич. Он принял командование войсками на позициях к югу от города. Гаврилкевич велел Витольду идти по дорогам, а не по лесу. Витольд понимал, что так его люди станут отличной мишенью, но ослушаться приказа не мог. Едва они выступили, как над ними с гулом пронесся немецкий истребитель. Всего через несколько минут он вернулся еще с несколькими бомбардировщиками, и самолеты атаковали колонну. Отряд Витольда бросился прочь с дороги. Лошадей спрятали в канаве, чтобы переждать бомбардировку. Самолеты зашли на второй круг, обстреляли колонну из пулеметов, а затем улетели. Потерь не было, но теперь люди уже осознавали, что ждет их впереди[25].

* * *

В тот вечер, проходя со своим отрядом через центр городка Пётркув-Трыбунальски, Витольд увидел, какой ад там царил. Витольд разбил лагерь на расстоянии нескольких километров от города, на небольшом возвышении, обращенном к западу, в сторону Германии. Взяв с собой восемь человек, он отправился на разведку. Из леса он впервые увидел немцев: в деревне на противоположном берегу узкой речушки была расквартирована разведывательная бронетанковая часть. Витольд вернулся, выставил часовых и еще долго смотрел, как пламя городского пожара освещает небо. Бой начнется завтра. Его люди понимали, что эта ночь может стать для них последней, и говорили о своих семьях и близких, оставшихся дома. Постепенно все уснули[26].

Витольд не мог знать, что именно там, где расположился его отряд, пройдут две немецкие танковые дивизии — первая и четвертая, — нацелившиеся на Варшаву. Они уже прорвали польский фронт в Клобуцке и за несколько дней продвинулись вглубь на сотню километров. Поляки ничего не могли противопоставить блицкригу — новой немецкой тактике ведения войны. Немецкие танковые соединения наносили массированные удары при поддержке пикирующих бомбардировщиков. Шестьсот танков стеной шли на парней из Лиды и двигались быстрее, чем скакали лошади поляков[27].

На рассвете Витольд получил приказ: отступить в лес рядом с Проженье, крошечной деревушкой в десяти километрах к северо-востоку от Пётркув-Трыбунальски, где находилась штаб-квартира дивизии и стояли подводы с провиантом. Вскоре начался артобстрел. Артиллерийские удары накрывали поляков в лесу, взрывая деревья, обломки снарядов копьями вонзались в людей и лошадей. На восточном фланге бомбежка была еще сильнее. Там оставили всего один отряд, который должен был охранять въезд в город. Отряд занял оптимальные позиции для обороны, но потом дошли слухи о прорыве вражеских танков, и штаб приказал срочно отступать по главной дороге в Варшаву. Витольд замыкал колонну с обозом. Они прошли всего несколько километров и встали: впереди, у городка Волбуж, людской поток протискивался через узкий мостик. К счастью, с наступлением темноты перестали летать бомбардировщики[28].

В восемь часов вечера они услышали скрежет гусениц танков. Атака началась молниеносно. Танки врезались в колонну с такой силой, что находившиеся в задней ее части люди попадали с лошадей, а остальных скосило градом снарядов. Байка рухнула, пронзенная пулями. Витольд вылез из-под нее и спрятался в канаве. Он лежал рядом с еще дрожавшей лошадью, а танковые пулеметы дырявили людей и дома вдоль дороги[29].

Чутье подсказывало ему, что нужно лежать неподвижно, но слышать вопли и стоны раненых товарищей было невыносимо. Наконец орудия затихли, он уполз с места бойни и в темноте, в поле за городом, нашел нескольких выживших солдат с лошадьми. Атака длилась всего несколько минут, но большинство его людей погибли, были ранены или попали в плен. Вместе с остальными выжившими Витольд направился в Варшаву. Он знал, что если столицу не удастся удержать, то погибнут все[30].

Сначала им казалось, что они в тылу у немцев. Исполняя приказ Гитлера об уничтожении поляков, немцы бомбили и обстреливали беженцев — повсюду вдоль дорог лежали трупы, а рядом стояли телеги с вещами и мебелью. Но на следующий день, по мере того как они приближались к Варшаве, на дорогах появилось много живых людей, и Витольд понял, что они обогнали немцев. Толпы людей — мужчины, нагруженные мешками или гнавшие перед собой скотину, женщины с детьми на руках — со страхом смотрели в небо[31].

* * *

Витольд прибыл в Варшаву вечером 6 сентября. У него не было радиосвязи, и он не мог узнать о масштабах катастрофы, развернувшейся на других участках фронта: немцы прошли сквозь польскую линию обороны, как сквозь сито, и быстро окружали Варшаву. Наступления ждали в любой момент. Великобритания и Франция объявили Германии войну, но ничего не предпринимали. Польское правительство уже сбежало. К бегству готовились и британские дипломаты[32].

«В здании посольства, в холле, стояли брошенные ящики с вином, принадлежавшим послу, его дворецкий рыдал, на лестнице валялись кучи самых разных вещей, в том числе превосходная пара туфель для поло», — вспоминал Питер Уилкинсон, один из сотрудников посольства. Он проследил, чтобы перед отъездом отличную коллекцию посольских вин все-таки погрузили в пятитонный грузовик[33].

Единственным оборонительным сооружением, которое попалось Витольду на пути в центр города, была пара перевернутых трамвайных вагонов, служивших баррикадой. Мимо бежали горожане, надев на себя, казалось, весь свой гардероб или нарядившись в яркие брюки и головные уборы, будто они собрались покататься на лыжах. Солдаты, только что прибывшие с фронта, буквально падали на тротуары. Один только их взгляд, усталый и безучастный, красноречиво свидетельствовал о произошедшем. Смолкли даже сирены, сообщавшие о воздушных налетах. Витольд остановил какого-то человека в охотничьей кепке с сигарой, чтобы спросить дорогу. Тот с ухмылкой ответил по-немецки. Это был представитель весьма многочисленного немецкого населения страны. Нацистское руководство Германии настраивало таких людей против соседей-поляков. Возмущенный Витольд ударил этого человека плашмя саблей по лицу и уехал[34].

Наконец он разыскал военный штаб Варшавы на улице Краковское Предместье, рядом с королевским замком. Там он узнал, что существует план обороны города и привлечения гражданских лиц к строительству баррикад и подготовке к осаде. Витольду выдали овес и сено для лошади, но не сказали, в какое подразделение вступить и что вообще делать. Он решил, что лучше уйти и присоединиться к польским частям, которые собирались на востоке для ответного удара. Девятого сентября, когда немцы уже почти окружили Варшаву, Витольд и его товарищи укрылись в городе Лукув в 80 километрах к юго-востоку от столицы. Он рассчитывал найти там главный штаб польской армии. К моменту прибытия Витольда немцы уже разбомбили Лукув, превратив его в дымящиеся руины. Женщина-крестьянка лежала рядом с воронкой, ее юбка задралась, обнажив белые ноги. Рядом валялась разорванная на куски лошадь[35].

В Лукуве Витольду сказали, что командование отступило в следующий город, но и там история повторилась. Так происходило снова и снова, город за городом оставались позади, разрушенные и опустошенные. Стратегия Германии заключалась в том, чтобы наносить воздушные удары по городам и инфраструктуре намного раньше наступления наземных войск — это не позволяло полякам перегруппировать свои силы. Бомбежке подверглась даже железнодорожная станция в родном городе Витольда, Лиде, расположенном достаточно далеко от линии фронта. Тысячи солдат и гражданских жителей шли по дорогам на восток, а немецкие самолеты преследовали их и совершали налеты. «Теперь мы уже не армия, не батарея, не отряд, — вспоминал один солдат, — теперь каждый сам по себе, и все бредут куда-то совершенно без цели»[36].

Нужно было смотреть правде в глаза. Витольд знал, что Польша снова потеряла независимость, и перед ним, как перед каждым поляком, встал вопрос: сдаться или бороться, понимая всю безнадежность борьбы? Первый вариант был для него категорически неприемлем. Тринадцатого сентября немецкие бомбардировщики настигли их в городе Влодава, в 240 километрах к востоку от Варшавы. Но там Витольду хотя бы удалось найти офицера, которого он знал еще по «большевистской кампании» — майора Яна Влодаркевича. Майор готовился занять оборону. Влодаркевич — невысокий, крепко сложенный мужчина с пластикой боксера — получил приказ стянуть силы к венгерской границе. Как и Витольд, он собирал отставших бойцов. Витольд и Ян объединились, и дело пошло лучше. На пути к границе они наткнулись на других командиров, среди которых был и майор Гаврилкевич, по-прежнему разъезжавший с шофером. Каждый передвигался в отдельной машине. Офицеры выглядели удивительно невозмутимыми. Они объяснили, что планируют собрать войска за пределами страны, чтобы продолжить борьбу. Для Витольда это было равносильно дезертирству. Он начал было возражать, но офицеры просто пожали плечами и уехали[37].

Витольду и Яну пришлось разрабатывать собственный план. Двигаться дальше к границе было бессмысленно — рано или поздно немцы заметят их. Именно поэтому они направились в лес: оттуда можно было совершать партизанские вылазки, а кроме того, они надеялись найти достаточно единомышленников для более масштабных операций. Несколько раз они нападали на немецкие колонны и даже совершили набег на небольшую взлетно-посадочную полосу и взорвали самолет, но Витольд знал: от подобных действий мало толку. Немцы повсюду расставляли контрольно-пропускные пункты, поэтому партизаны вынуждены были прятаться в чащах и на болотах и добывать пищу в лесу или у местных крестьян, дома которых стояли на отшибе. Непрерывно шли дожди. Вода ручьями текла по спине, а ноги вязли в грязи[38].

В конце сентября они узнали, что с востока на территорию Польши вошли советские войска{3}. Сталин утверждал, что хочет защитить национальные меньшинства Польши, но большинство поляков восприняли его намерения однозначно: советский диктатор решил отхватить свою часть добычи. Все надежды Витольда на то, что ему удастся собрать достаточно сил для сопротивления, рухнули. Теперь у него была другая беда: учитывая то, что он и его родственники участвовали в войне против русских, Марии и детям грозила опасность[39].

Варшава сдалась 28 сентября. После ухода Витольда город держался еще две недели. Гитлер был в ярости и приказал своим генералам сделать так, чтобы небо над Варшавой почернело от бомб, а люди утонули в крови. В результате воздушных бомбардировок и артиллерийских обстрелов погибли сорок тысяч человек, двадцать процентов городских зданий были разрушены или серьезно повреждены. Бомбили школы, больницы, церкви. Старый город лежал в руинах, а от нового оперного театра, самого большого в Европе, осталось лишь несколько колонн. Десятки тысяч людей, лишившихся крыши над головой, пытались укрыться среди развалин[40].

Витольд знал о трагедии, постигшей Варшаву, только по слухам. Вместе с Яном он прятался в лесах в окрестностях Любартува. Витольд понимал: борьба за освобождение страны будет происходить не здесь, а в Варшаве, где сосредоточена центральная власть. Они приказали своим людям закопать оружие и переоделись в гражданскую одежду, которую раздобыли у местных жителей. Витольду достался старый овечий полушубок[41].

Они снова двинулись на запад, но люди по одному отставали от отряда, чтобы зайти к себе домой. Прежде чем войти в Варшаву, Витольд решил сделать крюк и заехать в Острув-Мазовецку — городок, расположенный в 100 километрах к северу от столицы. В этом городе жила мать Марии, Франчишка. Он надеялся, что Мария и дети будут там. Витольд и Ян пожали друг другу руки и договорились через пару недель встретиться в Варшаве, на квартире матери Яна. «Мы закончим начатое», — решительно сказал Ян[42].

* * *

Несколько дней Витольд пробирался через поля и густые заросли, пока наконец не вышел к реке Буг неподалеку от Острув-Мазовецки. Эта быстрая речка стала новой границей между немецкими и советскими войсками. Берег, на котором был Витольд, патрулировали советские солдаты. Он прятался до темноты, а затем уговорил местного рыбака переправить его через реку во время смены караула. Лодку качало и сносило течением, но они все-таки добрались до немецкого берега, огороженного колючей проволокой. Витольд нашел место, где можно было проскользнуть сквозь преграду, и поспешил в Острув-Мазовецку, до которой оставалось несколько километров[43].

Дом семьи Островских

В городе стояла зловещая тишина. Евреи составляли половину семнадцатитысячного населения города, и многие из них бежали на территории, занятые советскими войсками. Их магазины и дома были разграблены или заселены польскими семьями. Франчишка жила в доме на окраине города. Витольд увидел немецкие машины, припаркованные напротив ее дома, во дворе пивоваренного завода, ставшего штаб-квартирой немецкой тайной полиции (гестапо). Он вошел с черного хода. Франчишка была дома, живая и здоровая, но про Марию она ничего не знала. Витольд уснул на диване в гостиной, а Франчишка тем временем налила себе вина, чтобы успокоить нервы[44].

Позже он узнал о новом суровом порядке, который нацисты установили в городе. Немцы схватили несколько сотен жителей города, заперли их в здании гимназии, затем поделили на поляков и евреев. Католиков быстро освободили, а евреев определили в рабочие отряды. Немцы призывали этнических поляков издеваться над евреями и доносить, где расположены магазины евреев, чтобы их можно было разграбить. Когда евреев выселяли из домов, некоторые соседи-католики глумились над ними. Однако большинство жителей отказались идти на поводу у немцев. Мэр города спрятал в подвале своего дома еврейскую семью. Свою скромную лепту вносили и родители Марии: они разрешали убегавшим из города евреям рвать яблоки в своем саду[45].

Витольд почти не рассказывает о своем пребывании в Острув-Мазовецке. Вероятно, его тревожили проявления антисемитизма среди местных жителей — такие настроения явно были на руку немцам. Каждое утро он просыпался и молился, чтобы Мария с детьми вошла в дверь, и каждую ночь ложился спать с мыслями о худшем[46].

Наконец он, видимо, предположил, что Мария осталась в Крупе — она могла спрятаться у друзей. Теперь ему предстояло выбрать: ждать семью или возобновить борьбу против немцев. Если Мария с детьми оказалась бы в дороге, шансы найти их были бы крайне малы, учитывая то, сколько людей бежало через границу. В любом случае решение было очевидным: родина превыше семьи. Утром 1 ноября, в День всех святых, он взял велосипед и поехал в Варшаву на встречу с Яном. В этот день по традиции на кладбищах ставили свечи и живые молились за мертвых, но у Витольда не было на это времени: он отправился в столицу, чтобы продолжить борьбу[47].

Глава 2. Оккупация

Варшава, 1 ноября 1939 года

Подъезжая к городу на своем расшатанном велосипеде, Витольд не знал, что его там ждет и как именно он будет бороться. На главной дороге на Варшаву повсюду стояли немецкие КПП, поэтому Витольд передвигался по проселочным дорогам, попутно собирая обрывки новостей. Несмотря на то что не было никакой информации о попытках вмешательства со стороны англичан или французов, Витольд полагал, что это вот-вот произойдет. Единственный шанс изгнать немцев — спланировать восстание и начать его одновременно с наступлением союзников. Витольд знал: он найдет единомышленников, он должен приступить к созданию сети[48].

Витольд слился с толпой, переходившей Вислу по единственному уцелевшему мосту. На противоположном берегу он увидел разрушенные здания Варшавы, и это зрелище наверняка потрясло его. Центр города пережил шквал немецких бомбардировок. Улицы были завалены обломками зданий, и людям приходилось пробираться сквозь груды щебня. Сотни горожан останавливались на перекрестке Маршалковской улицы и Иерусалимских аллей, чтобы зажечь свечи перед гигантской насыпью из кирпича и камня, отмечавшей самую большую братскую могилу в городе. Под ногами скрипело стекло из выбитых окон. Йозеф Геббельс, министр пропаганды Третьего рейха, после посещения Варшавы пришел к выводу: «Это ад. Город лежит в руинах. Наши бомбы и снаряды постарались на славу». И даже в немногих уцелевших местах Варшавы кое-что изменилось. «На первый взгляд все выглядело как раньше, но что-то было не так, появилась какая-то странная атмосфера, будто весь город в трауре», — вспоминал очевидец[49].

Витольд добрался до квартиры одного из своих приятелей в южной части города. Шок и смятение от увиденного уступили место прагматическим соображениям: нужно понять планы нацистов и решить, как организовать сопротивление. Чудовищная расистская идеология Гитлера уже дала о себе знать. Еще в сентябре Гитлер объявил о присоединении Западной Польши к Третьему рейху, и более пяти миллионов поляков-католиков и евреев были согнаны со своих земель, чтобы освободить место для немецких поселенцев. Оставшаяся часть Польши, включая Варшаву и Краков, должна была стать немецкой колонией. Генерал-губернатором оккупированных польских территорий Гитлер назначил своего бывшего адвоката Ганса Франка, который получил приказ безжалостно эксплуатировать поляков и установить жесткую расовую иерархию[50].

Согласно этой идеологии, немцы являлись господствующей расой. Польские граждане, сумевшие доказать свое немецкое происхождение, также причислялись к господствующей расе. Они получали рабочие места в администрации, недвижимость, конфискованную у евреев, и имели исключительное право пользования парками, городскими телефонами и такси. Места в общественном транспорте и кинотеатрах разделили на зоны, а на дверях магазинов появились таблички «Полякам и евреям вход воспрещен»[51].

Этнические поляки, как представители неполноценной славянской расы, должны были заниматься тяжелым трудом. Гитлер считал их арийцами, в жилах которых текла германская кровь, разбавленная кровью других рас. Той осенью нацисты заставили работать на Третий рейх десятки тысяч поляков. Сопротивление подавляли эскадроны смерти, известные как айнзацгруппы. Они расстреляли около пятидесяти тысяч человек: это были представители польской интеллигенции и квалифицированные работники — юристы, учителя, врачи, журналисты. Жертвой мог стать любой, кто производил впечатление образованного человека. Их похоронили в братских могилах. Газеты подвергались цензуре, радио было под запретом, а средние школы и университеты нацисты закрывали на том основании, что образование нужно полякам только для того, «чтобы они знали, для чего предназначены в силу своего этнического происхождения»[52].

Варшава, 1939 год

*) — {4}

Джон Гилкс

Польских женщин ведут на расстрел. 1939 год.

Предоставлено Национальным цифровым архивом Польши

В самом низу расовой иерархии находились евреи, которых Гитлер вообще не считал людьми — скорее, паразитическим подвидом человека, стремящимся уничтожить немецкий народ. Гитлер пригрозил истребить всех европейских евреев, если «международные еврейские финансисты» спровоцируют новую мировую войну. Однако осенью 1939 года нацистское руководство еще не до конца сформулировало свои планы в отношении евреев. В результате оккупации Польши под властью нацистов оказалось два миллиона евреев — в десять раз больше численности еврейского населения Германии. В сентябре Рейнхард Гейдрих, заместитель главы СС, разъяснил своим подразделениям, что еврейский вопрос нужно решать постепенно. Он приказал сосредоточить евреев в городах и подготовить их к выселению в резервацию у новой границы с Советским Союзом. Евреям предписывалось носить на рукаве или на груди «звезду Давида» и так же помечать свои магазины и мастерские. Их подвергали всяческим преследованиям. «Приятно наконец… иметь возможность разобраться с еврейской расой физически, — заявил Ганс Франк в своей речи в ноябре. — Чем больше их умрет, тем лучше»[53].

Витольд наверняка читал официальные указы Франка, расклеенные на фонарных столбах по городу. Он понимал, что немцы хотят уничтожить Польшу, разорвав ее социальную структуру и натравив этнические группы друг на друга. Но он видел и проявления протеста: листовки со словами «Нам плевать» (буквальный перевод польского выражения звучит так: «Вы у нас глубоко в заднице») и гигантский плакат в центре города с изображением Гитлера, которому пририсовали закрученные усы и длинные уши. Это внушало надежду. Девятого ноября Витольд связался со своим товарищем Яном Влодаркевичем и организовал встречу потенциальных новобранцев в квартире своей невестки в Жолибоже, районе на севере Варшавы. Витольд шел по мокрым от дождя улицам. Он торопился: нужно было успеть до семи часов вечера, до наступления комендантского часа[54].

Его невестка, Элеонора Островская, жила в двухкомнатной квартире на третьем этаже. Хотя Жолибож пострадал от бомбежек меньше, чем другие районы города, в большинстве квартир были выбиты окна и отсутствовало электричество. Элеонора открыла дверь и впустила Витольда. У ее ног ползал двухлетний сын Марек. Витольд и Элеонора были едва знакомы. Элеонора, жена брата Марии, была милой, крепко сложенной тридцатилетней женщиной с тонкими губами, бледно-голубыми глазами и русыми волосами, собранными в пучок. Ее муж Эдвард, офицер кавалерии, пропал без вести в самом начале войны, и ей приходилось совмещать заботу о Мареке со службой в министерстве сельского хозяйства — одном из немногих правительственных ведомств, не закрытых нацистами[55].

Вход в дом номер 40 на проспекте Войска Польского.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Вскоре пришел Ян. Он тяжело дышал и с трудом поднялся по ступеням. По пути в Варшаву он был ранен — ему прострелили грудь. К счастью, пуля не задела жизненно важные органы, и он отлеживался у матери. Затем пришли еще несколько человек, в основном офицеры и студенты-активисты, отобранные Яном. Элеонора заклеила окна бумагой, но в квартире все равно было холодно. Не снимая верхней одежды, они сгрудились вокруг обеденного стола, на который Элеонора поставила свечу[56].

Ян огласил свои неутешительные выводы относительно их положения: Польша проиграла, потому что руководство страны не сумело создать католическую нацию и использовать веру как основу для борьбы с захватчиками. Ян считал, что поражение Польши следует воспринимать как шанс на восстановление страны. При этом нужно опираться на христианские верования и стараться пробудить религиозный пыл молодого поколения. В дальнейшем он надеялся на поддержку со стороны правых сил, но на данный момент планировал обратиться к широким слоям населения и призвать людей сопротивляться двойной оккупации страны[57].

Элеонора Островская. 1944 год.

Предоставлено Мареком Островским

Витольд, как и многие люди в Варшаве, определенно разделял чувства Яна и его недовольство действиями польского правительства, но он редко посвящал в свои мысли других и опасался, что откровенно религиозная трактовка их миссии оттолкнет потенциальных соратников. В то время он больше думал о перспективах организации эффективного подпольного сопротивления[58].

До глубокой ночи они обсуждали стратегию, затем перешли к распределению ролей. Ян будет руководителем, Витольд — главным вербовщиком. Организацию назвали Тайная польская армия (Tajna Armia Polska). На рассвете они покинули квартиру Элеоноры и, соблюдая все меры предосторожности, отправились к Полевому кафедральному собору Войска польского — эта церковь в стиле барокко находилась на окраине Старого города. Там они попросили знакомого священника засвидетельствовать их клятву. Стоя на коленях перед слабо освещенным алтарем, они поклялись служить Богу, польскому народу и друг другу. Священник благословил их, и они ушли — усталые, но воодушевленные[59].

* * *

Витольд начал вербовать людей. Зима в тот год наступила рано. Часто шел снег, Висла замерзла. В городе уже действовало около сотни подпольных ячеек. Среди них были объединения, которыми руководили военные, были коммунистические и профсоюзные организации, группы творческих работников, была даже группа химиков, задумавших применить в войне биологическое оружие. Немцы контролировали популярные места встреч, такие как гостиницы «Бристоль» и «Адрия», но появились и новые точки сбора подпольщиков. Эти места называли подпольными явками. Одним из таких мест был ресторан «У Эльны Гистедт», названный в честь шведской опереточной певицы, которая открыла его специально для того, чтобы обеспечить работой своих друзей-артистов. За столиками ресторана собирались кучки заговорщиков. Большинство из них знали друг друга. Люди делились слухами или новостями из нелегальных радиоточек о контрнаступлении союзников, которое ожидалось весной[60].

В это же время возле центрального железнодорожного вокзала вырос черный рынок, где торговали одеждой и продуктами, долларами, драгоценностями и поддельными документами. Крестьяне контрабандой везли из сел и деревень товары: под одеждой, в потайных сумках и даже в бюстгальтерах[61].

«Никогда раньше не видел я таких огромных бюстов, как в то время в Польше», — вспоминает Стефан Корбоньский, участник подполья. Один предприимчивый контрабандист провез в город туши свиней, спрятав их в гробах. Немцы, занятые созданием своей администрации, проверяли грузы формально, а если и ловили кого-то на контрабанде, могли отпустить за взятку или, в редких случаях, за остроумную шутку — как это было с контрабандистом, который пытался замаскировать рысака под крестьянку. «Когда жандармы обнаружили подлог, даже они, начисто лишенные чувства юмора, чуть не умерли со смеху», — писал Корбоньский[62].

Витольд избегал публичных собраний и отдавал предпочтение новобранцам, отличавшимся, как и он сам, природной сдержанностью и скрытностью. Он быстро осознал суть работы подпольщика. Национальность, язык, культура — это важные скрепляющие узы в любой группе, но для его людей самым главным было доверие. Акт вербовки означал, что от новобранца теперь зависит жизнь Витольда, и наоборот. Иногда люди, которых выбирал Витольд, удивлялись, почему он им доверился[63].

«Почему ты мне доверяешь?» — спросил Витольда один мужчина[64].

«Мой друг, мы должны доверять людям», — ответил Витольд[65].

Витольду не всегда удавалось верно определить темперамент человека, и он постоянно тревожился, что какой-нибудь излишне пылкий участник группы выдаст их. В ту зиму Тайная польская армия составила инструкцию для новобранцев, в которой предупреждала: «…люди слишком увлекаются подпольной деятельностью, и тогда их очень легко поймать… Если мы хотим отомстить немцам, то должны суметь выжить до тех пор, пока не получим шанс»[66].

Витольд прилагал все силы к тому, чтобы воспитать свою молодую армию. К декабрю в организации насчитывалось около ста человек, в основном это были молодые мужчины. «Он очень внимательно ко всем относился, — вспоминала Элеонора. — Он переживал за людей». Один солдат, которого Витольд завербовал, шутил, что у их группы есть собственная «няня». Витольду стала нравиться его работа. Он удивлялся тому, насколько легко ему давалась подпольная деятельность. Строгие рамки его прежней жизни теперь ничего не значили. Он дышал так свободно, как никогда прежде[67].

Витольд понимал, что его группа не в силах напрямую противостоять оккупантам, но считал, что его люди могут отлично справиться с заданиями по сбору разведданных. Ежи Скочиньский, начальник разведывательного отдела Тайной польской армии, имел связи в полиции. Немцы не стали упразднять польскую полицию и возложили на нее основные обязанности по обеспечению правопорядка. Полицейских часто заранее информировали о крупных операциях. Получив информацию от своих осведомителей, Витольд и его товарищи предупреждали тех, против кого готовился рейд. Но нацисты действовали с такой поразительной скоростью, что участники подполья не всегда успевали сориентироваться[68].

В ту зиму были сильные морозы. Эсэсовцы начали в массовом порядке депортировать поляков из недавно аннексированных западных провинций. Поляки должны были освободить земли для немецких переселенцев. На центральный железнодорожный вокзал Варшавы ежедневно прибывали составы из вагонов для перевозки скота, под завязку набитых полумертвыми от холода мужчинами, женщинами и детьми. Когда вагоны открывали, окоченевшие трупы падали на землю, словно статуи. Оставшиеся в живых люди ночевали посреди городских руин или просились в дома друзей и родственников, и без того уже переполненные. К январю 1940 года было депортировано более 150 000 граждан Польши — как католиков, так и иудеев, — и планировалось изгнать еще сотни тысяч человек[69].

Однако немцы и не думали готовиться к притоку беженцев в город. Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной Польши, объявил о нормах питания по всей стране: 600 килокалорий в сутки для так называемых арийских поляков и 500 килокалорий — для евреев, что составляло лишь треть от необходимой для выживания суточной нормы (немцы в Польше имели право на 2600 килокалорий в день). Немцы выпустили продуктовые карточки, которые можно было отоваривать только в определенных магазинах. Людям выдавали по этим карточкам крайне ограниченный список продуктов: хлеб, испеченный с добавлением «муки» из опилок, мармелад из свеклы, горький кофе из желудей и картофель — единственный продукт, входивший в рацион всех категорий граждан. Частично восполнить дефицит помогал черный рынок, но многие люди голодали. Толпы исхудавших беженцев попрошайничали на углах городских улиц[70].

Вскоре из-за антисанитарии и перенаселенности в городе началась эпидемия тифа. Болезнь разносили вши. Во время Первой мировой войны от тифа серьезно пострадал восточный фронт, и не было в мире другой болезни, которой немцы боялись бы столь же сильно. Нацистские чиновники считали, что тифу особенно подвержены евреи, поэтому, чтобы сдержать распространение инфекции, они ускорили процесс заключения евреев в огороженное гетто в Варшаве[71].

Кроме того, немцы жестоко преследовали своих реальных или воображаемых врагов. Несколько подпольных групп были пойманы и расстреляны в лесу у села Пальмиры под Варшавой. Среди убитых были адвокаты, стоматологи и даже лучший шахматист страны. Однако подобные карательные меры вели только к тому, что неосторожных вылазок становилось все меньше, а подпольщики приобретали опыт и мастерство. После череды арестов сформировалась одна наиболее сильная организация — Союз вооруженной борьбы (Związek Walki Zbrojnej){5}. Организацию поддерживало польское правительство в изгнании, созданное во Франции осенью 1939 года. Некоторые члены Тайной польской армии видели в Союзе вооруженной борьбы своих конкурентов. Но Витольд считал, что в момент восстания им нужно будет объединить усилия[72].

Тем временем группа Витольда начала устраивать акции против польских коллаборантов. Ими были в основном этнические немцы, которых в Польше насчитывалось не меньше миллиона человек. «В любой общине есть те, кто не испытывает угрызений совести, стремясь облегчить себе жизнь или донося на надоевшего мужа, жену или любовницу», — заметил один из подпольщиков. Какими бы ни были мотивы доносчиков, эти люди представляли реальную угрозу для подполья, и их следовало устранять[73].

Информаторы часто собирались в подвальном ночном клубе рядом с улицей Новый Свет. Клуб назывался «Кафе Бодега». Заведение принадлежало польке, но она была женой итальянского посла, поэтому клуб не закрывали, несмотря на то что там играли джаз, который и привлекал посетителей. Отвращение Гитлера к «музыке негров» было хорошо известно, но официально джаз не запрещали, и гестапо мирилось с «Кафе Бодега». Темный и шумный зал клуба служил идеальным местом для встреч с информаторами — встречи проходили у барной стойки или за столиком рядом с эстрадой[74].

Люди Витольда устроили небольшой наблюдательный пункт над типографией напротив входа в клуб. Они следили за посетителями и фотографировали вероятных информаторов. Кроме того, они работали с персоналом клуба и выясняли, какие разговоры удалось подслушать. Время от времени они подсылали к гестаповцам ложных информаторов, которые доносили на настоящих коллаборантов, обвиняя их в каком-нибудь выдуманном преступлении. В «Кафе Бодега» теперь часто можно было увидеть, как наряд гестаповцев тащит наружу протестующего «стукача». Руководителем и барабанщиком джаз-бэнда был Джордж Скотт — сын афроамериканца и польки, которые познакомились, работая в цирке. Мелодии джазового оркестра звучали одна за другой, не замолкая ни на минуту[75].

Джордж Скотт со своим джаз-бэндом. Ок. 1941 года.

Предоставлено Национальным цифровым архивом Польши

Весной Витольд наконец получил известие, что Мария с детьми приехала к матери в Острув-Мазовецку. Он сразу же сел в один из тех дряхлых автобусов, которые редко подвергались досмотрам немцев, и поспешил к семье. С тяжелым чувством выслушал он рассказ Марии об их бегстве и о ситуации на востоке страны, оккупированном Советским Союзом.

Советские власти депортировали поляков в Сибирь и Среднюю Азию. Накануне Рождества Марию предупредили, что их скоро арестуют. Она быстро собрала самые необходимые вещи и сбежала на подводе, бросив на произвол судьбы их пса Нерона. Почти всю зиму Мария с детьми пряталась у друзей в Крупе. Когда морозы ослабели, они сели на поезд, который шел к новой границе между Советским Союзом и Третьим рейхом. Мария надеялась добраться до дома своей матери. В маленьком городке Волковыске, в 30 километрах от границы, их остановила советская милиция. Марию увели на допрос в подземный бункер рядом с железнодорожной станцией, а детям пришлось ночевать в ратуше неподалеку. Марию выпустили на следующее утро, у нее отобрали все деньги и обручальное кольцо. Все это время восьмилетний Анджей сидел в оцепенении от страха и холода[76].

Они добрались до двоюродного брата Марии, который жил в соседнем городе, отдохнули неделю и предприняли новую попытку пересечь границу. На этот раз они заплатили проводнику, и тот ночью провел их через пограничную линию. Ночь была морозная, полная луна освещала пустынную, продуваемую ветром местность. На половине пути Анджей споткнулся, упал на моток колючей проволоки и зацепился за него своим овечьим полушубком. Пытаясь освободить Анджея, они попали в луч немецкого прожектора. Их поймали, но им повезло: пограничники не проявили к ним интереса и отпустили их[77].

Когда они добрались до Острув-Мазовецки, Мария увидела, что город опустошен: таковы были последствия применения нацистской расовой политики. Ей рассказали, что 11 ноября немцы отвели 364 еврея — мужчин, женщин и детей — в лес за городом и расстреляли. Этот расстрел стал одним из первых подобных массовых убийств. Место казни находилось всего в полутора километрах от дома матери Марии и примыкало к семейному саду, где любил играть Анджей. (Ему запретили ходить туда, но он все-таки не послушался и нашел среди деревьев промокшую кепку маленького мальчика[78].)

Витольд сделал все возможное, чтобы обустроить быт семьи, а затем поспешил в Варшаву с новым срочным делом. В Варшаве Витольд узнал, что Ян увлекся антисемитскими настроениями. Витольду было известно, что Ян собирается издавать новостной бюллетень от имени их организации. В подполье выходило много изданий самых разных политических оттенков — в 1940 году издавалось восемьдесят четыре наименования. Ян планировал посвятить свой бюллетень моральным принципам Сопротивления[79].

Витольд не возражал против этой идеи и даже помог организовать один из пунктов раздачи листовок в продуктовом магазине на улице Желязной, где он тогда жил. Но в первых же выпусках «Знака» он увидел статьи, словно перекочевавшие из манифестов довоенных правых групп: пафосные речи о Польше для поляков и о создании истинно христианского государства. Подобные заявления слишком сильно напоминали взгляды ультранационалистов, которые считали нацистскую оккупацию одним из способов навсегда избавиться от евреев[80].

Витольд как можно деликатнее объяснил Яну, что поляки должны сплотиться на фоне усиливавшихся немецких репрессий. Ядвига Терещенко, ответственная за выпуск бюллетеня, поднимала вопрос об антисемитизме среди поляков на ночных встречах с другими редакторами на своей квартире, но они развеяли ее опасения: евреи сами не знали, чью сторону занять, поэтому будет лучше, если они уедут. Между тем вокруг гетто строили высокий забор и переселяли туда еврейские семьи. Среди выселенных в гетто людей оказался и сосед Ядвиги по лестничной клетке. Вместо того чтобы помогать евреям, поляки растаскивали из опустевших квартир буквально все. Ядвига верила, что поляки должны очнуться, и для начала нужно напомнить им о заповеди «возлюби ближнего»[81].

Однако Ян не передумал и приступил к работе над манифестом правого толка, судя по всему, желая превратить их организацию в политическое движение. Кроме того, он начал вести переговоры с националистическими группами о возможном объединении — в том числе с теми, чьи участники высказывали планы создания нацистской марионеточной администрации. Ян очевидно сбился с пути, и Витольд чувствовал необходимость быть рядом с другом, чтобы в нужный момент остановить его[82].

Витольд и Ян. Ок. 1940 года.

Предоставлено семьей Пилецких

Витольд разыскал полковника Стефана Ровецкого, руководителя конкурирующей организации «Союз вооруженной борьбы», чтобы обсудить объединение сил. Сорокапятилетний Ровецкий поддержал формирование подпольной гражданской администрации, которая напрямую подчинялась бы польскому правительству в изгнании, находившемуся во Франции, и регулярно призывала бы к созданию «поистине демократического» государства с равными правами для польских евреев. Ровецкий, фанат Шерлока Холмса и любитель разнообразной маскировки, редко выражал собственные взгляды, но верно оценивал настроения людей. Он уже писал польскому руководству о своих опасениях, что нацисты сознательно разжигают расовую ненависть, стремясь отвлечь поляков от сопротивления немцам. Ровецкий отмечал, что значительно возросло число нападений поляков на евреев и может появиться правый политик, который станет немецкой марионеткой и будет оправдывать нацистскую политику преследования евреев[83].

Как и Витольд, Ровецкий не питал иллюзий относительно шансов подполья в борьбе против оккупантов. Но он считал, что их сопротивление служит более высокой цели — моральному единению и наращиванию сил. Ровецкий начал документировать преступления нацистов и тайно переправлял донесения на Запад, чтобы подстегнуть союзников к активным действиям[84].

Целая сеть курьеров доставляла эти материалы во Францию через горные перевалы в Татрах. Тогда доклады Ровецкого не произвели должного впечатления на лидеров западных стран. Однако когда некоторые факты были преданы огласке и последовали международные протесты, немцы немного обеспокоились и даже выпустили группу арестованных ученых. Ровецкий был убежден, что собранные данные помогут укрепить решимость британцев и французов[85].

Стефан Ровецкий до войны.

Предоставлено Польским агентством печати

Витольд был впечатлен масштабом личности этого тихого, скрытного человека. Он считал, что их организация должна войти в подчинение к Ровецкому, но Ян не раздумывая отклонил идею слияния. Он сказал, что отправил польскому правительству в изгнании собственного курьера и запросил одобрения их деятельности. Затем он объявил, что подготовленный им манифест подпишут несколько радикально настроенных группировок[86].

«Такое заявление разрушит всю нашу работу! — воскликнул Витольд. — Давай сосредоточимся на вооруженной борьбе. Политикой можно заняться и позже»[87].

Ян был обескуражен. Он рассчитывал, что Витольд поддержит его. Несколько человек встали на сторону Витольда, в том числе новый начальник штаба группы полковник Владислав Сурмацкий. Ян сдался и согласился встретиться с Ровецким. Для Витольда это была победа[88].

Владислав Сурмацкий. Ок. 1930 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Однако Ян продолжал настаивать на своем манифесте. Витольд опасался, что это лишь разобщит людей. В статье не было упоминания о евреях и других национальных меньшинствах, но подтекст четко прочитывался. «Польша должна быть христианской и опираться на нашу национальную идентичность», — провозглашалось в манифесте. Тех, кто выступает против таких идей, следует «удалить с наших земель». Витольд понял: их с Яном дороги разошлись. «Мы договорились, что будем продолжать управлять организацией», — вспоминал Витольд, но чувство «глубокой неприязни» было очевидным[89].

* * *

Десятого мая гитлеровские войска на пути во Францию вторглись в Люксембург, Нидерланды и Бельгию. Именно этого момента ждали подпольщики: объединенные силы союзников обрушатся на немцев. Союзники либо победят, либо ослабят нацистов, и восстание в Польше получит шанс на успех. Мать Яна тайно установила у себя в квартире радиоприемник. Поначалу они слушали новости с воодушевлением, но постепенно становились всё мрачнее: Би-би-си сообщала, что немецкие войска разгромили британцев под Дюнкерком и вошли в Париж. Вскоре стало очевидно, что Германия вот-вот нанесет французам сокрушительное поражение и война затянется на неопределенный срок[90].

Генерал-губернатор Франк решил, что теперь можно не переживать о негативных статьях в иностранных СМИ, и распорядился устроить массовые облавы на мужчин призывного возраста. Двадцатого июня в лесу рядом с селом Пальмиры расстреляли 358 человек. Несколько тысяч человек были отправлены в концлагеря в Германию. Однажды эсэсовцы ворвались в квартиру Элеоноры и чуть не поймали Витольда. Услышав на улице грохот грузовиков, он едва успел спрятать документы под половицей и выскользнуть за дверь. В ту же секунду ворвалась полиция и перевернула квартиру вверх дном. Витольд был вынужден скрываться. Он достал документы на имя некоего Томаша Серафиньского и представлялся теперь именем этого человека[91].

Сеть Витольда поредела — участившиеся репрессии сделали свое дело. В результате налета гестапо на «Кафе Бодега» было арестовано большинство официантов. Их места заняли новые подпольщики, но на этот раз гестапо смогло внедрить туда своего шпиона. Доносчицей была ветреная молодая полька, которая влюбилась в офицера СС. Она назвала ему несколько имен, в том числе имя своего дяди, гинеколога Владислава Деринга, товарища Витольда. Ранним утром 3 июля 1940 года эсэсовцы вывели Деринга и его жену из их квартиры[92].

Участники подполья не знали, что именно случилось с Дерингом, но ходили слухи, что в июне в бывших казармах польской армии за небольшим городком Освенцимом был организован концентрационный лагерь. Немцы называли это место Аушвиц. После прихода Гитлера к власти такие лагеря стали распространенным явлением в политической жизни Германии. Своим чрезвычайным указом Гитлер утвердил бессрочный арест, или «оградительное заключение», для любого человека, которого нацисты посчитают врагом государства. К началу войны они держали в нескольких концлагерях в разных районах Германии тысячи политиков, левых активистов, евреев, гомосексуалистов и других людей с так называемыми отклонениями в поведении[93].

Нацисты были отнюдь не первыми, кто применил на практике идею заключения своих оппонентов в концлагеря. Но Аушвиц отличался от остальных мест: это был первый немецкий лагерь, куда заключенных помещали по национальному признаку. Это был лагерь для поляков. На тот момент гитлеровцы еще не учитывали этническую принадлежность польских граждан, отправленных в лагерь: преобладали католики, но среди первых заключенных были и евреи, и этнические немцы[94].

Подпольщики почти ничего не знали об этом месте, но слышали, что немцы отправляют туда все больше и больше людей. В августе 1940 года там находилось более тысячи человек. Из писем заключенных почти ничего нельзя было понять. Но о масштабах насилия в Аушвице свидетельствовало количество уведомлений о смерти, которые получали семьи умерших заключенных, и забрызганные кровью личные вещи узников концлагеря[95].

В августе арестовали начальника штаба Тайной польской армии Владислава Сурмацкого, и Ян созвал экстренное совещание в квартире Ядвиги, редактора новостного бюллетеня. Стоял удушающий зной, сигаретный дым висел в воздухе. Ян попросил тишины. Сначала он объявил о слиянии группы с основными силами подполья, как того хотел Витольд[96].

Затем он повернулся к Витольду. Напряженность между ними ощущалась физически.

«Тебе выпала большая честь», — сказал Ян[97].

Он пояснил: они с Ровецким разговаривали о концлагере. Ровецкий полагал, что до тех пор, пока все происходящее в лагере покрыто тайной, немцам может сойти с рук что угодно. Он хотел, чтобы кто-то проник в лагерь, собрал сведения и, если получится, создал ячейку Сопротивления и организовал побег[98].

«Я назвал Ровецкому твое имя, ты единственный офицер, способный на это», — сказал Ян[99].

Витольд старался скрыть потрясение. Он понял: это наказание за то, что он не согласился поддержать идеи Яна. Но Витольд не хотел показать Яну свое волнение. Ян продолжил: свой человек в полиции предупредил его, что в ближайшие несколько дней немцы планируют массовые облавы. Руководство СС хотело отправить в Аушвиц всех образованных или просто умных людей. Это был хороший способ туда попасть — хотя людей, которых подозревали в подпольной деятельности, вполне могли немедленно расстрелять.

Учитывая рискованность задания, Ян не мог отдать Витольду приказ.

Ему требовалось добровольное согласие[100].

Мысли проносились в голове Витольда с лихорадочной скоростью. Попасть в немецкую облаву — безумие. Даже если немцы не застрелят его сразу, они могут подвергнуть его пыткам и разоблачить позже. И что будет, когда он туда попадет? Если подпольщики не ошибались относительно жестокости режима в лагере, его перспективы создать ячейку Сопротивления и организовать восстание выглядели весьма туманно. Но даже если это обычный концлагерь, ему придется долгие месяцы томиться в плену, пока в Варшаве будет происходить все самое интересное. Однако на другой чаше весов находился тот факт, что Ян под давлением Витольда согласился подчиняться Ровецкому. Как это будет выглядеть, если Витольд откажется от первой же просьбы Ровецкого? Ситуация патовая[101].

Витольд сказал Яну, что ему нужно время на раздумья. День за днем он постоянно размышлял о предложении Яна. В своих более поздних мемуарах Витольд не упоминает о страхе за себя, но он наверняка тревожился за семью. Мария смирилась с его подпольной деятельностью в Варшаве, позволявшей ему время от времени приезжать в Острув-Мазовецку и быть недалеко от семьи на случай чрезвычайной ситуации. Отправка в Аушвиц означала, что семью придется бросить на произвол судьбы и подвергнуть риску расстрела, если он будет разоблачен[102].

Когда 12 августа началась облава, Витольд все еще колебался. Эсэсовцы и полиция установили КПП на главных улицах в центре города и хватали мужчин призывного возраста. «Естественно, они не особенно церемонились, — отмечал мемуарист Людвиг Ландау. — Выставив штыки, немцы останавливали трамваи, они угрожали пустить штыки в ход, если кто-то попытается сбежать; по-видимому, двое были убиты при попытке бегства, одного закололи штыком, второго застрелили». За день арестовали более полутора тысяч человек. Витольд держал свои мысли при себе. «Он сидел молча, размышляя об этом, и я не донимала его расспросами», — вспоминала Элеонора[103].

Несколько дней спустя Ян сообщил Витольду последние новости. Подтвердились слухи о том, что Деринг и Сурмацкий в Аушвице. «Ты упустил прекрасную возможность», — язвительно заметил Ян[104].

Ответ Витольда не задокументирован, но известие о том, что его товарищи в этом лагере, могло стать решающим фактором, убедившим его отбросить страхи и согласиться на задание. С Дерингом он дружил еще с советско-польской войны, а Сурмацкий был его земляком из Лидского района[105].

Витольд сказал Яну, что готов стать добровольцем. Следующая облава, когда он планировал сдаться, ожидалась в Жолибоже через несколько недель. Витольд начал тщательно готовиться к предстоящему аресту. Командование своим подразделением и деятельность по вербовке он переложил на товарищей. Витольд решил не рассказывать Марии о своем задании. Если ее схватит гестапо, для нее будет лучше ничего не знать о нем. Марии было известно лишь то, что его выбрали для важной миссии и что он снова поставил родину выше семьи[106].

Витольд и Марек. Ок. 1940 года.

Предоставлено семьей Пилецких

Восемнадцатого сентября Витольд сложил вещи в рюкзак и отправился в квартиру Элеоноры. Немцы, скорее всего, совершат рейд по кварталу утром. За ужином все чувствовали себя так, будто это последняя трапеза перед казнью. Витольд старался сохранять самообладание. Когда малыша Марека уложили спать в соседней комнате, Витольд еще раз обошел всю квартиру и проверил, не осталось ли где-нибудь компрометирующих документов[107].

Элеонора и Витольд за работой. Ок. 1940 года.

Предоставлено Мареком Островским

Они с Элеонорой снова проговорили план действий. Если Витольд доберется до лагеря, Элеонора станет их с Яном связной, а Ян будет передавать все собранные Витольдом разведданные руководству подполья. Элеонора будет первой, к кому придет гестапо, если его разоблачат. Элеонора понимала, насколько сильно рискует. Однако она выглядела совершенно невозмутимой. Ее решимость успокоила Витольда, и он уснул на диване в гостиной. Он рассчитывал, что имя Томаша Серафиньского, под которым он планировал находиться в лагере, обеспечит его семье безопасность[108].

Ранним утром 19 сентября Витольд проснулся и оделся. Ему не пришлось долго ждать: вскоре послышался грохот приближавшихся грузовиков. Через несколько минут раздался стук в дверь. Элеонора открыла. В коридоре стоял сторож дома, Ян Киляньский, напряженный и испуганный. Он сообщил, что пришли немцы[109].

«Спасибо, Ян», — сказал Витольд[110].

Он зашел в спальню Элеоноры и Марека. Мальчик стоял в кроватке с широко раскрытыми глазами. С улицы донесся стук и лающие немецкие выкрики. Витольд увидел, что плюшевый мишка Марека упал и лежит на полу. Витольд поднял мишку и протянул игрушку мальчику. Малыш был напуган, но знал, что плакать нельзя. Дверь в подъезд с треском распахнулась, по бетонным ступенькам застучали шаги, послышались крики[111].

Киляньский снова появился в дверях.

«Они уже здесь. Это твой последний шанс».

«Спасибо, Ян», — повторил Витольд, и сторож исчез.

Затем раздался стук в дверь, и в квартиру ворвался солдат, размахивая оружием. «Встать, встать!» — крикнул он, но Витольд уже надел куртку и спокойно подошел к нему. «Сообщи, что приказ выполнен», — прошептал Витольд Элеоноре.

На лестничной клетке толпились солдаты и полицейские в штатском. Витольда и других задержанных вывели на улицу. Светало. Витольд узнал среди арестованных своего долговязого соседа Славека Шпаковского. Арестованных было около сотни или даже больше. Некоторые были с сумками и в пальто, будто собрались в командировку, а некоторые — босиком и в пижамах[112].

Закончив обыски, немцы повели арестованных на площадь Вильсона, расположенную примерно в восьмистах метрах. Там наряд проверил документы. Фабричных рабочих и железнодорожников отпустили, а остальным приказали лезть в крытые кузова грузовиков. Витольд вместе с другими задержанными забрался внутрь, и двигатели заурчали[113].

Глава 3. Прибытие

Аушвиц, 21 сентября 1940 года

Грузовики остановились возле конюшни, где в крытом манеже Витольда зарегистрировали. У него отобрали ценные вещи, а затем приказали лечь на утрамбованную землю вместе с тысячей других заключенных. Двое суток их держали в таком положении, за это время несколько человек были освобождены или отобраны для работы в Германии. Утром 21 сентября их снова погрузили в машины и отвезли на железнодорожную станцию, где стояли товарные вагоны. В один из вагонов втиснули Витольда и с ним еще шестьдесят человек. Немцы не давали ни еды, ни воды. Они оставили всего одно ведро для отправления естественных нужд — его содержимое вскоре вылилось на покрытый известью пол. Окружавшие Витольда люди безучастно наблюдали за происходящим. От медленного движения поезда и теплого, зловонного воздуха многих укачало, и они уснули на полу, повалившись друг на друга. Несколько человек смотрели в щели в стенах вагона, пытаясь понять, куда их везут[114].

Когда поезд остановился, уже стемнело. Где-то впереди открылась дверь одного из вагонов, последовали крики и визгливый лай собак. Витольд почувствовал, как толпа отпрянула вглубь вагона. Дверь распахнулась, и свет ослепил людей. Под крики «Всем выйти! Всем выйти! Выйти!» заключенные рванулись к двери вагона и повалились вперед. Витольд, плотно зажатый телами других людей, изо всех сил пытался удержаться на ногах. На мгновение его осветил прожектор. Он мельком увидел ночное небо и моросивший дождь, а потом упал в толпу. Он ударился о насыпь из гравия и оступился, в тот же миг над его головой просвистела дубинка. Парни с дубинками набрасывались на падавших и вытаскивали из вагонов тех, кто замешкался. Витольд почувствовал, как за него кто-то схватился. Он высвободился и поспешил за остальными. Он почти бежал, то и дело спотыкаясь о комья грязи[115].

Охранники из СС, шедшие по обе стороны рваной колонны заключенных, курили и перешучивались. Одному заключенному они приказали бежать к забору вдоль дорожки. Растерянный мужчина, пошатываясь, сделал несколько шагов, и они тут же пристрелили его. Колонна остановилась, охранники вытащили из толпы еще десять человек и тоже их застрелили. Коллективная ответственность за «побег», объявил один немец. Колонна снова тронулась. Трупы казненных тащили заключенные, двигавшиеся в хвосте, а сторожевые собаки кусали их за пятки[116].

Витольда настолько потрясло безумие происходящего, что он едва успел заметить выступивший из темноты забор из колючей проволоки, ворота и железную решетку, увенчанную надписью ARBEIT MACHT FREI. Труд освобождает. За воротами виднелись ряды кирпичных казарм с темными окнами без решеток. Они окружали ярко освещенный плац, где стояли мужчины в полосатых робах с дубинками в руках. На рукавах их курток красовалась эмблема «капо»{6}, а их шапочки напоминали бескозырки моряков. Они приказали заключенным построиться в шеренги по десять человек и отобрали у них часы, кольца и другие ценные вещи[117].

Один капо спросил заключенного, стоявшего перед Витольдом, какая у того профессия. «Судья», — ответил мужчина. Капо издал победный возглас и свалил его на землю ударом дубинки. Подбежали еще несколько головорезов в полосатых робах, и удары посыпались на голову, туловище, промежность. Били до тех пор, пока человек не превратился в сплошное кровавое месиво. Забрызганный кровью капо повернулся к толпе и объявил: «Это концентрационный лагерь Аушвиц, уважаемые господа»[118].

Капо принялись выискивать и избивать врачей, адвокатов, профессоров и евреев. Витольд не сразу сообразил, что немцы выбирают образованных людей. Но потом он понял: это соответствует заявленной нацистами цели — низвести поляков до уровня рабов[119].

Убитых оттаскивали в конец каждой шеренги. К началу переклички, о которой объявили ударом по металлическому бруску, скопилось несколько куч трупов. Оберштурмфюрер СС Фриц Зайдлер, тридцатитрехлетний бывший строитель из-под Лейпцига, обратился к новичкам с невысокого здания, выходившего во двор: «Пусть никто из вас не думает, что он когда-нибудь покинет это место живым. Пайки рассчитаны так, чтобы ни один из вас не смог прожить больше шести недель. Если кто-то проживет дольше — значит, он ворует, а любой, кто ворует, будет отправлен в штрафной отряд, где он точно долго не протянет»[120].

За речью Зайдлера последовали новые удары, а в это время заключенных группами по сто человек уводили в одно из приземистых зданий, окружавших двор. Люди раздевались, складывали вещи в мешки у входа, а всю имевшуюся у них еду бросали в тачку. Затем по одному входили в здание. Когда настала очередь Витольда, он нащупал в кармане кусок хлеба и не задумываясь выбросил его[121].

Войдя в здание, он оказался в маленькой побеленной комнате. Голые люди выстроились в очередь к столу, где им выдавали маленькие карточки с идентификационными номерами. Витольд получил номер 4859. В соседней комнате над низкими скамейками склонилась банда брадобреев. Тупыми лезвиями они брили головы, подмышки и гениталии заключенных. Свежие царапины слегка присыпали дезинфицирующим средством. Затем Витольд очутился в уборной, где капо ударил его дубинкой по лицу, потому что, как выяснилось, Витольд не держал свою идентификационную карточку в зубах. Витольд сплюнул кровь вместе с двумя выбитыми зубами и прошел вперед. На заключенных-евреев, которых узнавали по обрезанию, капо набрасывались с особой яростью, избивали их и оставляли тут же на скользком полу. В последней комнате Витольд получил сине-белую тюремную форму — куртку с пуговицами до самой шеи, штаны и пару деревянных сабо, совершенно не подходивших по размеру. Некоторым арестантам достались еще и круглые кепки без козырьков[122].

Когда он вышел из здания, небо немного посветлело, и плац между двумя группами бараков стал виден полностью. В углу образовалась гигантская лужа. Здания, окружавшие плац, были накрыты четырехскатными крышами и оштукатурены, однако кое-где штукатурка осыпалась, обнажив охристо-красные кирпичи. С одной стороны плаца виднелось поле, по которому они, скорее всего, и пришли сюда, а с другой можно было разглядеть дорогу и линию деревьев вдоль чего-то похожего на берег реки. Территория была огорожена колючей проволокой. По периметру на расстоянии примерно ста метров друг от друга были расставлены деревянные наблюдательные вышки[123].

Заключенных снова выстроили в очередь и распределили по блокам. Капо продолжали издеваться над ними, хотя теперь, в предрассветных сумерках, почему-то казалось, что эти дикари уменьшились в размерах. Остриженные, одетые в полосатую тюремную робу не по размеру или в старую военную форму, заключенные с трудом узнавали друг друга[124].

Блок Витольда — номер 17а — находился на втором этаже барака, стоявшего на плацу. Там заключенных разместили в комнатах площадью двадцать восемь квадратных метров, по сто человек в каждой комнате. Голые стены блока, старая облицовочная плитка и допотопные светильники придавали ему вид исправительного учреждения Викторианской эпохи. Витольд и другие узники нашили на рубахи свои номера и красные треугольники, обозначавшие их статус: политзаключенные. Вконец измученные, они разложили на полу тонкие джутовые матрасы, чтобы хоть немного отдохнуть остаток ночи. На одном матрасе с Витольдом спали еще два человека: они лежали вплотную друг к другу, подложив под голову сабо и полосатую форму. Окно было закрыто, а стены стали влажными от конденсата. Люди стонали во сне, храпели, ругались друг с другом, пытаясь сменить позу. Шок Витольда сменился унылым оцепенением. Попасть в лагерь ему удалось. Пора приступать к работе[125].

* * *

Едва Витольд сомкнул глаза, как прозвучал гонг. В комнату ворвался Алоиз Шталлер, немец-капо, заведовавший блоком, и принялся избивать всех, кто не успел встать на ноги. Заключенные поспешно сложили матрасы, взяли банки для супа и толкаясь поспешили в коридор, пока Шталлер выгонял людей из других комнат. Затем он заставил людей бежать вниз по лестнице и одеваться на улице[126].

Вход в блок Витольда (в 1941 году блоку присвоили другой номер — 25а)

От реки до лагеря разлился туман. Витольд ориентировался на темные силуэты тех, кто шел впереди. Их погнали за стену здания, к уборной — открытой траншее, вдоль которой был направлен луч прожектора. Очередь уже сформировалась, капо отсчитывал по двадцать человек и давал каждой партии по несколько секунд. Мытье было обязательным, но на помывку отводилась всего одна цистерна во дворе, и вся толпа заключенных толкалась вокруг нее. Витольд едва успел набрать в свою банку немного солоноватой воды до того, как толпа рассеялась, словно стайка испуганных птиц[127].

Ночью. Ежи Потшебовский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Завтрак привезли в комнаты. Один из помощников Шталлера разливал из металлического бака горькую на вкус жидкость, которую называли кофе. Заключенные проглотили завтрак, сложили свои кружки и вернулись на улицу, где узники прошлых партий уже собрались, чтобы послушать новости из внешнего мира. Старожилы выглядели более худыми и бледными, чем вновь прибывшие. Новички спрашивали их о лагере. Нужно иметь глаза на затылке — вот все, что бывалые заключенные могли посоветовать[128].

Помывка заключенных с помощью помпы. Ежи Потшебовский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Из здания вышел Шталлер. В прошлом он был строителем и происходил из Рейнской области. Шталлеру было тридцать пять лет, у него был длинный тонкий нос, а уши торчали под странными углами. Прежде Шталлер поддерживал коммунистов. Его арестовали в 1934 году за то, что он вешал антинацистские плакаты в своем родном городе, и приговорили к бессрочному содержанию в концентрационном лагере. «Учитывая неисправимый характер осужденного, его следует считать врагом государства» — этими словами завершил свой отчет начальник тюрьмы, выступив против условно-досрочного освобождения[129].

Даже если когда-то в душе Шталлера и теплились искры сопротивления, то теперь они все угасли, и за готовность служить режиму его вознаградили должностью капо в Аушвице. Брат Шталлера погиб на польско-немецком фронте. Шталлер люто ненавидел поляков и винил их в развязывании войны. Он заставлял заключенных обращаться к нему «Херр капо» (то есть «Господин капо»), при этом узник должен был снять кепку и встать по стойке смирно. Между собой заключенные называли его Алоиз Кровавый[130].

Ежедневное управление лагерем осуществляли капо вроде Шталлера, которые получали дополнительную еду и были освобождены от каторжных работ, если как следует выполняли свою функцию — держать остальных заключенных в ежовых рукавицах. Система капо применялась и в других концлагерях, но, выполняя призыв Гитлера уничтожать расовых врагов, капо подвергали заключенных Аушвица особенно тяжелому труду и муштре. Тех, кого идентифицировали как священников или евреев (они составляли незначительное меньшинство узников), отправляли в штрафной отряд, где они сталкивались с еще более суровым обращением[131].

Капо были вынуждены постоянно доказывать свою безжалостность. «Как только капо перестает нас удовлетворять, он тут же лишается должности и возвращается к другим заключенным, — позже объяснял глава СС Генрих Гиммлер. — Он знает, что в первую же ночь его забьют до смерти». В Аушвице капо были немцами, которые уже имели представление об этой системе по концлагерю Заксенхаузен под Берлином. Они назначали себе помощников в блоках, обычно поляков из местных жителей, знавших немецкий[132].

В то первое утро Шталлер приказал заключенным выстроиться в ряды по росту. Бывалые узники знали, в чем состоит упражнение, и подсказывали новичкам. Заключенные должны были назвать свой номер в ряду на немецком. Того, кто не справлялся с заданием, капо избивали[133].

Шталлер выбрал Витольда и еще несколько человек, говоривших по-немецки, и повел их внутрь здания, в коридор второго этажа. Они выстроились вдоль стены, и Шталлер приказал им наклониться, чтобы получить, по его словам, «пятерку лучших». Капо сильно бил их дубинкой, и Витольду пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Видимо, Шталлеру понравилось их поведение, поскольку он назначил их старшими комнат и велел обзавестись собственными битами. Шталлер сказал, что избил их «просто для того, чтоб знали, каково это, и били точно так же, поддерживая чистоту и дисциплину в блоке»[134].

Алоиз Шталлер. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд вернулся на плац, где все остальные ждали перекличку. Заключенные из других блоков уже построились в шеренги. Кто-то ударил по металлическому бруску, свисавшему со столба во дворе, и появились первые эсэсовцы в зеленой полевой форме и высоких кожаных сапогах. Немец с детским лицом, гауптшарфюрер СС Герхард Палич, по совместительству исполнявший роль лагерного палача, дважды проверил номера заключенных из каждого блока, а затем подвел итог. Пять тысяч душ, судя по регистрационному номеру Витольда, плюс ночные мертвецы, сложенные в кучи в конце каждой шеренги. Витольду и остальным пришлось стоять смирно, пока подсчет не был окончен, а затем по команде «шапки долой» снять свои кепки, если они у них были, и ударить ими по бедрам. Те, у кого не было головного убора, имитировали действие руками. Мало кто справился с упражнением без заминки, и его повторяли до тех пор, пока заместитель коменданта лагеря гауптштурмфюрер СС Карл Фрич не дал понять, что доволен. Хриплым голосом он обратился к заключенным[135].

«Ваша Польша погибла навсегда, и теперь вы будете платить за свои преступления трудом, — заявил он. — Посмотрите туда, на дымоход. Смотрите!» Он указал на здание, спрятавшееся за рядом бараков[136]: «Это крематорий. Три тысячи градусов. Этот дымоход — ваш единственный путь на свободу»[137].

После речи заместителя коменданта группа капо вытащила из толпы какого-то узника и избивала его до тех пор, пока он не превратился в неподвижное окровавленное тело, а охранники на башнях наблюдали за происходящим, держа наготове свои пулеметы. «Они хотели сломить нас, — вспоминал узник Владислав Бартошевский, — и они достигли своей цели, потому что мы начали бояться»[138].

Портрет Карла Фрича. Винценты Гаврон. Ок. 1942 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

* * *

Снова прозвучал гонг, и заключенных распустили. Было воскресенье, выходной день, когда заключенные утром мылись и брились у себя в блоках. Однако новоприбывших оставили во дворе, чтобы продолжить муштру. Витольду, как старшему комнаты, разрешили вернуться в блок, но из окон наверху он наверняка видел, что происходило на плацу. Шталлер, держа дубинку в руке, инструктировал новичков, как правильно стоять и одновременно снимать шапки, и назначал групповые «спортивные» наказания: отжимания, приседания, прыжки и другие изнурительные упражнения, какие приходили ему на ум. То же самое со своими подчиненными делали капо из других блоков. Десятки заключенных перемещались по двору в разных направлениях бегом, прыжками, кувырками, вращая руками, словно балерины. Капо гонялись за теми, кто выбивался из сил, чем доставляли огромное удовольствие охранникам-эсэсовцам[139].

Витольду казалось, что он видит сон. Мир был прежним, но люди в нем стали другими — омерзительными. Он закончил мытье и осмотрел блок, который состоял из полудюжины комнат, расположенных вдоль коридора, и личных апартаментов Шталлера на верхнем этаже. Заключенные в других комнатах не обращали на Витольда никакого внимания. Они были слишком поглощены своими делами — ссорились, кому первому достанется иголка, чтобы починить грязную одежду, или просто лежали у стен. В одной из комнат парикмахер блока брил головы и тела заключенных. За ломоть хлеба он соглашался использовать более острое лезвие[140].

В Аушвице у людей, как правило, менялся характер. Непрекращавшееся насилие разрушало связи между заключенными. Они замыкались в себе, чтобы выжить. Люди стали «сварливыми, недоверчивыми, а в крайних случаях могли даже предать, — вспоминал один из узников. — Поскольку такими становятся почти все заключенные, даже спокойный человек вынужден занять агрессивную позицию». Некоторые пытались обеспечить себе защиту, объединяясь в небольшие группировки, но это лишь провоцировало рост насилия. В надежде получить чуть больше еды заключенные часто доносили капо друг на друга. Евреев быстро вычисляли и отправляли в штрафной отряд[141].

Охранники-эсэсовцы в Аушвице.

Предоставлено Мирославом Ганобисом

Список действовавших в лагере официальных правил — и потенциальных нарушений — был непостижимо длинным и, учитывая особенную дотошность, свойственную национал-социалистам, охватывал самые интимные подробности. Например, нельзя было разговаривать во время работы, курить, быть вялым, засовывать руки в карманы, слишком медленно ходить, бегать с неспортивной осанкой, стоять без дела, опираться на свежевыкрашенную стену, носить грязную одежду, неточно приветствовать эсэсовца, дерзко смотреть, небрежно заправлять койку, облегчаться в неположенное время. И так далее, и тому подобное[142].

Такие проступки карались телесными наказаниями. Приказы передавались вниз по цепочке подчинения, а исполнять их нужно было на плацу. Но на деле капо разбирались с наказаниями непосредственно на месте и действовали, как им заблагорассудится. Длинный список потенциальных нарушений означал, что узник в любой момент мог подвергнуться избиению[143].

Тем не менее выжить было возможно, если не высовываться. Единственный по-настоящему важный закон гласил: не подвергай себя опасности, не будь первым или последним, не будь слишком быстрым или слишком медленным. Избегай контактов с капо, но если это невозможно, то будь смирным, полезным, вежливым. «Никогда не показывайте им, что́ вы знаете, ибо вы знаете, что они — дерьмо, — писал один из узников лагеря после войны. — Если тебя бьют, падай с первого же удара»[144].

Между соседями по бараку существовало только одно правило: не воровать еду друг у друга. Правда, это не мешало заключенным придумывать тысячу схем, чтобы стащить у сокамерников хоть что-нибудь. Еда была лагерной валютой: запасная пуговица, кусочек мыла, иголка и нитки, бумага для письма, пачка сигарет — всё можно было купить за одну или несколько порций хлеба. Новоприбывших эксплуатировали, пока они не становились достаточно голодными, чтобы понять цену еды[145].

Первые несколько дней, пока новички обрастали «лагерной шкурой», были самыми тяжелыми. Тех, кто не мог смириться с извращенными порядками лагеря, быстро приканчивали — например, одного заключенного забили до смерти после того, как он пожаловался эсэсовцу на насилие со стороны капо. Кто-то терял волю к жизни и становился жертвой других заключенных. Кто-то превращался в такого же психа, как капо. Большинство адаптировались как могли и старались думать только о поиске пищи, собственной безопасности и о крыше над головой[146].

Витольд усвоил эти правила, но не понимал, как ему в такой безвыходной обстановке общаться с заключенными и тем более сподвигнуть их на участие в Сопротивлении. Он уже несколько раз ощутил приступы голода и жалел, что выбросил свой хлеб, но тут раздался обеденный гонг. Витольд, как старший комнаты, должен был принести и разлить суп, который привозили в пятидесятилитровых котлах из кухни, оборудованной под открытым небом на противоположной стороне плаца. Вместе с другими старшими Витольд поспешил через плац. Одним из старших был Кароль Щвентожецкий, земляк Витольда, и они успели переброситься несколькими фразами[147].

Пока заключенные собирались на полуденную перекличку, Витольд и Кароль кое-как дотащили котлы с супом до комнат и принялись разливать жидкий ячменно-картофельный суп. Старожилы, такие вялые по утрам, бодро протискивались к котлу, стараясь быть первыми. Чтобы сохранить порядок, старшим приходилось бить сокамерников по рукам и головам деревянными ковшами[148].

Новички, потные и грязные после пяти часов на плацу, недоверчиво смотрели на свои жалкие банки с супом. Старички быстро прикончили свои порции и снова встали в очередь, чтобы выклянчить добавку. Разливая еду и чувствуя, как на него уставились все глаза, Витольд осознал свою власть[149].

* * *

Было воскресенье, поэтому во второй половине дня заключенным разрешили покинуть блоки и бродить везде, где им захочется. Многие остались у себя в бараках или пошли проведать друзей в других зданиях. Некоторые собирались возле входов в блоки или в центре плаца, зная, что к забору подходить нельзя под страхом расстрела. Витольду представился шанс отыскать Деринга и Сурмацкого, хотя он понимал, что друзья могли быть уже мертвы.

Туман рассеялся, и плац осветили лучи осеннего солнца. По краям плаца еще виднелась дорожка для тренировки лошадей. Площадь лагеря составляла не более 0,8 гектара, и короткая прогулка в любом направлении оканчивалась забором из колючей проволоки. Двадцать зданий лагеря располагались вдоль улиц, которые шли от главной площади. В одноэтажном блоке напротив бараков, где их брили ночью, размещался лагерный госпиталь — несколько комнат, отведенных для тех, кто был слишком болен и не мог работать. Никаких лекарств, разумеется, не было, но эсэсовцы должны были поддерживать видимость адекватного ухода за заключенными[150].

Витольд предчувствовал, что найдет Деринга в больнице, но не знал, как туда попасть, поэтому решил изучить территорию лагеря. В углу стоял блок, отведенный для штрафного отряда, состоявшего из священников и евреев. В противоположном углу, рядом с кухней под открытым небом, был сарайчик столярного отряда. Отдел регистрации, где хранились личные дела заключенных, находился рядом с главными воротами и караульным помещением[151].

В стороне от кучки заключенных Витольд заметил красивого мужчину, который сидел на груде камней. На нем были его собственные грязные парадные туфли (у эсэсовцев закончились сабо), как будто его арестовали прямо на торжественном ужине. Полосатая рубаха на спине была поднята, и другой заключенный осматривал его синяки.

«Эти чертовы капо ничего не понимают в военной муштре, — с горечью жаловался человек, сидевший на камнях. — Если бы они только позволили мне заняться этим, весь блок маршировал бы, как на параде, — и никого не пришлось бы бить!»[152]

Эта мысль показалась его товарищу — тощему парню с ехидным взглядом — настолько нелепой, что он не сдержался и воскликнул: «Ты что, забыл, где находишься? В военной академии, что ли, муштруешь курсантов? Посмотри на себя — ты больше похож на нищего или на арестанта, чем на офицера. Мы должны забыть, кем мы были, и стараться не потерять то, что от нас осталось»[153].

Витольд подошел и спросил, офицеры ли они. Ехидный представился Константином Пекарским и предложил называть его Кон (то есть «кот» по-польски). Человека с синяками звали Мечислав Лебиш. Они оба были лейтенантами конной артиллерии и прибыли в одной партии с Витольдом прошлой ночью. Мечислава избили в уборной из-за того, что он возмутился, увидев, как капо обращались с заключенным-евреем.

Концентрационный лагерь Аушвиц, 1940 год

Джон Гилкс

Все трое обменялись своими наблюдениями. Больше всех говорил Кон, он даже похвастался своими успехами в прыжках на лошади, чем вызвал у Витольда улыбку. Витольд уже собирался уходить, когда ему преградил путь грузный немец. Это был капо, управлявший блоком Кона. Ему нужны были добровольцы, но никто не вызвался, и он выбрал десять человек, в том числе Кона и Витольда, и приказал следовать за ним. Заключенным предстояло набивать матрасы опилками. Это была довольно простая задача, и Кону удалось хоть немного отдохнуть после дневной муштры. С плаца доносились звуки побоев, а затем послышалось нестройное пение[154].

Кон Пекарский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Пока они работали, Витольд потихоньку расспросил Кона о службе. «Он говорил очень мягко, без гонора, — вспоминал Кон, — и предпочитал слушать, а не выражать собственное мнение». В тот момент Кон даже не догадывался, что Витольд проверяет его как потенциального кандидата в члены ячейки Сопротивления[155].

Перед ужином состоялась последняя перекличка, во время которой больные заключенные, пытавшиеся попасть в госпиталь, должны были раздеться догола и пройтись перед заместителем коменданта Фричем. Большинство из них после одного-двух ударов возвращались обратно в строй. В госпиталь направляли только тех, у кого были сломаны руки или ноги или наблюдалось сильное истощение. Витольд снова подумал о Деринге и, вероятно, принялся размышлять, как попасть в госпиталь, не подвергаясь осмотру. Умерших за день сложили в ряд, посчитали и отнесли в крематорий[156].

Заключенные вернулись в свои бараки на ужин. Каждому блоку полагалось несколько буханок хлеба, который доставляли из пекарни, расположенной за пределами лагеря. Задача Витольда состояла в том, чтобы разделить темный, тяжелый хлеб на порции примерно по двести граммов. Он раздавал хлеб с полоской свиного сала и кружкой кофе, приготовленного на отвратительной на вкус воде. Опытные заключенные советовали новичкам оставить часть хлеба на завтрак, но люди были слишком голодны, чтобы удержаться от соблазна съесть всё до крошки[157].

После еды помощник Шталлера, Кацик, стал обучать заключенных лагерной песне — это были как раз те странные звуки, которые Витольд слышал днем. Их капо очень любит музыку, объяснил Кацик, и плохое исполнение сильно разочарует его. Пронзительным, жалобным голосом, который в других обстоятельствах вызвал бы у присутствующих смех, Кацик затянул первую строчку переделанной военной песни: «Я нахожусь в лагере Аушвиц, день, месяц, год, / Но я счастлив и с радостью думаю о родных, которые так далеко». Весь вечер они репетировали, а Шталлер время от времени просовывался в дверь, наклоняясь вперед, и слушал, сложив руки за спиной, будто испытывал огромное удовольствие[158].

Прозвучал гонг, означавший «отбой». Заключенные уложили свои матрасы на пол и легли, чтобы Витольд сосчитал их и доложил Шталлеру. Потом капо прохаживался вдоль рядов, приказывая то одному, то другому заключенному показать ему ногу — так он проверял их чистоту. Нарушители получали несколько ударов по ягодицам. Наконец, Шталлер, тяжело дыша, выключил свет. После первого дня в лагере Витольд начал осознавать, что идея устроить побег наивна. Он должен предупредить Варшаву об условиях содержания в лагере. Интуиция подсказывала Витольду, что другие испытают такой же ужас, как и он сам. Если Ровецкий сообщит британцам, они обязательно отреагируют. Но кому можно доверить передачу сообщений на волю? Витольд надеялся, что какие-то идеи подскажет Деринг. Главное — найти его[159].

Глава 4. Выжившие

Аушвиц, 23 сентября 1940 года

На следующее утро после переклички Витольд направился в госпиталь. Он надеялся найти Деринга. Капо набирали заключенных в отряды для работы за территорией лагеря. Новоприбывшие в замешательстве толпились у ворот, и бригадир крикнул, что всех их выпорет. Витольд с удивлением заметил, что этот поляк, отвернувшись от эсэсовцев, осторожно подмигивает заключенным[160].

Витольд присоединился к больным, в ожидании проверки построившимся в шеренгу возле госпиталя. Утренняя процедура отличалась от вечерней: не нужно было ни перед кем прохаживаться, но те, кого отбраковали, считались уклоняющимися от работы, и их отправляли на плац для занятий спортом. Тем не менее в очереди были десятки заключенных. Немец-капо Ганс Бок, следивший за приемом больных, стоял на ступенях госпитального блока в белом халате и с деревянным стетоскопом в руке. Медицинского образования у него не было, но все знали, что он предлагал молодым заключенным работу в госпитале в обмен на сексуальные услуги[161].

Витольду удалось найти предлог, чтобы проникнуть в здание минуя Бока. Внутри он увидел длинный коридор, где голые заключенные выстроились для дальнейшего осмотра. Некоторых уже поливали ледяной водой в душевой. В большей части комнат размещались палаты, где больные лежали плотными рядами прямо на полу. В блоке пахло гнилью и экскрементами[162].

В одной из палат Витольд нашел Деринга. Витольд с трудом его узнал: Деринг был бледен и изможден и, казалось, едва стоял на странно распухших ногах. Скорее всего, они уединились в комнате младшего медперсонала и поговорили. Сначала Деринга призвали в дорожно-строительный отряд — это была очень тяжелая работа. Через несколько дней его в полуобморочном состоянии и с высокой температурой притащили в госпиталь. Сначала Бок забраковал Деринга, но ему все-таки повезло. Одним из сотрудников госпиталя был Мариан Дипонт, коллега Деринга, знавший его по работе в Варшаве. Он увидел, как Деринг выполняет упражнения на плацу, и уговорил Бока оставить его в госпитале. Деринг выздоровел и устроился на работу медбратом[163].

Деринг согласился с мнением Витольда, что прорыв осуществить нереально. Сбежать из лагеря удалось всего одному заключенному, который сделал подкоп под ограждением из колючей проволоки. В ответ эсэсовцы устроили жестокую двадцатичасовую перекличку. Деринг предупредил Витольда, что тому еще не пришлось испытать на себе силу настоящего убийцы. Дубинки капо — это ерунда. При известной осторожности и везении побоев можно избежать. Настоящая опасность — это голод, объяснил Деринг. Оберштурмфюрер СС Зайдлер, который в первую же ночь сказал заключенным, что им осталось жить максимум шесть недель, лишь слегка преувеличил. Каждый узник должен был получать с пищей примерно 1800 килокалорий в день — две трети того, что нужно мужчине, занятому тяжелым физическим трудом. Учитывая то, что капо воровали продукты, а заключенные крали еду друг у друга, многие из них стремительно приближались к голодной смерти, потребляя меньше тысячи килокалорий в сутки (позже в СС изобрели простую формулу для расчета периода выживаемости: продолжительность жизни в месяцах = 5000 / дефицит калорий)[164].

В лагере даже придумали прозвища для тех, кто был на грани голодной смерти: калеки, потерянные, сокровища и — самое распространенное — «музельманы», или «мусульмане». Вероятно, так их называли из-за того, что от слабости они раскачивались взад и вперед, будто молились. Витольд наверняка уже видел таких людей. Их лица исхудали настолько, что черепа делались выпуклыми, слишком большими для тощих тел и раздутых конечностей. Обычно они бродили вокруг кухни в поисках объедков и были легкой добычей для капо, которые любили над ними поиздеваться[165].

Голод, по словам Деринга, был не просто смертельной угрозой: он служил отвратительным фундаментом системы капо. В лагере около входа был небольшой отдел гестапо, официально известный как отдел политики, где заключенные выстраивались в очередь по утрам и вечерам, чтобы доносить на своих товарищей. Остальные узники сторонились таких информаторов, но никто не мог быть уверен, что не окажется в подобном положении. Витольд понял, что нужно создать подполье, способное противостоять сокрушительной силе голода[166].

Вечерний рынок. Ежи Потшебовский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Один из путей — постараться равномернее распределять продукты. Витольд подумал, что мог бы убедить старших других комнат поступать так же, воззвав к их вере и патриотизму, но для большинства людей этого было бы недостаточно. Витольд должен был предложить еду. К его удивлению, Деринг сообщил, что дополнительный провиант получить можно. Их товарищ из Варшавы, Владислав Сурмацкий, был жив и работал в строительном отделе СС в группе заключенных-геодезистов, занимавшихся возведением разных объектов в лагере. Сурмацкий установил связь с одной семьей, жившей около станции, и эти люди передавали ему продукты, а он проносил их в лагерь под одеждой. Это был первый контакт с внешним миром, который открывал возможность не только доставать еду, но и отправлять сведения Ровецкому в Варшаву[167].

Витольд попрощался с Дерингом и осторожно вернулся в свой блок. В тот вечер новичков собрали на перекличку рано — они стали лучше выполнять приказы, — и они видели, как возвращаются другие рабочие отряды. Колонны изможденных мужчин тащили умерших или толкали тачки с лежавшими на них трупами, и руки и ноги мертвецов стучали о борта тачек. Потом трупы бросили на плацу и подсчитали[168].

Блок Витольда располагался напротив штрафного блока священников и евреев, которые выполняли самую тяжелую работу в гравийных карьерах. Евреи носили на форме желтую звезду. Их капо звали Эрнст Кранкеманн. Это был грузный человек, бывший парикмахер из Берлина. До войны он лечился в психбольнице и подлежал стерилизации согласно нацистской программе, но в итоге оказался в Аушвице. Его боялись даже другие капо. «Он был отвратительной, ужасной жабой, — позже писал один из заключенных. — Гигантский кусок мяса и жира, наделенный нечеловеческой силой»[169].

Эрнст Кранкеманн. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Кранкеманн держал в рукаве нож, и Витольд видел, как он ходит вдоль шеренги и наносит удары тем, кто, по его мнению, неправильно стоит в строю. Одного человека он вытащил и забил до смерти. К тому времени Витольд уже был свидетелем десятка убийств, но сейчас он словно вырвался из затяжного оцепенения. Глядя из окна на строй заключенных, он был уверен: они чувствуют то же самое, что и он, — раскаленную добела ярость, пробивающуюся сквозь коллективный страх и апатию. Впервые с момента прибытия Витольд подумал, что сумеет собрать силу, способную дать отпор капо. Если ему удастся завербовать достаточно людей, они будут вместе с ним убеждать узников прекратить доносы друг на друга и помогать самым слабым[170].

* * *

Эйфория была недолгой. Попытки Витольда в течение следующих нескольких дней привнести дух коллективизма в свою комнату не нашли поддержки у Шталлера. Казалось, этот капо инстинктивно понимал, что способность Витольда поддерживать в комнате порядок без применения грубой силы — вызов всей философии лагеря. Он предупреждал Витольда, что необходимо использовать более жестокие методы. Однажды утром немец рассердился и выгнал Витольда из блока на три дня, чтобы тот нашел работу в лагере.

«Просто чтобы ты понял, каково это на вкус, — сказал Шталлер, — и по-настоящему оценил комфорт и спокойствие жизни в блоке»[171].

Чтобы попасть в хороший отряд, нужно было выдержать рукопашную после переклички. Витольд не знал этой хитрости и попал в гравийный карьер. Лагерь располагался в старом русле реки, поэтому гравий был повсюду, а у главных ворот находилась яма. Одна группа заключенных доверху нагружала тачки гравием, другая толкала их вверх по сходням на плотно утрамбованную дорожку вдоль ограды. Через каждые десять метров стояли капо с дубинками[172].

Витольда определили во вторую группу. Загруженная тачка была тяжелой, и Витольд изо всех сил пытался удержать равновесие. Небо потемнело, начал моросить дождь. Ему и остальным приходилось бежать со своим грузом, а дорожка стала вязкой и скользкой от грязи. Завернув за угол, он понял, для чего предназначался гравий: из земли торчала труба крематория, словно саваном окутанная дымом. Витольд уже видел ее из-за ворот, но впервые подошел так близко. Дым проникал в его ноздри ужасающим сладким запахом жареного мяса[173].

Крематорий работал всего месяц, но администрация лагеря уже беспокоилась о том, сможет ли он удовлетворить их потребности «даже в довольно благоприятное время года». В низкой постройке рядом с дымоходом располагалась двойная муфельная печь, работавшая на угле и способная сжигать семьдесят трупов в сутки. Эсэсовцы заказали еще одну печь, а также хотели увеличить производительность уже имевшейся: для этого необходимо было изолировать стену здания наклонным валом, который теперь помогал строить Витольд[174].

Печь крематория.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Спустя два часа бега с нагруженными тачками Витольд был совершенно измотан. Он делал передышки, когда мог, но капо избивали тех, кого замечали за бездействием. Более длительный перекур получалось устроить, если капо решали прикончить кого-нибудь из заключенных за то, что он уронил или опрокинул свою тачку. В этот момент колонна останавливалась, и Витольд, делая глубокий вдох, пытался замедлить сердцебиение. Через некоторое время он неосознанно начал высматривать того, кто с наибольшей вероятностью оступится следующим — «какой-то адвокат с животиком… учитель в очках… пожилой господин», — чтобы сориентироваться, сколько ему ждать следующего перерыва[175].

К концу дня он едва волочил ноги. Вечерняя перекличка под дождем длилась невыносимо долго. Он собрал всю силу воли, чтобы отложить немного хлеба на утро. Проснулся он голодным, все тело ныло от боли, одежда не высохла. К третьему дню он сильно ослабел и знал, что недалек тот момент, когда и на него набросятся капо с дубинками[176].

За обедом Шталлер объявил, что Витольд может вернуться в свой блок.

«Теперь ты знаешь, что такое работа в лагере, — сказал капо. — Делай свою работу в блоке лучше, иначе я навсегда вышвырну тебя обратно в лагерь»[177].

Но Витольд не желал потакать немцу. Утром после переклички он пошел к Шталлеру, чтобы сообщить, что в блоке трое больных и они не могут идти на работу. Шталлер снова впал в ярость. Очевидно, он считал, что Витольд должен был хорошенько поколотить больных.

«Больной в моем блоке?! … У меня нет больных!.. Все работают… и ты тоже! Довольно!» — кричал немец[178].

Он ворвался в комнату. Двое мужчин лежали у стены и тяжело дышали. Третий стоял на коленях в углу.

Капо указал на него: «Что он делает?»

«Молится», — ответил Витольд.

«Молится? — спросил Шталлер недоверчиво. — Кто же его этому научил?»[179]

Немец заорал, что этот человек идиот, что Бога нет, что это он, а не Бог, дает ему пищу. Человека, который молился, Шталлер не тронул. Он обрушил свой гнев на двоих других и избивал их, пока они, собрав последние силы, не встали на ноги.

«Вот видишь! — зарычал Шталлер. — Я говорил тебе, что они не больны! Они ходят, могут работать! Убирайтесь! На работу! И ты тоже!»[180]

С этими словами он навсегда выгнал Витольда из блока. Задание оказалось под угрозой, но разве Витольд мог рассчитывать, что станет лидером для других заключенных, если позволит себе дать слабину? Отряды уже разошлись на работу, поэтому Витольд присоединился к тем, кого не приняли в госпиталь: эти люди должны были выполнять упражнения на плацу в наказание. Они стояли по стойке смирно и ждали капо. Два дня шел дождь, и на улице похолодало. У некоторых заключенных не было ни кепок, ни носков, ни обуви, и они ощущали, как влажный воздух с реки проникает сквозь тюремную одежду. Они дрожали, их руки и губы посинели, но двигаться было нельзя. В какой-то момент появился Шталлер. Похоже, он отвел того узника, который молился, в больницу на лечение — он был странным человеком, этот капо. Увидев Витольда, Шталлер остановился и загоготал[181].

«Жизнь утекает сквозь пальцы», — сказал он, вытянул руку и стал перебирать пальцами, изображая дождь[182].

Через несколько часов сквозь туман засияло солнце, пришли капо, и началась тренировка. Обычно занятиями руководил капо по имени Лео Вечорек, бледный сорокалетний мужчина с тонкими бровями и томными карими глазами. После особенно «урожайных» на убийства тренировок Вечорек любил играть на губной гармошке, сидя на ступеньках своего блока. Он велел заключенным встать в круг и отдал первый приказ: прыгать, прыгать, прыгать — как лягушка. Витольд тут же понял, что в его сабо, не подходивших по размеру, это невозможно. Заключенным разрешалось держать обувь в руках. Прыгая, Витольд отбивал ступни о грубую гальку плаца. Вскоре его ноги кровоточили, с каждым прыжком всё сильнее. Отдохнуть удалось только один раз, когда кто-то упал и Вечорек или другой капо прикончил его. Забивая человека, капо обычно шутили и передразнивали его, повторяя звуки предсмертного хрипа умирающего[183].

Лео Вечорек.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд внезапно вспомнил сцену из детства. Несколько работников с фермы поймали и мучили какое-то животное. Оно умирало и кричало от страха, а они смеялись. Витольд был в ужасе от такой жестокости, он постарался забыть о том случае и вырос с верой в истинную доброту людей. Только теперь он вспомнил несчастное животное и понял, насколько был наивен. В детстве он увидел людей такими, какими они были на самом деле, — жестокими и порочными[184].

Дорожно-строительный отряд. Ян Комский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

После обеда к Витольду и остальным присоединился штрафной отряд. В лагере был гигантский каток, который использовали для строительства дорог. Обычно такой каток тянут четыре пары лошадей, но в лагере в него запрягли пятьдесят заключенных-евреев. Второй каток, поменьше, тащили двадцать священников. На первый каток взгромоздилась рыхлая туша Кранкеманна. Он поднял дубинку вверх и держал ее как скипетр, время от времени опуская ее и нанося удары по голове какого-нибудь узника. Он катался по плацу взад и вперед, и если кто-то падал от его удара или от истощения, он заставлял других переехать упавшего человека. Безумная тренировка не прекращалась до вечерней переклички. Тогда Кранкеманн спустился, чтобы осмотреть расплющенные тела. Те, кто в этот день остались в живых, получили отдых[185].

* * *

Третье утро занятий спортом Витольд встретил с мыслью, что этот день станет для него последним. Он стоял в кругу вместе с другими, спиной к воротам. Отряды расходились на работу, заместитель коменданта Фрич проверял номера. Наказание должно было начаться с минуты на минуту. Какое-то чутье заставило Витольда оглянуться, и он увидел, что к ним бежит капо, ответственный за распределение по отрядам, — Отто Кюзель, тридцатилетний бродяга и мелкий воришка из Берлина. Витольд был в таком отчаянии, что сделал шаг ему навстречу[186].

Отто Кюзель. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Ты случайно не умеешь устанавливать печи? — спросил Отто[187].

— Так точно. Я печник, — соврал Витольд[188].

— А ты хороший печник?

— Конечно.

Отто велел ему выбрать еще четверых человек и следовать за ним.

Капо побежал в сарай у ворот. Витольд, прихватив первых попавшихся людей, поспешил за ним. Им выдали ведра, мастерки, кирки и известь. Видимо, Отто забыл сформировать рабочий отряд — вот почему он так торопился и охотно поверил Витольду. Отряд выстроился у ворот, чтобы Фрич проинспектировал его и назначил двух охранников[189].

Не веря в свою удачу, Витольд шагал по открытой местности в сторону железнодорожной станции. Туман еще держался у разбросанных кое-где крестьянских домов и на заросших полях вдоль дороги. Эсэсовцы потребовали освободить территории вокруг лагеря для своих нужд и выгнали местных жителей: лучшие дома возле станции и вдоль реки получили семьи офицеров СС, остальные строения разбирали, а материалы использовали для других объектов[190].

Старая часть Освенцима вытянулась по отвесному противоположному берегу Солы примерно в полутора километрах от лагеря. Среди зданий на горизонте выделялся замок XIV века, где семья Хаберфельд, главные местные производители водки и спиртных напитков, хранила свой знаменитый шнапс и ароматизированные ликеры. В пригороде Освенцима проживали в основном поляки, но половина горожан были евреями. На так называемой Еврейской улице располагались синагоги, хедеры и иешивы{7}. Летними вечерами река Сола превращалась в микву, или водоем для ритуального омовения, когда на ее песчаном берегу собирались сотни мужчин-иудеев в черных габардиновых пальто и белых чулках. Неудивительно, что немцы испытывали отвращение к жителям и обстановке города, производившей «впечатление жуткой грязи и нищеты». Эсэсовцы уже сожгли Большую синагогу, одно из самых крупных зданий города, и планировали депортировать еврейское население в ближайшее гетто[191].

Открытка с видом Освенцима. Ок. 1930-х.

Предоставлена Мирославом Ганобисом

Отряд Витольда привели в один из городских домов и представили офицеру СС. Офицер объяснил, что скоро приедет его жена и он хочет отремонтировать кухню. Могут ли они переместить керамическую плитку на другую стену, а печь — в другую комнату? Офицер был вежливым, почти нормальным человеком. Для этой работы ему не нужны пятеро человек, сказал он, как будто смущаясь, но он не возражает, если кто-то из них просто уберется на чердаке, при условии, что работа будет выполнена хорошо. Потом он ушел[192].

Охранники остались снаружи. Витольд спросил заключенных, знает ли кто-нибудь из них хоть что-то о печах. Разумеется, никто и понятия о них не имел, поэтому Витольд велел им разобрать плитку, а сам занялся демонтажем кладки и дымохода. От этой работы зависела его жизнь, но по крайней мере какое-то время можно было не опасаться избиения. Из окна он видел двор и развешенное белье. Он слышал голоса игравших рядом детей и звон церковных колоколов[193].

Вспомнив, что жизнь продолжается, безразличная к их страданиям, он почувствовал комок в горле от подступивших слез. Даже то, что он оставил семью в относительной безопасности в Острув-Мазовецке, не служило ему утешением, ибо он знал: эта отвратительная действительность не сон, и в любой момент Марию могли поймать в какой-нибудь облаве и доставить в Аушвиц или другой концлагерь. Затем он подумал об эсэсовце, в квартире которого они делали ремонт: как взволнованно он говорил о приезде жены, несомненно, представляя себе ее радость, когда она увидит новую кухню. За пределами лагеря этот офицер-эсэсовец выглядел приличным человеком, но, переступив порог Аушвица, становился жестоким убийцей. И самой чудовищной была мысль о том, что этот человек способен обитать в двух мирах одновременно[194].

Теперь Витольда охватила ярость, а на смену ей пришла жажда мести. Пора начинать вербовку.

Глава 5. Сопротивление

Аушвиц, октябрь 1940 года

Витольд трудился над печкой несколько дней, запоминая, как все устроено, аккуратно удаляя каждый клапан и воздуховод. Он знал: если совершит ошибку, обман быстро вскроется. Но, чувствуя слабость, он не был уверен, что запоминает все правильно. Вечером накануне проверки печи Витольд в отчаянии обратился за помощью к бригадиру, который подмигивал людям у ворот. Чутье его не подвело. Бригадир оказался капитаном польской армии по имени Михал Романович. Он предложил тайно устроить Витольда в другой рабочий отряд. Витольд решил рассказать Михалу правду о своем задании, и бригадир не задумываясь поклялся служить Польше и подполью. На следующее утро вместо того, чтобы отчитываться об установке печи, Витольд вышел за ворота с другим отрядом. Он слышал, как капо выкрикивал его номер и разыскивал его среди других узников, но даже не оглянулся[195].

Его новый отряд разбивал сад для виллы рядом с крематорием. Вилла, как вскоре узнал Витольд, принадлежала коменданту лагеря Рудольфу Хёссу. Нацистское руководство разрабатывало план колонизации Восточной Европы, предусматривавший порабощение или изгнание ее славянского населения, а Аушвиц стал испытательным полигоном для формирования будущего колониального порядка. Как и многие высокопоставленные нацисты, Хёсс считал себя земледельцем, принудительно призванным на военную службу, и мечтал той же осенью превратить Аушвиц в обширное сельскохозяйственное поместье, где всю работу выполняли бы заключенные. «У меня в Германии никогда не было тех возможностей, что существовали здесь, — писал он из польской тюрьмы после войны. — Конечно, работников было предостаточно. Там можно было проводить все необходимые сельскохозяйственные опыты»[196].

Отряд Витольда разравнивал землю и насыпал грядки в соответствии с замыслом коменданта. Два дня подряд лил дождь. В какой-то момент проходивший мимо капо приказал им снять рубахи. Витольд вспоминал, что, когда дождь утих, от людей «шел пар, как от лошадей после скачки». Чтобы не замерзнуть, они работали не останавливаясь — таскали землю для клумб и кирпичи для дорожек. Обсохнуть было невозможно — дождь шел даже во время вечерней переклички, поэтому весь лагерь лег спать в мокрой одежде[197].

В конце второго дня работы в саду его снова спас Михал. Когда они встретились на плацу после переклички, Михал сообщил, что его повысили за хорошую работу у ворот. Теперь он будет присматривать за отрядом из двадцати человек, который займется разгрузкой провианта из железнодорожных вагонов и перевозкой его на склад лагеря. Михалу разрешили самостоятельно отбирать себе людей. Это была прекрасная возможность оценивать кандидатов в члены подпольной ячейки. У Михала уже было несколько человек на примете. Витольд предложил своего соседа по матрасу Славека, которого арестовали в Варшаве одновременно с Витольдом[198].

Склады пользовались дурной славой — там часто умирали заключенные, но на самом деле Михал не планировал работать на складах. На следующее утро он вместе со своим отрядом подошел к одному из капо, отвечавших за склады, и сказал, что им приказано разобрать дом в поле напротив. Это звучало достаточно правдоподобно, поскольку эсэсовцы действительно проводили расчистку земель вокруг лагеря, и ему дали отмашку[199].

Дом, который выбрал Михал, находился на территории разрушенной усадьбы. Грядки были вытоптаны: по ним ходили заключенные, которые разбирали дом изнутри. Они вытаскивали мебель, двери, подоконники и бросали все это в костер во дворе. Другие загружали в тачки обломки стен и отвозили их на строившуюся поблизости дорогу. Там, где когда-то был сад, лежали сваленные в кучу сломанные ветки и вырубленные фруктовые деревья — яблони и одна груша с обнаженной блестящей оранжевой сердцевиной[200].

Михал выставил часового и распорядился наполнить двое носилок мусором, чтобы их можно было подхватить и вынести на улицу, если приблизится капо. Отряд работал как можно медленнее, только чтобы согреться, стараясь не повредить крышу, пока не разберут всю внутреннюю часть дома. Витольд и Михал успели обсудить создание первой ячейки. Витольд знал: он должен крайне внимательно выбирать тех, кому можно доверять. Он понимал, что человек, активно участвовавший в подпольной работе в Варшаве, или отмеченный наградами офицер может стать информатором гестапо с такой же готовностью, как и все остальные. Лагерь смывал с человека все наносное и показывал его истинную сущность. «Одни проваливались в моральное болото, — писал позже Витольд. — Характер других становился твердым подобно алмазу»[201].

Витольд отмечал любые проявления человечности среди наиболее сдержанных и тихих заключенных — например, кто-то поделился с товарищем куском хлеба или ухаживал за больным другом. Он осторожно исследовал мотивы, двигавшие этими людьми. Он объяснял, что их выбрали благодаря их великодушию. Витольд убеждал своих новобранцев не просить добавку, «даже если [их] кишки орут от голода», а старшие комнат были обязаны равномерно распределять еду и кормить сначала самых слабых. Эти строгие правила не всегда соблюдались, но для победы над капо необходимо было доказать, что добро сильнее[202].

Витольд сделал и несколько печальных выводов: некоторых людей спасти невозможно — ни физически, ни духовно. Одни, изучив иерархию лагеря, начинали конкурировать друг с другом, стараясь заслужить одобрение капо; другие почти сразу теряли волю к жизни и отказывались вступать в ряды Сопротивления. Некоторые заключенные, например священники и евреи, находились в отдельном блоке, что существенно осложняло работу с ними[203].

Витольд начал с того, что разыскал своих варшавских товарищей — Ежи де Вириона и Романа Загнера, которым он мог полностью доверять. Деринг посоветовал ему обратить внимание на энергичного двадцатилетнего парня по имени Эугениуш Обойский — сокращенно Генек, — который работал в госпитальном морге. Вместе с Дерингом и Владиславом Сурмацким у них получилась «пятерка», как выразился Витольд. Применяя те же принципы подпольной работы, какими он руководствовался в Варшаве, Витольд старался, чтобы люди знали только членов своей ячейки, но из других ячеек — никого. Деринга назначили ответственным за госпиталь, Сурмацкого — за внешние связи, а Витольд стал главным вербовщиком[204].

Чтобы расширить охват организации, Витольд пытался вербовать людей в каждом рабочем отряде. Время между вечерней перекличкой и комендантским часом было идеальным моментом для этого. Охранники СС уходили на сторожевые вышки, оставляя в лагере только капо, и заключенные могли свободно передвигаться. Кому-то нравилось ходить в гости к друзьям в соседние блоки, сплетничать или слушать что-нибудь интересное. Но задерживаться в чужих блоках было опасно — можно было нарваться на капо или на лишние уши[205].

Территория, где гуляли заключенные.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд предпочитал прохаживаться по полосе между бараками и забором со стороны реки — эта дорожка стала местной прогулочной набережной. Забор и бетонная стена закрывали вид на реку, но он мог смотреть на старые ивы вдоль берегов. С этой же стороны проходила главная дорога в город, и, хотя передвигались по ней в основном военные, людям казалось, что она связывает их с внешним миром. Ясными, теплыми вечерами дорожка была переполнена заключенными. Обычно на одном ее конце разворачивался черный рынок, где заключенные обменивались разными вещами. За кусочек маргарина, украденный из кухни, можно было купить сигарету, а за буханку хлеба — почти что угодно; правда, следовало проявлять бдительность: буханка могла оказаться пустой внутри или наполненной опилками[206].

Витольд уводил потенциального кандидата подальше, чтобы их не услышали другие заключенные, и тихо сообщал этому человеку, что его выбрали для участия в движении Сопротивления. Большинство сразу же соглашались, но некоторые медлили с ответом. Однажды Витольд заговорил с Коном, с которым познакомился в первый день пребывания в лагере. Кон утратил былую дерзость и после двух недель работы на разгрузке вагонов был весь в синяках и ссадинах. Руководил разгрузкой вагонов капо по имени Зигрут — однорукий бандит, который утверждал, что он барон из немецкого района Латвии, осужденный за контрабанду шелка, хотя подробности постоянно менялись. Ему нравилось валить заключенных одним ударом здоровенного кулака, а затем топтать и пинать их[207].

Витольд отвел Кона в сторону.

— Кон, я хочу поделиться с тобой большой тайной, — произнес Витольд. — Ты должен поклясться честью офицера, что никому не расскажешь об этом без моего согласия[208].

— Если это такая важная тайна, можешь мне доверять, — осторожно ответил Кон[209].

Витольд сообщил Кону свое настоящее имя.

— Если это и есть твой секрет, — рассмеялся Кон, — тогда, наверное, я должен тебе признаться, что мне на самом деле двадцать четыре года — на год больше, чем думают немцы. Я выбрал в качестве нового дня рождения дату, которую точно не забуду, — третье мая, День Конституции Польши. А еще я студент инженерного факультета, который якобы никогда не служил в армии.

— Не перебивай, — строго сказал Витольд и объяснил, как добровольно попал в Аушвиц.

— Да ты просто сумасшедший! — воскликнул молодой человек, явно находясь под впечатлением. — Кто в здравом уме решится на такое? Как тебе это удалось? Только не говори мне, что ты спросил у гестапо, не будут ли они так любезны отправить тебя в Аушвиц на пару лет.

— Сейчас не время для шуток, — заметил Витольд и продолжил: — Подполье считает Аушвиц средоточием немецких усилий по подавлению Сопротивления в Польше. Лагерь будет расширяться, поэтому жизненно важно организовать здесь работу подполья[210].

— Если ты говоришь правду, — прошептал Кон, — то ты либо величайший герой, либо величайший дурак.

Судя по выражению его лица, второй вариант он считал более вероятным. С горечью он рассказал Витольду, что его поймали из-за глупости его руководителя в варшавском подполье, у которого при аресте нашли список имен. Кон сомневался, что у Витольда получится организовать подпольную ячейку, и не верил, что они смогут чего-то добиться, учитывая все риски.

Витольд пояснил, что они начинают с малого.

— Первая важная цель — помочь самым слабым из нас выжить в лагере, — добавил он.

Мысль о том, что кто-то сможет выжить, удивила Кона. Он уже поверил в обещание немцев, что его смерть неизбежна. Но теперь он засомневался.

Наконец он сказал:

— Возможно, я такой же псих, как и ты, но давай попробуем.

Витольд крепко обнял его и произнес:

— Мы надеемся на тебя.

* * *

Первый снег в октябре 1940 года выпал крупными влажными хлопьями. Отряд Витольда разбирал крышу деревенского дома. Витольд работал, повернувшись спиной к ледяному ветру, дувшему со стороны Татрских гор. Он думал о том, как отправить в Варшаву донесение, чтобы заставить международное сообщество отреагировать на происходящее в лагере[211].

Семья, с которой подружился Сурмацкий (их фамилия была Ступка), жила рядом со станцией. Каждый раз, когда отряд землемеров подходил поближе, мать семейства, Хелена, жизнерадостная сорокадвухлетняя женщина с мальчишеским «бобом» и накрашенными красной помадой губами, встречала охранников водкой и закуской. Пока они пили в комнатах наверху, узники шли в туалет на первом этаже, где Хелена обычно прятала еду или лекарства. Кроме того, она передавала новости с фронта. Витольд узнал, что Англия еще сопротивляется, и попросил своих агентов распространить эту весть после переклички, чтобы поднять моральный дух заключенных. Но с отправкой донесения в Варшаву Хелена помочь не смогла: у нее не было ни связей в столице, ни поддельных документов, которые позволили бы ей ездить по стране[212].

Хелена Ступка и ее муж Ян. Ок. 1935 года.

Предоставлено семьей Ступка

Через почтовое отделение лагеря Витольд отправил два зашифрованных послания своей невестке Элеоноре. Руководство лагеря настаивало на том, чтобы заключенные дважды в месяц отправляли домой письма на немецком языке, сообщая, что у них все хорошо и они здоровы. За исполнением этого правила строго следили почтовые цензоры. «Тетушка чувствует себя хорошо, она здорова и передает всем привет», — написал Витольд. Во втором письме он продолжил: «Тетушка сажает деревья, они очень хорошо растут». Но даже такое общение с Элеонорой казалось опасным, и он решил больше ей не писать. Нужно было найти другой способ связаться с Варшавой[213].

Между тем лагерь быстро разрастался. Каждую неделю привозили по несколько сотен человек. Бараки были переполнены. Старые блоки начали надстраивать, а в одном из углов плаца рыли фундаменты для новых бараков. Больно было смотреть, насколько сломлены вновь прибывшие. «Запомните, не нужно их утешать — тогда они умрут, — советовали бывалые. — Наша задача — помочь им приспособиться». Но не все проявляли такое сочувствие. «Мы нередко забывали, что новички еще не обросли… толстой кожей, — вспоминал другой заключенный. — Их замешательство, всплески эмоций и уныние вызывали презрительные насмешки»[214].

Новички напоминали старожилам вроде Витольда то, какими были они сами, когда попали в лагерь. Как и предсказывал Деринг, прибывшие с Витольдом заключенные начали голодать, и над людьми навис страх. Толпы так называемых «музельманов», слонявшихся возле кухни, разрослись до нескольких сотен человек. Витольд ощущал, как меняется его собственное тело. По утрам он просыпался от голода и странной дрожи в ногах. Болели суставы, кожа покрылась желтыми струпьями. Его постоянно знобило, все труднее было сосредоточиться на мыслях о Сопротивлении. Они со Славеком говорили только о еде, смакуя слова, будто у них есть вкус. Когда Витольд жил в Сукурчах, его любимым лакомством были молоденькие огурчики с огорода, политые янтарным медом с клеверных полей. Славек мечтал о полной тарелке картофельных оладий, обжаренных на сливочном масле до корочки по краям и покрытых сметаной с приправами. Он обещал приготовить это блюдо Витольду, когда они выйдут на свободу. Они раздобыли несколько кормовых свекол, твердых, как камень, и грызли их сырыми, но даже это не помогло притупить голод[215].

Снос деревенского дома закончили примерно в середине октября. Люди долбили замерзшую землю, выкорчевывая фундамент. Кто-то нашел на развалинах дома икону с изображением Мадонны в золоченой оправе и повесил ее на ближайший куст. От холода влага на стекле замерзла, образовав на лике филигранный узор и скрыв все, кроме глаз. Эти глаза напомнили Витольду о Марии. Думая об этом, он не испытывал никаких эмоций. Чувств больше не было — осталась только зияющая пустота[216].

Очередь у бочки с едой. Ян Комский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

* * *

В один из октябрьских дней, когда отряд приступил к сносу следующего дома, Михал объявил, что придумал, как отправить донесение в Варшаву. Администрация лагеря иногда освобождала заключенных — если семья платила огромную взятку или дергала за нужную ниточку в Варшаве. Те, кого освобождали, давали клятву хранить увиденное в Аушвице в строжайшей тайне под страхом возвращения туда. Как правило, этого было достаточно, чтобы человек ничего не рассказывал о лагере[217].

Михал знал молодого офицера Александра Велопольского, который должен был выйти на волю и мог передать донесение. Тридцатилетний Александр, химик по образованию, был членом подпольной дворянской организации под названием «Мушкетеры». В СС пока еще реагировали на обвинения в жестоком обращении с заключенными, поэтому Александра поместили в карантинный блок, освободили от работы и неплохо кормили. Михал был знаком с капо этого блока и полагал, что сможет попасть внутрь и пронести донесение. Александру было слишком опасно иметь при себе письменный документ, поэтому нужно было составить текст так, чтобы он его запомнил[218].

Возможность связаться с товарищами по подполью в Варшаве воодушевила Витольда. Он мысленно перечислил преступления, свидетелем которых он стал, хотя описать чудовищную жестокость нацистов достаточно подробно было нереально. Ему нужны были факты, но самая важная информация — число погибших — тщательно скрывалась. Однажды его осенило: нацисты закодировали эти данные в номерах, пришитых к рубахам заключенных. Каждому узнику в лагере присваивался номер. Номера последних партий в октябре 1940 года уже начинались с шести тысяч. Однако по списку число заключенных составляло всего около пяти тысяч человек. Иными словами, тысяча человек уже погибла — и люди продолжали умирать, до десяти человек ежедневно, с тех пор как похолодало[219].

Мрачные цифры говорили Витольду о безнадежности положения. Однажды, роясь в замерзшей земле в поисках свеклы, он подумал, что будет лучше, если англичане просто разбомбят лагерь и положат конец их страданиям. Момент отчаяния прошел, но он все чаще об этом задумывался. Возможно, идея не так безумна, как показалось вначале. Лагерь находился примерно в 1300 километрах от Великобритании — предельное расстояние для благополучного возвращения самолетов. Кон рассказал Витольду, что эсэсовцы разгрузили на складах оружие и боеприпасы. Если бомбардировщик попадет в здание склада, произойдет взрыв. Витольд осознавал, что при бомбежке погибнут многие заключенные, но, по крайней мере, закончатся их «чудовищные пытки» (так он позже выразился в донесении, подготовленном для Александра). Кому-то в хаосе воздушного налета удастся сбежать. Если Аушвиц перестанет существовать, их смерти будут оправданны, думал Витольд[220].

Михал проинструктировал Александра и проследил, чтобы тот запомнил все пункты донесения. Просьба о бомбардировке лагеря является «срочным и тщательно взвешенным обращением свидетеля этих пыток от имени всех товарищей», сказал он Александру. На британских самолетах не было бортового радара, и они ориентировались по наземным объектам, поэтому Витольд включил некоторые указания по поиску лагеря относительно течения Вислы[221].

Александра освободили 28 октября, после медосмотра. Незадолго до этого обитателям лагеря пришлось испытать новые мучения. В понедельник, в полдень, число заключенных не сошлось. Само по себе это не вызвало удивления — у эсэсовцев часто возникали проблемы с арифметикой. Однако на сей раз кто-то из заключенных действительно пропал. Завыла лагерная сирена, и разъяренный Фрич объявил, что никто не покинет плац, пока беглец не будет найден. Котлы с супом на кухне остались нетронутыми[222].

Утренняя морось перешла в мокрый снег. Поднялся северо-западный ветер, мелкими льдинками осыпавший людей в первом ряду. Заключенным запрещалось двигаться, поэтому Витольд напрягал и ослаблял мышцы, тщетно пытаясь согреться. Промокшие узники, стоя по колено в снеговой каше, качались и дрожали. Когда стемнело и началась метель, люди стали падать один за другим[223].

Вечерняя перекличка. Ян Комский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

В госпитале Бок приказал санитарам приготовиться. Деринга поставили на входе, а штрафной отряд таскал заболевших на носилках. «Смотреть на этих людей было страшно, — вспоминал Деринг после войны. — Они брели в полуобморочном состоянии, шатаясь, как пьяные, лепетали что-то бессвязное и с пеной у рта умирали, задыхаясь, хватая последние глотки воздуха»[224].

Больных раздевали в туалете и брызгали на них водой: правила предписывали ополаскивать новых пациентов. Затем в одной из палат их укладывали на пол и укрывали тонкими одеялами. Когда палата заполнилась, больных стали класть в коридоре, но поток не иссякал. Санитары давали им только кофе из желудей[225].

В девять часов вечера «сбежавший» заключенный был найден мертвым за грудой бревен на рабочем дворе, и Фрич наконец-то всех отпустил. Продрогшие арестанты ринулись в госпиталь. Санитары держали дверь, так как больные пытались проникнуть внутрь силой. Разъяренный Бок схватил дубинку, распахнул дверь и набросился на толпу. Толпа быстро рассеялась, и люди вернулись в блоки. К утру от воспаления легких умерло восемьдесят шесть человек. Тело так называемого беглеца положили на видное место у ворот[226].

Витольд пережил этот день без серьезных последствий, у Михала же появился кашель. Утверждая, что с ним все в порядке, Михал занял свое обычное место надсмотрщика рядом с разбираемой постройкой. Метель прекратилась, урывками проглядывало солнце. На следующий день после злополучной переклички Витольд узнал об освобождении Александра. Его настроение немного улучшилось: Варшава скоро узнает правду. Там наверняка что-нибудь предпримут[227].

Радость от этого известия омрачилась тем, что у Михала усилился кашель, начались судороги, он харкал кровью. Перед другими капо Михал по-прежнему демонстративно кричал и ругался и еще несколько дней упорно выходил на работу. К вечеру у него не оставалось сил, и через неделю он едва держался на ногах. Бо́льшую часть времени он лежал в доме на полу, кашлял и трясся[228].

После переклички Витольд отвел Михала к Дерингу, который диагностировал пневмонию. Михала тут же поместили в госпиталь. Деринг очень старался быть полезным в палатах, и Бок поручил ему осмотр заключенных. Деринг был вынужден каждый день решать, кто будет жить, а кто умрет, — адски тяжелый выбор, зато эта работа позволяла действительно помогать заключенным. В обычных обстоятельствах Михал прошел бы курс лечения антибиотиками и, скорее всего, выздоровел бы через несколько недель. Но у Деринга не было никаких лекарств. Несколько дней спустя Михал умер. В своих воспоминаниях Витольд не пишет о смерти Михала подробно, но у него есть такая фраза: «Мы наблюдали, как медленно умирает наш товарищ, и умирали как бы вместе с ним… а когда ты так умираешь, скажем, хотя бы девяносто раз, ты неизбежно становишься другим человеком»[229].

Труп Михала положили на плацу для подсчета. Перед тем как бросить тело в тележку, эсэсовцы протыкали штыком грудь каждого умершего, проверяя, действительно ли тот мертв. Каждый день к вечеру скапливалось слишком много трупов, чтобы везти их в крематорий в гробах[230].

* * *

Витольд и его отряд остались без защиты Михала и были направлены на склады — разгружать поезда под бдительным надзором капо. Один из первых завербованных подпольщиков, Кон, уже рассказывал Витольду об одноруком Зигруте. Но было еще два не менее опасных капо, два Августа, прозванные Черный и Белый, чтобы легче было их различать. Им помогала ватага подростков, в основном это были поляки из приграничного района, которые отыскали в себе немецкую кровь и получали удовольствие, издеваясь над заключенными, когда те разгружали поезда. Некоторое время спустя одного из подростков нашли повешенным в бараке, но даже после этого издевательства не прекратились[231].

Шталлера перевели в отряд, который копал рвы неподалеку. Заключенных в лагере становилось все больше, и бараки, за которыми он надзирал, были переоборудованы в дополнительные складские помещения, а Витольда и других узников перераспределили по другим блокам. Шталлер остался без должности управляющего и был вынужден работать на улице. Витольд увидел иронию судьбы в том, что человек, выгнавший его из блока, теперь получал тумаки и мерз под дождем вместе со всеми. Он уже не так рьяно избивал заключенных и в основном сидел в собственноручно построенной хибаре с дровяной печкой[232].

Витольд старался избегать Шталлера, но Кон работал в его отряде и вынужден был постоянно сталкиваться с ним. Однажды Шталлер попросил себе столяров — сколотить стол для мастерской. Кон, пытаясь попасть на работу в помещение, взялся за дело, несмотря на отсутствие навыков. Из нескольких досок он собрал крышку стола, но из нее везде торчали гвозди.

— Что это? — заорал Шталлер, глядя на работу Кона. — Кровать для какого-нибудь индийского факира? Я буду катать тебя по этим гвоздям до тех пор, пока в тебе не будет достаточно дырок, чтобы вытекло все твое вонючее дерьмо![233]

— Просто гвозди слишком длинные, — поспешно ответил Кон. — Вот почему они торчат. Мы использовали их временно, пока вы не достанете нам покороче.

Шталлер не знал, стоит ли верить плотнику, но согласился принести гвозди покороче. Кон нахлобучил крышку стола на четыре ножки, прибил ее, прислонил хлипкую конструкцию к стене и убежал — как раз вовремя. Позже он видел, как Шталлер бродит по полям и разыскивает его, размахивая ножкой стола.

Рассказ Кона о том, как он обманул Шталлера, немного развеселил Витольда. Ежедневно приходили поезда и привозили арматуру, кирпичи, трубы, плитку и пятидесятикилограммовые мешки цемента. Все нужно было выгружать незамедлительно. Какое-то время Витольду удавалось беречь силы, но теперь они были на исходе[234].

К этому времени он был физически истощен. Даже во время отдыха его тело ныло от боли. Кожа была прозрачной и чувствительной к любому прикосновению. От недостатка кровоснабжения посинели пальцы, уши и нос. Ноги отекли, потому что количество воды в организме сокращалось медленнее, чем количество жира и мышечной ткани. Было почти невозможно надевать по утрам брюки и сабо. При нажатии на ногу палец уходил настолько глубоко в ткань конечности, словно она была сделана из теста[235].

Мысли Витольда путались, иногда он почти терял сознание, возвращаясь в лагерь по вечерам, но каким-то чудом не падал. Затем его мозг вновь начал осознавать происходящее. Витольд понял, как близко подошел к провалу, и приказал себе: «Ты ни за что не должен сдаваться!» Он увидел крематорий с дымившейся на фоне неба трубой и понял истинный смысл девиза, висевшего над воротами лагеря: Труд освобождает — он «освобождает душу от тела… отправляя это тело… в крематорий»[236].

А потом мысли снова исчезли. Он понимал, что вернулся в барак, только потому, что просыпался в своей койке на следующее утро, и все опять повторялось. Казалось, что часы тянутся неделями, недели же пролетали как минуты. Голод и холод были его единственными постоянными спутниками. Еще не кончился ноябрь, а на плацу уже намело сугробы, и брови покрывались инеем[237].

По ночам, чтобы согреться, он прижимался к соседям по матрасу. Некоторым заключенным выдали кепки и куртки, привезенные из другого концлагеря. Новая одежда принесла новую пытку — вшей, которые быстро распространились по лагерю. У заключенных появился вечерний ритуал — сбор насекомых с нижнего белья и одеял. Однако сколько бы Витольд и другие ни убивали вшей, маленькие мерзкие насекомые по-прежнему ползали по людям, когда они ложились спать, и уснуть было невозможно[238].

Заключенные идут на работу.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

В такие моменты голодный, замерзший и сжираемый вшами Витольд обнаружил, что душа его способна отделиться от страдающего тела. Она словно поднималась над телом и с жалостью смотрела на него, как смотрят на нищего на улице. «Пока тело испытывало мучения, душа порой чувствовала себя великолепно», — вспоминал он[239].

Состояние Витольда все больше тревожило Деринга. В конце ноября они договорились встретиться в госпитале, но Деринг едва смог найти Витольда в толпе тощих, грязных доходяг, напиравших на дверь госпиталя и стремившихся попасть внутрь. Признав то, что почти четверть заключенных в лагере больны или травмированы, эсэсовцы переделали под больничные блоки еще три барака, но места все равно не хватало[240].

Осмотрев друга, Деринг спросил, как же он держится на ногах, и предложил определить Витольда в госпиталь и, возможно, даже договориться о работе там.

Витольд твердил, что он в порядке. Поступавших в больницу заключенных редко оставляли в живых. Кроме того, большинство завербованных им людей были в еще худшем положении, чем он. «Как бы это выглядело, если бы я хоть раз пожаловался, что мне плохо… или что я слаб… и что я настолько устал от работы, что ищу любой предлог для собственного спасения? — писал он позже. — Было очевидно, что тогда я не смогу никого вдохновить или потребовать чего-то». Впоследствии Витольд устроил на работу в госпиталь Кона, который держался на ногах из последних сил[241].

* * *

И все-таки Витольду пришлось спасать себя. Один из его рекрутов, Фердинанд Тройницкий, работал в столярной мастерской в бараке рядом с главными воротами. Его капо, Вильгельм Вестрич, этнический немец из Польши, был не так жесток, как другие. Фердинанд договорился с Вестричем о встрече, но Витольду необходимо было произвести хорошее впечатление. Витольд решился на отчаянный шаг: он сказал Вестричу, что находится в лагере под псевдонимом и на самом деле он один из богатейших польских аристократов, шляхтич, и обязательно вознаградит Вестрича за его доброту. Судя по всему, капо купился на эту байку. Вестрича вскоре должны были освободить — возможно, он увидел шанс получить награду за услугу. Во всяком случае, Витольд устроился в столярную мастерскую и даже нашел место в мастерской для Славека[242].

После работы на складах Витольд первые несколько дней пребывал в состоянии тихого шока. В мастерской было чисто. В углу стояла выложенная плиткой печь. Никаких побоев. Ему выдали кепку и носки. Конечно, и ему, и другим плотникам приходилось выполнять какие-то столярные работы, но Вестрич оградил их от проверок[243].

Несколько дней спустя Витольд получил известие, взбудоражившее весь лагерь. Вновь прибывшие заключенные сообщили, что информация об Аушвице дошла до Варшавы в ноябре. Подполье опубликовало отчет в своей главной газете, и люди заговорили об ужасах концлагеря. Вероятно, Витольд подумал, что в Лондоне скоро обо всем узнают и начнут действовать[244].

Приближалось Рождество, и печальная слава лагеря, похоже, вызвала кое-какие перемены. Польский архиепископ Адам Сапега узнал о тяжелом положении заключенных и обратился к коменданту Хёссу с просьбой разрешить церкви прислать в лагерь помощь и организовать рождественскую мессу. Хёсс дал согласие на передачу посылок с продуктами весом не более килограмма для каждого заключенного, но в мессе отказал: его милосердие на этом заканчивалось, а на остальное у него был свой взгляд[245].

Столярная мастерская.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

В это непростое время заключенные по вечерам в блоках репетировали рождественскую песню «Тихая ночь» в ее немецком варианте. Как-то раз, находясь в столярной мастерской, Витольд услышал звуки музыки, которые доносились из соседней комнаты (заглянув туда, он увидел нескольких капо — они кряхтели и пыхтели, извлекая звуки из своих музыкальных инструментов). В канун Рождества заключенных пораньше отпустили с работы. Возвращаясь в свои блоки, они увидели, что рядом с кухней стоит огромная рождественская елка — высотой со сторожевую вышку, с густой хвоей, украшенная разноцветными гирляндами. Когда ветер раскачивал ветки, казалось, будто огоньки на елке пляшут. Вместо подарков эсэсовцы сложили под елкой тела узников, погибших в тот день в штрафном отряде, — в основном это были евреи[246].

Рядом с елкой выстроили небольшую сцену. После переклички на сцену забрался гауптшарфюрер СС Палич и несколько капо. Один был с аккордеоном, другой — с гитарой, а третий начал петь. Зазвучали вступительные аккорды «Тихой ночи», и стоявшие рядами заключенные начали подпевать. В блоки они возвращались в полном молчании[247].

* * *

Заключенные вернулись на работу несколько дней спустя. Было холодно. Снег между блоками покрывала корка льда, а замерзшие на плацу колеи и рытвины напоминали гребни морских волн. Витольд был рад, что работает в помещении, но возникали другие проблемы. Вестрич отправил Витольда и его товарища на работу в один из госпитальных блоков, где находились так называемые выздоравливающие. Больные лежали в пяти небольших палатах, по сто человек в каждой. Люди были похожи на скелеты с неестественно раздутыми ногами. У некоторых были открытые гноившиеся раны размером с тарелку или сломанные конечности с торчащими из них под странными углами костями. Люди лежали под грязным тряпьем, стонали и выли. По ним ползали вши. Зловоние, исходившее от экскрементов и гниющих ран, было настолько сильным, что окна держали открытыми, несмотря на мороз[248].

Госпитальный капо заставил их строить в каждой комнате деревянный проход. Вскоре напарник Витольда начал жаловаться на плохое самочувствие. На следующий день он кашлял и едва держался на ногах. Его положили с воспалением легких в одну из палат. Утром он умер. Витольд почувствовал, как болезнь коснулась и его, она медленно расползалась внутри его тела. Сначала он ощутил какое-то тепло и тоску, будто опустился в остывающую ванну, и это притупило его чувства. Он испытывал непреодолимое желание отдохнуть, закрыть глаза, забыться, но знал, что не должен оказаться на одном из этих грязных матрасов. Появилась светобоязнь, ломота в суставах, Витольда била дрожь и сильно знобило. Шатаясь, он поплелся к Дерингу, и тот поставил ему диагноз — воспаление легких, лихорадка, но никаких лекарств у Деринга не было[249].

Накануне Рождества 1940 года. Владислав Шивек, послевоенные годы.

Предоставлено Анной Коморовской

Еще несколько перекличек Витольд перенес на ногах. Он думал, что выкарабкается, но в один из вечеров эсэсовцы объявили о дезинсекции лагеря. Каждый заключенный должен был принять душ и продезинфицировать свою одежду. Заключенным из блока Витольда приказали идти к кладовой и раздеться для мытья. Люди мылись недолго, но одежду ждали несколько часов, и все это время они стояли на ногах. Дезинсекцию проводили в одной из комнат блока — дверь и окна просто заклеили полосками бумаги и установили вентилятор. Немцы использовали дезинфицирующее средство на основе цианида — «Циклон Б» (Zyklon B), синие гранулы которого превращались в газ при контакте с воздухом. Оно было чрезвычайно токсично, поэтому, разбрасывая гранулы по кучам одежды, заключенные надевали противогазы, а перед тем как забрать вещи, проветривали комнату[250].

Когда им наконец вернули одежду, окрасившуюся в синий цвет и пропахшую горьковатым запахом миндаля, уже начало светать. Витольд сделал несколько шагов и рухнул рядом с кладовой. Санитары дотащили его до госпиталя, раздели, облили еще более холодной водой, а на груди несмываемыми чернилами написали его номер. Затем ему дали грязную больничную рубаху, трусы, отвезли в ту самую комнату, где он работал, и бросили на прогнивший матрас. От усталости он не мог пошевелиться, но и заснуть не получалось: как только он вытянул руку, по ней тут же поползли вши. Взглянув на одеяло, он с ужасом увидел, как оно шевелится от вшей, сверкая, как рыбья чешуя. Насекомые были разных форм и размеров: полосатые, чешуйчатые, белые, серые и ярко-красные, уже насосавшиеся крови[251].

Банка с «Циклоном Б».

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Он убивал их горстями, пока не стер руки в кровь, но все было тщетно. Инвалид справа от него лежал неподвижно, его лицо было покрыто коркой вшей, впившихся в кожу. Заключенный слева от него уже умер. Витольд сомневался, хватит ли у него сил бороться, и не понимал, хочет ли он этого вообще. Он попросил у санитара бумагу и карандаш и написал короткую записку Дерингу[252].

«Если ты не вытащишь меня отсюда, — с трудом нацарапал он, — я истрачу последние силы на борьбу со вшами. При моем нынешнем состоянии дымоход крематория все ближе»[253].

Он написал, где находится, и попросил санитара сразу же отнести записку. Через пару часов появился Деринг. С ним был санитар и госпитальный капо Бок. Деринг делал вид, что проводит какую-то проверку.

«Что случилось с этим парнем?» — спросил он, остановившись рядом с Витольдом. «Ты можешь осмотреть его?» — спросил он санитара. Затем Деринг поставил Витольду диагноз и сказал, что забирает его на обследование в диспансер. Витольда подняли на ноги и потащили под руки в другой блок, где в одной из палат были установлены кровати и новые матрасы, еще без вшей. Теперь у Витольда была собственная кровать. Он вытянулся и погрузился в глубокий и спокойный сон, а все мысли о Сопротивлении отступили[254].

Глава 6. Бомбардировочная авиация

Варшава, октябрь 1940 года

Александр Велопольский вышел из лагеря в конце октября и сел в первый же поезд до Варшавы. Полякам разрешалось ездить только в вагонах третьего класса в хвосте поезда, но там хотя бы не было немцев. Своей бритой головой он привлекал внимание пассажиров. Ему хотелось поскорее добраться до своего дома в деревне, но Александр был полон решимости сдержать обещание, которое он дал Витольду[255].

Александр нанял велорикшу и по мокрым от дождя, серым улицам Варшавы поехал к своему двоюродному брату Стефану Дембинскому, который тоже был членом «Мушкетеров». Стефан впустил Александра в квартиру и накормил его. Многое изменилось в Варшаве за шесть недель, пока Александр был в концлагере. Стену из кирпичей и колючей проволоки в гетто почти достроили, из «арийского квартала» города были принудительно выселены еврейские семьи. Поляки захватывали те еврейские дома, которые не присвоили себе немцы. Гетто могли опечатать в любой момент, и плакаты на углах улиц предупреждали, что евреи, которые окажутся за пределами гетто, будут расстреляны. Катастрофически не хватало еды, свирепствовали болезни, особенно сыпной тиф[256].

Александру потребовалось несколько дней, чтобы договориться о встрече с лидером «Мушкетеров» Стефаном Витковским и с заместителем руководителя подполья Ровецким. После ареста Витольда большинство варшавских ячеек Сопротивления влились в основную организацию, которой руководил Ровецкий. Но некоторые организации, например «Мушкетеры», туда не вошли. Эксцентричный авиаинженер Витковский слишком высоко ценил свою независимость, чтобы подчиняться приказам Ровецкого. Однако они решили совместно собирать разведданные с целью использования наиболее эффективных рычагов воздействия на Англию — единственную европейскую страну, способную прийти на помощь Польше[257].

Рассказ Александра о происходящем в лагере подтверждал, что нацисты своими преступлениями против заключенных грубо нарушают международное право. Эти доказательства и нужны были Ровецкому. Гаагская конвенция 1907 года защищала права военнопленных и обеспечивала некоторую защиту гражданских лиц от необоснованного ареста и жестокого обращения. Отчет Витольда наверняка вызовет протест со стороны международного сообщества. Еще более важное значение имел призыв разбомбить лагерь: это могло побудить союзников к совместным действиям против немцев[258].

Ровецкий записал отчет Витольда и приложил его к донесению об общей обстановке в Польше. В отчете приводились факты бесчеловечного обращения с заключенными в лагере, а также схема расположения складов с продуктами питания, одеждой и, возможно, оружием и боеприпасами.

В документе сообщалось: «Заключенные просят польское правительство, ради всего святого, атаковать эти склады и положить конец их мучениям». Бомбардировка вызовет панику и даст заключенным шанс бежать. «Если они [заключенные] умрут в результате авиаудара, это будет для них облегчением, учитывая условия, в которых они живут», заявлялось в отчете. Отчет заканчивался словами Витольда о том, что это «срочное и тщательно взвешенное обращение» узников[259].

Перед Ровецким встала проблема: как доставить донесение в Лондон. После оккупации Франции польское правительство в изгнании под руководством Владислава Сикорского, генерала и бывшего премьер-министра умеренных взглядов, перебралось в Лондон. У Ровецкого был радиопередатчик, но пользоваться им следовало осторожно, чтобы избежать обнаружения. Отправлять донесение с курьером было не менее рискованно. Прошлой осенью немцы сумели внедрить в сеть Ровецкого своих шпионов, поэтому теперь нужно было искать новый маршрут. Витковский предложил использовать в качестве курьера свою знакомую — аристократку Юлию Любомирскую. Она планировала бежать в нейтральную Швейцарию со своей сводной сестрой[260].

В начале ноября Юлия с докладом и инструкциями села в поезд, который отправлялся в Швейцарию. Добираться до Женевы пришлось больше суток — расстояние составляло более 1500 километров, но поезда ходили регулярно. Юлия доставила отчет Станиславу Радзивиллу, временному поверенному Польши в Лиге Наций[261].

Подготовка следующего этапа заняла несколько недель. Дипломатическое представительство привлекло брата Стефана Дембинского, Станислава, который тогда находился в Женеве. Он согласился доставить документы через незанятый регион на юге Франции и через Пиренеи в Мадрид. Дембинский добрался до испанской столицы примерно 10 декабря и передал бумаги вместе с короткой запиской польскому резиденту. Оттуда отчет с дипломатической почтой отправился Сикорскому в Лондон[262].

* * *

Сикорский никак не мог наладить конструктивные отношения со своими британскими покровителями. Англичане знали о Польше очень мало и считали поляков странными, неуправляемыми иностранцами с трудно произносимыми именами. Говорят, Уинстон Черчилль однажды назвал польского военачальника Кажимежа Соснковского «Созл… как-то так». В докладе правительства Великобритании польский министр иностранных дел Август Залеский охарактеризован как человек, который «славится своей ленью», а про министра финансов Адама Кока сказано, что он «дружелюбен, но не птица высокого полета». О самом же Сикорском англичане думали, что он, пожалуй, худший из всех[263].

«[Его] тщеславие колоссально, и, к сожалению, его поощряют, когда он демонстрирует это здесь в определенных кругах, — заметил британский посол в польском правительстве в изгнании сэр Говард Кеннард. — Нужно что-то делать, чтобы он понял: на нем свет клином не сошелся»[264].

Донесение с просьбой о бомбардировке, 1940 год

Джон Гилкс

Сикорский был хорошо осведомлен об интригах своих противников и не менее разочарован своими британскими покровителями, которые проигнорировали его предупреждения о немецком блицкриге и пренебрежительно относились к польской армии, несмотря на то что во время Битвы за Британию{8} 303-я Варшавская истребительная эскадрилья сбила больше немецких самолетов, чем любое другое подразделение[265].

Владислав Сикорский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Национальным цифровым архивом Польши

Еще хуже было то, что Англия не восприняла всерьез его предыдущие сигналы о военных преступлениях Германии. На тот момент название «Аушвиц» ни о чем не говорило британским чиновникам, хотя они понимали роль системы немецких концлагерей в подавлении сопротивления нацистам. В 1939 году британское правительство опубликовало Белую книгу, где были описаны случаи жестокого обращения с заключенными в лагерях Дахау и Бухенвальд. Но англичане проявляли осторожность, публикуя информацию о нацистских преступлениях, чтобы избежать обвинений в нагнетании напряженности. Во время Первой мировой войны правительство страны использовало вымышленные истории о жестоких преступлениях немцев (например, что они делают мыло из трупов), и это вызвало всеобщее недоверие. Кроме того, британские чиновники скептически относились к сообщениям правительств других стран. Фрэнк Робертс, исполняющий обязанности первого секретаря Центрального департамента Министерства иностранных дел Великобритании, даже позволил себе усомниться в достоверности польских донесений. Пока англичане ограничивались общими фразами, осуждая «жестокое обращение немцев с гражданским населением Польши, нарушающее принципы международного права»[266].

Еще одна сложность для Сикорского заключалась в следующем: как обратить внимание Британии на преступления нацистов в Польше, если сама она подвергается разрушительным бомбардировкам со стороны Германии. В сентябре 1940 года Гитлер приказал провести серию бомбардировок, нацеленных на Лондон и другие города. Он стремился уничтожить инфраструктуру страны и сломить волю народа. В течение всей осени Лондон бомбили почти каждую ночь. Было сброшено 27 500 бомб, погибли 18 000 человек, в основном в районе Ист-Энда и доков, сотни тысяч жителей города остались без крова. Немцы использовали и зажигательные, и фугасные бомбы, поэтому по ночам в разных частях города полыхали страшные пожары[267].

Когда бомбардировщики находились в двенадцати минутах полета от города, начинали выть сирены и жители прятались в подвалах и других укрытиях. Бомбоубежища быстро заполнялись, и люди искали спасения в церковных склепах, под железнодорожными мостами и в лондонском метро. По вечерам на платформах сидели «подземщики» — так их стали теперь называть. Власти не одобряли использование станций метро в качестве укрытий, но все-таки согласились раздавать кое-где чай и булочки и проводили медосмотры, чтобы выявить вшей и чесотку. Люди, получившие контузию, иногда не выходили на поверхность в течение нескольких дней, чтобы никто не занял их место. Некоторые граждане жаловались на состояние бомбоубежищ в бедных районах города и думали, что у состоятельных лондонцев, например евреев, убежища лучше, чем у других. Такая точка зрения выражала массовый антисемитизм, но не соответствовала реальности. Большинство людей все же приспособились к тяжелым обстоятельствам, и дух товарищества сплотил собратьев по несчастью[268].

В мае слабого Чемберлена сменил Черчилль. Новый премьер-министр посещал пострадавшие от бомбежки районы и встречался с выжившими людьми. Ночью с крыши своего бункера Черчилль видел полуразрушенный город. Моральный дух англичан не был сломлен, но в остальном ситуация складывалась не лучшим образом: британцы увязли в боях с итальянскими войсками в Африке, на единственном активном фронте, а поставкам продовольствия и оборудования через Атлантику угрожали немецкие подводные лодки. Америка пока наблюдала за происходящим со стороны. Размышлять о судьбах тех, кто оказался в ловушке на континенте, не было времени[269].

Той осенью Сикорский согласился сотрудничать с новой подпольной организацией, которая называлась Управление специальных операций — УСО (Special Operations Executive — SOE). Он надеялся улучшить отношения с британцами. Целью УСО было проведение диверсий в оккупированной нацистами Европе. Но начало ее работы оказалось неудачным. Организацию возглавлял министр экономической войны Хью Далтон — социалист, выпускник Итонского колледжа. Его вызывающее поведение не одобрялось другими членами правительства, а решение привлечь к сотрудничеству с УСО не военных, а гражданских лиц — чтобы понравиться левым группам на континенте, — имело обратный эффект. Нанятые им бухгалтеры, юристы и банковские клерки выдвигали множество различных предложений, но совершенно не представляли, как все это осуществить. Если бы не партнерство Далтона с поляками, которое позволило ему заявить об успехах польского подполья как о собственных, УСО потерпело бы в ту зиму полный крах[270].

Хью Далтон. 1945 год.

Национальная портретная галерея Лондона

Накануне Рождества Сикорский вместе с Далтоном посещал польские войска, расквартированные в Шотландии. В это время в штаб-квартиру польского правительства в изгнании в отеле «Рубенс» в Лондоне прибыл отчет Витольда. Далтон, уже имевший несколько стычек с Уайтхоллом, понимал, что Сикорскому будет невероятно сложно выполнить просьбу Витольда о бомбардировке лагеря. Учитывая график Черчилля, можно было потерять несколько недель, ожидая возможности попасть на прием. Министерство иностранных дел тоже не хотело заниматься проблемой немецких преступлений, поэтому лучше всего было передать просьбу Витольда непосредственно в Королевские ВВС[271].

Адъютант Сикорского Стефан Замойский 4 января 1941 года составил одностраничную версию отчета, главным пунктом документа была просьба о бомбардировке лагеря. Замойский передал подготовленный отчет командующему бомбардировочной авиацией Ричарду Пирсу. Штаб-квартира Пирса располагалась в деревушке Уолтерс-Эш недалеко от города Хай-Уиком в Бакингемшире, на достаточно безопасном расстоянии от Лондона. Бомбардировки Лондона возобновились 29 декабря. Холодным ясным вечером взвыла сирена, и бомбы снова посыпались на город. Всего за три часа на столицу упали 22 000 бомб, в основном зажигательные, и в Лондоне начался второй Великий пожар[272].

Пирс анализировал действия Королевских ВВС, когда на его стол легло донесение Витольда. Черчилль считал стратегические бомбардировки Германии своим главным приоритетом, однако Королевским ВВС было трудно держать все время наготове свой небольшой парк бомбардировщиков, не говоря уже о том, чтобы наносить удары по всей территории Германии. В октябре у Англии было 290 исправных самолетов, но к концу ноября она потеряла почти треть из них. Причиной большинства происшествий были ошибки экипажей: пилоты были плохо обучены, на самолетах не хватало оборудования. Отсутствовали радары, и в условиях сильной облачности пилоты, отсчитав примерное время полета, просто открывали бомбовые люки. В результате большинство бомб падало очень далеко от цели. Один из экипажей попал в магнитную бурю и развернулся, сам того не подозревая. Вглядываясь в темноту в поисках ориентиров, они заметили реку, которую ошибочно приняли за Рейн, и свою цель — аэродром. Только по возвращении на базу они поняли, что все это время летали над Англией и сбросили бомбы на аэродром Королевских ВВС в Бассингборне в графстве Кембриджшир[273].

«Прискорбно», — сказал Черчилль, характеризуя боевые действия Королевских ВВС, и потребовал повысить результативность. Он поддерживал идею ответной атаки на немецкие города, но с условием, что она будет иметь хоть какой-то шанс на успех. В декабре Черчилль приказал провести первый такой налет на Мангейм. Однако Пирса и Чарльза Портала, начальника штаба ВВС, волновала этическая сторона атаки на мирных жителей. Они считали, что единственный способ вывести Германию из войны — нанести целенаправленный удар по ее военно-промышленному комплексу. Ориентируясь на сильно преувеличенные отчеты своих экипажей, Пирс думал, что их стратегия дает результаты, и как раз планировал крупную акцию по бомбардировке производства синтетического топлива в Германии. Именно в этот момент просьба Витольда легла на его стол[274].

Мысль о бомбардировке Аушвица показалась Пирсу интересной. Он понимал, что бомбардировка лагеря не имеет стратегического значения, и если решение об атаке на лагерь все-таки будет принято, то оно будет политическим. Расстояние от авиабазы Страдисхолл в Саффолке до лагеря и обратно превышало 2700 километров — до сих пор Королевские ВВС на такую дистанцию не летали. Теоретически эскадрилья из дюжины бомбардировщиков Веллингтона с дополнительными топливными баками могла достичь Аушвица. Каждый бомбардировщик мог бы нести на борту 450 килограммов боеприпасов — этого количества было бы достаточно, чтобы уничтожить лагерь или нанести ему серьезный ущерб. Поляки дали указания, как найти Аушвиц, но Пирс знал, что, даже если бомбардировщики ВВС до него доберутся, при таком ограниченном количестве бомб у них на борту шансы попасть по лагерю будут невелики[275].

Пирс 8 января направил эту просьбу Порталу в Лондон, в министерство авиации. Он писал, что миссия выполнима, но, учитывая все сложности операции, требуется одобрение министров. Пирс ничего не сообщил о тяжелом положении заключенных, и это неудивительно. В процессе передачи донесения в Лондон акцент был сделан на идее бомбардировки, тогда как описание ужасов концлагеря было сведено к одной строке. Вне контекста на просьбу Витольда уже никто не обратил внимания[276].

Ответ Портала был кратким и четким:

«Думаю, вы согласитесь, что, не беря в расчет какие-либо политические соображения, атака на польский концлагерь в Освенциме является нежелательной диверсией и вряд ли достигнет цели. Масса бомб, которые можно было бы доставить к цели на этом расстоянии при наличии ограниченных сил, не сможет нанести достаточный урон и едва ли позволит заключенным сбежать»[277].

Оценка Портала была точной, он даже немного преуменьшил сложность бомбардировки. Но он не смог понять, что атака на Аушвиц в 1940 году обратила бы внимание всего мира на ужасы лагеря и, даже если бы не принесла успеха, создала бы прецедент вмешательства с целью остановить преступления нацистов.

Чарльз Портал. Фото:

Юсуф Карш

Пирс не возражал против такого решения и передал Сикорскому ответ Портала. В письме от 15 января Пирс разъяснял Сикорскому все сложности этой миссии. «Подобные бомбардировки должны быть чрезвычайно точными, если мы не хотим больших жертв среди самих заключенных», написал он, добавив, что «такую точность нельзя гарантировать»[278].

Ответ Сикорского не задокументирован. Далтон, судя по всему, убедил Сикорского продолжать работу в этом направлении. Тем временем в западном высокогорье Шотландии УСО обучало польских эмигрантов разведывательной деятельности. Далтон планировал десантировать этих людей в Польше, снабдив радиопередатчиками, чтобы они установили связь с Варшавой и высылали разведданные в Великобританию. Для Сикорского это означало, что британцы согласны на дальнейшее сотрудничество и доверяют сведениям, которые предоставила к тому моменту его сеть[279].

Первые три парашютиста прибыли на авиабазу Страдисхолл в Саффолке вечером 15 февраля. Ночь была тихая, лишь тонкая полоса облаков плыла в вышине. Прогноз погоды для Польши обещал ясное небо. Разведчики были одеты в комбинезоны и перчатки по локоть. До места выброски под Варшавой было пять часов лёта. В рюкзаках парашютистов лежала гражданская одежда, сшитая по польской моде, немецкие сигареты и бритвы. У каждого в пуговице была спрятана таблетка с цианидом на случай захвата в плен. Еще 360 килограммов оборудования — четыре радиопередатчика и большое количество динамита — были сложены в специально сконструированные контейнеры, способные выдержать удар о землю без взрыва. Перед вылетом Сикорский сказал разведгруппе: «Вы авангард Польши. Вы должны показать миру, что даже сейчас, даже в нынешних обстоятельствах, в Польше можно приземлиться»[280].

Самолет Whitley MK1 покатился по взлетно-посадочной полосе, оторвался от нее и набрал высоту над Северным морем. Уже над континентом сквозь воздухозаборники самолета подул холодный ветер, и люди прижимались друг к другу, чтобы согреться. Было слишком холодно, чтобы спать, и трудно говорить при ревущих двигателях. Когда они пролетали над голландским побережьем, их обстреляли из зениток, а над Дюссельдорфом их поймали вражеские прожекторы, но противовоздушная оборона Германии была на тот момент примитивной и в большей части города электричество не отключалось. Около полуночи они заметили огни Берлина. Возле польской границы облака начали сгущаться. Пилот, капитан авиации Фрэнсис Кист, возможно из-за незнания маршрута, отклонился от курса и, когда увидел Татры, понял, что улетел дальше нужной отметки[281].

Ни времени, ни топлива на корректировку курса не было. Людям пришлось прыгать из самолета прямо там — как оказалось, почти над Аушвицем. Один из членов экипажа открыл специально оборудованную боковую дверь, парашютисты взглянули на полную луну, освещавшую заснеженные склоны гор, и шагнули в темноту. Кист сделал еще круг, чтобы сбросить снаряжение, поднялся на крейсерскую высоту и улетел прочь[282].

В ночной тишине заключенные Аушвица наверняка слышали низкий гул двигателей самолета, но не могли догадаться, что означают эти звуки. Парашютисты приземлились и направились в Варшаву. Никакой помощи заключенные не получили, но сама эта операция стала для Сикорского подтверждением, что британцы могут добраться до Аушвица.

ЧАСТЬ II

Глава 7. Радио

Аушвиц, январь 1941 года

Девять дней Витольд пролежал в горячке. Сны перемежались с мыслями в периоды бодрствования, он мог определить только то, что день сменил ночь, а ночь — день. Иногда он чувствовал, что открылось окно или что к его телу прикасается грубая мочалка, а к губам — ложка с горячим супом. Появлялись другие пациенты, они стонали и кричали или внезапно затихали при звуке выстрела или удара, раздавшегося где-то рядом. Музыканты теперь репетировали баварский вальс для заместителя коменданта Фрича, и по вечерам звуки музыки долетали до палаты[283].

На десятый день горячка прошла, и Витольд начал медленно восстанавливать силы. Санитары продолжали кормить его, и он потихоньку вставал и бродил по палате. Когда Деринг решил, что Витольд достаточно окреп, его перевели в блок для выздоравливающих. Тот факт, что Дерингу удалось так долго укрывать Витольда, указывал на важность госпиталя для подполья. Главный врач госпиталя гауптштурмфюрер СС Макс Попирш доверял Дерингу. Попирш хотел показать, что национал-социализм совместим с врачебной этикой. Пока Деринг хвалил нацистский расовый порядок и демонстрировал суровое обращение с заключенными, ему позволяли выполнять врачебный долг и спасать жизни[284].

Витольд помогал санитарам и быстро втянулся в ритм работы блока. Всех пациентов мыли рано утром. Из палат с трехъярусными койками больных тащили в уборную, где с них снимали грязное нижнее белье и бумажные повязки и поливали холодным душем. По словам одного из санитаров, масса дрожащих тел напоминала «смертельно раненного зверя, в предсмертной агонии наблюдающего за тысячей своих частиц». Пациентов возвращали на койки, полы мыли с хлоркой, опорожняли ведра и проветривали помещения[285].

Госпитальный блок.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Заключенных оперировали на первом этаже. Операции начинались в девять утра и длились почти весь день. Попирш находился в госпитале только в течение первого часа, а потом уезжал, оставляя вместо себя унтершарфюрера СС Йозефа Клера, бывшего краснодеревщика из Австрии, которому нравилось представлять себя доктором. Клер приезжал в госпиталь на мотоцикле. Один из санитаров должен был до блеска отполировать мотоцикл, а другой — снимал с Клера ботинки и мыл его ноги, пока тот сидел за рабочим столом. Клер пыхтел трубкой, «будто падишах», а третий санитар делал ему маникюр, вспоминал один из заключенных[286].

К счастью, Клер был увлечен незаконной торговлей: весьма скудные запасы морфина он продавал эсэсовцам и капо. По этой причине у медперсонала оставалось время заниматься пациентами. В феврале стояли тридцатиградусные морозы. Заключенным выдали пальто, больше похожие на хлопчатобумажные рубашки до колен. Некоторые заключенные, в том числе Витольд, получали от семей посылки с нижним бельем. Но большинству узников приходилось тайно нашивать под одежду дополнительные слои из дерюжки от мешков из-под цемента или из любого другого материала, какой удавалось найти, хотя нацисты запрещали делать это под страхом сурового наказания. В самые холодные дни эсэсовцы не выгоняли заключенных работать на улицу, но перекличка всегда проходила на плацу. Десятки людей попадали в госпиталь с обмороженными руками и ногами, сначала твердо-белыми, а вскоре черневшими от гнили[287].

Йозеф Клер. 1962 год.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Однажды вечером, когда за окнами бушевал ветер, охранник-эсэсовец привел из штрафного отряда двенадцать евреев с сильно обмороженными ногами. Санитары собрались почитать немецкую газету, оставленную врачами, как вдруг Деринг позвал их на помощь. Обычно евреев из штрафного отряда не лечили, и Деринг хотел, чтобы все было сделано как можно быстрее. Несчастные сняли сабо, обнажив ноги, плоть с которых облезла буквально до костей. Сами кости были коричневого цвета — скорее всего, тоже обмороженные[288].

«Просто посыпьте кости дезинфицирующим порошком и наложите повязки», — приказал Деринг. Кон вместе с другим санитаром принялся перевязывать ноги тканевыми бинтами, чтобы замедлить разложение, но Деринг, наблюдавший за процессом со стороны, рявкнул: «Перевязывать бумагой!»[289]

Кон подошел к Дерингу и прошептал:

— Когда они выйдут на снег, эти повязки не продержатся и пяти минут[290].

— Да, — ответил Деринг. — А ты думаешь, эти люди долго проживут после того, как выйдут отсюда? Больше пяти минут? Час? Может, два? У нас очень мало тканевых бинтов, и мы должны использовать их там, где они нужны.

Витольд не знал об этом случае. Кон, понимая, насколько важен Деринг для подполья, не стал обсуждать с Витольдом этот инцидент[291].

* * *

Несколько недель спустя Деринг подтвердил свою значимость. Однажды вечером он привел Витольда в кабинет Попирша в главном госпитальном блоке. На столе стоял радиоприемник — вероятно, одна из популярных среди эсэсовцев моделей Telefunken: лакированный деревянный корпус с фигурными прорезями в стиле ар-деко и две ручки для регулировки частоты по обе стороны решетки динамика. Деринг с кем-то договорился, и приемник выкрали из электроцеха, а затем он приготовил для радиоприемника тайник под половицами под раковиной. Деринг предложил Попиршу провести телефонную линию между его кабинетом и одним из новых блоков госпиталя и попросил заключенного-электрика, чтобы тот прикрепил к телефонному проводу антенный. Попирш был в восторге. Деринг тоже, но совсем по другим причинам[292].

Владислав Деринг. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Деринг щелкнул переключателем и подождал, пока радиолампы прогреются и зашипит динамик. Он стал вращать ручку настройки, радио запищало, послышалось потрескивание, а затем они оба, взволнованные, услышали звуки из забытого мира: песни, мелодии и голоса на немецком, итальянском, словацком и греческом языках. Почти все коммерческие и государственные радиостанции, воинские части, пилоты самолетов и рыбаки в море пользовались коротковолновыми частотами[293].

Деринг искал Би-би-си. В отличие от жестко контролируемых немецких станций, Би-би-си сообщала более правдивую информацию (британское правительство полагало, что, если транслировать новости, пусть даже печальные для союзников, люди будут больше верить и, следовательно, больше слушать). Нацисты старались подавить сигнал Би-би-си, но в рейхе росла популярность немецкоязычной службы этой радиостанции, и даже радиоприемники Volksempfänger, прозванные «мордой Геббельса», ловили сигнал Би-би-си. Министр пропаганды прибегал к массовым арестам, а на радиоприемники клеились этикетки, предупреждавшие, что прослушивание иностранных радиостанций является преступлением против немецкого народа. Но такие меры имели лишь частичный успех[294].

Деринг и Витольд крутили ручки, пока не услышали четыре заветных барабанных удара — сигналы азбуки Морзе, означающие «победа» и начало новостной программы Би-би-си. Затем взволнованное приветствие: «Это Англия… Это Англия…» Они не осмелились слушать долго. Но вернулись к радиоприемнику на следующую ночь и на следующую. Новости были плохие. Немцы продолжали бомбить английские города, хотя непосредственной угрозы вторжения в Британию уже не было. В марте генерал Эрвин Роммель высадился в Ливии, чтобы поддержать итальянцев, и немедленно выступил против англичан. Казалось, немцы вот-вот захватят Египет и Суэцкий канал. Америка по-прежнему оставалась в стороне[295].

Из услышанного Витольд сделал вывод, что сил у британцев недостаточно и они не могут сейчас атаковать Аушвиц. Но он верил, что творившиеся в лагере ужасы все-таки заставят союзников действовать.

Связи в лагере, 1941 год

Джон Гилкс, Беата Дейнарович

Вместе со своим старым товарищем по блоку Каролем Щвентожецким Витольд распространял среди заключенных любые, даже самые незначительные хорошие новости (он сомневался, способны ли почти уже павшие духом обитатели лагеря воспринять правду без прикрас). В последующие вечера Витольд с удовлетворением наблюдал, как группы заключенных на площади оживленно обсуждают новости о затонувшей посреди Атлантики немецкой подводной лодке или о разгроме итальянцев в горах Эфиопии. «Люди жили этим, — вспоминал один из узников. — Из этих новостей мы черпали новые силы»[296].

К концу февраля Витольд почти поправился. Вместо больничного халата он получил полосатую форму. Взяв для прикрытия старый ящик с инструментами, он перемещался по лагерю, продолжая официально находиться на лечении. Еще совсем недавно подобную уловку было бы невозможно себе представить, но, проведя в лагере полгода, он досконально изучил распорядок дня капо и узнал, каких мест в лагере следует избегать. Подполье разрослось до ста с лишним человек, охватив большинство рабочих отрядов. Влияние подпольщиков ощущалось в блоках: они призывали заключенных работать сообща и следили за теми, кто, как им казалось, может обратиться к немцам. Витольд призывал новых участников задабривать капо при помощи мелких взяток — украденного из кухни куска маргарина или буханки хлеба, тайно принесенной землемерами в лагерь, — и стараться получать значимые «должности» в своих отрядах[297].

Лагерь разрастался, и требовалось все больше капо и бригадиров. Для назначения на эти должности заключенных-немцев уже не хватало. Руководитель трудового отдела лагеря Отто Кюзель, казалось, искренне хотел помочь заключенным. Он немного выучил польский язык и никогда не просил платы за перевод людей Витольда на более выгодные работы. Один из подпольщиков получил должность капо в новом блоке, другой заведовал конюшнями. Они сумели приютить и других людей, обеспечить себе чуть больше еды и установить некоторый контроль над лагерем в целом[298].

Витольд часто навещал Кароля в конюшнях, где тот работал, и сообщал ему последние новости, услышанные по радио. Кароль встречал Витольда особым угощением: полной банкой пшеничных отрубей, смешанных с водой и с сахаром — самым редким лакомством. В лагерь прибыл вагон с отрубями для лошадей. Отруби были загрязнены солью и древесным углем, но Кароль обнаружил, что, если добавить воду, соль растворяется быстрее сахара, и соленую воду можно вылить (а уголь полезен при диарее). Эта смесь была «самым вкусным на свете пирогом», вспоминал Витольд. Кароль убедил эсэсовцев, что их трофейному жеребцу необходимо ведро молока каждый день, и они с Витольдом стали запивать месиво молоком (разумеется, жеребцу не перепадало ни капли — Кароль старался лишь смазать ему рот молочной пеной)[299].

Кароль Щвентожецкий. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

В начале марта Кароль сообщил Витольду новость. В лагерь приезжал какой-то немецкий чиновник. Делегация посетила конюшню, и Кароль узнал среди гостей рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Глава службы безопасности приказал значительно расширить лагерь — с десяти до тридцати тысяч мест, чтобы сделать Аушвиц одним из крупнейших концентрационных лагерей в рейхе. Гиммлер стремился развивать экономический потенциал своих лагерей. Он инспектировал лагерь совместно с представителями концерна IG Farben. Гиммлер надеялся убедить руководство немецкого промышленного гиганта вложить средства в завод по производству синтетического топлива и каучука: завод построят заключенные, труд которых предполагалось продать за мизерную плату[300].

Вскоре Витольд выяснил у Владислава Сурмацкого, который работал геодезистом в строительном отделе СС, некоторые подробности замысла Гиммлера. Владислав установил несколько контактов среди заключенных, которые выполняли для эсэсовцев чертежи проектов расширения лагеря. Они рассказали, что на плацу планируется возвести двенадцать новых бараков и надстроить дополнительные этажи на уже существующих зданиях, чтобы увеличить вместимость лагеря. Той весной составы с заключенными-поляками стали прибывать ежедневно, и бараки переполнились ничего не понимавшими новичками, арестованными прямо на улицах или задержанными за участие в подполье — реальное или мнимое[301].

План расширения лагеря, март 1941 года (в центре — двенадцать новых бараков).

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд воспользовался притоком новых людей в лагерь и ускорил вербовку в подполье. К марту численность подпольщиков возросла до нескольких сотен человек. Это позволяло обеспечить относительную безопасность участников, но соблюдать секретность при таких масштабах становилось все труднее. Администрация лагеря начала подозревать, что в Аушвице существует подполье. Но пока в СС не догадывались ни о размерах организации Витольда, ни о ее связи с движением Сопротивления в Варшаве. Нацисты думали, что заключенные просто объединились в небольшие группы, как это было в других лагерях[302].

Витольд стремился к тому, чтобы никто, кроме него, не знал всех подпольщиков. Он старался быть как можно незаметнее, а инструкции и информацию распространял через надежных людей, таких как Кароль. Но его известность в лагере росла[303].

Гестапо периодически просматривало личные дела заключенных, выискивая тех, кто уже был замечен в участии в подполье. На утренней перекличке эсэсовцы вызывали шесть-семь узников, а потом казнили их в гравийных карьерах. Так Витольд потерял нескольких соратников.

Однажды вечером после работы Витольд с Каролем рассматривали толпу вновь прибывших заключенных. Вдруг кто-то выкрикнул имя Витольда — его настоящее имя. Обернувшись, Витольд увидел своего варшавского приятеля, который устремился ему навстречу[304].

Витольд Пилецкий. Март 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Так вот ты где! — закричал он. — Варшавское гестапо чуть не изрубило меня на куски, они выпытывали у меня, что случилось с Витольдом[305].

Витольд с невозмутимым видом отвел этого человека в сторону и взял с него слово хранить в тайне его настоящее имя. Однако для некоторых узников эта неожиданная встреча не осталась незамеченной[306].

В начале марта 1941 года эсэсовцы устроили в бельевом блоке темную комнату и нашли нескольких заключенных, умевших обращаться с фотоаппаратом. Нацисты решили сфотографировать заключенных в профиль и в анфас. Витольд стоял в очереди с людьми, в одном составе с которыми он прибыл в лагерь. Он прикинул, что более четверти арестованных из того состава уже мертвы. Подошла его очередь, он сел на вращающийся табурет. Чтобы лицо находилось на одном уровне с линзой, за головой заключенного закрепляли специальный металлический стержень. «Не улыбаться, не плакать…» — произнес фотограф. Первый запрет звучал настолько абсурдно, что почти гарантированно вызывал усмешку. Витольд не сводил глаз с объектива, но прижал подбородок к шее, чтобы немного исказить черты лица на случай, если гестапо найдет его более ранние фотографии[307].

Его хитрость сыграла с ним злую шутку. Через несколько дней Витольда вызвали в складское помещение. В этом здании у СС была небольшая бухгалтерия, где хранились регистрационные материалы, в том числе фотографии узников. Офицер СС, сидя за столом, просматривал документы. Он выглядел раздраженным. Витольд отдал честь и сообщил свой номер. Эсэсовец достал несколько фотографий и попросил Витольда опознать людей на фото. Витольд не знал никого, хотя по номерам было видно, что они зарегистрированы в лагере одновременно с ним. Очень подозрительно, сказал немец, что он не узнает тех, с кем ехал в одном вагоне. Эсэсовец посмотрел на фотографию Витольда, потом снова на него самого.

— Ты тут совсем на себя не похож! — воскликнул офицер[308].

Витольд объяснил, что лицо отекло из-за болезни почек. Эсэсовец пристально посмотрел на него и махнул рукой. Ничего страшного, подумал Витольд. Вернувшись в госпиталь, он узнал: Деринга предупредили о том, что Витольда вызовут на следующий день. Витольд сразу понял, что кто-то его опознал. Единственным человеком, который не являлся членом подпольной организации и который знал, что он находится в лагере под псевдонимом, был капо столярной мастерской Вильгельм Вестрич. Но две недели назад Вестрича освободили. Кто же еще мог предать Витольда?[309]

Оставалось только одно — придумать правдоподобное объяснение путанице, ведь, скорее всего, его будут пытать. Деринг научил Витольда имитировать симптомы менингита, чтобы он снова мог попасть в госпиталь и собраться с силами или принять дозу цианида (хотя Деринг не сказал этого вслух).

На следующее утро на перекличке вместе с двадцатью другими номерами назвали и номер Витольда. Прозвучал гонг, вызванные подошли к бухгалтерии и выстроились в коридоре. У них проверили номера. Витольда повели в почтовую комнату.

Несколько эсэсовцев просматривали письма заключенных на предмет подозрительного содержания. Оторвав взгляд от стола, один из немцев поманил Витольда.

— А! Милый мой, — сказал он, — почему ты не пишешь писем?[310]

Витольда осенило: вот почему его вызвали, и он чуть не рассмеялся. Это правда, он не писал писем, опасаясь привлечь внимание к Элеоноре. Но он предполагал, что это может насторожить СС, и спрятал в блоке пачку писем с пометкой «отклонено»[311].

— Пишу, — сказал он немцу. — Я могу доказать.

— Вы подумайте! У него есть доказательства! — воскликнул эсэсовец[312].

Охранник отвел Витольда в его блок и забрал письма. Опасность миновала. Но радость Витольда улетучилась, как только он услышал звуки выстрелов — заключенных, которых вызвали вместе с ним в то утро, казнили в одном из гравийных карьеров[313].

* * *

С приходом весны у заключенных возникли новые проблемы. По воскресеньям за кухней капо начали устраивать боксерские поединки. Это место плохо просматривалось со сторожевых вышек. Капо дрались друг с другом или избивали кого-нибудь из заключенных. Однажды в марте, в воскресенье, Витольд и еще несколько узников сидели во дворе — вероятно, собирали вшей со своей одежды (это была обязательная процедура по выходным). Вдруг они услышали крики и шум поединка. Прибежал кто-то из заключенных, красный от возбуждения. Капо с лагерной скотобойни, Вальтер Дуннинг, предлагал сразиться с любым, кто наберется смелости.

— Я слышал, что некоторые из вас умеют боксировать, — сказал Дуннинг. В качестве приза предлагался хлеб[314].

Заключенные посмотрели на Тадеуша Петшиковского, сидевшего без рубашки на куче кирпичей рядом с ямой. Тедди, как все его называли, был новым членом ячейки Витольда. В Варшаве он тренировался в легчайшем весе, но теперь едва ли был в подходящей для бокса форме[315].

Старший комнаты предупредил Тедди, что это безумие: все знали, что Дуннинг одним ударом может сломать челюсть. Тедди пожал плечами и побежал по лужам через плац в сторону кухни, где толпились капо и их болельщики, стараясь занять самое лучшее место. Мускулистый Дуннинг весил почти сто килограммов. С обнаженным торсом он стоял в центре импровизированного ринга. В прошлом он жил в Мюнхене и был чемпионом в среднем весе, а теперь на своей должности получал еды столько, сколько хотел. При виде щуплого Тедди толпа начала скандировать: «Он тебя убьет, он тебя съест!»[316]

Тедди Петшиковский. 1939 год.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Голод Тедди одержал верх над страхом. Тедди вышел на ринг, и кто-то подал ему пару рабочих рукавиц. Дуннинг наблюдал. Тедди протянул руку для приветствия, но Дуннинг в ответ лишь небрежно поднял кулак. Бруно Бродневич, главный капо и рефери, крикнул: «Бокс!»[317]

Немец стремительно набросился на Тедди, пытаясь прикончить его. Дуннинг не старался держать кулаки у лица, и Тедди сумел пробить его левым джебом, а затем увернуться. Дуннинг снова накинулся на Тедди, еще не оправившись, и тогда Тедди прыгнул и нанес еще один удар. Так повторялось до тех пор, пока в конце первого раунда не прозвучал гонг, призывавший на перекличку. «Побей немца!» — кричали из толпы воодушевленные поляки[318].

Тедди поднял перчатку вверх в знак остановки боя. Как только начался следующий раунд, Тедди провел левый хук и разбил немцу нос. Заключенные заулюлюкали. На этот раз Бродневич схватил дубинку и принялся лупить заключенных, кричавших громче всех. Дуннинг, у которого кровь стекала по груди, тут же начал ему помогать. Заключенные разбежались, остался только Тедди. Он по-прежнему стоял на ринге, опасаясь худшего. Дуннинг подошел к нему и бросил перчатки на землю. Он пожал Тедди руку и повел молодого поляка в свой блок.

— Когда ты ел? — спросил Дуннинг[319].

— Вчера, — ответил Тедди[320].

Дуннинг дал ему полбуханки хлеба и кусок мяса. «Очень хорошо, молодой человек, очень хорошо», — только и сказал он. Тедди побежал обратно в свой блок, чтобы разделить с соседями хлеб и мясо, а вскоре получил и хорошую работу — на конюшне.

Несколько дней лагерь гудел, пересказывая историю боя Тедди с Дуннингом. Каждый раз добавлялись новые подробности. На плацу Витольд услышал разговоры о восстаниях и прорывах. Мятеж планировала группа полковников, недавно прибывших в лагерь. По вечерам эту группу можно было видеть на «набережной», по которой они вышагивали, как на параде. Вдоль дорожки высадили березы, и теперь она называлась Березовая аллея. Из дерева вырезали указатель, на котором двое мужчин сидели на лавочке, а третий — чуть дальше, с огромным ухом, повернутым в их сторону. Как выяснил Витольд, план полковников состоял в том, чтобы один из них прорвался через главные ворота, сбежал в близлежащий городок и собрал там как можно больше людей на подмогу. Другой полковник будет удерживать лагерь, пока не подоспеет помощь.

Витольд считал этот план непродуманным и преждевременным, ведь каждый из полковников завербовал лишь по несколько человек. Витольд воздерживался от контактов с ними. Его беспокоило то, что они действуют неосторожно и могут попытаться давить на него своим авторитетом. Но он должен был приглядывать за ними на случай, если они начнут поднимать людей в атаку, — это могло привести к репрессиям со стороны немцев. Его собственное мнение о прорыве не изменилось: большинство заключенных слишком слабы, чтобы уйти далеко, и охранники СС наверняка жестоко отыграются на сотнях и тысячах тех, кто останется в лагере[321].

Витольд хотел получить от Варшавы указания о том, как вести себя с этими полковниками. В апреле он начал составлять донесение. Семья Щвентожецкого дернула за нужную ниточку в Варшаве, и Кароль готовился к освобождению. Витольд был рад за друга, хотя это и означало потерю важного помощника. Поедая очередной «сладкий пирог», они подвели итоги работы подполья: организация постоянно расширялась, они помогали продлевать жизнь людям, организовали контрабандную доставку продуктов и лекарств в лагерь, Деринг раздобыл радио. Но, несмотря на эти успехи, число погибших росло. Со дня открытия Аушвица в лагерь попало более пятнадцати тысяч заключенных, а всего через год в живых осталось около восьми с половиной тысяч человек. Усилились меры безопасности: вместо одного слоя колючей проволоки по периметру установили двойной забор и подвели к нему электрический ток. Комендант Хёсс придумал новый жестокий способ коллективного наказания за побег: из блока беглеца произвольно выбирали десять узников и оставляли их умирать голодной смертью. (В первый раз, когда это произошло, сорокалетний учитель физики из Кракова Мариан Батко добровольно пошел на казнь вместо подростка, на которого пал выбор эсэсовцев. Самопожертвование Мариана Батко потрясло всех свидетелей[322].)

Витольд включил эти подробности в донесение, которое попросил Кароля выучить наизусть. Но Витольда беспокоило еще кое-что. С момента открытия лагеря было освобождено уже более трехсот заключенных, и вероятность того, что Мария попытается содействовать его освобождению, росла. Витольд не хотел покидать лагерь: его работа только началась. Если прежде он опасался, что останется в стороне от событий в Варшаве, то теперь пришел к выводу, что именно Аушвиц занимает центральное место в стремлении нацистов к господству, а он, Витольд, противостоит этому. Он почувствовал себя почти счастливым, хотя это могло показаться странным. «Работа, которую я начал, полностью поглощала меня, так как она набирала темп в соответствии с моим планом, — писал он позже. — Я стал очень беспокоиться о том, что моя семья может выкупить меня, подобно тому, как выкупали некоторых других моих товарищей, и это положит конец моим усилиям». Вполне вероятно, Кароль передал семье Витольда его просьбу ни при каких обстоятельствах не пытаться освободить его[323].

Витольду удалось подойти к воротам, чтобы проводить друга. На улице потеплело. Кароль был в том же костюме, в котором его арестовали, даже запонки уцелели. Одновременно с ним освобождался варшавский актер Стефан Ярач. У него был туберкулез, и он так сильно обморозил руки, что на пальцах обнажились кости. Лица мужчин покрыли толстым слоем пудры, чтобы скрыть от медкомиссии их раны, щеки были подкрашены свекольным соком, и они выглядели так, будто собрались на сцену — играть последний акт[324].

Уходя, Кароль посмотрел на Витольда и увидел, что тот на мгновение задумался. Затем Витольд поднял голову и подмигнул Каролю[325].

Несколько дней спустя комендант Хёсс пришел в конюшню. Он регулярно совершал конные прогулки по полям и осматривал свои владения. Боксер Тедди знал это и на сей раз подложил под седло пуговицу. Едва Хёсс закинул ногу, лошадь понеслась галопом, и коменданту пришлось цепляться за свою драгоценную жизнь. Тедди с торжеством наблюдал, как лошадь останавливалась, а затем отскакивала в другом направлении. Вскоре она вернулась без хозяина. Хёсса с серьезным вывихом ноги на носилках доставили в госпиталь. Тедди и другие узники от души посмеялись. Пока это не было восстанием, но, по крайней мере, один нацист был повержен[326].

Глава 8. Эксперименты

Аушвиц, июнь 1941 года

Ожидая ответа Варшавы, Витольд слушал, не появится ли на Би-би-си хоть какое-то упоминание об их лагере, но ничего не было. Немцы захватили Балканы и разгромили англичан на Крите. В Северной Африке люди Роммеля двинулись на Каир. Ежедневно заключенные уходили на работу и возвращались под звуки военных маршей, которые исполнял лагерный оркестр. Иногда они видели, как эсэсовцы по вечерам играют со своими детьми на берегу реки Солы или загорают в своих садах[327].

Наступили теплые летние дни. Положение заключенных немного облегчилось, но теплая погода вызвала вспышку тифа в лагере. Болезнь разносили вши, которыми кишели грязные, переполненные бараки. Заключенные заражались, когда чесали места укусов, после чего инфицированные тифом фекалии насекомых попадали под кожу. Тиф начинался с гриппоподобных симптомов, тело и руки покрывались красными пятнами, словно россыпью маленьких драгоценных камней. Болезнь быстро развивалась: высокая температура, лихорадка, потеря сознания и катастрофическая иммунная реакция, когда бактерии колонизировали стенки кровеносных сосудов и жизненно важных органов[328].

«На второй неделе эпидемии палата с больными сыпным тифом похожа скорее на палату с пациентами сумасшедшего дома в стадии обострения, чем на обычную больницу», — писал один врач. Пациентов приходилось связывать, чтобы они не могли напасть на персонал или выброситься из окон или с лестницы. Четыре госпитальных блока были забиты обезумевшими узниками, чьи крики не давали покоя всему лагерю. Лекарств никаких не было, и показатели выживаемости были низкими, но те, кому удавалось выжить, приобретали иммунитет против повторного заражения[329].

Лагерный оркестр. 1941 год.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Самым простым способом сдержать эпидемию была бы борьба с антисанитарией, но эсэсовцы применили другие методы, например общелагерную дезинсекцию — заключенных погружали в ванну с раствором хлора. Деринг и санитары слышали, как врачи-эсэсовцы говорили о необходимости очистить палаты. «Какой смысл держать в госпитале столько больных заключенных?» — заявил только что прибывший врач, штурмбаннфюрер СС Зигфрид Швела. Некоторые врачи-эсэсовцы начали экспериментировать и, пытаясь умертвить больных, вводили пациентам разные вещества: перекись водорода, бензин, гексобарбитал, эфир[330].

На Деринга и прочий младший медперсонал оказывали всё большее давление, заставляя принимать участие в убийствах. Эсэсовцы выяснили, что инъекция фенола, сделанная прямо в сердце, действовала быстрее всего и помогала избавляться от дюжины пациентов в день. Врачи-эсэсовцы называли эти убийства актами милосердия. «Долг врача — лечить пациентов, но только тех, кого можно вылечить. Остальных мы должны избавить от страданий», — заявил Швела[331].

Горячечные видения. Станислав Ястер. Ок. 1942 года.

Предоставлено семьей Славинских

Однажды Деринг занимался заключенным, лежавшим под наркозом на операционном столе. Немецкий врач указал ему на шприц, наполненный желтовато-розовой жидкостью, и сказал, что это глюкоза. Но взгляд немца выдал его волнение. Деринг взял шприц, понимая, что это фенол[332].

«Простите, я не могу этого сделать», — тихо сказал Деринг и положил шприц на стол. Немец казался скорее разочарованным, чем разозленным. Он запретил Дерингу выходить из блока две недели и поручил кому-то другому — возможно, Клеру — сделать инъекцию этому заключенному. Пациент вздрогнул и умер, на его груди расплылось розовое пятно. Деринг, которому позже предъявят обвинение в военных преступлениях за экспериментальные операции, в других случаях все-таки подчинялся приказам немцев, полагая, что так он может спасти больше жизней[333].

Утром 22 июня на перекличке Витольд почувствовал странное непривычное настроение в лагере. Охранники казались тихими, подавленными, почти испуганными. Капо били заключенных меньше, чем обычно. Быстро распространились слухи: Германия напала на Советский Союз. Витольд искал Деринга: он хотел узнать, что сообщают об этом по радио. Гитлер ненавидел коммунизм, но никто не ожидал, что немцы откроют второй фронт. И все же Би-би-си подтвердила, что рано утром Германия напала на Советский Союз. Немцы собрали самую большую армию в мировой истории — четыре миллиона солдат, шестьсот тысяч танков и моторизованных транспортных средств — и растянули фронт на полторы тысячи километров. Следом шли айнзацгруппы СС и военизированные подразделения полиции (полиция порядка), которые проводили «зачистку» от коммунистов и евреев призывного возраста, обвинявшихся в сочувствии к коммунистам. Гитлер еще не озвучил «окончательное решение еврейского вопроса». Он считал, что коммунизм придумали евреи, чтобы подчинить себе арийскую расу, и что евреи в Советском Союзе являются солдатами вражеского лагеря. Гитлер объявил: настал час принять меры против «этого заговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны и еврейских властителей большевистского центра в Москве». Не прошло и нескольких недель, как эсэсовцы начали убивать еврейских женщин и детей[334].

Витольд почти ничего не знал о событиях на востоке. Вероятно, он считал, что, оправдывая свое нападение на Советский Союз еврейским вопросом, Гитлер руководствуется обычной риторикой нацистов. Рассматривая это вторжение с военной точки зрения, Витольд испытал прилив надежды. Гитлер способен нанести Сталину сокрушительный удар, но немцы будут сражаться на двух фронтах и, несомненно, потерпят поражение. Значит, Польша сможет вернуть свою независимость. Его уверенность разделяли и другие. В тот вечер он увидел, как ликующая толпа собралась вокруг полковника Александра Ставажа, одного из вновь прибывших заключенных, когда тот чертил на плацу схему разгрома Германии[335].

Через несколько дней появились новости о стремительном продвижении Германии по занятым Советским Союзом восточным провинциям Польши. Пал Брест, затем Белосток, Львов, Тарнополь{9}, Пинск. Красная армия терпела поражение так быстро, что сообщения Би-би-си стали напоминать нацистскую пропаганду. Каждую неделю сотни тысяч советских солдат попадали в плен. Их держали в огромных загонах, не давая ни еды, ни воды. Сталинский режим оказался на грани краха. Нацисты разрабатывали планы долгосрочной оккупации советской территории{10}. В июле, через несколько недель после начала вторжения, в Аушвиц привезли несколько сотен советских военнопленных, и капо, вооружившись лопатами и кирками, до смерти забили их в гравийных карьерах[336].

Летом 1941 года заключенными овладело отчаяние — немцы одерживали победу за победой. Почти каждый день кто-нибудь из узников бросался на забор из колючей проволоки, чтобы умереть от 220-вольтного разряда или от автоматной очереди. Заключенные называли это «пойти к проводам». Эсэсовцы не убирали трупы до вечерней переклички, и тела так и висели на проводах, словно искореженные чучела[337].

Сильнее всего упали духом самые молодые подпольщики Витольда. «Вижу, что ты поддаешься унынию», — мягко сказал Витольд Эдварду Чещельскому, которого все звали Эдек. Этот девятнадцатилетний юноша с ямочкой на подбородке и детскими щеками тоже работал в столярной мастерской[338].

Эдвард Чещельский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Помни, что нам ни в коем случае нельзя сломаться. Победы немцев лишь отдаляют их окончательное поражение. Но рано или поздно оно случится.

— Я надеюсь только на вас, — ответил Эдек, вытирая слезы перевязанной рукой[339].

А ночью Витольд успокаивал своего соседа по матрасу — Винценты Гаврона, тридцатитрехлетнего художника с татранского нагорья южнее Кракова. Витольд рассказывал ему о своих похождениях во время войны с большевиками. Молодой человек обычно засыпал к тому моменту, когда Витольд вспоминал, как скакал верхом на лошади на позиции противника. Однако в глубине души Витольда мучили сомнения. А что, если Германия все же победит? Может быть, лучше восстать и умереть в бою?[340]

* * *

Через несколько недель на утренней перекличке комендант Хёсс сделал необычное объявление. Хёсс был худощавым человеком, с поджатыми губами и темными глазами. Заключенные, выстроенные в шеренги, напрягали слух, чтобы расслышать его слова.

— Все больные или инвалиды могут заявить об этом, и их отправят в санаторий, — сказал Хёсс. — Там всех вылечат. Пожалуйста, регистрируйтесь в бельевом блоке[341].

Витольд с беспокойством наблюдал, как разношерстная толпа двинулась к складскому блоку, чтобы записаться. Он разыскал Деринга, который сказал, что персоналу госпиталя приказано составить список «неизлечимых больных». Деринг пообещал узнать подробности. Влияние Деринга выросло после того, как он убедил немцев назначить его на должность главного хирурга и организовать операционную со столом, эфиром, набором скальпелей, ножницами, пилами и зажимами. Эсэсовцы планировали использовать Деринга и операционную для отработки на заключенных своих хирургических приемов. Но Деринг смотрел на это иначе. Новая должность давала ему возможность принимать пациентов и определять, следует ли им оставаться в отделении для выздоравливающих. Иными словами, он смог организовать убежище для подпольщиков. Деринг спросил Бока, собираются ли эсэсовцы лечить так называемых неизлечимых больных, и Бок заверил его в искренности немцев[342].

План госпитального блока с новой операционной (Стефан Марковский, послевоенные годы): 1 — комната санитаров; 2 — лестница; 3−7 — кабинеты врачей; 8 — приемный покой; 9 — смотровая; 10, 11 — архив; 12 — туалеты; 13 — душевая; 14 — кухня; 15−16 — палаты.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Деринг предоставил СС список больных в начале июля, а 28 июля в госпиталь для дальнейшего отбора прибыла медицинская комиссия. Погода стояла теплая, поэтому доктор-эсэсовец Попирш расположился на улице. Штурмбаннфюрер СС Хорст Шуман, директор так называемого санатория, занял место за столом, и к нему начали подходить заключенные. Клер взял медицинские карты самых больных заключенных и отправил этих людей в бельевой блок, где они прошли дезинсекцию и получили свежую форму и одеяла[343].

«Везунчики», — шептали те, кто остался. В течение нескольких часов пациенты шли на все более отчаянные уловки, стараясь попасть в список: симулировали кашель, хромоту, подкупали медперсонал хлебом. «Возьмите меня, возьмите меня», — крикнул один из заключенных, Александр Колоджейчак, и поднял руку, показывая отсутствующий большой палец — последствие старой травмы. Шуман любезно кивнул и добавил его имя в список, который разросся до 575 человек, что составило примерно пятую часть от числа пациентов госпиталя[344].

Больные уже шли к ожидавшему их поезду, когда один из врачей СС проговорился Дерингу. Заключенных везли вовсе не в санаторий. Они направлялись в секретный медицинский центр в Зонненштайне, под Дрезденом. Этот объект был частью нацистской программы по устранению граждан Германии, являвшихся психически больными или инвалидами. Так называемая программа T4 была создана в 1939 году. В ее рамках нацисты разрабатывали методы уничтожения больших групп людей. Участвовавшие в этой программе врачи впервые стали применять массовое отравление газом: людей оставляли в закрытом помещении и заполняли его угарным газом. Эта программа была секретной, но после того как в течение двух лет были убиты десятки тысяч человек, в том числе много детей, обо всем, что там происходило, стало известно. Общественность возмутилась, и нацисты были вынуждены приостановить программу[345].

Гиммлер рассматривал программу Т4 как один из способов устранения «непродуктивных элементов» из концентрационных лагерей — в течение зимы 1940 года в концлагерях значительно увеличилось число заболевших. Весной 1941 года Гиммлер совместно со специалистами, работавшими над программой Т4, решил отобрать больных заключенных для массового отравления газом[346].

Деринг растерянно наблюдал, как заключенные шли к ожидавшему их поезду. Эсэсовцы разложили в вагонах матрасы, подушки и принесли кофейники, чтобы сохранить ощущение праздника. Увидев, как пациенты охотно забираются в вагоны и обустраиваются там, огромный капо Кранкеманн не выдержал[347].

Говорят, он выпалил: «Идиоты, вас всех отравят газом!» Последовала паника, заместитель коменданта Фрич выхватил пистолет и приказал повесить Кранкеманна на его же собственном ремне на стропилах вагона. Другого капо, однорукого Зигрута, заставили лезть в вагон[348].

Через несколько дней в лагерь привезли вещи и одежду убитых. Один из врачей СС рассказал Дерингу, что всех их отравили угарным газом, за исключением Зигрута, которого заключенные убили в поезде. Деринг никому не говорил о своих страхах, возможно, надеясь, что это неправда, но теперь это уже не имело никакого значения. Новости потрясли медперсонал. Мысль о массовом уничтожении вызывала ужас, не сравнимый с прежним. «Отныне мы понимали, что немцы могут делать все что угодно», — вспоминал один санитар.

* * *

Прошло несколько недель после истории с поездом в Зонненштайн, и Швела потребовал новый список неизлечимых больных. Появились слухи, что будут формировать еще один состав. Витольд через подпольщиков старался предупредить как можно больше заключенных, чтобы те не записывались в «санаторий» добровольно. Деринг помог выписаться всем, кто хоть немного держался на ногах. Общее число обреченных уменьшилось, но в госпитале оставались еще сотни больных. Деринг предоставил Швеле список десятка самых тяжелых больных в надежде, что этого будет достаточно[349].

В конце августа эсэсовцы приказали отмыть блоки тщательнее обычного и предупредили заключенных, что следующий отбор может начаться в любой день. Деринг удвоил усилия, выписывая своих подопечных и подготавливая тех, кто пока еще должен был оставаться в госпитале: он объяснял, что нужно говорить, чтобы казаться как можно более здоровым, когда немцы начнут отбраковку. К сожалению, некоторые заключенные не слушали его, предпочитая верить обещанию Швелы отправить их на курорт[350].

Деринг и Витольд думали, что эсэсовцы отправят новый поезд с заключенными в Дрезден. Но, судя по ряду признаков, у немцев был другой план. Они приказали освободить штрафной блок в углу лагеря и забетонировали окна цокольного этажа. Некоторые заключенные решили, что немцы строят бомбоубежище, опасаясь наступления союзников. Другие сомневались. Дважды объявлялось о закрытии лагеря, заключенным запрещалось покидать свои бараки, но в итоге ничего не произошло, и всех выпустили[351].

На самом деле теперь эсэсовцы планировали провести следующую серию казней внутри лагеря — механизм массового отравления газом уже был хорошо отработан. Более того, нацисты собирались расширить эту программу, чтобы справиться с ожидаемым наплывом советских военнопленных. Гиммлер заключил соглашение с немецкими военными о транспортировке в Аушвиц 100 000 советских пленных. Большинство из них он надеялся использовать для рабского труда, а коммунистов и евреев — выявить и уничтожить[352].

Сентябрьским утром в госпиталь пришел Швела в сопровождении двух врачей. Было объявлено о начале отбора. Небо затянули серые тучи, воздух был тяжелым от влаги. Запах хлора в блоках бил в нос, но не мог скрыть зловоние. Швела, «маленький, кругленький, рыжевато-белокурый немец с добродушным лицом» (как описывал его Деринг), сел за стол и приказал заключенным выходить вперед по одному. Он курил и добродушно улыбался, указывая на кандидата и обещая облегчение, а пепел с его сигарет падал на пол, пока Клер отмечал номера. Деринг мог бы спасти нескольких больных, но Швеле требовалось определенное количество. Отобрали практически весь блок туберкулезных больных, и никаких отсрочек для заразных не рассматривалось[353].

Швела добавил в свой список около двухсот пятидесяти фамилий и в полдень объявил, что абсолютно удовлетворен. Он отправил медицинские карты в главное здание госпиталя, и санитары начали перевозить больных в подвал штрафного блока, чтобы те дожидались там предполагаемого поезда. Многие больные не смогли пройти необходимых ста метров самостоятельно, и санитары несли их на носилках до ступеней подвала, а затем тащили в нижние камеры на закорках[354].

Санитар Ян Вольный вспоминал, что человек, которого он нес на спине, так сильно обнимал его за шею, что невозможно было дышать, и не хотел отпускать его, когда они добрались до душных, слабо освещенных комнат. Ян смог освободиться от объятий этого человека только после того, как эсэсовец ударом сбил их обоих с ног. Ян оглянулся и увидел, как свет из лестничного проема на мгновение выхватил лицо этого больного человека, и поспешил прочь[355].

«По их испуганным лицам было видно: они догадываются, что сейчас умрут», — вспоминал Конрад Шведа, другой санитар. Он был священником и шепотом молился о тех, кого носил. Пациентов, которые были без сознания, складывали друг на друга, будто они уже умерли[356].

Остальным заключенным приказали оставаться в своих блоках. Везде ощущалось напряжение и нервозность. Никто не мог уснуть, но и говорить не хотелось.

* * *

Вечером Витольд услышал звук мощных дизельных двигателей. Кое-кто из заключенных осмелился выглянуть из окон. Позже они вспоминали, что увидели колонну грузовиков, везущих новую партию узников. Люди были в грязной военной форме. Это были советские пленные — около шестисот человек. Эсэсовцы конвоировали их в закрытый двор штрафного блока[357].

Грузовики отъехали, и лагерь погрузился в напряженную тишину. После полуночи Витольд услышал крики из штрафного блока. Голосов было много — высоких, низких. Слышны были отдельные слова, но разобрать их было невозможно. Эти ужасные звуки раздавались какое-то время, затем все стихло[358].

На следующий день, в субботу, по лагерю поползли слухи. Один заключенный видел эсэсовцев в противогазах, другой слышал, как немец жалуется, что «советские» догадались, что их ждет. В понедельник, после вечерней переклички, заключенных опять заперли, и опять что-то происходило в штрафном блоке. На следующее утро санитар по имени Тадеуш Словачек нашел Витольда и передал сообщение от Деринга. Тадеуша била дрожь, глаза округлились от ужаса. Тадеуш сказал, что той ночью, когда Витольд слышал крики, отравили газом восемьсот пятьдесят человек. Пациенты, которых они притащили, и прибывшие позже советские пленные были мертвы. Тадеуш и другие санитары почти всю ночь выносили трупы. Комендант Хёсс вызвал работников госпиталя на улицу и взял с них клятву хранить увиденное в тайне. Затем он повел их в подвал штрафного блока, надел противогаз и спустился вниз. Через несколько мгновений он появился и подал санитарам знак войти вслед за ним[359].

Двери камер были открыты, и в тусклом свете единственной лампочки санитары увидели, что было внутри. Камеры были настолько плотно набиты мертвецами, что тела людей стояли вертикально, их конечности сплелись, глаза были выпучены, рты открыты, зубы обнажены в беззвучном крике. Одежда была разорвана в тех местах, где они хватались друг за друга, у некоторых были следы укусов. Везде, где виднелась плоть, кожа имела темный синеватый оттенок. Одна и та же картина открывалась в каждой камере. Дальше по коридору находились пациенты госпиталя — их в камеры набилось не так много. Похоже, они поняли, что произойдет, поэтому у некоторых изо рта и ноздрей торчали тряпки. На полу валялись маленькие голубые шарики, которые кто-то из санитаров опознал как вещество, используемое для дезинсекции — «Циклон Б». Здесь уже пахло разлагающейся плотью[360].

У нескольких санитаров началась рвота, но Генек, работник госпитального морга, не потерял самообладания и велел остальным убирать тела пациентов — они не так сильно переплелись друг с другом, как пленные. Санитары стали носить тела наверх в душевую, по двое на каждый труп, но оказалось, что быстрее просто тащить их по гладкому полу. Пациенты были голые, а на пленных оставалась одежда, и их надо было раздеть. Одежду, сигареты, памятные мелочи побросали в кучу. Иногда кто-нибудь из эсэсовцев тихонько клал в карман какую-нибудь безделушку, думая, что никто не видит[361].

Снаружи остался Теофиль, другой работник морга. Он следил за погрузкой трупов на телеги, где мертвые подвергались последнему унижению: им открывали рты и выдирали плоскогубцами золотые коронки и зубные протезы. Затем тела доставляли в крематорий. Санитары работали всю ночь, но осилили только половину камер.

К концу своего рассказа Тадеуш еле ворочал языком, слова были почти неразличимы. Разве вы не видите, сказал он, это только начало. Теперь, когда немцы поняли, как легко убивать, что мешает им отравить нас всех?[362]

На следующую ночь санитары вернулись в штрафной блок, чтобы закончить выгрузку трупов. Тела начали раздуваться и были скользкими из-за моросившего дождя. Чтобы крепче держать тела, санитары цепляли к рукам и ногам мертвецов свои ремни. Генек увидел, как одна из телег, куда загрузили восемьдесят тел, качнулась и опрокинулась, и одного из санитаров засыпало грудой трупов, которые скользили по земле, как мокрая рыба. Другие санитары поспешили на помощь задыхающемуся товарищу. Охранники СС засмеялись и привели еще нескольких медработников, в том числе Деринга, чтобы таскать тела в крематорий. Морг был уже полон, и трупы сложили у двери[363].

Витольд не мог понять, чего добиваются нацисты. Отравление неизлечимых больных недалеко от Дрездена, по крайней мере, имело хоть какой-то смысл — нацисты избавлялись от тех, кто не мог работать. Но зачем СС убивать советских пленных, не заставив их поработать? Витольд знал: этот эксперимент представляет собой новое, ни с чем не сравнимое зло, способное повергнуть союзников в шок и показать им, насколько важен этот лагерь для нацистов. Четырнадцатого сентября из лагеря освободили одного из санитаров, Мариана Дипонта. Он наверняка передал в Варшаву первый устный отчет очевидца массового отравления газом. Витольд пытался собрать больше информации, но эксперимент в штрафном блоке пока не повторялся[364].

Неделю спустя блок Витольда выбрали как дополнительное помещение для дезинсекции. Витольда перевели в барак, расположенный рядом с крематорием. Похолодало, дул порывистый ветер. Вот-вот должна была начаться перекличка, и Витольд поспешил выйти из здания. Он увидел, как охранники-эсэсовцы прикладами подгоняют в крематорий длинную колонну голых мужчин, построенных по пять человек в ряд. Витольд подумал, что это советские пленные, которых привезли накануне вечером и которым будут выдавать нижнее белье и одежду, хотя непонятно, зачем для этого использовать крематорий.

Той ночью он узнал, что эсэсовцы высыпали «Циклон Б» на кричавших людей через специально просверленные отверстия в плоской крыше. Витольд понял чудовищную логику убийства советских пленных в крематории. Если травить людей прямо у печей, нет необходимости возить трупы через весь лагерь. Кроме того, в морге есть система вентиляции, и остатки «Циклона Б» будут быстро выветриваться. Но он не понимал, что стал свидетелем создания в лагере первой газовой камеры, где можно убивать людей в промышленных масштабах. И не мог осознать идеологическую подоплеку массовых убийств[365].

Он предположил, что советских пленных убивают, потому что их негде расселить. Его догадка подтвердилась, когда несколько блоков оцепили забором из колючей проволоки и обозначили как «лагерь для советских военнопленных»[366].

В октябре прибыл первый грузовой состав с тысячами советских пленных. Людей заставили раздеться и прыгнуть в цистерну с вонючим дезинфицирующим средством, после чего погнали в лагерь. Раздался крик: «Идут!» Капо заперли остальных заключенных в бараках. Было ясно и холодно, уже наступили первые морозы, и окна блоков затянула изморозь. Витольд мельком видел советских солдат, сидевших на улице на корточках, голых и дрожащих. У некоторых эсэсовцев были фотоаппараты, и они фотографировали. Пленных оставили во дворе, и всю ночь они выли от холода[367].

На следующее утро заключенные увидели, что советские пленные так и сидят на улице, скорчившись, неподвижные и посиневшие от холода. Ледяной северный ветер нагнал темные тучи. Михал, друг Витольда из столярной мастерской, пошел посмотреть на пленных. «Этих людей собираются прикончить, — сказал он, вернувшись. — Капо говорит, что их оставят на улице до вечера». Пленных ни разу не кормили[368].

— Кто убивает военнопленных, тот никогда не победит, — заметил один из заключенных. — Когда противник узнает об этом, начнется смертельная схватка[369].

Когда-то Витольд думал о своей работе в лагере как о своего рода игре, но теперь все изменилось. В этой смертельной игре победителей быть не могло.

Составы с советскими военнопленными приходили почти ежедневно. Витольд понимал, что о зверствах немцев необходимо сообщить в Варшаву. Но, учитывая роль Советского Союза в разрушении и оккупации его родины, он должен был преодолеть некий психологический барьер. И действительно, его тон при описании издевательств над советскими пленными на удивление сдержан. В какой-то момент он задумался об объединении с советскими пленными. Но поляки, ухаживавшие за ними в некоем подобии госпитального блока, рассказывали, что эти люди слишком сломлены и деморализованы. Витольд решил приложить максимум усилий к тому, чтобы сообщить на волю об их ужасном положении. Он подготовил второе устное донесение об экспериментах с отравлением газами и о прибытии большого числа советских военнопленных. Вероятно, Витольд передал донесение через еще одного освобожденного, Чеслава Вонсовского, который вышел из лагеря 22 октября[370].

Морг крематория в Аушвице.

Предоставлено Ярославом Федором

К началу ноября число советских пленных составляло около десяти тысяч человек — почти столько же, сколько и поляков. Советских заключенных отправили на строительство нового лагеря для ста тысяч военнопленных. Строительство велось в трех километрах от Аушвица, в районе болот и березовых рощ, которые и дали название этому месту — Бжезинка, или Биркенау по-немецки. Советские пленные разбирали небольшую польскую деревню рядом со стройкой и складывали стройматериалы для новых бараков. Эсэсовцы планировали построить 174 кирпичные казармы на восьмидесяти одном гектаре заболоченной местности[371].

Витольд мог только догадываться о предназначении нового лагеря: его размеры свидетельствовали о том, что нацисты планируют сделать новый лагерь центральным местом содержания советских заключенных. Скорее всего, предположил Витольд, их будут истязать непосильной работой. Каждый день советские пленные тащились с работы, хромая и толкая тележки с телами своих товарищей, уже мертвых или неспособных двигаться. Крематорий не справлялся с нагрузкой, поэтому эсэсовцы закапывали трупы в лесах возле Бжезинки, а когда земля замерзла, стали складывать тела умерших в одном из советских блоков в главном лагере. Сначала заполнили подвал, затем — следующие два этажа. И мертвые заменили живых[372].

Местоположение нового лагеря Биркенау, 1941 год

Джон Гилкс

Витольд понял, что нужно собрать данные о смертности в лагере. Один из подпольщиков устроился в бухгалтерию лагеря, где заключенные работали клерками. Его информатор сообщил, что за месяц умерло примерно 3150 советских военнопленных — больше, чем поляков за весь первый год существования лагеря. Витольд осознавал, что преступления нацистов множатся и необходимо заставить союзников отреагировать. Его следующий курьер, плотник Фердинанд Тройницкий, был освобожден в середине ноября. Фердинанд доставил в Варшаву новости о Биркенау и самые последние данные. Геодезист Владислав Сурмацкий покинул лагерь несколько недель спустя с таким же сообщением. В каждом случае Витольд отводил освобождаемого в сторону и заставлял повторять донесение снова и снова. Витольд должен был убедиться, что посланник запомнил все подробности и понял, как использовать эти факты[373].

Витольд постепенно начал приходить к мысли, что единственный выход для заключенных — поднять в лагере восстание. Обстановка не становилась более благоприятной. Наоборот, за последние месяцы гарнизон СС удвоился — теперь его численность составляла около двух тысяч человек. Если заключенные поднимут восстание, большинство людей Витольда будут убиты. Их жизни станут платой за уничтожение лагеря. Чтобы восстание имело хоть какой-то шанс на успех, Витольду потребуется помощь полковников. Он долго наблюдал за полковниками, и его уважение к ним росло. Они создавали ячейки Сопротивления, и все это время им удавалось избежать обнаружения. Вместе с людьми полковников у Витольда будет почти тысяча человек — достаточно для того, чтобы нанести ощутимый удар[374].

Витольд знал: военный этикет предписывает ему отдать руководство объединенным подпольем кому-то из офицеров. Витольда восхищал Кажимеж Равич — худощавый офицер из Быдгоща в Западной Польше. Во время немецкого вторжения подразделение Равича было одним из немногих, сражавшихся до конца. Однажды холодным ноябрьским вечером Витольд и Равич встретились у госпитального блока. Равич согласился с Витольдом, что тысяча человек может уничтожить хотя бы часть лагеря и близлежащих железнодорожных путей, что позволит некоторым заключенным бежать. Он также сообщил, что у него есть канал связи с Варшавой, и предложил отправить план восстания на утверждение руководству подполья[375].

Витольд понимал, что на планирование восстания уйдет несколько месяцев, а организация боевого отряда таких размеров — весьма опасное дело. Но теперь он шел на работу воодушевленным вновь обретенной целью. Он работал на территории старой сыромятни за пределами лагеря. Там собрали несколько сотен квалифицированных рабочих. Это были кожевники, слесари, кузнецы и портные, которые в прошлом имели собственные мастерские, а теперь должны были производить продукцию для лагеря. Но капо организовали небольшой бизнес и предлагали услуги заключенных эсэсовцам. Немцы постоянно приходили в мастерские, и Витольд ощущал чудовищную близость к своим мучителям. Вот мимо прошел Хёсс, чтобы заказать модель самолета для старшего сына. Затем появился Фрич, желавший получить подсвечники с чеканкой с изображением Белоснежки и семи гномов. Фриц Зайдлер, который угрожал заключенным неминуемой смертью в первую же ночь их пребывания в лагере, подошел прямо к столу в мастерской резьбы по дереву. За этим столом друг Витольда Винценты работал над портретом Гитлера для их капо. Зайдлер посмотрел на них и на картину. Все напряглись в ожидании его вердикта[376].

— Выглядит неплохо, — сказал он наконец. — Когда закончишь, я повешу его у себя дома[377].

— Это честь, господин, — вмешался капо. — Это большая честь[378].

Кажимеж Равич. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Возвращаясь с работы, Витольд обдумывал план восстания. Он использовал любой момент, чтобы поговорить на эту тему с другими заключенными. Один подпольщик, который работал кожевником, организовал секретное местечко в помещении сыромятни. На сыромятне было несколько глубоких ям, где хранились химические растворы. Кожевники держали одну яму пустой и сухой и, чтобы прикрыть ее, клали поверх ямы бревна, на которые были натянуты полосы сохнущей кожи. Это было идеальное место для встреч подпольщиков. Иногда кожевники приносили коровьи и свиные уши, обжаренные в печи в сушильне, и можно было подкрепиться. Было и еще одно преимущество: на сыромятне стоял большой чан с теплой водой для замачивания кож — в него можно было окунуться, как в ванну. «Я искупался и снова почувствовал себя так, как когда-то на свободе, — вспоминал Витольд. — Словами этого не передать»[379].

Такие моменты были скоротечны, но Витольд даже не думал о том, чтобы продлить их, — он ждал восстания, хотя вокруг была только смерть. В День независимости Польши, 11 ноября, эсэсовцы назвали на перекличке номера 151 узника и отвели их в закрытый дворик, недавно построенный рядом со штрафным блоком. Их расстреляли по одному из пневматического ружья со скользящим затвором — такие ружья использовались для забоя скота. Крови было так много, что она ручьем текла по желобу под воротами во двор и на улицу[380].

Витольд был на работе, когда узнал о случившемся. Некоторое время стояла гробовая тишина. Кто-то из резчиков заплакал. Пошатываясь, вошел Отто, дружелюбно настроенный немец-капо.

— Бога нет! — с горечью произнес он и дрожащими руками достал сигарету. — Это не сойдет им с рук. За такой грех они должны проиграть войну[381].

Несколько дней спустя Витольд, разговаривая с Винценты, заметил, что число эсэсовцев, охранявших сыромятню, сократилось до двадцати человек. В декабре их насчитывалось уже не более десяти человек. Может быть, эсэсовцев подкосило какое-нибудь расстройство желудка, но это было неважно[382].

— Видишь? — прошептал Витольд, когда они с Винценты пришли в мастерскую. — Мы могли бы легко одолеть их, переодеться в их форму и напасть на лагерь[383].

Винценты хотел рассмеяться, но Витольд посмотрел другу в глаза, и в его голосе зазвучали другие нотки.

— Теоретически это возможно, — осторожно проговорил Винценты[384].

Так начался следующий этап борьбы Витольда.

Глава 9. Сдвиги

Варшава, ноябрь 1941 года

Лидер подполья Стефан Ровецкий получил донесение Витольда об отравлении газом советских военнопленных. Ни он, ни Витольд не знали, как реагировать на такой поворот событий. Безусловно, все, что творили нацисты в Аушвице, противоречило международному праву. Но Ровецкий не видел связи между убийствами заключенных в лагере и репрессиями в отношении еврейского населения Варшавы. Немцы согнали еврейскую общину города численностью четыреста тысяч человек в гетто, и тысячи людей каждый месяц умирали там от голода и без медицинской помощи. Люди Ровецкого сообщали, что нацисты проводят массовые расстрелы евреев на оккупированном Германией востоке Польши. Однако Ровецкий рассматривал эти факты как отдельные проявления антисемитизма, не понимая, что это начало кампании массовых убийств[385].

Массовое отравление в Аушвице казалось исключительным событием, и соратники Ровецкого предположили, что газ — это какое-то новое оружие, которое испытывают перед применением на фронте. Планы нацистов сделать лагерь главным пунктом содержания советских военнопленных свидетельствовали о том, что немцы будут использовать советских людей в качестве рабов, так же как и поляков[386].

Ровецкий записал донесение Витольда и передал документ своему лучшему курьеру — Свену Норрману. Это был степенный швед пятидесяти четырех лет, который руководил польским филиалом шведской электротехнической фирмы в Варшаве. Норрман презирал нацистов за все, что они учинили в городе, который стал ему родным. Он считал, что, как сторонний наблюдатель, обязан сообщить об увиденном. Швеция соблюдала нейтралитет в войне, и Норрман мог свободно перемещаться между Варшавой и Стокгольмом. Это делало его идеальным курьером. Ровецкий регулярно встречался с Норрманом в ресторане «У Эльны Гистедт» в центре города. Там они всегда могли рассчитывать на надежность хозяйки, приличную трапезу из продуктов с черного рынка и пиво, скрытно подававшееся в бумажных стаканчиках[387].

В середине ноября Норрман выехал в Берлин. В чемодане с двойным дном он вез свернутую в рулон микропленку с докладом о массовом отравлении. Один такой рулон, изготовленный с помощью фотоаппарата с микроскопической линзой, мог содержать 2400 страниц донесений, которые невозможно было прочесть невооруженным глазом, что давало определенное преимущество в случае попадания пленки к врагу[388].

Норрман громко объявил попутчикам в поезде, что восхищен национал-социализмом. В берлинском аэропорту Темпельхоф он без проблем сел на «дуглас», летевший в Стокгольм. Несмотря на давление Германии, Польша не закрыла свое дипломатическое представительство в шведской столице. Скорее всего, Норрман передал микропленку в польское представительство, чтобы ее отправили секретным почтовым сообщением, которое англичане организовали вдоль северной оконечности Норвегии до авиабазы Леучарс близ Сент-Андруса на побережье Шотландии. Оттуда донесение было доставлено в Лондон, где его проверили уполномоченные лица. В конце ноября донесение попало в офис польского лидера Владислава Сикорского в отеле «Рубенс»[389].

* * *

Донесение прибыло в Лондон в тот момент, когда у британских чиновников начало формироваться собственное представление о зверствах нацистов в Советском Союзе. Вторжение нацистов в Британию пока откладывалось, и, хотя люфтваффе продолжали наносить авиаудары по британским городам, бомбежки были не столь интенсивными. Лондонцы робко заговорили о том, что гроза миновала, но Черчилль знал: он на волоске от войны.

Маршрут доставки донесения об отравлении газом советских военнопленных, 1941 год

Джон Гилкс

«Каждую неделю войска [Гитлера] орудуют в дюжине стран, — сказал Черчилль по радио 3 мая 1941 года. — По понедельникам он убивает голландцев. По вторникам — норвежцев. В среду у стены стоят французы или бельгийцы. По четвергам должны страдать чехи, а теперь в его отвратительный список казней добавились сербы и греки. Но всегда, каждый день, в этом списке — поляки»[390].

Такие публичные заявления Черчилля отвечали принятой риторике о жестокости немцев и были призваны напомнить британцам о необходимости продолжать борьбу с Гитлером. Но Черчилль знал и о том, что нападение Германии на СССР в июне 1941 года ознаменовалось коренным сдвигом в характере зверств нацистов. Британские шифровальщики в Блетчли-парке прослушивали сигналы, которые немцы посылали с помощью шифровальных машин «Энигма». Эти устройства механически шифровали сообщения с помощью роторов. Немцы были настолько уверены в том, что шифр «Энигмы» нельзя взломать, что редко его меняли. Но польская разведка смогла сделать копию ранней версии шифровальной машины и передала ее британцам в 1939 году. В конце июня 1941 года шифровальщики начали перехватывать радиосообщения, которые военизированная полиция направляла в Берлин. В сообщениях указывалось число расстрелянных немцами евреев, партизан и коммунистов[391].

Цифры были настолько шокирующими, что британские аналитики усомнились, верно ли они поняли расшифрованные сообщения.

«Вызывает сомнение тот факт, что все те, кого казнили как „евреев“, являлись таковыми, — писал один из аналитиков. — Очевидно, многие из них не были евреями; но поскольку в этой графе содержатся самые большие цифры, это подтверждает, что для руководителей рейха принадлежность к еврейской нации служит наиболее приемлемым основанием для убийств»[392].

К концу августа 1941 года Черчилль знал, что нацисты планируют беспрецедентное по масштабам уничтожение евреев. Но Черчилль, как и Ровецкий, не воспринимал действия Германии как геноцид. Черчиллю было известно о довоенной нацистской политике, направленной против немецких евреев, и об угрозах Гитлера заставить евреев заплатить за войну. Но он не связывал эти нацистские лозунги со сводками, поступавшими из Советского Союза. Черчилль, выступая 25 августа на Би-би-си, заявил: «…немецкие полицейские хладнокровно казнили десятки тысяч — буквально десятки тысяч — русских патриотов, которые защищали свою родную землю… мы стали свидетелями преступления, которому нет названия»[393].

Речь Черчилля перепечатывали разные издания, однако было очевидно, что привлечение общественного внимания к массовым убийствам — непростая задача. Черчилль не стал упоминать о том, что многие из убитых были евреями — возможно, стремясь скрыть истинные причины жестокости нацистов. Позицию Черчилля разделяли и некоторые политики: они считали, что, делая упор на страданиях евреев, спровоцируют рост антисемитизма в Великобритании, что, в свою очередь, свидетельствует об их собственном великосветском расизме[394].

Председатель Объединенного разведывательного комитета Виктор Кавендиш-Бентинк скептически отнесся к этим фактам, несмотря на то что был одним из немногих чиновников, имевших доступ к перехваченным немецким радиосообщениям. Когда он узнал из советских источников о массовом убийстве тридцати трех тысяч евреев в овраге Бабий Яр под Киевом в конце сентября, он назвал это сообщение «плодом славянских фантазий» и сослался на то, что во время предыдущей войны Британия сама «с различными целями распускала слухи о зверствах и ужасах». В заключение он сказал: «Не сомневаюсь, что в эту игру играют очень многие». Он считал, что со зверствами нацистов, если таковые вообще происходят, лучше всего разбираться в конце войны[395].

Скорее всего, антисемитизм сыграл определенную роль в коллективной неспособности британского правительства осознать и принять доказательства злодеяний нацистов. Но следует учитывать и масштаб, и беспрецедентность этого преступления в мировой истории. После войны теолог из Нидерландов Виллем Виссерт Хуфт писал: «Люди не находили места в своем сознании для такого немыслимого ужаса… у них не было ни достаточного воображения, ни достаточного мужества, чтобы осознать это». Хуфт сделал вывод, что они жили в «сумерках между знанием и неведением». Было ясно: до тех пор, пока британские официальные лица не признают реальность массовых убийств — либо под весом накопившихся улик, либо в результате внезапного приступа сострадания, — нет никаких шансов на то, что сумерки рассеются[396].

* * *

Между тем шансы обратить внимание британского правительства на зверства нацистов, и на Аушвиц в том числе, были у польского лидера Сикорского. Летом 1941 года польское правительство в изгнании, в основном опираясь на первое донесение Витольда, опубликовало англоязычный отчет о концлагере в правительственной газете, выходившей раз в две недели. Британское правительство позволяло полякам распространять материалы, но воздерживалось от публичной поддержки их выводов и советовало редакторам газет не обсуждать эту тему. В памятке британского министерства внутренних дел отмечалось: «„Ужастики“ вроде историй о пытках в концлагере… противны нормальному разумному человеку. Некоторое количество ужаса необходимо, но его следует использовать очень дозированно и связывать только с ущемлением прав бесспорно невинных людей. Но не с агрессивными политическими противниками. И не с евреями». Британские газеты еще не публиковали подробностей о концлагере, и население по-прежнему скептически относилось к историям о жестокости нацистов[397].

Сикорский, в надежде ускорить принятие решения о бомбардировке немецких объектов в Польше, пытался убедить британцев сделать развернутое публичное заявление, осуждающее зверства нацистов. Однако Министерство иностранных дел Великобритании не торопилось одобрять просьбу Сикорского, расценив ее как попытку отвлечь силы союзников от основных военных действий. Но как раз в тот момент, когда Сикорский, казалось, потерпел неудачу, президент США Франклин Рузвельт выступил с речью и заявил, что Германию ждет «страшное возмездие» за военные преступления во Франции[398].

Речь Рузвельта была воспринята как сигнал того, что США готовятся вступить в войну. Черчилль, желая угодить американцам, выступил с заявлением о том, что теперь одной из главных целей войны является судебное преследование за военные преступления. Министр иностранных дел Великобритании Антони Иден поспешно согласился провести в январе конференцию по военным преступлениям, где будет представлено совместное заявление Польши и Чехии[399].

Сикорский постарался максимально использовать появившуюся возможность. Он подготовил для конференции сборник донесений о преступлениях нацистов под названием «Черная книга Польши». Материалам из первого доклада Витольда отводилось видное место в описании концентрационного лагеря. Авторы книги в основном уделяли внимание преступлениям нацистов против поляков. Кратко описывалось обращение с польскими евреями в гетто, но ничего не говорилось об убийствах евреев на территории Советского Союза: это могло вызвать дискуссию о роли поляков в ряде убийств. Не упоминалось и об отравлении газом советских военнопленных в Аушвице. Но Сикорский был уверен, что книга сыграет важную роль в его кампании за бомбардировку лагеря[400].

Надежда Сикорского на помощь союзников обрела более реальные очертания, когда в войну вступили США. Это случилось после нападения Японии на базу Тихоокеанского флота США Перл-Харбор 7 декабря 1941 года. Теперь у британцев была поддержка, и Черчилль мог начать планировать совместное вторжение на континент уже в следующем году. На конференции в Вестминстере собрались представители всех стран-союзниц. Одиннадцатого января министр иностранных дел Великобритании Иден, посол США Дрексель Биддл и его советский коллега, а также ряд официальных лиц из других правительств в изгнании заслушали вступительную речь Сикорского. В ней он пытался показать: союзники должны сплотиться, чтобы разобраться с преступлениями нацистов и определить принцип возмездия[401].

«Пусть для всех, кто творит злодеяния в отношении гражданского населения в наших странах, это будет предупреждением о том, что их ждет наказание, — сказал Сикорский. — Это также должно стать искрой надежды для миллионов людей, находящихся в оккупированных странах. Теперь они узнают, что агрессоры будут наказаны»[402].

Собравшиеся не пришли к единому мнению относительно того, какую форму должно принять возмездие. Но Сикорский знал: необходимы новые доказательства зверств нацистов. Он уговаривал Далтона продолжать забрасывать польских диверсантов в немецкий тыл. На тот момент были предприняты всего три такие операции, поскольку Великобритания оказывала помощь Советскому Союзу. Сикорский понимал: чтобы добиться ощутимого результата, нужно делать больше[403].

Глава 10. Рай

Аушвиц, декабрь 1941 года

Люди Витольда воспрянули духом, узнав о плане восстания. С момента своего прибытия в лагерь Витольд так и не получил ответа из Варшавы, и это его сильно беспокоило. Дошли ли его донесения? Неужели ему не удалось передать шокирующий характер преступлений, свидетелем которых он стал? Би-би-си сообщала, что Черчилль и Рузвельт готовятся к крупному наступлению против немцев. Витольд должен заставить их понять, что Аушвиц — самое сердце нацистского зла. Равич завершал план восстания, а Витольд пытался разобраться, зачем немцы затеяли расширение лагеря[404].

Витольд с удивлением узнал, что в лагере действует еще одна ячейка Сопротивления, собирающая разведданные. Ее лидером был Станислав Дюбуа — известный левый активист и член парламента. До войны он сидел в тюрьме за то, что выступал против правой политики правительства. Дюбуа прибыл в Аушвиц в одной партии с Витольдом. Он находился в лагере под чужим именем, но гестапо вызвало его в Варшаву для новых допросов. Летом 1941 года он вернулся в Аушвиц и создал социалистическую ячейку[405].

Сначала Витольд избегал контактов с Дюбуа, возможно, опасаясь, что тот все еще под наблюдением гестапо, но немцы, похоже, оставили Дюбуа в покое. Станислав (друзья называли его Стащек) по вечерам чаще всего курил на улице возле своего блока. Стащек не обладал выразительной внешностью, вспоминал один из его друзей. «Он был бледноват, но в глазах светилась искра. Он был решительным и даже немного дерзким». Стащеку, так же как и Витольду, удалось внедрить своих агентов в штаб СС. Когда Витольд узнал об этом, они со Стащеком договорились координировать свои действия[406].

В канун Рождества в лагере был выходной, и Витольд со Стащеком встретились с руководителями ячеек Сопротивления. В ту ночь стоял двадцатипятиградусный мороз, с неба падали колючие снежинки, и охранники из СС, быстро закончив перекличку, вернулись в теплые помещения. Заключенные разошлись по баракам есть суп и хлеб, и капо не трогали их. Винценты принес в одну из комнат небольшую елку и украсил ее вырезанными из корнеплодов ангелами, звездами и орлом. Профессор Роман Рыбарский, политик правого толка, выступил с речью и раздал заключенным пронесенные контрабандой рождественские вафли. Затем он обнял Стащека, своего бывшего политического оппонента. Это не могло не обрадовать Витольда. «Нужно было ежедневно показывать полякам трупы их соотечественников, чтобы они наконец смогли примириться», — заметил он позже[407].

Станислав Дюбуа. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Лучшую — и самую простую — речь в тот вечер произнес писарь блока. «Дорогие друзья! — воскликнул он. — Поддерживайте друг друга, будьте добры друг к другу, чтобы труба дымила как можно меньше»[408].

Расходясь по блокам, они слышали, как немецкий охранник в одной из сторожевых башен насвистывает «Тихую ночь».

Из архива СС Витольду и Стащеку передавали большое количество сведений. В конторе находилась учетная книга — «штеркебух», или книга ежедневного учета состава, в которой отмечали всех новоприбывших, переведенных, освобожденных и умерших. Это было исчерпывающее доказательство преступлений нацистов, столь необходимое подполью. До сих пор из соображений безопасности Витольд запрещал вести записи. Но он понимал, что масштаб злодеяний нацистов можно задокументировать только на бумаге, и согласился изменить правила[409].

Рисунок орла в короне, символизирующего государственный герб Польши. Так выглядела фигурка, которой украсили елку в 1941 году. Автор Винценты Гаврон. Послевоенные годы.

Предоставлено Евой Бялы и Зофией Вишневской

В январе 1942 года люди Витольда и Стащека, работавшие в архиве, начали тайно переписывать штеркебух. Делать это днем было невозможно, но когда одновременно прибывали несколько составов с заключенными, клеркам приходилось работать по ночам практически без надзора. Копии документов подпольщики относили в складской блок, систематизировали и прятали. Позже Стащек подготовил письменные донесения, чтобы рабочие землеустроительного отряда вывезли их из лагеря. По его подсчетам, к марту 1942 года в лагере было зарегистрировано 30 000 поляков, из которых в живых оставались 11 132 человека. В число зарегистрированных входили 2000 польских евреев, большинство из них умерли. Из 12 000 прибывших советских военнопленных уцелели всего около ста человек[410].

Кажимеж Яжембовский. Автор Ян Комский. Послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Руководство операцией по тайной передаче документов взял на себя тихий, спокойный человек — инженер, старший отряда землемеров Кажимеж Яжембовский. Он прятал документы в тубусах и полых частях измерительных инструментов, а затем оставлял их в разных местах на полях вокруг лагеря, где их собирала Хелена Ступка и другие люди[411].

После того как семью Хелены переселили за реку из дома, расположенного возле лагеря, она начала привлекать к сбору и передаче записок своего шестилетнего сына Яцека. Он ждал у моста, пока землемеры пройдут мимо, зная, что к ним можно подходить только тогда, когда они поют определенную песню — это означало, что эсэсовцы подкуплены. Однажды мальчик ошибся с мелодией, и охранник за уши оттащил его назад через мост, порвав при этом обе мочки, но худшего все-таки удалось избежать[412].

Пока подполье готовило документы для тайного выноса, Витольд нашел еще один способ контакта с внешним миром. К февралю 1942 года в лагере оставалась всего одна зона, куда не сумело проникнуть подполье, — комната радиосвязи в штабе СС. Из этой комнаты руководство лагеря связывалось с Берлином. В Аушвице, как и в других концлагерях, имелись шифровальная машина «Энигма» и телефонный коммутатор для внутренней связи. Немцы не догадывались, что британцы начали перехватывать радиосообщения из Аушвица еще в январе и уже знали часть данных, которые Витольд и Стащек копировали и тайно отправляли из лагеря[413].

Яцек Ступка. Военные годы.

Предоставлено семьей Ступка

Заключенным было запрещено приближаться к радиоузлу, но один из подпольщиков Витольда, студент инженерного факультета Збигнев Рушчиньский, работал в строительном отделе, где располагался склад запасных радиодеталей. Збигнев считал, что там есть все необходимое для того, чтобы собрать собственный передатчик[414].

Устройство должно быть очень простым и передавать только код Морзе. Збигневу нужна была батарея с переключателем для создания тока, пара вакуумных радиоламп для усиления сигнала и несколько метров медной проволоки, от которой сигнал передается на антенну. Радиолампы — это самая хрупкая часть любого радиоустройства, и пронести их в лагерь было сложнее всего. Если Збигнев не ошибался, их сообщения скоро услышат и в Варшаве, и за ее пределами[415].

Однако для сборки передатчика сначала нужно было украсть детали и пронести их в лагерь. Витольд решил выполнить это задание сам и позвал Кона. Молодой подпольщик уже приобрел репутацию одного из самых наглых воров в лагере. Он пользовался скромным набором фокусов, которым научился в университете. Кон получил работу повара у охранников-эсэсовцев после того, как произвел впечатление на немца-капо трюком с исчезновением сигарет. Капо по прозвищу Мама считал полезным иметь среди своих подопечных человека с воровскими навыками. Он заставлял Кона красть сосиски и проносить их в лагерь под рубашкой. Часть сосисок Мама отдавал охранникам, часть забирал себе и немного оставлял Кону, чтобы тот делился с соседями[416].

Збигнев Рушчиньский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Однажды вечером Витольд стал свидетелем мастерства Кона. Он услышал шум у ворот и увидел, как охранники избивают человека, которого поймали на краже кусочка салями. Эсэсовцы приказали несчастному бежать между столбами электрического забора, а затем застрелили за попытку побега. Кона обыскивали следующим, и он прошел осмотр без проблем.

— Мы боялись, что сегодня вечером ты опять понесешь еду, — выпалил Витольд, когда они встретились. — Слава богу, у тебя ничего не было[417].

— Не знаю, как мне это удалось, — ответил Кон и вытащил две сосиски, которые прятал за поясом на животе.

Витольд усмехнулся и сказал, что вор из Кона лучше, чем офицер.

За день до начала операции с радиодеталями Витольд вызвал Кона из блока на разговор.

— Когда вы украдете все бифштексы из подпольного ресторана, не забудьте про своих друзей! — закричал им вдогонку один из товарищей[418].

На улице стоял сильный мороз, вокруг зданий намело сугробы. Кон заметил, что кроме них на плацу никого нет.

— Ты прав, здесь нельзя ходить, — согласился Витольд. — Давай притворимся, будто я болен и ты тащишь меня в госпиталь[419].

Он притворно захромал, опираясь на Кона.

— Я вынужден просить тебя пойти на огромный риск ради нашей организации, — начал Витольд. Он объяснил Кону задачу. Казалось, она совсем не смутила Кона, но он не хотел лишаться места на кухне. Витольд заверил Кона, что по завершении операции он сможет снова вернуться на кухню. Витольд уже попросил Маму отпустить Кона на неделю, и Отто из отдела трудоустройства утвердил этот перевод.

— Похоже, у меня нет выбора, — сказал Кон[420].

На следующий день Витольд и Кон вместе с другими заключенными из строительного отдела отправились к главному архитектору лагеря, гауптштурмфюреру СС Карлу Бишоффу. Он дорабатывал план строительства Биркенау. Сооружение нового лагеря шло медленно, и это заставило Бишоффа отказаться от возведения кирпичных бараков и начать использовать сборные конюшни — их можно было быстро установить, а параллельно строить крематорий. Нацисты планировали сделать Аушвиц центральным местом содержания советских военнопленных — они ожидали увеличение потока пленных после победы на Востоке. Но поскольку Германия теперь вела войну против стран антигитлеровской коалиции — Великобритании, США и Советского Союза, — более важными оказались другие задачи. Со дня на день в лагерь должны были привезти евреев[421].

Гитлер угрожал решить так называемый еврейский вопрос, если боевые действия перерастут в мировую войну. Некоторые историки полагали, что он отдал единственный приказ — убить европейских евреев. На самом деле программа истребления евреев, которую теперь принято называть холокостом, сформировалась зимой 1941 года как итог ускорения кровавых процессов, уже охвативших все нацистское государство. Начало холокосту положила в 1939 году программа эвтаназии — T4. Эксперименты СС по ликвидации больных заключенных и военнопленных в концлагерях закрепили методы массового уничтожения людей и позволили обосновать эти действия с точки зрения морали. Массовые расстрелы евреев — мужчин, женщин и детей — в Советском Союзе стали началом геноцида, появилась необходимость в новых методах убийства в промышленных масштабах. В рамках программы Т4 были разработаны специальные грузовики, в которых угарный газ поступал в кузов с людьми. Эти грузовики использовались для убийства пациентов, живших далеко от газовых камер. В ноябре 1941 года Гиммлер одобрил применение таких грузовиков и в оккупированном СССР, чтобы избавить своих людей от психологической травмы, связанной с расстрелом мирных жителей. Такие же машины были размещены в лагере у деревни Хелмно на аннексированной немцами территории Западной Польши. Этот лагерь стал первым из четырех газовых комплексов в Западной Польше, предназначенных для убийства евреев из Восточной Европы. В январе 1942 года высокопоставленные нацистские руководители и государственные деятели встретились в пригороде Берлина Ванзее, чтобы обсудить планы депортации евреев из остальной части Европы на оккупированный Восток. Предполагалось убивать евреев немедленно либо изнурять тяжелым трудом. Эту тайную программу нацисты назвали «окончательным решением еврейского вопроса»[422].

Процессы, сделавшие Аушвиц эпицентром холокоста, запустил Гиммлер. Его первоначальные планы на лагерь свидетельствовали о том, что политика нацистов иногда носила бессистемный характер. Нехватка советских военнопленных для Биркенау означала, что лагерь пустует. После конференции в Ванзее Гиммлер приехал на обед к Гитлеру и предложил заполнить лагерь евреями. Запись в служебном дневнике Гиммлера за этот день гласит: «Евреев в концлагерь». Несколько недель спустя, в начале февраля 1942 года, Гиммлер сообщил руководству Аушвица, что в лагерь направляется партия евреев из Словакии и Франции[423].

Витольд ничего не знал о новых планах нацистов по эксплуатации и массовому уничтожению евреев. Возможно, он подслушал, как архитекторы СС обсуждают прибытие рабочих-евреев. Но эта новость не противоречила нацистской практике эксплуатации труда поляков и советских пленных.

Витольд анализировал обстановку в строительном отделе. Улучив момент, он покинул рабочее место и осмотрел здание. Это было одноэтажное сооружение с несколькими комнатами по обе стороны коридора. Комната радиосвязи располагалась в другом конце здания. Вход туда был строго воспрещен, но через раскрытую дверь виднелось разнообразное радиооборудование. Через неделю осторожного воровства у Витольда накопилось все необходимое для сборки радиопередатчика. Однажды он с красным от волнения лицом подошел к столу Кона и сообщил ему, что радиодетали лежат в коробке в туалете. Их нужно немедленно перепрятать[424].

Сотрудники строительного отдела СС.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Пойду посмотрю, — ответил Кон[425].

Через несколько минут Витольд услышал грохот в коридоре и крик Кона: «Куда прете? Пошли вон, псы вонючие».

Кон вернулся, спокойный и веселый. Капо спросил, что случилось.

— А, да ничего особенного, — сказал Кон. — Двое грязных музельманов хотели спрятаться в нашей уборной, и я просто погнал их обратно на работу.

Он бросил быстрый взгляд на Витольда.

— Что ты делал там на самом деле? — спросил Витольд, когда они остались одни[426].

Кон объяснил, что двое заключенных почти застали его врасплох, когда он прятал коробку с радиодеталями в буфете в коридоре. К счастью, они убежали, как только он прикрикнул на них.

Новый тайник был лучше прежнего, но и он был временным. В тот вечер заговорщики снова вышли из блока, чтобы обсудить, как переместить коробку с радиодеталями в лагерь. Единственным способом сделать это было прибегнуть к помощи отряда, возившего тележки. Они подумали, что тележку Генека, работавшего при морге, эсэсовцы, скорее всего, не будут досматривать у ворот. Генек согласился забрать коробку, если они сумеют засунуть ее в мусорную яму за зданием. Но возникала другая проблема: как доставить коробку в яму, расположенную в двухстах метрах от здания на пустыре, рядом с главной дорогой. Витольд сказал, что утро вечера мудренее, но и на следующий день свежие идеи не появились.

Все утро Витольд переживал, что кто-нибудь обнаружит коробку. И только к вечеру у него родился план. Капо сообщил, что им придется работать допоздна, чтобы закончить карты. Значит, суп им принесут в кабинет. Когда они поужинали, Витольд наклонился к Кону и прошептал: «Я проверю, насколько внимателен охранник»[427].

Он попросился выйти в туалет.

— Иди, — ответил охранник, — но без глупостей, иначе я тебя продырявлю[428].

Охранник открыл дверь в коридор и встал у входа.

Витольд был в туалете недолго. Он заметил, что на окне в туалете нет решеток и оно выходит на мусорную яму. Возможно, кому-то из них удастся пролезть через окно и быстро вернуться.

— Но как ты вынешь эту огромную коробку из шкафа на виду у эсэсовца? — спросил Кон[429].

— Я притворюсь, что у меня понос, и буду бегать в туалет каждые пятнадцать — двадцать минут, — сказал Витольд. — Во время одного из таких походов ты начнешь показывать фокусы. Главное — отвлечь охранника, чтобы он стоял подальше от двери. Когда ты решишь, что у меня было достаточно времени, чтобы вытащить коробку, громко скажи: «А теперь смотрите очень внимательно!» Это будет для меня сигналом.

Кон улыбнулся.

— Хорошо, — произнес он.

Витольд принялся стонать, держась за живот, а Кон пытался привлечь внимание соседа, подбрасывая монетку костяшками пальцев. Капо не отреагировал на этот трюк.

— Никаких шуточек! — прикрикнул он. — За работу![430]

Витольду разрешили сходить в туалет, но всего через минуту охранник начал что-то подозревать и решил проверить, чем он занимается. К счастью, Витольд находился в соответствующей позе, но охранник не уходил. Витольд вернулся. Никакой возможности что-то предпринять не было.

С кухни прикатили тележку с кофе из желудей. Во время перерыва Кон снова начал показывать фокусы, на этот раз довольно открыто. У одного из немецких охранников была с собой колода карт, и он предложил Кону продемонстрировать, на что тот способен.

Кон взял пару карт из колоды. «Теперь смотрите очень внимательно!» — сказал он и начал выполнять простой фокус Монте, где одна карта превращается в другую. Он показывал его снова и снова, пока охранники-эсэсовцы не потребовали рассказать, как он это делает. Витольд попросился в туалет, и охранники отмахнулись от него. В коридоре он открыл шкаф, снял коробку с полки, зашел в уборную и положил коробку на подоконник[431].

Следом в туалет отправился Кон. Витольд напряженно ждал. Через несколько минут он услышал грохот и крики охранников. Эсэсовцы, сидевшие в комнате, подняли глаза. Нужно было спасать положение. «Мне в туалет!» — крикнул Витольд, бросился в коридор и принялся стучать в дверь[432].

— Выходи! — завопил он. — Или я сейчас в штаны наложу!

Витольд старался скрыть шум, раздававшийся снаружи. Он услышал, как Кон лезет назад через окно.

— Как ты можешь сидеть там, зная, что я мучаюсь? — продолжал кричать Витольд.

Кон сообразил, в чем дело, и подхватил:

— Да ты полвечера тут просидел! Сейчас будет твоя очередь![433]

Через мгновение Кон появился и, показав Витольду поднятый вверх большой палец, вернулся в комнату. Позже Кон рассказал, что оступился и упал на мусорную кучу. Шум встревожил эсэсовцев, находившихся неподалеку. К счастью, Кон успел добежать до здания раньше, чем охранники заметили его. Через несколько дней Генек забрал коробку с радиодеталями и доставил ее в лагерь.

Витольд решил установить передатчик в подвале блока для выздоравливающих. Эсэсовцы туда почти не заглядывали — боялись чем-нибудь заразиться. Ответственным за охрану устройства назначили санитара Альфреда Штосселя (Фреда), одного из нескольких этнических немцев среди польских подпольщиков, и Збигнев приступил к сборке передатчика. Несколько дней спустя Збигнев смущенно признался Витольду, что нужна еще пара деталей, но он знает, где их взять[434].

Портрет Витольда. Автор Станислав Гуткевич. Начало 1942 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

* * *

Весна в тот год была ранней. Солнце припекало, деревья оживали, прилетели первые ласточки. В начале марта советских пленных перевели в недавно построенные бараки в Биркенау. «Рай» — так заключенные иронично называли Биркенау, потому что всех, кого туда отправляли, ждала смерть. Огороженные блоки, в которых в главном лагере размещали советских пленных, пустовали недолго. Витольд тогда работал на сыромятне и услышал, как однажды кто-то из капо сказал, что в лагерь везут женщин. Заключенные не верили в эти слухи, но 19 марта во второй половине дня раздался крик[435]: «Едут!»[436]

Гиммлер приказал отправить в лагерь не евреев, а группу женщин — это были польки, арестованные по политическим мотивам. Заключенные бросились к окнам, чтобы посмотреть на грузовики СС, в которых ехали женщины[437].

Прибежал плотник по фамилии Клюска. Он подтвердил: женщин привезли к главным воротам и среди них его невеста Зося. На ней была ее любимая коричневая шубка. Их взгляды встретились[438].

— Отныне у меня есть цель в жизни, — объявил Клюска. — Я буду заботиться о ней. Я буду отдавать ей свою еду, я буду кормить ее[439].

Витольд тихо сказал Винценты, что нацисты будут обращаться с женщинами так же, как с мужчинами[440].

Вечером, когда они возвращались в лагерь, к их колонне направился один из эсэсовцев и заговорил с капо. Тот внезапно побледнел, его почти затрясло. Он приказал заключенным бежать и смотреть строго влево, в сторону от крематория. «Я застрелю всех, кто ослушается!» — кричал он[441].

Заключенные побежали, но Винценты успел бросить взгляд на крематорий. Его скрывал недавно построенный высокий деревянный забор, но ворота были распахнуты, и Винценты увидел сложенные в кучу тела женщин и девушек. Работники крематория раздевали их. На одном из трупов была коричневая шубка[442].

Заключенные-еврейки. 1944 год.

Из архивов Яд Вашем

В этом же месяце прибыли еврейки из Словакии. Их раздели, обрили наголо и выдали им грязную окровавленную форму мертвых советских пленных, а затем определили их в те же блоки, где содержали советских заключенных. На следующий день из женщин сформировали рабочие отряды. Единственным послаблением для женщин было то, что им разрешили покрыть лысые, израненные головы шарфами или тканью. Винценты вспоминал, как они с соседями по бараку толпились у окна, чтобы поглазеть на женщин, шедших в колонне. Одна из них понравилась его приятелю: «Розия, моя Розия идет. Посмотрите на нее, что за фигура. Как она повязала шарф на голове!»[443]

Здоровье женщин быстро ухудшалось. «Сначала девушки держались хорошо, — заметил Витольд, — но вскоре пропал блеск в глазах, исчезли улыбки и легкость походки»[444].

В лагере произошли и другие перемены. Поговаривали, что в Биркенау привозят мужчин-евреев. Первые достоверные сведения подпольщики получили в начале апреля. Заключенные-электрики из Аушвица подводили ток к забору вокруг нового лагеря. Среди них был один из людей Стащека, Хенрик Порембский. Он сообщил, что из Словакии ежедневно доставляют около тысячи евреев и еще одна партия заключенных прибыла из Франции. Новичков высадили из поезда и заставили идти пешком полтора километра до лагеря. Их заселили в недостроенные конюшни посреди огромной огороженной территории. Евреи выполняли ту же адски тяжелую работу, что и советские пленные: рыли канавы и прокладывали дороги[445].

Хенрик Порембский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Несколько французских евреев, прибывших в главный лагерь в апреле, подтвердили Витольду эту информацию. Он начал осознавать общеевропейские масштабы действий нацистов, хотя по-прежнему не догадывался о планах массового уничтожения евреев.

Связи в лагере, 1942 год

Джон Гилкс, Беата Дейнарович

Мужчин привезли из лагеря для интернированных в Дранси, пригороде Парижа, и из лагеря под городом Компьень. К началу 1942 года в оккупированной Франции было арестовано около десяти тысяч евреев. У людей, с которыми разговаривал Витольд, остались семьи. Заключенным сказали, что теперь они будут работать на заводах на востоке Европы. К евреям, зарегистрированным в главном лагере, эсэсовцы относились лучше, чем к евреям, попадавшим в Биркенау, и просили их сообщать об этом в письмах, которые те писали домой[446].

Витольд понял, что с помощью этой уловки нацисты пытаются обмануть евреев, чтобы те не сопротивлялись, когда их сажают в поезда, идущие в лагеря. Видимо, Витольд предупредил французов, что нацисты используют их, но французы не прислушались к его словам. По крайней мере, позже Витольд назвал евреев, с которыми общался, «глупыми упрямцами» и отметил, что, как только они выполнили свою задачу по написанию писем, капо штрафного блока, тоже еврей, быстро прикончил их, перерубив им шеи лопатой[447].

* * *

Витольд понял, что пора отправлять в Варшаву нового курьера, но теперь немцы намного реже освобождали заключенных. Возможно, они пытались предотвратить утечку информации о событиях в лагере. В любом случае Витольд вынужден был искать другие варианты. Примерно тогда же один из подпольщиков, работавший в местном отделении гестапо, сообщил, что из Берлина поступил приказ: не применять коллективные наказания за побег. Видимо, командование вермахта обеспокоилось, что таким же образом будут наказывать немецких пленных. Витольд сразу оценил, насколько важна эта новость: он сможет организовывать побеги своих курьеров, не подвергая опасности жизни других заключенных[448].

Риск оставался крайне высоким. В 1941 году было совершено более двадцати попыток побега, и почти все, кроме двух, закончились гибелью беглецов. Большинство этих импульсивных рывков на свободу предпринимали заключенные, работавшие за пределами лагеря, и чаще всего их останавливала автоматная очередь. Но даже хорошо спланированный побег немыслим без удачи: нужно ухитриться не встретиться с немецкими патрулями, которые прочесывают окрестности с собаками. Тех, кому удастся уйти, могут задержать другие подразделения полиции, как только ориентировки на них передадут в районные отделы службы безопасности[449].

Витольд разработал план побега: недалеко от лагеря располагалась ферма Харменже, где эсэсовцы, используя труд заключенных, расширяли рыбные пруды и разводили ангорских кроликов. Заключенные жили на ферме, в большом доме, а охранник, по их словам, был весьма ленив. Кроме того, потенциальный беглец уже находился в нескольких километрах от лагеря[450].

Лидер подполья, Равич, резко противился идее побега. Вероятно, он сомневался, что эсэсовцы не будут применять репрессии в отношении оставшихся в лагере заключенных, и боялся, что курьера поймают и под пытками он раскроет сеть. Витольд старался убедить Равича в надежности маршрута и выбранного курьера — Стефана Белецкого. Витольд знал его еще по варшавскому подполью и доверял ему, но Равич стоял на своем[451].

Витольд решил действовать на свой страх и риск: информацию о массовом притоке евреев в Биркенау необходимо было срочно передать в Варшаву. Существовала еще одна причина, по которой медлить с побегом было нельзя: в документах гестапо Стефан значился как склонный к саботажу — при аресте у него нашли оружие. Эсэсовцы могли казнить его в любой момент в ходе очередной отбраковки[452].

* * *

Используя свои связи в отделе трудоустройства, Витольд договорился о переводе Стефана в Харменже. Параллельно Витольд продолжал собирать информацию о притоке в лагерь евреев. В апреле один из подпольщиков, Ян Карч, был отправлен в штрафной отряд в Биркенау. Ян смог зарегистрироваться в качестве пациента в лагерной больнице и через заключенных-электриков сообщил, что формирует ячейку Сопротивления[453].

В начале мая возле складов остановился состав из товарных вагонов, в которых обычно перевозили скот. Вагоны были заполнены евреями. Они выстроились в шеренги и зашагали к главному лагерю. Среди этой партии заключенных были мужчины, женщины и — впервые — дети. Лагерь снова закрыли, а Витольду и другим заключенным приказали лечь на пол. Но боксер Тедди спрятался в яслях у окна конюшни, выходившего на крематорий. Он видел, как во двор крематория вошла колонна примерно из шестисот евреев во главе с раввином в ермолке и талите{11}. Стоявший у ворот охранник-эсэсовец ударил раввина по лицу винтовкой так, что его кипа далеко отлетела. Люди вошли, и ворота закрылись[454].

На крыше крематория появился начальник гестапо, унтерштурмфюрер СС Максимилиан Грабнер, в прошлом полицейский из Вены. Его сопровождали несколько офицеров СС. Грабнер заговорил с толпой людей внизу. Неподалеку был припаркован грузовик. Гестаповец объявил людям, что им предстоит дезинфекция: «Нам не нужны эпидемии в лагере. Затем вас отведут в бараки и накормят горячим супом. Вы будете трудоустроены в соответствии с вашей специальностью»[455].

Максимилиан Грабнер. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Кто вы по профессии? — спросил он одного мужчину. — Сапожник? Нам срочно нужны сапожники. После дезинфекции сразу подходите ко мне!

Через окрашенные синей краской двери крематория люди заходили внутрь. Вместе с ними в здание вошли эсэсовцы, шутя и подбадривая людей. Наконец помещение заполнили, и эсэсовцы выскользнули на улицу. Едва снаружи заперли дверь, людей охватила паника. Из отверстий в бетонной крыше послышались раздраженные, нервные голоса.

— Не ошпарьтесь, когда будете мыться! — крикнул Грабнер[456].

Крематорий в главном лагере. Тадеуш Ивашко. Послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

На крышу крематория поднялись эсэсовцы в противогазах. В руках они держали маленькие жестяные банки. Эсэсовцы открыли банки и встали рядом с отверстиями в крыше. Вероятно, кто-то внутри мельком заметил лицо в противогазе, потому что люди начали кричать[457].

Грабнер подал знак водителю грузовика, и тот включил двигатель и увеличил обороты, чтобы заглушить крики. Но их все равно было слышно. Грабнер отдал приказ, и эсэсовцы в противогазах высыпали содержимое банок в помещение.

Прошло несколько минут, и крики ослабли. Потом все стихло. Эсэсовцы включили вентилятор и открыли двери. Отряд евреев из штрафного блока начал отделять тела умерших друг от друга, чтобы приготовить их к сожжению. Эсэсовцы приказали снять с мертвых людей одежду и изъять все ценности. Одежду распихали в мешки, а ювелирные украшения, часы и наличные деньги сложили в ящик. После этого мертвым людям раскрывали рты и плоскогубцами вырывали золотые коронки и зубные протезы. Тела сложили в кучи, а помещение вымыли. Но слабый трупный запах не выветрился. Несколько дней спустя так же отравили другую партию мужчин, женщин и детей, а затем еще одну[458].

Так в Аушвице начались систематические массовые убийства евреев. Первых жертв свозили из окрестных городов. Похоже, нацистское руководство сделало Аушвиц элементом сети региональных конвейеров смерти, созданных в Польше той весной и предназначенных главным образом для евреев из Восточной Европы. Подробности этих казней Витольду сообщил Тедди и другие заключенные, работавшие у печей. Витольд понял, что массовые убийства — это новое страшное изобретение нацистов. Он думал, что советских пленных травили газом из-за нехватки в лагере места. Это предположение частично подтвердилось, когда в Биркенау построили новые бараки, после чего массовые отравления прекратились. Узнав о приказе эсэсовцев снять с трупов евреев одежду и забрать все ценные вещи, Витольд выдвинул новую версию: нацисты убивают евреев с целью грабежа[459].

В мае нацисты отравили газом почти десять тысяч евреев. Работники крематория едва справлялись. После нескольких отравлений печи перегрелись, и труба крематория начала трескаться. Густой дым заполнил здание, и эсэсовцам пришлось протянуть туда шланги, чтобы погасить пламя. Когда на место прибыла пожарная машина лагеря, печи полыхали. Пожарная команда поливала здание крематория водой, и в воздух поднимались огромные облака пара[460].

Заключенные надеялись, что треснувший дымоход положит конец массовым убийствам. Оставшиеся тела эсэсовцы закинули в грузовики и отвезли в лес возле Биркенау. В лесу трупы сбросили в гравийную яму рядом с карьерами, где закапывали советских пленных. Однако Витольд быстро сообразил, что отравления просто перенесли в более уединенное место. Электрик Хенрик рассказал о каком-то сооружении, подготовленном в лесу, — фермерском доме из красного кирпича, к которому подвели 220-вольтный электрический кабель из соседней деревни. Домик был маленький, а на участке не было ничего, кроме нескольких яблонь, которые только что зацвели. Эсэсовцы наняли немецких подрядчиков, чтобы заложить окна и укрепить двери и потолок. В начале мая туда прошли первые группы евреев и навсегда исчезли между соснами и березами.

Примерно тогда же Хенрик познакомился с несколькими евреями из специального отряда — так называемой зондеркоманды[461]. Этот отряд был создан для работы с новой газовой камерой. Членов отряда держали отдельно от всех, но они все-таки могли перекинуться парой слов с другими заключенными у водяных насосов. Члены зондеркоманды подтвердили, что евреев травят целыми семьями. Эсэсовцы усовершенствовали методику отравления: они заставляли жертв самостоятельно раздеваться перед входом в камеру. Зондеркоманда заводила семьи внутрь, а позже убирала скорченные трупы мужчин, женщин и детей. Потом люди из специального отряда проверяли зубы мертвецов в поисках золотых коронок и перевозили тела в карьеры[462].

В середине мая Витольд приступил к реализации плана побега Белецкого. К тому времени Стефан уже несколько недель работал в Харменже. Витольд попросил своего друга Винценты Гаврона бежать вместе с Белецким. Обаятельный и впечатлительный молодой художник чем-то напоминал Витольду его самого: Винценты со всей серьезностью воспринял приказ Витольда делиться с друзьями и музельманами едой и всегда поступал так с продуктами, которые получал за свои картины. Порой Витольду приходилось напоминать ему, что нужно думать и о себе. С тех пор как Винценты стал свидетелем расправы над женщинами-политзаключенными, он потерял волю к жизни. Однажды Витольд застал друга за подготовкой к самоубийству — тот собирался прыгнуть на электрический забор[463].

Витольд немного поднял дух товарища, но вскоре Винценты заболел гриппом и попал в госпиталь. Винценты выздоровел, но что-то с ним было не так, и он сказал Витольду, что вряд ли долго протянет. На второй неделе мая Витольд изложил другу план побега. Перспектива обрести свободу придала художнику сил, и он начал активно готовиться к побегу[464].

Винценты Гаврон. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Винценты раздобыл запас хлеба и гражданскую одежду, которую собирался надеть под полосатую робу. Он начал вести дневник, где описывал все пережитое в лагере: «Вечером за колючей проволокой я вижу горы и с тоской смотрю на них. В лагерь привезли тысячу евреев, и нас заперли в блоках. Им выдали робы советских пленных и приказали стоять на улице всю ночь, перед тем как они отправятся в [Биркенау] и на небеса…» Он твердо решил вынести из лагеря дневник и часть своих набросков и упросил одного из плотников смастерить ему прилегающий к телу контейнер из липы с изображением польского горца на крышке[465].

Записи Винценты. 1942 год

В пятницу, 22 мая, Винценты сообщил Витольду, что все готово и утром можно отправляться. Они вышли на улицу, и Витольд вкратце рассказал о событиях за последнее время.

— Ты должен передать информацию о том, как немцы обращались с советскими военнопленными. Но самое главное — это массовое убийство евреев, — сказал Витольд. Винценты должен был проинформировать варшавское подполье, что детей и стариков сразу по прибытии в лагерь травят газом, а остальных — в основном молодых и здоровых — изводят непосильным трудом в Биркенау[466].

Витольд объяснил: немцы привозят евреев в лагерь под предлогом работы на военную промышленность, но истинная цель нацистов — систематические грабежи и убийства. «Таким образом [немцы] легко обеспечат себя ресурсами, необходимыми для победы в войне», — заключил Витольд. Подполье должно немедленно известить об этом Лондон, чтобы весь мир пришел на помощь евреям[467].

Винценты молчал, пораженный тем, какую ответственную миссию возложил на него Витольд. Они посмотрели друг другу в глаза — и расстались[468].

* * *

Утро 23 мая выдалось ясным и солнечным. Из окна госпитального блока Винценты увидел колонну маршировавших девушек, среди которых была и угасавшая Розия. Винценты схватил приготовленные для побега вещи, включая краски и кисти, спрятал все под одеждой и выбежал на улицу. Там он увидел, как Витольд выходит из главных ворот. Винценты уже ждала походная кухня, направлявшаяся в Харменже. Он забрался на сиденье рядом с капо, который вручил ему поводья. Охранники у ворот проверили документы художника и подтвердили его перевод в Харменже. К экипажу походной кухни присоединился охранник-эсэсовец, и они тронулись в путь. Маршрут пролегал через железную дорогу, и вскоре они подъехали к Биркенау. Винценты впервые видел это место, и ряды пустых бараков испугали его[469].

Они свернули в сторону от лагеря и добрались до лугов Харменже, где отряд евреек работал в поле у дороги. Несколько девушек попросились в туалет. Эсэсовцы закричали, чтобы девушки помочились на землю прямо перед ними. Винценты вздрогнул, но успокоил себя словами Витольда. «Если мой план увенчается успехом, я расскажу всему миру, что творят здесь с евреями», — подумал он[470].

Телега остановилась возле солидного особняка в маленькой деревушке. Заключенные уже трудились на прудах и на окрестных полях. Капо увидел, что у Винценты с собой кисти, и велел ему что-нибудь нарисовать. Художник сделал набросок, изобразив петуха во дворе, а между делом украдкой осмотрел здание. Заключенные жили на втором этаже, окна на ночь запирали железными решетками. На первом этаже располагались мастерские, и решеток на окнах не было. Вокруг здания тянулся невысокий забор без колючей проволоки[471].

Возможно, задача даже проще, чем он предполагал, подумал Винценты. Однако сначала ему необходимо поговорить со Стефаном, который как раз вернулся в дом на полуденную перекличку. С ним пришли еще около восьмидесяти человек, которые тоже жили в этом особняке[472].

Стефан, жилистый, сильный мужчина с перекошенным лицом и «ленивым глазом», узнал в Винценты одного из близких товарищей Витольда. Сразу же после переклички Стефан схватил Винценты за руку и прошипел: «Зачем ты сюда приехал? Разве ты не знаешь, что через две недели всех мужчин в этом бараке заменят женщинами?»[473]

— Не беспокойся, я планирую сбежать задолго до этого, — ответил Винценты[474].

— Тогда совсем другое дело, — улыбнувшись, сказал Стефан. — Как насчет сегодняшней ночи?

Стефан Белецкий. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Годится, — произнес Винценты. Они пожали друг другу руки, взяли свой обед, состоявший из свекольного супа и картофельных очисток, и Стефан посвятил Винценты в свой план. Бежать нужно после ужина, когда двери, ведущие на второй этаж, открывают на пятнадцать минут, чтобы заключенные могли сходить в туалет. Уборная находилась за домом, возле густых зарослей кустарника, тянувшихся до самого берега Вислы. Этот путь был слишком очевиден, поэтому Стефан собирался вылезти в окно на фасаде дома и побежать в противоположном направлении, к рыбным прудам и полям. Эта местность была более открытой, но, если им удастся переплыть реку, собаки не смогут взять след.

После обеда Стефан снова ушел на работу. Около пяти часов вечера он вернулся. Винценты закончил рисовать петуха и нескольких кур. Капо был крайне доволен и в награду выделил художнику комнату на первом этаже. Чем ближе был побег, тем сильнее волновался Стефан. Быстрым жестом он указал на окно одной из комнат первого этажа, где располагалась столярная мастерская. «Наше окно на свободу», — сказал он. Во время пятнадцатиминутного перерыва для посещения туалета Стефан обычно убирался в этой комнате, и охранники привыкли видеть его в мастерской[475].

— А охранник не заподозрит чего-нибудь, если я тоже там появлюсь? — спросил Винценты.

— Этого я и боюсь, — ответил Стефан. До решающего момента оставался всего час, и тревога нарастала.

На ужин дали кусок хлеба, ложку варенья и какой-то горький чай. Была суббота, и заключенный-парикмахер на первом этаже дома брил узникам головы. Двое эсэсовцев, расслабившись, курили в коридоре. На улице сгущались сумерки. Один из охранников периодически отлучался, провожая заключенных в туалет. Винценты и Стефан были так напряжены, что едва могли есть.

Винценты поспешил к себе в комнату и забрал свой деревянный контейнер. Теперь им предстояло обмануть охранников. Стефан прошел мимо эсэсовцев в столярную мастерскую, следом за ним — Винценты. Немцы даже не подняли глаз. Стефан быстро закрыл дверь и схватил с верстака топор. Он тяжело дышал, прислушиваясь, не идет ли охранник[476].

Особняк в Харменже, откуда Винценты и Стефан совершили побег

— Положи топор! — велел ему Винценты. Художник забрался на стол у окна. Задвижка была сломана, и окно легко отворилось. Винценты выскользнул наружу, то же самое сделал Стефан. Вместе они перелезли через забор и побежали вдоль усаженной ивами дороги, стараясь держаться в тени деревьев. Уже почти стемнело, у воды квакали лягушки. Примерно в двухстах метрах от дома дорога поворачивала, и Стефан указал на небольшую канаву, которая шла перпендикулярно дороге к большому пруду, блестевшему в ночной тьме. Они срезали путь через поле. В этот момент послышался крик, и они увидели, как двое охранников-эсэсовцев выскочили из передней двери и побежали за дом к Висле, как и предполагал Стефан. Спотыкаясь о комья земли, беглецы пересекли вспаханное поле и достигли камышей вокруг пруда, как вдруг, к своему ужасу, они увидели еще одного эсэсовца на велосипеде — он ехал прямо на них с противоположной стороны вдоль кромки воды[477].

— Господи, помоги, — прошептал Стефан и погрузился в воду. Винценты последовал за ним. Что еще оставалось делать? Вода была темной и холодной. Винценты не дышал, сколько мог, понимая, что их наверняка заметят. Когда он наконец, задыхаясь, высунул голову из воды, эсэсовец был тут как тут, максимум метрах в пятнадцати, и таращился на него в полутьме[478].

— Иисус и Матерь Божья, — пробормотал Винценты и снова погрузился в воду, ожидая конца. Вынырнув через несколько мгновений, он с изумлением увидел, что эсэсовец сел на велосипед и поехал к дому. Он забыл свой автомат[479].

Пруды на пути Винценты и Стефана

Подплыл Стефан, он хватал ртом воздух. Убедившись, что охранник ушел, он бросился к противоположному берегу. Винценты на секунду повернулся в сторону лагеря, крикнул: «Пошли в ж*пу!» — и поспешил следом[480].

Он догнал Стефана на другой стороне пруда, и они побежали через поля, растворившись в ночи.

Глава 11. Наполеон

Варшава, май 1942 года

Несколько часов Стефан и Винценты бежали в темноте, ориентируясь по звездам. В какой-то момент они увидели фары двух мотоциклов СС, легли на живот и отползли в борозду на поле. Было уже за полночь, когда они добрались до Солы. Небо затянуло тучами. Они залезли в какой-то сарай и постарались немного согреться, прежде чем переплывать реку. Вода в предрассветных сумерках казалась серой. Чтобы их не снесло течением, они держались за руки. Когда они зашли по грудь, Стефан потерял равновесие. Винценты, используя свой деревянный контейнер с записями как поплавок, сумел добраться до противоположного берега и вытащил Стефана. Они спрятались в лесу, сняли с себя мокрую одежду и ждали наступления темноты, а затем надели еще недосохшую одежду и побежали дальше[481].

Несколько дней они передвигались только ночью. Беглецы старались держаться поближе к лесам, иногда останавливались в крестьянских домах. Они направлялись на юг в обход Кракова, в горы, в родную деревню Винценты — Лиманова. В деревне они сразу пошли в дом сестры Винценты, где художника ждала его семья. Позже он с восторгом рассказывал об их первой домашней трапезе: курица с картошкой, еще курица и кружка домашнего пива за их возвращение из «другого мира». Винценты был слишком слаб и не мог идти дальше, поэтому через несколько недель Стефан отправился в Варшаву один[482].

Побег Стефана и Винценты, 1942 год

Джон Гилкс

* * *

В конце июня 1942 года Стефан прибыл в Варшаву и доставил донесение Витольда в штаб-квартиру подполья. Город охватила паника. Немцы возобновили наступление на Советский Союз и двинулись к нефтяным месторождениям Кавказа. Центральный железнодорожный вокзал Варшавы был полон солдат, направлявшихся на фронт. Поговаривали, что, как только немцы совершат решительный прорыв, евреев начнут депортировать в Сибирь. До горожан доходили жуткие истории о том, как евреев травят газом в грузовиках и специальных камерах.

К тому времени лидер подполья Ровецкий создал Бюро по делам евреев, чтобы документировать и придавать огласке факты злодеяний против них. Почти всю весну Ровецкий собирал сведения о планах нацистов по уничтожению евреев. Несколько выживших евреев прибыли в Варшаву. Они подтвердили информацию о существовании мест массовых расстрелов в СССР и о применении грузовиков для отравления газом в лагере смерти в Хелмно. Их рассказы записывала группа историков, социальных работников и раввинов из гетто. Эти люди держали связь с Ровецким через Всеобщий еврейский рабочий союз, или Бунд. В апреле в газете подполья были напечатаны статьи о массовых убийствах евреев. В мае Бунд предоставил Ровецкому первый отчет, где раскрывался весь масштаб убийств на востоке страны. Бунд пришел к выводу, что в рамках выполнения плана по «уничтожению всех евреев Европы» погибло уже семьсот тысяч человек, и потребовал от союзников немедленной реакции[483]. Ровецкий переснял документ на микропленку и в середине мая передал ее своему курьеру Свену Норрману для отправки в Лондон[484].

В ответ на доклад Бунда по Би-би-си прозвучала речь главы польского правительства в изгнании Сикорского. Он призывал немедленно нанести ответный удар, чтобы «сдержать ярость немецких убийц и спасти сотни тысяч невинных жертв от неизбежного уничтожения». Доклад Бунда попал и на первые полосы британских газет «Дейли телеграф» и «Таймс». Американская «Нью-Йорк таймс» сначала печатала материалы доклада Бунда внизу новостной колонки, но затем опубликовала статью на целую полосу. Обнародование этих фактов подтолкнуло еврейские организации к активным действиям. Американский еврейский конгресс и еврейская общественная организация Бней-Брит 21 июля провели митинг против злодеяний нацистов. На мероприятие в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке пришли двадцать тысяч человек. Рузвельт и Черчилль прислали свои официальные заявления, которые были восприняты как демонстрация поддержки. Однако на деле лидеры США и Великобритании проигнорировали тот факт, что идеология Германии в отношении евреев приняла характер геноцида. Они воспринимали преследование евреев как один из элементов философии нацистов, оправдывавшей преследование всех европейцев[485].

«Граждане, независимо от их вероисповедания, разделят скорбь наших сограждан-евреев из-за жестокости нацистов по отношению к их собратьям», — заявил Рузвельт. Он пообещал, что нацистам не удастся «больше истреблять своих жертв, так же как не удастся поработить человечество» и «день расплаты» настанет. Черчилль, почти год назад узнавший о массовых расстрелах евреев, заметил лишь, что евреи являются одними из «первых жертв Гитлера» и стоят на переднем крае сопротивления нацистской агрессии[486].

Более того, ни Черчилль, ни Рузвельт не считали убийство евреев обстоятельством, требующим прямого вмешательства союзников — вроде тех целенаправленных военных действий, которых требовал Сикорский, — или выделения гуманитарной помощи тысячам беженцев из Европы. Наоборот, британские дипломаты активно пытались помешать беженцам добраться до Палестины, поскольку опасались дестабилизации обстановки в этом британском протекторате. А Государственный департамент США отказался менять квоты для мигрантов из Европы и даже не исчерпал стандартного лимита выданных виз на 1942 год. Правительства обеих стран аргументировали свою позицию перед еврейскими лидерами уже знакомыми мотивами: они не хотят разжигать антисемитизм в своих странах и распыляться в боевых действиях[487].

Тем временем межведомственный комитет при Управлении военной информации США предложил полностью исключить упоминания о злодеяниях нацистов в отношении евреев, потому что такие рассказы вызывают «болезненные» чувства. Массовые убийства евреев больше не освещали в новостях. «Бунд должен был написать, что [немцы] убили семь тысяч человек, — сетовал лидер Польской социалистической партии в Лондоне. — Тогда мы могли бы сообщить эту новость британцам в надежде, что они нам поверят»[488].

Бунд не сумел достучаться до мировых лидеров. Руководители еврейских организаций в Варшаве были глубоко разочарованы. Вероятно, именно поэтому Ровецкий крайне серьезно отнесся к донесению Витольда о массовых убийствах евреев в Аушвице. Лидер подполья понимал, что интерес к лагерю невысок: похоже, официальные лица союзников убедились в том, что Аушвиц — место особой жестокости, и решили, что ничего не могут поделать. Для того чтобы новый доклад Витольда услышали, Ровецкому предстояло преодолеть массовое равнодушие и скептицизм. Ему нужен был человек, который мог бы проверить, что происходит в лагере, а затем отправиться в Лондон и выступить в качестве свидетеля зверств нацистов[489].

У Ровецкого как раз был на примете подходящий кандидат для такого опасного задания — польский агент по имени Наполеон Сегеда, подготовленный британской разведывательно-диверсионной службой. Тридцатидвухлетний капрал был заброшен в Польшу по воздуху в ноябре 1941 года. Помимо всего прочего, Сегеда должен был собрать доказательства преступлений нацистов. Он планировал вернуться в Лондон еще несколько месяцев назад, но нацисты раскрыли сеть курьеров, на помощь которой он рассчитывал на обратном пути, и Сегеда застрял в Польше[490].

Меньше всего Наполеон был похож на шпиона. Он вырос в крестьянской семье в деревне Лисево-Кощчельне на равнинах Центральной Польши, однако сельская жизнь его не вдохновляла. Приличного образования он не получил, но жадно поглощал знания. Как-то раз он принялся излагать теорию Дарвина прямо в церкви (в результате Наполеону запретили там появляться, о чем он нисколько не сожалел). В другой раз он решил выращивать тмин, надеясь таким образом разбогатеть. В 1935 году он заболел туберкулезом. Сегеда разработал собственный метод лечения — бегал босиком по полям на рассвете — и клялся, что только благодаря этому и вылечился. Он был активистом политической партии, выступавшей за улучшение положения бедных (она называлась Крестьянская партия), а в 1930-х годах пошел служить в армию: для сельского жителя это был лучший способ избежать бедности. Война стала для Наполеона не катастрофой, а новой возможностью[491].

Подразделение Наполеона было захвачено во время вторжения немцев в Польшу в 1939 году. Однако в следующем году он сбежал из лагеря для интернированных, на велосипеде проехал через оккупированную нацистами Европу, в середине зимы пересек Пиренейский полуостров и в мае 1941 года добрался до Лондона. Наполеон выразил желание стать курьером и присоединился к группе из шестидесяти поляков — будущих агентов, которых УСО тренировало летом и осенью 1941 года в районе замка Лохайлорт в Шотландии. Учебным лагерем руководили два британца, ветераны Имперской шанхайской полиции. Агенты изучали разные виды стрелкового оружия и боевые искусства. Уильям Фэрбанкс по прозвищу Шанхайский Громила обычно произносил вступительную речь следующего содержания: «Я хочу, чтобы вы освоили самые грязные, самые кровавые способы убийства человека, какие только сможете придумать». Один из трюков, которым обучили Наполеона, состоял в том, чтобы на званом ужине прыгнуть через весь стол, одновременно стаскивая со стола скатерть, и задушить этой скатертью кого-то из гостей. Он тренировался прыгать с парашютом на авиабазе Рингвэй под Манчестером и отправлять шифрованные сообщения, а заодно освежил свой немецкий на одном из объектов УСО в Хартфордшире[492].

По прибытии в Варшаву Наполеон быстро завоевал репутацию проныры и доказал свое умение мыслить нестандартно, придумав новый способ передачи информации. Наполеон пришел к выводу, что проблема сети подпольщиков заключалась в повышении с каждой явкой и с каждой передачей материалов от одного курьера к другому вероятности внедрения вражеского агента. Именно поэтому он решил полностью исключить из процесса сеть курьеров и прятать записки за зеркалами в туалетах поездов, курсировавших из Варшавы в Базель — город на швейцарско-немецкой границе. Нужны были только люди с обеих сторон, которые могли незаметно проникнуть в поезд и так же незаметно сойти с него.

Наполеон Сегеда (слева). Ок. 1939 года.

Предоставлено Янинкой Сальской

Наполеон получил приказ попасть в Аушвиц и проверить последние сообщения, когда возвращался из Швейцарии после контрольного теста. Он отправился в лагерь приблизительно 18 июля[493]. В это же время пришло известие об аресте всей шведской сети курьеров. Избежать ареста удалось только Свену Норрману, поскольку в тот момент он находился в Стокгольме. Разумеется, Норрман не мог вернуться в Польшу[494]. Так Наполеон стал главным каналом связи польского подполья с внешним миром.

* * *

Возле железнодорожной станции Освенцим Наполеона встретил долговязый Войчех Екелек — местный подпольщик, которого было легко узнать по лысеющей макушке и подкрученным вверх усам в английском стиле (друзья называли его «лысым орлом»). Как и Наполеон, Войчех состоял в Крестьянской партии, и его беспокоило неравенство, существовавшее в Польше до войны. До прихода немцев он был активистом в своей деревне Ощеке, примерно в 20 километрах от Освенцима. Местные жители уже привыкли видеть, как Войчех скачет по полям с пачкой листовок или мчит на велосипеде в сопровождении своей собаки по кличке Гитлер.

Войчех Екелек. Ок. 1940 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

После вторжения нацистов Войчех организовал сеть из односельчан, чтобы сопротивляться действиям СС по выдворению польских семей и замене их немецкими переселенцами. Кроме того, через двух местных жительниц, Хелену Плотницкую и Владиславу Кожушникову, он установил связи с заключенными в лагере. Женщины передавали заключенным еду и лекарства. Сорокалетняя Хелена, мать пятерых детей, днем пекла хлеб в своем маленьком деревянном домике: в это время люди были на работе, и запах свежевыпеченного хлеба не вызывал подозрений. Затем Хелена и ее подруга, тридцатисемилетняя Владислава, нарезали хлеб, чтобы заключенные могли быстро разделить его между собой, и ближе к ночи отправлялись к лагерю. Они оставляли свертки с хлебом в полях возле лагеря — там, где регулярно проходили отряды землемеров и садовников. Несколько раз женщин чуть не поймали. Комендант Хёсс написал в местное отделение полиции жалобу на то, что в районе деревни Райско замечены польки, «навьюченные узлами и котомками», — вполне возможно, что он имел в виду Владиславу и Хелену[495].

Бедственное положение заключенных подтолкнуло Войчеха начать сбор доказательств нацистских преступлений. За несколько недель до прибытия Наполеона Хелена и Владислава положили между ломтиками хлеба записку с просьбой передать информацию через землемеров. Ответ пришел от товарища Витольда, Стащека. Он сообщал, что с радостью это сделает[496].

Наполеон и Войчех не стали задерживаться на станции — напротив нее, на дороге, которая вела к лагерю, стояло несколько хорошо укомплектованных контрольно-пропускных пунктов СС. После недавней вспышки тифа комендант Хёсс приказал закрыть лагерь. Воздух был горячим, чем-то дурно пахло. Войчех повел Наполеона в Ощек проселочными дорогами. Он жил с женой и шестнадцатилетней дочерью в скромном двухкомнатном домике за деревней. Дом окружали картофельные поля, а от дороги его частично закрывало грушевое дерево[497].

Владислава Кожушникова, Хелена Плотницкая и Бронислава Длучак (слева направо). Ок. 1933 года.

Предоставлено Кристиной Рыбак

Войчех усадил Наполеона за кухонный стол и показал, какие материалы о лагере удалось собрать. Вероятно, он уже получил от Стащека свежее сообщение о смертности в лагере: газом были отравлены десять тысяч евреев, а их тела захоронены в братских могилах. Кроме того, у Войчеха оказалась пачка писем от другого адресанта. Неизвестный автор извещал о подготовке к восстанию и просил спрятать вокруг лагеря оружие. Читая письмо за письмом, Наполеон почувствовал все более отчаянный тон автора[498].

«Мы не дадим убить себя, как овец! — было написано в одном послании. — Мы не можем больше ждать, пора начать восстание»[499].

«Разбомбите этот лагерь!» — умоляли в другом письме.

Надпись на фотографии: «Дом Марии и Франчишека Екелек в Ощеке. В этом доме в 1942 году остановились курьеры из Лондона Чеслав Рачковский и Наполеон Сегеда, чтобы узнать о преступлениях Гитлера в лагере смерти в Освенциме».

Предоставлено Яном Екелеком и семьей Кленчар

Несколько дней спустя Хелена и Владислава отправились к лагерю с продуктами и письмом от Войчеха и Наполеона с просьбой предоставить доказательства преступлений нацистов. Муж Владиславы был недоволен тем, что она рискует, и умолял ее остаться дома. «Но никто не мог их остановить, если уж они что-то задумали», — вспоминал сын Владиславы Юзеф[500].

ЧАСТЬ III

Глава 12. Последний срок

Аушвиц, май 1942 года

Вечером в субботу, когда Винценты и Стефан сбежали, Витольд слышал звук сирены. Его друзей поймали? Если да, выдадут ли они подполье? Ни в чем нельзя быть уверенным. Но, по крайней мере, репрессий не последовало. Разумеется, Витольд понимал: он по-прежнему рискует. Он провел в лагере уже полтора года, и все это время немцы считали подполье не более чем тюремными бандами. Однако примерно тогда же, когда лидер подполья Равич подготовил план восстания, эсэсовцы начали что-то подозревать. Первым тревожным знаком стало появление запертого почтового ящика у входа в лагерь. Заключенные могли незаметно бросать в этот ящик записки с доносами в обмен на еду. Витольд попросил одного из своих людей выковать отмычку, с помощью которой они доставали из ящика доносы на подпольщиков[501].

Однажды днем к Витольду подошел Кон — его лицо было белым как полотно. Он заявил, что один из новобранцев в сыромятне, скорее всего, агент гестапо. Его опознал человек, сидевший с ним в Кракове в одной камере: эсэсовцы всегда были в курсе того, что обсуждалось в камере, и нескольких заключенных расстреляли[502].

Сотрудник лагерного гестапо подтвердил: тот человек находится на «особом задании». Витольд лишь в общих чертах рассказал этому заключенному о миссии подполья. Однако себя Витольд выдал, и это обстоятельство следовало учитывать. Вопрос заключался лишь в том, успел ли агент что-либо сообщить гестапо. Нельзя было терять ни минуты. Убить шпиона они не могли — поднимется шум. Деринг предложил накормить его кротоновым маслом — быстродействующим слабительным. Шпион попадет в госпиталь, а Деринг попытается убедить докторов из СС отобрать его для экспериментов с инъекциями фенола[503].

В тот день отряд с сыромятни приготовил рагу. Агент получил порцию рагу, приправленную кротоновым маслом. К перекличке ему уже явно нездоровилось, и, как только прозвучала команда «разойдись», он бросился к главным воротам. Люди Витольда перехватили шпиона и отправили в госпиталь, где его зарегистрировали как больного острым менингитом. Врач-эсэсовец бегло осмотрел больного и одобрил его казнь[504].

Витольд боялся, что шпион сообщил его номер начальнику лагерного гестапо Грабнеру. Однако минуло несколько недель, и Витольд понял: каким-то чудом все обошлось. Немцы вернулись к практике отбраковки заключенных, ранее состоявших в подполье или имевших офицерское звание. Их тактика свидетельствовала о том, что у гестапо не было реальных ниточек к подполью, хотя немцы явно их искали[505].

В мае Равича вызвали на допрос. Ему удалось убедить гестаповцев, что они ошиблись, но ситуация насторожила Равича, он почувствовал, что пришло время начинать восстание. Самой серьезной проблемой оставался огромный дисбаланс сил. Весной 1942 года гарнизон СС был расширен до 2500 человек и включал группу быстрого реагирования, способную развернуться за полчаса. По мнению Равича, подпольщики могли рассчитывать на то, что в любой отдельно взятый момент примерно треть гарнизона находится в отпуске или в увольнении. Правда, в итоге все равно получалось, что подпольщиков на тысячу человек меньше и они плохо вооружены[506].

Единственное преимущество подпольщиков — внезапность. Если поднять восстание вечером, когда отряды возвращаются с работы и в лагере много людей, можно выиграть несколько драгоценных минут: в это время одна группа нейтрализует охранников у ворот и на сторожевых вышках, а вторая — захватит оружейный склад в строительном отделе и раздаст оружие девяти тысячам заключенных главного лагеря. Равич надеялся, что другие заключенные последуют их примеру и присоединятся к восстанию. Затем он предполагал всю ночь идти в сторону города Кенты, расположенного среди лесистых холмов в 20 километрах к югу от лагеря. Равич рассчитывал, что часть заключенных захватит город, а остальные смогут спрятаться в лесу[507].

Витольд опасался, что все закончится массовыми убийствами. Даже если побег удастся, немцы выместят зло на тех, кто останется в лагере. Минимум четвертая часть узников находится в госпитальном блоке, эти люди не могут двигаться. Еще несколько тысяч заключенных заперты в Биркенау. Равич оправдывал эти жертвы тем, что подпольщики получат шанс нанести лагерю серьезный урон, если будут взорваны склады, поезда и мост на Краков[508].

Но Витольда терзали сомнения. Он был убежден, что предотвратить кровопролитие можно только в том случае, если организовать восстание одновременно с атакой диверсионной группы подпольщиков извне. Равич согласился с позицией Витольда, но заявил, что они не могут ждать бесконечно, ведь каждый день умирают десятки людей. Разработанный Равичем план восстания отправили Ровецкому в мае через освобожденного узника лагеря. План содержал ультимативное требование: если к 1 июня, менее чем через месяц, ответа из Варшавы не будет, подпольщики лагеря приступят к осуществлению операции своими силами[509].

* * *

Подпольщики ждали, а ситуация накалялась и люди продолжали умирать. Нацисты по-прежнему практиковали ежедневные казни заключенных. В лагере произошла очередная вспышка тифа, и эсэсовцы начали убивать до сотни больных в день с помощью инъекции фенола. Йозеф Клер разработал эффективный способ убийства в своей «операционной» в блоке для выздоравливающих. Помощник Клера приводил жертву, усаживал человека на стул и отводил назад его плечи, обнажая грудь. Клер вонзал иглу прямо в сердце и делал инъекцию фенола. Жертва вздрагивала и падала вперед. Другой помощник убирал труп. Таким образом всего за полчаса Клер мог избавиться от десятка заключенных. Убийства снизили темп распространения инфекции, однако вскоре среди узников поползли слухи, что госпиталя следует избегать и больным нужно как можно дольше оставаться в блоках.

Подпольщики решили нанести эсэсовцам ответный удар, используя оружие, которое нельзя обнаружить: зараженных вшей. Идея, вероятно, принадлежала санитару Витольду Коштовному, который в прошлом был микробиологом. Эсэсовцы поручили ему изготовление вакцины от тифа. Вакцина была разработана еще в 1930-х годах. Процесс создания вакцины состоял в следующем: вшей заражали тифом, кормили их человеческой кровью, извлекали инфицированные тифом фекалии насекомых, денатурировали фекалии в феноле, высушивали и изготавливали из них таблетку. Судя по всему, Швела и другие врачи СС пришли к выводу, что смогут воспроизвести процесс изготовления таблеток. Коштовному разрешили организовать в подвале главного госпиталя небольшую лабораторию, чтобы собирать зараженных вшей у пациентов. Подпольщики догадались, что пробирки с зараженными вшами можно использовать как биологическое оружие[510].

Все, что нужно сделать, — подбросить немцам достаточное количество вшей, чтобы вызвать инфекцию. Эсэсовцы опасались заражения и свели к минимуму контакты с заключенными. Капо прекратили играть с узниками в карты в блоках и даже чистых заключенных, работавших в штабе СС, боязливо обходили стороной. Один эсэсовец пользовался платком, чтобы открывать и закрывать двери комнат, где жили узники. Даже если просто приблизиться к охраннику, чтобы подкинуть ему зараженную вошь, это наверняка вызовет подозрение. Некоторые заключенные экспериментировали: из соломы матрасов делали трубочки для стрельбы вшами — эффектный, но неэффективный метод решения проблемы[511].

Самый простой способ — проникнуть в гардероб СС и опорожнить банку со вшами на чью-нибудь куртку или плащ. В лагере было одно место, где эсэсовцы часто оставляли одежду: госпиталь СС, расположенный рядом с крематорием. Здесь лечили только охранников лагеря и членов их семей, а персонал госпиталя почти полностью состоял из немцев. Среди заключенных лагеря доступ туда имели только уборщики. В этот отряд устроился боксер Тедди, который и согласился осуществить диверсию[512].

В один из майских дней Коштовный передал Тедди пробирку, наполненную вшами. Тедди пробрался в госпиталь СС, нашел вешалку с одеждой эсэсовцев и осторожно опустошил флакон под воротники нескольких плащей и курток. Вскоре были отмечены первые случаи тифа у немцев. Теперь Деринг нацелился на Швелу — врача СС, курировавшего программу фенольных инъекций. Как-то раз Деринг почувствовал на себе пристальный взгляд Швелы: немец уставился на его голову[513].

— Идеально круглая, — пробормотал Швела. — Мне бы хотелось иметь такую же[514].

— Вы ее не получите, — не раздумывая ответил Деринг[515].

— Посмотрим, — произнес Швела.

Скорее всего, дело провернул Тедди. Несколько дней спустя у Швелы поднялась температура и он начал обильно потеть. Его тело покрылось красными пятнами, он лежал и стонал. Вскоре Швела умер: «переехал в самое подходящее для него место — в ад», как выразился Деринг. Швела мог заразиться случайно, но подпольщики клялись, что достали того, за кем охотились. Новой мишенью подпольщиков стал палач лагеря Герхард Палич. Кроме того, они подбрасывали зараженных тифом вшей в постели ненавистных капо, таких как Лео, чью смерть праздновал весь лагерь[516].

Действия подпольщиков немного подняли дух узников, но тревога нарастала с каждым днем. На утренней перекличке 27 мая эсэсовцы назвали номера 568 заключенных. Лагерь охватил страх. Сразу 168 человек отвели в штрафной блок на казнь, 400 человек направили в штрафной отряд в Биркенау. В блоках заговорили о том, чтобы поднять восстание той же ночью[517].

Витольд призывал товарищей потерпеть, хотя сам понимал, что ждать дальше невыносимо. Установилась жара. Небо было безоблачным, а по лагерю разлился аромат цветущего жасмина. Подпольщики готовы были выступить в любой момент. «Когда же мы наконец сможем накинуться на вас?» — думал Витольд, проходя мимо охранников и раздражавшего своей игрой оркестра. Наступило 1 июня, а ответа из Варшавы все не было. Некоторые заключенные выражали недовольство действиями руководителей подполья и угрожали взять инициативу в свои руки. Вероятно, Витольд был тем самым человеком, который в письме Войчеху сообщал, что они не могут больше ждать, и умолял разбомбить лагерь[518].

Информатор Витольда, работавший в лагерном отделении гестапо, рассказал: четыреста узников, отправленных в штрафной отряд Биркенау, расстреляют небольшими партиями, чтобы не вызывать волнений в лагере. Двенадцать человек казнили 4 июня. Два дня спустя — еще девять. Люди из штрафного отряда предупредили Витольда, что будут сопротивляться[519].

«Сообщаю вам, что, поскольку мы все равно скоро станем всего лишь клубами дыма, мы попытаем удачу завтра во время работы… У нас мало шансов на успех, — писал один из них. — Передайте слова прощания моей семье и, если сможете и если будете живы, скажите им: пусть мне суждено умереть, но я умираю в бою»[520].

Витольд сопереживал отчаявшимся людям, но смотрел на ситуацию шире. Попытка прорыва в Биркенау почти наверняка приведет к жестоким репрессиям в лагере — в тот самый момент, когда может прийти одобрение из Варшавы. Равич согласился, что узникам Биркенау следует дождаться реакции Варшавы, и отправил санитара Фреда с требованием отменить операцию[521].

Бараки в Биркенау.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Фреду удалось пробраться в одну из машин скорой помощи, на которых в газовую камеру доставляли «Циклон Б». Штрафной отряд жил в северо-восточной части лагеря в одном из каменных бараков, построенных советскими пленными и отделенных колючей проволокой от бесконечных рядов деревянных конюшен, спешно сколоченных для евреев. Фред добрался в барак штрафного отряда незадолго до комендантского часа. Несколько евреев блуждали возле своих блоков, истощенные и грязные. На ночь уже включили электрический забор, и провода гудели под напряжением[522].

Кое-кто из обитателей штрафного блока почувствовал облегчение, выслушав приказ Равича. Однако большинство настаивали, что лучше умереть в бою, чем ждать, пока их застрелят. В итоге они согласились отложить восстание на один день.

Следующее утро, 10 июня, выдалось пасмурным, воздух потяжелел. Осужденные прокладывали дренажную канаву. В обед никто не мог есть — все ждали знака. Внезапно прошел слух, что восстание начнется в шесть часов вечера, когда прозвучит первый свисток, созывающий в лагерь[523].

Заключенные вернулись на работу. Полил дождь. Некоторые охранники укрылись под деревьями. Свисток прозвучал раньше времени — в половине пятого. Это конец работы или перерыв? Кто-то из узников побежал, другие остались на месте. Один молодой заключенный, Август Ковальчик, поднял лопату, чтобы напасть на охранника, но тот уже бросился догонять другого сбежавшего[524]. Август воспользовался моментом и перелез через насыпь. Под свист пуль он пересек открытый участок и метнулся к небольшой рощице: он знал, что Висла совсем рядом. Август скинул с себя полосатую робу, добежал до реки и нырнул в серо-зеленую воду[525].

Витольд с ужасом слушал звуки выстрелов. На следующий день стали известны подробности происшествия. Сбежать удалось только Августу и еще одному узнику. Заключенных вернули в бараки и усилили охрану. Гауптштурмфюрер СС Ганс Аумайер, новый заместитель коменданта лагеря, потребовал назвать главарей. Ответа не последовало. Тогда он пошел вдоль шеренги заключенных и стрелял в их головы, делая паузу только для перезарядки. Он убил семнадцать человек, еще троих застрелил его помощник. Остальным приказали раздеться. Их руки связали за спиной колючей проволокой. Затем их повели через весь Биркенау к маленькому красному домику за деревьями, где умертвили газом[526].

На этом эсэсовцы не успокоились — они жаждали мести. Четырнадцатого июня были расстреляны более двухсот заключенных, несколько дней спустя — еще сто двадцать человек. Каждое утро эсэсовцы называли новые номера. Страх обуял узников. Ночью они писали прощальные письма родным и обсуждали, как лучше умереть — от пули, газа или фенола. Боевой дух упал ниже некуда, и это было очень опасно[527].

* * *

Когда заключенный Эугениуш Бендера, механик из гаража СС, узнал, что его имя внесли в расстрельный список, он решил взять дело в свои руки. Эугениуш занимался обслуживанием автомобиля Steyr 220. Черный шестицилиндровый седан с двигателем объемом 2,3 литра был самым быстрым автомобилем в лагере, и Эугениуш мечтал когда-нибудь сбежать на этом красавце. Своей мечтой он поделился с другом, Кажимежем Пеховским, которого все звали Кажик. Тот заметил, что без формы СС и знания немецкого языка невозможно проехать через КПП на подъезде к лагерю. К счастью, Кажик свободно говорил по-немецки и давно выяснил, где хранится запасная форма немцев. План был готов[528].

Витольд подумал: план настолько оригинален, что может и сработать. Витольд попросил Эугениуша и Кажика взять с собой в качестве курьера одного из подпольщиков, двадцатиоднолетнего Станислава Ястера. Под руководством Витольда Ястер заучил новое донесение. Витольд подчеркнул, что союзники должны узнать о восстании в Биркенау и об отравлении евреев газом, нужно убедить их атаковать лагерь. Вероятно, Витольд слышал на Би-би-си новости о польской десантной группе, которая тренировалась в Шотландии и готовилась к наступлению союзников на континент. Об этом свидетельствует следующее обстоятельство: Витольд сообщил Ястеру, что если двести десантников высадятся возле складов, то они смогут проникнуть на склад оружия и вооружить других заключенных[529].

Бежать решили в субботу, 20 июня, во время обеда, когда склад и гараж, скорее всего, будут пустовать. К заговорщикам присоединился студент семинарии Юзеф Лемпарт. Он благословил товарищей, когда они собрались на плацу для полуденной переклички. Кажик заранее приготовил тележку с кухонными отходами, чтобы они могли беспрепятственно выйти за пределы лагеря. Охранники привычно махнули им, разрешая выход[530].

Как только узники исчезли из поля зрения эсэсовцев, они сменили курс и направились к складу. Через угольный желоб они влезли внутрь. Комната с формой была заперта, и Кажик ногой выбил дверь. Он взял форму старшего сержанта и пистолет. Они договорились, что, если на КПП их остановят, Кажик застрелит охранников. Эугениуш бросился в гараж и вывел машину. Товарищи ждали его у боковой двери склада. Кажик сел на пассажирское сиденье, и машина выехала на дорогу[531].

Станислав Ястер. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Впереди, примерно в трехстах метрах, Эугениуш увидел шлагбаум и снизил скорость. До шлагбаума оставалось уже не больше ста метров, но охранники на КПП не двинулись с места. Кажик расстегнул кобуру и положил руку на пистолет. Пятьдесят метров. Они уже могли разглядеть все, что было внутри КПП. Эугениуш был мокрый от пота. Он остановил машину.

— Кажик, сделай что-нибудь, — прошептал Ястер с заднего сиденья[532].

Кажик высунулся из окна и крикнул по-немецки, чтобы шлагбаум подняли. Появился хмурый охранник. Он подбежал к металлическому заграждению и открыл проезд. Эугениуш едва удержался, чтобы не вдавить педаль газа в пол, и медленно миновал пост. Они пропустили заместителя коменданта Аумайера, скакавшего верхом на лошади, и поприветствовали его жестом «Хайль Гитлер». Аумайер ответил тем же. Свобода![533]

Витольд напряженно прислушивался, не звучит ли сирена. С каждой секундой надежда росла. Эсэсовцы обнаружили пропажу четверых заключенных только на вечерней перекличке. Когда Аумайер понял, что его обманули, он разразился длинной тирадой из оскорблений в адрес собравшихся узников. Затем он отшвырнул свою фуражку — и вдруг расхохотался[534].

Кажимеж Пеховский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Из Варшавы, однако, не пришло ни слова. В начале июля Равича перевели в другой лагерь. Это означало, что Витольд снова стал лидером подполья и должен сам принимать решение о восстании. Неудачная попытка бунта в Биркенау подтвердила опасения Витольда, что без посторонней помощи восстание закончится массовым убийством. Подпольщикам придется ждать, даже если нацисты будут устраивать новые казни[535].

Тем временем немцы превращали Аушвиц из регионального лагеря смерти в центр «окончательного решения еврейского вопроса». Гиммлер приказал заполнить Биркенау еврейскими рабочими, но тут возникла очередная проблема: что делать с семьями арестованных евреев? Гиммлер решил доставлять в лагерь еврейские семьи в полном составе. Работников будут отбирать по прибытии. Все остальные — матери с детьми, старики и больные — отправятся в газовые камеры. К началу июля нацисты приготовились выслать в лагерь 125 000 евреев из Словакии, Франции, Бельгии и Нидерландов. Еще один крестьянский дом в лесу у Биркенау переоборудовали в газовую камеру (его называли «белым домом» из-за цвета стен). Теперь эсэсовцы за один раз могли уничтожить две тысячи евреев[536].

Побег Ястера, 1942 год

Джон Гилкс

Первый состав с евреями, подвергнутый такой сортировке, прибыл из Словакии 4 июля. Поезд остановился на железнодорожной ветке в полутора километрах от главных ворот Биркенау. Разгрузочная платформа строго охранялась. В этой партии привезли тысячу евреев. Их выгнали из вагонов, отобрали пожитки и выстроили в ряд для осмотра. Врачи-эсэсовцы определили, что для работы пригодны всего 372 человека. Их отправили на регистрацию к польским клеркам, тоже узникам Биркенау. Остальных повели в лес[537].

Вскоре Ян Карч, руководитель ячейки подпольщиков в Биркенау, сообщил, что составы прибывают почти каждый день и доставляют евреев со всей Европы. Витольд оценил весь ужас происходящего[538].

«Невозможно даже представить, о чем на самом деле думали эсэсовцы, — писал он позже. — В вагонах было очень много женщин и детей, в том числе младенцев. Здесь всех ждал чудовищный конец. Их везли как стадо животных на бойню!»[539]

То, что творили нацисты, Витольд называл «новым кошмаром» и считал эти преступления кризисом всего человечества: «Мы сбились с пути, друзья мои, мы катастрофически сбились с пути… Я бы сказал, что мы превратились в животных… но нет, мы на целую ступень ада хуже животных»[540].

Рисунки «Разделение семей» и «В газовую камеру». Неизвестный автор.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

В июле, когда масштабы массовых убийств заметно выросли, подпольщики получили зашифрованное послание Наполеона с просьбой прислать доказательства преступлений нацистов. Расшифровку поручили санитару Станиславу Клоджиньскому. Он носил очки с толстыми линзами и вел себя как настоящий ученый. Витольду предстояло решить, что сообщить в ответ. Скорее всего, именно Витольд является автором письма, датированного июлем того года, где описаны систематические убийства в Аушвице. Письмо начиналось с рассказа о неудачной попытке прорыва, предпринятой штрафным отрядом, и о последовавших за этим ежедневных казнях. Далее сообщалось о массовом отравлении евреев газом: «В Биркенау немцы не справляются с тем количеством мертвецов, которое производят. Тела складывают возле газовых камер и хоронят в ямах»[541].

Станислав Клоджиньский. Довоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Автор письма отмечал, что заключенные в отчаянии: «Жить в лагере сейчас очень тяжело, люди готовы к худшему. Они говорят: если нам суждено умереть, давайте не будем умирать как овцы, давайте хоть что-нибудь сделаем».

Затем автор возвращается к теме восстания. Напрямую он не связывает восстание с прекращением массовых убийств евреев, но в его тоне звучит призыв к действию. «Восстание в лагере наделало бы шума по всему миру, — заключает автор письма и продолжает: — Лишь одна мысль останавливает меня: начнутся массовые репрессии по всей стране».

Примерно в это же время Стащек составил актуальный отчет о смертности в лагере, который, вероятно, был отправлен вместе с письмом. В отчете содержались данные о смертях поляков и советских пленных с помесячной разбивкой и сообщалось, что с мая в Биркенау погибли 35 000 евреев. Поезда с еврейскими семьями прибывали каждый день, и за два часа нацисты могли уничтожить в газовой камере 3500 человек. По мнению Стащека, эти цифры показывали, что Аушвиц превратили в «лагерь смерти»[542].

* * *

Подпольщики готовились передать донесение о смертности в лагере через землемеров или садовников, а в это время в Аушвиц с визитом прибыл рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Заключенным в главном лагере выдали чистую форму и разрешили помыться. Лагерный оркестр репетировал любимую мелодию Гиммлера — «Триумфальный марш» из оперы Верди «Аида». Утром 18 июля здоровые заключенные выстроились в шеренги. Ярко светило солнце. В ходе итоговой проверки выяснилось, что у одного из заключенных отсутствует пуговица. Виновника — еврея по имени Янкель Мейзель — капо до смерти забили за блоком. Несчастный умирал очень долго, и неподвижный воздух наполнился его предсмертными криками. Затем заиграла труба, у ворот остановился черный седан, и рейхсфюрер СС, моргая и улыбаясь, вошел в лагерь[543].

Гиммлер пребывал в прекрасном настроении. В июне немецкие войска начали новое крупное наступление в СССР. Они планировали прорвать оборону русских на юге и захватить нефтяные месторождения Кавказа. Сначала все шло хорошо, и Гиммлер опять мечтал о немецких колониях, простирающихся до самого Крыма. Однако вопрос избавления Европы от евреев еще не был решен окончательно. Гиммлер пожелал собственными глазами увидеть, как в Биркенау уничтожают евреев. Специально для визита Гиммлера эсэсовцы держали состав с евреями из Голландии. Гиммлер наблюдал, как еврейские семьи вывели из вагонов, как у них отняли вещи и как их убили. Для отравления в маленьком белом доме отобрали 449 мужчин, женщин и детей. Евреев раздели, запечатали двери, Гиммлер слышал, как люди кричали, а потом все стихло[544].

Генрих Гиммлер во время визита в Аушвиц 17–18 июля 1942 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

«Он остался очень доволен», — вспоминал комендант Хëсс. Гиммлера пригласили в Катовице — местный гауляйтер организовал обед. Там, в кругу избранных, за сигарой и бокалом вина Гиммлер раскрыл план Гитлера — убить всех европейских евреев. Он был абсолютно уверен, что тайна лагеря — возможно, величайшая из тайн нацистского государства — надежно защищена. Через несколько дней подпольщики передали из лагеря пакет документов[545].

Глава 13. Бюрократия

Ощек, август 1942 года

Заключенные пронесли записки под полосатой тюремной одеждой и спрятали в поле. Ночью эти сообщения с подробной информацией о начале массовых убийств евреев в лагере попали в дом в Ощеке, где Наполеон Сегеда ждал доказательств преступлений нацистов. В течение двух недель Наполеон предпринимал попытки обследовать окрестности лагеря, но немцы усилили охрану и ему не удалось добиться успеха. Тем не менее он увидел достаточно, чтобы получить представление о творившихся в лагере ужасах. Рядом с железнодорожной станцией он оказался свидетелем страшной сцены: мимо проходил отряд заключенных, один узник, изможденный и истощенный, споткнулся и упал. Охранник-эсэсовец ногой перевернул этого человека на спину, наступил ему на шею и давил, пока тот не перестал шевелиться. А отряд не останавливаясь шел дальше и пел, и звуки доносились «будто из преисподней»[546].

Наполеон не мог даже вообразить того кошмара, о котором рассказывал в своем письме Витольд и который подтверждали собранные Стащеком данные по смертности в лагере. Очевидно, в Аушвице существовала целая программа убийств в промышленных масштабах, намного более жестокая, чем он предполагал. Некоторые из фраз в переданных Наполеону сообщениях понять было крайне сложно. Стащек упоминал метод убийства «хаммерлюфт», или «воздушный молот»: речь шла о пневматическом ружье с продольно-скользящим затвором, которое нацисты использовали для казни заключенных. Однако Наполеон истолковал «хаммерлюфт» как некую герметичную камеру, где людей убивали с помощью резкого скачка давления{12}. Непонятно, почему он так подумал. Возможно, увидев чертежи нового крематория в Биркенау, которые передали подпольщики, Наполеон решил, что замысловатая система вентиляции предназначена для того, чтобы убивать людей давлением. Кроме того, Наполеон, вероятно, полагал, что в некоторые камеры подведено электричество и заключенных убивают электрическим током[547].

Несмотря на эти ошибки, Наполеон сделал верный вывод: у него в руках главная тайна нацистов. Аушвиц стал одним из центров массового убийства евреев, но если в других газовых камерах в основном погибали польские евреи, то здесь убивали евреев со всего континента[548].

Знак, запрещающий проход на территорию лагеря.

Предоставлено Мирославом Ганобисом

Теперь Наполеону предстояло отправиться в Лондон и рассказать о том, что ему известно о преступлениях нацистов. Войчех подготовил ему новые документы. Агенты, которых забрасывали в Польшу, имели поддельные удостоверения личности, но иногда из соображений благоразумия требовалось сменить псевдоним. Войчех нашел идеальный вариант — документы на имя Густава Молина, польского пастора, который жил в соседнем городке Цешине. Нацисты заставили Молина записаться в специальный реестр жителей немецкого происхождения и призвали на военную службу. Молин согласился предоставить подполью свои документы, чтобы курьер мог перемещаться между Польшей и подразделением, где служил Молин, на территории оккупированной Франции. Если Наполеону удастся выдать себя за немецкого солдата, его почти не будут проверять по дороге[549].

Удостоверение личности Густава Молина

Наполеон с пакетом отчетов 6 августа 1942 года отправился в Варшаву — Ровецкий должен был окончательно утвердить документы. Прибыв в столицу, Наполеон узнал о новой беде. Руководство Германии 22 июля объявило, что четыреста тысяч жителей гетто будут вывезены на фабрики, расположенные на востоке страны. Когда глава Еврейского совета гетто Адам Черняков обсуждал с представителями СС вопрос выделения транспорта для перевозки детей-сирот, открылась жуткая правда: все до единого евреи Варшавы были отмечены как подлежащие истреблению. Незадолго до начала ликвидации гетто, 23 июля, Черняков принял таблетку цианида. «Они требуют, чтобы я собственными руками убил детей своей нации, — сообщалось в его предсмертной записке. — Мне ничего не остается, кроме как умереть»[550].

Немецкие офицеры и их помощники-украинцы опечатали входы в гетто и под угрозой депортации заставили еврейскую полицию ходить от квартиры к квартире и вытаскивать людей на улицу. Мужчин, женщин и детей погнали к железной дороге на окраине гетто, там их собрали на открытом дворе и погрузили в вагоны для скота. В первый день депортировали шесть тысяч евреев и ежедневно отправляли примерно такое же количество человек.

Никто не знал, куда идут составы с евреями. На следующий день еврейская организация Бунд поручила своему шпиону из гетто Залману Фридриху проследить маршрут поездов. От польских железнодорожников Фридрих узнал, что заключенных выгружают в лагере близ Треблинки, в 80 километрах к северо-востоку от Варшавы. Затерянная в лесу территория, огороженная колючей проволокой, была слишком маленькой, чтобы вместить тысячи прибывающих людей. Оттуда никто не выходил. Скорее всего, там совершались массовые убийства евреев. Из собственных источников Ровецкий получал аналогичные данные о беспрецедентных масштабах уничтожения варшавских евреев[551].

«Немцы устроили бойню в Варшавском гетто, — сообщалось в первом донесении подполья о ликвидации гетто, переданном в Лондон 26 июля. — Уже отправлены два состава с людьми — разумеется, их ждет смерть».

Ходили слухи, что в лагерях смерти разместили фабрики по переработке жира из тел убитых евреев в мыло, — эхо антигерманской пропаганды времен Первой мировой. Эта версия позволяла хоть как-то рационально объяснить зверства нацистов, ибо то, что они методично истребляют целый народ, казалось просто немыслимым[552].

В этой запутанной и нервозной обстановке Наполеон представил свои выводы об Аушвице. Скорее всего, в тот момент Ровецкий не встречался с Наполеоном лично. Однако можно предположить, что лидер варшавского подполья одобрил срочный отъезд Наполеона в Лондон и напомнил курьеру об осторожности: всех встревожили массовые аресты польских агентов, работавших во Франции[553].

На следующий день, 9 августа, Наполеон покинул Варшаву. Он должен был рассказать в Лондоне о самоубийстве Чернякова и об убийствах евреев из гетто — за первые 18 дней операции было уничтожено сто тысяч человек. Кроме того, Наполеон вез микропленки с сообщениями от варшавских политических партий. Переносить на микропленку письмо, предположительно написанное Витольдом, и полученные от Стащека данные было некогда, но ключевые фразы и цифры Наполеон запомнил. Он был уверен, что через пару недель доберется до Британии[554].

Наполеон планировал ехать через Швейцарию. Он сделал пересадку в Кракове, где под видом солдата вермахта Густава Молина мог сесть в военный состав, ежедневно курсировавший между Веной и фронтом. Поезда ходили в основном по ночам, темные вагоны были забиты спавшими мужчинами, которые сидели, прислонившись к окнам, или лежали на рюкзаках прямо на полу. Часто слышались недовольные разговоры: Гитлер развернул мощное наступление на юге Советского Союза с целью захвата нефтяных месторождений на Кавказе, но встретил ожесточенное сопротивление русских, и теперь его солдат ждала еще одна изнурительная зимняя кампания. Гестаповцы редко заходили в вагоны, поскольку боялись навлечь на себя гнев солдат[555].

Наполеон в Варшаве. Ок. 1942 года.

Предоставлено Янинкой Сальской

Утром 10 августа Наполеон прибыл в Вену. Вечером того же дня он сел на поезд до Цюриха. Рано утром 11 августа поезд остановился на станции Фельдкирх, на границе с Лихтенштейном и Швейцарией. Пассажиров заставили сойти для проверки виз на таможне. Огни станции освещали табличку над дверью с надписью «Один народ, один рейх, один фюрер» и двухметровый забор из колючей проволоки, тянувшийся по обеим сторонам путей. Граница между странами проходила по протекавшему неподалеку Рейну, и евреи, бежавшие от облав в Словакии под защиту нейтральной Швейцарии, пытались пересечь реку. Такие отчаянные попытки случались почти каждую ночь, и Швейцария приняла более ста тысяч иностранцев, в том числе около десяти тысяч беженцев. Однако с августа 1942 года власти страны начали передавать пойманных евреев немцам, поскольку опасались наплыва беженцев после прогремевших по всей Европе нацистских облав[556].

Это был самый опасный момент путешествия Наполеона, но немецкие пограничники и местные охранники лишь бегло обыскали его и помахали ему в предрассветной темноте. Должно быть, он с удовольствием наблюдал, как из-за гор встает солнце. В Цюрихе он пересел на поезд до Берна, столицы Швейцарии, куда прибыл в полдень 12 августа. Прямо с вокзала Наполеон, стараясь не привлекать к себе внимания, поспешил по мощеным улицам Старого города в сторону польского посольства на Эльфенштрассе, 20.

* * *

Тихий Берн превратился в центр европейской разведки. Штаб-квартиры немецких, британских, американских и советских разведслужб располагались в нескольких сотнях метров друг от друга. Все эти места можно было посетить за одно утро, и некоторые шпионы так и делали, играя в двойных и тройных агентов. В барах и ресторанах было полно загадочных субъектов, которые делились секретами или предлагали посреднические услуги. Немцы мирились с такой деятельностью: для них было важно, чтобы эти каналы оставались открытыми, несмотря на всю сложность подобных коммуникаций. Согласно известным источникам, Вильгельм Канарис, глава Абвера, немецкой службы военной разведки, состоял в любовной связи с полькой Галиной Шиманьской, шпионкой, которую он подсылал, чтобы «прощупывать» британцев[557].

Информация, передававшаяся в прокуренных кафе или темных переулках Берна, в основном представляла собой слухи и пересказ устаревших сведений, а иногда и просто небылицы (выдуманные ради обещанной награды). Разумеется, столь ценным материалом, какой был у Наполеона, располагали считаные единицы, и он понимал, что серьезно рискует. Польское посольство снискало печальную славу: его корреспонденцию перехватывали, а телефоны прослушивали. Одно неосторожное слово — и гестапо начнет на него охоту.

Наполеон не был первым, кто доставил в Швейцарию в то лето новости о развернутой нацистами программе уничтожения евреев. Эдуард Шульте, немецкий промышленник из Бреслау, узнал о планах Гитлера по истреблению евреев из источника в нацистском руководстве. В конце июля Шульте отправился в Цюрих, чтобы передать эту информацию своему другу — адвокату, еврею по национальности. Через сионистскую организацию новость попала в дипломатические представительства Великобритании и США в Женеве, откуда ее передали еврейским лидерам на Западе. Сведения, которые сообщил Шульте, имели важнейшее значение для понимания сути преступлений нацистов: убийства носят систематический характер, нацистский террор охватил всю Европу. Однако только в донесении Наполеона содержались доказательства того, что Аушвиц играет центральную роль в этой масштабной кампании убийств[558].

Наполеон пересек мост Кирхенфельд, возвышавшийся над быстрой рекой Ааре, и поднялся на холм. Он спешил в посольство на встречу с Александром Ладощем, временным поверенным в делах Польши в Швейцарии. Такова была стандартная процедура для курьеров: они докладывали Ладощу о цели своего визита, передавали бумаги, и, если информация была срочной, зашифрованные сообщения отправлялись с помощью радиопередатчика, который тайно установили в посольстве, чтобы данные не перехватывали немцы или швейцарцы. У входа в посольство собрались беженцы — в основном евреи, которые ждали финансовой помощи или документов, чтобы их не выдворили из страны, и Наполеону пришлось пробираться сквозь толпу[559].

Наполеона провели в одну из задних комнат посольства и сообщили, что Ладощ уехал на несколько дней в альпийский курортный город Бекс. Наполеон торопился продолжить свой путь, но и ни с кем другим не хотел разговаривать, поэтому Юлиуш Кюль, специалист по делам евреев, согласился отвезти Наполеона в Бекс на машине посольства[560].

На следующий день Кюль и Наполеон встретились с Ладощем в «Гранд отель де Салин» в Бексе. В отеле было несколько богато украшенных обеденных залов с видом на гору Дентс-дю-Миди и бильярдная для приватных бесед. Пятидесятилетний Ладощ был заядлым курильщиком с либеральными взглядами и непростым характером. Он сочувствовал евреям и позволял еврейским организациям пользоваться радиопередатчиком в посольстве, чтобы отправлять сообщения в Великобританию и США. Кроме того, вместе с другими сотрудниками посольства он создал схему производства фальшивых паспортов и помогал еврейским беженцам добираться до Швейцарии или уезжать из Европы. Кюль, ортодоксальный еврей из Восточной Польши, работал с беженцами и тоже служил важным источником информации о массовых убийствах евреев. Он подружился с Филиппо Бернардини, главным представителем Ватикана в Швейцарии, и регулярно информировал его о текущих событиях во время послеобеденных матчей по пинг-понгу в крытом патио резиденции папского нунция[561].

Юлиуш Кюль. Ок. 1943 года.

Предоставлено музеем Амуд Аиш (Нью-Йорк)

Безусловно, эти два человека понимали важность новостей Наполеона и могли передать сведения дальше. Однако Наполеон опасался утечки информации, поэтому говорил крайне осторожно. Он рассказал о ликвидации Варшавского гетто и самоубийстве Чернякова. Скорее всего, Ладощ уже знал об этой истории из радиограмм, которые шли из Варшавы в Лондон, но Наполеон произвел на слушателей впечатление: он сообщил о масштабах происходившего, пояснил роль лагеря смерти в Треблинке и коснулся сплетен о том, что из трупов евреев якобы делают мыло и удобрения[562].

Александр Ладощ. Ок. 1935 года.

Предоставлено Национальным цифровым архивом Польши

Тем не менее об Аушвице Наполеон умолчал. Кюль, вспоминая эту беседу, отмечал, что Наполеон, вероятно, говорил о судьбах евреев, депортированных из Западной Европы, когда объяснял, что их отправляли не в трудовые лагеря на Востоке, как утверждали нацисты, а на смерть. Остальное Наполеон предпочел скрыть[563].

* * *

После встречи с Ладощем Наполеон и Кюль вернулись в Берн. Кюль сразу же поспешил на встречу с Бернардини и перекинулся парой слов с его секретарем, монсеньором Мартилотти. Затем он записал все услышанное от Наполеона, чтобы передать новости Аврааму Зильбершайну, адвокату из Женевы. Зильбершайн плотно контактировал с теми же сионистскими организациями, которые получили информацию от Шульте[564].

Тем временем Наполеон намеревался продолжить свой путь. Он планировал выехать на следующий день, используя свои немецкие документы, и добраться до Франции. Однако Ладощ посоветовал ему задержаться, чтобы получить оформленные визы и отправиться в Испанию или Португалию, откуда можно попасть в Лондон на самолете или по морю[565].

Август тянулся мучительно долго, а разочарование нарастало. Время от времени в прессе появлялись заметки о ликвидации Варшавского гетто, но они были сумбурными и не производили должного эффекта. Внимание общественности было привлечено к проблеме депортации евреев из Западной Европы. Разгорелись споры относительно того, куда увозят евреев. Лондонская газета «Таймс» в номере за 8 августа писала, что еврейских девушек из Нидерландов «сажают в поезда и отправляют в лагерь — только неизвестно в какой». На самом деле в августе 1942 года более тридцати тысяч евреев были этапированы в Аушвиц. Тем не менее о роли лагеря еще не было известно[566].

«В чем сложность с получением португальской визы для Веры [кодовое имя Наполеона]?» — говорилось в запросе из Лондона, направленном 17 сентября в польское представительство в Берне. И снова, несколько дней спустя: «Что с Верой?»[567]

В другой телеграмме выражалось сожаление, что Наполеон не прислал краткий зашифрованный отчет. Посольство ответило, что на изготовление документов потребовалось больше времени, чем ожидалось, и заверило, что скоро Наполеон сможет продолжить путь. Наполеон понимал, насколько важны сведения, которые ему передали из Аушвица. Однако он был лишь одним из многих агентов, подготовленных британцами и работавших в Польше нелегально и обособленно от других. Он не мог знать, что обладает тем единственным недостающим фрагментом информации, который раскроет Западу глаза на планы нацистов и убедит союзников в необходимости военного вмешательства. Испытывая растущее разочарование, Наполеон томился в ожидании в Берне. Лето сменила осень, а документов все не было[568].

Глава 14. Лихорадка

Аушвиц, август 1942 года

Летом 1942 года составы с заключенными прибывали на подъездные пути около Биркенау почти ежедневно. Первого августа из транзитного лагеря Вестерборк привезли 1007 человек — голландских и немецких евреев. Из них 200 человек были отравлены газом, 807 — помещены в лагерь. На следующий день в лагерь были доставлены французские евреи из Питивье: 1052 человека, 779 из которых погибли в газовой камере. Затем пришел второй состав с польскими евреями из Бендзинского гетто: убиты без малого 1500 человек. Два дня спустя — еще один поезд с евреями из Вестерборка: 1013 человек, 316 из них отравлены газом. Примерно тогда же комендант Хёсс осмотрел другие лагеря смерти в Польше и с гордостью отметил, что его лагерь — самый эффективный[569].

Витольд не видел, как колонны людей обреченно шагали в лес и сколько трупов оставалось после каждого такого похода. Однако он мог приблизительно оценить масштабы зверств нацистов. Каждый день во двор сыромятни, где работал Витольд, въезжал грузовик, доверху забитый кожаными вещами, которые изымали у мертвецов: подтяжки, ремни, сумки, обувь и чемоданы с именными бирками. Работники сыромятни сортировали эти вещи: кое-что отбирали для немецких семей, остальное сжигали. Во дворе рядами были расставлены пары обуви: до блеска начищенные ботинки и поношенные мокасины, элегантные туфли на каблуке, сандалии и маленькие башмачки. Иногда попадались большие железные детские коляски[570].

Разумеется, заключенные понимали, откуда привозят эти вещи: некоторые узники каменели от ужаса, другие старались сохранить невозмутимый вид. Постепенно люди привыкли к этому зрелищу, а в полученных столь страшным образом вещах увидели новые возможности. В каблуках и под подкладкой чемоданов стали находить ценности: кусочки золота, мешочки с драгоценными камнями, толстые пачки банкнот в разных валютах. Все обнаруженное следовало передавать эсэсовцам, чтобы пополнять казну рейха. Тем не менее вскоре лагерь наводнила добыча, или «Канада», как говорили заключенные, намекая на воображаемое богатство этой страны. Деньги потеряли всякий смысл. Буханка хлеба на лагерном черном рынке стоила от ста до двухсот долларов, затем подорожала до тысячи долларов, а вот французские франки не имели никакой ценности — заключенные использовали их вместо туалетной бумаги[571].

Эсэсовцам было приказано бороться с укрывательством, однако охранники тоже хотели поучаствовать в дележе добычи. Возникла своего рода торговля — неравноценная и опасная, но позволявшая заключенным получить определенные преимущества. Один из узников Биркенау писал: «Мы постоянно пытались подмаслить эсэсовцев и давали им часы, кольца и деньги. Если они соглашались брать взятки, то становились уже не такими свирепыми». Хёсс не отличался от других и также был не прочь поживиться награбленным. Он регулярно наведывался в сыромятню, якобы для того, чтобы ему до блеска начистили ботинки. Находясь на чердаке мастерской, Витольд не раз видел, как комендант роется в вещах. «[Хёсс] брал золото, ювелирные украшения, ценные вещи», — вспоминал Витольд. Вот почему Хёсс «закрывал глаза на нарушения подчиненных»[572].

Лагерь обезумел. «Едва кто-нибудь получал доступ к вещам еще не остывших покойников и испытывал от этого удовольствие, блаженство обладания начинало действовать на него словно гашиш», — вспоминал один из заключенных. Для «Канады» были созданы специальные склады, где работали самые красивые женщины-заключенные. Капо и даже некоторые эсэсовцы осыпали их подарками, а взамен требовали сексуальных услуг. Укромные места на складах превратились в настоящие бордели с шелковыми простынями и пуховыми одеялами[573].

Витольд наотрез отказывался даже прикасаться к чужому имуществу. Он понимал, что владельцы мертвы, но не мог преодолеть отвращения к «запятнанным кровью» вещам. Другое дело — пища, найденная среди вещей. Шоколад, голландские сыры, инжир, лимоны, пакетики с сахаром и маленькие ванночки сливочного масла помогали восполнить недостаток калорий и спастись от смерти. «В это время мы ели сладкие супы, где плавали кусочки печенья и пирожных, — писал Витольд. — Иногда они пахли духами, если по неосторожности туда попадали мыльные хлопья»[574].

* * *

После провала восстания подпольщики испытывали глубочайшее разочарование, но Витольд всячески пытался поддержать моральный дух людей. Варшава по-прежнему молчала, а значит, в ближайшее время нового выступления не предвиделось. И все же Витольд не отказался от идеи восстания. Место Равича занял полковник ВВС Юлиуш Гилевич, который продолжил работу с подпольщиками. Сложнее всего было снова поверить в то, что они способны хоть как-то контролировать ситуацию[575].

Витольд и Стащек не прекращали сбор данных о смертности в лагере. Они ничего не слышали от Войчеха о Наполеоне и ждали ответа Варшавы. Однажды августовским утром на перекличке зачитали номер Стащека. Витольд наверняка испугался худшего, но оказалось, что Стащеку просто прислали посылку с едой: незадолго до этого Хёсс разрешил находившимся в главном лагере политзаключенным получать передачи от родственников. Вечером Стащек с радостью делился сардинами с друзьями, а те расспрашивали его, каково это, когда оглашают твой номер[576].

«Я хотел выйти с высоко поднятой головой, — сказал Стащек, — потому что знал, что вы все будете смотреть на меня!»[577]

На следующий день во время обеда Стащека вызвал начальник лагерного гестапо Грабнер. Казалось, посылка напомнила Грабнеру о присутствии Стащека в лагере. Через полчаса его расстреляли[578].

Витольд не упоминает о смерти Стащека, хотя потеря одного из ближайших соратников, безусловно, стала ударом и для него лично, и для всего подполья. Теперь ему придется взять на себя работу Стащека, пока не будет найдена замена.

Однако Витольд нанес ответный удар: после продолжительных поисков его радиоэксперт Збигнев наконец достал детали, которых не хватало для завершения сборки коротковолнового передатчика. Посылая сигналы, они серьезно рисковали — их могли запеленговать специальные немецкие фургоны, патрулировавшие район, поэтому сообщения были предельно краткими. Никаких записей об этих сообщениях не сохранилось, но, скорее всего, подпольщики передали последние данные, собранные Стащеком. Помимо 35 000 евреев, которых тем летом отравили газом в Биркенау, около 4000 заключенных умерли от тифа и еще 2000 были казнены или убиты инъекцией фенола. Витольд не знал, получает ли кто-нибудь их радиограммы, но узники Аушвица выходили в эфир, их могли услышать те, кому небезразлична судьба заключенных лагеря смерти, и это вселяло надежду[579].

* * *

Подпольщики старались облегчить страдания пациентов госпиталя и тайно доставляли в лагерь все больше лекарств. Эдвард Бернацкий, работавший в бригаде садовников, подсчитал, что в течение лета 1942 года он собрал почти девять литров глюкозы, антибиотиков и обезболивающих, а также вакцину против тифа для семидесяти заключенных. Деринг настоял, чтобы Витольд тоже получил прививку: он был слишком ценен для организации, а риск заражения возрастал. В блоке Витольда половина заключенных слегли с лихорадкой, в том числе его сосед по койке. Заболевшие тифом были и среди подпольщиков, например боксер Тедди и садовник Эдвард[580].

Эдвард Бернацкий. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Деринг пытался защитить и пациентов госпиталя: он подправлял записи в медицинских картах, чтобы казалось, что больные поступили недавно — длительное пребывание в госпитале означало гарантированный укол фенола. Даже тех, кого отобрали для казни, иногда удавалось спасти в последнюю минуту, если вместо их карты подложить карту человека, который умер в этот же день. Деринг делал все, чтобы наладить дружеские отношения с одним из новых врачей, гауптштурмфюрером СС Фридрихом Энтрессом. Он помогал немцу оттачивать мастерство хирурга в обмен на освобождение пациентов от казни фенолом. Тем летом Деринг частенько прибегал к этой уловке[581].

Подпольщики видели, как Деринг любезничает с доктором-эсэсовцем, и многие выражали обеспокоенность по поводу его преданности их общему делу. Все более резкая и высокомерная манера общения Деринга отталкивала даже тех, кто знал о его деятельности в интересах подполья. Однако последней каплей стал инцидент с контрабандными лекарствами. Деринг воспользовался тайником подпольщиков и подкупил капо строительного отряда, чтобы покрасить операционную и выложить ее плиткой. Как-то утром Генек Обойский, работник морга, зашел в комнату строительной бригады и заметил, что немец-капо добавляет себе в чай глюкозу. Генек сразу же вызвал Деринга на разговор[582].

Фридрих Энтресс. Ок. 1946 года.

Предоставлено Мемориальным музеем холокоста

Оба отличались вспыльчивым характером, но Деринг знал, что Генека лучше не провоцировать: рассказывали, что однажды Генек размозжил голову капо из госпитального морга и бросил его тело в крематорий. Если Генек кипел от злости, это могло обернуться чем угодно. Деринг начал оправдываться, но Генек уже все решил. Он больше не доверял доктору и перестал приносить ему контрабандные лекарства[583].

* * *

В конце августа Энтресс сообщил Дерингу, что для борьбы с эпидемией тифа планируется провести отбор по всему госпиталю. Жуткая новость. Деринг предупредил Витольда о намерениях эсэсовцев, и они принялись за работу, стараясь вытащить из госпиталя как можно больше людей. Тедди лежал в блоке для выздоравливающих. «Вставай!» — прошептал ему Витольд[584].

Тедди едва мог шевелиться, поэтому Витольд привел двух санитаров, и втроем они дотащили Тедди до его блока. Деринг и Витольд работали изо всех сил, но на оформление документов для выписки каждого больного требовалось определенное время. До комендантского часа им удалось спасти лишь часть пациентов.

Утром следующего дня Деринг осознал, что в блоке для выздоравливающих есть еще целая палата, до которой они не добрались. В этой палате лежал его знакомый еврей Станислав Таубеншлаг, зарегистрированный в лагере как ариец. До подъема оставалось совсем немного времени, но Деринг успел одеться, выскользнул на улицу и разбудил Станислава и других пациентов.

— Немедленно покиньте госпиталь, — скомандовал Деринг и пообещал позаботиться о документах для выписки[585].

В тот же миг они услышали шум — это приближались грузовики. Деринг выбежал из госпиталя и, увидев Энтресса и Клера, поспешил к ним. В предрассветных сумерках доктор-эсэсовец походил на призрака, лицо его было бледным и не выражало никаких эмоций. «Отбору подлежит весь госпиталь», — произнес Энтресс. Все отобранные пациенты будут доставлены в Биркенау для так называемого специального лечения. Деринг понял, что это значит. Он заявил, что многие пациенты, которые находятся на лечении, могут полностью выздороветь, особенно те, у кого уже прошла лихорадка. Энтресс отмахнулся от Деринга и велел начинать с блока для выздоравливающих[586].

Энтресс приказал санитарам собрать пациентов во дворе «для отправки в Биркенау». Смысл этих слов уловили не все, многие были слишком слабы, чтобы сопротивляться. Санитар Фред Штоссель, держа в руках длинный список, принялся зачитывать номера. Люди забирались в грузовики по пандусам, лежачих больных просто закидывали в кузов[587].

Деринг протиснулся к месту погрузки. Несмотря на очевидный риск, он сумел вытащить несколько человек из тех, кто почти выздоровел, пока Энтресс не заметил его.

— Ты с ума сошел? — заорал эсэсовец. — Это приказ из Берлина[588].

Погрузка больных заключенных. Тадеуш Потшебовский. Послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Они здоровы, — крикнул в ответ Деринг[589].

— Идиот! — рявкнул Энтресс, но все же позволил Дерингу забрать еще несколько человек, прежде чем грузовики были заполнены. Эсэсовец перешел в следующий блок, а Клер тщательно сверял номера. Кого-то не хватало. Клер посмотрел на толпу санитаров и заметил подозрительную фигуру сзади. Он указал на прятавшегося человека.

— Какой у тебя номер? — спросил немец. — Ты не санитар[590].

Заключенных везут в газовую камеру. Тадеуш Потшебовский. Послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Санитары расступились, и все увидели пациента по имени Веслав Келар.

— Я здоров, господин обершарфюрер, я могу работать, — твердил Веслав[591].

Клер потащил Келара к стене блока и приказал ему ждать грузовик. Вскоре послышался рев двигателей. В этот момент мимо Келара пробегал Деринг.

— Доктор, доктор! — завопил Веслав. — Спасите меня! Я хочу жить![592]

Деринг посмотрел на него и отмахнулся. Фред уже зачитывал следующий список, и пациенты начали подниматься в кузова грузовиков. Келару уже казалось, что надежды нет, но Деринг неожиданно передумал. «Стой тут, — шепнул он, — а я поговорю с доктором Энтрессом»[593].

Когда Деринг вернулся, Клер уже тащил Веслава к ближайшей машине. Деринг преградил эсэсовцу путь. «Стой, стой! — крикнул Деринг. — Он нужен Энтрессу». И указал на Веслава. Клер злобно сверкнул глазами, но отпустил свою жертву.

— Беги, — произнес Деринг, обращаясь к Веславу. — Беги так быстро, как только хватит сил, и доложи доктору Энтрессу.

Отбор продолжался все утро. По подсчетам Деринга, 112 человек удалось спасти. Тем не менее 756 человек были казнены в газовой камере. Без малого четвертая часть обитателей госпиталя, в том числе все, кто не успел покинуть блок для выздоравливающих. Эсэсовцы нанесли сокрушительный удар по подполью. В ту ночь госпиталь словно опустел. Лишь рыдания санитаров нарушали тишину[594].

Садовник Эдвард Бернацкий был среди спасенных. Он передал Войчеху записку, в которой сообщил о случившемся.

«Столько работы, столько бессонных ночей, — писал Эдвард. — Столько людей были спасены от страшной болезни, а теперь все пропало»[595].

* * *

Через несколько дней после расправы с пациентами госпиталя Витольд начал ощущать недомогание. Он работал в главном лагере — наносил на стены рисунки, изображавшие сцены лагерной жизни, чтобы эсэсовцы использовали их для инструктажа. Перед глазами все плыло, суставы болели, он испытывал сильную жажду и никак не мог напиться. Витольд подумал, что вакцина не подействовала и он заразился тифом[596].

На следующее утро, когда он проснулся, тело невыносимо чесалось, а матрас был мокрым от пота. Витольд заставил себя встать и пойти на перекличку. На улице было тепло и душно, а он трясся, будто в судорогах. Старший блока позволил ему остаться в комнате, но предупредил, что на утро запланирована очередная общелагерная дезинсекция. Его соседи по комнате вскоре ушли, чтобы погрузиться в чаны с раствором хлора, а Витольд так и лежал на койке, не в силах даже пошевелиться[597].

В блок зашли капо — искали симулянтов. Внезапно у койки Витольда появился Деринг. Он проверил у Витольда пульс и поднял его рубаху. Тело Витольда сплошь покрывали красные гнойники. Тиф. Деринг помог Витольду встать и, поддерживая его под мышками, вывел из блока. Они шли мимо раздетых заключенных, стоявших в очереди на санобработку. Деринг положил друга в операционную. Витольд то приходил в себя, то снова терял сознание[598].

Ночью Витольд услышал крики и почувствовал сильную пульсацию в ушах. «Воздушная тревога! — орал кто-то. — Воздушная тревога!» Витольд отчаянно пытался собраться с мыслями. Разве такое возможно? Неужели союзники атакуют лагерь? Был ли это тот самый сигнал, которого он ждал? Прожекторы направили от блоков в ночное небо, и в помещении потемнело. Заключенные в блоках сгрудились у окон.

Нужно было действовать, но времени, чтобы поднять восстание, не было. Витольду казалось, будто тяжелая каменная плита придавила его к кровати. Земля содрогнулась от первого взрыва, и Витольд почувствовал, что звук идет со стороны Биркенау. Они целятся в газовые камеры? Последовал еще один глухой удар. Где-то вдалеке ночное небо озарила вспышка пламени. Витольд старался не потерять сознание, но постепенно все-таки погрузился в сон[599].

Лихорадка мучила Витольда целую неделю. Сыпь на его теле была настолько выраженной, что Деринг больше не мог скрывать друга в операционной — Энтресс непременно увидел бы больного и спросил бы, почему его не изолировали. Деринг вынужден был искать Витольду другое место и положил его в карантинный блок, где можно было остаться незамеченным в массе других пациентов. Деринг сделал Витольду укол, чтобы снизить температуру, а санитар Станислав Клоджиньский поил его лимонным соком с сахаром и прятал во время отборов[600].

Периодически к Витольду возвращалась ясность мыслей. «В этой огромной покойницкой, набитой полумертвыми людьми, — писал он позднее о карантинном блоке, — где рядом кто-то хрипел, издавая последний вздох… другой пытался встать с постели, но падал на пол, третий сбрасывал одеяло или разговаривал в бреду с мамой, кричал, ругал кого-то, отказывался есть или требовал воды, трясся от лихорадки и пытался выпрыгнуть из окна, спорил с врачом или чего-то просил, — я лежал и думал, что у меня еще остались силы осознавать происходящее и спокойно ко всему относиться»[601].

Но болезнь еще не достигла своего пика. Через неделю после того, как Витольд слег с тифом, температура тела понизилась до 35 градусов, давление упало, едва не остановилось сердце. Витольд пытался дышать, ему казалось, что воздух наполнился дымом, черным и удушливым, словно пламя его внутреннего пожара вырвалось наружу и загорелся весь лагерь. Санитары вытирали ему лоб и прижимали к губам смоченную водой салфетку, но больше они ничего не могли сделать — оставалось лишь ждать, пока минует кризис.

Через десять дней болезнь отступила. Многие из тех, кто выжил после тифа, отмечали, что испытывали особое внутреннее состояние — радостное возбуждение. Однако Витольд думал только о том, как сбежать из карантинного блока. Пошатываясь, он встал и, опираясь на стену, куда-то побрел, пока один из санитаров не уговорил его вернуться в кровать[602].

* * *

Деринг рассказал Витольду про бомбардировку: поля вблизи Райско атаковали советские самолеты. Деринг также объяснил, почему Витольду мерещилось, что лагерь заволокло дымом. Эсэсовцы перестали хоронить отравленных газом людей в братских могилах, поскольку разлагавшиеся трупы загрязняли грунтовые воды, а тошнотворный запах разносился по всем окрестностям, и это беспокоило местных жителей. В Биркенау спроектировали два новых крематория, но строительство будет завершено через несколько месяцев, поэтому эсэсовцы приказали развести гигантские костры, чтобы сжигать тела. Ранее захороненные тела выкапывали и тоже отправляли в огонь. Костры полыхали круглосуточно. Они освещали ночное небо и испускали огромные облака дыма, которые окутывали весь лагерь[603].

Вскоре Витольд узнал подробности этих злодеяний. Информация пришла от ячейки Яна Карча в Биркенау. К сентябрю 1942 года Карч установил регулярные контакты с евреями из зондеркоманды, работавшей в газовых камерах. Триста человек из изолированных блоков главного лагеря недавно были переведены в Биркенау. От других заключенных их отделял только забор из рабицы. Вход в их бараки располагался напротив поста охраны, но задние стены бараков не просматривались, и члены отряда могли незаметно встречаться. Ночью там выстраивалась линия сигаретных огоньков, «будто множество светлячков», вспоминал живший в соседнем бараке Андрей Погожев — один из уцелевших советских военнопленных[604].

Молодой французский еврей по фамилии Штайнберг проползал под забором и участвовал в собраниях подпольщиков, которые Карч проводил в госпитальном блоке Биркенау (у входа лежала гора трупов, и эсэсовцы обходили это место стороной). На собрании был и представитель советских военнопленных, и подпольщики договорились координировать свои действия и делиться разведданными. Штайнберг подробно рассказывал о том, что творилось за пределами лагеря в березовых рощах: о том, как евреи, которых вели на казнь, часто видели пламя полыхавших поблизости костров и понимали, что они следующие, но всё же смиренно раздевались и входили в газовые камеры — некоторые ради детей, а некоторые — потому, что не могли поверить в происходящее. Затем их тела бросали в дрезину, и она катилась прямо к кострам, где работала другая команда, поддерживавшая огонь[605].

Костры чаще всего разводили рядом с братской могилой, чтобы облегчить процесс уничтожения останков. Даже по меркам Аушвица зрелище было жутким: тела, лежавшие сверху, можно было достать с помощью крюка и лебедки, но уже на глубине метра ямы заполняла вонючая жижа, и затопленные тела приходилось вылавливать и поднимать на землю. Иногда эсэсовцы поили работников команды, достававшей трупы, водкой, чтобы притупить ужас, который испытывали эти люди, но и сами пили по-черному. Тех, кто отказывался работать, убивали; другие сходили с ума и по ночам кричали, что какие-то сверхъестественные существа вырвут их из лагеря и заберут на небеса. Самоубийства были привычным явлением. Зайдя утром в уборную, можно было натолкнуться на целую вереницу висельников. Эти люди понимали: они слишком много видели и нацисты рано или поздно все равно их убьют[606].

Ян Карч. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Утром 17 сентября Ян Карч узнал, что находившихся в Биркенау выживших советских военнопленных — около сотни человек — заставили раздеться и заперли в бараках. Вскоре Штайнберг сообщил ему, что на два часа ночи запланировано отравление газом, за что работникам спецотряда пообещали по стопке водки. Штайнберг и Карч пришли к выводу, что речь шла об уничтожении русских[607].

Штайнберг сказал, что люди из его отряда готовы предпринять попытку прорыва, и, если осуществить все сегодня вечером, у русских будет шанс сбежать из лагеря. Карч добавил, что сможет поднять заключенных-поляков, но сначала они должны представить эту операцию на утверждение Витольду и другим подпольщикам в главном лагере[608].

План, предложенный ячейкой Биркенау, мягко говоря, был примитивен. Люди Карча нападут на охранников, а в это время русские побегут к воротам. В начавшейся суматохе Штайнберг и его зондеркоманда смогут ускользнуть и скроются в лесу. Многие погибнут, но, по крайней мере, они будут сами выбирать свою судьбу.

Вечером Штайнберг и другие члены его отряда отправились на ночную смену раньше обычного. С реки наполз туман. Русские весь день потратили на подготовку оружия — дубинок и других средств из подручных материалов. Карч и его люди напряженно ждали[609].

Около полуночи они услышали, что на подъездных путях в полутора километрах от лагеря остановился поезд. Затем раздался рев грузовиков. Сквозь щели в деревянных стенах барака заключенные видели, как небольшую группу евреев загнали в газовую камеру. Все замерли в ожидании. За окнами занимался рассвет. Тогда люди поняли, что опасность миновала. Утром советским заключенным вернули одежду, их выпустили из бараков и отправили на работу{13}. Неизвестно, намеревались ли эсэсовцы отравить их или просто сыграли с ними какую-то злую шутку[610].

Витольд не пишет, что он чувствовал, когда узнал о готовившейся попытке восстания. Однако несколько недель спустя его вера в то, что осужденные имеют право защищать себя, вновь пошатнулась. На перекличке 28 октября зачитали имена 280 заключенных. На глазах всего лагеря они выстроились в шеренги. Витольд решил, что, если они начнут бунт, он поддержит мятежников. Вместо этого люди запели гимн Польши и зашагали с плаца[611].

В тот вечер Витольд и другие узники ощущали запах крови. Этот кровавый след оставляли тела, которые свозили в крематорий. Биркенау светился в отдалении, как тлеющий уголек. Уверенность Витольда в успехе восстания таяла. Он провел в лагере уже два года и только за последний год потерял почти сто человек, многие из которых — например, Стащек — были его ближайшими соратниками: жизни его людей отнимали казни, инъекции фенола и болезни. Он не был готов начинать восстание и проливать кровь людей, но нельзя было и не замечать того, что зверства нацистов росли ужасающими темпами. Планы их были очевидны: они намерены уничтожить каждого еврея, который попадет к ним в руки. Моральный дух подпольщиков упал, возникали мелкие ссоры и противоречия. Витольд не знал, как долго сможет удерживать подполье от раскола.

Глава 15. Декларация

Лондон, август 1942 года

Летом и осенью 1942 года Черчилль получал жуткие сообщения о еврейских облавах по всей Европе. На юге Франции правительство маршала Петена помогало немцам очищать лагеря для интернированных от евреев. Лондонская газета «Таймс» сообщала с французско-испанской границы, что из Лиона выехал поезд с четырьмя тысячами еврейских детей без сопровождения взрослых. Детей везли в Германию, но куда конкретно — неизвестно. Черчилль выступил перед палатой общин и произнес эмоциональную речь, в которой обвинил нацистов в депортации еврейских семей — «самом жестоком, самом грязном и самом бессмысленном из всех их преступлений». Черчилль не знал, что большинство этих людей — мужчин, женщин и детей — отправляли в Аушвиц. Вероятно, его вполне удовлетворяло объяснение немцев, что европейских евреев помещают в трудовые лагеря на востоке[612].

Великобритания и США всё еще не осознавали того, что Аушвиц стал эпицентром холокоста. Британские и американские чиновники по-прежнему считали факты преследования евреев единичными случаями, остановить которые способна только военная победа над Германией. Высокопоставленные чиновники обеих стран преуменьшали масштабы геноцида евреев и не выражали заинтересованности в расследовании зверств нацистов. В конце августа в Лондоне и в Вашингтоне получили сообщение немецкого промышленника Эдуарда Шульте о том, что Гитлер планирует уничтожить европейских евреев. Официальные лица союзников отреагировали с недоверием. «У нас нет подтверждений этим сведениям из других источников», — отметил британский дипломат. «Дикие слухи, основанные на еврейских страхах», — заключил американский чиновник. Государственный департамент США попытался предотвратить передачу телеграммы с информацией Шульте ее конечному получателю — влиятельному американскому раввину Стивену Вайзу. Однако телеграмма все же была отправлена. И даже после этого власти США убедили Вайза и других еврейских лидеров хранить молчание, пока достоверность информации Шульте не будет окончательно установлена[613].

Государственный департамент США решил провести собственное небольшое расследование и в сентябре 1942 года направил в Рим своего представителя, который должен был получить в Ватикане подтверждение информации Шульте. Можно с уверенностью заявить, что летом 1942 года папа Пий XII уже знал о массовых убийствах евреев и о судьбе депортированных людей от своих епископальных отделений в Польше и папского нунция в Берне. Несмотря на это, он отказался от комментариев, дабы не навлекать гнев Гитлера на церковь[614].

Судя по всему, далее американцы обратились к полякам. В середине октября польское правительство в изгнании направило в Варшаву срочный запрос с требованием предоставить последние данные о массовых убийствах евреев. Именно в этот момент лидеру подполья Ровецкому стоило бы раскрыть все, что ему было известно об Аушвице. Присланный Витольдом курьер Станислав Ястер доставил отчет об отравлении евреев в газовых камерах Биркенау в середине августа, донесение Стащека о гибели 35 000 евреев также было получено и подготовлено к отправке. И все же Ровецкий молчал об убийствах в Аушвице. Он упомянул о лагере в сообщении Сикорскому от 3 октября, но представил Аушвиц и другие концентрационные лагеря как места, где «осуществляется политика уничтожения поляков»[615].

Непонятно, почему Ровецкий не подчеркнул тот факт, что нацисты превратили Аушвиц в лагерь смерти для евреев. Безусловно, руководитель варшавского подполья был глубоко разочарован отсутствием реакции на его усилия по привлечению внимания к преступлениям нацистов. «Весь мир молчит, в то время как [мы] оказались свидетелями молниеносных массовых убийств миллионов человек», — отмечал он в письме, отправленном в Лондон в сентябре. Возможно, Ровецкий решил, что, поскольку Запад явно не интересуют проблемы евреев, ему стоит сделать упор на бедственном положении этнических поляков, которые могут стать следующей мишенью нацистов. Не исключено и то, что Ровецкий не хотел злить ультранационалистов, которые считали Аушвиц символом польских (другими словами, христианских) страданий[616].

Расследование американцев затянулось, а между тем 20 ноября появились неопровержимые доказательства того, что нацисты используют Аушвиц как лагерь смерти — причем это заслуга отнюдь не британских, американских или польских спецслужб, которые собирали доклады Витольда, а небольшой сионистской организации под названием Еврейское агентство. Ее офис в Иерусалиме получил показания 114 палестинских подданных, 69 из которых были евреями. Нацисты выпустили этих людей в рамках соглашения об обмене заключенными. В числе свидетелей была женщина из польского города Сосновца. Она сообщила о существовании в Аушвице трех крематориев, где сжигают тела отравленных газом евреев. Ее показания попали к корреспонденту газеты «Нью-Йорк таймс» в Лондоне, и он написал небольшую статью, которая была опубликована 25 ноября на странице номер 10 под заголовком «Подробности, дошедшие до Палестины». Правда, об Аушвице упоминалось всего лишь в одном предложении: «Представленная здесь информация о методах, с помощью которых немцы в Польше уничтожают евреев, включает сведения о целых составах, заполненных взрослыми и детьми, идущих в большие крематории в Освенциме [sic], недалеко от Кракова»[617].

Это было первое упоминание об Аушвице как о лагере смерти в западных СМИ. Тем не менее никакой реакции не последовало. В тот же день в Вашингтоне проходила пресс-конференция раввина Вайза, и все внимание было приковано только к этому мероприятию. Государственный департамент США закончил свое расследование и разрешил Вайзу обнародовать информацию Шульте о планах Гитлера по уничтожению евреев. Вайз сообщил, что погибли уже два миллиона человек[618].

Заявление Вайза не осталось незамеченным. Восьмого декабря Вайз и еще трое раввинов были приглашены в Овальный кабинет. Президент Рузвельт сидел за огромным заваленным бумагами столом и курил. Он был настроен весьма дружелюбно и согласился выслушать раввинов. Вайз зачитал подготовленный доклад и вручил президенту подробный отчет о массовых убийствах, где вскользь упоминался и Аушвиц. Впрочем, такие подробности Рузвельта не заинтересовали[619].

«Правительству США прекрасно известно большинство тех фактов, которые вы только что довели до нашего сведения», — сказал президент собравшимся в Овальном кабинете. Он объяснил, что делать официальное заявление еще слишком рано, и принялся размышлять вслух, насколько эффективным оно может быть. Рузвельт умолчал о том, что опасается всплеска антисемитских настроений, который могут спровоцировать истории о страданиях евреев. Среди высокопоставленных сотрудников администрации президента были евреи, и нацисты уже неоднократно заявляли, что Рузвельт заодно с евреями. Менее чем через полчаса еврейской делегации вежливо указали на дверь[620].

* * *

Нацисты продолжали убивать людей, масштаб их зверств увеличивался, и Сикорский должен был в очередной раз попытаться заставить США и Великобританию действовать. Воспользовавшись интересом общественности к информации Шульте, он обратился к союзникам с просьбой сделать совместное официальное заявление и осудить преступления нацистов. Второго декабря министр иностранных дел Польши Эдвард Рачинский встретился со своим британским коллегой Антони Иденом. Поляки предлагали созвать конференцию по вопросу проводимого нацистами геноцида[621].

Поначалу Иден был настроен скептически. Один из его заместителей писал, что поляки «всегда рады возможности, во-первых, устроить сенсацию за счет союзников и, во-вторых, показать, что они не антисемиты». Однако давление со стороны еврейских организаций, трудные дискуссии в парламенте и сообщения о преступлениях нацистов, регулярно поступавшие от польского правительства и из других источников, заставили мистера Идена переосмыслить свое в́дение ситуации. Правительство Великобритании попадет в «крайне неловкое положение», если информация о зверствах нацистов окажется правдивой, а британские власти никак не вмешались, заметил один чиновник. Иден надеялся, что, сделав такое заявление, он закроет этот вопрос и не будет к нему возвращаться, пока война не закончится[622].

Министр иностранных дел Великобритании Антони Иден беседует с госсекретарем США Корделлом Халлом.

Предоставлено Государственным департаментом США

Пятнадцатого декабря в так называемой «норе» — тайной комнате для совещаний под Уайтхоллом — Иден представил кабинету министров проект декларации. Ранее Черчилль ознакомился с коротким докладом о массовых убийствах, который был подготовлен польским правительством. В тексте упоминались некоторые лагеря смерти (например, Белжец), но об Аушвице не было ни слова. Черчилль поинтересовался у Идена, правдивы ли сообщения о «массовых расправах над евреями с помощью электричества»[623].

Иден ответил: «Евреев вывозят из Норвегии и отправляют в Польшу, очевидно, для каких-то таких целей». Однако Иден не смог «подтвердить метод» убийства или конечный пункт назначения. За неделю до этого разговора в Аушвиц привезли норвежских евреев: 529 человек, 346 из которых были отравлены газом сразу после прибытия[624].

* * *

Семнадцатого декабря Иден открыто заявил перед палатой общин, что Германия начала «отвратительную политику хладнокровного истребления» людей. Он рассказал, что евреев со всей Европы свозят в Польшу, которую нацисты сделали «главным местом бойни», и что «ни о ком из увезенных людей ничего не известно». Член парламента Джеймс Ротшильд, еврей, выразил уверенность, что слова Идена придадут «слабую надежду и смелость» тем, кто находится в плену у немцев. Затем вся палата общин встала, чтобы минутой молчания почтить память погибших[625].

После выхода декларации Идена общество наконец признало факт массовых убийств евреев. Газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала на первой полосе статью под заголовком «Союзники осуждают войну нацистов против евреев» и напечатала полный текст декларации. Эдвард Марроу из «Си-би-эс ньюс» заявил: «Формулировка „концентрационный лагерь“ устарела… Теперь можно говорить только о „лагере массового уничтожения“». Европейская служба новостей Би-би-си в течение недели по несколько раз в день зачитывала текст декларации Идена. Дикторам было поручено вставлять «хотя бы одну фразу, которая будет звучать ободряюще для евреев». Йозеф Геббельс, министр пропаганды нацистской Германии, делал все возможное, чтобы глушить сигналы Би-би-си, но безуспешно. В своем дневнике он жаловался на «поток рыданий», доносившийся из британского парламента[626].

Британское правительство оказалось не готово к столь сильному общественному резонансу, последовавшему за освещением преступлений нацистов. Министерство иностранных дел было завалено просьбами помочь евреям бежать в страны, соблюдавшие нейтралитет, и спасти тех, кто уже находился в лагерях беженцев в других государствах, например в Швейцарии. Член парламента Элеонора Рэтбоун призывала надавить на союзников Германии, таких как Венгрия и Румыния, и заставить их прекратить сотрудничество с нацистами или разрешить местным евреям выехать в страны антигитлеровской коалиции. («Ужасная перспектива», — отметил один британский чиновник, имея в виду эту инициативу, после того, как Румыния в декабре 1942 года предложила освободить семьдесят тысяч евреев.) У британского министерства иностранных дел не было никакого желания заниматься проблемами тысяч еврейских беженцев, особенно если все они хлынут в Палестину, подконтрольную Великобритании[627].

Поляки снова начали требовать от британского правительства организовать ответную бомбардировку немецких объектов, особенно после известия об операции СС против этнических поляков в Замощце в восточной части Польши. Ровецкий сообщил, что физически крепких поляков немцы отправляют в трудовые лагеря, а всех остальных — в Аушвиц. Он опасался, что нацисты будут применять «еврейский метод» и в отношении поляков. И действительно, нацистское руководство намеревалось существенно сократить число поляков на своих территориях — приблизительно на 85 процентов, — но тотальное истребление, судя по всему, не планировалось. Один немецкий чиновник заметил: «Такое решение… бросило бы тень на немецкий народ, и весь мир осудил бы нас»[628].

Черчилль попросил главу британских ВВС Чарльза Портала оценить, насколько реально разбомбить цели, расположенные на территории Польши. С того момента, как Портал исключил возможность бомбардировки Аушвица, прошло два года, и потенциал Королевских ВВС значительно вырос. Теперь у них на вооружении находились бомбардировщики «ланкастер» с дальностью полета 4000 километров и боевой нагрузкой более трех тонн боеприпасов. Весной 1942 года «ланкастеры» уже бомбили немецкие верфи для подводных лодок в Данциге. Казалось, что нанесение удара по железнодорожным линиям, которые вели в Аушвиц, и по газовым камерам, где в течение следующих двух лет будет убито еще восемьсот тысяч евреев, — задача выполнимая. Однако именно тогда во всей своей трагической полноте раскрылась неспособность британцев осознать роль Аушвица. Идея бомбардировки лагеря в конце 1942 года даже не обсуждалась, ибо никто из британских политиков и военных не понимал, что Аушвиц из знаковой цели, не имевшей особой важности с военной точки зрения, превратился в эпицентр крупнейшего в истории человечества геноцида, в рамках которого людей уничтожали в беспрецедентных масштабах и самыми жесточайшими методами[629].

В адресованной Черчиллю записке от 6 января 1943 года Портал подтвердил, что удар низкой интенсивности по цели в Польше возможен, но отметил, что подобный акт станет всего лишь символическим жестом и едва ли сможет сдержать нацистов. Портал беспокоился, что бомбардировка сыграет на руку Гитлеру и убедит многих людей в правдивости его версии о том, что причина войны — международный еврейский заговор. Репрессиям могли подвергнуться пленные британские летчики. Кроме того, Портал задавался вопросом: не поставит ли политика возмездия под сомнение моральный аспект операций Королевских ВВС, которые проводятся против немецких городов как «обычные военные операции, направленные против военных (и, конечно, промышленных) объектов»?[630]

Черчилль мог бы переубедить Портала, однако делать этого не стал, что послужило четким сигналом для британских официальных кругов плавно переключиться на другие проблемы. Официальная позиция Великобритании звучала так: евреи будут спасены после освобождения Европы, и все ресурсы следует направить на достижение этой цели. Аналогичную тактику избрали и США. Госдепартамент даже рекомендовал дипломатическому представительству в Швейцарии прекратить отправку по официальным каналам материалов от еврейских организаций, которые могли бы взбудоражить общественность. Казалось, что истинная роль Аушвица так и останется неизвестной, но в середине февраля 1943 года польское правительство в изгнании получило сообщение, что Наполеон уже в пути[631].

Глава 16. Упадок

Аушвиц, ноябрь 1942 года

В Аушвице выпал первый снег. В тот вечер Витольд стоял на плацу с несколькими другими узниками. Вдруг его кто-то окликнул. Витольд обернулся и увидел, что через серые лужи к ним идет Станислав Вежбицкий, один из офицеров Ровецкого. С того момента, как Витольд попал в лагерь, это был его первый контакт с человеком из ближайшего окружения Ровецкого. Возможно, этот человек привез новости из Варшавы. Станислав крепко обнял Витольда и сказал, что прибыл в лагерь совсем недавно. Он отметил, что Витольд находится в добром здравии. В Варшаве думают, добавил Вежбицкий, что все заключенные — «ходячие скелеты»[632].

Витольд поморщился. Он трудился на сыромятне и занимался обработкой волос, которые состригали с трупов еврейских женщин, убитых в Биркенау. Человеческими волосами нацисты набивали матрасы и подкладки немецкой военной формы. Витольд хотел узнать, как были встречены его донесения. Как мир отреагировал на сообщения о массовых отравлениях людей в газовых камерах, об инъекциях фенола и о том, что нацисты безжалостно грабят евреев, отбирая у них вещи и ценности? Могут ли подпольщики рассчитывать на поддержку восстания извне?[633]

Станислав подтвердил, что отправленный Витольдом курьер Стефан Белецкий добрался до Варшавы — Вежбицкий лично отвез его в штаб-квартиру варшавского подполья. Однако никакой реакции не последовало. Дело в том, пояснил Станислав, что происходящее в Аушвице практически никого не заботит. Варшаву интересует положение на Восточном фронте. Гитлер заявлял, что разгром Советского Союза уже близок, но бои продолжались. Польша должна быть готова заявить о своей независимости прежде всего в крупных городах, таких как Варшава и Краков, поэтому про Аушвиц никто и не думает[634].

Витольд был настолько ошарашен, что едва не зашелся истерическим смехом. Люди, которые стояли рядом с Витольдом и слышали слова Станислава, замерли, как громом пораженные. Работа подпольщиков, рисковавших своими жизнями, донесения, отправленные в Варшаву, немыслимые зверства нацистов — от всего этого просто отмахнулись. Станислав попрощался с Витольдом и удалился. Витольд не сдвинулся с места. Он пытался осмыслить произошедшее и понять, что делать дальше. Без поддержки Варшавы бесполезно убеждать людей в том, что восстание вполне осуществимо, и просить их пожертвовать собой. Моральный дух людей и без того был крайне низок. Витольд боялся, что, лишившись общей цели, подполье распадется[635].

Опасения Витольда подтвердились через несколько дней, когда один из подпольщиков, Фред Штоссель, подчинился приказу эсэсовцев и начал вводить заключенным фенол. Кон, узнав об этом, сразу же потребовал от Фреда объяснений[636].

— Зачем ты делаешь за них эту грязную работу? — возмущенно спросил Кон[637].

Фред пожал плечами и сказал, что ввел фенол нескольким евреям, которых привезли в госпиталь. Нацисты уже приговорили этих людей к смерти.

— Как бы ты предпочел умереть — быстро или чтобы тебя жестоко избивали в течение нескольких дней? — добавил Фред[638].

— Ты заблуждаешься, — возразил Кон. — Ты, видимо, забыл, что немцы создали эти лагеря для уничтожения поляков, евреев и людей других национальностей. Почему мы, поляки, которые сражаются с немцами даже здесь, в Аушвице, должны помогать им осуществлять этот жуткий план?

Кона не покидало ощущение, что Фред получает удовольствие от осознания собственной власти над жизнями других людей, но он не знал, как поступить. Несколько дней спустя Витольда потрясла новость: Чеслав Совул, член социалистической ячейки Стащека, взял инициативу в свои руки и оставил в ящике для доносов записку с именем Фреда — это был абсолютно необдуманный шаг, поставивший под угрозу всех подпольщиков лагеря[639].

На следующий день Фреда вызвали в штаб гестапо, допросили и отправили в штрафной блок. Несколько дней подряд его водили на допросы. В ту зиму обершарфюрер СС Вильгельм Богер практиковал особый вид пыток: заключенных подвешивали за руки и за ноги и били по половым органам до тех пор, пока человек не признавался во всех обвинениях. С каждым днем Фреда избивали все сильнее, и с каждым днем он выглядел все более отчаявшимся. Казалось, еще немного — и он окончательно сломается[640].

Примерно через неделю Фред передал через уборщиков штрафного блока записку, в которой сообщал, что не раскрыл подполье, но его силы на исходе и он просит дозу цианида. Однако доставить таблетку с ядом было не так-то просто: обыскивали даже его еду. Решено было подбросить в камеру Фреда зараженных тифом вшей — диверсию совершил один из уборщиков. Вскоре Фред заболел. Под конвоем его сопроводили в госпиталь, где за ним присматривали люди Витольда. Как только Фред вылечился от тифа, эсэсовцы, потеряв к нему интерес, расстреляли его[641].

Тем не менее опасность дальнейшего раскола и разоблачения подполья сохранялась. Члены социалистической ячейки пригрозили доносами на любого из санитаров, кого заподозрят в излишней лояльности к немцам. Некоторые прямо указывали на Деринга[642].

Осенью 1942 года новый главный врач лагеря, штурмбаннфюрер СС Эдуард Виртс, предложил своим подчиненным воспользоваться изобилием человеческого материала, доступного для исследований. Пациентам давали экспериментальные препараты для лечения таких заболеваний, как трахома, тиф, туберкулез и дифтерия. Очень часто заключенных заражали умышленно и беспорядочно накачивали непроверенными лекарствами, после чего оставляли умирать в страшной агонии. Один из врачей-эсэсовцев изучал то, как на пациентов влияет голод. Сначала он беседовал с жертвой и выяснял, чем и как человек питается, затем фотографировал жертву, делал инъекцию фенола и производил вскрытие. Извлеченные из тела жертвы внутренние органы — печень, селезенку и поджелудочную железу — он хранил в банках[643].

Заключенные работают на строительстве нового крематория и газовых камер в Биркенау. Ок. 1943 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Деринг отличался от других заключенных: во-первых, он занимал важную должность в госпитале, а во-вторых, не боялся компрометировать себя — делился с капо лекарствами, которые контрабандой проносили в лагерь, и демонстративно выполнял приказы нацистов о ненужных операциях. Однако нельзя забывать и о том, что многие санитары незаметно старались облегчить страдания пациентов и давали им лекарства и еду. В условиях существования в концлагере, когда от соучастия в убийстве зависела твоя собственная жизнь, никто не мог с уверенностью сказать, какие действия следует расценивать как сотрудничество с врагом, а какой поступок с этической точки зрения является допустимым. В конечном счете большинство заключенных лагеря прямо или косвенно были вовлечены в функционирование смертоносного механизма Аушвица.

Деринга всё чаще обвиняли в сотрудничестве с нацистами, и Витольд осознавал, что тоже в какой-то степени причастен к гибели множества людей. Он удвоил усилия по сбору сведений о преступлениях нацистов, несмотря на то что знал: его сообщения, скорее всего, никого не заинтересуют. Один из подпольщиков, Бернард Щверчина, работал на складах. Он составил список всех погибших заключенных главного лагеря с указанием вероятной причины смерти — 16 тысяч имен. В это же время появились первые результаты операции по сбору разведданных о масштабах массовых убийств заключенных в Биркенау. Людей, отравленных газом, в Биркенау не регистрировали, поэтому подпольщики, оценивая количество жертв нацистского террора, исходили из того, сколько составов с заключенными прибыло в лагерь. Полученная цифра — 502 тысячи отравленных газом евреев — существенно отличалась от реального показателя примерно в 200 тысяч человек.

Бернард Щверчина. Ок. 1939 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Вскоре стало известно, что пропали копии чертежей новых крематориев, которые строились в Биркенау, — чертежи выкрали подпольщики из отряда землеустроителей. Нацисты планировали, что после постройки новых крематориев производительность фабрики смерти в Биркенау многократно увеличится. Архитектор СС Вальтер Деяко внес существенное изменение в разработанный ранее проект. Нацисты решили превратить морги новых крематориев в газовые камеры. Вместо желобов, которые предназначались для сбрасывания тел в подвальный морг, архитектор добавил ступеньки, чтобы жертвы могли самостоятельно входить в газовые камеры. Новые объекты, строительство которых нацисты рассчитывали завершить в 1943 году, позволили бы ежедневно уничтожать минимум четыре с половиной тысячи человек. Когда о пропаже секретных чертежей узнал главный архитектор СС Карл Бишофф, весь строительный отдел на два дня погрузился в тихий хаос. В конце концов Бишофф заказал еще одну «оригинальную» копию чертежа и скрыл утечку данных от вышестоящего руководства.

Чертеж крематория, украденный землемерами. На чертеже нанесены ступеньки, по которым заключенные должны были спускаться в морг, приспособленный под газовую камеру.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

В конце декабря 1942 года Витольд помог организовать дерзкий побег из лагеря. Курьером Витольда стал двадцатичетырехлетний офицер военно-морского флота Мечислав Янушевский, работавший в отделе трудовых назначений. Витольд поручил Янушевскому доставить в Варшаву документы. Вместе с Мечиславом из лагеря бежал Отто, немец-капо, который помогал подпольщикам переходить из одних трудовых отрядов в другие, а также работник сыромятни Ян Комский и лагерный дантист Болеслав Кучбара. Все произошло 29 декабря. Болеслав надел заранее украденную эсэсовскую форму, они с Отто взяли повозку, нагруженную мебелью из столярной мастерской, — якобы для доставки в расположенный неподалеку дом одного из эсэсовцев. По пути они подобрали Мечислава и Яна, которые спрятались в шкафах, и покинули лагерь[644]. Немцы нашли только брошенную телегу и полосатые тюремные робы. В одной из рубах лежала записка, в которой в побеге обвинялся главный капо Бруно Бродневич[645].

Мечислав Янушевский, Ян Комский, Отто Кюзель и Болеслав Кучбара после побега, а также Анджей Харат и его дочь Владислава[646]. Предположительно декабрь 1942 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд был восхищен остроумной выходкой беглецов — Бродневича потом долго допрашивали в штрафном блоке, — но чувство удовлетворения вскоре прошло. Эсэсовцы с особым рвением взялись за борьбу с подпольем. С 25 января начались массовые допросы. Последовали аресты и казни. Среди расстрелянных были и товарищи Витольда: работник морга Генек Обойский, Збигнев Рушчиньский, собравший радиопередатчик, и руководитель ячейки в Биркенау Ян Карч. Витольд приказал всем подпольщикам свернуть деятельность и предельно осторожно вести себя с новичками, приходившими в отряды. Поговаривали, что осведомители Грабнера наконец раскрыли заговор, целью которого был захват лагеря, и грядут массовые казни. Зиму заключенные провели в напряжении, а из отделения гестапо постоянно доносились жуткие крики[647].

В память Витольда врезалась одна сцена. Как-то вечером, возвращаясь из сыромятни, он увидел перед крематорием группу мужчин, женщин и детей. На улице было темно и холодно. Лица людей казались серыми как асфальт. Витольд понял: этих несчастных сейчас будут убивать, и они, скорее всего, тоже знали, что их ждет. Отравления газом нацисты проводили в Биркенау, а морг старого крематория в Аушвице иногда использовали для казни политзаключенных или еврейских семей, пойманных в окрестностях лагеря. Витольд старался не смотреть людям в глаза. Однако его взгляд выхватил из толпы мальчика лет десяти, такого же возраста, как и его сын Анджей. Ребенок недоумевающе оглядывался. Распахнулись ворота крематория. Мальчик и все остальные люди вошли внутрь. Последовали глухие выстрелы[648].

В ту ночь Витольд не сомкнул глаз. Он думал о том мальчике, и чувство горького стыда переполняло его сердце. Он столько рассуждал о восстании и Сопротивлении, но не смог сделать ничего даже ради одного-единственного ребенка. Еще хуже было осознавать то, что и эта боль пройдет, лицо мальчика сотрется из памяти и канет в небытие. Думая об убийствах евреев, Витольд испытывал ощущение внутренней пустоты, словно душа его медленно умирала. На сыромятне его повсюду окружали материальные свидетельства безжалостного уничтожения людей, но Витольд старался не отождествлять себя с убитыми нацистами евреями. «Видеть тела здоровых людей, убитых в газовой камере, страшно только в первый раз», — заметил он[649].

Чувство безразличия, охватившее Витольда, лишь усилилось из-за того, что нацисты немного изменили правила и начали чуть лучше обращаться с заключенными в главном лагере. Нацистское руководство столкнулось с огромным дефицитом рабочей силы, поэтому вынуждено было использовать в системе военно-промышленного производства труд узников концлагерей. Помимо строившейся фабрики IG Farben вокруг Освенцима появились десятки небольших заводов и вспомогательных лагерей. Заключенные в Аушвице занимали различные административные должности. В блоках были смонтированы санузлы, кроме того, эсэсовцы отменили утреннюю перекличку. Теперь заключенные могли помыться и побриться. Поскольку ткани для роб не хватало, заключенным разрешили носить гражданскую одежду, только на руке или на спине узников чертили красную полосу — метку заключенного. Комендант Хёсс даже велел прекратить издевательства над узниками. Разумеется, время от времени капо все-таки брали в руки дубинки, но даже тогда они словно были вынуждены напоминать заключенным: как-никак это лагерь смерти[650].

* * *

Витольд начал задумываться о побеге. Возможно, он единственный, кто сумеет убедить Ровецкого атаковать Аушвиц. В 1942 году было совершено почти сто семьдесят попыток побега из лагеря, но успешными оказались лишь чуть больше десяти из них. Витольд лично участвовал в разработке нескольких планов побега, но теперь придумать действенную схему никак не получалось. Один из его товарищей, трубоукладчик, рассказал Витольду о том, что под лагерем проложена разветвленная канализационная сеть, причем размер труб позволяет пролезть по ним взрослому человеку. Чтобы изучить этот вариант, Витольд перешел в отряд, сортировавший посылки: отряд работал в ночную смену, и совсем рядом находился один из канализационных люков. За работой отряда присматривал всего один эсэсовец, который обычно засыпал к двум часам ночи. Витольд раздобыл фонарик и комбинезон и темной февральской ночью выскользнул на улицу.

Канализационный люк располагался между двумя бараками, и охранникам на сторожевых вышках не было его видно. Витольд поднял крышку люка и спустился внутрь. Проход преграждала металлическая решетка на замке. Витольду пришлось немного повозиться, прежде чем замок поддался. Туннели расходились в четырех направлениях, повторяя уличную сеть. Диаметр труб не превышал шестидесяти сантиметров. Стоял тошнотворный запах экскрементов. Витольд присел на корточки и двинулся по трубе. Местами он опускался на четвереньки и даже ложился на живот. Он преодолевал сантиметр за сантиметром, пока туннель не сузился настолько, что можно было застрять. Витольд медленно пополз назад. Несколько ночей подряд он исследовал канализационную систему, но в итоге решил, что этот вариант не годится[651].

В начале февраля на сыромятню привезли целую кипу вещей, явно принадлежавших польским крестьянам: сабо, жупаны, простые четки. Вечером заключенные узнали, что из города Замощць на востоке Польши прибыл состав с поляками, половину из которых нацисты сразу же отправили в газовую камеру. Это был один из первых случаев, когда нацисты уничтожали этнических поляков теми же бесчеловечными методами, что и евреев, и Витольд наверняка думал о том, что он и другие польские узники тоже могут стать жертвами геноцида[652].

Канализация главного лагеря.

Предоставлено Катажиной Чижиньской

Еще одна страшная новость пришла 23 февраля: тридцать девять польских мальчиков из Замощця были разлучены со своими семьями, детей отвели в госпиталь, раздели и оставили в помывочной. Несколько ребятишек догадались, что их сейчас убьют, и начали плакать. Прибежали санитары, принесли детям суп и пели им песни. Наконец дети успокоились. Вдруг санитар Станислав Глова не выдержал и разрыдался. «Значит, мы умрем», — произнес один из мальчиков, который был чуть постарше других[653].

Станислав подошел к санитару-поляку, который по приказу эсэсовцев делал инъекции фенола, и сказал: «Если ты убьешь этих детей, клянусь, ты не доживешь до ночи». Санитар испугался и спрятался в одном из блоков. Несколько часов спустя двое эсэсовцев убили детей фенолом. Госпиталь содрогался от душераздирающих криков: «Мамочка, папочка, помогите мне! Господи, почему мы должны умереть?»[654]

«Мы уже видели в лагере горы трупов, — вспоминал Витольд, — но эта… повергла в шок всех, даже бывалых». Через неделю еще восемьдесят польских мальчиков были убиты инъекциями фенола. Он должен выбраться из лагеря. Но как?[655]

* * *

В марте у Витольда появилась надежда. Прошел слух, что пять тысяч заключенных-поляков, почти половину от числа узников главного лагеря, переведут в другие немецкие концлагеря, а их место в Аушвице займут евреи. Витольд подумал, что вполне может попасть в список, но его одолевали сомнения. С одной стороны, он хотел покинуть лагерь, с другой стороны, понимал, что из-за перевода ему придется отложить на какое-то время побег, а значит, в Варшаве не скоро узнают обо всех ужасах нацистской машины смерти. В новом лагере ему потребуется несколько месяцев, чтобы создать сеть и разработать план побега. Витольд колебался[656].

Отправку первой партии заключенных запланировали на 10 марта. Людей должны были принять два лагеря: Бухенвальд, расположенный вблизи города Веймар, в центральной части Германии, и Нойенгамме, находившийся под Гамбургом. Эсэсовцы прекрасно понимали, что некоторые заключенные, чтобы не потерять хорошее рабочее место или не утратить позицию в иерархии лагеря, будут сопротивляться переводу. Начальник лагерного гестапо Грабнер держал в строгом секрете имена вошедших в список узников и приказал провести отбор вечером — так у заключенных будет меньше шансов спрятаться между бараками или поменяться номерами. Блок Витольда оказался одним из первых, куда пришли эсэсовцы. Заключенные сидели на своих койках, а капо зачитывал список. Некоторые ворчали, что придется привыкать к порядкам нового лагеря. Другие говорили, что хуже, чем в Аушвице, уже не будет. «Значит, тут меня больше не будут мучить», — пробормотал сосед Витольда, попавший в число отобранных[657].

Подозрения Витольда подтвердились: его номер был в списке. Новость о предстоящем переводе он воспринял с невероятным облегчением, хотя и удивился этому чувству. Витольда и еще тысячу человек, ожидавших отправки, разместили в отдельном блоке. Эдек, друг Витольда, недавно устроился работать санитаром. Рано утром Эдек нашел Витольда в одной из комнат спецблока. Никого из санитаров не включили в список, поскольку они относились к важному персоналу, необходимому для функционирования лагеря. Эдек прошептал, что придумал, как Витольду остаться. Он пояснил, что будет окончательный медицинский отбор. Можно попытаться избежать отправки, симулируя физическое увечье. Ночью санитары соорудили для Витольда накладку для ношения на талии, чтобы сымитировать грыжу. Рискованный план, но Витольд согласился[658].

Едва забрезжил рассвет, заключенных вывели на Березовую аллею и построили для итогового осмотра. Стоял туман, такой же, как в первое утро Витольда в лагере. Врачи медленно шли вдоль шеренг, разглядывая каждого человека. Витольд мысленно проговаривал имена своих павших товарищей, чтобы в последний раз отдать им честь. Он знал, что ради них обязан остаться в лагере и выполнить свою миссию.

Осмотр шеренги Витольда начался далеко за полночь. Увидев раздутый живот Витольда, члены медицинской комиссии вычеркнули его из списка. Витольд обменялся прощальным взглядом с Коном, которого отобрали для отправки в Бухенвальд[659].

В течение трех следующих дней из лагеря вывезли четыре тысячи поляков. Через неделю — еще две с половиной тысячи человек, однако Витольду снова удалось остаться в лагере, потому что его включили в число незаменимых работников. Его сеть была разрушена, а способ побега он так и не придумал[660].

* * *

В начале марта в Биркенау заработали два новых крематория и газовые камеры. Первыми жертвами стали евреи из Краковского гетто. В одном из блоков главного лагеря нацисты устроили медицинскую лабораторию, где проводили дикие эксперименты: половые органы еврейских мужчин и женщин подвергали воздействию радиационного излучения и химических препаратов, чтобы изучить возможность применения программы массовой стерилизации для народов, нежелательных с точки зрения расовой принадлежности[661].

— Мир летит в преисподнюю, — бормотал Витольд в один из дней, сортируя посылки. Вдруг его размышления прервал молодой заключенный Эдмунд Забавский[662].

Они разговорились. Витольду понравился этот серьезный тридцатилетний мужчина. Вскоре Эдмунд рассказал, что один из его друзей планирует сбежать из пекарни, расположенной за пределами лагеря, и добавил, что тоже подумывает о побеге. Другом Эдмунда был Ян Редзей, учитель начальной школы, двухметровый здоровяк. Он работал в отряде, который развозил по лагерю хлеб. Ян прибыл в лагерь в одном составе с Витольдом, однако они никогда не общались. В конце марта Эдмунд устроил их встречу[663].

После вечерней переклички Витольд, Эдмунд и Ян остались на плацу. Моросил дождь. Ян вымок еще на работе, его лысый затылок блестел от дождя. Он улыбнулся и изложил свой план. Пекарня, откуда Ян забирал хлеб, казалась идеальным местом для побега: она находилась в полутора километрах от лагеря, рядом с открытыми полями. Там работали пекари из числа местных жителей и отряд заключенных. Местные жители приезжали в пекарню на велосипедах и оставляли их у одной из стен здания. Ян предлагал каждому взять по велосипеду — и «вперед»[664].

Эдмунд Забавский. Ок. 1942 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольду не понравился этот план, но он понял, что саму идею можно использовать более продуктивно. Витольд был убежден, что если они выйдут на работу в пекарню в ночную смену, то смогут ускользнуть под покровом темноты. Ян согласился получше изучить пекарню и подкупил своего капо, чтобы тот разрешил ему перейти в отряд пекарей[665].

Ян Редзей. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Несколько дней спустя Ян доложил о результатах. Хорошая новость состояла в том, что пекарню охраняли всего два эсэсовца. Однако были и сложности. Во время работы охранники закрывали дверь на замок. Кроме того, уходящая смена снаружи запирала дверь на засов. Других дверей нет, все окна заколочены. Ян прикинул, что можно попробовать выкрасть ключ от двери: один ключ всегда висел на поясе у охранника, а дубликат лежал за стеклянной дверцей в шкафчике в тамбуре. Нерешенной оставалась одна проблема: даже если им удастся вытащить второй ключ и отпереть дверь, как они откроют засов?

Из-за «проклятой задвижки» ничего не получится, заключил Ян. Витольд посоветовал Яну еще раз обдумать детали. Эдмунд попросился бежать с ними и предложил направиться к родственникам его жены в Бохню — это небольшой городок к югу от Кракова, примерно в 160 километрах от лагеря. Дорога займет несколько дней, и двигаться придется только ночью, чтобы их не заметили[666].

На следующий день Ян принес хорошую весть: засов опирался на крюк, который был ввинчен сквозь дверное полотно и изнутри закреплен гайкой. Если знать размер гайки, ее можно попытаться открутить и сместить задвижку. Через несколько дней Ян из куска теста сделал отпечаток гайки. Витольд передал его знакомому слесарю и попросил подобрать гаечный ключ нужного размера. Немного сложнее оказалось достать ключ от двери, но, когда охранники отвернулись, Яну удалось вытащить тот ключ, который хранился в шкафчике, и тоже сделать с него слепок. Витольд договорился со слесарями, и они изготовили дубликат ключа. Ян попробовал провернуть ключ в замке. Ключ подошел.

Итак, для побега все было готово[667].

ЧАСТЬ IV

Глава 17. Последствия

Женева, ноябрь 1942 года

Наполеон больше не мог ждать, пока в посольстве Польши в Швейцарии ему оформят визы, и 7 ноября отправился в Женеву, на границу с Францией. Там он нашел контрабандиста, который заверил Наполеона, что достанет необходимые документы. Однако, получив деньги, контрабандист исчез. Ночью Наполеон пересек границу, а несколько часов спустя его поймали французские жандармы. Через неделю французская полиция освободила его без предъявления обвинений — возможно, полицейские поверили в легенду о том, что он солдат вермахта и возвращается в свое подразделение. В это время Гитлер оккупировал оставшуюся часть Франции и в ответ на вторжение союзников в Северную Африку закрыл границу с Испанией. Немецкие военные заполнили улицы южных французских городов. Гестапо охотилось за евреями и участниками движения Сопротивления[668].

Наполеон добрался до дома надежного человека в Перпиньяне, в предгорьях Пиренеев. Местный проводник потребовал двойную плату за то, что проведет его через горные перевалы в Испанию. Выбора у Наполеона не было, и он заплатил, но и этот человек скрылся с деньгами. Наполеон пробирался через горы в одиночку и неделю спустя, 24 ноября, дошел до Барселоны. Он планировал остаться здесь на несколько часов, а затем направиться на юг, в британский протекторат Гибралтар. Однако город жестко контролировался полицией, и Наполеона снова арестовали. Официально Испания не состояла в союзе с Германией, но генерал Франко симпатизировал нацистам. На этот раз быстро освободиться Наполеону не удалось[669].

Два месяца Наполеон пробыл в камере, а в начале января 1943 года его перевели в концлагерь Миранда-де-Эбро в Кастилии, где содержались другие иностранные граждане, пойманные при пересечении границы. В лагере уже находилось пять тысяч заключенных. Плохо одетые, полуголодные люди целыми днями таскали из русла соседней реки камни для строительства дороги. Наполеон прокручивал в голове разные схемы побега. В итоге он решил объявить голодовку и выступить против невыносимых условий жизни в лагере. Он убедил несколько сотен польских заключенных присоединиться к голодовке, и они потребовали от англичан, которые управляли делами Польши в Испании, вызвать к ним консула. После двухнедельной голодовки заключенных испанские власти вызвали из Мадрида британского посла. Судя по всему, Наполеону удалось встретиться с дипломатом и убедить его в том, что он действительно является агентом, прошедшим подготовку у британцев. Вероятно, это и обеспечило ему освобождение[670].

Наполеон прибыл в Гибралтар 3 февраля 1943 года, после того как стало известно о катастрофическом поражении Германии в битве под Сталинградом: около девяноста тысяч немецких солдат сдались в плен и еще свыше ста тысяч составили потери. Советские войска отбросили немцев с территории, захваченной за весь предыдущий год, и готовились начать крупное контрнаступление. Ход войны изменился[671].

Наполеон сел на торговое судно, одно из тех, что регулярно курсировали между Гибралтаром и заливом Ферт-оф-Клайд в Шотландии, который служил крупным транспортным узлом для флота союзников. Воды Атлантики патрулировали немецкие подводные лодки, и, пока судно не достигло берегов Шотландии, Наполеона не покидало чувство тревоги. Девятнадцатого февраля он прибыл в Соединенное Королевство. Путешествие, на которое Наполеон планировал затратить пару недель, длилось более полугода. Он назвал эту задержку «душераздирающей». За это время нацисты убили в Аушвице почти четверть миллиона евреев[672].

Маршрут следования Наполеона, 1942–1943 годы

Джон Гилкс

* * *

Скорее всего, англичане беседовали с Наполеоном в Королевской викторианской патриотической школе — прибывавших иностранцев обычно допрашивали в этом огромном готическом здании в южном пригороде Лондона Уондсворте. Разговаривал с Наполеоном Малкольм Скотт, майор разведки, имевший хорошие манеры и аналитический склад ума. Скотт в основном проводил допросы на беглом польском языке (его мать была полькой). Никаких записей о сведениях, сообщенных Наполеоном, не найдено[673].

Из соображений конспирации Наполеон попросил внести в полицейские записи его новое имя — Ежи Сальский. По всей видимости, он ожидал следующего задания. Майор О’Рейли, занимавшийся его делом, передал это заявление своему начальству[674].

Ответ был таков: «Как вам, вероятно, известно, мы финансируем польских агентов на сумму шестьсот тысяч фунтов стерлингов, и их деятельность — это наша деятельность».

В конце февраля Наполеона отпустили. Теперь с ним работали представители Министерства внутренних дел Польши. В последующие дни он рассказал все, что знал о массовых убийствах евреев в Аушвице и Биркенау, о газовых камерах, и изложил свои неверные теории об использовании давления воздуха и электрического тока для расправы над людьми. Записей о том, послал ли Сикорский депешу в Варшаву, нигде нет, но стандартная процедура предусматривала подтверждение прибытия курьеров и, как правило, сопровождалась обменом сообщениями. После приезда Наполеона в Лондон поток сведений из Варшавы об Аушвице увеличился. Третьего марта Ровецкий отправил в Лондон радиограмму с данными Витольда о том, что за 1942 год в лагере погибли уже 502 тысячи евреев. Двенадцатого марта Ровецкий доложил, что в Биркенау заработали два новых крематория, каждый из которых способен сжигать по две тысячи тел в день. Эта же информация была повторно передана в Лондон 23 марта. Неделю спустя Ровецкий известил союзников, что Краковское гетто ликвидировано, а четыре тысячи его жителей отправлены в Аушвиц[675].

Польское правительство было шокировано масштабами убийств. Тогда же появились новости о том, что в стране осталось не более двухсот тысяч евреев. Член Национального совета еврей Шмуэль Зигельбойм попросил Министерство внутренних дел Польши перепроверить эти данные (Национальный совет состоял из тридцати одного члена, лишь двое из которых были евреями). Жена Зигельбойма и двое его детей жили в Варшавском гетто — если так можно назвать то, что от него осталось[676].

— Я не знаю, как история будет судить нас, — сказал Зигельбойм на заседании совета в марте, — но я чувствую, что миллионы людей в Польше не могут поверить, не могут понять, что мы здесь не в силах изменить мнение остального мира или сделать хоть что-нибудь, чтобы положить конец этим нечеловеческим страданиям[677].

Зигельбойм призвал союзников выступить с очередным совместным заявлением в свете открывшихся обстоятельств, однако шансов на то, что Великобритания и США отреагируют, было крайне мало. Союзники не желали развивать тему массовых убийств и не собирались предпринимать какие-либо меры по спасению жертв нацистского террора, чтобы не оттягивать силы от основного театра военных действий. Государственный департамент США предложил провести международную конференцию и обсудить тяжелое положение евреев и других вынужденных переселенцев. Это была весьма циничная попытка отложить военную и дипломатическую реакцию, и британцы охотно подыграли. Сикорский продолжал настаивать на атаке лагеря в том или ином виде, и тогда один из чиновников Министерства иностранных дел Великобритании написал: «Мы неоднократно заявляли полякам, что удары возмездия как таковые исключены». Другой дипломат отметил: «Из-за своих требований поляки начинают сильно раздражать»[678].

Несмотря на отсутствие интереса со стороны британцев, Наполеон составил письменный отчет, где изложил свои выводы. Скорее всего, отчет был передан Фрэнку Сейвери, чиновнику из Министерства иностранных дел Великобритании, в прошлом консулу в Варшаве. Сейвери решал, что делать с теми или иными разведданными. Похоже, что Сейвери довел информацию о роли Аушвица до сведения Исполнительного комитета по политическим вопросам при британском правительстве. Этот комитет контролировал все, что попадало в эфир Би-би-си — важнейшего канала коммуникации для политиков и британской общественности. В начале апреля Комитет по политическим вопросам собрался на заседание, чтобы обсудить, стоит ли включать в новостные выпуски сообщения об убийствах евреев в газовых камерах Аушвица. Высокопоставленные британские чиновники впервые открыто признали роль лагеря в массовом уничтожении евреев. Однако они решили не транслировать сообщений об этом внутри страны и ограничиться репортажами польской службы радиостанции[679].

Одиннадцатого апреля польская служба Би-би-си подготовила к трансляции новости об Аушвице. Студию устроили в подвале штаб-квартиры Би-би-си, пострадавшей от немецких бомбардировок. Стены и потолок студии были покрыты брезентом для улучшения акустики, а у двери стояла масляная лампа на случай, если во время авианалета отключится электричество. В комнате обычно было шумно — редакторы носились туда-сюда с текстами на разных языках (все трансляции велись из одной студии). Британские чиновники тщательно проверяли тексты для польских дикторов. Во время каждой радиопередачи рядом с диктором находился один из чиновников, готовый выключить рубильник при малейшем отклонении от написанного сценария или если кто-то «вдруг выкрикнет „хайль Гитлер“», вспоминал бывший сотрудник Би-би-си[680].

На этот раз трансляция прошла достаточно гладко, хотя в текст закрались кое-какие ошибки — возможно, из-за того, что он успел побывать в нескольких руках. В начале репортажа сообщалось, что в марте немцы ликвидировали пятнадцатитысячное Краковское гетто. Затем объяснялось, что жителей гетто вывезли в «лагеря смерти» и убили. Далее следовал вывод, что «оставшиеся отправлены грузовиками в концлагерь Аушвиц, где, как известно, имеются специальные приспособления для массовых убийств — газовые камеры и железные полы, пропускающие электрический ток». Последнее утверждение, вероятно, основывалось на неверных догадках Наполеона о предназначении сооружений в Биркенау[681].

Однако эти передачи не вызвали широкого общественного резонанса. Вероятно, Ровецкий слушал трансляции Би-би-си или, по крайней мере, как и немцы, знал о них. В это же время из Берлина пришли шокирующие новости: в лесу под Катынью на западе Советского Союза обнаружена братская могила. Немцы утверждали, что в могиле находятся тела трех тысяч польских офицеров, расстрелянных советскими властями в 1940 году (на самом деле тогда по приказу Сталина было убито и захоронено в братских могилах около двадцати двух тысяч человек). Это известие потрясло поляков, и судьбы тех, кто умер или был близок к смерти в Аушвице, снова отошли на второй план[682].

* * *

Аушвиц оставался в тени новых событий. Девятнадцатого апреля подразделения СС и полиции развернули операцию по ликвидации шестидесяти тысяч евреев, находившихся в Варшавском гетто. На этот раз еврейское подполье решило сопротивляться, и началась неравная схватка: у еврейских бойцов было несколько пулеметов, пистолеты и самодельные гранаты. Немцы же подогнали танки и тяжелое вооружение и принялись методично разрушать гетто, квартал за кварталом.

С помощью подпольного радиопередатчика о событиях в Варшаве доложили в Лондон. Польское правительство и еврейские организации были практически бессильны, хотя и продолжали призывать к активным действиям. Зигельбойм в отчаянии умолял союзников разбомбить подразделения СС в Варшавском гетто и Аушвиц. Упоминание лагеря в связи с массовыми убийствами евреев наконец поставило его в один ряд с другими объектами для атаки. Зигельбойм уже знал, что рассчитывать на помощь британцев бессмысленно, поэтому он обратился с просьбой к американцам через своего друга из американской разведки. Судя по всему, военные США пришли к тому же выводу относительно целесообразности и эффективности бомбардировки Аушвица, что и Королевские ВВС Великобритании, и Зигельбойм получил отказ[683].

Одиннадцатого мая, после разгрома гетто, Зигельбойм принял смертельную дозу снотворного в своей лондонской квартире. Рядом с его телом была найдена записка: «Своей смертью я хочу выразить глубочайший протест против равнодушия, с которым мир наблюдает, как уничтожают еврейский народ». Его жена и сын погибли в гетто[684].

Шмуэль Зигельбойм. Ок. 1941 года.

Предоставлено Мемориальным музеем холокоста

О смерти Зигельбойма почти никто не говорил, и международная общественность начала забывать о бедственном положении евреев. В середине апреля 1943 года Великобритания и США организовали на Бермудских островах конференцию для обсуждения кризиса, вызванного притоком беженцев, однако она закрылась без подписания резолюции. Внимание союзников было приковано к предстоящему вторжению в Италию. На Восточном фронте немецкие и советские войска вели под Курском величайшее танковое сражение. Между тем в Аушвиц один за другим шли составы с заключенными: из Югославии, Италии, Греции, Франции, Нидерландов. К маю 1943 года лагерь смерти в Хелмно был ликвидирован, а другие лагеря готовились к закрытию{14}. Аушвиц стал эпицентром геноцида. Всего в лагере будет уничтожено более миллиона человек. Весной 1943 года две трети из них были еще живы.

Наполеон хотел вернуться в оккупированную Европу, но Павел Сюдак, сотрудник министерства внутренних дел польского правительства в изгнании, не увидел в этом особого смысла. «[Наполеон] скормил нам невероятные слухи после своего возвращения, — передал Сюдак по радио в Варшаву в июне 1943 года. — Нам не нужна его болтовня. Он больше не будет курьером»[685].

После такого сурового вердикта Наполеону не давали заданий. Его отправили в отставку, а к дипломатической миссии в США готовили другого курьера по имени Ян Карский. Он прибыл из Польши в ноябре 1942 года с показаниями свидетелей о ликвидации Варшавского гетто и информацией о транзитной станции возле лагеря смерти Белжец. Об Аушвице Ян Карский сказать ничего не мог. Лагерь попал в серую зону: о нем было известно всем, но никто не признавал его роли[686].

Глава 18. Побег

Аушвиц, апрель 1943 года

Витольд и Ян запланировали побег на пасхальный понедельник, рассчитывая на то, что половина лагерного гарнизона уйдет в отпуска или будет навеселе после праздника. Эдмунд отказался бежать — опасался за свою семью. По этой причине в оставшиеся до побега дни Витольд все делал сам. Он спрятал в пекарне гражданскую одежду, раздобыл деньги, приготовил карманный ножик, сушеный табак (они собирались разбрасывать его за собой, чтобы сбить собак со следа), взятки для пекарей — яблоки, варенье, мед, мешочек сахара — и капсулы с цианидом калия на случай, если их поймают[687].

Теперь Витольду необходимо было устроиться на работу в бригаду пекарей, но это оказалось непростой задачей. Чтобы предотвратить его депортацию в другой лагерь, Витольда зарегистрировали в отделе посылок как незаменимого работника. Попытка перейти из отряда в отряд выглядела бы подозрительно. Ему придется симулировать болезнь, чтобы попасть в госпиталь. Затем нужно найти капо пекарского отряда и попытаться убедить его, что Витольду разрешили работать под его началом. Для побега у Витольда будет всего несколько часов, прежде чем его хитрость раскроют.

Теперь Витольд должен был сообщить другим руководителям подполья о своем скором уходе. Он постарался как можно проще объяснить свой выбор.

— Здесь у меня было задание. В последнее время я не получал никаких инструкций, — сказал Витольд одному из своих заместителей. — Я не вижу для себя смысла оставаться в лагере[688].

— Значит, вы считаете, что можете сами решать, когда приезжать в Аушвиц и когда уезжать? — слова заместителя звучали странно, учитывая, какому риску подвергался Витольд[689].

Утро предпасхальной субботы, 24 апреля, выдалось теплым и пасмурным. Приступив к работе в отделении посылок, Витольд начал жаловаться на головную боль. После обеда он остался в своем блоке и постарался, чтобы капо услышал, как он мучается от болей в суставах и икрах — это типичные симптомы тифа. Капо приказал Витольду немедленно отправляться в госпиталь. Витольд настаивал, что у него лихорадка, но санитары ему не поверили. Кто-то из них подметил, что этот заключенный уже болел тифом. Однако Витольду удалось зарегистрироваться в госпитале без осмотра — помог его приятель Эдек.

Витольд не обратился к Дерингу — возможно, из-за все более возраставшей отчужденности доктора. В это время Деринг находился под давлением своего начальства из СС — его принуждали участвовать в радиационных и химических экспериментах над половыми органами заключенных и проводить хирургические операции по удалению матки у женщин и по кастрации мужчин. Деринг еще не принял окончательного решения, но уже провел одну секретную операцию по удалению яичек у немца-гомосексуалиста. Заключенные относились к Дерингу враждебно, и он чувствовал, что тучи над ним сгущаются. Новый капо госпиталя, Людвиг Вёрль, испытывал неприязнь к полякам и старался распустить польский медперсонал или перевести его в Биркенау. После того как евреям позволили лечиться в госпитале, Вёрль начал брать на работу санитаров-евреев вместо поляков. Деринг сохранил свою должность, но подвергался нападкам со всех сторон[690].

На следующее утро, 25 апреля, Витольда разбудил Эдек. Витольд объяснил ему свой план и сказал, что надеется на помощь Эдека в оформлении выписки[691].

— Эдек, я буду с тобой честен — я ухожу. Ты устроил меня в госпиталь, избежав обычных формальностей, и ты же поможешь мне с выпиской. Кого они схватят после моего побега? Тебя. Именно поэтому предлагаю тебе идти со мной[692].

— Я доверяю вам, — ответил Эдек, даже не спросив, каков план побега[693].

В тот же день Ян пришел в госпиталь навестить Витольда. Услышав, что к ним присоединится Эдек, Ян поморщился. Найти место в пекарском отряде даже для одного Витольда было непросто, не говоря уже о втором человеке. Витольд твердо сказал, что решение принято. «Ну хорошо», — пожал плечами Ян[694].

Вечером Эдек устроил скандал: он кричал на Вёрля, что ему надоело видеть, как в госпитале обращаются с поляками, и он хочет уйти. Капо огрызнулся: «Тогда проваливай, куда хочешь, идиот!» Витольд слышал эту ссору из своей палаты и понял, что она разрешилась наилучшим для них образом. Чуть позже раздались крики и шум драки. Впоследствии Витольд узнал, что Эдек избил санитара, которого все ненавидели, так как он делал заключенным инъекции фенола[695].

Утром в понедельник, 26 апреля, Эдек отправился в госпиталь, чтобы оформить документы себе и справку на выписку для Витольда. Сделать это было нелегко: Витольд предположительно страдал от тифа и должен был находиться в карантинном блоке минимум две недели. Эдек придумал отговорку: Витольду поставлен неверный диагноз, и на самом деле у него просто отравление. Они пришли в пекарню и увидели Яна, игравшего в карты с капо отряда пекарей, судетским немцем. Ян какое-то время уже задабривал его. На столе стояла недопитая бутылка водки. Витольд объявил, что они новые пекари. Капо удивился, а Ян наклонился и зашептал ему на ухо[696]: «Капо, эти болваны думают, что будут объедаться тут хлебом и что у нас легкая работа. Оставь их мне на ночную смену, и я покажу им, что к чему»[697].

Это был момент истины. Витольд достал яблоко, немного сахара и маленький горшочек с вареньем, взятый в отделе посылок. У капо загорелись глаза. «Ладно, давайте посмотрим, какие вы пекари», — сказал он[698].

Итак, они приняты. Теперь нужно было убедить двух пекарей уступить им место в ночной смене. Заключенные-пекари отдыхали на своих койках перед вечерней сменой, начинавшейся в шесть часов вечера. Витольд и Эдек затеяли громкий разговор о посылках, которые получили на Пасху. Это привлекло всеобщее внимание. Сообщники раздали яблоки и уговорили двух пекарей отказаться от смены. Был ранний вечер, и им едва хватило времени на то, чтобы раздобыть гражданскую одежду для Эдека. Он надел ее под полосатую робу. Спустя несколько минут бригаду пекарей позвали на смену[699].

Они прошли через ворота. Солнце спряталось в облаках, и буквы надписи «Труд освобождает» озарил оранжевый свет. С юга надвигалась гроза. Из трубы крематория шел дым: в тот день для сжигания привезли тридцать три трупа, а в отдалении, в Биркенау, разводили костры для 2700 евреев из греческого города Салоники[700].

Отряд пекарей сопровождали четыре охранника-эсэсовца. Шла Пасхальная неделя, поэтому охранники были новые. Витольд надеялся, что благодаря этому охранники не заметят, что в отряде пекарей есть новички, следить за которыми нужно особенно пристально. Однако охранники были крайне бдительны, и даже привратник призвал их «не забывать об осторожности»[701].

«Ни за что больше не пройду через эти ворота», — подумал Витольд, покидая лагерь[702].

* * *

Дорога из лагеря в пекарню шла вдоль реки. Вода в реке казалась серой. Двое охранников повернули в сторону моста в город — вероятно, решили напиться в честь праздника. С заключенными остались только два эсэсовца. Когда Витольд и его спутники дошли до пекарни, наступили сумерки и начался дождь. Они остановились перед большим зданием из красного кирпича рядом с мельницей. Охранник достал из своего кожаного ранца ключ и открыл дверь. Из пекарни вышли заключенные, работавшие в дневную смену. Они ворчали, что на улице льет как из ведра. В это время Витольд и другие пекари проследовали через коридор в раздевалку. Охранник запер за ними тяжелую дверь, и они услышали, как снаружи задвинули засов[703].

Профессиональные пекари уже приступили к работе. Витольд и другие заключенные быстро сняли свои полосатые робы и надели белые фартуки, висевшие у двери. Они прошли котельную и через небольшой коридор попали в главный зал. Возле открытой печи котла охранники поставили стол и стулья, а у стены — узкую койку. В коридоре висел телефон — охранники каждый час отмечались в главном лагере. Витольд взял с собой перочинный нож, чтобы перерезать протянутые по потолку провода[704].

План пекарни.

Предоставлено Мартой Гольян

Главный зал пекарни представлял собой прямоугольную комнату с несколькими открытыми печами. Пекари быстро распределили обязанности между работниками ночной смены. Витольд должен был вымешивать тесто в большом электрическом тестомесе, установленном на полу, а затем формовать хлеб и выкладывать на противни. Он моментально взмок, но изо всех сил старался выдерживать темп. Эдек накидал уголь в печь для первой партии из пятисот буханок, а затем выгреб угли кочергой. Он несколько раз обжегся, вскрикнул и упал на пол. Ян бросился к нему.

— Не беспокойся, со мной ничего не случилось, — прошептал Эдек. — Я притворяюсь, чтобы мне не давали тяжелую работу[705].

Подошел рыжеволосый немец, примерно того же возраста, что и Эдек.

— Сколько тебе лет? — спросил он[706].

— Семнадцать, — ответил Эдек. На самом деле ему был двадцать один год.

— Как давно ты здесь?

— Больше двух лет.

— И ты еще жив?

Немец пожалел Эдека, велел ему взять пустой мешок из-под муки и лечь в коридоре.

Ночная смена выпекала пять партий хлеба. План побега состоял в том, чтобы уйти после первой или второй партии, около десяти часов вечера. Витольд уже был готов подать знак остальным, что пора выбираться, но Ян взглядом показал на окно кладовой: он заметил дежурного эсэсовца и его подругу, укрывшихся от дождя под карнизом крыши. Придется ждать, пока ливень ослабнет.

Ян продолжал следить за парочкой, волнуясь все сильнее.

Эдек лежал в коридоре и отсчитывал минуты. Партии хлеба вносили и выносили, а шансы на побег таяли. Эдек даже обрадовался, когда охранник приказал ему сделать несколько приседаний и принести уголь для котла.

Дождь прекратился около полуночи, и влюбленные ушли. К тому времени осталось выпечь только одну партию хлеба, и темп работы замедлился. Рыжий охранник жарил сосиску в печи котла. Второй немец, сидя за столом, писал письмо. Пекари сделали небольшой перерыв. Витольд понял: сейчас или никогда.

Витольд и Ян сказали пекарям, что идут за топливом на склад. Эдек последовал за ними с тачкой. Ян уже переоделся. Он вытащил ключ, заранее спрятанный на угольном складе. Витольд принялся шумно рубить дрова, а Ян проскользнул к входной двери.

Сначала нужно было открутить гайку, которая крепила засов к двери. Не без труда Яну удалось отвернуть гайку и протолкнуть болт наружу. Затем он занялся двумя другими болтами. Сдвинуть их было сложнее. Витольд и Эдек старались как можно сильнее шуметь, чтобы заглушить звуки, которые производил Ян.

В этот момент на склад заглянул рыжеволосый охранник.

— Где третий? — спросил он[707].

Витольд и Эдек замерли.

Немец направился к выходу. Казалось, теперь Яна точно поймают, но он успел забежать в туалет и спустить штаны. Там его и нашел эсэсовец.

— А, вот ты где, — сказал охранник, все еще подозрительно глядя на Яна. Немец подошел к двери и включил фонарик, чтобы осмотреть ее. К счастью, он не заметил, что болты и гайка задвижки отсутствуют. Охранник вернулся к приготовлению сосиски.

Следующий шаг — отключить телефон в коридоре. Было почти два часа ночи. Охранники должны отметиться в штабе. Витольд протянул Эдеку карманный ножик. Тот взял тачку и повез ее к печи. Рыжий охранник смотрел в сторону коридора, где находился телефон, но, казалось, был поглощен своей сосиской и созерцанием огня. Второй охранник спал на кровати. Эдек как можно тише опустил тачку, встал на мешок, вытянул руку и обрезал телефонный провод в двух местах. Он поймал падающий кусок провода, поспешил к печи, бросил улику в огонь и сразу понял свою ошибку, когда запах горящей резины наполнил комнату.

Подбежал рыжий охранник и спросил у Эдека, что тот бросил в огонь. Ничего не увидев, он обругал Эдека и вернулся к котлу. Эдек уже направился к выходу, когда один из пекарей приказал ему принести воды для теста. Эдек знал, что охранники могут в любой момент позвонить в штаб и обнаружить, что телефон не работает. Однако выбора не было. Он принялся носить ведра с водой из котельной, но тут появился раздраженный Витольд.

— Мы немедленно уходим из пекарни, — прошипел он. — Важна каждая секунда[708].

Эдек поставил ведро и вслед за Витольдом проскользнул мимо охранников в раздевалку. Витольд и Эдек схватили свертки со своей одеждой — переодеваться было некогда — и подошли к двери. Ян уже вставил дубликат ключа в замок. Ключ не сдвинулся с места. Ян попробовал еще раз, навалился на дверь всем телом. Витольд и Эдек помогали. Дверь прогнулась, а затем внезапно распахнулась, и внутрь ворвался холодный воздух. Витольд увидел звезды, Ян уже бежал к реке. Витольд и Эдек рванули за Яном[709].

Раздались выстрелы. Беглецы не оглядывались — через двести метров их скроет ночная мгла. Витольд крикнул Яну, чтобы тот остановился. Витольд планировал пересечь Солу по городскому мосту, а затем по противоположному берегу пойти в обратном направлении, в сторону лагеря, и дальше на восток, к Кракову, — он надеялся, что эсэсовцы никогда не догадаются о таком маршруте. Однако Ян побежал в противоположном от лагеря направлении.

— Ты же говорил, что знаешь, куда идти, — сказал Ян, наклонившись и тяжело дыша, когда Витольд и Эдек наконец догнали его[710].

Мост через реку Солу

— Да, — ответил Витольд, но возвращаться было уже поздно. Им придется пересечь реку в другом месте. Они побежали друг за другом вдоль берега реки прочь от города, одновременно натягивая на себя гражданскую одежду. Приготовленный мешок с табаком порвался. Впереди они услышали грохот поезда, а затем увидели освещенные вагоны, двигавшиеся по мосту через реку. Это был основной путь в Краков[711].

Мост наверняка под охраной.

— У нас нет выхода, — сказал Витольд, направляясь к мосту. — Мы пойдем самой короткой дорогой[712].

Увидев будку часового на железнодорожной насыпи, они упали на мокрую землю, затаились. Вокруг было тихо. Через несколько минут они приблизились к будке и обнаружили, что в ней никого нет.

Витольд ступил на мост первым, Ян и Эдек последовали за ним. Справа угадывались очертания Освенцимского замка, слева расстилалось открытое поле, через которое бежала река. Железнодорожная линия исчезала в черной пустоте. Сколько заключенных проехало по этому мосту, чтобы никогда больше не вернуться?[713]

Они достигли противоположного берега, спустились с насыпи на мокрое поле. Сола удалялась от железной дороги и примерно через три километра впадала в Вислу. И Висла, и железнодорожные пути тянулись на восток — туда, куда направлялся Витольд со спутниками. Беглецы планировали пересечь Вислу, чтобы к рассвету добраться до лесистого северного берега. Они шли вдоль берега, густо поросшего камышом и крапивой. Пахло диким чесноком, в воздухе витал восхитительный миндальный аромат цветущей черемухи. По другую сторону путей прожекторы метались вокруг дымоходов огромного завода синтетического каучука IG Farben. Тысячи людей погибли при возведении этой фабрики, а она все еще не была достроена. Почти час они обходили рвы и канавы[714].

К тому времени беглецы находились километрах в пятнадцати от лагеря. Начинало светать. Вдалеке на противоположном берегу реки виднелись деревья, обещавшие укрытие. Река здесь была шире, утренний туман клубился над поверхностью воды и постепенно таял.

— Хорошо бы переплыть реку на лодке, — сказал Ян.

Им повезло: вскоре они наткнулись на заполненную водой лодку, прикованную к колышку у берега. За деревьями, чуть в стороне, темнели хозяйственные постройки. Цепь держал навесной замо́к с простым болтом. Ян достал гаечный ключ. Ключ подошел, и они отвязали лодку. Витольд нашел пустую консервную банку, чтобы вычерпывать воду. Они прыгнули в лодку, оттолкнулись от берега и поплыли. Достигнув песчаной отмели, они оставили лодку и последние несколько метров до берега брели в ледяной воде[715].

Витольд поднялся на берег и увидел, как под лучами солнца тает утренний туман. До леса полтора километра открытой местности. Год назад в окрестных деревнях прошли этнические чистки, и теперь там проживали немецкие поселенцы. Витольд понимал, что бритые головы и грязная одежда сразу выдадут в них сбежавших заключенных. Ян вытащил из кармана цветной шарф, обернул его вокруг головы Эдека и пошутил, что Эдек похож на очень уставшую женщину[716].

Они ковыляли на онемевших ногах, вдруг послышался вой лагерной сирены и рев мотоциклов вдалеке. Ощутив всплеск адреналина, Ян помчался в сторону леса, а Витольд с Эдеком едва поспевали за ним. До леса Ян добрался первым[717].

Висла на рассвете

Посаженные местным землевладельцем сосны росли аккуратными рядами. Витольд и Эдек потеряли Яна из виду и пошли по одному из рядов, пока не оказались в тенистом лесном полумраке. Внезапно из-за дерева вышел Ян. Он раскинул руки и широко улыбнулся[718].

— Позвольте поприветствовать вас в редколесье! — объявил он[719].

Друзья обняли его и расцеловали. Витольд упал на спину на ковер из мха и сухой сосновой хвои и устремил взгляд вверх, на сужавшиеся стволы деревьев.

«Сосны перешептывались, покачивая огромными верхушками, — вспоминал он. — Между стволами деревьев виднелось голубое небо. Роса искрилась на кустах и траве, как маленькие драгоценные камни… Местами сквозь ветви деревьев пробивались солнечные лучи»[720].

Менткув лес, где Витольд, Ян и Эдек остановились для отдыха

Ранним утром лес был наполнен голосами птиц — трелями жаворонков и карканьем ворон. Витольда же больше всего поразила стоявшая тишина: «…тишина, далекая от людского шума… от людских интриг… тишина, в которой не было ни единой живой души… невероятный контраст с лагерем, где, как мне казалось, я провел тысячу лет»[721].

Он нащупал в кармане баночку с медом и чайную ложечку и предложил Яну и Эдеку подкрепиться. «Мы были очарованы всем, — писал Витольд. — Мы были влюблены в этот мир… но только не в его людей»[722].

* * *

Чувство умиротворения постепенно ушло, вернулась настороженность, и они снова приготовились бежать. Что-то подсказывало Витольду, что граница между рейхом и генерал-губернаторством должна быть недалеко. Каким-то образом им нужно ее перейти, а затем добраться до дома надежных людей в Бохне, в 160 километрах отсюда. У них не было ни еды, ни денег, ни документов, а лагерное гестапо, несомненно, уже разослало ориентировки на них во все полицейские управления этого района.

Они продолжили путь во второй половине дня и вскоре встретили лесника, который попытался вступить с ними в разговор. Беглецы скрылись от него в густой поросли молодых сосен. В сгущавшихся сумерках они перешли главную дорогу. Рельеф местности поменялся, и они поднимались по склону в лиственный лес из бука и граба. На вершине холма они увидели известняковые стены полуразрушенной крепости и направились туда.

Никаких признаков жизни в крепости не было, но они не стали задерживаться возле нее. Неподалеку от крепости они нашли овраг, засыпанный прошлогодней листвой. Беглецы зарылись в листву, было мокро и холодно. Ян и Эдек уснули, а Витольду нездоровилось. Он лежал и обдумывал их дальнейшие действия. Граница хорошо охраняется. Им нужен проводник, но кому можно довериться? После двух с половиной лет в лагере он не знал, как будут настроены люди, которых он встретит. Большинство его соотечественников по-прежнему против нацистов, но из-за голода, страха или амбиций люди вынуждены договариваться с оккупантами. Нацисты давно покровительствуют полякам, у которых есть хотя бы немного немецкой крови, а сейчас активно стараются привлечь на свою сторону еще больше поляков.

Около четырех часов утра Витольд задремал, но вдруг вспомнил один разговор. В прошлом году кто-то из заключенных рассказывал, что его дядя служит священником прямо на границе. Витольд запомнил имя этого человека и название города — Альверня. Это должно быть где-то недалеко.

Эдек ворочался рядом с ним, во сне он бормотал о хлебе и сахаре, а потом внезапно вскочил и потребовал: «Ну? [Витольд] принес хлеб?»[723]

Витольд улыбнулся и осторожно разбудил его.

«Спокойно, дружище. Посмотри вокруг: лес, крепость, мы спим в листьях. Это сон»[724].

Надо было вставать и идти, пока темно. Мышцы задеревенели. Беглецы медленно спустились по лесистому склону холма. Небо посветлело, и сквозь редеющие деревья они увидели дорогу. Впереди на холме возвышалась церковь, вокруг раскинулся город, на улицах появились первые прохожие. Витольд поручил Яну спросить дорогу: Ян был лучше всех одет и к тому же он был лысым, а не бритым. Витольд и Эдек издалека наблюдали, как Ян дошел до дороги и догнал какого-то человека. Перекинувшись с ним парой слов, Ян вернулся. Он подтвердил, что город на холме — Альверня и до границы осталось меньше полутора километров, а у въезда в город стоит таможенный пост. Они стали рассматривать дорогу, и им показалось, что вдали они заметили пограничника.

Единственный способ незаметно добраться до церкви — идти через лес. Они перебежали дорогу, а затем, прячась за деревьями, двинулись дальше. Беглецы едва держались на ногах, когда подошли к церкви. Обессиленные, они опустились на землю возле старого дуба. Зазвонил церковный колокол.

— Ничего не поделаешь, дорогой [Ян], в церковь придется идти тебе, — сказал Витольд[725].

Ян покорно встал и пошел, а Витольд и Эдек забылись тревожным сном. Вскоре Ян вернулся. Священник, которого он нашел, не поверил в то, что они сбежали из Аушвица, и заподозрил Яна в попытке заманить его в ловушку. Витольд отправил Яна обратно, сообщив ему все, что знал о семье священника, вспомнив даже какие-то подробности из рождественского письма его друга, адресованного родным. На этот раз Ян привел с собой священника. Тот очень волновался, пока не увидел ужасного состояния Витольда и Эдека и не убедился в правдивости их слов. Он ушел, но вскоре возвратился. Священник принес кофе, молоко, пакеты с хлебом, сахаром, маслом, ветчиной, пасхальными яйцами и куличом.

Мужчины открывали пакеты один за другим, радуясь каждому. «Чего только нет в этих свертках!» — воскликнул Эдек[726].

Была даже мазь для втирания в суставы и сигареты. Поев, они закурили.

Оказалось, что это не тот священник, которого они искали, но он был знаком с семьей друга Витольда и обещал помочь беглецам. Он знал проводника, который сможет провести их через границу в генерал-губернаторство, но они должны оставаться в укрытии, пока он не вернется с проводником, ведь повсюду рыщут пограничники.

В обед священник принес новые пакеты с едой, сотню марок, темные береты и рабочую одежду. Он сказал, что придет с проводником, когда стемнеет[727].

* * *

Беглецы поели, немного поспали. К десяти часам вечера священник привел проводника и принес еще немного провизии. Витольд и его товарищи уже были готовы двинуться в путь. Ночь стояла ясная. Проводник был пожилым человеком, худощавым и молчаливым. Он вел их по холмам, пока они не достигли труднопроходимой расщелины, заваленной упавшими деревьями и заросшей ежевикой. Проводник сказал, что генерал-губернаторство начинается в ста метрах по другую сторону. Беглецы пробрались через бурелом и оказались на дороге. Они шли по ней до рассвета, а потом до вечера прятались в придорожных кустах. Было настолько влажно и грязно, что они не могли уснуть. С наступлением сумерек Витольд, Ян и Эдек продолжили свой путь.

Вскоре они подошли к полноводной Висле. На противоположном берегу стоял бенедиктинский монастырь и небольшой городок Тынец. Паромщик согласился перевезти их на лодке. Пока они усаживались, он пристально рассматривал их. Паромщик предупредил путников, что приближается комендантский час. Они переправились на другой берег и поспешили в сторону города. Крестьяне гнали с пастбищ скот. В одном из домов открылась дверь, и на пороге появилась хозяйка. Ян хотел попросить у женщины молока и хлеба, но она быстро захлопнула дверь. На другом конце города беглецы еще раз попробовали найти еду и кров. Женщина собиралась прогнать их, но тут подошел ее муж. Несмотря на возражения жены, он предложил им немного свекольного супа[728].

— Вы, наверное, едете с работ в Германии? — спросил хозяин, когда они вошли в дом[729].

— Да, — ответил Ян[730].

— Но ведь там можно быть с волосами, а вы все стриженые, — продолжил мужчина.

Ян сказал, что была эпидемия тифа и им пришлось побрить головы, однако хозяин дома явно им не верил. Он упомянул об Аушвице, но они уклонились от этой темы. Мужчина предложил им переночевать в сарае, и Витольд, который так ни разу и не выспался за двое суток, прошедших с момента побега, согласился. На следующее утро они уже были в пути.

Несколько дней они двигались, обходя деревни стороной, и лишь время от времени стучали в двери в поисках еды и воды, но нигде не задерживались надолго. Они шли вдоль Вислы на восток, обогнули Краков и 1 мая достигли лесного массива под Неполомице. По другую сторону леса находилась Бохня — городок, где они надеялись найти семью Эдмунда.

Стояло теплое весеннее утро. Вокруг никого не было, они шагали по извилистой лесной дороге, пока не наткнулись на побеленный дом лесника. Зеленые ставни были закрыты, никаких признаков жизни. Они миновали двор и вдруг увидели немецкого солдата с винтовкой за плечом. Они продолжали идти, пытаясь сохранять спокойствие, и прошли с десяток шагов, прежде чем немец крикнул: «Хальт!»

Они не остановились[731].

— Хальт! — снова закричал немец и взвел курок.

Витольд повернулся к нему с улыбкой.

— Все хорошо, — сказал он[732].

Из дома вышел второй солдат, а первый, который приготовился стрелять, опустил оружие. Он был метрах в тридцати, второй — метрах в пятидесяти.

Побег Витольда, 1943 год

Джон Гилкс

— Парни, бегите! — заорал Витольд и бросился удирать. Они кинулись врассыпную, вслед раздались выстрелы. Витольд прятался за стволами деревьев и между кустами, вокруг свистели пули. Мгновение спустя он почувствовал короткий резкий удар в правое плечо. «Сволочь», — подумал он, но боли не почувствовал и побежал дальше[733].

Витольд видел Эдека, бегущего левее, и окликнул его, как только они оказались в чаще. Они остановились. Вдали все еще звучали выстрелы. Яна нигде не было. Эдек осмотрел рану: Витольду невероятно повезло — пуля прошла навылет через плечо, не задев кость. Эдек перевязал рану (йод и бинты они прихватили из лагеря). Еще три пули продырявили штаны и куртку Витольда, не причинив ему вреда. Казалось, найти Яна в лесу невозможно. Они решили отправиться в Бохню в надежде, что и Ян тоже туда придет[734].

Когда Витольд с Эдеком вышли из леса, уже темнело. Они добрались до небольшой деревни на реке Рабе и переплыли на противоположный берег на пароме. Вскоре показались огни Бохни — старого городка, где добывали соль. В XIX веке городок, входивший в состав Австро-Венгерской империи, процветал. Теперь в центре города нацисты устроили гетто, но еще не ликвидировали его. Витольд и Эдек шагали молча, думая о Яне.

Юзеф Обора в годы войны.

Предоставлено Мартой Орловской

Они переночевали на чердаке крестьянского дома, а родственников Эдмунда нашли на следующее утро. Тесть Эдмунда, Юзеф Обора, работал на улице в саду. Увидев Витольда и Эдека, он заулыбался, что показалось немного странным. Все прояснилось, когда они вошли в дом: в одной из комнат на кровати, высунув ноги из-под покрывала, крепко спал Ян, целый и невредимый. Они бросились к другу, обняли его, а затем провели несколько счастливых часов: отъедались и знакомились с семьей Обора. Заговорили о лагере, и Витольд забеспокоился. Несмотря на травму и крайнюю усталость, он настаивал на немедленной встрече с кем-нибудь из подполья. Однако местный подпольщик, с которым его свели, сказал, что для этого потребуется время, и Витольду пришлось смириться с обстоятельствами[735].

* * *

Через несколько дней подпольщик зашел за Витольдом, и они отправились в соседний город Новы-Виснич, а Эдек и Ян остались в доме семьи Обора. Витольд поинтересовался у своего спутника, как зовут командира, с которым ему предстоит встретиться. «Томаш Серафиньский», — услышал он в ответ. Это был тот самый человек, под именем которого Витольд находился в Аушвице[736].

— Все в порядке? — спросил его сопровождающий[737].

— Ничего, я просто немного устал, — ответил Витольд. — Давайте пойдем побыстрее[738].

Они поднялись на холм и увидели старый замок Новы-Виснич на лесистом склоне напротив. Под ним раскинулся маленький городок. Дом Томаша находится с другой стороны от замка, объяснил попутчик Витольда. Гестапо расположилось в монастыре неподалеку, поэтому нужно соблюдать осторожность. Витольд быстро зашагал к дому Томаша, убежденный, что сама судьба ведет его туда.

Дом стоял в стороне от деревьев, посаженных вдоль дороги. Это был деревянный особняк с крышей, покрытой гонтом из кедра, а крыльцо украшала резьба с цветочным орнаментом. За домом виднелась конюшня, за ней — поле. Рядом с воротами висела табличка с черно-золотой надписью «Корызнувка».

Жена Томаша, Людмила, приняла их в задней части дома, на веранде. За домом был сарай, фруктовый сад и пруд. Участок за домом имел небольшой уклон в сторону реки.

— Я пришел вернуть Томашу его имя, — объявил Витольд[739].

Он представился именем Томаша Серафиньского ее мужу — невысокому, интеллигентного вида человеку.

— Так я тоже Томаш, — недоуменно произнес тот. Витольд сообщил Томашу все его биографические данные, а затем назвал на немецком языке свой номер в Аушвице и перечислил все свои переводы между рабочими отрядами и блоками за три года[740].

Только после этого Витольд разъяснил все до конца.

«Нельзя даже предположить, как человек мог бы отреагировать, услышав подобное», — вспоминал Витольд. Томаш широко развел руки, улыбнулся и обнял Витольда[741].

Сидя с Томашем и Людмилой за маленьким обеденным столом, Витольд чувствовал себя как дома. Томаш, как и Витольд, был шляхтичем. Он изучал право в Кракове, а потом вернулся в семейное поместье и стал управлять им. Стены дома украшали картины художника Яна Матейко, который приходился Томашу родственником. Томаш предложил Витольду поселиться в сарайчике. Людмила приготовила фирменное семейное блюдо — ржаные пирожки, — и за обедом Витольд рассказал Томашу о лагере. Витольд пояснил, что для атаки лагеря не нужен многочисленный отряд. Достаточно небольшой диверсии у ворот[742].

Томаш Серафиньский. Ок. 1940 года.

Предоставлено Марией Серафиньской-Доманской

Томаш посчитал предложение Витольда неблагоразумным, но согласился передать его просьбу руководителям краковского подполья. Он предупредил Витольда, что на это может уйти несколько недель: гестапо проникло в организацию, и половина руководства сейчас в тюрьме или в бегах.

Через несколько дней Томаш уехал в город, а Витольд сел писать отчет для варшавского подполья. Он вкратце охарактеризовал лагерь и описал структуру подпольной организации. Суть его отчета состояла в следующем: в лагере есть сила, способная устроить восстание. Витольд требовал немедленных действий[743].

Неделю спустя Ян и Эдек приехали навестить Витольда. Он попросил их сделать записи о преступлениях нацистов, свидетелями которых они стали, чтобы включить в свой отчет. Они были потрясены, когда осознали, как мало людям известно о зверствах, которые совершают немцы в Аушвице. Сотни людей умирают в лагере каждый день, а всех вокруг волнуют только польские офицеры, убитые в Катыни[744].

«Никто не протестует! Никто не расследует, не приезжает! Молчание! Женева молчит. Запад никак не реагирует, — написал Ян. — Трудно поверить, что мир, который отреагировал на бойню в Катыни, до сих пор не осознает, что́ на самом деле происходит в немецких концлагерях»[745].

Ян, Витольд и Эдек (слева направо) у Корызнувки. Июнь 1943 года.

Предоставлено Марией Серафиньской-Доманской

* * *

Томаш представил свои соображения об атаке на Аушвиц руководству подполья в Кракове в конце июня или начале июля. Идею отклонили как неосуществимую, а некоторые подпольщики усомнились в правдивости истории, рассказанной Витольдом. Они знали, что из Аушвица удалось бежать лишь нескольким заключенным, но никто из них не предлагал вернуться и освободить лагерь. Подпольщики изучили карту лагеря и обнаружили, что на ней не обозначена пекарня. Руководство краковского подполья пришло к выводу, что Витольд — немецкий агент. Томашу приказали разорвать с Витольдом отношения. Томаш отказался, и ему пригрозили изгнанием из рядов движения Сопротивления[746].

Витольд был возмущен, когда узнал о результате. Кто такие эти «корифеи подполья»? Они утверждают, что обеспокоены тяжелым положением заключенных Аушвица, но когда выпал шанс действительно спасти хоть кого-то, они ничего не делают! Кроме того, краковские подпольщики отказались достать фальшивые документы для Витольда, а это означало, что он рискует быть арестованным на первом же КПП. «Мы с таким же успехом могли бы сломать [себе] шеи», — негодовал Витольд[747].

Сарай Томаша Серафиньского, где жил Витольд

У Витольда не было выбора, поэтому он отправил сообщение своему бывшему курьеру Стефану Белецкому в Варшаву и попросил Ровецкого подтвердить его полномочия. Через несколько дней Стефан привез в Новы-Виснич поддельные документы на имя Витольда и таблетку цианида. Стефан доложил Витольду, что никакого решения о восстании принято не было. Он добавил, что семья Витольда в безопасности и ждет встречи с ним. На самом деле Стефан пообещал Элеоноре, что немедленно доставит Витольда домой. Однако тот уезжать не собирался[748].

Удостоверение личности, оформленное для Витольда после его побега из лагеря.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Несколько недель спустя Томаш представил Витольду Анджея Мождженя, местного руководителя диверсионного отряда. Можджень сказал, что может собрать для нападения на Аушвиц 150 человек. Трудность, объяснил Можджень, заключается в следующем: чтобы нанести удар, диверсанты должны подойти достаточно близко к лагерю, а на подготовку потребуется немало времени. Витольд считал, что люди в лагере не могут ждать. Он боялся, что эсэсовцы уже отомстили заключенным за его побег. Из Аушвица в Новы-Виснич начальником гестапо Грабнером был отправлен офицер СС, чтобы арестовать Витольда. К счастью, Витольда не было в доме, а Томаш сумел убедить эсэсовца, что произошла ошибка. Томаш не был похож на Витольда с лагерного фото, принесенного эсэсовцем, и это спасло Витольда[749].

Этот случай доказал, что необходимо как можно быстрее ударить по лагерю. Витольд спросил Мождженя, реально ли найти три машины, чтобы доставить в лагерь людей и оружие для атаки. Бойцы наденут форму СС, чтобы без проблем доехать до Аушвица, а затем прорваться обратно. Витольд понимал, что это крайне рискованная операция, но чувствовал, что он в долгу перед теми, кто остался в лагере[750].

Витольд и Томаш. Рисунок Яна Стащиневича. Июль 1943 года.

Предоставлено Марией Серафиньской-Доманской

Семья Обора, у которой пока жили Ян и Эдек, поддерживала связь с Эдмундом Забавским: они регулярно отправляли ему в лагерь посылки с записками. Витольд зашифровал свой план на краях салфетки, в которую был завернут пакет с хлебом, чесноком и луком для Эдмунда. «Мы можем приехать на трех машинах. Дайте нам знать», — говорилось в записке[751].

Ответ пришел через несколько недель: «Друзья Эльзуни не должны никуда ехать на машине, им нужно оставаться дома и работать». В другой записке объяснялось: «Наступает осень, уже слишком холодно приезжать, и еще не время думать о нас»[752].

Подполье в лагере работало, но для атаки понадобилось бы больше трех машин. Витольд решил ехать в Варшаву, чтобы ускорить принятие мер. Вероятно, до него дошли слухи о кризисе в рядах руководства подполья: в конце июня гестапо арестовало Ровецкого, а 4 июля в авиакатастрофе в Гибралтаре погиб глава польского правительства в изгнании Сикорский.

В августе за несколько дней до своего отъезда в Варшаву Витольд получил письмо от Стефана. Он вскрыл конверт, но о восстании в письме не говорилось ни слова. Стефан писал, что штаб подполья в Варшаве «искренне желает» наградить Витольда медалью. В ярости Витольд выбросил письмо. Награды ему не нужны. Он горел желанием действовать[753].

Глава 19. Один

Варшава, август 1943 года

Витольд вернулся в Варшаву 23 августа. Прошло почти три года после того, как он добровольно отправился в Аушвиц. Город накрыла волна повстанческого движения. Подпольщики убивали нацистских чиновников, устраивали взрывы на немецких предприятиях. В ответ эсэсовцы приказали расстреливать по сто поляков за каждый такой эпизод. Крики «Да здравствует Польша!» слышались так часто, что некоторые немецкие каратели сыпали гипс в рот приговоренным к казни полякам. Никто не сомневался в том, что немцы всё еще контролируют ситуацию. Однако после разгрома нацистов под Сталинградом и вторжения союзников в Италию в июле 1943 года появилась надежда на лучшее[754].

Первым делом Витольд хотел сообщить Элеоноре, что вернулся, и договориться о встрече с руководством подполья. Добираясь до квартиры Элеоноры в Жолибоже, Витольд шел мимо развалин гетто. После еврейского восстания Гиммлер приказал разрушить оставшуюся часть гетто, и на этом месте появился парк его имени. Варшавская цитадель в Жолибоже была напичкана немецкими зенитками. Несколько свежих воронок зияли в тех местах, куда упали советские бомбы[755].

Элеонора ждала Витольда и предусмотрительно опустила жалюзи. Близился комендантский час, и немецкие патрули стреляли в каждого, кого видели в окне после наступления темноты. Витольду не терпелось узнать хотя бы что-то о Марии и детях. За скромным ужином Элеонора рассказала все, что знала об их жизни в Острув-Мазовецке. Недавно в дом Марии вселился немецкий чиновник и заставил ее переехать на чердак и выполнять обязанности домработницы. Мария и дети в безопасности, но Витольду нельзя к ним ехать — слишком рискованно. Элеонора предложила Витольду встретиться с Марией в пустующей квартире этажом выше. Раз в две-три недели Мария приезжала в Варшаву за канцелярскими принадлежностями для книжного магазина, которым помогала управлять. Элеонора дала Витольду адрес магазина канцтоваров, где Мария делала закупки, чтобы он мог оставить ей записку[756].

Витольду нужно было убедить нового лидера подполья — генерала Тадеуша Коморовского — отдать приказ о нападении на лагерь. Усиленные меры предосторожности и атмосфера всеобщей подозрительности затрудняли организацию встречи. Стефан Белецкий предложил Витольду начать работу в оперативном крыле подполья, которое совершало убийства немецких должностных лиц и подрывы коммуникаций и линий снабжения. Если операция в Аушвице и состоится, то планировать ее будет именно эта группа. Однако встретиться с руководителем этого крыла Каролем Яблонским оказалось непросто. Витольд ждал, пока его личность проверят и перепроверят, а каждое сообщение проходило через целую сеть курьеров.

Витольд начал работать с отрядом, который выявлял информаторов для их дальнейшей ликвидации. Подпольщики устраивали суды над теми, кого подозревали в сотрудничестве с немцами. Смысл заключался в создании своего рода регламентированной правовой процедуры, но подпольщики часто делали ошибки. Например, Станислав Ястер, курьер Витольда, доставивший первые сведения о массовых отравлениях газом в Биркенау, был казнен как информатор. Для Витольда настало время тяжелых переживаний. Руководство лагерного подполья в Аушвице находилось в опасности, ежедневно гибли тысячи людей. Пообщавшись с людьми в Варшаве, Витольд в очередной раз убедился: мало кто знает, что в Аушвице есть подполье, способное поднять восстание. Еще меньше говорилось о роли лагеря в массовых убийствах евреев. Подпольная пресса правого толка продолжала печатать антисемитские статьи, а по улицам бродили шайки вымогателей в поисках евреев (в городе все еще оставалось около двадцати восьми тысяч евреев). Нацисты предлагали вознаграждение за любую информацию о них и расстреливали всех пойманных евреев вместе с семьями поляков, которые их укрывали[757].

Подполье официально осуждало шантажистов и создало организацию под названием «Жегота», которая оказала помощь тысячам еврейских семей. Однако руководство подполья старалось избегать конфронтации с участниками Сопротивления, придерживавшимися антисемитских настроений, поскольку опасалось разрушить хрупкий альянс, необходимый для восстановления независимости Польши. Витольд ничего не мог поделать, он ждал Яблонского и надеялся убедить его в важности атаки на Аушвиц[758].

* * *

Витольд наконец встретился с Марией. Он решил не оставлять ей записку в магазине канцтоваров, а устроить сюрприз. Витольд купил подарки: темно-синее платье, украшенное маленькими бабочками, ночную сорочку и флакончик духов. Несколько дней он ждал Марию возле магазина канцтоваров. И вот она пришла. Витольд и Мария поднялись в пустующую квартиру. Как часто он представлял себе этот момент и мечтал рассказать о пережитом! Но когда они оказались в объятиях друг друга, Витольд не стал говорить ни о лагере, ни о войне. Сейчас он пытался ни о чем не думать[759].

Утром Витольд написал письма детям, Анджею и Зофии. Письма были сдержанные, в них он призывал детей хорошо себя вести. Перед тем как Мария ушла, Витольд добавил в письмо для дочери несколько веселых фраз. По его словам, он хотел написать ей стихотворение, но времени не хватило. Мария рассказала Витольду о клумбе, которую Зофия разбила сама. Витольд попросил дочку беречь себя и не «лететь, словно маленький мотылек» на огонь[760].

Через две недели Мария вернулась и привезла ответ Зофии и цветочек из ее садика. «Я рад, что ты такой хороший садовник и любишь каждого червячка, жучка, горошинку, фасолинку и все живое», — написал Витольд дочери. Эти качества она взяла от него. Анджей ничего не ответил. «Я уверен, мы [с Анджеем] нашли бы о чем поговорить — если бы он только написал», — отметил Витольд. Он очень хотел увидеть детей, но они с Марией понимали, что привозить их в Варшаву пока нельзя — обстановка продолжала ухудшаться[761].

В сентябре 1943 года в Варшаву прибыл новый начальник полиции. Это вызвало усиление нацистского террора. Первого октября в развалинах гетто были казнены двадцать два человека. Два дня спустя в ходе облавы в Жолибоже эсэсовцы поймали триста семьдесят мужчин и женщин. Сообщение об их казни транслировалось через уличные репродукторы по всему городу. «Не проходит и дня, чтобы в разных частях города не раздавались выстрелы, — писал в мемуарах Людвиг Ландау. — Треск пулеметов и автоматов не прекращается». Подполье устраивало акты возмездия — новые убийства и взрывы. Несколько дней подряд на улицах не было видно ни души[762].

* * *

Витольд встретился с Яблонским 29 октября. Витольд был уверен, что с военной точки зрения его план абсолютно оправдан. Диверсия у ворот Аушвица, которую осуществит отряд подпольщиков, станет сигналом к восстанию в лагере. Это позволит бежать большинству заключенных. Витольд наверняка подчеркнул моральный аспект безотлагательного проведения операции[763].

Яблонский заверил Витольда, что знает об Аушвице всё. «После войны я покажу вам, какие пухлые папки об Аушвице скопились в наших архивах, — сказал он. — Все ваши донесения тоже там»[764].

Витольд ответил, что толщина папок не облегчит страдания тех, кто находится в лагере.

Однако Яблонский категорично заявил: нападения на Аушвиц не будет. Подполье должно сосредоточить силы на общенациональном восстании. Немцы отступали под натиском советских войск, и казалось, что освобождение Польши уже близко. Не за горами тот час, когда подполье перейдет к еще более решительным действиям и провозгласит независимость Польши. Кроме того, Яблонский опасался, что Советский Союз, вытеснив немцев из Польши, установит на территории страны свой оккупационный режим. После известия о трагедии в Катыни Сталин разорвал дипломатические отношения с польским правительством в изгнании, и у Яблонского не было никакой уверенности в том, что союзники поддержат поляков в борьбе против СССР. Каждый боец подполья на счету, и нужно сохранить силы для ключевых сражений в будущем.

И все же Яблонский допустил возможность атаки на лагерь, но только после того, как все крупные города будут взяты подпольщиками под контроль. «Заверяю, что мы свяжемся с вами, как только этот вопрос выйдет на повестку дня», — подытожил Яблонский[765].

У Витольда оставалась последняя надежда — обратиться напрямую к Коморовскому. Однако руководитель подполья не захотел встречаться с Витольдом, а человек, с которым все же удалось поговорить, подтвердил слова Яблонского. Для принятия окончательного решения просьбу Витольда передали командиру группы подполья, действовавшей в районе лагеря. Он пришел к выводу, что после атаки подпольщики смогут держать ворота лагеря открытыми в течение получаса — этого времени хватит для побега лишь части заключенных. В отношении тех, кто останется, безусловно, последуют репрессии. Значит, операция будет иметь смысл только в том случае, если немцы попытаются ликвидировать лагерь во время отступления[766].

Витольд был вынужден смириться с вердиктом руководства варшавского подполья. Он отправил в лагерь (вероятно, через родственников Забавского) еще одно письмо, объяснив в нем отказ от плана восстания. Вскоре он узнал, что нацисты выявили и расстреляли большинство руководителей лагерного подполья. Витольд был опустошен своей, как он считал, неспособностью убедить лидеров варшавского подполья принять меры по спасению узников Аушвица. Он понимал, что приведенные Яблонским доводы разумны, но по-прежнему стремился исполнить свой моральный долг перед узниками. Именно необходимость бороться с чудовищным злом заставляла людей стоять до конца, и это — главная тема его донесений[767].

Окружавшие Витольда люди не всегда были готовы сопереживать его истории. Он хотел, чтобы они ощутили праведный гнев, который испытал он сам, попав в лагерь, но когда Витольд рассказывал об ужасах лагеря друзьям, они уклонялись от разговора, меняли тему или, что еще хуже, выражали сочувствие. Он хотел не жалости, а понимания. Витольду теперь было трудно поддерживать отношения с обычными людьми. Их мысли казались ему мелкими. «Я больше не могу общаться со своими друзьями и другими людьми, — писал он позже. — Я не хотел меняться, но после этого ада я стал другим»[768].

Витольд разыскивал бывших заключенных — «людей Освенцима», как он их называл. Славек, его первый сосед по койке, был освобожден из лагеря в 1941 году и жил в том же доме, что и Элеонора. Славек выполнил свое обещание и приготовил для Витольда блюдо, о котором мечтал в ту первую зиму в лагере, — картофельные оладьи со сметаной. Витольду ничего не пришлось объяснять своему товарищу: Славек теперь тоже не суетился из-за мелочей[769].

Витольд навестил и другого бывшего заключенного — Александра Палинского, Олека. Он жил в многоквартирном доме в Жолибоже с женой Олой и шестнадцатилетней дочерью. Палинские в своей двухкомнатной квартире на втором этаже готовили обеды на заказ. Ола варила бульон из костей и традиционный капустный суп, который подавала с жареной картошкой. Изредка она покупала у крестьян мясо и делала шницели.

Витольд и Олек разговаривали часами. До войны Олек был жизнерадостным человеком, руководил детским кукольным театром, создавал сложные декорации для спектаклей и сам аккомпанировал во время представления. Почти год назад его выпустили из лагеря, но к любимому делу он больше не вернулся. Семья переживала трудные времена. Олек и Витольд вспоминали лагерь, и на душе становилось легче[770].

Вместе с Олеком Витольд разыскивал семьи погибших в Аушвице друзей. Люди часто отказывались верить в то, что их близкие умерли, и мало кого утешала весть, что их родные погибли, сражаясь в подполье. Иногда Витольду приходилось оправдываться, почему он сам выжил[771].

В это же время Витольд приступил к работе над новым отчетом об Аушвице. Он описал масштабы подпольной организации и оценил ее возможности, указал количество убитых в лагере, включая последние цифры по погибшим евреям. Впервые он поделился своими мыслями и воспоминаниями о пережитом в лагере. Иногда повествование было по-военному лаконичным и сдержанным, но он вновь и вновь возвращался к описанию героических поступков отдельных людей. Витольд хотел, чтобы читатель ощутил духовную сторону жизни лагеря. Во вступлении он написал: «Возможно, некоторые семьи узнают в моей истории своих близких. В о т п о ч е м у я э т о п и ш у [дополнительные пробелы сделаны Витольдом]»[772].

* * *

В течение осени и зимы 1943 года Витольд продолжал работать на подполье. Ему выделили небольшую сумму денег для поддержки бывших заключенных и их семей. Среди тех, кому он передавал деньги, была соседка Олека Барбара Абрамова-Неверли — ее муж Игорь{15} находился в концлагере. Барбара нуждалась в деньгах, чтобы отправлять Игорю посылки в лагерь, также она помогала нескольким еврейским семьям. Барбара сама была еврейкой, но жила под фамилией мужа-католика. Она тщательно скрывала свою тайну и даже семилетнему сыну не рассказывала о его происхождении, но все ее друзья знали, что она выросла в еврейском приюте «Дом Сирот»[773].

Барбара Абрамова-Неверли.

Предоставлено Ярославом Абрамовым-Неверли

Той осенью у Барбары возникли проблемы. Она пригласила Витольда к себе домой и, чуть не плача, рассказала, что примерно неделю назад в дверь квартиры постучали. Человек, стоявший на пороге, представился другом одного из евреев, которых Игорь спас перед своим арестом, и сообщил, что приехал собрать деньги от имени их общего знакомого. Барбара дала ему немного денег, и он ушел. Через несколько дней этот человек вернулся и сказал, что друг Игоря умер, но деньги все равно нужны. Если Барбара не раскошелится, пригрозил визитер, он донесет на нее в гестапо. Она отдала свои последние деньги, но он заявил, что этого мало, и пообещал прийти еще раз[774].

— Барбара, пожалуйста, успокойся, — сказал ей Витольд. — Мы позаботимся об этом. Деньги тебе принесут, а дальше будет видно[775].

Шантажист получил деньги, и больше Барбара его никогда не видела. Судьба вымогателя неизвестна, вероятнее всего, Витольд организовал его казнь[776].

* * *

Наступила зима, количество облав и перестрелок уменьшилось, и Витольд все чаще думал о семье. В начале декабря Мария с Анджеем и Зофией сели в автобус и поехали в Варшаву. Витольд ждал их у Элеоноры. По такому случаю она приготовила фруктовое желе в формочках. Витольд не видел детей больше трех лет. Анджею исполнилось одиннадцать, он был рослым и немного неуклюжим мальчиком. Зофия была на год младше брата — смышленая и хорошенькая девочка. Витольд обнял детей.

Анджей привез с собой игрушечный пистолет. Он показал свое оружие Витольду и побежал с сыном Элеоноры Мареком на улицу — играть «в немцев и поляков». Зофия осталась с отцом, она заметила, что отец похудел и постарел. В какой-то момент она увидела: отец задумался и теребит что-то в кармане. Она спросила, что у него в кармане, и Витольд вытащил небольшую корочку хлеба — он объяснил дочери, что хранит кусочек хлеба на всякий случай[777].

После ужина детей уложили спать на матрас на полу в кухне, а Витольд и Мария поднялись наверх. На следующее утро Витольд отправился с детьми на прогулку, чтобы научить их «парочке приемов». Он объяснил, как использовать отражение в витринах магазинов для проверки, нет ли слежки, и как притвориться, будто они завязывают шнурки, чтобы осмотреть улицу. Витольд представил все как игру (это и была игра), но дети почувствовали, насколько он был серьезен. Анджей хотел спросить отца, что тот делал все эти годы, но понял, что это неподходящая для обсуждения тема[778].

Маловероятно, что Витольд и Мария встречались у Элеоноры на Рождество. После непродолжительного затишья ситуация в городе вновь обострилась. В декабре подпольщики устроили восемьдесят семь диверсионных актов. Немцы забаррикадировали казенные здания и выходили на улицу только с оружием или группами. К восторгу горожан, на лесах строительной площадки в центре города какие-то смельчаки повесили гигантскую куклу, изображавшую Гитлера. Эсэсовцы ответили кровавыми репрессиями. «Мы всё еще боимся немцев, — заметил один мемуарист. — Но теперь и немцы боятся нас»[779].

Витольд продолжал работу над своим отчетом. В декабре из Новы-Виснича приехал Эдек с последними новостями из лагеря. Лагерное подполье теперь возглавили австрийские и польские коммунисты. Кое-кто из друзей Витольда сохранил влияние в лагере, но численность организации заметно уменьшилась. Даже если бы Витольд заручился поддержкой варшавского подполья, он уже не был уверен, смогут ли новые лидеры поднять восстание и собираются ли делать это вообще[780].

Связи Витольда с лагерем ослабли, и его приоритеты поменялись. В начале 1944 года Витольда представили руководителю диверсионного крыла варшавского подполья Эмилю Фильдорфу. Тот готовил группу для сопротивления советским войскам на случай, если СССР решится на оккупацию страны. Польское правительство все еще надеялось, что союзники поддержат независимость Польши. В феврале 1944 года Черчилль выступил в британском парламенте и фактически согласился уступить Сталину бо́льшую часть Восточной Польши — это был вынужденный шаг, поскольку союзники тянули с открытием второго фронта во Франции. «Я испытываю глубокую симпатию к полякам, — сказал Черчилль, — к этой героической нации, дух которой не сломили столетия невзгод, но я также сочувствую русским». Он выразил уверенность, что Сталин будет уважать независимость оставшейся части Польши, а поляки и русские смогут вместе сражаться против общего врага[781].

«Позорное и безнравственное предательство», — писала главная газета варшавского подполья[782].

В марте 1944 года Фильдорф предложил Витольду вступить в антисоветскую ячейку. Вначале Витольд испытывал сомнения: он только что воссоединился с семьей, немцы были на грани поражения, и ему хотелось мира. Однако его взволновал призыв к действию. Возврата к прежней жизни быть не могло. И Витольд дал клятву: во имя Бога и Польши сражаться, если потребуется, до самой смерти[783].

Еще одна встреча с Марией произошла в маленьком городке Легионово, в двадцати пяти километрах к северу от Варшавы, где жили родственники Марии. Витольд с Марией и Элеонорой отправились на прогулку в лес. Рядом протекала Висла. Солнце светило ярко, но было еще холодно. Мария надела синее платье с бабочками, которое Витольд купил ей в Варшаве, а на Витольде была белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, и широкие шерстяные брюки. Кто-то принес фотоаппарат, и Витольд согласился, чтобы их с Марией сфотографировали.

Витольд и Мария в Легионово. Предположительно май 1944 года.

Предоставлено семьей Пилецких

Он не рассказал Марии о своей новой клятве. Приехав домой, в Острув-Мазовецку, Мария нашла их с Витольдом фотографию в кармане своего пиджака, куда Витольд на память о себе спрятал снимок, каким-то чудом успев проявить пленку[784].

Глава 20. Восстание

Варшава, июль 1944 года

В июле 1944 года Витольд закончил свой десятый отчет о лагере. Пилецкий находился в полной уверенности, что большинство его товарищей погибли. В марте 1944 года немецкие войска оккупировали Венгрию, которая была союзницей Германии, но намеревалась выйти из войны. Нацисты депортировали в Аушвиц половину из восьмисот тысяч венгерских евреев. В газовых камерах ежедневно уничтожали до пяти тысяч человек. Мощностей крематориев не хватало, поэтому тела снова жгли в гигантских погребальных кострах[785].

Витольд считал, что потерпел неудачу, однако именно в тот момент союзники осознали роль лагеря. В апреле 1944 года из Аушвица бежали два словацких еврея. Скрываясь в Словакии, они подготовили отчет, в котором сообщалось о работе газовых камер в Биркенау и о предстоящем уничтожении венгерских евреев. Материал был доставлен в Швейцарию, опубликован и отправлен в Лондон и Вашингтон. Этот отчет попал в поле зрения западных лидеров, но основу для понимания масштабов трагедии заложили разведданные, которые передавал из Аушвица Витольд. Черчилль прочитал словацкий отчет 5 июля и на следующий день написал Идену: «Что можно сказать? Что можно сделать?» Черчилль призвал Королевские ВВС разбомбить лагерь. Американские военные обдумывали собственную операцию по атаке Аушвица, руководствуясь распоряжением Совета по делам беженцев, который Рузвельт с большим опозданием организовал для координации усилий по спасению жертв нацистского террора[786].

Доказательства зверств нацистов множились, и к июлю 1944 года жители западных стран Европы знали о массовых убийствах людей достаточно для того, чтобы сформировалось коллективное чувство необходимости противостоять величайшему злу. Невзирая на это, союзники отказались от бомбардировки лагеря как от слишком сложной и дорогостоящей акции. Некоторые еврейские организации выступали за идею нападения на лагерь при поддержке польского подполья — именно эту стратегию отстаивал Витольд. Однако официальные лица США посчитали, что у поляков не хватит сил для атаки. Черчилль и его соратники вернулись к своим прежним аргументам о том, что нужно сосредоточиться на победе над Германией. США и Великобритания были абсолютно убеждены, что после высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года и наступления советских войск на Белорусском направлении летом 1944 года окончательный разгром нацистов неизбежен[787].

Двадцать пятого июля Витольд представил свой рапорт руководству варшавского подполья. Витольд включил в отчет свидетельства Эдека, Яна и нескольких своих бывших курьеров, которых разыскал в Варшаве. Он готовил материалы о своей миссии, но текст воспринимался как обвинение в том, что подполье капитулировало и главная цель — уничтожение лагеря — так и не была достигнута. Перегруженный делами подполья Коморовский не смог встретиться с Витольдом и поручил провести эту беседу своему заместителю Яну Мазуркевичу. Последний сказал, что у Витольда будет шанс сразиться с немцами в предстоящей битве за Варшаву[788].

Советские войска уже подходили к восточному берегу Вислы и в ближайшие дни должны были окружить Варшаву. Коморовский рассчитывал поднять восстания против немцев в крупных городах и заявить о независимости Польши. Однако Сталин не желал видеть Польшу суверенной. По его мнению, Советский Союз принял на себя основной удар войны и имел право диктовать условия послевоенного мироустройства, в котором Польше отводилась роль государства-сателлита. Когда восстание в Польше все же началось, подпольщики были арестованы советскими спецслужбами[789].

Перед Коморовским встала дилемма: сдаться советским войскам или попытаться захватить Варшаву, чтобы получить поддержку союзников и повлиять на Сталина. Главное — выбрать правильный момент: дождаться, когда советские войска подойдут к Варшаве, а немцы будут отступать. Возможно, у них останется лишь несколько часов, чтобы овладеть городом. Если начать восстание слишком рано, придется иметь дело с немецким гарнизоном — а это тринадцать тысяч хорошо вооруженных солдат, способных вести бой в течение нескольких дней[790].

В июле 1944 года немцы под натиском советских войск отходили через Варшаву. Вслед за небольшими группами потянулся поток грязных и усталых людей, тащивших раненых. Толпы поляков собрались в сорокаградусную жару на улице Иерусалимские аллеи, чтобы посмотреть на почти уже побежденного врага[791].

«Это было незабываемое зрелище, — вспоминал Стефан Корбоньский. — Июльское солнце так хорошо освещало эту жалкую процессию, что была видна каждая дырочка на форме, каждая вмятинка на ремне, каждое пятнышко ржавчины на автомате»[792].

Несколько девушек махали платками и кричали с притворной грустью: «До свидания, до свидания, мы больше никогда вас не увидим!» Полицейские слышали всё это, но не вмешивались[793].

Казалось, господству нацистов пришел конец: закрывались немецкие магазины и конторы, замолчали репродукторы. Эсэсовцы и солдаты в увольнении пьянствовали прямо на улицах Варшавы и даже заявили одному прохожему, что «устали от этой войны!». Немецкие фургоны и грузовики, набитые мебелью, заполонили дороги Западного направления. Все говорили о том, что капитуляция Германии близка[794].

Начальник Витольда приказал ему избегать стычек с немцами и ожидать советской оккупации. Однако Витольд принял твердое решение бороться с немцами. Он упаковал копию своего отчета в герметичную коробку, закопал ее в саду своего друга в Белянах, в самом северном районе Варшавы, и приготовился к битве[795].

* * *

В конце июля над Варшавой загудели советские самолеты-разведчики. Власти Варшавы объявили, что женщины и дети должны покинуть город. Немецкие кварталы охватила паника. Дороги наводнили семьи беженцев, а губернатор Варшавского округа Людвиг Фишер улетел на своем личном самолете. Из Мокотовской тюрьмы освободили всех заключенных. Коммунисты по радио призывали поляков к сопротивлению[796].

Отступление немцев прекратилось так же внезапно, как и началось. Двадцатого июля 1944 года на Гитлера было совершено покушение, после чего он заявил, что Германия будет удерживать Варшаву любой ценой. С фронта для контрнаступления было направлено восемь тысяч солдат и двести танков. Немецкие части прошли через центр Варшавы и сосредоточились на восточном берегу Вислы. Городские власти вернулись, магазины снова открылись. Репродукторы ожили. Всем полякам трудоспособного возраста приказали явиться на главную площадь города, чтобы рыть противотанковые рвы. Коморовский по совету начальника разведки полковника Кажимежа Иранека-Осмецкого решил отложить восстание[797].

Тридцать первого июля Германия развернула контрнаступление против Советского Союза. Варшаву сотрясали звуки далекой артиллерийской канонады. Руководство подполья оказалось в тупике — исход битвы был неясен. В возникшей неразберихе Коморовский получил неверные сведения о том, что советские войска отбросили немцев и Красная армия уже близко. Он отдал приказ подполью начать восстание на следующий день и направил курьеров по всему городу. Иранек-Осмецкий находился на задании — выяснял истинное положение дел на фронте. Узнав о приказе Коморовского, он поспешил предупредить лидера варшавского подполья, что на самом деле немцы не отступили и продолжают сражаться с Красной армией[798].

— Слишком поздно, — произнес Коморовский и резко опустился на стул[799].

Подходило время комендантского часа, а к утру каждый командир должен был быть в полной боевой готовности. «Мы больше ничего не можем сделать», — добавил Коморовский и встал.

* * *

Рано утром 1 августа Витольд услышал звуки битвы на противоположном берегу Вислы. Он договорился встретиться с Яном Редзеем у штаб-квартиры Коморовского около полудня. Витольд спрятал пистолет и патроны под легкую куртку и двинулся в путь. Улицы были полны людей, жаждавших поддержать восстание и спешивших на свои позиции. У некоторых повстанцев было оружие и боеприпасы. Одну группу остановили немцы, завязалась перестрелка, эхом отдававшаяся в соседних кварталах. Потом все затихло[800].

Витольд и Ян пробирались по мокрым от дождя улицам. Около пяти часов вечера раздались выстрелы, служившие сигналом к началу восстания. Многие бойцы не успели занять свои позиции и просто шли в атаку на ближайшую цель. Безоружные повстанцы разбивали камнями витрины немецких магазинов. Группа подростков вытащила из машины какого-то немца и расстреляла его автомобиль. Четырнадцатилетний паренек поднял гранату, и толпа поддержала его ликующим криком[801].

Витольд и Ян преодолели развалины гетто и спрятались за грудой кирпичей. В этот же миг немецкие жандармы открыли по ним огонь. Несколько бойцов подтянулись для начала атаки, но у них почти не было оружия[802].

С крыш в людей стреляли немецкие снайперы, и группа рассеялась. Витольд и Ян, прячась в подъездах и проемах дверей, добежали до ресторана на улице Твардая. Всюду лежали тела убитых. На первом этаже здания ресторана Витольд и Ян нашли майора Леона Новаковского и его бойцов. Витольд не сообщил Новаковскому ни своего имени, ни звания, да и сам командир не задавал лишних вопросов. Он приказал Витольду и Яну сформировать группу из повстанцев[803].

С наступлением темноты бой стих. Гитлеровцы были захвачены врасплох, и в руках повстанцев оказался центр Варшавы и Старый город, а также южные пригороды Черняков и Мокотов, электростанция в Повищле и склады снабжения вокруг Умшлагплац — того места, откуда депортировали варшавских евреев[804].

Вопреки надеждам поляков, немцы сохранили за собой контроль над штабом полиции, администрацией губернатора и ключевыми железнодорожными и автомобильными путями сообщения через Вислу. Командующий немецкими подразделениями в Варшаве не увидел в восстании серьезной угрозы и даже не стал привлекать войска с фронта: подавлением восстания занялись силы СС. В половине шестого вечера Гиммлеру сообщили о «беспорядках». Он позвонил в концлагерь Заксенхаузен, где находился лидер подполья Стефан Ровецкий, и приказал его казнить. После этого Гиммлер доложил о ситуации Гитлеру.

Леон Новаковский. Ок. 1944 года.

Предоставлено Музеем Варшавского восстания

«Не самый удачный момент, — признал рейхсфюрер СС Гиммлер, — но с точки зрения истории то, что делают поляки, — просто подарок судьбы. Через пять или шесть недель мы уйдем. Но к тому времени Варшава будет стерта с лица земли, и этот город, культурная столица семнадцатимиллионной нации… прекратит свое существование». В тот вечер Гиммлер объявил, что город будет снесен и «каждый житель Варшавы, включая мужчин, женщин и детей, будет убит»[805].

* * *

На следующее утро, 2 августа, Витольд и Ян присоединились к группе повстанцев. Эти люди выслеживали в центре города немецких снайперов. Дело требовало осторожности. Они прочесали бо́льшую часть крыш в районе, и через несколько часов все снайперы были ликвидированы. Радио подпольщиков сообщило неверную информацию, что советские войска на подходе к городу, и люди в радостном возбуждении высыпали на улицы. В окнах появились польские флаги, а в громкоговорителях впервые за пять лет зазвучал государственный гимн. Музыка лилась над грохотом взрывов и треском выстрелов. «Люди сходили с ума от счастья, — вспоминал один горожанин. — Они обнимали друг друга со слезами на глазах, чувства переполняли их». Командиры подполья предупреждали жителей, что в городе по-прежнему опасно. «Возможно, придется выпустить листовки, чтобы уменьшить эйфорию и напомнить людям, что немцы всё еще в городе», — заметил один из офицеров. Из брусчатки, кирпича, плитки, деревьев, мебели, детских колясок поспешно возводились баррикады[806].

На третий день восстания Новаковский отдал приказ Витольду и еще десятку человек атаковать главное почтовое отделение, располагавшееся на пересечении улиц Желязная и Иерусалимские аллеи. Улица Иерусалимские аллеи, одна из главных улиц Варшавы, вела к мосту через Вислу. Захватив почтовое отделение, повстанцы смогут обстреливать немецкие подразделения, которые рвутся к их осажденному штабу или сражаются с русскими у Вислы. Железнодорожная ветка на Краков тоже проходила здесь.

Витольд со своей группой оперативно занял здание почтамта и приготовился атаковать отель на противоположной стороне Иерусалимских аллей, чтобы иметь возможность полностью перекрыть улицу. Когда группа Витольда собралась перебежать на другую сторону, по улице Желязной засвистели пули. Повстанцы услышали лязг гусениц немецких танков и увидели приближавшуюся колонну. Впереди головного танка немцы гнали толпу испуганных мирных жителей, устроив из них живой щит. Немцы обстреляли почту — ответного огня не было. Что могли сделать повстанцы? Витольд и его люди выжидали, пока танки пройдут, а затем бросились через Иерусалимские аллеи, ворвались в отель и обнаружили, что немцы сбежали через черный ход. Один из бойцов Витольда залез на крышу и поднял польский флаг. Из расположенных дальше по улице зданий сразу же начали стрелять[807].

Группа Витольда захватывала дома один за другим, продвигаясь вдоль Иерусалимских аллей вслед за немецкими танками к центру города. Немцы забаррикадировали вход в здание военного института картографии. Люди Витольда, отчаянно крича, устремились на баррикаду из мешков с песком, и немцы покинули здание. На заднем дворе стояли две машины с оружием и боеприпасами[808].

Флаг, поднятый бойцом Витольда над захваченным отелем.

Предоставлено Музеем Варшавского восстания

В расположенном неподалеку здании районной администрации люди Витольда столкнулись с ожесточенным сопротивлением немцев. Нацисты засели на третьем этаже здания. Повстанцы попробовали преодолеть лестничный марш — навстречу полетела ручная граната: двое бойцов были убиты, еще трое ранены. Люди Витольда были вынуждены вернуться в здание института, забрав с собой тела погибших товарищей[809].

После небольшой передышки они услышали грохот танков, доносившийся со стороны Вислы. Витольд видел, как под градом самодельных бомб танки неотвратимо приближаются к их позиции. Строить баррикаду было некогда, но Витольд обнаружил помещение, заполненное бочками с чистящим средством «Сидол». Химикат не был взрывоопасным, однако немцы могли этого и не знать. Витольд с Яном поставили бочки в линию, перекрыв улицу. Три немецких танка остановились на безопасном от препятствия расстоянии. Немцы обстреляли заграждение из бочек, развернулись и ушли[810].

Витольд отстоял свои позиции, но чувствовал, что самые напряженные бои впереди. Немцы укрепили здание госпиталя рядом с парком и могли вести оттуда прямой огонь по позициям Витольда. Водоснабжение в городе было отключено, и Витольд с товарищами таскал солоноватую воду из скважины с противоположной стороны улицы. Им не хватало еды, они страдали от жажды, и у них заканчивались боеприпасы. Ночью Витольд и его люди выкопали во дворе института картографии две могилы, завернули своих погибших товарищей в портьеры и похоронили, положив в могилы написанные от руки записки[811].

В другой части города подпольщикам ценой огромных потерь удалось закрепиться на большом пространстве. Погибли две тысячи бойцов, десятая часть их войска. Немецкий гарнизон потерял лишь пятьсот человек. Советские части пока не подошли. Однако моральный дух повстанцев был по-прежнему высок. Открывались полевые кухни, чтобы кормить мирных жителей и бойцов Сопротивления. В центре города на улице Новый Свет в одном из кафе шли концерты Шопена, а в театре Палладиум — лекции и спектакли. «Подъем у всех фантастический», — передал Коморовский в радиосообщении в Лондон[812].

На четвертый день прилетели «мессершмитты», искавшие советские войска. Они ничего не обнаружили. Следом показалась эскадрилья немецких бомбардировщиков и сбросила на Старый город несколько тонн зажигательных бомб. Черный дым пополз по Иерусалимским аллеям.

Витольд воспользовался моментом, чтобы напасть на немцев, скрывавшихся в здании районной администрации. В лестничный проем полетела еще одна граната. Был убит сержант, двое бойцов получили ранения. Повстанцы оттащили пострадавших на свою базу в институте, и вдруг раздался крик: «Танки!»[813]

На баррикаду из бочек шли танки. Они обстреливали все здания подряд. Колонну танков сопровождали пехотинцы. По институту картографии был нанесен прямой удар, и огненный шар пронесся через первый этаж, чудом никого не задев. Ян пробился сквозь огонь и обнаружил, что немецкие танки грохочут мимо снесенной баррикады. Витольд понимал, что одна и та же хитрость с очищающей жидкостью не могла сработать дважды[814].

На следующий день бойцы Витольда снова атаковали районную администрацию, и атака опять была отбита. Ян и еще несколько человек попытались подойти к зданию со стороны двора. Спустя какое-то время Витольд с ужасом увидел, что несут истекающего кровью Яна: в него попал снайпер. Ян не мог дышать, через час он умер. Два бойца с трудом подняли его крупное тело и положили в неглубокую могилу[815].

Варшава, 5 августа 1944 года

Джон Гилкс

После полудня появились саперы. Они принесли динамит, чтобы попытаться выбить немцев из здания районной администрации. Саперы заложили заряд на первом этаже здания. Прогремел взрыв. Из-под обломков вылезли немцы — около десяти человек, среди них было три эсэсовца. Командир эсэсовцев застрелился. Его тело повстанцы сбросили из окна на улицу. Оставшихся эсэсовцев люди Витольда хотели казнить. Однако в итоге немцев доставили в штаб-квартиру подполья и отправили рыть колодцы и туалеты[816].

Витольд вернулся в разрушенное здание районной администрации и вынес оттуда несколько пистолетов, автомат, винтовку и немного еды. Он разделил продукты между своими товарищами. Саперы рассказали о немецких репрессиях: батальон СС под командованием обергруппенфюрера СС Эриха фон дем Бах-Зелевски прибыл в западный пригород Воля. Эсэсовцы ходили из дома в дом и расстреливали мирных жителей. За несколько часов они убили две тысячи человек. Люди Витольда жаждали мести. Тем не менее пленных немцев по-прежнему отправляли в штаб-квартиру, где они выполняли принудительные работы[817].

Ночью с авиабазы союзников в итальянской Фодже поднялись бомбардировщики с польскими экипажами — четыре «либерейтора» и «галифакс». Когда самолеты подлетели к Варшаве, их осветили немецкие прожектора, и зенитные батареи открыли огонь. Однако орудия были нацелены слишком высоко, и пока шло перенацеливание, самолеты уже сбросили грузы на парашютах. Повстанцы ликовали, несмотря на то, что бо́льшая часть ящиков с оружием упала далеко от их позиций, ближе к еврейскому кладбищу[818].

На шестой день восстания Витольд получил подкрепление: в его распоряжение прибыли восемь подростков, одетых в слишком большие по размеру костюмы пожарных. Самый старший, восемнадцатилетний Ежи Закржевский, был с автоматом. Витольд побрился и спустился вниз, чтобы поприветствовать пополнение.

Ежи отдал честь, щелкнул каблуками и объявил, что ему приказано продолжить атаку на железнодорожный вокзал, а главная задача — захватить церковь.

— Это невозможно, — сказал Витольд. — Вам понадобятся все наши люди[819].

Ежи настаивал, и Витольд сдался. Он отправил с Ежи двух бойцов из своей группы.

Через несколько часов Ежи вернулся и сообщил, что потерь нет, но нет и успехов. Витольд усмехнулся. Когда Витольд впервые попал на войну, он был в таком же возрасте, что и Ежи.

В тот же день группа Витольда атаковала одно из зданий рядом с парком, которое удерживали немцы. Потеряв двоих убитыми и троих ранеными, повстанцы отступили. У бойцов не хватало боеприпасов для новой атаки. «Либерейторы» и «галифаксы» больше не прилетали. Из Воли приходили всё новые сообщения о расправах немцев над поляками. Эсэсовцы выгоняли из домов всех жителей и толпами отправляли к местам казни. За три дня они убили более сорока тысяч человек. Девятого августа командующий силами СС Бах-Зелевски приказал прекратить убийства. После войны он заявил, что сделал это, руководствуясь гуманными соображениями[820].

Люди Витольда держали оборону в здании института картографии несколько дней, открывая ответный огонь только в случае необходимости. Город заволокло серым дымом, видимость сократилась до десяти метров, ночью город погружался в кромешную тьму, было невыносимо жарко. Они очень хотели пить. Витольд и его товарищи попытались вырыть колодец, но вскоре бросили эту затею и продолжили строить баррикады. Ожидая штурма, Витольд и его семь бойцов заняли позиции в здании. Зловеще лязгали гусеницы танков, слышались крики и грохот снарядов, но пока Витольд и его люди оставались невредимыми[821].

Около четырех часов дня 12 августа сквозь дым прорвались три немецких танка. Один танк нацелил пушку на баррикаду и выстрелил. Витольд отшатнулся от окна. Когда он вернулся к окну, к зданию института уже бежали русские, воевавшие на стороне немцев{16}. Витольд открыл стрельбу, это привлекло внимание экипажа танка, и последовал выстрел в сторону Витольда. Ударная волна сбила его с ног. На мгновение наступила тишина, которую прервал звук ударов, наносимых по входной двери[822].

Витольд вскочил и помчался к лестнице, но противник был уже внутри. Единственное, что оставалось ему и его людям, — обороняться, перебегая из комнаты в комнату. Несколько часов им удавалось отбивать атаки, к ночи натиск врага ослаб. Силы повстанцев были на исходе. Витольд отправил связного в штаб-квартиру подполья с просьбой доставить им боеприпасы. В два часа ночи гонец вернулся с ответом: боеприпасов нет, они должны отступить со своих позиций. Витольд и его люди парами пересекали Иерусалимские аллеи и выбирались через небольшой лаз у основания баррикады[823].

В подвале многоквартирного дома для железнодорожников укрывались бойцы, к которым и присоединился Витольд со своими людьми. Это было единственное место, где их не могли достать снайперы. Повстанцы, среди которых было много подростков, спали, лежа на полу. Витольд тоже попытался заснуть. Земля сотрясалась от далеких взрывов. Половина из сорока бойцов, воевавших вместе с ним, погибли. В лучшем случае повстанцам удалось на несколько дней заблокировать проход танков по Иерусалимским аллеям.

На следующее утро Новаковский назначил Витольда заместителем командира роты, охранявшей баррикаду на Иерусалимских аллеях. Из-за баррикады Витольд наблюдал, как противник занимает оставленные им позиции. С крыши отеля сорвали польский флаг, в одном из окон установили громкоговоритель. Он затрещал, и на ломаном польском языке прозвучал призыв сдаться: «У нас есть вода и еда. Мы не причиним вам вреда»[824].

Витольд провел на баррикаде десять часов, после чего перешел на другую позицию, вне пределов досягаемости снайперов. На некоторых улицах он видел много горожан. Тысячи жителей укрывались в центре города, спасаясь от массовых расстрелов в других районах. С каждым днем у людей было все меньше пищи, они собирались у самодельных колодцев, чтобы набрать воды. В сентябре, спустя месяц после начала восстания, никто уже не приветствовал повстанцев одобрительными возгласами — скорее, из уст многих людей слышались оскорбления. «Бандиты, оставьте нас в покое», — заявила одна женщина[825].

Дисциплина в рядах повстанцев ослабла. Пьянство, воровство и мародерство случались все чаще. Двенадцатого сентября банда вооруженных людей обнаружила еврейских мужчин и женщин, которые прятались в подземном убежище еще с момента ликвидации Варшавского гетто. Мародеры ворвались в укрытие, ограбили дрожавших от страха людей, а затем убили несколько человек. Двое евреев выжили, еще четверо схоронились в соседнем дворе и всё видели. Руководство подполья приказало провести расследование этого инцидента, но никаких действий предпринято не было[826].

* * *

Польскому подполью удалось продержаться еще шесть недель. Однако военное превосходство немцев было неоспоримым: поляки сдавали квартал за кварталом, поражение казалось неизбежным. В середине сентября советские войска разгромили немцев на восточном берегу Вислы, и это подняло боевой дух повстанцев. Группировка из тысячи шестисот польских солдат, обученных советскими инструкторами{17}, форсировала Вислу и двинулась на помощь восставшим. Ни воздушной, ни артиллерийской поддержки с советской стороны не было, и атака быстро закончилась. Черчилль давил на Сталина и требовал поддержать поляков. В ответ на эти требования и были направлены дополнительные соединения. Советский лидер был, вероятно, доволен тем, что позволил немцам завершить разгром поляков до того, как ввести свои войска{18}[827].

Двадцать второго сентября Коморовский объехал передовые позиции повстанцев. Шел пятьдесят третий день Варшавского восстания. Коморовский понял, что повстанцы не смогут больше сопротивляться. Немцы выставили ультиматум: прекратить огонь и начать переговоры. Коморовский согласился. Парламентер с белым флагом в руках, сопровождаемый переводчиком, пересек баррикаду на улице Желязной, которую охраняла рота Витольда. Немецкие офицеры встретили польских участников переговоров и увезли их на загородную виллу, принадлежавшую Бах-Зелевски[828].

Через несколько часов польская делегация вернулась. Командующий немецкими подразделениями принял условия Коморовского: польские бойцы получат статус комбатантов{19} и будут отправлены в лагеря для военнопленных. Гражданские лица после фильтрации в Прушкуве будут высланы в трудовые лагеря. Как только парламентеры скрылись за баррикадой, обстрелы возобновились: немцы продолжали давить на Коморовского, добиваясь от него подписания акта о капитуляции.

На следующее утро, в пятьдесят четвертый день восстания, Витольда разбудил один из офицеров. После того как командира роты ранили, Витольд возглавил подразделение[829].

— Витольд, вставай — к тебе пришел гость![830]

Витольд схватил лежавший рядом пистолет и тут же увидел, что к нему бежит Винценты Гаврон, его старый товарищ по лагерю. Винценты чуть не плакал: он прятался в канализационных коллекторах с того момента, как в Старом городе начались боевые действия. Воспользовавшись временным перемирием, он выбрался на поверхность[831].

— Ты уже знаешь о капитуляции? — спросил Витольд. — Я не хочу сдаваться, но у нас больше нет ни еды, ни боеприпасов. Я даже не могу накормить тебя завтраком.

Первого октября было объявлено о прекращении огня на 24 часа, чтобы дать возможность гражданским лицам уйти из города. Сначала люди не верили в это, но потом по одному стали выбираться из-под обломков, грязные и оборванные, щурясь от яркого света. Толпа брела по Иерусалимским аллеям. Стоя на баррикадах, некоторые бойцы выкрикивали оскорбления, называя уходивших из города людей трусами. За два дня город покинули шестнадцать тысяч мирных жителей — лишь небольшая часть из девяноста тысяч тех, кто еще оставался в центральных районах Варшавы[832].

Тадеуш Коморовский пожимает руку Эриху фон дем Бах-Зелевски после подписания акта о капитуляции.

Предоставлено Музеем Варшавского восстания

На следующий день, 2 октября, Коморовский подписал приказ о капитуляции.

Витольд задумался о восстании против немцев в первые же дни после их вторжения в Польшу. Он долго вынашивал планы восстания в лагере, а в итоге все закончилось поражением в последние дни немецкой оккупации. В результате боевых действий погибло более ста тридцати тысяч человек, большинство из них — мирные жители. Из двадцати восьми тысяч евреев, скрывавшихся в городе, выжило менее пяти тысяч. Варшава лежала в руинах[833].

— Давайте помолимся, потому что никто не знает, что нас ждет, — сказал священник[834].

Витольд встал на колени вместе с остальными и помолился.

Глава 21. Возвращение

Варшава, октябрь 1944 года

Витольд шел в веренице пленных, покидавших разрушенный город. Они направлялись во временный транзитный лагерь на бывшем кабельном заводе в Ожаруве. В толпе Витольд случайно увидел Элеонору. Они обменялись парой слов. Во время восстания она оказалась за городом и отчаянно пыталась найти сына[835].

Витольд попросил Элеонору принести ему гражданскую одежду — вдруг появится шанс сбежать. Однако ночью пленных погрузили в поезд и повезли в лагерь, расположенный в районе Ламсдорфа в Силезии. «Бандиты!» — кричали пленным местные немцы и бросали в них камни, а нескольких человек даже избили.

Когда колонна пленных достигла ворот лагеря, Витольд увидел, как с аэродрома взлетели два самолета и неожиданно столкнулись в воздухе. Небо озарила огненная вспышка. Поляки зааплодировали, а немецкие часовые открыли по ним огонь. Кто-то упал на землю, кто-то спрятался среди борозд картофельного поля. Пленных собрали и погнали в лагерь. Людей на всю ночь оставили во дворе. На следующее утро после регистрации у них отобрали личные вещи и заперли в бетонном бараке без окон. Ни матрасов, ни тюфяков для сна не было[836].

Витольд провел в этом лагере неделю. Затем его и других офицеров переместили в лагерь в Мурнау на юге Баварии. Мурнау находился недалеко от Швейцарии, и сюда часто наведывался Красный Крест. Немцы сделали его образцово-показательным лагерем. Пять тысяч заключенных были накормлены и освобождены от трудовой повинности. Днем они устраивали диспуты, лекции и футбольные матчи во дворе, а по вечерам ставили спектакли, для которых охранники доставали костюмы, парики и грим[837].

Заключенные узнавали последние новости, слушая лагерные радиостанции. В начале октября советские войска вошли в Венгрию и Словакию и достигли границ рейха в Восточной Пруссии. В ноябре Гитлер покинул свой военный штаб в Растенберге и бежал в Берлин. В декабре 1944 года в Арденнах немецкое командование организовало контрудар против союзников. Американские войска под командованием генерала Дуайта Эйзенхауэра были остановлены, но уже к январю 1945 года возобновили свое продвижение.

Вскоре пришло известие, которого ждал и боялся весь лагерь. Семнадцатого января 1945 года советские войска полностью овладели Варшавой. Сталин сделал все, чтобы новую администрацию в столице возглавили польские коммунисты. Руководство подполья понимало, что не может противостоять давлению со стороны Советского Союза, и объявило о роспуске подпольной армии. В Лондоне польское правительство в изгнании было в замешательстве: его лидер Станислав Миколайчик начал переговоры о сотрудничестве с новой администрацией в надежде сохранить хоть какую-то автономию Польши. Другие члены польского правительства в изгнании по-прежнему выступали против Сталина, но Великобритания и США больше не воспринимали их всерьез. На Ялтинской конференции в феврале 1945 года Черчилль и Рузвельт согласились с предложением Сталина о переделе границ Европы: восточная часть Польши отошла к Советскому Союзу. Теперь дом Витольда находился в Белорусской Советской Социалистической Республике. Польша в качестве компенсации получала часть немецкой территории. Шесть миллионов поляков и одиннадцать миллионов немцев были высланы из своих домов — этнические чистки имели беспрецедентный масштаб[838].

Генерал Владислав Андерс, командующий польским контингентом в Италии, призвал поляков сплотиться под его знаменами и выступить против захвата власти коммунистами. Заключенные в Мурнау обсуждали, продолжать ли им борьбу за независимость Польши. Люди хотели забыть о войне и вернуться домой, как только их освободят. Однако Витольд Пилецкий дал клятву сражаться до конца, и его неуемная душа жаждала действия.

В марте 1945 года британские и американские войска форсировали Рейн в нескольких местах. Был взят Кёльн, затем Франкфурт. Двадцать девятого апреля заключенных лагеря Мурнау разбудили звуки стрельбы, доносившиеся с севера, со стороны Мюнхена. Узники собрались на плацу для переклички и наблюдали, как американский самолет-разведчик кружил над лагерем, покачивая крыльями. После обеда командир охраны, капитан Освальд Поль, приказал своим людям сложить оружие и вывесить во дворе белые флаги. Он сообщил заключенным, что охранники планируют сдаться союзникам, но предупредил, что к ним направляются эсэсовцы с заданием ликвидировать лагерь[839].

Послышался гул движущихся танков — это были американцы. С противоположной стороны раздался рев немецких машин. Эсэсовцы оказались у ворот первыми, но тут же появились американские танки. Офицер СС, ехавший в головной машине, выхватил пистолет и открыл стрельбу. Шедший впереди танк выстрелил из 76-миллиметровой пушки. Офицер и его водитель были убиты. Заключенные бросились к забору, чтобы наблюдать за схваткой, но быстро рассеялись из-за свистевших повсюду пуль. С радостными возгласами узники распахнули ворота. Эсэсовцы с позором бежали. Подошел танк. Наводчик, поляк по национальности, высунул голову и крикнул: «Ребята, вы свободны!»[840]

* * *

Восемь дней спустя, 7 мая, Германия капитулировала. Обитатели Мурнау ликовали. Вскоре лагерь посетил лидер Варшавского восстания Коморовский, недавно освобожденный из-под стражи в Германии. Он приказал заключенным оставаться на месте и ждать дальнейших распоряжений. Союзники едва справлялись с миллионами освобожденных по всей Германии узников и людей, которых немцы угнали на работу. Время шло, и некоторые товарищи Витольда, так и не получив никаких указаний от Коморовского, уходили вместе с тянувшимися мимо лагеря толпами людей. Витольд ждал[841].

В июле в лагерь прибыл один из офицеров генерала Андерса с приказом польским гражданам, в числе которых был и Витольд, следовать в Италию. Сначала бывшие узники отправились в порт Анкону, где находились части 2-го корпуса Андерса. Во время Северо-Африканской и Итальянской кампаний корпус генерала Андерса сражался под британским командованием. Англичане собирались расформировать этот корпус численностью пятьдесят тысяч человек, но Андерс решительно заявил, что большинство его солдат родом из Восточной Польши и теперь им некуда возвращаться — эти территории вошли в состав Советского Союза[842].

В Анконе Витольд встретился с шефом службы разведки 2-го корпуса полковником Марианом Доротичем-Малевичем. Они обсудили идею создания в Польше подпольной разведывательной сети. Полковник сообщил Витольду, что необходимо согласовать этот вопрос с Андерсом. Витольд ждал ответа в городке Порто-Сан-Джорджо на побережье Адриатического моря. Этот город служил для поляков местом отдыха и восстановления сил. Витольда поселили в особняке на берегу моря.

Пляж в Порто-Сан-Джорджо

Вместе с другими польскими военными Витольд отправился прогуляться по песчаному берегу. Он разулся и зашел в теплую морскую воду. Восточный ветер ласково обдувал его лицо. Витольд пытался ощутить всю прелесть этого момента, но вспомнил об Аушвице: в памяти невольно всплывали сцены из лагерной жизни. Мельчайшие детали — лицо прохожего, обрывок фразы, звезды в небе — вызывали воспоминания о лагере. Казалось, нет никакого способа избавиться от мучивших его чувств: гнева, раскаяния и вины.

Витольд достал блокнот и начал писать. Он хотел рассказать о жизни в лагере и был полон решимости дать волю своим эмоциям.

«Итак, я должен сухо изложить факты, ибо этого хотят мои друзья, — написал он во вступлении. — Хорошо, вот они… …но все же мы не были сделаны из дерева или камня… хотя мне часто этого хотелось; в каждом человеке билось сердце, но иногда оно леденело от ужаса и в мозгу мелькали странные мысли, которые я временами с трудом осознавал».

Мария Шелонговская (на переднем плане). Довоенные годы.

Предоставлено семьей Война-Орлевич

В августе в прохладные и солнечные утренние часы Витольд погружался в свои мысли и писал. Его варшавский товарищ, военнослужащий Ян Межановский, приехал из города Имолы навестить Витольда. Ян вспоминал, как Витольд выходил на пляж во второй половине дня с пачкой бумаг: каждая страница была исписана его округлым почерком. За несколько лир они брали напрокат водный велосипед: Ян рулил, а Витольд читал вслух свои записи. Витольду помогала Мария Шелонговская, офицер разведки. Они познакомились еще в Варшаве, а потом встретились в Мурнау. Мария печатала текст его рукописи на пишущей машинке. Она отличалась незаурядным умом, закончила университет и была истинным патриотом Польши. Благодаря совместной работе Мария с Витольдом сблизились. Возможно, у них даже был роман[843].

В начале сентября Андерс вызвал Витольда в Рим для обсуждения плана дальнейших действий. Витольд предложил отправить с ним на задание Марию в качестве своего секретаря, а его соратник по подполью Болеслав Невьяровский мог бы выполнять роль связного между Витольдом и Андерсом. Генерал утвердил операцию и назначил дату отъезда на конец октября. Витольд вернулся в Порто-Сан-Джорджо и продолжил работу над рукописью с новыми силами. «Решение о моей миссии принято, и я вынужден использовать стенографию», — отметил он в тексте[844]. Витольд готовился к отъезду: продумывал маршрут, оформлял документы. На этот раз ему придется по-другому организовать свою подпольную деятельность. В борьбе с немцами он мог рассчитывать на поддержку населения, но в отношении польских коммунистов такой уверенности у него уже не было. Витольд планировал собирать материал среди своих знакомых. Он никого не будет вербовать и даже не раскроет свой статус. Он сможет избежать прямого вовлечения в операцию своих друзей, но будет использовать полученные от них сведения[845].

Приближался день их отъезда. Витольд писал по несколько страниц в день, одновременно вычитывая то, что Мария уже напечатала. Перепечатывать начисто времени не было, поэтому после минимального редактирования они обрезали поля, удалив его комментарии, и склеили страницы. Двадцать первого октября Витольд вернулся в Рим за последними инструкциями. У него в сумке было 104 напечатанных листа. Он передал рукопись на хранение Кажимежу Папи, послу Польши в Ватикане[846].

* * *

Через несколько дней Витольд, Мария и Болеслав отправились в Польшу. Они пересекли Альпы. На границе Болеслав, вероятно, проявил малодушие, и Витольд с Марией продолжили путь без него и двинулись в Прагу. Чехия находилась под контролем советских войск, и чешская милиция выселяла из приграничной Судетской области немецкое население. Витольд и Мария часто видели колонны людей, покорно бредущих по дорогам. У некоторых на рукавах были повязки с буквой N — первой буквой чешского слова «немец»[847].

Мариан Шишко-Богуш, Мария Шелонговская и Витольд в Италии.

Предоставлено семьей Пилецких

Витольд и Мария пробыли в Праге несколько дней и выехали в Польшу. На границе скопились очереди поляков, желавших вернуться на родину. Витольд и Мария пересекли границу, их документы были тщательно проверены сотрудниками новой польской тайной полиции, известной как Управление безопасности, после чего они получили штампы в ближайшем отделе репатриации. Затем они отправились к друзьям Марии на горный курорт Закопане, где можно было продумать дальнейшие действия[848].

Страна пребывала в разрухе. Днем улицы патрулировались полицией и советскими солдатами, а ночью из леса выходили радикально настроенные подпольщики. Они нападали на польских чиновников-коммунистов, жгли полицейские участки и машины. По всей стране совершались убийства, грабежи, мародерства, в некоторых районах вспыхивали мятежи. В полицейском отчете из одного только района Силезии зафиксированы масштабы беззакония за две недели той осени: 20 убийств, 86 грабежей, 1084 случая взлома и проникновения, 440 политических преступлений, 92 поджога и 45 сексуальных преступлений.

Назревал кризис и в общественном здравоохранении. Кроме того, многие поляки голодали. Советские войска реквизировали бо́льшую часть урожая и препятствовали работе международной организации, раздававшей продукты питания{20}. Толпы отчаявшихся людей грабили магазины и склады в поисках еды или предметов для обмена. Повсюду свирепствовали тиф и дизентерия, нередкими были и случаи заражения венерическими заболеваниями[849].

Витольд и Мария отправились в Новы-Виснич, где Витольд жил после побега. Дом Серафиньских был заброшен. В Бохне Витольд поговорил с семьей Обора, укрывавшей Яна и Эдека. Витольд узнал, что глава семейства, Юзеф Обора, не симпатизировал коммунистам. Многие из его друзей устраивались на работу при новой власти, но у Юзефа работы не было. Он чувствовал усталость от ежедневной борьбы за существование.

Витольд и Мария приехали в Варшаву в начале декабря 1945 года. Впервые Витольд смог в полной мере оценить масштабы разрушений. После Варшавского восстания Гитлер приказал снести город. Немецкие саперы взорвали почти все уцелевшие здания — девяносто процентов города лежало в руинах. Некоторые чиновники предлагали оставить развалины Варшавы как символ прошедшей войны, но Сталин, руководствуясь своими соображениями, решил восстановить город[850].

За годы войны Варшава потеряла более половины из миллиона своих жителей, и выжившие постепенно начали возвращаться в город. Кое-где виднелись следы обитания: между разрушенных стен были протянуты бельевые веревки; с верхнего этажа дома, стоявшего без крыши, вился дымок; возле кучи щебня лежала игрушка. Даже в холодном декабрьском воздухе ощущалось сильное зловоние незахороненных тел, открытых канализаций и уборных. Над единственным неповрежденным мостом через Вислу был укреплен портрет Сталина[851].

Витольд искал членов антисоветской организации, в которую он вступил до восстания, но многие были убиты, арестованы или высланы из Польши. Советские органы госбезопасности и представители новой польской администрации после окончания войны задержали сорок тысяч бывших подпольщиков и депортировали большинство из них в лагеря Сибири. Витольд нашел своего старого товарища по подполью Макария Щерадзкого, который согласился поселить его в своей квартире на улице Панска в центре Варшавы[852].

Витольд организовал в квартире Макария некое подобие штаба. Он купил на черном рынке пишущую машинку и с помощью плотника оборудовал тайник в полу. В одном из сохранившихся зданий по соседству находился фотомагазин, и Витольд договорился с сотрудниками, что они будут делать для него микрофильмы. Вместе с Марией он начал общаться с друзьями и знакомыми, которые работали в различных правительственных организациях, и мягко подталкивал их к сбору полезной информации. Он регулярно составлял отчеты для Андерса с описанием актуальных на тот момент проблем жизни в Польше[853].

Возвращаясь в Варшаву, Витольд думал, что Польша стала советской республикой. Однако он удивился, когда узнал, сколько поляков прекрасно устроились при новом порядке. Церкви открыли двери для бездомных, женщины организовывали общественные столовые, а скауты помогали солдатам расчищать завалы и убирать мусор с улиц города. Бывший польский лидер Станислав Миколайчик призвал граждан объединиться и сообща восстанавливать страну. Витольд почувствовал, что уже не так враждебно настроен по отношению к новому режиму[854].

* * *

Мысли Витольда постоянно возвращались к Аушвицу. Он задумался об издании своих мемуаров и поделился этими планами с товарищем по лагерю Витольдом Ружицким, с которым случайно столкнулся в трамвае в марте 1946 года. Они надеялись, что Аушвиц закрыли, и договорились съездить туда, чтобы убедиться в этом. После того как лагерь был освобожден{21}, там разместили немецких заключенных, но в марте 1946 года власти Польши объявили, что Аушвиц будет превращен в мемориал.

Перед поездкой в Аушвиц Витольд навестил свою семью в Острув-Мазовецке. За последнее время он написал Марии всего несколько писем. Она с детьми, своей сестрой и ее мужем Болеславом Радваньским жила в небольшом деревянном доме на окраине города. Родственники Радваньских устроились на работу при новой власти, а некоторые даже вступили в партию. Витольд немного поиграл с Зофией и Анджеем во дворе, но дети уже повзрослели: Зофии было двенадцать лет, а Анджею четырнадцать. Война разорвала связи между Витольдом и его семьей. Он не рассказал Марии о своем задании, но она знала: Витольд работает на подполье и никто не в силах убедить его оставить борьбу. Вопрос о переезде Витольда к семье даже не обсуждался[855].

Через несколько дней Витольд и Ружицкий отправились в Аушвиц. Весной 1946 года туда ехали тысячи людей: одни искали близких, другие хотели отдать дань уважения умершим. Посещали лагерь и бывшие заключенные, чтобы увидеть то место, которое занимало все их мысли. Несколько человек остались жить в лагерных бараках и полуофициально работали гидами. В одном из блоков выставили предметы, собранные со всего лагеря. Подвал этого блока был разделен на небольшие ниши: в одной лежала куча детских тапочек, в другой — человеческие волосы, в третьей — протезы рук и ног. Все знали, что эти предметы принадлежали убитым евреям, которые составили подавляющее большинство жертв лагеря. Однако посетители мемориала в основном были этническими поляками, поэтому экспозиция должна была в первую очередь продемонстрировать страдания поляков. Выставка была оформлена с использованием христианской символики: в коридоре блока, где находились вещи евреев, стояло католическое распятие. Штрафной блок тоже был открыт. У основания стены, где было расстреляно столько друзей Витольда, лежали охапки цветов и стояли свечи в баночках[856].

В Биркенау Витольд увидел то, что осталось от газовых камер и крематориев, о которых он сообщал в донесениях. Пытаясь скрыть свои преступления, нацисты взорвали эти здания, но очертания сооружений явно просматривались. Конюшни были демонтированы и использовались в качестве временного жилья в других местах. Оставшуюся на складах одежду убитых евреев раздали нуждающимся. Охранники разгоняли мародеров, приходивших рыться в братских могилах в лесу в поисках золота[857].

Витольд молча взирал на происходящее. Он искал ответы на свои вопросы, но не нашел ни одного.

* * *

Вернувшись в Варшаву, Витольд приступил к работе над первой частью мемуаров. Он назвал ее «Как я попал в Аушвиц» и начал с описания своих юношеских лет. Витольд поселился в небольшой квартире на улице Скшетуского на южной окраине города. Днем на улицах было пустынно. Сидя у окна, он стучал по клавишам своей портативной машинки и погружался в воспоминания о Сукурчах: в памяти всплывала упавшая липа, где он играл в детстве, спальня прабабушки, где ничего не трогали со дня ее смерти, словно это музей. По выходным Витольд отправлялся в центр города посмотреть на сына: отряд скаутов, в который вступил Анджей, привозили в город на автобусе на расчистку завалов. Витольд не подходил к сыну — лишь наблюдал издалека, как мальчишки разгребали кучи мусора.

Витольд продолжал контактировать с Марией Шелонговской, но никаких дальнейших инструкций они не получили. Июньским утром на пороге квартиры Витольда появился его связной Тадеуш Плужаньский. Он прибыл из Рима и выглядел взволнованным. В штаб-квартиру передали информацию, что за Витольдом охотятся спецслужбы. Генерал Андерс откомандировал в Варшаву своего агента Ядвигу Межеевскую, чтобы подыскать Витольду замену[858].

Это известие потрясло Витольда, но спорить было бессмысленно. Витольд попросил время на раздумья. Тадеуш пообещал прикрыть товарища и сказать агенту Андерса, что Витольд находится в лесу на встрече с партизанами. После случившегося Витольд предложил своей жене Марии уехать вместе с ним в Италию. Отъезд в другую страну означал бы жизнь в изгнании, и Витольд признался жене, что бегство будет выглядеть как предательство, как нарушение его клятвы бороться за Польшу. Мария согласилась с ним. Польша их дом, пусть даже они уже не живут одной семьей[859].

Однако чтобы остаться в Варшаве, Витольд должен был доказать Ядвиге свою значимость. Летом 1946 года он отправил в штаб-квартиру несколько донесений, в том числе сообщение о погроме в городе Кельце. Разъяренная толпа убила тридцать семь евреев, еще тридцать пять человек были ранены. До войны в Польше проживало три миллиона евреев, и лишь триста тысяч из них пережили войну. Те, кто выжил или вернулся домой, подвергались жестоким гонениям и насилию со стороны поляков, обвинявших евреев в том, что власть в стране захватили коммунисты. Витольд встретился с Ядвигой в сентябре в помещении фотомагазина. Она была непреклонна и настаивала на том, что ему следует покинуть страну. Витольду удалось переубедить Ядвигу: пока ему не найдут замену, он продолжит сбор сведений и будет присылать больше отчетов о деятельности коммунистов[860].

Рождество было омрачено новым всплеском террора: в преддверии выборов, назначенных на январь 1947 года, польские коммунисты в угоду Сталину уничтожали оппозицию. Тысячи людей были брошены в тюрьмы, а руководители оппозиционных партий подвергались избиениям. Фальсифицированные выборы показали, что коммунисты и их союзники набрали восемьдесят процентов голосов, и Польша стала однопартийной диктатурой[861].

Витольд никогда не был сторонником применения насильственных методов для борьбы с коммунистами. Однако его связной Тадеуш Плужаньский придерживался другой точки зрения. Он приступил к сбору материалов о сотрудниках службы государственной безопасности. Зимой 1947 года Тадеуш предложил ликвидировать главу госбезопасности Юзефа Ружаньского. Тадеуш раздобыл адрес Ружаньского, номер его телефона и распорядок дня, чтобы спланировать теракт. Витольд отнесся к этой затее скептически и сказал, что им необходимо получить одобрение Лондона. Несколько недель спустя Витольд заметил, что возле дома, где они работали, стоит машина без опознавательных знаков. На следующий день автомобиль появился снова. Витольд пытался проанализировать ситуацию: спецслужбы часто следили за людьми — как правило, в тех случаях, когда у них было недостаточно информации для ареста[862].

Витольд постарался переключиться и вернулся к своим отчетам и мемуарам. Весной 1947 года он написал короткое введение, в котором рассуждал о поставленной перед собой задаче — заставить мир осмыслить то, что он видел в Аушвице. Прежде он винил других людей в том, что они игнорируют его сообщения. Теперь, в своей выстраданной прозе, он делал вывод, что никто не в силах полностью осознать ужасы лагеря — даже человек, побывавший там. Вероятно, на душе у него стало немного легче. Кажется, что Витольд стал по-другому формулировать свою цель. Ему больше не было нужно, чтобы его читатели понимали зло, которое невозможно понять. Вместо этого он просил читателей заглянуть внутрь себя и найти то, чем они могли бы поделиться с окружающими людьми.

Витольд. Ок. 1946 года.

Предоставлено семьей Пилецких

«Я знаю, о чем говорили многие мои друзья перед смертью, — писал Витольд. — Все они сожалели, что недодали чего-то другим людям, не успели поделиться своим сердцем, правдой… единственное, что оставалось после них на Земле, единственное, что было настоящим и имело непреходящую ценность, — это то, какой частью себя они могли поделиться с другими». Думал ли он о своей семье, когда писал эти слова?[863]

* * *

Теперь Витольд редко виделся с соратниками по подпольной работе. В начале мая на квартире у Макария Щерадзкого он встретился с Тадеушем. Два дня спустя Витольд снова пришел к Макарию. Был вечер, в окне квартиры горел свет. Он поднялся по лестнице и постучал в дверь. Макарий ответил. Витольд открыл дверь и шагнул через порог. Щерадзкий с женой сидели в комнате, рядом стояли люди в темных костюмах. Кто-то схватил Витольда, и прежде чем он понял, что происходит, два человека препроводили его вниз по лестнице к ожидавшей машине. Витольда привезли в неприметное здание в центре города. Он оказался в небольшой выбеленной комнате на первом этаже. В ней стояли стол и два стула. На столе лежала ручка и бумага. Витольда вежливо попросили сесть, и сопровождавшие его люди ушли[864].

О дальнейших событиях никаких сведений нет. Скорее всего, Витольда допрашивал начальник польской службы госбезопасности Ружаньский. Его обычная тактика заключалась в следующем: заявить арестованному, что о его преступлениях все известно и его сообщники уже дали показания. Возможно, именно тогда Витольд узнал, что Тадеуша задержали накануне. Ручка и бумага были приготовлены для чистосердечного признания Витольда Пилецкого.

После Ружаньского пришел худощавый, красивый мужчина по имени Эугениуш Химчак, главный следователь. Люди, которые доставили Витольда на допрос, были с ним вежливы. Перед Химчаком же стояла другая задача — сломить дух арестованного. Он использовал простую металлическую линейку, которой бил заключенных — наносил удары плашмя или острыми краями линейки. К другим методам Химчака относилось «ощипывание гуся» (заключенным вырывали волосы и ногти), прижигание сигаретой лица и медленное стягивание металлической ленты, закрепленной на голове человека, до тех пор, пока жертва не потеряет сознание. Вскоре Витольда перевели в другую тюрьму в районе Мокотов, где пытки продолжились[865].

Двенадцатого мая прокурор предъявил Витольду обвинение в государственной измене. Витольд пытался пойти на сделку со следствием и предлагал свои донесения и мемуары в обмен на безопасность своей семьи. В отчаянии Витольд написал чистосердечное признание в стихотворной форме и направил его Ружаньскому. Витольд сравнил себя с больным чумой, который бредет по городу и заражает каждого встречного.

«Я обращаюсь с этой мольбой / только для того, чтобы меня наказали / по всей строгости закона, / потому что даже если я потеряю жизнь, / я предпочту смерть жизни с такой раной в сердце»[866].

Шли дни, день сменялся ночью, боль уходила, и оставалась лишь память о боли. За шесть месяцев — с мая по ноябрь 1947 года — Витольда допрашивали более ста пятидесяти раз. Он говорил правду, он лгал, он говорил то, что, как ему казалось, от него хотели услышать. В конце концов он подписал все, что ему сказали подписать, и его вернули в камеру.

Фотография Витольда, сделанная после ареста. Май 1947 года.

Предоставлено семьей Пилецких

Больше его не допрашивали. Иногда он слышал крики, доносившиеся из какой-то камеры. После Рождества его вывели из тюрьмы и в качестве свидетеля доставили в суд. Процесс проходил над священником, с которым Витольд когда-то работал. В зале суда Витольд стоял, опустив голову, — вероятно, у него были сломаны обе ключицы; руки висели по бокам. Он произнес несколько слов, и его отправили обратно в камеру[867].

В феврале 1948 года против Витольда и семи его товарищей, в том числе Марии Шелонговской, Тадеуша Плужаньского и Макария Щерадзкого, были выдвинуты официальные обвинения. Судебное заседание назначили на 3 марта. Государство предоставило Витольду адвоката, который отнесся к нему по-доброму и согласился связаться с его семьей. У Витольда не было права на свидания, но адвокат сказал, что его жена Мария может присутствовать на открытых судебных заседаниях и разговаривать с ним до начала слушаний.

Дело Витольда должно было стать одним из первых в стране показательных процессов, выстроенных по советской модели. Польские коммунисты хотели продемонстрировать свою силу. Правительственные газеты пестрели заголовками, в которых Витольда называли главой «банды Андерса» и наймитом западных империалистов. «Предатели угрожают обществу и нашей замечательной молодежи», — говорил диктор государственной радиостанции[868].

Витольду разрешили побриться и помыться перед судом. Судебное заседание власти намеревались записать на пленку и транслировать по радио. Витольда под усиленной охраной полиции доставили в районный военный суд на улице Кошикова. Витольд был в черном костюме и галстуке. Зал суда был переполнен. Витольд сел на деревянную скамью рядом с другими обвиняемыми и увидел в зале Марию и Элеонору.

Прокурор Чеслав Лапиньский, бывший офицер подполья, зачитал список выдвинутых против Витольда обвинений: измена родине, заговор с целью убийства должностных лиц Управления безопасности, неявка в органы власти для регистрации, использование фальшивых документов и незаконное владение огнестрельным оружием. Витольд равнодушно смотрел вперед. Каждое из этих обвинений грозило серьезным тюремным сроком, измена родине каралась смертной казнью. Судья вызвал Витольда за трибуну, чтобы тот ответил на обвинения. Низким, едва слышным голосом Витольд признался, что прятал оружие и использовал поддельные документы. Однако он отрицал, что работал на иностранное государство и что планировал убийство сотрудников службы государственной безопасности. Во время перерыва Марии и Элеоноре разрешили ненадолго подойти к нему. Элеонора спросила, чем они могут ему помочь[869].

Камера Витольда в Мокотовской тюрьме

— Аушвиц был детской игрой по сравнению с этим, — произнес Витольд. — Я очень устал. Я хочу быстрого приговора[870].

Суд продолжался еще неделю. Лапиньский зачитывал вслух подписанные Витольдом признательные показания. В заключительный день судебного процесса Витольду было предоставлено последнее слово. Он медленно встал, пряча свои изувеченные руки, чтобы их не увидели его близкие — Мария и Элеонора. Его адвокат обычно советовал клиентам просить прощения у суда. Витольд отказался. «Я пытался жить так, чтобы в последний час испытать счастье, а не страх. Я счастлив, потому что знаю: моя борьба того стоила», — завершил свою речь Витольд. Он подчеркнул, что был польским офицером, выполнявшим приказы вышестоящих командиров[871].

Четыре дня спустя Витольда приговорили к смертной казни. Его адвокат подал апелляцию и заверил Марию, что смягчить наказание до пожизненного срока возможно, если им удастся повлиять на руководство страны. Через десять дней апелляция была отклонена. Товарищи Витольда по Аушвицу подписали петицию на имя премьер-министра Польши Юзефа Циранкевича, тоже бывшего заключенного. Они ссылались на выдающиеся заслуги Витольда и его патриотизм. Циранкевич остался непреклонен, а человека, который инициировал написание петиции, Виктора Снегуцкого, уволили с работы[872].

Мария тоже написала обращение к президенту Болеславу Беруту с просьбой от имени своих детей помиловать Витольда: «Мы давно живем в надежде на спокойную жизнь вместе с ним, — умоляла она. — Мы не только любим его, но и восхищаемся им. Он любит Польшу, и эта любовь затмила все остальное»[873].

Витольд на скамье подсудимых. Март 1948 года.

Предоставлено Национальным цифровым архивом Польши

Берут оставил приговор в силе. Двадцать пятого мая через час после захода солнца за Витольдом пришли. Тюремные надзиратели зачитали вслух приговор, взяли Витольда под руки и вывели на улицу. Утром пролился дождь, но облака уже рассеялись, и на западе небо было еще светлым. Когда Витольд и его конвоиры приблизились к небольшому, слабо освещенному одноэтажному зданию, Витольд настоял на том, чтобы идти без посторонней помощи.

Палач Петр Сметанский уже ждал приговоренного. В стороне стоял священник и врач. Витольду приказали встать у стены. Сметанский поднял пистолет и выстрелил Витольду в затылок[874].

Эпилог

В течение следующих четырех лет коммунистическое правительство Польши арестовало восемьдесят тысяч бывших членов подполья. Государственный режим считал семью Витольда врагами народа, поэтому Мария Пилецкая жила как можно незаметнее и работала уборщицей в церковном приюте. Власти засекретили документы Витольда в государственных архивах. Премьер-министр Юзеф Циранкевич наполнил истинную историю Аушвица другим смыслом. Теперь, по официальной версии, именно заключенные-коммунисты, такие, как он сам, были героями, сражавшимися с мировым фашизмом и империализмом. Холокост в этой версии почти не упоминался, а группа Витольда характеризовалась как протофашистская и малозначительная[875].

Один из бывших лидеров подполья Тадеуш Пелчиньский привез написанный в Италии отчет Витольда в Лондон. Польские эмигранты начали искать издателя. Однако к рукописям Витольда никто не проявил интереса. После освобождения концлагерей в 1945 году мир испытал шок, но постепенно потрясение прошло, а в политических дискуссиях преобладала тема холодной войны. Витольда фактически вычеркнули из истории.

О нем забыли вплоть до 1960-х годов, когда Пелчиньский показал отчет Витольда польскому историку и своему товарищу по эмиграции Юзефу Гарлиньскому. В 1975 году вышла книга Гарлиньского под названием Fighting Auschwitz («Борьба в Аушвице»), в которой была подтверждена роль Витольда в создании лагерного подполья. После распада Советского Союза и открытия государственных архивов в Варшаве академик Адам Цыра и шестидесятилетний сын Витольда Анджей получили доступ к пухлому кожаному портфелю с донесениями Витольда за 1943–1944 годы. В этом же портфеле находились мемуары Витольда о годах молодости, его заметки, а также протоколы допросов и ключ к зашифрованным именам. Впервые семья Витольда смогла узнать о его миссии то, что он сам о ней писал[876].

В 2000 году на основе рассекреченных материалов Адам Цыра опубликовал одну из первых биографий Витольда на польском языке. Туда же вошли новые воспоминания Элеоноры, Винценты и Кона. Благодаря книге Витольду присвоили статус национального героя Польши. На Западе Аушвиц считали эпицентром холокоста, однако история Витольда оставалась почти не известной[877].

Отчет Витольда, написанный в Италии в 1945 году

История, рассказанная Витольдом, помогает понять, каким образом Аушвиц был превращен в фабрику смерти. Витольд попал в Аушвиц еще до того, как немцы окончательно определились с предназначением лагеря. Витольду пришлось смириться с холокостом. Время от времени ему было трудно осмыслить события, очевидцем которых он стал, и он пытался хоть как-то уложить все происходившее в рамки обыденности. Но Витольд отличался от большинства заключенных и тех людей, которые по цепочке передавали его сообщения из лагеря в Варшаву и далее в Лондон: он не желал отводить взгляд от того, чего не мог понять. Даже рискуя жизнью, он продолжал действовать.

Марек Островский и Анджей Пилецкий в квартире, откуда Витольда увезли в Аушвиц. 2017 год

История Витольда — это история мужества, необходимого, чтобы распознать зло, назвать несправедливость своим именем и проявить участие в судьбах других людей. Но я думаю, здесь важно отметить, что у эмпатии Витольда все-таки существовал предел. Он никогда не считал холокост крупнейшим преступлением Второй мировой войны, а страдания евреев не воспринимал как кризис гуманистических идеалов. Он был сосредоточен на спасении своих соотечественников и своей родины. В наши дни сильное чувство патриотизма может показаться устаревшим или раздражающим, его ассоциируют с крайне правыми настроениями. Однако Витольд проводил различие между любовью к родине и национализмом. Он был убежден, что национализм — благодатная почва для нацистской идеологии. Патриотизм, напротив, давал ему уверенность в том, что он служит родине и своему народу, и был для Витольда моральным ориентиром, без которого его миссия в лагере была бы невыполнима. Да, он не смог спасти ни своих товарищей, ни евреев. Он не приносит извинений за этот факт. Напротив, в своих заключительных трудах Витольд пишет, что мы должны научиться понимать, где наш предел, хотя и призывает нас заглянуть за него.

Прежде всего Витольд просит нас доверять друг другу. Именно способность доверять людям отличала его от других. В лагере, где эсэсовцы стремились сломить дух заключенных и лишить их человеческого облика, доверие имело огромный потенциал. Пока заключенные верили в добро, их нельзя было победить. Люди Витольда умирали ужасной, мучительной смертью, но они погибали с достоинством, которого не смог отнять у них нацизм.

Витольд умер, убежденный в том, что его миссия не была выполнена. Я попытался доказать обратное. Витольду удалось передать свои донесения из Аушвица. Это союзники его не услышали.

У коллективной глухоты множество причин. В ее основе лежит врожденный инстинкт человека, и сегодня мы можем открыто это признать: большинство людей не торопятся прийти на помощь другим, особенно если сами в опасности. Нацисты рассчитывали на то, что мир оставит их преступления без внимания. Симон Визенталь, известный всему миру как «охотник за нацистами», рассказывает, что, когда его привезли в Аушвиц в 1944 году, охранник-эсэсовец сказал ему: «Как бы ни закончилась эта война, мы выиграли ее; никого из вас, свидетелей, не останется в живых, а если кто-то и выживет, мир ему все равно не поверит»[878].

Витольд напоминает нам: пусть эта тема эмоционально тяжела, пусть мы сами находимся в сложных жизненных обстоятельствах, но мы всегда должны пытаться понять беду ближнего. Я надеюсь, что эта книга поможет нам услышать его.

Благодарности

Этой книги не было бы без Джеффа Шендлера, моего редактора из Custom House, чья поддержка, проницательные советы и терпение помогли мне рассказать историю Витольда. Лиате Стелик, мой издатель, тоже увлеклась идеей создания книги о Витольде, и я благодарен ей и команде HarperCollins за сотрудничество. Огромное спасибо помощнику редактора Ведике Ханне, директору по производству Ньямеки Валийяйя и Дэвиду Палмеру за превращение рукописи в книгу. Джейми Джозеф, мой британский редактор из Ebury, вносил грамотную правку и оказывал мне всестороннюю поддержку. Первый замысел книги оформился благодаря моим замечательным агентам — Ларри Вайсманну и Саше Альпер. Я выражаю искреннюю признательность Клэр Александер, моему агенту в Великобритании, за ее неоценимую помощь. Джейкоб Левенсон без устали редактировал черновики моей рукописи, всегда соглашался править мой текст и сделал все, чтобы максимально раскрыть тему гуманизма Витольда.

Марта Гольян возглавила мою исследовательскую группу. Вместе мы изучили все передвижения Витольда, в том числе его путь от Крупы до лагеря. Марта Гольян и Катажина Чижиньская провели в Освенциме два года, они разыскали сотни заключенных и перевели их воспоминания на английский язык. Вместе с Луизой Вальчук в Варшаве они помогли найти и опросить десятки бывших узников лагерей и их семьи и параллельно познакомили меня с особенностями польской культуры. Отдельно я хочу поблагодарить Катажину за ее потрясающую работу на последних этапах создания книги. Ингрид Пуфал провела блестящую работу в Вашингтоне: она неизменно находила ответы на мои многочисленные и весьма непонятные просьбы. Большое спасибо и другим членам моей команды: Ханне Вейдл, Ирине Раду, Александре Харрингтон, Карианн Хансен, Иге Бунальской из Исследовательской группы Аушвица, а также Анне Лозиньской, Паулине Вишневской и сотрудникам Института Пилецкого. Спасибо Филипу Войчеховскому за предложенные идеи и много интересных маршрутов по Варшаве.

Я хочу от всего сердца поблагодарить Петра Цивиньского и Анджея Кацоржика за то, что они открыли для меня двери Государственного музея Аушвиц-Биркенау. Петр Сеткевич из исследовательского отдела музея с юмором отвечал на мои бесконечные вопросы и делился своими соображениями по каждому этапу рукописи. Адам Цыра был моим первым проводником по истории Витольда и щедро поделился собственными материалами и выводами. Войчех Плоса и Шимон Ковальский помогали мне не потеряться в архивах музея. Большое спасибо Ежи Дембскому, Яцеку Лачендро, Агнешке Щерадзкой, Анне Вальчик, Агнешке Кита, Сильвии Вышинской, Галине Здзебко, Роману Збжески. Мирослав Обстарчик помог мне увидеть лагерь глазами Витольда. Особая благодарность Кристине Божеевич из Фонда изучения польского подпольного движения в Лондоне за то, что она отвечала на множество моих запросов, и Яреку Гарлиньскому, который первым поддержал мою идею написать книгу. От имени своей исследовательской группы я также хотел бы поблагодарить Клаудию Киперку из Польского института и Музея Сикорского в Лондоне, Рона Коулмана, Меган Льюис и Ребекку Эрбелдинг из Мемориального музея холокоста в США, Аллу Кучеренко из Яд Вашем, Довида Рейделя из Центра изучения холокоста имени Клейнмана, Яцека Сингарского из Archivo Polonicum во Фрайбурге, Фабрицио Бенси из Международного комитета Красного Креста, Герхарда Кайпера из Политического архива Федерального министерства иностранных дел Германии, Карину Шмидт и Петера Хаберкорна из Гессенского государственного архива и Йоханнеса Бирманна из Института имени Фрица Бауэра во Франкфурте.

В ходе своих исследований я имел честь познакомиться с семьей Витольда. Огромное тепло, щедрость и откровенность Анджея Пилецкого и Зофии Пилецкой-Оптулович помогли мне получить первое представление о характере их отца. Анджей присоединялся ко мне на нескольких этапах исследования, и самым запоминающимся из них стала ночь в альвернском монастыре бернардинцев XVII века, где Витольда, Яна и Эдека досыта накормили после побега. Когда Анджей не мог ездить с нами, он старался, чтобы о нас как следует позаботились. Марек Островский также стал моим дорогим другом и наставником. Особая благодарность Дороте Оптулович-Маккуэйд, Беате Пилецкой-Ружицкой за множество вкуснейших тортов, Эльжбете Островской, Томашу Островскому, Эдварду Радваньскому, Лидии Парве, Станиславу Тумилевичу и Кшиштофу Косиору. Дэвид Маккуэйд помог мне восполнить некоторые пробелы в истории Витольда и понять ее связь с нашим временем.

Для меня также было честью взять интервью у тех, кто знал Витольда или участвовал в борьбе тех времен: у Кажимежа Пеховского, Богдана Валасека, Ежи Закржевского, Ежи Богуша, Януша Валендзика, Мечислава Галушки, Зофии Зузалек, Яцека и Рышарда Ступок, Юзефа Хандзлика, Анны Черницкой, Стефана Хана, Мечислава Масталежа, Кажимежа Альбина и Зофии Посмыш. Я в долгу перед семьями тех, кто связан с историей Витольда, за то, что они поделились своим временем, воспоминаниями и личными архивами. Это Мария и Шимон Щвентожецкие, Марек и Барбара Попель, Янинка Сальская, Ярослав Абрамов-Неверли, Даниэль Пеховский, Ян Терещенко, Петр Война-Орлевич, Ева Бялы, Адам Войтасяк, Зофия Вишневская, Мария Серафиньская-Доманская, Станислав Доманский, Ян Дембинский, Ян Екелек, Кристина Кленчар, Веслав Кленчар, Кажимеж Кленчар, Анджей Молин, семья Ступка, семья Кожушник, Кристина Рыбак, Роберт Плотницкий, Яцек Дюбуа, Божена Славиньская, Хенрик Блея, семья Харат, Беата Цезельска-Мрозевич, Фелициан Щверчина, Петр Велопольский, семья Микуш, Кшиштоф Наглик, Ян Хцюк-Цельт, Стефан Пенговский, Тадеуш Плужаньский, Марта Орловская, Ванда Янта, Рышард Стагенальский и Станислав Мруз.

Спасибо следующим людям за вычитку рукописи на разных этапах: Антони Полонскому, Роберту Яну ван Пельту, Николаусу Вахсманну, Дариушу Столе, Дэвиду Энгелю, Бернарду Вассерштайну, Иегуде Бауэру, Войчеху Козловскому, Ханне Радзейовской, Рафалю Бродацкому, Джеффри Байнсу, Стаффану Торселлу, Войчеху Маркерту, Кейт Браун, Магдалене Гавин, Анне Биконт, Фрэнсису Харрису, Руфусу и Черри Фэруэдер, Адаму Фэруэдеру и Сюзанне Липскомб. Я также хотел бы поблагодарить за понимание и помощь Миколая Куницкого, Кшиштофа Швагшика, Анджея Кунерта, Войчеха Фразика, Веслава Яна Высоцкого, Зигмунта Станлика, Мечислава Войцика, Анну Почентек, Ядвигу Копец, Ольгу Иванову, Александра Паскевича, Леона Лауреша, Франсуа Гесне, Войчеха Халку, Малгожату Залевскую, Эльжбету Пжибыш, Марека Ксенжарчика, Петра Цубера, Мирослава Ганобиса, Артура Шиндлера из Еврейского центра Аушвица, Болеслава Опалинского, Кшиштофа Креденса, Альфреда Вольфштайнера, Аннетт Бресан из Лужицкого культурного архива в Баутцене, Мелани Мойсан, Мартина Ломана, Боба Боди, Хайди Росскамп, Рольфа Уокера, Джоан и Тома Фицгиббон, а также Михала Тейтала.

Спасибо всем, кто помогал мне воссоздать маршрут побега Витольда: это Богдан Ваштыл, Мирослав Кшишковский, Збигнев Клима и Марцин Дзюбек из Ассоциации памяти об Аушвице, Петр Гжегожек на берегах Солы, Болеслав Опалинский в Альверне, Збигнев Кумала в Неполомицком лесу, Станислав Кобела в Бохне. Особая благодарность Алесу Хитруну и Петру Кубелю за то, что они показали мне дом Витольда в Крупе, Лукашу Политанскому — за место сражения в Волбуже, Яцеку Щепаньскому и Яцеку Ивашкевичу — за семейную дачу в Легионово и Джорджу Дерновски и Марии Радужицкой-Паолетти за роскошный пляж Порто-Сан-Джорджо. Также спасибо Яцеку Зьенбе-Ясинскому, который познакомил меня и моего брата Адама с маршрутами связных через Татры.

Ничего из этого не осуществилось бы без моей жены Крисси, которая безропотно мирилась с моим долгим отсутствием, внимательно слушала мои рассказы об архивах и своей правкой подталкивала меня к более глубокому пониманию истории Витольда. Она и три мои замечательные дочери, Амели, Марианна и Тесс, служат постоянным напоминанием о том, за что боролся Витольд.

Участники событий

Абрамова-Неверли, Барбара (1908–1973) — учительница музыки из Варшавы. Витольд спас Барбару от шантажиста, угрожавшего сообщить нацистам о ее еврейском происхождении. Муж Барбары, писатель Игорь Абрамов-Неверли, был узником Аушвица, и Витольд передавал Барбаре средства для его поддержки.

Бах-Зелевски, Эрих фон дем (1899–1972) — офицер СС, одобривший создание концлагеря в Освенциме. Будучи начальником полиции в оккупированной Белоруссии, руководил работой айнзацгруппы B, на совести которой массовые убийства десятков тысяч евреев в 1941 году. В ходе последующих операций против партизан его подчиненные убили около 235 тысяч человек. В 1944 году Бах-Зелевски занимался подавлением Варшавского восстания, в ходе которого погибли, по некоторым оценкам, 185 тысяч человек. Избежал наказания во время Нюрнбергского процесса, поскольку согласился дать показания против своих соратников. В 1951 году Бах-Зелевски был приговорен к десяти годам заключения в трудовом лагере за убийство политических оппонентов в начале 1930-х годов. Умер в тюрьме Мюнхена, обвинения в преступлениях в Польше и Советском Союзе ему так и не были предъявлены.

Бендера, Эугениуш (1906–1988) — польский автомеханик. Попал в Аушвиц в январе 1941 года, работал в гараже СС. Узнав, что его внесли в расстрельный список, он вместе с Кажимежем Пеховским разработал план побега — угнать автомобиль эсэсовцев и выехать на нем из лагеря.

Бернардини, Филиппо (1884–1954) — папский нунций в Берне. Передавал сведения о холокосте в Ватикан. Вероятно, среди переданных им сведений были и данные, полученные от связного Наполеона Сегеды.

Бишофф, Карл (1897–1950) — офицер СС, архитектор, руководитель строительного отдела в Аушвице. Отвечал за строительство Биркенау и его газовых камер. После войны избежал наказания.

Бок, Ганс (1901 — ок. 1944) — немец-капо, ответственный за госпитализацию заключенных. Вероятнее всего, умер от передозировки морфина в Биркенау предположительно в 1944 году.

Вайз, Стивен (1874–1949) — американский раввин. В августе 1942 года получил одно из первых предупреждений о приказе Гитлера уничтожить европейских евреев. Cогласился не предавать огласке информацию до тех пор, пока расследование Госдепартамента США не подтвердит детали. В ноябре 1942 года дал пресс-конференцию, где объявил, что немцы убили уже два миллиона евреев.

Велопольский, Александр (1910–1980) — польский инженер, член подпольной ячейки «Мушкетеры». Арестован одновременно с Витольдом и отправлен в лагерь. Освобожден в октябре 1940 года. Передал первый отчет Витольда о лагере.

Вестрич, Вильгельм (1894–1943) — этнический немец из Польши. Капо столярной мастерской в Аушвице. Дал Витольду работу в этом отряде и защищал от других капо.

Вечорек, Лео (1899–1942) — немец-капо, который проводил «упражнения» с заключенными. Известно, что в лагере Вечорек насиловал и убивал мальчиков-подростков. Вероятно, убит заключенными с помощью вшей, зараженных тифом, в 1942 году.

Влодаркевич, Ян (1900 — ок. 1942) — польский офицер, в течение нескольких недель после немецкого вторжения воевал вместе с Витольдом против врага. В ноябре 1939 года вместе с Витольдом сформировал в Варшаве подпольную ячейку, известную как Тайная польская армия (Tajna Armia Polska). Предложил руководству подполья кандидатуру Витольда для выполнения задания в Аушвице. Умер при неизвестных обстоятельствах в 1942 году, когда руководил диверсионно-разведывательным подразделением, которое базировалось в восточной части Польши.

Гаврилкевич, Мечислав (1898 — ок. 1944) — командир Витольда. Командовал польскими войсками во время вторжения немцев в Польшу.

Гаврон, Винценты (1908–1991) — польский художник и резчик по дереву. Завербован Витольдом в лагере. Вынес из лагеря одно из первых донесений о начале холокоста в Аушвице. Участвовал в Варшавском восстании. Эмигрировал в США, где работал плотником и резчиком.

Геббельс, Йозеф (1897–1945) — министр пропаганды нацистской Германии. Покончил жизнь самоубийством.

Гиммлер, Генрих (1900–1945) — начальник немецкой полиции и глава СС, курировал систему концлагерей. Посещал Аушвиц в марте 1941 года, чтобы согласовать быстрое расширение лагеря перед вторжением нацистской Германии в Советский Союз, и в июле 1942 года, когда наблюдал за отравлением партии голландских евреев. Покончил жизнь самоубийством.

Грабнер, Максимилиан (1905–1948) — начальник отделения гестапо в Аушвице. Задачей его ведомства было выявление и уничтожение подпольщиков. Под руководством Грабнера в Аушвице проводились первые отравления газом еврейских семей. В 1943 году арестован в рамках расследования дела о коррупции в лагере, инициированного СС, впоследствии приговорен к двенадцати годам лишения свободы за внесудебные казни в исправительном учреждении (крайне странное обвинение, учитывая совершенные им массовые убийства евреев в лагере). После войны арестован американскими военными и передан польским властям. Суд состоялся в 1947 году. Казнен в 1948 году.

Далтон, Хью (1887–1962) — политический деятель, член лейбористской партии, в 1940 году вошел в кабинет Черчилля в качестве министра экономической войны. В июле того же года создал организацию Управление специальных операций (Special Operations Executive), или УСО, для осуществления диверсий на континенте. УСО контактировало с польским правительством в изгнании и координировало забросы в Польшу оборудования и агентов, таких как Наполеон Сегеда.

Дем, Рудольф (1896–1986) — польский врач. Попал в лагерь в феврале 1941 года. Работал санитаром в госпитале. Выступал против попыток СС привлекать польский медперсонал к бесчеловечным экспериментам, которые нацисты ставили над людьми.

Деринг, Владислав (1903–1965) — польский гинеколог. Арестован за подпольную деятельность в Варшаве. Его арест и отправка в Аушвиц в июне 1940 года послужили толчком для миссии Витольда. Был первым, кого Витольд завербовал в лагере. Пользуясь своим положением в госпитале, спасал заключенных. В мае 1943 года как хирург участвовал в экспериментах нацистов по стерилизации людей с использованием рентгеновских лучей и химических инъекций. Как хирург провел 115 кастраций и операций по удалению матки, жертвами которых в основном были евреи. В 1944 году Деринг зарегистрировался в списке на получение фолькслиста (документ, подтверждавший его статус этнического немца) и был освобожден из лагеря. После войны работал в частной клинике Карла Клауберга, одного из врачей СС, ответственных за программу стерилизации, в Кенигшютте в Силезии. В 1947 году польское правительство начало расследование в отношении Деринга — его обвиняли в военных преступлениях, и он бежал в Лондон. На судебном процессе по военным преступлениям в 1948 году Деринг все отрицал, и обвинение с него было снято. Дело Деринга стало предметом дальнейшего судебного разбирательства в 1964 году, когда он подал в суд на писателя Леона Юриса и его издателя Уильяма Кимбера. Поводом стала книга, где упоминался «доктор Деринг», который провел в лагере более 16 000 «операций на половых органах». В ходе судебного заседания Алина Бревда — врач-еврейка, знавшая Деринга до войны и работавшая санитаркой в лагере, — рассказала, что ей также было приказано принять участие в операциях, но она отказалась. Судья постановил, что издатель в качестве компенсации морального ущерба должен выплатить Дерингу полпенни (монету самого низкого достоинства). Кроме того, Дерингу пришлось оплатить издержки на защиту в размере 25 000 фунтов стерлингов.

Дипонт, Мариан (1913–1976) — польский врач. Находился в Аушвице с августа 1940 года. Работал санитаром в госпитале. Освобожден в сентябре 1941 года. Вероятно, доставил в Варшаву сведения о том, что эсэсовцы отравили газом советских военнопленных и пациентов госпиталя.

Дюбуа, Станислав (Стащек) (1901–1942) — польский политик и писатель. Попал в лагерь в сентябре 1940 года. Вместе с Витольдом собирал доказательства нацистских преступлений в Аушвице. В его донесениях о смертности в лагере в июне и июле 1942 года содержались первые данные о холокосте в Аушвице, которые достигли Варшавы и Лондона.

Екелек, Войчех (1905–2001) — польский общественный деятель, житель Ощека — небольшого городка неподалеку от Аушвица. Снабжал заключенных едой и лекарствами, обменивался с ними записками. Собирал данные о преступлениях нацистов в лагере. Передал эти материалы связному Наполеону Сегеде.

Забавский, Эдмунд (1910−?) — учитель из-под Бохни на юге Польши. Познакомил Витольда со своим товарищем по побегу Яном Редзеем и связался со своей семьей, чтобы попросить родных укрыть беглецов. Позже передал руководству лагерного подполья планы Витольда по нападению на Аушвиц.

Зигрут, Иоганн (1903–1941) — однорукий немец-капо, работавший на складах рядом с Аушвицем. Вероятно, убит заключенными в 1941 году.

Иден, Антони (1897–1977) — министр иностранных дел Великобритании. От имени союзников объявил о существовании холокоста, однако впоследствии не утвердил меры по спасению европейских евреев, опасаясь, что это негативно скажется на военных действиях.

Карский, Ян (1914–2000) — польский курьер. Доставил в Лондон свидетельства очевидцев о ликвидации Варшавского гетто и о существовании транзитного пункта возле лагеря смерти Белжец. В 1943 году отправился в Вашингтон и представил свои донесения президенту Рузвельту.

Карч, Ян (1892–1943) — кавалерийский офицер. Создал в Биркенау подпольную ячейку и передавал сообщения о массовых убийствах евреев.

Келар, Веслав (1919–1990) — польский студент. Прибыл в Аушвиц в первой партии заключенных в июне 1940 года. Работал санитаром в госпитале, в сентябре 1941 года стал свидетелем отравления газом советских военнопленных и пациентов госпиталя.

Клер, Йозеф (1904–1988) — австрийский краснодеревщик. Работал в лагерном госпитале. Принимал непосредственное участие в убийствах людей путем введения инъекций фенола. Кроме того, работал в так называемом дезинфекционном отряде в газовых камерах Биркенау. Избежал судебного преследования в конце войны, однако все же предстал перед судом во Франкфурте в 1963 году. Суд признал его виновным в убийстве по 475 эпизодам и в соучастии в убийстве как минимум по 2730 делам. Приговорен к пожизненному заключению и еще пятнадцати годам.

Клоджиньский, Станислав (1918–1990) — студент-медик, активист. Попал в Аушвиц в апреле 1941 года. Вступил в подполье. Работал в госпитале и ухаживал за Витольдом, когда он болел тифом. Расшифровал сообщения Наполеона Сегеды и Войчеха Екелека, дошедшие до лагеря в 1942 году.

Кожушникова, Владислава (1905–1976) — домохозяйка из деревни Пшецешин, недалеко от Аушвица. Вместе с Хеленой Плотницкой снабжала заключенных продуктами. В июле 1942 года передала просьбу Наполеона Сегеды предоставить новые доказательства преступлений нацистов.

Коморовский, Тадеуш (1895–1966) — польский офицер. В 1943 году после ареста Стефана Ровецкого взял на себя военное руководство подпольем. Принял решение начать Варшавское восстание.

Корбоньский, Стефан (1901–1989) — один из лидеров польского подполья, мемуарист.

Коштовный, Витольд (1913−?) — польский биолог. Прибыл в Аушвиц в июне 1940 года. Работал в госпитале. По распоряжению СС создал лабораторию, чтобы разводить зараженных тифом вшей для изготовления вакцины против тифа. Использовал зараженных вшей для устранения капо и эсэсовцев.

Кранкеманн, Эрнст (1895–1941) — немецкий парикмахер. В 1935 году приговорен к бессрочному заключению по обвинению в супружеском насилии. Один из первых капо, прибывших в Аушвиц. Руководил штрафным блоком, где содержались евреи и священники. Вероятно, убит заключенными в поезде по пути в газовую камеру под Дрезденом.

Кюзель, Отто (1909–1984) — немец-капо в Аушвице. Бродяга из Берлина, был арестован немецкой полицией за кражу и оказался в системе концентрационных лагерей. Один из первых капо, прибывших в лагерь в мае 1940 года. Отвечал за распределение на работы. Спас жизнь Витольду, предложив ему работу печника. Помогал подпольщикам переходить из отряда в отряд и старался избавить больных заключенных от самой тяжелой работы. В 1942 году присоединился к бежавшим заключенным, которые вывезли из лагеря материалы о холокосте.

Кюль, Юлиуш (1913–1985) — польский еврей, сотрудник посольства в Берне. Курировал еврейские вопросы и, вероятно, сопровождал связного Наполеона Сегеду на встречу с главой польской дипмиссии Александром Ладощем.

Ладощ, Александр (1891–1963) — польский дипломат, глава польского посольства в Швейцарии во время войны. Вероятно, был проинформирован связным Наполеоном Сегедой о ликвидации Варшавского гетто. Помогал выдавать еврейским беженцам поддельные паспорта стран Латинской Америки.

Новаковский, Леон (1908–1944) — польский офицер, командовал группой Витольда во время Варшавского восстания.

Норрман, Свен (1891–1979) — швед, связной польского подполья. Доставлял из Варшавы в Стокгольм отчеты о первых газовых экспериментах СС над советскими военнопленными и больными в Аушвице. До войны руководил в Варшаве польским филиалом электротехнической фирмы ASEA. В мае 1942 года тайно провез первый подробный отчет о массовых убийствах евреев на оккупированных немцами восточных территориях Польши.

Обойский, Эугениуш (Генек) (1920–1943) — до войны был учеником повара в Варшаве. Попал в Аушвиц в первой партии в июне 1940 года. Назначен ответственным за госпитальный морг. Один из первых завербованных Витольдом людей, играл важную роль в цепочке контрабандной доставки лекарств и продуктов в лагерь, помогал переправить детали для радиопередатчика.

Обора, Юзеф (1888–1974?) — польский коммерсант из Бохни. Приютил Витольда, Эдека и Яна после побега из лагеря.

Островская, Элеонора (1909–1995) — невестка Витольда, контактное лицо Витольда в Варшаве во время его пребывания в Аушвице. Принимала у себя в квартире первые собрания Тайной польской армии и была активным участником подполья на протяжении всей войны.

Палинский, Александр (Олек) (1894–1944) — музыкант из Варшавы. Попал в лагерь в январе 1941 года. Завербован Витольдом, выступил в роли курьера после своего освобождения в 1942 году. Витольд жил у Палинского после побега. Витольд и Олек помогали заключенным, которые всё еще находились в лагере.

Палич, Герхард (1913–1944) — офицер СС, палач Аушвица. Имел сексуальные отношения как минимум с одной узницей-еврейкой. В 1943 году был переведен из лагеря. Считается, что он умер под Будапештом в 1944 году.

Пекарский, Константин (Кон) (1913–1990) — поляк, студент инженерного факультета и офицер. Прибыл в Аушвиц в одной партии с Витольдом и был завербован им в подполье в 1940 году. Помог Витольду украсть из строительного отдела СС детали для сборки радиопередатчика.

Петшиковский, Тадеуш (Тедди) (1917–1991) — поляк, профессиональный боксер. Один из первых завербованных Витольдом в лагере людей. В боксерском поединке победил немца-капо Вальтера Дуннинга. Стал свидетелем одного из первых убийств евреев в Аушвице. Устраивал покушения на офицеров СС и капо при помощи вшей, зараженных тифом.

Пеховский, Кажимеж (Кажик) (1919–2017) — польский студент. Попал в Аушвиц одним из первых заключенных в июне 1940 года. В июне 1942 года бежал из лагеря в форме солдата СС на немецкой штабной машине вместе с Эугениушем Бендерой, Юзефом Лемпартом и Станиславом Ястером, который вез донесение о массовых убийствах евреев в Биркенау.

Пилецкая, Зофия (род. 1933) — дочь Витольда.

Пилецкая, Мария (1899–1991) — жена Витольда.

Пилецкий, Анджей (род. 1932) — сын Витольда.

Плотницкая, Хелена (1902–1944) — домохозяйка из деревни Пшецешин, расположенной недалеко от лагеря. Вместе с Владиславой Кожушниковой снабжала заключенных продуктами. В июле 1942 года передала просьбу Наполеона Сегеды предоставить свидетельства преступлений нацистов. Позже была арестована и заключена в Аушвиц, где умерла от тифа.

Плужаньский, Тадеуш (1920–2002) — польский связной. Доставлял отчеты Витольда о режиме коммунистов в послевоенной Польше генералу Владиславу Андерсу. Скорее всего, причиной ареста Витольда стала идея Плужаньского о ликвидации сотрудников польских спецслужб. Плужаньского судили одновременно с Витольдом в 1948 году и приговорили к смертной казни, но позже заменили казнь на пожизненное заключение. Был освобожден из тюрьмы в 1955 году.

Порембский, Хенрик (1911−?) — поляк, электрик. Попал в Аушвиц в октябре 1940 года. Установил первые связи между подпольем в главном лагере и еврейским отрядом, который работал в газовых камерах Биркенау.

Портал, Чарльз (1893–1971) — глава Королевских ВВС Великобритании. В 1941 году рассмотрел и отклонил первый призыв Витольда разбомбить лагерь, в дальнейшем также отказывал польскому правительству в изгнании, которое просило усилить авиационную поддержку подполья.

Равич, Кажимеж (1896–1969) — польский офицер. Попал в лагерь в январе 1941 года. По просьбе Витольда объединил разные группировки подпольщиков. В 1942 году разработал план восстания, намеревался разрушить лагерь и обеспечить массовый прорыв заключенных.

Редзей, Ян (1904–1944) — поляк, учитель начальных классов. Попал в лагерь в той же партии, что и Витольд. Придумал план побега из лагеря — предложил бежать из пекарни, расположенной за территорией лагеря. Погиб, сражаясь вместе с Витольдом во время Варшавского восстания.

Ровецкий, Стефан (1895–1944) — польский офицер, руководитель варшавского подполья вплоть до ареста в 1943 году. Ему принадлежит идея отправить Витольда в Аушвиц. Позже уполномочил связного Наполеона Сегеду проверить донесения Витольда.

Романович, Михал (?−1940) — кавалерийский офицер, один из первых завербованных Витольдом подпольщиков. Помогал ему переходить из одного рабочего отряда в другой. Организовал отправку первого донесения из лагеря через Александра Велопольского.

Ружицкий, Витольд (1906−?) — польский офицер. Прибыл в лагерь в одной партии с Витольдом. После войны вместе с ним посетил Аушвиц.

Рушчиньский, Збигнев (1914–1943) — польский архитектор. Попал в лагерь в 1941 году. Разработал план кражи деталей для сборки радиопередатчика из строительного отдела СС.

Сегеда, Наполеон (1908–1988) — до войны польский солдат. В 1941 году попал в Британию и был выбран в качестве связного. Был подготовлен британскими спецслужбами. В 1942 году заброшен в Польшу. Собрал факты, подтвердившие данные о зверствах нацистов в Аушвице, и в феврале 1943 года вернулся в Лондон, чтобы представить свои выводы. После войны получил гражданство Великобритании и, возможно, работал на британскую разведку.

Сейвери, Фрэнк (1883–1965) — британский дипломат, консул в Варшаве в 1930-х годах. В качестве исполняющего обязанности главы департамента Министерства иностранных дел Великобритании, который занимался польскими вопросами во время войны, играл важную роль в цепочке доставки разведданных из Варшавы в Лондон. Вероятно, был первым из западных чиновников, кто осознал центральную роль Аушвица в холокосте.

Серафиньский, Томаш (1902–1966) — поляк, дворянин, занимавшийся сельским хозяйством. Витольд воспользовался удостоверением личности Томаша при регистрации в лагере. После побега из лагеря Витольд останавливался в доме Серафиньского в Новы-Висниче. Томаш представил краковскому подполью план Витольда по нападению на лагерь, но получил отказ. Позже был исключен из организации за поддержку Витольда. Был арестован и допрошен эсэсовцами в декабре 1943 года в связи с побегом Витольда, но ничего не сообщил.

Сикорский, Владислав (1881–1943) — польский генерал, с 1939 года премьер-министр правительства Польши в изгнании.

Ступка, Хелена (1898–1975) — жительница Освенцима. Установила первые связи с заключенными лагеря.

Сурмацкий, Владислав (1888–1942) — польский офицер, инженер-геодезист. Арестован за подпольную деятельность. Его арест и отправка в Аушвиц в августе 1940 года послужили толчком для миссии Витольда. В лагере Сурмацкий работал в строительном отделе СС и наладил первые связи подполья с внешним миром через Хелену Ступку.

Тройницкий, Фердинанд (1895−?) — польский офицер, член Тайной польской армии. Один из первых членов ячейки Витольда. Помог ему устроиться на работу в столярную мастерскую. Освобожден из лагеря в ноябре 1941 года. Вероятно, передал в Варшаву донесение о газовых экспериментах с советскими военнопленными и о создании лагеря в Биркенау.

Франк, Ганс (1900–1946) — генерал-губернатор оккупированной немцами Польши. Согласно решению Нюрнбергского трибунала, казнен за военные преступления.

Фрич, Карл (1903–1945) — заместитель коменданта Аушвица. Впервые применил пестицид «Циклон Б» для убийства заключенных. Считается, что он умер в Берлине.

Хёсс, Рудольф (1900–1947) — комендант Аушвица в период пребывания Витольда в лагере. Осужден польскими властями в 1947 году и повешен в Аушвице в апреле того же года.

Химчак, Эугениуш(1921–2012) — польский следователь, сотрудник службы госбезопасности. Руководил расследованием дела Витольда и пытками над ним. В 1996 году за свои преступления был приговорен к семи с половиной годам тюремного заключения, но избежал тюрьмы по состоянию здоровья.

Чещельский, Эдвард (Эдек) (1922–1962) — арестован, будучи старшеклассником, отправлен в Аушвиц 1 апреля 1941 года. Летом 1941 года был завербован Витольдом в подполье. Вместе с ним бежал из лагеря. Получил тяжелое ранение в ходе Варшавского восстания, но выжил. Одним из первых написал о лагерном подполье. Умер от инсульта, не дождавшись публикации своих мемуаров, которые вышли в 1966 году.

Швела, Зигфрид (1905–1942) — врач СС. Работал в госпитале Аушвица с 1941 года. Первым начал делать инъекции фенола пациентам, принимал участие в первых газовых экспериментах. Умер от тифа в 1942 году (вероятно, зараженных вшей ему подбросили заключенные).

Шелонговская, Мария (1905–1989) — польский химик, подпольщица. Помогла Витольду напечатать и отредактировать его отчет за 1945 год. Позже работала с Витольдом в Варшаве, собирала разведданные и готовила донесения для отправки Владиславу Андерсу. Марию судили одновременно с Витольдом в 1948 году и приговорили к смертной казни, однако позже приговор заменили на пожизненное заключение. Освобождена из тюрьмы в 1955 году.

Шпаковский, Славомир (Славек) (1908−?) — художник по открыткам из Кельце, арестован одновременно с Витольдом. Первые несколько недель Витольд и Славек спали на одном матрасе и работали вместе в отряде, который разбирал старые постройки недалеко от Аушвица. Освобожден из лагеря в 1941 году.

Шталлер, Алоиз (1905−?) — немец-капо в Аушвице. Управлял блоком, в который поместили Витольда после прибытия в лагерь. Выбрал Витольда старшим комнаты. До войны работал на заводе в Рейнской области и был коммунистом. В 1935 году арестован за то, что вывешивал антинацистские плакаты, через год заключен в Заксенхаузен на неопределенный срок. В 1963 году обвинен в военных преступлениях, но дело было прекращено за отсутствием доказательств.

Штоссель, Альфред (Фред) (1915–1943) — этнический немец из Польши. Работал санитаром в лагерном госпитале. Витольд поручил ему охранять радиопередатчик. Выдан эсэсовцам подпольщиками, поскольку принимал участие в убийстве пациентов инъекциями фенола. Казнен нацистами.

Шульте, Эдуард (1891–1966) — немецкий промышленник. Одним из первых проинформировал союзников о систематическом истреблении евреев в оккупированной нацистами Европе.

Щвентожецкий, Кароль (1908–1991) — один из первых завербованных Витольдом узников. Прибыл в лагерь одновременно с ним. Работал старшим комнаты в одном блоке с Витольдом. Через Кароля Витольд распространял по лагерю новости, которые узнавал, тайно слушая радио. В мае 1941 года Кароль был освобожден из лагеря и доставил одно из донесений Витольда.

Щерадзкий, Макарий (1900–1992) — польский служащий, подпольщик. Приютил Витольда после его возвращения в Польшу в 1945 году. Щерадзкого судили вместе с Витольдом и приговорили к пятнадцати годам тюремного заключения.

Энтресс, Фридрих (1914–1947) — врач СС. Работал в госпитале лагеря с декабря 1941 года. Руководил отбором пациентов для инъекций фенола. Взят в плен американскими войсками в 1945 году, осужден за военные преступления и в 1947 году казнен.

Яблонский, Кароль (1903–1953) — польский офицер и руководитель диверсионных операций в Варшаве, которому Витольд представил план атаки на Аушвиц.

Ястер, Станислав (1921–1943) — попал в лагерь в ноябре 1940 года, едва окончив школу. В июне 1942 года бежал из лагеря на машине офицера СС и доставил в Варшаву сообщение Витольда о массовом убийстве евреев в Биркенау. Казнен подпольем за то, что якобы был информатором, однако никаких доказательств его сотрудничества с немцами нет.

Список сокращений

AAN (Archiwum Akt Nowych) — Архив новых актов

AN (Archiwum Narodowe w Krakowie) — Краковский национальный архив

APMA-B (Archiwum Państwowego Muzeum Auschwitz-Birkenau) — Архив Государственного музея Аушвиц-Биркенау

ASS MON (Archiwum Służby Sprawiedliwości Ministerstwa Obrony Narodowej) — Архив Министерства национальной обороны Польши

AZHRL (Archiwum Zakładu Historii Ruchu Ludowego) — Архив Музея истории народного движения

BA (Bundesarchiv) — Федеральный архив Германии

CAW (Centralne Archiwum Wojskowe) — Центральный военный архив Польши

DGFP (Deutsche Gesellschaft für Personalführung) — Ассоциация управления персоналом Германии

FBI (Fritz Bauer Institut) — Институт имени Фрица Бауэра

HHStAW (Hessisches Staatsarchiv Wiesbaden) — Гессенский государственный архив в Висбадене

HIA (Hoover Institution Archives) — Архив Гуверовского института

IP (Instytut Pileckiego) — Институт Пилецкого

IPN (Instytut Pamięci Narodowej) — Институт национальной памяти

LHCMA (Liddell Hart Centre for Military Archives, King’s College London) — Центр военных архивов Лиддела Гарта, Королевский колледж, Лондон

NA (The National Archives in London) — Национальный архив Великобритании, Лондон

NARS (National Archives and Records Service) — Национальное управление архивов и документации, США

NRW (Archive in Nordrhein-Westfalen) — Архив Северного Рейна-Вестфалии

PAN (Polska Akademia Nauk) — Польская академия наук

PISM (The Polish Institute and Sikorski Museum) — Польский институт и музей Сикорского

PUMST (The Polish Underground Movement Study Trust) — Фонд изучения польского подпольного движения

SPP (Studium Polski Podziemnej) — Исследования польского подполья

TOnO (Towarzystwo Opieki nad Oświęcimiem) — Товарищество опеки над Освенцимом

UOP (Urząd Ochrony Państwa) — Управление охраны государства

USHMM (United States Holocaust Memorial Museum) — Мемориальный музей холокоста, США

WFD (Wytwórnia Filmów Dokumentalnych) — Документальная киностудия Wytwórnia Filmów Dokumentalnych

WIH (Wojskowy Instytut Historyczny) — Военно-исторический институт

YVA (Yad Vashem Archives) — Архивы музея Яд Вашем

ŻIH (Żydowski Instytut Historyczny) — Еврейский исторический институт в Варшаве

Библиография

Abramow-Newerly, J. Беседа 2 октября 2017 года.

Abramow-Newerly, J. Lwy mojego podwоrka / J. Abramow-Newerly. Warszawa: Rosner & Wspоlnicy, 2002.

Albin, K. Беседа 21 мая 2016 года.

Albin, K. List gończy. Historia mojej ucieczki z Oświęcimia i działalności w konspiracji / K. Albin. Warszawa: PMA-B: Książka i Wiedza, 1996.

Allen, A. The Fantastic Laboratory of Dr. Weigl: How Two Brave Scientists Battled Typhus and Sabotaged the Nazis / A. Allen. New York: W. W. Norton & Company, 2014.

Anders, W. Bez ostatniego rozdziału. Wspomnienia z lat 1939–1946 / W. Anders. Lublin test, 1995.

Apel Rady Narodowej do Parlamentоw Wolnych Państw w sprawie zbrodni niemieckich w Polsce // Dziennik Polski. 1942. 11 июня. Цит. по: Engel. In the Shadow. P. 181, 209.

Applebaum, A. Iron Curtain: The Crushing of Eastern Europe, 1944–1956 / A. Applebaum. London: Penguin Books, 2017.

Armia Krajowa w dokumentach 1939–1945 / eds. K. Iranek-Osmecki, Z. Bokiewicz, H. Czarnocka [itd]. Wrocław; Warszawa; Krakоw: Ossolineum, 1990–1991. Vols. I–VI.

Atlas Polskiego Podziemia Niepodległościowego 1944–1956 / eds. R. Wnuk, S. Poleszak, A. Jaczyńska, M. Śladecka. Warszawa; Lublin: IPN, 2007.

Auschwitz 1940–1945. Central Issues in the History of the Camp. Vol. I: The Establishment and Organization of the Camp / eds. A. Lasik, F. Piper, P. Setkiewicz, I. Strzelecka; trans. W. Brandt. Oświęcim: PMA-B, 2000.

Auschwitz 1940–1945. Central Issues in the History of the Camp. Vol. II: The Prisoners — Their Life and Work / eds. T. Iwaszko, H. Kubica, F. Piper [et al.]; trans. W. Brandt. Oświęcim: PMA-B, 2000.

Auschwitz 1940–1945: Central Issues in the History of the Camp. Vol. III: Mass Murder / ed. F. Piper; trans. W. Brandt. Oświęcim: PMA-B, 2000.

Auschwitz, 1940–1945: Central Issues in the History of the Camp. Vol. IV: The Resistance Movement / ed. H. Świebocki; trans. W. Brandt. Oświęcim: PMA-B, 2000.

Auschwitz 1940–1945. Central Issues in the History of the Camp. Vol. V: Epilogue / eds. D. Czech, S. Kłodziński, A. Lasik, A. Strzelecki; trans. W. Brandt. Oświęcim: PMA-B, 2000.

Avni, H. Spain, the Jews, and Franco / H. Avni. Philadelphia: Jewish Publication Society, 1982.

Bagiński, H. Zbiоr drożni na terytorium Rzeczypospolitej polskiej. Dodatek statystyczny. Cz. 3: Obszar pоłnocno-wschodni / H. Bagiński. Warszawa: Ministerstwo Spraw Wojskowych, 1924.

Baliszewski, D. Rewizja nadzwyczajna — Witold Pilecki / D. Baliszewski, E. Uziębło (dir.) // TV Edukacyjna. 1998.

Banach, L. [Testimony] / L. Banach // APMA-B. Proces Załogi esesmańskiej. Vol. 55. Р. 102–103.

Bartosiewicz, H. [Wywiad]. 14 сентября 1970 года. Stagenhoe. Ossolineum. 87/00 / H. Bartosiewicz // Archive of Jоzef Garliński.

Bartosiewicz, H. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 84. Р. 117–138.

Bartosik, I. Początki obozu Birkenau w świetle materiałоw źrоdłowych / I. Bartosik, Ł. Martyniak, P. Setkiewicz. Oświęcim: PMA-B, 2017.

Bartosik, I. Wstęp / I. Bartosik, Ł. Martyniak, P. Setkiewicz // Początki obozu Birkenau w świetle materiałоw źrоdłowych. Oświęcim: PMA-B, 2017.

Bartoszewski, W. 1859 dni Warszawy / W. Bartoszewski. Krakоw: Znak, 2008.

Bartoszewski, W. Mоj Auschwitz: rozmowę przeprowadzili Piotr M. A. Cywiński i Marek Zając / W. Bartoszewski. Krakоw: Znak, 2010.

Bartoszewski, W. Wywiad rzeka / W. Bartoszewski, M. Komar. Warszawa: Świat Książki, 2006.

Bartys, C. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 63. P. 132–138.

Bauer, Y. Could the US Government Have Rescued European Jewry? / Y. Bauer. Jerusalem: Yad Vashem Publications, 2018.

Bednorz, R. Lamsdorf Łambinowice. Zbrodnie cierpienia pamięć / R. Bednorz. Katowice Muzeum Martyrologii i Walki Jeńcоw Wojennych w Łambinowicach, 1981.

Bernacka, M. Otto Küsel. Green Triangle. On the 100th Anniversary of his Birth / M. Bernacka // Oś. 2009. № 5. P. 8–9.

Bernstein, T. Liczba ludności żydowskiej i obszar przez nią zamieszkiwany w Warszawie w latach okupacji hitlerowskiej / T. Bernstein, A. Rutkowski // Biuletyn Ż1H 26. 1958. № 2. Р. 73–114.

Białas, S. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 94. Р. 23–26.

Biddle, T. D. Allied Airpower: Objective and Capabilities / T. D. Biddle // The Bombing / ed. Neufeld, Berenbaum. P. 35–51.

Bielecki, J. Kto ratuje jedno życie… Opowieść o miłości i ucieczce z Obozu Zagłady / J. Bielecki. Oświęcim: Chrześcijańskie Stowarzyszenie Rodzin Oświęcimskich, 1999.

Biernacki, E. [List] / E. Biernacki // APMA-B. Materiały Ruchu Oporu. Vols. 1–2. P. 10.

Bikont, A. The Crime and the Silence: Confronting the Massacre of Jews in Wartime Jedwabne / A. Bikont; trans. A. Valles. New York: Farrar, Straus & Giroux, 2015.

Bines, J. The Polish Country Section of the Special Operations Executive 1940–1946: A British Perspective: Dissertation / J. Bines. Scotland: University of Stirling, 2008.

Bishop, P. Air Force Blue: The RAF in World War Two — Spearhead of Victory / P. Bishop. London: William Collins, 2017.

Bleja, H. Беседа 21 сентября 2016 года.

Blum, A. O broń i orły narodowe / A. Blum. Pruszkоw: Ajaks, 1997.

Bogacka, M. Bokser z Auschwitz: losy Tadeusza Pietrzykowskiego / M. Bogacka. Warszawa: Demart, 2012.

Bogusz, J. Беседа 19 декабря 2015 года.

Book of Lida / eds. I. Ganusovitch, A. Manor, A. Lando. Tel Aviv: Irgun yotse Lida be — Yiśra’el u — Ṿa‘ad ha — ‘ezrah li — Yehude Lida ba — Artsot ha — Berit, 1970.

Breitman, R. Official Secrets: What the Nazis Planned, What the British and Americans Knew / R. Breitman. London: Allen Lane, 1998.

Breitman, R. Breaking the Silence / R. Breitman, W. Laqueur. New York: Simon & Schuster, 1987.

Breitman, R. FDR and the Jews / R. Breitman, A. J. Lichtman. Cambridge: Harvard University Press, 2014.

Brewda, A. I Shall Fear No Evil / A. Brewda. London: Corgi, 1966.

Broad, P. [Testimony]. Цит. по: Smoleń. KL Auschwitz. P. 103–149.

Brochowicz-Lewiński, Z. [Raport] / Z. Brochowicz-Lewiński // CAW. I.302.4. 466.

Brown, K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland / K. Brown. Cambridge: Harvard University Press, 2009.

Bruland, B. Holocaust in Norway. Registration. Deportation. Extermination / B. Bruland. Oslo: Dreyers forlag, 2017.

Bryan, J. Warsaw: 1939 Siege / J. Bryan. New York: International Film Foundation, 1959.

Brzoza, C. Historia Polski 1918–1945 / C. Brzoza, A. L. Sowa. Krakоw: Wydawnictwo Literackie, 2009.

Budarkiewicz, W. Wspomnienia o rtm. Witoldzie Pileckim / W. Budarkiewicz // Przegląd kawalerii i broni pancernej. 1987. № 127. P. 57–61.

Butterly, J. R. Hunger: The Biology and Politics of Starvation / J. R. Butterly, J. Shepherd. Hanover: Dartmouth College Press, 2010.

Carter, J. F. [Report on Poland and Lithuania] / J. F. Carter // NARS. RG 59. 800.20211/924.

Celt, M. Raport z podziemia 1942 / M. Celt. Wrocław; Warszawa; Krakоw: Ossolineum, 1992.

Chlebowski, C. Pozdrоwcie gоry Świętokrzyskie / C. Chlebowski. Warszawa: Czytelnik, 1985.

Chronicles of Terror. German Atrocities in Warsaw-Wola, August 1944 / ed. L. Zaborowski. Warszawa: Witold Pilecki Center for Totalitarian Studies [IP], 2018. Vol. II.

Chrościcki, T. L. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 11. Р. 1–11.

Chrzanowski, W. Więźniowie polityczni w Polsce 1945–1956 / W. Chrzanowski. Dębogоra: Wydawnictwo Dębogоra, 2015.

Cichy, M. Polacy — Żydzi: czarne karty powstania / M. Cichy // Gazeta Wyborcza. 1994. 23 янв.

Ciesielski, E. [Raport 1943] / E. Ciesielski // AAN. 202/XVIII/1. P. 1–91.

Ciesielski, E. Wspomnienia oświęcimskie / E. Ciesielski. Krakоw: Wydawnictwo Literackie, 1968.

Cohen, S. Rescue the Perishing: Eleanor Rathbone and the Refugees / S. Cohen. Elstree: Vallentine Mitchell, 2010.

Collingham, L. The Taste of Empire: How Britain’s Quest for Food Shaped the Modern World / L. Collingham. Rochester: Vintage Digital, 2017.

Cuber-Strutyńska, E. Witold Pilecki. Konfrontacja z legendą o «ochotniku do Auschwitz» / E. Cuber-Strutyńska // Zagłada Żydоw. Studia i Materiały. 2014. № 10. Р. 474–494.

Cyra, A. Dr Władysław Dering — pobyt w Auschwitz i więzieniu brytyjskim / A. Cyra // Biuletyn informacyjny AK. 2015. № 2. Р. 73–79.

Cyra, A. Jeszcze raz o prof. Marianie Batce / A. Cyra. URL: http://cyra.wblogu.pl/tag/batko (дата обращения: 16.05.2018).

Cyra, A. Rotmistrz Pilecki. Ochotnik do Auschwitz / A. Cyra. Warszawa: RM, 2014.

Cywiński, P. Auschwitz od A do Z. Ilustrowana historia obozu / P. Cywiński, J. Lachendro, P. Setkiewicz. Oświęcim: PMA-B, 2013.

Czarnecka, D. Największa zagadka Polskiego Państwa Podziemnego. Stanisław Gustaw Jaster — człowiek, ktоry zniknął / D. Czarnecka. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe PWN, 2016.

Armia Krajowa w dokumentach 1939–1945 / eds. H. Czarnocka, A. Suchcitz. Warszawa: IPN: SPP: PISM, 2015. Vol. I. Cz. 1–2.

Czech, D. Auschwitz Chronicle, 1939–1945 / D. Czech. New York: Henry Holt, 1997.

Czech, D. Kalendarz wydarzeń w KL Auschwitz / D. Czech. Oświęcim: PMA-B, 1992.

Davies, N. Powstanie ’44 / N. Davies. Krakоw: Znak, 2004.

Davies, N. Rising ’44: The Battle for Warsaw / N. Davies. London: Pan Books, 2007.

Dębski, J. Oficerowie Wojska Polskiego w obozie koncentracyjnym Auschwitz 1940–1945. Słownik biograficzny / J. Dębski. Oświęcim: PMA-B, 2016.

Dekel, M. [Browar Near Skater’s Pond] / M. Dekel // Material courtesy of the author.

Dembiński, S. [Raport]. December 28, 1940 / S. Dembiński // PUMST. Dokumentacja Oddziału VI Sztabu Naczelnego Wodza, 1940. A. 680.

Dering, W. [Wspomnienia] / W. Dering // Material courtesy of Adam Cyra. Р. 1–200.

Diem, R. Ś. P. Kazimierz Jarzębowski / R. Diem // Przegląd geodezyjny. 1947. № 2. Р. 45–47.

Diem, R. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 172. P. 1–235.

Dmytruk, N. Z novogo pobutu / N. Dmytruk // Ethnografichnyi visnyk. 1926. № 2. P. 31–37.

Dobrowolska, A. The Auschwitz Photographer / A. Dobrowolska. Warsaw: A. Dobrowolska, 2015.

Drzazga, A. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 33. P. 45–56.

Duraczyński, E. Rząd polski na uchodźstwie 1939–1945: organizacja, personalia, polityka / E. Duraczyński. Warszawa: Książka i Wiedza, 1993.

Dwork, D. Auschwitz / D. Dwork, R. J. van Pelt. New York: W. W. Norton & Company, 2002.

Dziubek, M. Niezłomni z oddziału «Sosienki». Armia Krajowa wokоł KL Auschwitz / M. Dziubek. Oświęcim: Stowarzyszenie Auschwitz Memento; Krakоw: Wydawnictwo Rudy Kot, 2016.

Engel, D. In the Shadow of Auschwitz: The Polish Government-in-exile and the Jews, 1939–1942 / D. Engel. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2012.

Engelking, B. Żydzi w powstańczej Warszawie / B. Engelking, D. Libionka. Warszawa: Stowarzyszenie Centrum Badań nad Zagładą Żydоw, 2009.

Faliński, S. S. Ideologia Konfederacji Narodu / S. S. Faliński // Przegląd Historyczny. 1985. № 76 (1). P. 57–76.

Favez, J.-C. The Red Cross and the Holocaust / J.-C. Favez; trans. J. Fletcher, B. Fletcher. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Fejkiel, W. Medycyna za drutami / W. Fejkiel // Pamiętniki / W. Bidakowski. P. 404–546.

Fejkiel, W. Więźniarski szpital w KL Auschwitz / W. Fejkiel. Oświęcim: PMA-B, 1994.

Fieldorf, M. Generał Fieldorf «Nil». Fakty, dokumenty, relacje / M. Fieldorf, L. Zachuta. Warszawa: Oficyna Wydawnicza RYTM, 1993.

Filar, A. Śladami kurierоw tatrzańskich 1939–1944 / A. Filar. Warszawa: Agencja Wydawnicza CB, 2008.

Filip, L. Żydzi w Oświęcimiu / L. Filip. Oświęcim: Scientia, 2003.

Final Report. Independent Commission of Experts Switzerland — Second World War: Switzerland, National Socialism, and the Second World War / eds. J.-F. Bergier, W. Bartoszewski, S. Friedländer [et al.]. Zurich: Pendo Editions, 2002.

Fleming, M. Auschwitz, the Allies, and Censorship of the Holocaust / M. Fleming. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Foot, M. Six Faces of Courage / M. Foot. Yorkshire: Leo Cooper, 2003.

Forczyk, R. Warsaw 1944. Poland’s Bid for Freedom / R. Forczyk. London: Bloomsbury Publishing, 2009.

Frączek, S. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 66. P. 162–165.

Frank, H. Extracts from Hans Frank’s Diary / H. Frank. Thomas J. Dodd Papers, Storrs: University of Connecticut. 10 ноября 1939 года.

Frazik, W. Wojenne losy Napoleona Segiedy, kuriera Rządu RP do kraju / W. Frazik // Studia Historyczne. 1998. № 3 (162). P. 407–415.

Friedenson, J. Heroine of Rescue: The Incredible Story of Recha Sternbuch, Who Saved Thousands from the Holocaust / J. Friedenson, D. Kranzler. New York: Mesorah Publications Ltd., 1984.

Gardiner, J. The Blitz: The British Under Attack / J. Gardiner. New York: HarperPress, 2010.

Garliński, J. Fighting Auschwitz: The Resistance Movement in the Concentration Camp / J. Garliński; trans. J. Garliński. London: Julian Friedmann Publishers Ltd., 1975.

Gawron, W. [Opowiadania] / W. Gawron // Material courtesy of Ewa Biały and Adam Wojtasiak. Страницы не указаны.

Gawron, W. Ochotnik do Oświęcimia / W. Gawron. Oświęcim: Wydawnictwo Calvarianum, Wydawnictwo PMA-B, 1992.

Gawron, W. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 48. Р. 1–331.

Gelman, A. Economic Life of Jewish Lida before World War II / A. Gelman // Book / Ganusovitch, Manor, Lando. Р. 83–85.

Gilbert, M. Auschwitz and the Allies / M. Gilbert. London: Vintage UK, 2001.

Gilbert, M. Churchill: A Life / M. Gilbert. New York: Holt Paperbacks, 1992.

Gistedt, E. Od operetki do tragedii. Ze wspomnień szwedzkiej gwiazdy operetki warszawskiej / E. Gistedt; trans. M. Olszańska. Warszawa: Czytelnik, 1982.

Gliński, B. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 95. P. 63–90.

Głowa, S. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 36. Р. 1–17.

Głowa, S. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 70. P. 100–102.

Głowa, S. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 108. P. 77–103.

Głowa, S. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 94. P. 138–139.

Głowa, S. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 181. P. 1–176.

Gnatowski, L. [Raport] / L. Gnatowski // CAW. I.302.4.466. Material courtesy of Wojciech Markert.

Goebbels, J. The Goebbels Diaries, 1942–1943 / J. Goebbels; trans. L. P. Lochner. London: Penguin Books, 1984.

Gombrowicz, W. Polish Memories / W. Gombrowicz; trans. B. Johnson. New Haven: Yale University Press, 2011.

Gorzkowski, K. Kroniki Andrzeja. Zapiski z podziemia 1939–1941 / K. Gorzkowski. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe PWN, 1989.

Grabowski, W. Kurierzy cywilni (kociaki) na spadochronach. Zarys problematyki / W. Grabowski // Si vis Pacem / Majzner. P. 175–202.

Gross, J. T. Polish Society Under German Occupation: The Generalgouvernement 1939–1944 / J. T. Gross. Princeton and Guilford: Princeton University Press, 1979.

Grypsy z Konzentrationslager Auschwitz Jоzefa Cyrankiewicza i Stanisława Kłodzińskiego / ed. I. Paczyńska. Krakоw: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego, 2013.

Gutheil, J.-E. Einer, muss überleben: Gespräche mit Auschwitzhäftlingen 40 Jahre danach / J.-E. Gutheil. Düsseldorf: Der Kleine Verlag, 1984.

Gutman, I. Unequal Victims: Poles and Jews During World War Two / I. Gutman, S. Krakowski. New York: Holocaust Library, 1986.

Hahn, S. L. Беседа 24 апреля 2018 года.

Hałgas, K. Oddział chirurgiczny szpitala obozowego w Oświęcimiu w latach 1940–1941 / K. Hałgas // Przegląd Lekarski. 1971. № 1. P. 48–54.

Hałgas, K. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 89. P. 161–188.

Hałgas, K. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 95. P. 231–247.

Hałko, L. Kotwica herbem wybranym / L. Hałko. Warszawa: Askon, 1999.

Hančka, G. Bogumił Šwjela / G. Hančka // Nowy, год не указан / Šołta, Kunze, Šěn.

Harat, A. Działalność Armii Krajowej w Okręgu Śląskim we wspomnieniach porucznika Andrzeja Harata: działalność AK na terenie Libiąża / A. Harat; eds. E. Dęsoł-Gut, E. Kowalska. Libiąż: Urząd Miejski, 2016.

Haska, A. Proszę Pana Ministra o energiczną interwencję. Aleksander Ładoś (1891–1963) i ratowanie Żydоw przez Poselstwo RP w Bernie / A. Haska // Zagłada Żydоw. Studia i Materiały. 2015. № 11. Р. 299–309.

Häsler, A. A. The Lifeboat Is Full / A. A. Häsler; trans. C. L. Markmann. New York: Funk & Wagnalls, 1969.

Hastings, M. Bomber Command / M. Hastings. London: Zenith Press, 2013.

Hastings, M. The Secret War: Spies, Codes and Guerrillas 1939–1945 / M. Hastings. New York: Harper, 2016.

Herbert, U. Hitler’s Foreign Workers: Enforced Foreign Labor in Germany Under the Third Reich / U. Herbert. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Heuener, J. Auschwitz, Poland, and the Politics of Commemoration, 1945–1979 / J. Heuener. Athens: Ohio University Press, 2003.

Heydecker, J. J. Moja wojna. Zapiski i zdjęcia z sześciu lat w hitlerowskim Wermachcie / J. J. Heydecker; trans. B. Ostrowska. Warszawa: Świat Książki, 2009.

Hilberg, R. The Destruction of the European Jews / R. Hilberg. New Haven: Yale University Press, 1961.

Hill, M. M. Auschwitz in England / M. M. Hill, L. N. Williams. London: Panther, 1966.

Hitler’s Kommissare. Sondergewalten in der nationalsozialistischen Diktatur / eds. R. Hackmann, W. Süß. Göttingen: Wallstein Verlag, 2006.

Hodubski, F. [Protokоł przesłuchania świadka]. Ostrоw-Mazowiecka, 5 августа 1947 года / F. Hodubski // IPN. Bl 407/63. K. 296/47. GK 264/63. SOŁ 63. P. 0343–0344.

Hołuj, T. Oświęcim / T. Hołuj, P. Friedman. Warszawa: Spоłdzielnia Wydawnicza «Książka», 1946.

Höss, R. Commandant of Auschwitz: The Autobiography of Rudolf Höss / R. Höss; trans. C. FitzGibbon. London: Phoenix, 2000.

Höss, R. Death Dealer: The Memoirs of the SS Kommandant at Auschwitz / R. Höss; trans. A. Pollinger. Cambridge: Da Capo Press, 1996.

Iranek-Osmecki, K. Powołanie i przeznaczenie: wspomnienia oficera Komendy Głоwnej AK 1940–1944 / K. Iranek-Osmecki. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1998.

Iwaszko, T. Ucieczki więźniоw obozu koncentracyjnego Oświęcim / T. Iwaszko // Zeszyty oświęcimskie 7. Oświęcim: PMA-B, 1963. Р. 3–53.

Iwaszko, T. Bunt skazańcоw 28 października 1942 r. w oświęcimskim bloku nr 11 / T. Iwaszko, S. Kłodziński // Przegląd Lekarski. 1977. № 1. Р. 119–122.

Jagoda, Z. Sny więźniоw obozu oświęcimskiego / Z. Jagoda, S. Kłodziński, J. Masłowski // Przegląd Lekarski. 1977. № 34. P. 28–66.

Jaster. Tajemnica Hela / dir. M. T. Pawłowski, M. Walczak; Polski Instytut Sztuki Filmowej. 2014.

Jaworski, C. W. Wspomnienia oświęcimskie / C. W. Jaworski. Warszawa: Instytut Wydawniczy PAX, 1962.

Jaźwiec, J. Pomnik dowоdcy / J. Jaźwiec. Warszawa: Ludowa Spоłdzielnia Wydawnicza, 1971.

Jekiełek, J. Беседа 4 марта 2017 года.

Jekiełek, W. [Konspiracja chłopska w okresie II wojny światowej w powiecie bialskim] / W. Jekiełek // AZHRL. R — VI–2/547. P. 1–172.

Jekiełek, W. W pobliżu Oświęcimia / W. Jekiełek. Warszawa: Ludowa Spоłdzielnia Wydawnicza, 1963.

Jezierski, A. S. [Wspomnienia] / A. S. Jezierski // CAW. I.302.4.466.

Jud, U. Liechtenstein und die Flüchtlinge zur Zeit des Nationalsozialismus / U. Jud. Vaduz/Zurich: Chronos, 2005.

Kajtoch, J. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 27. P. 1–149.

Kamber, P. Geheime Agentin, Roman / P. Kamber. Berlin: Basis Druck Verlag, 2010.

Kantyka, J. Oddani sprawie. Szkice biograficzne więźniоw politycznych KL Auschwitz-Birkenau / J. Kantyka, S. Kantyka. Katowice: Fundacja dla Wspierania Śląskiej Humanistyki. Zarząd Wojewоdzki TOnO, 1999. Vols. I–II.

Kantyka, J. Władysław Dering — nr 1723 / J. Kantyka, S. Kantyka. In idem: Oddani. Vol. II. P. 259–292.

Karski, J. Story of a Secret State: My Report to the World / J. Karski. Washington, D. C.: Georgetown University Press, 2014.

Karski, J. The Tragedy of Szmul Zygielbojm / J. Karski. Warsaw, 1967.

Karwowska-Lamparska, A. Rozwоj, radiofonii i telewizji / A. Karwowska-Lamparska // Telekomunikacja i techniki informacyjne. 2003. № 3–4. P. 20–47.

Kawecka-Starmachowa, B. Sto potraw z ziemniakоw / B. Kawecka-Starmachowa. Krakоw: Wydawnictwo Obywatelskiego Komitetu Pomocy, 1940.

Kielar, W. Anus Mundi: Five Years in Auschwitz / W. Kielar; trans. from the G. by S. Flatauer. Harmondsworth: Penguin, 1982.

Kisielewicz, D. Oflag VIIA Murnau / D. Kisielewicz. Opole: Centralne Muzeum Jeńcоw Wojennych w Łambinowicach — Opolu, 1990.

KL Auschwitz Seen by SS / eds. K. Smoleń, D. Czech, T. Iwaszko [et al.]; trans. C. FitzGibbon, K. Michalik. Oświęcim: PMA-B, 2005.

Klęczar, K. Беседа 4 мая 2017 года.

Klukowski, Z. Diary from the Years of Occupation 1939–44 / Z. Klukowski. Champaign: University of Illinois Press, 1993.

Kłodziński, S. Dur wysypkowy w obozie Oświęcim I / S. Kłodziński // Przegląd Lekarski. 1965. № 1. P. 46–76.

Kłodziński, S. Pierwsza oświęcimska selekcja do gazu. Transport do «sanatorium Dresden» / S. Kłodziński // Przegląd Lekarski. 1970. № 1. Р. 39–50.

Kłodziński, S. Pierwsze zagazowanie więźniоw i jeńcоw radzieckich w obozie oświęcimskim / S. Kłodziński // Przegląd Lekarski. 1972. № 1. Р. 80–94.

Kłodziński, S. Rola kryminalistоw niemieckich w początkach obozu oświęcimskiego / S. Kłodziński // Przegląd Lekarski. 1974. № 1. P. 113–126.

Kobrzyński, S. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 129. P. 1–49.

Kochanski, H. The Eagle Unbowed: Poland and the Poles in the Second World War / H. Kochanski. Cambridge: Harvard University Press, 2014.

Kochavi, A. J. Prelude to Nuremberg: Allied War Crimes Policy and the Question of Punishment / A. J. Kochavi. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2005.

Kolejnictwo w polskich przygotowaniach obronnych i kampanii wrześniowej. Cz. 1: Opracowania i dokumenty / ed. I. Bujniewicz. Warszawa: Tetragon, 2011.

Komisja Historyczna. Polskie siły zbrojne w drugiej wojnie światowej. Londyn: Instytut Historyczny im. gen. Sikorskiego, 1952. Vol. 1, part 1.

Komorowski, T. The Secret Army: The Memoirs of General Bоr-Komorowski / T. Komorowski. Barnsley, South Yorkshire: Frontline Books, 2011.

Komski, J. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 71. P. 57–78.

Korboński, S. Fighting Warsaw: The Story of the Polish Underground State, 1939–1945 / S. Korboński. New York: Hippocrene Books, 2004.

Kotowicz, S. Jak Napoleon Segieda szedł do Wojska Polskiego? / S. Kotowicz. Buenos Aires, 1941.

Kowalczyk, A. A Barbed Wire Refrain: An Adventure in the Shadow of the World / A. Kowalczyk; trans. W. Zbirohowski-Kościa. Oświęcim: PMA-B, 2011.

Kowalski, E. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 96. Р. 158–265.

Kowalski, S. Niezapomniana przeszłość. Haftling 4410 opowiada / S. Kowalski. Oświęcim: PMA-B, 2001.

Kozłowiecki, A. Ucisk i strapienie / A. Kozłowiecki. Krakоw: WAM, 1995. Vols. I–II.

Kożusznik family. Беседа 20 октября 2017 года.

Kożusznik, W. Oświadczenia / W. Kożusznik // APMA-B. Vol. 12. P. 7–23.

Kranzler, D. Brother’s Blood: The Orthodox Jewish Response During the Holocaust / D. Kranzler. New York: Mesorah Publications, 1987.

Krоl, H. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 76. P. 191–210.

Księga Pamięci. Transporty Polakоw z Warszawy do KL Auschwitz 1940–1944 / eds. F. Piper, I. Strzelecka. Oświęcim: PMA-B, 2000.

Kuciński, D. August Fieldorf «Nil» / D. Kuciński. Warszawa: Bollinari Publishing House, 2016.

Kuczbara, J. [Grypsy] / J. Kuczbara // APMA-B. Materiały Ruchu Oporu. Vol. X. P. 6, 9, 11.

Kühl, J. [Memoir] / J. Kühl // USHMM. RG–27.001*08. P. 31.

Kühl, J. [Report] / J. Kühl // USHMM. RG–27.001*05. Miscellaneous reports, microfiche 1. P. 1.

Kunert, A. K. Słownik biograficzny konspiracji Warszawskiej, 1939–1944 / A. K. Kunert. Warszawa: Instytut Wydawniczy Pax, 1987. Vols. I–II.

Lachendro, J. Orkiestry w KL Auschwitz / J. Lachendro // Auschwitz Studies 27 / trans. W. Brand. Oświęcim: PMA-B, 2015. P. 7–148.

Lachendro, J. Zburzyć i zaorać…? Idea założenia Państwowego Muzeum Auschwitz-Birkenau w świetle prasy polskiej w latach 1945–1948 / J. Lachendro. Oświęcim: PMA-B, 2007.

Lacki, S. Burza nad Nowogrоdczyzną. (Kronika) / S. Lacki // Ziemia Lidzka — Miesięcznik krajoznawczo-regionalny. 1939. Wydanie IV (7–8). P. 229–230. URL: http://pawet.net/files/zl_1939_7_8.pdf (дата обращения: 20.01.2019).

Landau, L. Kronika lat wojny i okupacji / L. Landau. Warszawa: PWN, 1962–1963. Vols. I–III.

Langbein, H. People in Auschwitz / H. Langbein; trans. H. Zohn. London: University of North Carolina Press, 2004.

Łapian family. Беседа 15 мая 2017 года.

Laqueur, W. The Terrible Secret: Suppression of the Truth about Hitler’s «Final Solution» / W. Laqueur. London: Penguin Books, 1982.

Ławski, Z. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 154/154a. P. 1–393.

Leff, L. Buried by the Times: The Holocaust and America’s Most Important Newspaper / L. Leff. Boston: Northeastern University Press, 2005.

Leski, K. Życie niewłaściwie urozmaicone. Wspomnienia oficera wywiadu i kontrwywiadu AK / K. Leski. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe PWN, 1989.

Leśniewski, A. Czy przygotowano proces Mikołajczyka? / A. Leśniewski // Przegląd Katolicki. 1989. № 8. P. 2.

Lewandowski, J. Swedish Contribution to the Polish Resistance Movement During World War Two, 1939–42 / J. Lewandowski; trans. T. Szafar. Uppsala: Acta Universitatis Upsaliensis, 1979.

Lewitt, C. When the Germans Arrived in Ostrоw / C. Lewitt // Memorial / Margolis. Р. 442–443.

Lifton, R. J. The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide / R. J. Lifton. New York: Basic Books, 1988.

Lipstadt, D. E. Beyond Belief: The American Press and the Coming of the Holocaust, 1933–1945 / D. E. Lipstadt. New York: Touchstone, 1993.

Lowe, K. Savage Continent: Europe in the Aftermath of World War II / K. Lowe. New York: St. Martin’s Press, 2012.

Lukas, R. C. Forgotten Holocaust: The Poles Under German Occupation, 1939–1944 / R. C. Lukas. New York: Hippocrene Books, 2012.

Machnowski, J. Sprawa ppłk. Gilewicza / J. Machnowski // Kultura. 1963. № 4. P. 125–130.

Malinowski, K. Tajna Armia Polska, Znak, Konfederacja Zbrojna: zarys genezy, organizacji i działalności / K. Malinowski. Warszawa: Instytut Wydawniczy PAX, 1986.

Manchester, W. The Last Lion: Winston Spencer Churchill: Defender of the Realm, 1940–1965 / W. Manchester, P. Reid. Boston: Little, Brown & Company, 2012.

Markert, W. 77. Pułk Strzelcоw Kowieńskich w latach 1918–1939 / W. Markert. Pruszkоw: Ajaks, 2003.

The Nazi Holocaust / ed. M. Marrus. Part 5: Public Opinion and Relations to Jews. Berlin: De Gruyter, 1989.

Mastalerz, M. Беседа 21 сентября 2016 года.

Matusak. Wywiad / Matusak. [Б. м.: б. и.], год не указан. P. 32, 35.

McGilvray, E. A Military Government in Exile: The Polish Government in Exile, 1939–1945: A Study of Discontent / E. McGilvray. Warwick: Helion & Company, 2013.

Memorial Book of the Community of Ostrow-Mazowiecka / ed. A. Margolis. Tel Aviv: Association of Former Residents of Ostrow-Mazowiecka, 1960.

Microhistories of the Holocaust / eds. C. Zalc, T. Bruttman. New York: Berghahn Books, 2016.

Mierzanowski, J. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 203. P. 82–104.

Mikusz, J. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 68. P. 21–36.

Mikusz, J. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 99. P. 156–159.

Milton, G. Churchill’s Ministry of Ungentlemanly Warfare: The Mavericks Who Plotted Hitler’s Defeat / G. Milton. London: Picador, 2017.

Minkiewicz, W. Mokotоw. Wronki. Rawicz. Wspomnienia 1939–1954 / W. Minkiewicz. Warszawa: Instytut Prasy i Wydawnictw «Novum», 1990.

Mitkiewicz, L. W Najwyższym Sztabie Zachodnich Aliantоw 1943–1945 / L. Mitkiewicz. Londyn: Katolicki Ośrodek Wydawniczy Veritas, 1971.

Mitkiewicz, L. Z Gen. Sikorskim na Obczyźnie / L. Mitkiewicz. Paryż: Instytut Literacki, 1968.

Moczarski, K. Conversations with an Executioner / K. Moczarski; trans. M. Fitzpatrick. Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1981.

Molenda, A. Władysław Plaskura (1905–1987) / A. Molenda. Katowice: TOnO, 1995.

Molin, A. Беседа 23 сентября 2017 года.

Motz, E. [Testimony.] An appendix to the letter from Eugeniusz Motz to Jоzef Garliński, 28 августа 1971 года, Warszawa.

Możdżeń, A. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 3. P. 371–376.

Müller, F. Eyewitness Auschwitz: Three Years in the Gas Chambers / F. Müller. Chicago: I. R. Dee, 1999.

Mulley, C. The Spy Who Loved: The Secrets and Lives of Christine Granville / C. Mulley. New York: St. Martin’s Griffin, 2014.

Münch, H. Analyse von Nahrungsmittelproben (1947) / H. Münch // APMA-B. Opracowania. Vol. 19. P. 5–47.

Nahlik, S. E. Przesiane przez pamięć / S. E. Nahlik. Krakоw: Zakamycze, 2002.

Naruszewicz, W. Wspomnienia Lidzianina / W. Naruszewicz. Warszawa: Bellona, 2001.

Nasza niezwykła szkoła. Porto San Giorgio — Foxley 1945–1948 / eds. M. Radomska [et al.]. Londyn: Koło Szkoły Porto San Giorgio — Foxley, 1985.

Nejmark, H. The Destruction of Jewish Ostrоw / H. Nejmark // Memorial / Margolis. P. 445–446.

Nosal, E. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 106. P. 29–30.

Nosal, E. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 132. P. 164–191.

Nowacki, Z. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 151. P. 65–163.

Nowak, J. Courier from Warsaw / J. Nowak. Detroit: Wayne State University Press, 1983.

Nowak, J. Kurier z Warszawy / J. Nowak. Warszawa; Krakоw: ResPublica, 1989.

Nowy biografiski słownik k stawiznam a kulturje Serbow / eds. J. Šołta, P. Kunze, F. Šěn. Budyšin Ludowe nakładnistwo Domowina, 1984.

O’Connor, G. The Butcher of Poland: Hitler’s Lawyer Hans Frank / G. O’Connor. Staplehurst: Spellmount Publishers, 2014.

Ollier, M. Электронное письмо, 16 августа 2001 года.

Olson, L. Last Hope Island / L. Olson. New York: Random House, 2017.

Olson, L. For Your Freedom and Ours: The Kosciuszko Squadron — Forgotten Heroes of World War II / L. Olson, S. Cloud. Estbourne: Gardners Books, 2004.

Olszowski, J. Więźniarska kancelaria w obozie oświęcimskim / J. Olszowski // Przegląd Lekarski. 1982. № 1–2. P. 182–187.

Olszowski, J. // APMA-B.Wspomnienia. Vol. 127. P. 54–88.

Orłowska, M. Беседа 13 ноября 2018 года.

Osęka, P. Zabawa pod barykadą / P. Osęka // Przekrоj. 2004. № 8.

Ostańkowicz, C. Ziemia parująca cyklonem / C. Ostańkowicz. Łоdź: Wydawnictwo Łоdzkie, 1967.

Ostrowska, E. [Wspomnienia 1] / E. Ostrowska. Warszawa, 1981/82. Material courtesy of Andrzej Ostrowski.

Ostrowska, E. [Wspomnienia 2: Upadek powstania na Starym Mieście i okres popowstaniowy] / E. Ostrowska. Warszawa, 1993. P. 1–12. Material courtesy of Andrzej Ostrowski.

Ostrowska, E. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 179. P. 143–158.

Ostrowska, J. Kobieca gehenna / J. Ostrowska, M. Zaremba // Polityka. 2009. № 10. P. 64–66.

Ostrowski, M. Беседы 9 марта и 1 мая 2016 года, 10 октября 2017 года.

Overy, R. The Bombing War / R. Overy. London: Allen Lane, 2009.

Paczkowski, A. Aparat bezpieczeństwa w latach 1944–1956. Taktyka, strategia, metody / A. Paczkowski. Warszawa: Instytut Studiоw Politycznych PAN, 1994. Vol. I.

Paczuła, T. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 108. P. 70–72.

Paczyński, J. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 100. P. 92–122.

Pamiętniki lekarzy / eds. K. Bidakowski, T. Wоjcik. Warszawa: Zytelnik, 1964.

Paulsson, G. S. Secret City: The Hidden Jews of Warsaw, 1940–1945 / G. S. Paulsson. New Haven: Yale University Press, 2013.

Pęziński, A. F. [Ostrоw-Mazowiecka z dystansu] / A. F. Pęziński // Material courtesy of M. Dekiel.

Piątkowska, A. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 66. P. 116–119.

Picard, J. Die Schweiz und die Juden 1933–1945: Schweizerischer Antisemitismus,jüdische Abwehr und internationale Migrations — und Flüchtlingspolitik / J. Picard. Zurich: Chronos, 1994.

Piechowski, K. Byłem numerem…: historie z Auschwitz / K. Piechowski. Warszawa: Wydawnictwo Siоstr Loretanek, 2003.

Piechowski, K. Беседа 14 октября 2016 года.

Piekarski, K. Escaping Hell: The Story of a Polish Underground Officer in Auschwitz and Buchenwald / K. Piekarski. Toronto: Dundum Press, 2009.

Pieńkowska, J. [Wspomnienia 1] / J. Pieńkowska // AAN. 2/2505/0/—/194 — Fundacja Archiwum. Polski Podziemnej 1939–1945. Foundation of the Polish Undergroud Archives, 1939–1945.

Pietrzykowski, T. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 88. P. 1–38.

Pietrzykowski, T. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 161. P. 140–145.

Pilecka, M. [Dzieje rodu Pileckich. Saga] / M. Pilecka // APMA-B. Materiały. Vol. 223c. P. 1–116.

Pilecka, M. [List do Bolesława Bieruta], дата неизвестна / M. Pilecka // ASS MON. Vol. 5. P. 194. Цит. по: Cyra. Rotmistrz.

Pilecka-Optułowicz, Z. Беседы 1 февраля, 17 мая и 14 июля 2016 года.

Pilecki, A. Беседы 1, 2, 5 февраля, 11 марта, 16, 17, 19, 21 мая, 11 июля 2016 года, 10 октября 2017 года, 20 июля 2018 года.

Pilecki, A. Pilecki. Śladami mojego taty / A. Pilecki, M. Krzyszkowski, B. Wasztyl. Krakоw: Znak, 2015.

Pilecki, W. The Auschwitz Volunteer: Beyond Bravery / W. Pilecki; trans. J. Garliński. Los Angeles: Aquila Polonica, 2014.

Pilecki, W. [Klucz do raportu W z 1943 roku] / W. Pilecki // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 183. P. 79.

Pilecki, W. [List do cоrki], 18 октября 1943 года / W. Pilecki, IPN. URL: https://pilecki.ipn.gov.pl/rp/pilecki — nieznany/listy/7108,List — do — corki — Zosi.html (дата обращения: 20.01.2019).

Pilecki, W. [List do Generała Pełczyńskiego], 19 октября 1945 года / W. Pilecki // PUMST. BI 6991. P. 1–2.

Pilecki, W. [Pod Lidą] / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223c. P. 26–54.

Pilecki, W. [Raport — Nowy Wiśnicz] / W. Pilecki // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 130. P. 110–120.

Pilecki, W. [Raport 1945] / W. Pilecki // PUMST. BI 874. P. 1–104.

Pilecki, W. [Raport teren S] / W. Pilecki // AAN. 202/XVIII/1. P. 88.

Pilecki, W. [Raport W] / W. Pilecki // AAN. 202/XVIII/1. P. 64–87.

Pilecki, W. Report W KL Auschwitz 1940–1943 by Captain Witold Pilecki / W. Pilecki; trans. A. J. Koch. Melbourne: Andrzej Nowak with the Polish Association of Political Prisoners in Australia, 2013.

Pilecki, W. [W jaki sposоb znalazłem się w Oświęcimiu] / W. Pilecki // PUMST. BI 6991.

Pilecki, W. [Wiersz do pułkownika Rоżańskiego]. 14 мая 1947 года / W. Pilecki // UOP. 1768/III/9. P. 267.

Pilecki, W. [Zamiast wstępu — słоw kilka do przyjaciоł moich tych, ktоrzy byli stale na ziemi] / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223c. P. 1–5.

Pilecki, W. [Życiorys] / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223c. Страницы не указаны.

Pilecki, W. Akta procesowe Witolda Pileckiego / W. Pilecki // ASS MON. Vol. 5. P. 33. Цит. по: Cyra. Rotmistrz.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. [List Aliny Bieleckiej] / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223b. P. 831.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. [List do Prezydenta Polski], 7 мая 1948 года / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223b. P. 773–775.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. [Meldunek nr 2] / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223b. P. 555.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania Makarego Sieradzkiego / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223a. P. 361–367.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania Marii Szelągowskiej / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223. P. 150–165.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania podejrzanego Tadeusza Płużańskiego / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223. P. 184–223.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania Tadeusza Sztrum de Sztrema / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223a. P. 397–402.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania Witolda Pileckiego / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223. P. 10–317.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł rozprawy głоwnej / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223b. P. 639–693.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania Wacława Alchimowicza / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223a. P. 403–410.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania Witolda Pileckiego / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223a. P. 117–121.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. [Meldunek nr 5] / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223b. P. 556.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. [Tragedia kielecka] / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223a. P. 542–543.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł rozprawy głоwnej. Spis adresоw / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223b. P. 639–642.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania Witolda Pileckiego przez oficera śledczego MBP Stefana Alaborskiego z 10 czerwca 1947 roku / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223. P. 81–93.

Pilecki, W. Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu i innym. Protokоł przesłuchania Witolda Pileckiego przez oficera śledczego MBP ppor. Eugeniusza Chimczaka z 8 maja 1947 roku / W. Pilecki // APMA-B. Materiały. Vol. 223. P. 73–76.

Pilecki, W. Akta sprawy Witolda Pileckiego. Protokоł rozprawy głоwnej / W. Pilecki // ASS MON. Vol. 5. P. 25–26. Цит. по: Cyra. Rotmistrz.

Pilecki, W. Akta sprawy Witolda Pileckiego / W. Pilecki // ASS MON. Vol. 5. P. 107–117. Цит. по: Cyra. Rotmistrz.

Pilecki, W. Akta sprawy Witolda Pileckiego. Zeznanie w śledztwie Witolda Pileckiego / W. Pilecki // ASS MON. Vol. 1. P. 74. Цит. по: Cyra. Rotmistrz.

Piper, F. Auschwitz: How Many Perished Jews, Poles, Gypsies / F. Piper. Krakоw: Poligrafia ITS, 1992.

Piper, F. Ilu ludzi zginęło w KL Auschwitz? Liczba ofiar w świetle źrоdeł i badań 1945–1990 / F. Piper. Oświęcim: PMA-B, 1992.

Piper, F. Voices of Memory 8: Poles in Auschwitz / F. Piper. Oświęcim: PMA-B, 2011.

Plaskura, W. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 82. P. 50–69.

Plaskura, W. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 105. P. 38–45a.

Plaskura, W. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 115. P. 131–147.

Pluta, W. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 129. P. 187–192.

Pluta-Czachowski, K. «…gdy przychodzi czas — trzeba odejść». Ze wspomnień o gen. Stefanie Roweckim / K. Pluta-Czachowski // Zarzewie / Garlicka.

Płużański, T. M. Obława na wyklętych. Polowanie bezpieki na Żołnierzy Wyklętych / T. M. Płużański. Zakrzewo: Replika, 2017.

Pogozhev, A. Escape from Auschwitz / A. Pogozhev. Barnsley: Pen & Sword Military, 2007.

Poleszak, S. Zarys dziejоw polskiego podziemia niepodległościowego 1944–1956 / S. Poleszak, R. Wnuk // Atlas / R. Wnuk [et al.]. P. XXII–XXXIV.

Polish Ministry of Information. The Black Book of Poland. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1942.

Polonsky, A. My Brother’s Keeper: Recent Polish Debates on the Holocaust / A. Polonsky. London: Routledge, 1990.

Porębski, H. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 21. P. 11–31.

Porębski, H. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 22. P. 59–60.

Porębski, H. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 102. P. 27–28.

Pozimski, J. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 52. P. 109–177.

Pszenicki, K. Tu mоwi Londyn. Historia Sekcji Polskiej BBC / K. Pszenicki. Warszawa: Rosner and Wspоlnicy, 2009.

Ptakowski, J. Oświęcim bez cenzury i bez legend / J. Ptakowski. London: Myśl Polska, 1985.

Puławski, A. Kwestia sowieckich jeńcоw wojennych w polityce Polskiego Państwa Podziemnego / A. Puławski // Rocznik Chełmski. 2014. № 18. P. 231–294.

Puławski, A. Wobec niespotykanego w dziejach mordu / A. Puławski. Chełm: Stowarzyszenie Rocznik Chełmski, 2018.

Puławski, A. W obliczu zagłady. Rząd RP na uchodźstwie, Delegatura Rządy RP na Kraj, ZWZ-AK wobec deportacji Żydоw do obozоw zagłady (1941–1942) / A. Puławski. Lublin: IPN, 2009.

Rablin, A. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 29. P. 78–85.

Raczyński, E. In Allied London / E. Raczyński. London: Weidenfeld & Nicolson, 1962.

Radlicki, I. Kapo odpowiedział — Auschwitz. Wspomnienia adwokata z obozu koncentracyjnego / I. Radlicki. Warszawa: Redakcja «Palestry», 2008.

Rambert, E. Bex Et Ses Environs (1871) / E. Rambert. Whitefish: Kessinger Publishing, 2010.

Rawicz (Popiel), B. Беседа 5 марта 2017 года.

Rawicz, J. Kariera szambelana / J. Rawicz. Warszawa: Czytelnik, 1971.

Rawicz, K. [List do L. Serafińskiej]. 4 августа 1958 года / K. Rawicz // APMA — B. Materiały. Vol. 220. P. 167–168.

Rawicz, K. [List]. 8 августа 1956 года; [List]. 1957 год; [List]. 8 августа 1957 года; [List]. 22 августа 1957 года; 31 августа 1957 года; [List]. 23 сентября 1957 года; [List]. 1957 год; [Raport], дата неизвестна / K. Rawicz // Material courtesy of Andrzej Kunert.

Rawicz, K. // APMA-B. Oświaczenia. Vol. 27. P. 33–41, 41a–41h.

Rawicz-Heilman, K. [Pobyt w obozie w Oświęcimiu] / K. Rawicz-Heilman // Manuscript in the possession of Marek Popiel. P. 1–64.

Redzej, J. [Raport 1943] / J. Redzej // AAN. 202/XVIII/1. P. 33–47a.

Rees, L. Auschwitz: A New History / L. Rees. New York: PublicAffairs, 2015.

Reisman, M. The Laws of War: A Comprehensive Collection of Primary Documents on International Laws Governing Armed Conflict / M. Reisman, C. T. Antoniou. New York: Vintage, 1994.

Remlein, J. [Wspomnienia] / J. Remlein. URL: https://www.1944.pl/archiwum — historii — mowionej/janusz — remlein,1137.html (дата обращения: 27.12.2018).

Republic of Poland, Ministry of Foreign Affairs. The Mass Extermination of Jews in German Occupied Poland. Декабрь 1942 года // NA. FCO 371/30924. C. 12313.

Richie, A. Warsaw 1944: Hitler, Himmler, and the Warsaw Uprising / A. Richie. New York: Farrar, Straus & Giroux, 2013.

Ringelblum, E. Notes from the Warsaw Ghetto / E. Ringelblum. San Francisco: Pickle Partners Publishing, 2015.

Ringelblum, E. Polish-Jewish Relations During the Second World War / E. Ringelblum. Evanston: Northwestern University Press, 1992.

Roberts, A. Churchill: Walking with Destiny / A. Roberts. New York: Viking, 2018.

Rohleder, J. [Bundesanschaftschaftsakten] / J. Rohleder // Schweizerisches B4, E 4320 (B). 1990. № 133. Bd. 67.

Romanowicz, J. Czy W. Pilecki zostanie zrehabilitowany? / J. Romanowicz // Głos Pomorza. 1989. 9–10 дек.

Romanowicz, J. Zgrupowanie «Chrobry II» w Powstaniu Warszawskim / J. Romanowicz // Słupskie Studia Historyczne. 2003. № 10. P. 293–303.

Romanowski, A. Tajemnica Witolda Pileckiego / A. Romanowski // Polityka. 2013. № 20.

Rostkowski, J. Świat Muszkieterоw. Zapomnij albo zgiń / J. Rostkowski. Warszawa: Rebis, 2016.

Roth, M. The Murder of the Jews in Ostrоw Mazowiecka in November 1939 / M. Roth // Microhistories / B. Zalc. P. 227–241.

Rowecka-Mielczarska, I. Father: Reminiscences About Major General Stefan «Grot» Rowecki / I. Rowecka-Mielczarska; trans. E. Puławska. Warszawa: Presspol, 1983.

Rowiński, A. Zygielbojma śmierć i życie / A. Rowiński. Warszawa: Rоj, 2000.

Russell, S. A. Hunger: An Unnatural History / S. A. Russell. New York: Basic Books, 2008.

Rutkowski, T. P. Stanisław Kot 1885–1975. Biografia polityczna / T. P. Rutkowski. Warszawa: Dig, 2000.

Rybak, K. Беседа 8 марта 2017 года.

Rotmistrz Witold Pilecki. 1991 / dir. J. Sawicki; TVP Edukacyjna. 1991.

Schulte, J. E. London war informiert. KZ — Expansion und Judenverfolgung. Entschlüsselte KZ — Stärkemeldungen vom Januar 1942 bis zum Januar 1943 in den britischen National Archives in Kew / J. E. Schulte // Hitler’s / eds. Hackmann, Süß. P. 183–207.

Schwarzbart, I. [Archives 1943–45] / I. Schwarzbart // IPN. BU_2835_15.

Segieda, N // HIA. Stanislaw Mikolajczyk Papers. Box 28. Folder 7.

Segieda, N. [Raport] / N. Segieda // PISM. A.9.III.2a t.3.

Sehn, J. Obоz koncentracyjny Oświęcim-Brzezinka Auschwitz-Birkenau / J. Sehn. Warszawa: Wydawnictwo Prawnicze, 1964.

Serafińska, Z. Ziemniaki na pierwsze… na drugie… na trzecie / Z. Serafińska. Warszawa: Gebethner i Wolff, 1940.

Serafiński, T. [Ucieczka skazanych.] Nowy Wiśnicz: 1965. Document in the possession of Maria Serafińska-Domańska.

Setkiewicz, P. Głosy Pamięci 13: Załoga SS w KL Auschwitz / P. Setkiewicz. Oświęcim: PMA-B, 2017.

Setkiewicz, P. Pierwsi Żydzi w KL Auschwitz / P. Setkiewicz // Zeszyty Oświęcimskie 19. Oświęcim: PMA-B, 2016. P. 7–46.

Setkiewicz, P. Voices of Memory 6: The Auschwitz Crematoria and Gas Chambers / P. Setkiewicz. Oświęcim: PMA-B, 2011.

Setkiewicz, P. Z dziejоw obozоw IG Farben Werk Auschwitz 1941–1945 / P. Setkiewicz. Oświęcim: PMA-B, 2006.

Setkiewicz, P. Zaopatrzenie materiałowe krematoriоw i komоr gazowych Auschwitz: koks, drewno, cyklon / P. Setkiewicz // Studia / Р. Setkiewicz. P. 46–74.

Setkiewicz, P. Zapomniany czyn Mariana Batko / Р. Setkiewicz // Pro Memoria. 2002–2003. № 17–18. P. 61–64.

Siciński, A. Z psychopatologii więźniоw funkcyjnych. Ernst Krankemann / A. Siciński // Przegląd Lekarski. 1974. № 1. P. 126–130.

Siedlecki, J. N. Beyond Lost Dreams / J. N. Siedlecki. Lancaster: Carnegie Publishing, 1994.

Sierchuła, R. Historia oddziału WIG — rtm. Witolda Pileckiego / R. Sierchuła, K. Utracka // Grot. Zeszyty Historyczne poświęcone historii wojska i walk o niepodległość. 2015. № 39–40. P. 213–223.

Si Vis Pacem, Para Bellum. Bezpieczeństwo i Polityka Polski / ed. R. Majzner. Częstochowa. Włocławek: Wydawnictwo Akademii im. J. Długosza, 2013.

Słuchoński, A. [Wspomnienia] / A. Słuchoński // Chronicles of Terror / IP. URL: 019 Sluchonski_Artur_2_skan_AK: www.chroniclesofterror.pl.

Smoczyński, J. Ostatnie dni Stanisława Dubois / J. Smoczyński // Kurier Polski. 1980. № 25. Страницы не указаны.

Smoleń, K. «Czarna giełda» w obozie / K. Smoleń // Wolni ludzie. 1948. № 3. P. 4.

Snyder, T. Black Earth: The Holocaust as History and Warning / T. Snyder. New York: Tim Duggan Books, 2016.

Snyder, T. Bloodlands: Europe Between Hitler and Stalin / T. Snyder. New York: Basic Books, 2012.

Snyder, T. The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1956–1999 / T. Snyder. New Haven: Yale University Press, 2003.

Sobański, T. Ucieczki oświęcimskie / T. Sobański. Warszawa: Wydawnictwo MON, 1987.

Sobolewicz, T. But I Survived / T. Sobolewicz. Oświęcim: PMA-B, 1998.

Sowa, A. L. Kto wydał wyrok na miasto? Plany operacyjne ZWZ — AK (1940–1944) i sposoby ich realizacji / A. L. Sowa. Krakоw: Wydawnictwo Literackie, 2016.

Sowul, C. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 72. P. 160–181.

Sprawa szpiega Pileckiego. 1991 / dir. M. Wiśnicka. WFD Warszawa Zespоł Filmowy WIR.

Stafford, D. Britain and European Resistance: 1940–1945: A Survey of the Special Operations Executive, with Documents / D. Stafford. London: Thistle Publishing, 2013.

Stapf, A. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 29. P. 86–94.

Stapf, A. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 55. P. 1–6.

Stapf, A. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 110. P. 75–105.

Stapf, A. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 148. P. 96–138.

Stargardt, N. The German War: A Nation Under Arms, 1939–1945. Citizens and Soldiers / N. Stargardt. New York: Basic Books, 2015.

Steinbacher, S. Auschwitz: A History / S. Steinbacher; trans. S. Whiteside. London: Harper Perennial, 2006.

Stępień, J. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 179. P. 176–177.

Stola, D. Early News of the Holocaust from Poland / D. Stola // Holocaust and Genocide Studies. 1997. № 11. P. 1–27.

Stola, D. Nadzieja i zagłada: Ignacy Schwarzbart — żydowski przedstawiciel w Radzie Narodowej RP (1940–1945) / D. Stola. Warszawa: Oficyna Naukowa, 1995.

Stoves, R. O. G. Die 1. Panzer-Division 1935–1945 / R. O. G. Stoves. Dornheim: Podzun — Verlag, 1976.

Stranský, K. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 84. P. 44–58.

Strzelecka, I. Voices of Memory 2: Medical Crimes: The Experiments in Auschwitz / I. Strzelecka. Oświęcim: PMA-B, 2011.

Strzelecka, I. Voices of Memory 3: Medical Crimes. The Hospitals in Auschwitz / I. Strzelecka. Oświęcim: PMA-B, 2008.

Studia nad dziejami obozоw koncentracyjnych w okupowanej Polsce / ed. P. Setkiewicz. Oświęcim: PMA-B, 2011.

Stupka family. Беседы 21 и 24 сентября 2016 года.

Stupka, H. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 68. P. 124–132.

Stykowski, J. Беседа 12 сентября 2018 года.

Stykowski, J. Kapitan «Hal». Kulisy fałszowania prawdy o Powstaniu Warszawskim, 44 / J. Stykowski. Warszawa: Capital, 2017.

Syzdek, W. W 45 rocznicę śmierci Stanisława Dubois. Był człowiekiem działania / W. Syzdek // Za wolność i lud. 1987. № 34. P. 5.

Szarota, T. Okupowanej Warszawy dzień powszedni. Studium Historyczne / T. Szarota. Warszawa: Czytelnik, 2010.

Szarota, T. Stefan Rowecki «Grot» / T. Szarota. Warszawa: PWN, 1985.

Szczepański, M. Video recollection [July 14, 1995] / M. Szczepański // APMA-B. V–246.

Szejnert, M. Śrоd żywych duchоw / M. Szejnert. Krakоw: Znak, 2012.

Szmaglewska, S. Dymy nad Birkenau / S. Szmaglewska. Warszawa: Czytelnik, 1971.

Szmaglewska, S. Smoke over Birkenau / S. Szmaglewska; trans. J. Rynas. Warszawa: Książka i Wiedza; Oświęcim: PMA-B, 2008.

Szpakowski, L. Беседа 31 января 2017 года.

Szpilman, W. The Pianist: The Extraordinary True Story of One Man’s Survival in Warsaw, 1939–1945 / W. Szpilman, trans. A. Bell. New York: Picador, 2000.

Szwajkowski, K. [Zeznania] / K. Szwajkowski // IPN, Oddziałowa Komisja Ścigania Zbrodni Przeciwko Narodowi Polskiemu, S/139/12/Zn. P. 137–142.

Świebocki, H. London Has Been Informed…: Reports by Auschwitz Escapees / H. Świebocki. Oświęcim: PMA-B, 2002.

Świebocki, H. Przyobozowy ruch oporu w akcji niesienia pomocy więźniom KL Auschwitz / H. Świebocki // Zeszyty Oświęcimskie 19. Oświęcim: PMA-B, 1988.

Świętorzecki, K. Интервью 14 февраля 1970 года, 14 февраля 1972 года / K. Świętorzecki. URL: http://www.infopol.com/ms/070531all_restored.wav (Дата обращения: 20.01.2019).

Świętorzecki, K. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 76. P. 88–110.

Świętorzecki, K. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 86. P. 232–237.

Tabeau, J. [Sprawozdanie] / J. Tabeau // Zeszyty oświęcimskie. Raporty uciekinierоw z KL Auschwitz. Oświęcim: PMA-B, 1991. P. 77–130.

Targosz, F. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 144. P. 193–200, 209–217.

Taubenschlag, S. To Be a Jew in Occupied Poland: Cracow — Auschwitz-Buchenwald / S. Taubenschlag; trans. from the French by David Herman. Oświęcim: Frap-Books, 1998.

Taul, R. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 9. P. 1264–1271, 1273–1285.

Taul, R. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 62. P. 26–59.

Tereszczenko, J. Беседа 1 ноября 2016 года.

Tereszczenko, J. B. Wspomnienia warszawiaka egocentrysty. «JA» / J. B. Tereszczenko. Warszawa: Muzeum Historyczne m. st. Warszawy, 2012.

Terry, N. Conflicting Signals: British Intelligence on the ‘Final Solution’ Through Radio Intercepts and Other Sources / N. Terry // Yad Vashem Studies. 2004. № 32. P. 351–396.

The Bombing of Auschwitz: Should the Allies Have Attempted It? / eds. M. J. Neufeld, M. Berenbaum. New York: St. Martin’s Press, 2000.

The Private Lives of the Auschwitz SS / ed. P. Setkiewicz; trans. W. Brand. Oświęcim: PMA-B, 2014.

The Second World War Diary of Hugh Dalton, 1940–45 / ed. H. Dalton (B. Pimlott). London: Cape, 1986.

Thomas. German. P. 8.

Thompson, M. C. Anti-Music: Jazz and Racial Blackness in German Thought Between the Wars / M. C. Thompson. New York: State University of New York Press, 2008.

Thorsell, S. Warszawasvenskarna: De som lät världen veta / S. Thorsell. Stockholm: Albert Bonniers förlag, 2014.

Thugutt, M. [List]. 19 ноября 1941 года / M. Thugutt // PISM. A.9.III.4/14.

Tomaszewski, A. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 66. P. 107–114.

Tomicki, J. Stanisław Dubois / J. Tomicki. Warszawa: Iskry, 1980.

Tooze, A. The Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy / A. Tooze. London: Penguin, 2008.

Tracki, K. Młodość Witolda Pileckiego / K. Tracki. Warszawa: Wydawnictwo Sic! 2014.

Tucholski, J. Cichociemni / J. Tucholski. Warszawa: Instytut Wydawniczy PAX, 1984.

Tumielewicz, J. [Kronika] / J. Tumielewicz // Material courtesy of Stanisław Tumielewicz.

Tymowski, S. J. Zarys historii organizacji społecznych geodetоw polskich / S. J. Tymowski. Warszawa: Państwowe Przedsiębiorstwo Wydawnictw Kartograficznych, 1970.

Ucieczka z Oświęcimia / dir. M. Wortmán // TVP. 1998.

Unknown author [Zasady konspiracji] // AAN. 2/2505/0/—/194 — Fundacja Archiwum Polski Podziemnej, 1939–1945. Foundation of the Polish Underground Archives, 1939–1945.

Urbanek, J. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 44. P. 1–13.

Urbańczyk, Z. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 54. P. 11–50.

Urynowicz, M. Adam Czerniakоw 1880–1942. Prezes getta warszawskiego / M. Urynowicz. Warszawa: IPN, 2009.

Van Pelt, R. The Case for Auschwitz: Evidence from the Irving Trial / R. van Pelt. Bloomington: Indiana University Press, 2016.

Vrba, R. I Cannot Forgive. Vancouver: Regent College Publishing, 1997.

Wachsmann, N. KL: A History of the Nazi Concentration Camps / N. Wachsmann. New York: Farrar, Straus & Giroux, 2016.

Walasek, B. Беседа 19 мая 2016 года.

Walasek, B. [Wspomnienia] / B. Walasek // Muzeum Powstania Warszawskiego. URL: https://www.1944.pl/archiwum — historii — mowionej/bohdan — zbigniew — walasek,2545.html (дата обращения: 16.01.2019).

Walendzik, J. Беседа 12 октября 2016 года.

Walker, J. Poland Alone: Britain, SOE and the Collapse of the Polish Resistance, 1944 / J. Walker. Stroud: The History Press, 2011.

Walter-Janke, Z. W Armii Krajowej na Śląsku / Z. Walter-Janke. Katowice: Wydawnictwo Śląsk, 1986.

Wanat, L. Apel więźniоw Pawiakaт / L. Wanat. Warszawa: Książka i Wiedza, 1976.

Wanat, L. Za murami Pawiaka / L. Wanat. Warszawa: Książka i Wiedza, 1985.

Wanner, G. Flüchtlinge und Grenzverhältnisse in Vorarlberg 1938–1944. Einreise — und Transitland Schweiz / G. Wanner // Rheticus Vierteljahresschrift der Rheticus-Gesellschaft. 1998. № 3–4. P. 227–271.

War and Internationa [sic] Situation. 22 февраля 1944 года. Hansard. U. K. Parliament. URL: https://api.parliament.uk/historic-hansard/commons/1944/feb/22/war-and-internationa-situation (дата обращения: 22.01.2019).

Wasserstein, B. Britain and the Jews of Europe, 1939–1945 / B. Wasserstein. London: Leicester University Press, 1999.

Westermann, E. B. The Royal Air Force and the Bombing of Auschwitz: First Deliberations, January 1941 / E. B. Westermann // Holocaust and Genocide Studies. 2001. № 15. Р. 70–85.

Whaley, W. G. Russian Dandelion (Kok-Saghyz): An Emergency Source of Natural Rubber / W. G. Whaley, J. S. Bowen. US Dept. of Agriculture, 1947.

Widelec, J. A Diary of Four Weeks with the Nazis in Ostrоw / J. Widelec // Memorial / Margolis. P. 421–428.

Widfeldt, B. Making for Sweden / B. Widfeldt, R. Wegman. Walton-on-Thames: Air Research Publications, 1999.

Wielopolski, P. Беседа 18 мая 2017 года.

Wierusz, W. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 77. P. 13–37.

Wierzbicka, A. Żyd, Żydzi, Żydy, Żydki — Stereotypes and Judgments Ingrained in the Polish Language / A. Wierzbicka // Acta Universitis Lodzensis. Folia Linguistica. 2015. № 49. P. 57–67.

Wilkinson, P. Foreign Fields: The Story of an SOE Operative / P. Wilkinson. Staplehurst: Spellmount Publishers, 2013.

Willenberg, S. Revolt in Treblinka / S. Willenberg. Warszawa: ŻIH, 1992.

Winstone, M. The Dark Heart of Hitler’s Europe: Nazi Rule in Poland Under the General Government / M. Winstone. London: I. B. Tauris, 2014.

Witold / dir. T. Pawlicki; Studio A. Munka. 1990.

Witowiecki, T. Tu mоwi «Żelazo» / T. Witowiecki. Łоdź: Wydawnictwo Łоdzkie, 1966.

Wolny, E. // APMA-B. Oświadczenia. Vol. 33. Р. 25–26.

Wołosiuk, B. Znałem rotmistrza Pileckiego / B. Wołosiuk // Słowo Powszechne. 1980. № 49. Р. 19–26.

Wood, E. T. Karski: How One Man Tried to Stop the Holocaust / E. T. Wood. Lubbock: Gihon River Press and Texas Tech University Press, 2014.

Wrоbel, J. Na rozdrożu historii. Repatriacja obywateli polskich z Zachodu w latach 1945–1949 / J. Wrоbel. Łоdź: IPN, 2009.

Wyczański, A. Mikrofilm. Nowa postać książki / A. Wyczański. Wrocław: Ossolineum, 1972.

Wyman, D. The Abandonment of the Jews: America and the Holocaust 1941–1945 / D. Wyman. New York: New Press, 2007.

Wysocki, W. J. Rotmistrz Witold Pilecki 1901–1948 / W. J. Wysocki. Warszawa: Rytm, 2009.

Zabawski, E. // APMA-B. Wspomnienia. Vol. 98. P. 83–103.

Zabielski, J. First to Return / J. Zabielski. London: Garby Publications, 1976.

Zagоrski, W. Seventy Days / W. Zagоrski; trans. J. Welsh. London: Panther Books, 1959.

Zagоrski, W. Wicher wolności. Dziennik powstańca / W. Zagоrski. Warszawa: Czytelnik, 1990.

Zakrzewski, J. Беседа 17 октября 2016 года.

Zaremba, M. Wielka trwoga. Polska 1944–1947 / M. Zaremba. Krakоw: Znak, 2012.

Zaremba, Z. Wojna i konspiracja / Z. Zaremba. Krakоw: Wydawnictwo Literackie, 1991.

Zarzewie 1909–1920: wspomnienia i materiały / ed. A. Garlicka. Warszawa: Pax, 1973.

Zawadzki, A. [Zeznania] / A. Zawadzki // IPN, Oddziałowa Komisja Ścigania Zbrodni Przeciwko Narodowi Polskiemu. S/139/12/Zn. Р. 124–128.

Zeszyty Oświęcimskie: numer specjalny (I) opracowany przez Zakład Historii Partii przy KC PZPR przy wspоłpracy Państwowego Muzeum w Oświęcimiu / eds. K. Marczewska, W. Ważniewski. Oświęcim: PMA-B, 1968.

Ziegler, P. London at War: 1939–1945 // P. Ziegler. New York: Sinclair-Stevenson Ltd., 1995.

Zieliński, J. List posła Ładosia i doktora Kühla / J. Zieliński // Zeszyty Literackie. 2000. № 4. Р. 157–167.

Zimmerman, J. D. The Polish Underground and the Jews, 1939–1945 / J. D. Zimmerman. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Ziоłkowski, M. Byłem od początku w Auschwitz / M. Ziоłkowski. Gdańsk: Marpress, 2007.

Znak. [Deklaracja ideowa grupy «ZNAK»] // AAN. 2/2505/0/—/194.

Zwerin, M. Swing Under Nazis: Jazz as a Metaphor for Freedom / M. Zwerin. New York: Cooper Square Press, 2000.

Лаўрэш, Л. Л. Яўрэі Ліды / Л. Л. Лаўрэш // Маладосць. 2016. № 4. Р. 141–154.

Лаўрэш, Л. Л. Лідчына ў 1936–1939 гг. у люстэрку прэсы / Л. Л. Лаўрэш // Лідскі летапісец. 2014. № 66 (2). Р. 25–93.

Лаўрэш, Л. Л. Лідчына ў 1924–1929 гг. у люстэрку прэсы / Л. Л. Лаўрэш // Лідскі леmапісец. 2015. № 69 (1). P. 25–94.

Лаўрэш, Л. Л. 13траўня 1901 г. нарадзіўся Вітольд Пілецкі / Л. Л. Лаўрэш // Лідскі летапісец. 2016. № 2 (74). P. 15–19.

Ярмонт, Е. В тени замка Гедимина Лида. Воспоминания детства / Е. Ярмонт. Grodno: КЛФ «Сталкер», 1995. P. 93–94. Цит. по: Лаўрэш. Лідчына. P. 76.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura

•  #mifbooks

•  #mifbooks

•  #mifbooks

•  #mifbooks

Над книгой работали

Шеф-редактор Ольга Киселева

Ответственный редактор Ирина Ксендзова

Литературный редактор Виктория Присеко

Арт-директор Мария Красовская

Дизайн обложки Дмитрий Гранков

Иллюстрация к обложке Ольга Халецкая

Верстка Екатерина Матусовская

Корректоры Лилия Семухина, Евлалия Мазаник

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания редакции

1

После подписания Версальского мирного договора в 1919 году Польше были переданы Познань, части Померании и Силезии. Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика и редактора.

2

Речь идет о так называемой советско-польской войне (1919−1921), которая развернулась на западных землях распавшейся Российской империи. В конце 1918 года польские войска начали наступление на Белоруссию и Украину. Основной их целью было восстановление границ страны до раздела 1772 года. В ходе войны Польша оккупировала значительные территории, дойдя до Киева. Красная армия смогла переломить ситуацию, однако контрнаступление оказалось неудачным: из-за просчетов командования советские войска потерпели под Варшавой поражение и были вынуждены отступить. В 1921 году был подписан Рижский мирный договор, по которому Польша получила обширные области, ранее входившие в состав Российской империи (Гродненскую губернию, часть Волынской и др.) и населенные преимущественно белорусами и украинцами.

3

Это произошло 17 сентября 1939 года. В рамках Секретного дополнительного протокола к Договору о ненападении между Германией и СССР две страны определили границу сфер своих интересов в Польше по линии рек Нарев, Висла и Сан.

4

Район Варшавы.

5

В 1942 году Союз был преобразован в Армию Крайову, ставшую основной подпольной организацией польского Сопротивления. Помимо борьбы с нацистами она также ставила задачу противодействовать советской власти на западных территориях Белоруссии и Украины. Отношения Армии Крайовой с СССР варьировались от сотрудничества до прямого военного противостояния. Прим. науч. ред.

6

Сокращение от Kazetpolizei (нем.) — служащий вспомогательной полиции концлагеря; привилегированный заключенный, работавший на администрацию лагеря.

7

Хедер — еврейская начальная религиозная школа для мальчиков. Иешива — еврейское мужское духовно-учебное заведение.

8

Авиационное сражение за господство в воздухе над Англией летом и осенью 1940 года, в котором участвовали также польские и чехословацкие летчики.

9

После 1944 года — Тернополь.

10

Речь идет о так называемом генеральном плане «Ост» — программе нацистского правительства по «освобождению жизненного пространства» для немцев, предусматривавшей «германизацию» Восточной Европы, массовые этнические чистки и принудительное выселение с оккупированных областей СССР местных жителей. Прим. науч. ред.

11

Ермолка (также кипа) — традиционный еврейский мужской головной убор: маленькая круглая шапочка, которая может носиться как отдельно, так и под шляпой. Талит — еврейское молитвенное облачение: белое прямоугольное покрывало из шерстяной, хлопчатобумажной или шелковой ткани с несколькими вытканными синими или черными полосами и кистями по углам.

12

Упоминание камеры, где людей убивали при помощи гидравлической системы, содержится в воспоминаниях неизвестного польского подпольщика, на которые ссылается в своей книге Auschwitz and the Allies («Аушвиц и союзники») историк Мартин Гилберт. Однако никаких физических подтверждений существования подобного сложного инженерного сооружения не обнаружено. Прим. науч. ред.

13

Советские военнопленные все-таки совершили единственный массовый побег в истории Аушвица-Биркенау — это произошло 6 ноября 1942 года. Около семидесяти человек были выведены из лагеря на поиски пропавшего узника, напали на конвоиров и разбежались. Спастись удалось немногим, однако несколько человек не только выжили, но и добрались до советской территории. После войны двое участников побега, Андрей Погожев и Павел Стенькин, написали воспоминания, по которым составлена книга «Побег из Освенцима. Остаться в живых» (М.: Эксмо, 2005).

14

Лагерь в Хелмно, ликвидированный весной 1943 года, был вновь открыт в апреле 1944 года.

15

Игорь Абрамов-Неверли (1903−1987) — польский писатель и педагог русского происхождения. Был секретарем Януша Корчака, работал в его журнале «Малый мир». После начала немецкой оккупации помогал Корчаку и другим обитателям Варшавского гетто, находил укрытия для сбежавших оттуда евреев. Арестован в 1943 году, сменил несколько концлагерей.

16

Речь идет о бойцах коллаборационистской бригады РОНА под командованием Бронислава Каминского. В день начала Варшавского восстания, 1 августа 1944 года, она была переформирована в 29-ю ваффен-гренадерскую дивизию СС и брошена на подавление восстания. На советской территории бригада проводила карательные акции против партизан и мирного населения.

17

Имеется в виду 1-я армия Войска польского, образованная в марте 1944 года. В ее ряды зачислялись граждане как Польши, так и СССР. Советский Союз обеспечивал их обучение, снабжал оружием и боевой техникой. Роль 1-й армии в военных действиях весьма значительна: до описанной неудачной попытки форсировать Вислу для помощи восстанию она освободила правобережное предместье Варшавы, а в январе 1945 года участвовала в освобождении столицы и прорыве через Центральную Польшу. Прим. науч. ред.

18

Вопросы, связанные с Варшавским восстанием, до сих пор остаются дискуссионными. В целом советское руководство считало восстание, начатое без координации с СССР, большой ошибкой. Четырем немецким танковым дивизиям противостояли разрозненные соединения поляков, у которых не было тяжелого вооружения. По мнению части историков, войска 1-го Белорусского фронта на тот момент были обескровлены боями в Белоруссии и восточных районах Польши и поэтому не могли прийти на помощь повстанцам. С 10 по 14 сентября несколько батальонов переправились через Вислу (о чем сказано в тексте), но закрепиться не смогли, понеся большие потери. Начиная с 13 сентября советская авиация сбрасывала повстанцам оружие, продовольствие и медикаменты. В то же время, по мнению польского правительства в изгнании, отсутствие активного наступления Красной армии объяснялось желанием Сталина дождаться разгрома Армии Крайовы, что облегчило бы утверждение советской власти в Польше. Прим. науч. ред.

19

Комбатанты — лица, входящие в состав вооруженных сил и имеющие право принимать непосредственное участие в военных действиях. В случае захвата противником комбатанты пользуются статусом военнопленных.

20

Недавно рассекреченные архивные документы свидетельствуют о том, что советская сторона снабжала Польшу продовольствием. Например, распоряжение ГКО № 8254с от 23 апреля 1945 года обязывало генерала Хрулева передать в распоряжение Временного правительства Польши для раздачи переселенцам и маломощным крестьянским хозяйствам 40 тысяч голов крупного рогатого скота, 50 тысяч голов молодняка рогатого скота, 40 тысяч овец, 20 тысяч свиней, 150 тысяч тонн хлеба и т. д. Другие документы фиксируют помощь не только продовольствием, но и транспортными средствами, восстановительными работами, обмундированием. Прим. науч. ред.

21

Красная армия освободила Аушвиц 27 января 1945 года.

Примечания

1

Из беседы с Островским, 9 марта 2016 года; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 5.

2

Из беседы с Островским, 9 марта 2016 года.

3

Данные любезно предоставлены Войчехом Плосой (Wojciech Płosa).

4

Pilecki, The Auschwitz, loc. 521; Pilecki, [List], October 19, 1945, PUMST, BI 6991, p. 2.

5

Pilecki, [Pod Lidą], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 36; Dmytruk, Z Novogo, цит. по: Brown, A Biography, loc. 954; Tumielewicz, [Kronika], p. 229; Lacki, Burza, p. 229–230; Pilecka, [Dzieje], vol. 223c, APMA-B, p. 104; Pilecki, [W jaki], PUMST, p. 8.

6

Kochanski, The Eagle, p. 57; Wilmot, [Notes], LHCMA, LH 15/15/150/2.

7

Всеобщая мобилизация началась 30 августа, а негласная — еще 24 августа. Kochanski, The Eagle, p. 57; Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 8; Лаўрэш, 13 mраўня, p. 15–19; Лаўрэш, Лідчына, p. 76; Brochowicz-Lewiński, [Raport], CAW, I.302.4.466.

8

Из беседы с Пилецким, 21 мая 2016 года.

9

Gawron, Ochotnik, p. 68; Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania podejrzanego Tadeusza Płużańskiego, Materiały, vol. 223, APMA-B, p. 197; Pieńkowska, [Wspomnienia], p. 12; Budarkiewicz, Wspomnienia, in Cyra, Rotmistrz, p. 24.

10

Tracki, Młodość, p. 112; Pilecka, [Dzieje], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 94–96; Pilecki, [Życiorys], Materiały, vol. 223c, APMA-B, страницы не указаны; Tracki, Młodość, p. 178–179, 185. Поместье в Сукурчах он унаследовал по материнской линии. Большую часть земель Пилецких конфисковала Российская империя после того, как дед Витольда участвовал в Польском восстании против царя Александра II в январе 1863 года (Cyra, Rotmistrz, p. 22).

11

Подробнее см.: AAN, 2/213/0/9/8498, и AAN, 2/213/0/9/8499; из беседы с Пилецкой-Оптулович, 14 июля 2016 года; Pilecki, Krzyszkowski, Wasztyl, Pilecki, p. 30; из беседы с Пилецким, 1 февраля 2016 года; Tracki, Młodość, p. 187–191.

12

Kochanski, The Eagle, p. 30–32; Bikont, The Crime, p. 11–26, Ringelblum, Polish, p. 11; Brzoza, Sowa, Historia, p. 135; Brown, A Biography, loc. 534; Лаўрэш, Яўрэі, p. 141–154; Лаўрэш, Лідчына, p. 64; Gelman, Jewish, цит. по: Manor, Ganusovitch, Lando, Book of Lida, p. 83; Ярмонт, В тени, с. 93–94, цит. по: Лаўрэш, Лідчына, p. 76.

13

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 7; из беседы с Пилецким, 2 февраля 2016 года; Gombrowicz, Polish, p. 32. В 1922 году Витольд прогнал еврея, арендовавшего землю в поместье. Свидетельств националистической подоплеки этого инцидента нет (Pilecka, [Dzieje], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 15–18). Кооперативы в Польше играли свою роль в продвижении экономических интересов местных общин, часто с учетом этнического аспекта (Piechowski, Byłem, p. 17–18).

14

Markert, 77, p. 53; из беседы с Пилецким, 10 октября 2017 года; из беседы с Пилецкой-Оптулович, 17 мая 2016 года.

15

Из беседы с Пилецким, 1 февраля 2016 года и 10 октября 2017 года.

16

Из беседы с Пилецким, 10 октября 2017 года.

17

Из беседы с Пилецким, 21 мая 2017 года; Pilecki, [Pod Lidą], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 26.

18

Из беседы с Пилецким, 1 февраля 2016 года. Поскольку польская армия не успела закончить мобилизацию, она уступала немцам: по численности пехоты — в полтора раза, в артиллерии — в три раза, по количеству танков — в пять раз. До фронта добрались чуть более 700 000 польских солдат, в основном в виде разрозненных и дезорганизованных групп. Немецкая армия насчитывала примерно миллион человек; Komisja, Polskie, vol. 1, part 1, p. 191, 247; Kochanski, The Eagle, p. 46, 55–57; Thomas, German, p. 8.

19

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 2, 8; Gawron, Ochotnik, p. 86–99.

20

Witowiecki, Tu mówi, p. 54; Markert, 77, p. 55; Jezierski, [Wspomnienia], CAW, I.302.4.466.

21

Witowiecki, Tu mówi, p. 54; Naruszewicz, Wspomnienia, p. 177. О передвижении в товарных вагонах см. также: Bujniewicz, Kolejnictwo, p. 58.

22

Szpilman, The Pianist, p. 22; Richie, Warsaw, p. 110–114.

23

Witowiecki, Tu mówi, p. 76; Gnatowski, [Wspomnienia], CAW, I.302.4.466.

24

Blum, O broń, p. 20–41; Jezierski, [Wspomnienia], CAW, I.302.4.466. Особая благодарность Дэвиду Маккуэйду и Лукашу Политанскому за уточнение дат, когда Витольд добрался до Пётркув-Трыбунальски.

25

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 8.

26

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 8; Schmidtke, [Wspomnienia], CAW, I.302.4.466.

27

Stoves, Die 1, p. 57.

28

Stoves, Die 1, p. 57; Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 8; Blum, O broń, p. 20–41; Jezierski, [Wspomnienia], CAW, I.302.4.466.

29

Blum, O broń, p. 20–41. В своих мемуарах Витольд не останавливался на этой сцене подробно. «Танки на дороге. Моя лошадь убита». Но сама скупость этих слов свидетельствует о многом. Синим карандашом он приписал на полях: «В ту ночь я дал себе клятву, приняв самое трудное в жизни решение». Он не уточнил, что это за клятва, но, зная Витольда, можно предположить, что он поклялся бороться до конца (Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 9).

30

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 9.

31

Kochanski, The Eagle, p. 69; Wilkinson, Foreign, p. 72.

32

Kochanski, The Eagle, p. 48–49; Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 9.

33

Wilkinson, Foreign, p. 73.

34

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 10.

35

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 10. Группа британцев из военной миссии спасала людей из-под обломков и сумела вытащить жену почтмейстера посольства, польку. Британская миссия покинула страну лишь через несколько дней. В ее составе находился и Колин Габбинс, которому предстояло сыграть важную роль в истории Витольда (Wilkinson, Foreign, p. 77).

36

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 10; Karski, Story, p. 11. До войны Карского звали Ян Козелевский, но он более известен под своим позывным, позже ставшим его новой фамилией.

37

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 11.

38

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 11.

39

Kochanski, The Eagle, p. 76–79.

40

Kochanski, The Eagle, p. 89–90.

41

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 11; из беседы с Пилецким, 11 марта 2016 года.

42

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 13.

43

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 13.

44

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 13.

45

Widelec, Diary, цит. по: Margolis, Memorial, p. 422; Lewitt, When, цит. по: Margolis, Memorial, p. 442; Nejmark, The Destruction, цит. по: Margolis, Memorial, p. 445; Dekel, [Browar], p. 15, 101; Hodubski, Protokół, Ostrów Mazowiecka, August 5, 1947, IPN, Bl 407/63, K 296/47, GK 264/63, SOŁ 63, p. 0343–0344; Słuchoński, [Wspomnienia], IP, 019 Sluchonski_Artur_2_skan_AK; из беседы с Пилецким, 11 марта 2016 года.

46

Из беседы с Пилецким, 11 марта 2016 года.

47

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14.

48

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14.

49

Nowak, Courier, p. 58; Richie, Warsaw, p. 147; Goebbels, Diaries, p. 37; Landau, Kronika, vol. I, p. 48; Korboński, Fighting, p. 7; Bryan, Warsaw, p. 19, 25. По оценкам Брайана, на город падало от десяти до тридцати тысяч снарядов ежедневно (Bryan, Warsaw, p. 24).

50

Frank, Extracts, p. 368, цит. по: O’Connor, Butcher, loc. 2008.

51

Olsson, For Your, p. 203.

52

Snyder, Black, loc. 423; Lukas, Forgotten, loc. 72. Первыми, кого немцы стали использовать для тяжелого принудительного труда, были польские военнопленные (Herbert, Hitler’s, p. 61–94). Женевская конвенция запрещала принуждать военнопленных к физическому труду, но после того, как немцы разрушили польское государство, пленных «освободили» от этого статуса (Tooze, Wages, loc. 6701). К весне 1941 года в Германию прибыли еще двести тысяч работников из Польши (Frank, Extracts, p. 110, цит. по: Kochanski, The Eagle, p. 98).

53

Snyder, Black, loc. 196; Hilberg, The Destruction, p. 64–74; Winstone, Dark, loc. 1693.

54

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14; Bartoszewski, 1859, p. 91; Sobolewicz, But I, p. 70; Lukas, Forgotten, loc. 942. Попытки отравления врагов со временем стали более изощренными. См.: Rowecki, [Meldunek], August 13, 1941, in Iranek-Osmecki et al., Armia, vol. II, p. 36; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 2; Malinowski, Tajna, p. 27; Nowak, Courier, p. 59; Frank, Extracts, p. 5896; Bartoszewski, 1859, p. 99.

55

Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 2; из беседы с Островским, 1 мая 2016 года и 10 октября 2017 года.

56

Из беседы с Островским, 1 мая 2016 года; Tereszczenko, Wspomnienia, p. 83.

57

Znak, [Deklaracja], AAN, 2/2505/0/-/194, p. 3; из беседы с Терещенко, 1 ноября 2016 года; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 3.

58

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14–15.

59

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14; Malinowski, Tajna, p. 29.

60

Garliński, Fighting, p. 43; Nowak, Courier, p. 71; Korboński, Fighting, p. 11, 157; Thorsell, Warszawasvenskarna, p. 134; Szarota, Okupowanej, p. 223–225.

61

Korboński, Fighting, p. 183; Szpilman, The Pianist, p. 48; Garliński, Fighting, p. 43; Nowak, Courier, p. 71; Korboński, Fighting, p. 11.

62

Korboński, Fighting, p. 219; Gistedt, Od operetki, p. 92.

63

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14; Неизвестный автор, [Zasady konspiracji], AAN, 2/2505/0/-/194.

64

Rablin, Oświadczenia, vol. 29, APMA-B, p. 82.

65

Rablin, Oświadczenia, vol. 29, APMA-B, p. 82.

66

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14; Неизвестный автор, [Zasady konspiracji], AAN, 2/2505/0/-/194.

67

Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 3–4; Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14.

68

Malinowski, Tajna, p. 100.

69

Szpilman, The Pianist, p. 54; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 144.

70

Tooze, Wages, loc. 6789; Szpilman, The Pianist, p. 54; Szarota, Okupowanej, p. 203. См.: Ziemniaki na pierwsze… na drugie… na trzecie (картошка на первое… на второе… и на третье) Зофии Серафиньской, а также: Sto potraw z ziemniaków (Сто блюд из картошки) Bolesława Kawecka-Starmachowa; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 5.

71

Allen, The Fantastic, loc. 212. На тот момент в Польше было уже несколько гетто, первое создано в Пётркув-Трыбунальски в октябре 1939 года (Winstone, Dark, loc. 1856); Frank, Extracts, p. 5896.

72

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14; Bartoszewski, 1859, p. 70.

73

Malinowski, Tajna, p. 53, 100; Nowak, Courier, p. 63.

74

Malinowski, Tajna, p. 39; Zwerin, Swing, p. 64.

75

Zwerin, Swing, p. 64.

76

Из беседы с Пилецким, 17 мая 2016 года; из беседы с Пилецкой-Оптулович, 17 мая 2016 года; из беседы с Лапианом, 15 мая 2017 года.

77

Из беседы с Пилецким, 16 мая 2016 года.

78

Szwajkowski, [Zeznania], IPN, S/139/12/Zn, p. 137–142; Zawadzki, [Zeznania], IPN, S/139/12/Zn, p. 124–128; Roth, Murder, цит. по: Zalc, Bruttman, Microhistories, p. 227; см. сноску 55 об антисемитских взглядах; Gutman, Krakowski, Unequal, p. 48; Zimmerman, The Polish, p. 74, 83.

79

Gross, Polish, p. 254; Tereszczenko, Wspomnienia, p. 85; из беседы с Терещенко, 1 ноября 2016 года.

80

Znak, 06.05.1940/6–7, цит. по: Malinowski, Tajna, p. 12–15. В более позднем издании «Знака» осуждалось жестокое обращение нацистов с евреями, по мнению авторов, чуждое польской культуре. Тем не менее отмечалось, что «факт остается фактом: евреи в Польше — элемент нежелательный и даже вредный, и устранение их влияния в нашей национальной жизни по-прежнему наша главная цель» (Znak, 1940/27, AN, 1925, p. 3–4).

81

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; из беседы с Терещенко, 1 ноября 2016 года; Nowak, Courier, p. 39. Новак, впоследствии ставший знаменитым военным курьером, одним из первых стал помогать «Знаку», но потом прекратил работать с этой группой из-за их политической позиции. В своих воспоминаниях он отметил, что «подлинные идеологические мотивы довольно часто смешивались с амбициями людей, планировавших свое личное и политическое послевоенное будущее» (Nowak, Courier, p. 67). Личное отношение Яна Влодаркевича к евреям нигде не задокументировано, но, скорее всего, оно совпадало с позицией «Знака».

82

Znak, May 1940/6–7, цит. по: Malinowski, Tajna, p. 12–15; Faliński, Ideologia, p. 57–76; Kochanski, The Eagle, p. 97; Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; Pilecki, Wspomnienia, vol. 179, APMA-B, p. 312.

83

Pluta-Czachowski, …gdy przychodzi… цит. по: Szarota, Stefan, p. 91, 86; Rakoń, [Meldunek nr. 15], in Czarnocka et al., Armia, vol. I, p. 194. Связной Ян Карский делает схожее замечание в своем донесении подполью в 1940 году (Karski, цит. по: Zimmerman, The Polish, p. 73).

84

Zimmerman, The Polish, p. 67.

85

Favez, The Red, p. 136–137; Zimmerman, The Polish, p. 67; Fleming, Auschwitz, p. 32; Wood, Karski, loc. 1109; Winstone, Dark, loc. 1244.

86

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 14.

87

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; Pilecki, Wspomnienia, vol. 179, APMA-B, p. 313.

88

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15.

89

Znak, 15.07.1940/14, цит. по: Malinowski, Tajna, p. 173–175; Znak, [Deklaracja], AAN, 2/2505/0/-/194, p. 2–3. В декларации Яна ничего не говорилось конкретно о евреях, но язык документа типичен для националистов того времени — Ян формулировал определение польской нации очень ограниченно, на религиозной основе; Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; Pilecki, Wspomnienia, vol. 179, APMA-B, p. 313.

90

Malinowski, Tajna, p. 70.

91

Winstone, The Dark, loc. 1329; Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 49–50; Bartoszewski, 1859, p. 157; Cyra, Rotmistrz; Pieńkowska, [Wspomnienia 1], AAN, 2/2505/0/-/194, p. 2.

92

Malinowski, Tajna, p. 88; Cyra, Dr Władysław, p. 74; Kantyka, Kantyka, Władysław, in idem, Oddani, p. 266. Известна только фамилия женщины — Журавская.

93

Malinowski, Tajna, p. 54, 88; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 4; Wachsmann, KL, p. 7–9; Tabeau, [Sprawozdanie], in Zeszyty (1991), p. 105; Wachsmann, KL, p. 191.

94

Wachsmann, KL, p. 6–9. Аушвиц изначально задумывался как транзитный пункт для польских рабочих, которых будут отправлять в Третий рейх, но, по-видимому, лагерь быстро перепрофилировали и превратили в традиционный концентрационный лагерь; Rees, Auschwitz, loc. 643; Steinbacher, Auschwitz, p. 22; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 166.

95

Malinowski, Tajna, p. 54, 88; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 4. Неясно, сколько именно заключенных погибло в Аушвице к концу августа. Записи об этом неполные, сохранилось имя всего одного убитого заключенного.

96

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; Malinowski, Tajna, p. 100. Малиновский пишет, что встреча состоялась в конце августа, но это противоречит хронологии событий.

97

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15.

98

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 4; Gawron, Ochotnik, p. 114; Pilecki, Akta sprawy, Zeznanie w śledztwie Witolda Pileckiego, ASS MON, vol. 1, p. 74.

99

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15.

100

Malinowski, Tajna, p. 54; Gawron, Ochotnik, p. 114.

101

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15.

102

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; из беседы с Пилецким, 1 февраля 2016 года.

103

Winstone, The Dark, loc. 1371; Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; Landau, Kronika, vol. I, p. 635–636; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 3.

104

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; Pilecki, Wspomnienia, vol. 179, APMA-B, p. 313.

105

Dering, [Wspomnienia], p. 11; Malinowski, Tajna, p. 33.

106

Pilecki, [W jaki], PUMST, BI 6991, p. 15; из беседы с Пилецким, 1 февраля 2016 года.

107

Из беседы с Пилецким, 1 февраля 2016 года; из беседы с Островским, 9 марта 2016 года.

108

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 46.

109

Cyra, Rotmistrz, p. 45; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 5.

110

Из беседы с Островским, 9 марта 2016 года; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 5.

111

Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 5.

112

Ostrowska, Wspomnienia, vol. 179, APMA-B, p. 148; Gorzkowski, Kroniki, p. 51.

113

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 1; Bartoszewski, Mój, p. 12–14.

114

Czech, Auschwitz, p. 29; Bartoszewski, Mój, p. 14–17; Korboński, Fighting, p. 49; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 1; Kowalski, Niezapomniana, p. 154–158; Ptakowski, Oświęcim, p. 12–13; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 34.

115

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 1.

116

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 1–2; Piekarski, Escaping, p. 8–12; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 34; Bartoszewski, Mój, p. 18; Nowacki, Wspomnienia, vol. 151, APMA-B, p. 133.

117

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 2, 4; Kowalski, Niezapomniana, p. 161; из беседы с Богушем, 19 декабря 2015 года.

118

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 3.

119

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 3; Kowalski, Niezapomniana, p. 163; Stapf, Wspomnienia, vol. 110, APMA-B, p. 75–81.

120

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 3.

121

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 4; Stapf, Oświadczenia, vol. 29, APMA-B, p. 89; из беседы с Альбином, 21 мая 2016 года; D-Au-I-2, Häftlings-Personal-Karte, vol. 7, APMA-B, p. 234.

122

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 4; Bartoszewski, Wywiad, p. 46; Kowalski, Niezapomniana, p. 164–165.

123

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 66–68; Nowacki, Wspomnienia, vol. 151, APMA-B, p. 133.

124

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 4; Piekarski, Escaping, p. 16.

125

Siedlecki, Beyond, p. 149; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 4; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 36a; Ciesielski [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 55; Bartoszewski, Mój, p. 20; Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 95; Nowacki, Wspomnienia, vol. 151, APMA-B, p. 65.

126

Kowalski, Niezapomniana, p. 166; Fejkiel, Medycyna, in Bidakowski, Wójcik, Pamiętniki, p. 412; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 4.

127

Dering, [Wspomnienia], p. 9; Piekarski, Escaping, p. 23; Kowalski, Niezapomniana, p. 166.

128

Gawron, Ochotnik, p. 17; Paczyński, Oświadczenia, vol. 100, APMA-B, p. 95; Piekarski, Escaping, p. 22; Głowa, Wspomnienia, vol. 94, APMA-B, p. 117.

129

FBI, FAP 1, HA 29, Bl. 4908–14; NRW, W, GSTA Hamm 3369, 3367 Q 211 a.

130

Fejkiel, Medycyna, in Bidakowski, Wójcik, Pamiętniki, p. 413; Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 95.

131

Wachsmann, KL, p. 60–63.

132

Rees, Auschwitz, loc. 425.

133

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 66; Szczepański, video recollection, July 14, 1995, APMA-B, V-246.

134

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 4.

135

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 19; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 45a; Piekarski, Escaping, loc. 325; Piekarski, Escaping, p. 25; Siedlecki, Beyond, p. 155. Фрич проводил перекличку в качестве шутцхафтлагерфюрера, или руководителя «лагеря охраняемого содержания».

136

Fejkiel, Medycyna, in Bidakowski, Wójcik, Pamiętniki, p. 419.

137

Bartoszewski, Mój, p. 20; Fejkiel, Medycyna, in Bidakowski, Wójcik, Pamiętniki, p. 419.

138

Bartoszewski, Mój, p. 21–22.

139

Szczepański, video recollection, July 14, 1995, APMA-B, V-246; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 70; Kowalski, Niezapomniana, p. 223; Siedlecki, Beyond, p. 155; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 7; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 34, 34a; Piekarski, Escaping, p. 27.

140

Siedlecki, Beyond, p. 155; Kowalski, Niezapomniana, p. 233; Langbein, People, p. 65, 133; Pilecki, The Auschwitz, loc. 563; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 3.

141

Langbein, People, p. 70; Wachsmann, KL, p. 501. См.: Gawron, Wspomnienia, vol. 48, APMA-B, p. 9–13, 38, где есть описания случаев, когда заключенные-поляки доносили на евреев.

142

D-Au1–2, 1–5, APMA-B, цит. по: Czech, Auschwitz, p. 373; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 372, 374.

143

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 371–380.

144

Kowalski, Niezapomniana, p. 188, 191; Siedlecki, Beyond, p. 152.

145

Wachsmann, KL, p. 497; Bielecki, Kto ratuje, p. 130; Smoleń, Czarna, p. 4; Kowalski, Niezapomniana, p. 175.

146

Müller, Eyewitness, p. 5; Langbein, People, p. 70.

147

Piekarski, Escaping, p. 85; из интервью со Щвентожецким, 14 февраля 1972 года.

148

Piekarski, Escaping, p. 33; Ziółkowski, Byłem, p. 31; Kowalski, Niezapomniana, p. 234.

149

Kowalski, Niezapomniana, p. 233; из беседы со Шпаковским, 31 января 2017 года; Wachsmann, KL, p. 501.

150

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 294–296; Favez, The Red, p. 27, 137–141.

151

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 66–68; Nosal, Oświadczenia, vol. 132, APMA-B, p. 165; Bartys, Oświadczenia, vol. 63, APMA-B, p. 135.

152

Piekarski, Escaping, p. 21.

153

Piekarski, Escaping, p. 21.

154

Piekarski, Escaping, p. 30–32.

155

Piekarski, Escaping, p. 30.

156

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 311; Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 11, 14, 30.

157

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 61; Bartoszewski, Mój, p. 36–38; Fejkiel, Medycyna, in Bidakowski, Wójcik, Pamiętniki, p. 461; Kowalski, Niezapomniana, p. 172–173.

158

Szczepański, video recollection, July 14, 1995, APMA-B, V-246.

159

Urbanek, Oświadczenia, vol. 44, APMA-B, p. 8; Ciesielski, Wspomnienia, p. 40; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 5–6; Dering, [Wspomnienia], p. 70; Dembiński, [Raport], PUMST, A. 680, p. 593.

160

Kowalczyk, Barbed, p. 112; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 11.

161

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 312–315; Fejkiel, Więźniarski, p. 46–49; Piekarski, Escaping, p. 36; Strzelecka, Voices, vol. 3, p. 10; Dering, [Wspomnienia], p. 24; Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 45, 77, 122.

162

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 216; Langbein, People, p. 50–84; Fejkiel, Więźniarski, p. 216.

163

Dering, [Wspomnienia], p. 11, 14, 41.

164

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 20; Czech, Kalendarz, p. 19. Судя по всему, во время этой переклички умер заключенный Давид Вонгчевский, еврей. Он стал первым убитым в лагере евреем, о смерти которого узнали. Эта формула взята из исследования, проведенного доктором Гансом Мюнхом между 1943 и 1944 годами, хотя Мюнх описал результаты своей работы только в 1947 году, когда ждал суда за военные преступления (Münch, Analyzis, Opracowania, vol. 19, APMA-B, p. 5–47); Collingham, The Taste, loc. 293.

165

Pozimski, Wspomnienia, vol. 52, APMA-B, p. 165; Dering, [Wspomnienia], p. 14; Wachsmann, KL, p. 209; Piekarski, Escaping, p. 37–38; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 34a–35, 37; Albin, List, p. 54; Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 96; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 35; Bartoszewski, Mój, p. 32; Piątkowska, Wspomnienia, vol. 66, APMA-B, p. 116–119; Butterly, Shepherd, Hunger, p. 134.

166

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 171; Piekarski, Escaping, p. 23, 28; из беседы со Щвентожецким, 14 февраля 1970 года.

167

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 6; Dering, [Wspomnienia], p. 70.

168

Piekarski, Escaping, p. 35.

169

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 378–380; Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 96; Piekarski, Escaping, p. 35; Kowalski, Niezapomniana, p. 177; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 6; Radlicki, Kapo, p. 64–65; Siciński, Z psychopatologii, p. 126–130; [Krankemann], HHStAW Fonds 430/1, no. 9402.

170

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 6; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 7.

171

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 6.

172

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 7. В 1940 году в лагере были еще две гравийные ямы: одна находилась возле скотобойни, вторая примыкала к штрафному блоку.

173

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 7; Piekarski, Escaping, p. 143.

174

Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 177–181.

175

Pilecki, The Auschwitz, loc. 814; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 7.

176

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 7–8.

177

Pilecki, The Auschwitz, loc. 833; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 8.

178

Pilecki, The Auschwitz, loc. 866; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 8.

179

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 8.

180

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 8.

181

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 8.

182

Pilecki, The Auschwitz, loc. 7794; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 9.

183

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 6, 27; Kielar, Anus Mundi, p. 34; Kłodziński, Rola, p. 113–126; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 3; Pilecki, [Zamiast], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 1.

184

Pilecki, [Zamiast], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 2–3.

185

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 9; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 5; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 36; Radlicki, Kapo, p. 87; Dobrowolska, The Auschwitz, loc. 1687; Albin, List, p. 53; Urbanek, Oświadczenia, vol. 44, APMA-B, p. 3; Wolny, Oświadczenia, vol. 33, APMA-B, p. 17; Białas, Oświadczenia, vol. 94, APMA-B, p. 24; Kowalski, Niezapomniana, p. 245–247. Большинство узников утверждают, что был только один гигантский каток, но существовало и несколько катков меньших размеров.

186

Gutheil, Einer, p. 79–92; Albin, List, p. 49; Bernacka, Otto, p. 8–9; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 10.

187

Pilecki, The Auschwitz, loc. 929; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 10.

188

Pilecki, The Auschwitz, loc. 929; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 10.

189

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 10.

190

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 70–71.

191

Filip, Żydzi, p. 51, 139–143; Steinbacher, Auschwitz, p. 9; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 205.

192

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 10–11.

193

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 11.

194

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 10–11.

195

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 11.

196

Höss, The Commandant, loc. 200; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 12; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 188.

197

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 11.

198

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 13.

199

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 13.

200

Siedlecki, Beyond, p. 151.

201

Pilecki, The Auschwitz, loc. 2418; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 12.

202

Из интервью со Щвентожецким, 14 февраля 1970 года; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 6; Radlicki, Kapo, p. 68–71, 87.

203

Из интервью со Щвентожецким, 14 февраля 1970 года; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 6.

204

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 8. Об одном из участников, Романе Загнере, почти ничего не известно; Kielar, Anus Mundi, p. 44; Kowalski, Wspomnienia, vol. 96, APMA-B, p. 242; Pilecki, [Klucz], Wspomnienia, vol. 183, APMA-B, p. 79; Cyra, Rotmistrz, p. 50.

205

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 69.

206

Fejkiel, Medycyna, in Bidakowski, Wójcik, Pamiętniki, p. 472; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 61; Dobrowolska, The Auschwitz, loc. 3310, 3356, 3363; Ziółkowski, Byłem, p. 45–46; Smoleń, Czarna, p. 4. В лагере также работала лавка, где продавались сигареты и канцтовары. Заключенным разрешалось получать небольшие денежные суммы из дома.

207

Nowacki, Wspomnienia, vol. 151, APMA-B, p. 139; Piekarski, Escaping, p. 46.

208

Piekarski, Escaping, p. 45.

209

Piekarski, Escaping, p. 45.

210

Пекарский утверждал, что Витольд сообщил ему, будто Аушвиц должен стать «огромным лагерем смерти для польских борцов за свободу», но, скорее всего, на его воспоминания об этом разговоре с Витольдом повлияла более поздняя роль лагеря (Piekarski, Escaping, p. 44).

211

Siedlecki, Beyond, p. 154; Pilecki, The Auschwitz, loc. 1011; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 11.

212

Stupka, Oświadczenia, vol. 68, APMA-B, p. 124, 127; из беседы со Ступкой, 21 сентября 2016 года; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 29; Kajtoch, Wspomnienia, vol. 27, APMA-B, p. 6–7; Plaskura, Oświadczenia, vol. 105, APMA-B, p. 42.

213

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 419–426; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 5; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 29; Wysocki, Rotmistrz, p. 47.

214

Czech, Auschwitz, p. 29–39; Kowalczyk, Barbed, p. 35; Langbein, People, p. 70.

215

Fejkiel, Więźniarski, p. 120; из беседы с Пилецким, 17 и 19 мая 2016 года; из беседы с Пилецкой-Оптулович, 1 февраля 2016 года; из беседы со Шпаковским, 31 января 2017 года.

216

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 13.

217

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 429–433.

218

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 36; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 430; из беседы с Велопольским, 18 мая 2017 года; Rostkowski, Świat, p. 57; Rowecki, [Wytyczne do działań sabotażowo-dywersyjnych], March 19, 1940, in Czarnocka et al., Armia, vol. I, p. 313; Sosnkowski, [List], November 28, 1940, no. 162 [no. 94], in Iranek-Osmecki et al., Armia, vol. II, p. 649; Wachsmann, KL, p. 483. Несмотря на приказ СС не выпускать заключенных из лагерей в военное время, в первые месяцы в Аушвице правила были не такими строгими; Cyra, Rotmistrz, p. 42; Garliński, Fighting, p. 276; Dębski, Oficerowie, s.v. Aleksander Wielopolski.

219

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 19; Dębski, Oficerowie, s.v. Aleksander Wielopolski; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 35; Setkiewicz, Pierwsi, p. 16. Данные за октябрь 1940 года не сохранились, и неясно, имел ли Витольд к ним доступ. В одном из донесений, отправленных в Лондон и частично основанных на собранной Пилецким информации, содержалась оценка, что к ноябрю 1940 года умерло 20−25 процентов из почти 6500 польских заключенных. Это соответствует данным на конец года, когда комендант Хёсс разрешил польскому архиепископу Адаму Сапеге прислать посылки всем заключенным. На 31 декабря число заключенных составляло 7879 человек, но Хёсс попросил отправить всего 6000 посылок. Часть о лагере в Освенциме (Obóz w Oświęcimiu), ноябрь 1940 года, публиковалась под заголовком «Оккупация немцами Польши» в мае 1941 года (Carter, [Report], NARS, 800.20211/924, RG 59).

220

Dembiński, [Raport], PUMST, A. 680, p. 593; Hastings, Bomber, loc. 1543; Westermann, The Royal, p. 197.

221

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 266; Dembiński, [Raport], PUMST, A. 680, p. 593.

222

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 36; Czech, Auschwitz, p. 32.

223

Nowacki, Wspomnienia, vol. 151, APMA-B, p. 145; Kozłowiecki, Ucisk, p. 205.

224

Dering, цит. по: Garliński, Fighting, p. 25.

225

Kielar, Anus Mundi, p. 40.

226

Garliński, Fighting, p. 25; Kielar, Anus Mundi, p. 40; Czech, Auschwitz, p. 32; Setkiewicz, Zaopatrzenie, p. 57.

227

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 14.

228

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 14.

229

Pilecki, The Auschwitz, loc. 1028; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 14.

230

Paczuła, Oświadczenia, vol. 108, APMA-B, p. 72; Setkiewicz, Voices, vol. 6, p. 6.

231

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 13; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 4.

232

Piekarski, Escaping, p. 51.

233

Piekarski, Escaping, p. 53.

234

Piekarski, Escaping, p. 54.

235

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 81–82.

236

Fejkiel, Więźniarski, p. 23; Collingham, The Taste, loc. 235; Russell, Hunger, loc. 234, 1245, 1374; Butterly, Shepherd, Hunger, p. 158.

237

Pilecki, The Auschwitz, loc. 1161; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 15.

238

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 24; Piekarski, Escaping, p. 70; Kowalski, Wspomnienia, vol. 96, APMA-B, p. 190.

239

Pilecki, The Auschwitz, loc. 1178; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 16.

240

Dering, [Wspomnienia], p. 17; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 300.

241

Pilecki, The Auschwitz, loc. 1174; Piekarski, Escaping, p. 75.

242

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 16.

243

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 16.

244

Kowalski, Niezapomniana, p. 201; Ringleblum, Notes, loc. 1777.

245

Czech, Auschwitz, p. 40.

246

Czech, Auschwitz, p. 40; Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 101–102; Dobrowolska, The Auschwitz, loc. 3017; Bartoszewski, Mój, p. 53–54.

247

Świętorzecki, Wspomnienia, vol. 86, APMA-B, p. 233; Dobrowolska, The Auschwitz, loc. 3017.

248

Strzelecka, Voices, vol. 3, p. 8, 21; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 38; Tomaszewski, Wspomnienia, vol. 66, APMA-B, p. 108; Ławski, Wspomnienia, vol. 154/154a, APMA-B, p. 69.

249

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 23.

250

Rablin, Oświadczenia, vol. 29, APMA-B, p. 80; Piper, Auschwitz, vol. III, p. 198; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 219–222. Запах миндаля в «Циклон Б» добавляли производители, чтобы газ можно было почувствовать.

251

Strzelecka, Voices, vol. 3, p. 29; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 23–24; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 37a.

252

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 25.

253

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 25.

254

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 25.

255

Из беседы с Велопольским, 18 мая 2017 года.

256

Allen, The Fantastic, loc. 1819; Matusak, Wywiad, p. 32, 35.

257

Mulley, The Spy, p. 61; Leski, Życie, p. 68–71; Olson, Last, loc. 2625.

258

Устный рассказ Александра был не единственным источником новостей о концлагере в ту осень — судя по всему, до Варшавы доходили открытки и письма, которые людям удавалось проносить тайком. Были и другие освобожденные, а также несколько побегов. Относительно статуса польских политзаключенных и Гаагской и Женевской конвенций см.: Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 43–44; Gross, Renz, Der Frankfurter, vol. 1, p. 598; Reisman, Antoniou, Laws, p. 38–42, 47–56.

259

Dembiński, [Raport], PUMST, A. 680, p. 593.

260

Fleming, Auschwitz, p. 24; Dembiński, [Raport], PUMST, A. 680, p. 592; Ровецкий включил рассказ Велопольского в свой более поздний «Доклад о внутренней обстановке до 30 января 1941 года», который попал в Лондон в марте 1941 года через Стокгольм; в разделе Part III. The camp in Oświęcim описаны условия содержания в лагере и страдания заключенных (PUMST, A. 441, p. 10).

261

Dembiński, [Raport], PUMST, A. 680, p. 592.

262

Dembiński, [Raport], PUMST, A. 680, p. 588, 591–592; Westermann, The Royal, p. 197.

263

Walker, Poland, loc. 649; McGilvray, A Military, loc. 649; Olson, Cloud, For Your, p. 96–97.

264

Olson, Island, loc. 1497.

265

McGilvray, A Military, loc. 1957; Olson, Last, loc. 1532–1559.

266

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 419–426; Kochavi, Prelude, p. 7–9; van Pelt, The Case, p. 129–132.

267

Gardiner, The Blitz, p. 43.

268

Gardiner, The Blitz, p. 89–90.

269

Manchester, Reid, The Last, loc. 3606; Roberts, Churchill, p. 607–608.

270

Milton, Ministry, loc. 1640.

271

Dalton, Diary, p. 132–133; McGilvray, A Military, loc. 1863.

272

Westermann, The Royal, p. 197; Gardiner, Blitz, p. 141, 230–241.

273

Overy, The Bombing, p. 261; Hastings, Bomber, loc. 1543.

274

Hastings, Bomber, loc. 1543.

275

Westermann, The Royal, p. 197, 201; Hastings, Bomber, loc. 1814; Bines, The Polish, p. 111.

276

Hastings, Bomber, loc. 1732; [Sprawozdanie, notatki informacyjne, raporty z okupacji sowieckiej, przesłuchanie kurierów i przybyszów z Polski, XII 1939–IV 1942], PUMST, SK.39.08.

277

Westermann, The Royal, p. 202. Портал ошибочно назвал Аушвиц польским концлагерем, а не немецким.

278

Westermann, The Royal, p. 204.

279

Bines, The Polish, p. 31–32; Wilkson, Gubbins, loc. 1728.

280

Garliński, Fighting, p. 75; Walker, Poland, loc. 1031; Zabielski, First, p. 10.

281

Zabielski, First, p. 9–10; Bines, The Polish, p. 40.

282

Zabielski, First, p. 11–12.

283

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 24–25; Król, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 204.

284

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 26; Lifton, The Nazi, p. 30–35, 129–133.

285

Siedlecki, Beyond, p. 170.

286

Langbein, People, p. 393; Lifton, The Nazi, p. 266; Dering, [Wspomnienia], p. 193–194.

287

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 22; Siedlecki, Beyond, p. 170; Schwarz, [Raport], March 17, 1942, APMA-B, D — AuI–3a; Strzelecka, Voices, vol. 3, p. 15, 21.

288

Bartoszewski, Mój, p. 50–51; Piekarski, Escaping, p. 79.

289

Piekarski, Escaping, p. 79.

290

Piekarski, Escaping, p. 79.

291

Piekarski, Escaping, p. 77−78.

292

Dering, [Wspomnienia], p. 83.

293

Из беседы с Ханом, 24 апреля 2018 года.

294

Fleming, Auschwitz, p. 59; Stargardt, The German, p. 66, 119. По официальным данным, к концу 1941 года более миллиона немцев слушали передачи Би-би-си на немецком языке (Breitman, Official, p. 156).

295

Olson, Last, loc. 2335.

296

Из беседы со Щвентожецким, 14 февраля 1972 года; Taul, Wspomnienia, vol. 62, APMA-B, p. 36.

297

Gutheil, Einer, p. 79–92; Ptakowski, Oświęcim, p. 97; Gliński, Oświadczenia, vol. 95, APMA-B, p. 6; Drzazga, Oświadczenia, vol. 33, APMA-B, p. 51; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 35.

298

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 26.

299

Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 97; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 32.

300

Из беседы со Щвентожецким, 14 февраля 1972 года; Wachsmann, KL, p. 207; Setkiewicz, Z dziejów, p. 55; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 207.

301

Frączek, Wspomnienia, vol. 66, APMA-B, p. 162.

302

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 30; Kowalski, Niezapomniana, p. 240–265; Kowalczyk, Barbed, vol. II, p. 10.

303

Piekarski, Escaping, p. 83; Höss, Commandant, p. 121.

304

Piekarski, Escaping, p. 83; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 74.

305

Pilecki, Report W, p. 40–41; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 74.

306

Pilecki, Report W, p. 40–41; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 74.

307

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 83; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 27; Porębski, Oświadczenia, vol. 102, APMA-B, p. 27–28. Уровень смертности заключенных составлял примерно пятьдесят процентов. Bartoszewski, Mój, p. 23; Dobrowolska, The Auschwitz, loc. 1092, 1143.

308

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 27.

309

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 27.

310

Pilecki, The Auschwitz, loc. 1725; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 28.

311

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 29.

312

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 28.

313

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 28−29.

314

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 10.

315

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 9–10; Rablin, Oświadczenia, vol. 29, APMA-B, p. 97.

316

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 10; Albin, List, p. 89–90.

317

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 10; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 6, 27.

318

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 11.

319

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 11.

320

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 11.

321

Piekarski, Escaping, p. 99; Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 19; Gawron, Ochotnik, p. 23–26.

322

Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 101, 104–105; 202/III-8, p. 21, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 6. В донесении, опубликованном в подпольной прессе тем летом, численность узников лагеря оценивалась в 12 500 человек — возможно, подпольщики опирались на данные узников, выпущенных ранее (Gawron, Ochotnik, p. 26–28; Kowalczyk, Barbed, vol. II, p. 14, p. 36; Kowalski, Niezapomniana, p. 218, 223, 228; Setkiewicz, Zapomniany, p. 61–65; Cyra, Jeszcze raz, страницы не указаны). Батко был не единственным, кто пожертвовал жизнью ради другого заключенного. Такой же поступок 29 июля 1941 года совершил монах Максимилиан Кольбе (Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 37; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 40a).

323

Cywiński, Lachendro, Setkiewicz, Auschwitz, p. 196; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 6. Никаких данных о реакции Варшавы на донесение Кароля не сохранилось.

324

Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 106; Gawron, Ochotnik, p. 203.

325

Świętorzecki, Oświadczenia, vol. 76, APMA-B, p. 105.

326

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 19–20.

327

Ciesielski, Wspomnienia, p. 45–47; Höss, Commandant, p. 157.

328

Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 39; Kłodziński, Dur, p. 47.

329

Allen, The Fantastic, loc. 319; Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 9.

330

Wachsmann, KL, p. 246.

331

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 296, 322; Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 120; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 54.

332

Hill, Williams, Auschwitz, p. 63; Jaworski, Wspomnienia, p. 183.

333

В 1947 году польское правительство обвинило Деринга в военных преступлениях, связанных с его деятельностью хирурга во время нацистских экспериментов на половых органах заключенных мужчин и женщин, преимущественно евреев. Деринг, который в то время находился в Лондоне, был арестован, и британские власти начали расследование. Деринг настаивал, что он был одним из нескольких заключенных, кому немцы приказали проводить операции, и что у него не было другого выхода, кроме как подчиниться. Расследование длилось год и семь месяцев, но в итоге Деринга освободили и позволили ему остаться в Соединенном Королевстве (IPN, GK_174_183_pda, BU_2188_14, BU_2188_15, GK_164_27_t1).

334

Garliński, Fighting, p. 71; Stargardt, The German, p. 158; Snyder, Black, loc. 475; Wachsmann, KL, p. 259–260; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 258–262. Хёсс 23 июня приказал до смерти забить евреев из штрафного блока — возможно, в качестве символического вклада в дело нацистов (Hałgas, Oświadczenia, vol. 89, APMA-B, p. 165; Setkiewicz, Pierwsi, p. 26; Kobrzyński, Wspomnienia, vol. 129, APMA-B, p. 28).

335

Rawicz, [Pobyt], p. 21.

336

Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 262; Wachsmann, KL, p. 259–260, 279; Czech, Auschwitz, p. 74.

337

Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 8; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 39; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 41a; Porębski, Oświadczenia, vol. 22, APMA-B, p. 59; Wolny, Oświadczenia, vol. 33, APMA-B, p. 19; Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 67.

338

Ciesielski, Wspomnienia, p. 69.

339

Ciesielski, Wspomnienia, p. 69.

340

Gawron, Ochotnik, p. 72–99.

341

Kowalski, Niezapomniana, p. 231.

342

Kłodziński, Pierwsza, p. 43; Cyra, Dr Władysław, p. 75.

343

Czech, Auschwitz, p. 75; Strzelecka, Voices, vol. 3, p. 12; Ławski, Wspomnienia, vol. 154/154a, APMA-B, p. 21; Hałgas, Oddział, p. 53.

344

Kłodziński, Pierwsza, p. 43; Czech, Kalendarz, p. 75.

345

Dering, [Wspomnienia], p. 81; Wachsmann, KL, p. 243–252.

346

Wachsmann, KL, p. 243–252. Программа T4 получила свое название по адресу ее головного офиса в Берлине — Тиргартенштрассе, 4.

347

Dering, [Wspomnienia], p. 81.

348

Kłodziński, Pierwsza, p. 39–40; Rawicz, [Pobyt], p. 20; Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 86; Czech, Kalendarz, p. 75; Stapf, Oświadczenia, vol. 148, APMA-B, p. 101; Dobrowolska, The Auschwitz, loc. 3922; Gawron, Wspomnienia, vol. 48, APMA-B, p. 77. По другой версии, и Кранкеманна, и Зигрута повесили в поезде сами заключенные (Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 50).

349

Dering, [Wspomnienia], p. 28; Kowalski, Wspomnienia, vol. 96, APMA-B, p. 203.

350

Dering, [Wspomnienia], p. 81.

351

Kłodziński, Pierwsze, p. 83–84.

352

Kielar, Anus Mundi, p. 61; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 50; Wachsmann, KL, p. 267.

353

Wachsmann, KL, p. 267; Dering, [Wspomnienia], p. 80.

354

Czech, Auschwitz, p. 85; Kłodziński, Pierwsze, p. 84.

355

Kłodziński, Pierwsze, p. 84.

356

Kłodziński, Pierwsze, p. 84.

357

Kielar, Anus Mundi, p. 60; Kłodziński, Pierwsze, p. 87; Czech, Auschwitz, p. 86; Piper, Auschwitz, vol. III, p. 57, 117.

358

Kłodziński, Pierwsze, p. 88.

359

Czech, Auschwitz, p. 86–87; Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 131. «Впервые [я видел] столько отравленных газом мертвых людей, — вспоминал Хёсс на суде. — Я почувствовал себя некомфортно и вздрогнул, хотя я думал, что смерть от газа выглядит хуже, чем оказалось» (Langbein, People, p. 303).

360

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 39.

361

Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 131; Kielar, Anus Mundi, p. 64.

362

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 39.

363

Kłodziński, Pierwsze, p. 89; Kielar, Anus Mundi, p. 66.

364

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 40. В отчете W Витольд указывает его имя в кратком списке освобожденных из лагеря заключенных вместе с именами Александра Велопольского и Чеслава Вонсовского (см. ниже). Во втором списке он перечисляет освобожденных заключенных, которые передавали донесения, но там не упомянуты ни Дипонт, ни Велопольский, ни Вонсовский. Похоже, Витольд делал различие между членами своей организации, которые доставляли донесения, и теми, кто в ней не состоял. В любом случае Дипонт рассказал в Варшаве о массовом отравлении газом советских пленных (Pilecki, Report W, p. 6).

365

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 39; Rablin, Oświadczenia, vol. 29, p. 81; Wachsmann, KL, p. 268–269; Höss, Commandant, p. 147.

366

Nowacki, Wspomnienia, vol. 151, p. 107; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 40.

367

Czech, Auschwitz, p. 93–102; Gawron, Ochotnik, p. 145; Wachsmann, KL, p. 280; Nowacki, Wspomnienia, vol. 151, APMA-B, p. 107–109.

368

Gawron, Ochotnik, p. 148.

369

Gawron, Ochotnik, p. 148.

370

Rawicz, [List], 25 сентября 1957 года. Письма Равича любезно предоставлены Анджеем Кунертом, если не указано иное. См. примечание выше о вероятной роли Вонсовского.

371

Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 263–268. Новый крематорий изначально планировали построить в основном лагере, но впоследствии его решили разместить в Биркенау.

372

Setkiewicz, Zaopatrzenie, p. 58.

373

Schulte, London, in Hackmann, Süß, Hitler’s, p. 211; Olszowski, Więźniarska, p. 182–187; Höss, The Commandant, p. 137; пример того, как заучивались донесения, см. здесь: Rawicz, [Raport], дата неизвестна.

374

Rawicz, [List], 1957.

375

Из беседы с Равичем, 5 марта 2017 года; Rawicz, Oświadczenia, vol. 27, APMA-B, p. 38; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 55.

376

Gawron, Ochotnik, p. 103, 131.

377

Gawron, Ochotnik, p. 131.

378

Gawron, Ochotnik, p. 131.

379

В бригаде кожевников подпольщиком Витольда был Станислав Казуба. Piekarski, Escaping, p. 149; Pilecki, The Auschwitz, loc. 2294; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 42.

380

Czech, Auschwitz, p. 105; Banach, Proces Załogi Esesmańskiej, vol. 55, APMA-B, p. 102–103; Taul, Oświadczenia, vol. 9, APMA-B, p. 1267; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 37.

381

Gawron, Ochotnik, p. 167.

382

Rawicz, Oświadczenia, vol. 27, APMA-B, p. 39; Rawicz, [List], 1957.

383

Gawron, Ochotnik, p. 173−174.

384

Gawron, Ochotnik, p. 173−174.

385

Szarota, Okupowanej, p. 267; Bartoszewski, 1859, p. 291; Bernstein, Rutkowski, Liczba, p. 84; Ringelblum, Notes, loc. 3484; Zimmerman, The Polish, p. 95.

386

В октябре того же года в подпольной газете Informacja bieżąca появилось несколько историй, где кратко описывались убийства в специальном бункере концлагеря. В одной из статей делался вывод, что газ испытывали для применения на восточном фронте. Informacja bieżąca 21, 202/III-7, p. 12, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 14; 202/III-28, p. 447, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 11.

387

Lewandowski, Swedish, p. 45–49; Thorsell, Warszawasvenskarna, p. 167; Gistedt, Od operetki, p. 88–102.

388

Wyczański, Mikrofilm, p. 25.

389

Korboński, Fighting, p. 157; Thorsell, Warszawasvenskarna, p. 134; Lewandowski, Swedish, p. 62; Thugutt, [List], November 19, 1941, PISM, A.9.III.4/14; Siudak, [List], December 29, 1941, PISM, A.9.III.4/14; Garliński, Fighting, p. 58.

390

Roberts, Churchill, p. 651.

391

Roberts, Churchill, p. 652; Breitman, Official, p. 89–92.

392

Terry, Conflicting, p. 364.

393

Breitman, Official, p. 92–93; Roberts, Churchill, p. 651.

394

Roberts, Churchill, p. 678; Laqueur, The Terrible, p. 91; Breitman, Official, p. 92–93. Судя по всему, Гиммлер догадывался, что Черчилль получает перехваченные немецкие сообщения. Вскоре после этого Гиммлер велел полицейским подразделениям прекратить передавать по радио конкретные цифры и приказал сменить шифр, в результате разведданные с Восточного фронта практически перестали поступать (Gilbert, Churchill, loc. 58). События жизненного пути Черчилля наводят на мысль о том, что проблемы евреев глубоко волновали его, но эти взгляды не всегда разделяли его коллеги. «Даже у Уинстона был недостаток, — отмечал один из парламентариев. — Он слишком любил евреев».

395

Kochavi, Prelude, p. 15.

396

Breitman, Official, p. 101; Laqueur, Breitman, Breaking, p. 124; Laqueur, The Terrible, p. 100.

397

Kochavi, Prelude, p. 7; Westermann, The Royal, p. 199; Fleming, Auschwitz, p. 58; Polish Ministry of Information, Polish Fortnightly Review, July 1, 1942 [Press Bulletin]; Breitman, Official, p. 102; Ziegler, London, p. 175. Впервые про Аушвиц написала газета Scotsman в 1942 году (Fleming, Auschwitz, p. 131).

398

Breitman, FDR, loc. 3772.

399

Kochavi, Prelude, p. 14–15.

400

Puławski, W obliczu, p. 180. Раздел об Аушвице в «Черной книге» был составлен по «Докладу о внутренней обстановке до 30 января 1941 года», который доставили в Лондон в марте 1941 года через Стокгольм, и частично базировался на донесении Витольда (PUMST, A. 441, p. 10).

401

Kochavi, Prelude, p. 14–15; Breitman, Lichtman, FDR, loc. 3775.

402

Puławski, W obliczu, p. 170–189; Widfeldt, Wegmann, Making, p. 22–25.

403

Stafford, Britain, p. 65–69; Wilkinson, Foreign, loc. 1730; см.: Dziennik Polski, June 11, 1942, цит. по: Engel, In the Shadow, p. 181, 209; Fleming, Auschwitz, p. 96.

404

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 47, 71.

405

Syzdek, W 45, p. 5; Kobrzyński, Wspomnienia, vol. 129, APMA-B, p. 6; Świebocki, Auschwitz, vol. IV, p. 74–77.

406

Syzdek, W 45, p. 5; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 45; Stranský, Oświadczenia, vol. 84, AMPA-B, p. 46; Rawicz, [List], August 22, 1957.

407

Rawicz, Oświadczenia, vol. 27, APMA-B, p. 37; Gawron, Wspomnienia, vol. 48, APMA-B, p. 96, 98, 100; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 41, 45; Pilecki, The Auschwitz, loc. 2262.

408

Gawron, Ochotnik, p. 185.

409

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 181; Rawicz, Oświadczenia, vol. 27, APMA-B, p. 37; Rawicz, [List], August 31, 1957.

410

202/I-32, p. 71, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 54. На самом деле количество выживших советских пленных той весной составляло около 150 человек (Schulte, London, in Hackmann, Süß, Hitler’s, p. 222–223).

411

Urbańczyk, Wspomnienia, vol. 54, APMA-B, p. 35; Diem, Ś. P. Kazimierz, p. 45–47; Stupka, Oświadczenia, vol. 68, APMA-B, p. 124.

412

Из беседы со Ступкой, 24 сентября 2016 года.

413

Breitman, Official, p. 110–116; Schulte, London, in Hackmann, Süß, Hitler’s, p. 222–223.

414

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 166–167; Breitman, Official, p. 112–114; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 51; Piekarski, Escaping, p. 108.

415

Из беседы с Ханом, 5 мая 2018 года; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 51.

416

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 51; Piekarski, Escaping, p. 122.

417

Piekarski, Escaping, p. 123.

418

Piekarski, Escaping, p. 108.

419

Piekarski, Escaping, p. 108.

420

Piekarski, Escaping, p. 109.

421

Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 263–265, 295–301; Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 80–81; Wachsmann, KL, p. 294–296; Hilberg, The Destruction, p. 138.

422

Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 126, 294.

423

Wachsmann, KL, p. 294.

424

Molenda, Władysław, p. 53; Nosal, Oświadczenia, vol. 106, APMA-B, p. 51.

425

Piekarski, Escaping, p. 109.

426

Piekarski, Escaping, p. 109.

427

Piekarski, Escaping, p. 114.

428

Piekarski, Escaping, p. 114.

429

Piekarski, Escaping.

430

Piekarski, Escaping, p. 115.

431

Piekarski, Escaping, p. 115.

432

Piekarski, Escaping, p. 116.

433

Piekarski, Escaping, p. 116.

434

Piekarski, Escaping, p. 116; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 51.

435

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 35; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 42. Новый лагерь на каком-то этапе планировали построить около деревни Райско. Это могло быть еще одной причиной, почему Биркенау называли «раем».

436

Gawron, Ochotnik, p. 224.

437

Czech, Auschwitz, p. 145; Gawron, Wspomnienia, vol. 48, APMA-B, p. 13.

438

Gawron, Ochotnik, p. 227; Gawron, Wspomnienia, vol. 48, APMA-B, p. 13.

439

Gawron, Ochotnik, p. 227.

440

Gawron, Wspomnienia, vol. 48, APMA-B, p. 13; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 53.

441

Gawron, Ochotnik, p. 227.

442

Gawron, Ochotnik, p. 227.

443

Czech, Auschwitz, p. 148; Gawron, Ochotnik, p. 247.

444

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 53.

445

Wolny, Oświadczenia, vol. 33, APMA-B, p. 19; Porębski, Oświadczenia, vol. 22, APMA-B, p. 59–60; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 301; Czech, Auschwitz, p. 151. В своих послевоенных мемуарах Порембский не упоминает о прибытии конкретно словацких партий, но, учитывая его подпольные контакты, он является наиболее вероятным источником информации, поступавшей в главный лагерь весной того года.

446

Czech, Auschwitz, p. 151; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 47, 57; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 41.

447

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 57. Позже, описывая данную сцену, Витольд использовал в отношении этих людей уничижительный термин Żydek, или «еврейчик». В своем донесении от 1945 года Витольд употребил и слово Żydzi («евреи»), и его уничижительный вариант Żydki. Последнее слово встречается семь раз (из тридцати семи конкретных упоминаний евреев). В довоенном польском языке слово «жидки» могло употребляться в антисемитском контексте. Судя по всему, Витольд использует это слово, чтобы подчеркнуть беспомощность и слабость евреев — например, как в описанной ситуации, где он противопоставляет печальное положение жертвы жестокости капо-еврея.

448

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 48. Таких документов СС не обнаружено.

449

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 233.

450

Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 104–106; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 50.

451

Rawicz, Oświadczenia, vol. 27, APMA-B, p. 40; Rawicz, [List], September 23, 1957; Piekarski, Escaping, p. 132.

452

Rawicz, [List], September 25, 1957; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 50.

453

Ostańkowicz, Ziemia, p. 180. Тысяча двести советских военнопленных и пациентов госпиталя из главного лагеря погибли в изолированной секции в марте, когда эсэсовцы ограничили их рацион одной чашкой супа в день и заставили стоять на улице днем и ночью (Czech, Auschwitz, p. 157).

454

Wachsmann, KL, p. 301; Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 18. Тедди не указывает конкретную дату, когда он стал свидетелем отравления, но, скорее всего, он зафиксировал первый подобный инцидент, увиденный им в лагере. Его описание совпадает в деталях с воспоминаниями Мюллера, Брода и Пачиньского (Müller, Eyewitness, p. 19).

455

Broad, [Testimony], цит. по: Smoleń et al., KL Auschwitz, p. 129; Langbein, People, p. 69.

456

Müller, Eyewitness, p. 11.

457

Paczyński, Oświadczenia, vol. 100, APMA-B, p. 102.

458

Müller, Eyewitness, p. 13–15.

459

Wachsmann, KL, p. 291–294; Gawron, Ochotnik, p. 248.

460

Czech, Auschwitz, p. 167–168; Müller, Eyewitness, p. 18.

461

Czech, Auschwitz, p. 167–168; Wachsmann, KL, p. 301–302; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 52; Wolny, Oświadczenia, vol. 33, APMA-B, p. 19; Porębski, Oświadczenia, vol. 22, APMA-B, p. 59. Хенрик утверждает, что начал активно сотрудничать с зондеркомандой в июне, но, похоже, он с самого начала отравлений понял, что происходило с евреями. Его информатор был членом зондеркоманды. Этот отряд был переведен в Биркенау из главного лагеря 9 мая 1942 года (Czech, Auschwitz, p. 164; Bartosik, Martyniak, Setkiewicz, Wstęp, in idem, Początki, p. 15).

462

Piper, Auschwitz, vol. III, p. 181–182; Wolny, Oświadczenia, vol. 33, APMA-B, p. 19; Porębski, Oświadczenia, vol. 21, APMA-B, p. 11–31. Пример того, какого рода информацией делились члены зондеркоманды, см. здесь: Pogozhev, Escape, loc. 1950; Wachsmann, KL, p. 307–314; Rees, Auschwitz, loc. 2153.

463

Gawron, Ochotnik, p. 223.

464

Gawron, Ochotnik, p. 234.

465

Gawron, Wspomnienia, vol. 48, APMA-B, p. 122.

466

Gawron, Ochotnik, p. 248; Gawron, in Pawlicki (dir.), Witold. Степень осведомленности Витольда о массовом убийстве евреев в Биркенау неясна. По его собственным словам, до ноября 1942 года он отправил как минимум одно донесение о «массовом отравлении газом» (Pilecki, Report W, p. 25). Винценты Гаврон подтверждает свою роль в доставке устного сообщения из лагеря в мае 1942 года, когда начал работу «маленький красный дом» в Биркенау. Мемуары Винценты содержат некоторые фактические ошибки, но точны во многих ключевых деталях и предлагают объяснение того, почему евреи подвергались преследованиям. Объяснение Винценты перекликается с мнением Витольда, изложенным в его более поздних трудах. Второе донесение доставил Станислав Ястер. Письменная версия донесения датируется июлем 1942 года. В нем четко описаны действия зондеркоманды, хотя упоминания о том, что члены зондеркоманды были евреями по национальности, удалены. Скорее всего, это произошло в результате редактирования текста донесения в Варшаве. См. примечание ниже.

467

Эсэсовцы тщательно планировали то, как будут грабить евреев, прибывающих в лагерь, однако общая стоимость награбленного вряд ли составляла более нескольких сотен миллионов рейхсмарок (Wachsmann, KL, p. 379).

468

Винценты упоминает, что евреи поступали в лагерь из Голландии и Бельгии; вероятно, это ошибка, так как партии евреев из этих стран начали прибывать только в июле. Возможно, его смутил тот факт, что в первой партии евреев из Франции было много иностранцев (не французских евреев) и лиц без гражданства.

469

Gawron, Ochotnik, p. 250.

470

Gawron, Ochotnik, p. 254.

471

Gawron, Ochotnik, p. 254.

472

Gawron, Ochotnik, p. 255.

473

Gawron, Ochotnik, p. 247.

474

Gawron, Ochotnik, p. 255.

475

Gawron, Ochotnik, p. 257.

476

Gawron, Ochotnik, p. 258.

477

Gawron, Ochotnik, p. 259.

478

Gawron, Ochotnik, p. 259.

479

Gawron, Ochotnik, p. 259.

480

Gawron, Ochotnik, p. 260.

481

Gawron, Ochotnik, p. 260.

482

Gawron, Ochotnik, p. 272.

483

Wood, Karski, loc. 1957; Bartoszewski, 1859, p. 315; Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3. На самом деле количество убитых евреев составило около одного миллиона человек.

484

Zimmerman, Polish, p. 146; Ringelblum, Notes, loc. 4337; Wood, Karski, loc. 2341.

485

Breitman, FDR, loc. 3826.

486

Zimmerman, The Polish, p. 130, 137; Breitman, FDR, loc. 3826; Fleming, Auschwitz, p. 97–103.

487

Для сравнения: на известие об уничтожении нацистами чешской деревни Лидице Черчилль отреагировал немедленным призывом к ответному уничтожению трех немецких деревень. Впоследствии ему посоветовали отказаться от этого плана (Roberts, Churchill, p. 736; Wood, Karski, loc. 2404; Gilbert, Auschwitz, p. 74–80; Wyman, Abandonment, p. 124–126).

488

Breitman, FDR, loc. 3828; Stola, Early, p. 8.

489

Британские и американские чиновники еще не обратили пристального внимания на роль лагеря. В июле польское правительство в изгнании снова рассказало об Аушвице в своем главном англоязычном издании, в том числе было упомянуто донесение о проведенных годом ранее газовых экспериментах с советскими военнопленными. Описание строительства завода IG Farben вблизи лагеря вызвало некоторый интерес, поскольку завод мог стать целью для бомбардировки (Fleming, Auschwitz, p. 132–133; Rice, Bombing, цит. по: Neufeld, Bombing, p. 160).

490

Grabowski, Kurierzy, p. 188; Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3.

491

Segieda, [Raport], HIA, box 28, folder 7; из беседы с Блея, 21 сентября 2016 года; из беседы с Масталежем, 20 сентября 2016 года; Frazik, Wojenne, p. 410.

492

Iranek-Osmecki, Powołanie, p. 110; Milton, Churchill’s, loc. 2227; Tucholski, Cichociemni, p. 68–70.

493

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3. Возможно, он сыграл некую роль в том, чтобы отчет Стащека от 1 июня достиг Варшавы в первую очередь, но из-за отсутствия записей об этом невозможно установить, что знал Наполеон о холокосте в лагере до начала своей миссии.

494

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3; Lewandowski, Swedish, p. 71–77. Арест шведов мог быть спровоцирован обнародованием доклада Бунда; через несколько недель заместитель министра обороны Польши в Лондоне Изидор Модельский предупредил о риске, связанном с публикацией материалов, которые доставляют курьеры (Fleming, Auschwitz, p. 95).

495

Jekiełek, W pobliżu, p. 27–28, 92; Kożusznik, Oświadczenia, vol. 12, APMA-B, p. 8; Czech, Auschwitz, p. 164.

496

Из беседы с Кленчаром, 4 марта 2017 года; Jekiełek, W pobliżu, p. 62; Paczyńska, Grypsy, p. XLV–XLVI.

497

Из беседы с Екелеком, 4 марта 2017 года; из беседы с Кленчаром, 4 марта 2017 года; Czech, Auschwitz, p. 198.

498

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3; 202/I-32, p. 71, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty. 1968, p. 54. Цифры в отчете Стащека не всегда однозначны. Он указал количество зарегистрированных в лагере евреев мужского и женского пола, а также сообщил, что незарегистрированных евреев отравили газом. Чтобы определить фактическое количество отравленных газом людей, варшавскому подполью пришлось сложить данные по количеству прибывших в лагерь и вычесть из этой суммы количество зарегистрированных заключенных (судя по всему, Стащек копировал цифры, которыми пользовались эсэсовцы). О вероятном авторстве июньских и июльских отчетов из лагеря см. здесь: Rawicz, [List], September 23, 1957.

499

202/I-31, p. 214–229, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 70; Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3.

500

Jekiełek, W pobliżu, p. 27–28, 92; Kożusznik, Oświadczenia, vol. 12, APMA-B, p. 8; Czech, Auschwitz, p. 164; из беседы с семьей Кожушник, 20 октября 2017 года; из беседы с Рыбак, 8 марта 2017 года; Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3. Наполеон описывает некоторые из прочитанных им писем, что позволяет идентифицировать первоисточник в отправленных в Лондон отчетах варшавского подполья.

501

Höss, Commandant, p. 120; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 48; Taul, Wspomnienia, vol. 62, APMA-B, p. 27.

502

Piekarski, Escaping, p. 85.

503

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 56; Langbein, People, p. 29; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 45; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII, 1, p. 58.

504

Piekarski, Escaping, p. 85. План чуть не провалился, когда агента перевели в госпиталь СС за пределами лагеря, но два дня спустя он умер в результате инъекции.

505

Czech, Auschwitz, p. 165, 167.

506

Rawicz, [List], August 8, 1956; Rawicz, Oświadczenia, vol. 27, APMA-B; Rawicz, [Raport], дата неизвестна.

507

Rawicz, [List], August 8, 1956; Rawicz, Oświadczenia, vol. 27, APMA-B; Rawicz, [Raport], дата неизвестна.

508

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 69, 71, 111; Rawicz, [List], August 8, 1956; Lasik et al., Auschwitz, vol. I, p. 299. Стоит отметить, что план восстания был составлен еще до начала убийства евреев в лагере.

509

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 54; Langbein, People, p. 29; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 45; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 58.

510

Dering, [Wspomnienia], p. 89; Allen, The Fantastic, loc. 550; Gawron, Ochotnik, p. 222; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 48; Motz, [Testimony], August 28, 1971. В других тюрьмах и в поездах также были факты заражения немцев тифом с использованием вшей. См.: Siedlecki, Beyond, p. 167. В 1942 году в Аушвиц были отправлены несколько микробиологов, их целью являлось заражение немецких офицеров путем подмешивания в пищу бактерий брюшного тифа (Allen, The Fantastic, loc. 1633).

511

Piekarski, Escaping, p. 126.

512

Pietrzykowski, Wspomnienia, vol. 161, APMA-B, p. 141; Langbein, People, p. 240.

513

Dering, [Wspomnienia], p. 86, 141; Langbein, People, p. 240.

514

Dering, [Wspomnienia], p. 86.

515

Dering, [Wspomnienia], p. 86.

516

Czech, Auschwitz, p. 165; Kielar, Anus Mundi, p. 128; Dering, [Wspomnienia], p. 90.

517

Pilecki, Report W, p. 31; Czech, Auschwitz, p. 171; Piekarski, Escaping, p. 138.

518

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 69; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 31; Rawicz, [List], September 23, 1957; Bartosiewicz, [Wywiad], Ossolineum, 87/00; Bartosiewicz, Oświadczenia, vol. 84, APMA-B, p. 127.

519

Chrościcki, Oświadczenia, vol. 11, APMA-B, p. 4–5; Czech, Auschwitz, p. 174.

520

Pilecki, The Auschwitz, loc. 3083; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 62.

521

Rawicz, [List], August 31, 1957.

522

Szmaglewska, Dymy, p. 14.

523

Chrościcki, Oświadczenia, vol. 11, APMA-B, p. 4–5.

524

Kowalczyk, Barbed, vol. II, p. 155. Август не участвовал в принятии решения, но он помнит, что поступил приказ начать прорыв.

525

Kowalczyk, Barbed, vol. I, p. 159–164.

526

Ostańkowicz, Ziemia, p. 187; Czech, Auschwitz, p. 178; Dering, [Wspomnienia], p. 77.

527

Czech, Auschwitz, p. 180–181; Sobolewicz, But I, p. 131; Chrościcki, Oświadczenia, vol. 11, APMA-B, p. 5–6; Langbein, People, p. 67.

528

Sobański, Ucieczki, p. 47–48; из беседы с Пеховским, 14 октября 2016 года.

529

[Raport], no. 6/42, PISM, A.9.III.2a.55.2a.55. Из того донесения Витольда, вариант которого был доставлен в Лондон, упоминания о массовых казнях евреев были изъяты. См. примечание ниже.

530

Piechowski, Byłem, p. 70.

531

Piechowski, Byłem, p. 74–75.

532

Piechowski, Byłem, p. 79.

533

Piechowski, Byłem, p. 79; Sobański, Ucieczki, p. 44–50; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 59; Pawłowski, Wałczek (dir.), Jasłer.

534

Pilecki, The Auschwitz, loc. 2976; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 59.

535

Pilecki, [Raport — Nowy Wiśnicz], Wspomnienia, vol. 130, APMA-B, p. 111.

536

Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 300–302; Wachsmann, KL, p. 302–303.

537

Wachsmann, KL, p. 304; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 302–305; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 43.

538

Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 302–305; Czech, Auschwitz, p. 179; Sobolewicz, But I, p. 134–138; 202/I-31, p. 95–97, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 47.

539

Pilecki, The Auschwitz, loc. 2890; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 57.

540

Pilecki, The Auschwitz, loc. 2890; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 57.

541

Paczyńska, Grypsy, p. XXXIII. В более поздних работах Витольд не упоминает о задании Наполеона, но Станислав Клоджиньский состоял в его организации и был доверенным лицом Стащека (202/I-31, p. 214–229, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 70).

542

202/I-31, p. 95–97, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 47.

543

Vrba, I Cannot, p. 9.

544

Höss, Death, p. 286.

545

Höss, Death, p. 286.

546

Paczyńska, Grypys, p. XLV–XLVI; Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3.

547

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3; 202/I-32, p. 71, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 54; Taul, Oświadczenia, vol. 9, APMA-B, p. 1267.

548

Наполеон также вез с собой небольшой пакет с семенами кок-сагыза, разновидности одуванчика. Семена были вывезены контрабандой из секретного селекционного центра нацистов в деревне Райско неподалеку от лагеря. Гиммлер заполучил эти семена после вторжения в Советский Союз и сделал развитие завода по производству каучука одним из главных приоритетов в Райско, полагая, что это поможет справиться с хроническим дефицитом каучука в Германии. Кража семян представляла собой пример грамотно осуществленного промышленного шпионажа (Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3; Zimmerman, The Polish, p. 151).

549

Jekiełek, [Konspiracja], AZHRL, R-VI-2/547, p. 130; из беседы с Молином, 23 сентября 2017 года.

550

Urynowicz, Czerniaków, p. 322–333.

551

Zimmerman, The Polish, p. 152; Stola, Early, p. 9.

552

Engel, In the Shadow, p. 300; Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3. Конечно, это были те же самые слухи о зверствах немцев, что циркулировали во время Первой мировой войны, и британские чиновники отметили это, когда услышали их вновь.

553

Wood, Karski, loc. 2687; Rohleder, [Bundesanschaftschaftsakten], BA, E 4320 (B) 1990/133, Bd. 67, C.12.4440, цит. по: database to Kamber, Geheime.

554

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3; 202/I-32, p. 71, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 54.

555

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3; Jekiełek, [Konspiracja], AZHRL, R-VI-2/547, p. 130; Nowak, Courier, p. 77.

556

Wanner, Flüchtlinge, p. 227–271; Bergier et al., Final Report, p. 22–23. В годы войны Швейцария выдворила 24 398 человек, из них 19 495 — евреи. Еще больше людей разворачивали на границе. Юлиуш Кюль полагает, что в стране находилось около семи тысяч еврейских беженцев из Польши (ühl, [Memoir], USHMM, RG-27.001*08, p. 31).

557

Hastings, The Secret, loc. 6446.

558

Breitman, Official, p. 138–141. Информацию, которую передал Шульте, отправили телеграммой. Это сделал Герхарт Ригнер, работавший во Всемирном еврейском конгрессе в Женеве. До исследования Рихарда Брайтмана и Вальтера Лакёра о Шульте не было известно, акцент делался на том, что информацию отправил Ригнер, а тот факт, что источником информации был Шульте, оставался в тени. Здесь и далее я в основном ссылаюсь на «информацию, полученную от Шульте».

559

Kühl, [Memoir], USHMM, RG-27.001*08, p. 32.

560

Наполеон не оставил записей об этой встрече, поэтому единственный источник информации — Юлиуш Кюль, который описывает встречу с осторожностью, чтобы не раскрывать личность курьера, сопровождавшего его. Последовавший разговор о ликвидации Варшавского гетто позволяет предположить, что это был именно Наполеон (Kühl, [Report], USHMM, RG-27.001*05, microfiche 1, p. 1).

561

Rambert, Bex, p. 62–81; Nahlik, Przesiane, p. 240; Kühl, [Memoir], USHMM, RG-27.001*08, p. 31; Haska, Proszę, p. 299–309; Kranzler, Brother’s, p. 200–202.

562

Kühl, [Memoir], USHMM, RG-27.001*05, microfiche 1, p. 1; Zieliński, List, p. 159.

563

Kühl, [Memoir], USHMM, RG-27.001*05, microfiche 1; Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3.

564

Kamber, Geheime, p. 577. Информация, предоставленная Кюлем, произвела большое впечатление. Сообщение передали в Нью-Йорк с помощью секретного радиопередатчика, установленного в польском посольстве, и направили лично президенту Рузвельту в Белый дом (маловероятно, что Рузвельт прочел это сообщение). Доклад Кюля активно обсуждался в Великобритании и США. Отсюда можно сделать вывод, что, если бы в тот момент Наполеон раскрыл то, что он знал об Аушвице, это заставило бы Запад действовать и массовые убийства в лагере были бы остановлены почти на два года раньше.

565

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3; Fleming, Auschwitz, p. 111, 207.

566

Gilbert, Auschwitz, p. 54, 61.

567

[Depesza nr 38], PISM, A.9.III.4; [Depesza nr 40], PISM, A.9.III.4.

568

[Depesza nr 38], PISM, A.9.III.4.

569

Czech, Auschwitz, p. 208–211; Wachsmann, KL, p. 304.

570

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 68; Pilecki, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 73; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 164.

571

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 58, 68; Piekarski, Escaping, p. 148.

572

Langbein, People, p. 298; Pilecki, The Auschwitz, loc. 4098; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 87–88.

573

Kielar, Anus Mundi, p. 147; Langbein, People, p. 140; Setkiewicz, The Private, p. 121.

574

Pilecki, The Auschwitz, loc. 3346, 3748; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 68, 79.

575

Pilecki, [Raport — Nowy Wiśnicz], Wspomnienia, vol. 130, APMA-B, p. 111.

576

Kobrzyński, Wspomnienia, vol. 129, APMA-B, p. 45; Smoczyński, Ostatnie, страницы не указаны.

577

Olszowski, Więźniarska, p. 186.

578

Smoczyński, Ostatnie, страницы не указаны; Kobrzyński, Wspomnienia, vol. 129, APMA-B, p. 46. Похоже, что в СС выяснили, кто такой Стащек, после его допроса в Варшаве. Возможно, посылка с едой напомнила Грабнеру о присутствии Стащека, и это совпало с моментом отбора заключенных, ранее участвовавших в движении Сопротивления.

579

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 51; Piekarski, Escaping, p. 117; Ciesielski, Wspomnienia, p. 68. Сведения о существовании в лагере радиопередатчика взяты из свидетельств Витольда, Эдека и Кона. Согласно другим источникам, частично сломанное радиооборудование было обнаружено на чердаке 17-го блока (Taul, Oświadczenia, vol. 9, APMA-B, p. 1264–1271). После войны Кажимеж Равич отрицал создание передатчика. «Все правильно, все в порядке, и только эта несчастная радиостанция — серьезная ошибка, попавшая в отчет. Я не знаю, что заставило его фантазировать и выдумать эту деталь, которой не было и под которой я не мог подписаться [в отчете Витольда Пилецкого] ни при каких обстоятельствах» (Rawicz, [List do L. Serafińskiej], 4 августа 1958 года; Materiały, vol. 220, APMA-B, p. 25). Следует отметить, что Равич покинул лагерь до того, как радиопередатчик заработал.

580

Biernacki, [List], Materiały Ruchu Oporu, vol. 1–2, APMA-B, p. 10; Kłodziński, [List do W. Jekiełka i T. Lasockiej], 24 ноября 1942 года, цит. по: Paczyńska, Grypsy, p. 676: «В [больнице] Кранкенбау около двух тысяч человек. Уровень смертности примерно тридцать человек в день. Год назад в день умирало по восемьдесят человек. Тридцать шесть человек (из них четыре — шесть человек — поляки) ежедневно умирают от инъекции фенола». Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 63.

581

Dering, [Wspomnienia], p. 29, 103, 139–142.

582

Dering, [Wspomnienia], p. 139; Wierusz, Oświadczenia, vol. 77, APMA-B, p. 21.

583

Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 141; Kielar, Anus Mundi, p. 128; Dering, [Wspomnienia], p. 104; Wierusz, Oświadczenia, vol. 77, APMA-B, p. 21; Radlicki, Kapo, p. 104–106.

584

Pietrzykowski, Oświadczenia, vol. 88, APMA-B, p. 22.

585

Taubenschlag, To Be, p. 76.

586

Dering, [Wspomnienia], p. 105.

587

Dering, [Wspomnienia], p. 105.

588

Dering, [Wspomnienia], p. 105.

589

Dering, [Wspomnienia], p. 105.

590

Kielar, Anus Mundi, p. 105.

591

Kielar, Anus Mundi, p. 105.

592

Kielar, Anus Mundi, p. 108.

593

Kielar, Anus Mundi, p. 108.

594

Czech, Auschwitz, p. 229; Pilecki, Report W, p. 22. Витольд пишет, что Деринг спас еще двадцать человек, снабдив их формой санитаров.

595

202/I-31, p. 214–229, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 70. Информация поступила из письма, отправленного Эдвардом Бернацким Войчеху Екелеку (см.: Jekiełek, W pobliżu, p. 116–117).

596

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 63–64; Strzelecka, Voices, vol. 3, p. 18.

597

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 63–64.

598

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 64.

599

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 66. Витольд пишет, что бомбардировка произошла в ночь, когда он с тифом попал в госпиталь. Нет никаких доказательств того, что налет действительно был; возможно, это плод воспаленного воображения больного Витольда.

600

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 66.

601

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 66; Pilecki, The Auschwitz, loc. 3275.

602

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 67.

603

Setkiewicz, Zaopatrzenie, p. 60; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 46.

604

Czech, Auschwitz, p. 164; Pogozhev, Escape, loc. 1950.

605

Имя Штайнберга выяснить не удалось (Laurence, Auschwitz, loc. 2122; Pogozhev, Escape, loc. 1950).

606

Laurence, Auschwitz, p. 2122; Pilecki, Report W, p. 34; Pogozhev, Escape, loc. 2052.

607

Ostańkowicz, Ziemia, p. 232.

608

Ostańkowicz, Ziemia, p. 232.

609

Ostańkowicz, Ziemia, p. 233.

610

Подразделение Штайнберга так и не предприняло попытки прорыва. Похоже, их предал капо второй зондеркоманды, Адольф Вайсс. Вероятно, он боялся, что любое действие отряда Штайнберга приведет к гибели его людей. Оба отряда были отравлены газом в декабре 1942 года (Wetzler, Oświadczenia, vol. 40, APMA-B, p. 28).

611

Pilecki, Report W, p. 22–24; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 10; Langbein, People, p. 88; Iwaszko, Kłodziński, Bunt, p. 119–122.

612

Friedenson, Kranzler, Heroine, p. 91.

613

Gilbert, Auschwitz, p. 67–68. Аналитики британской разведки, основываясь на информации из перехваченных радиосообщений, считали Аушвиц одним из мест концентрации евреев. Однако эти данные относились только к заключенным, зарегистрированным в лагере как рабочие, и не касались тех, кто был отравлен газом (Schulte, London, p. 211, цит. по: Hackmann, Süß, Hitler’s, p. 211; Breitman, Laqueur, Breaking, p. 125; Breitman, Official, p. 143). О том, что немцы преследуют евреев, британцы, благодаря перехвату и расшифровке радиограмм, знали гораздо больше американцев, но английские спецслужбы не спешили делиться этими сведениями с коллегами из США.

614

Breitman, Laqueur, Breaking, p. 124; Laqueur, The Terrible, p. 100; Breitman, Lichtman, FDR, loc. 3440; Lipstadt, Beyond, p. 321.

615

Rowecki, [Depesza nr 803], October 3, 1942, in Iranek-Osmecki et al., Armia, vol. VI, p. 261; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 59; 202/I-31, p. 214–229, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 70. Есть свидетельство того, что подпольщики искажали некоторые сведения об Аушвице. В докладе Ястера четко описывается деятельность зондеркоманды в Биркенау. Однако о том, что члены зондеркоманды были евреями и участвовали в убийствах евреев, в докладе не упоминается. В это же время журналистка-подпольщица Наталья Зарембина писала книгу об Аушвице. Она была основана на донесениях Стащека, и напечатать ее планировалось массовым тиражом, при этом Аушвиц характеризовался в книге как лагерь исключительно для поляков (Fleming, Auschwitz, p. 360).

616

Rowecki, [Depesza no 803], October 3, 1942, in Iranek-Osmecki et al., Armia, vol. VI, p. 261; Zimmerman, Polish, p. 103; Engel, In the Shadow, p. 202. В сентябре Ровецкий отправил один отчет, где в нескольких словах сообщал, что евреев в Аушвице травят газом; отчет Ровецкого базировался на первом донесении Стащека. Аушвиц был упомянут в рамках подробного описания оккупационной политики нацистской Германии и Советского Союза. Судя по всему, информация о том, что творилось в Аушвице, привлекла крайне мало внимания. Отчет Ровецкого был переведен на английский язык и включен в сводное донесение, отправленное в польское представительство в Нью-Йорке ближе к концу ноября, но, похоже, дальнейшего хода ему не дали. Fleming, Auschwitz, p. 135–145.

617

Gilbert, Auschwitz, p. 88–92; Fleming, Auschwitz, p. 157–162.

618

Gilbert, Auschwitz, p. 86; Wyman, The Abandonment, p. 73–74; Breitman, Lichtman, FDR, loc. 3993. Польское правительство выпустило свой отчет в тот же день, что и Еврейское агентство. В отчете польского правительства называются такие лагеря смерти, как Белжец, Собибор и Треблинка, но ничего не говорится об Аушвице. Результаты расследования, проведенного Государственным департаментом США, опубликованы не были.

619

Leff, Buried, p. 155–156; Wyman, The Abandonment, p. 73–74.

620

Breitman, Lichtman, FDR, loc. 4012.

621

Raczyński, In Allied, p. 126; Breitman, Official, p. 151.

622

Wasserstein, Britain, p. 34; Fleming, Auschwitz, p. 96; Breitman, Official, p. 145. После прибытия курьера Яна Карского в Лондон в ноябре 1942 года польское правительство в изгнании стало настойчивее сообщать о нацистских преступлениях.

623

Republic of Poland, The Mass, December 1942, NA, FCO 371/30924, C12 313; Breitman, Official, p. 228–229; Manchester, Reid, The Last, loc. 3676.

624

Breitman, Official, p. 153; Czech, Auschwitz, p. 276; Bruland, Holocaust, p. 668–671.

625

Gilbert, Auschwitz, p. 96–98.

626

Breitman, Official, p. 157; Gilbert, Auschwitz, p. 99.

627

Cohen, Eleanor, p. 181; Breitman, Official, p. 170; Gilbert, Auschwitz, p. 109.

628

Rowecki, [Depesza nr 803], October 3, 1942, in Iranek-Osmecki et al., Armia, vol. VI, p. 261; Rowecki, [Depesza], December 23, 1942, in Iranek-Osmecki et al., Armia, vol. II, p. 393–394; Rowecki, [Planowanie powstania powszechnego 1940–1944], December 23, 1942, PUMST, A.379, p. 43; Piper, Voices, vol. 8, p. 37.

629

Westermann, The Royal, p. 204; Biddle, Allied, in Neufeld, Berenbaum, The Bombing, p. 38–39. Возможность бомбардировки Аушвица активно рассматривалась союзниками летом 1944 года. Однако, как показывает первый доклад Витольда из лагеря, предложение о бомбардировке лагеря обсуждалось в Королевских ВВС еще в январе 1941 года. Мнения исследователей относительно того, насколько эффективной была бы попытка бомбардировки лагеря, разделились (Rowecki, [Depesza nr 803], October 3, 1942, in Iranek-Osmecki et al., Armia, vol. VI, p. 261; Gilbert, Auschwitz, p. 107; Breitman, Official, p. 169).

630

Breitman, Official, p. 169; Gilbert, Auschwitz, p. 107.

631

Gilbert, Auschwitz, p. 119; Breitman, Official, p. 175. Швейцарские адвокаты Ричард Лихтгейм и Герхард Ригнер в течение нескольких месяцев отправляли отчеты через американское посольство в Берне. Официальные должностные лица США 10 февраля 1943 года составили текст телеграммы, где рекомендовали послу США в Швейцарии не допускать Лихтгейма и Ригнера к передатчику, установленному в посольстве. Сообщение было сформулировано в общих чертах, чтобы избежать любых обвинений в нарушении дипломатической этики. Американским посольством намек был понят. В следующий раз, когда Ригнер появился с новостями о попытке нацистов депортировать в Аушвиц пятнадцать тысяч евреев, которые состояли в браке с гражданами Германии, ему предложили воспользоваться общественным телеграфом.

632

Pilecki, Report W, p. 19.

633

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 409; Pilecki, Report W, p. 19.

634

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 3; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 69.

635

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 3; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 69.

636

Piekarski, Escaping, p. 23.

637

Piekarski, Escaping, p. 23.

638

Piekarski, Escaping, p. 23.

639

Pilecki, [Klucz], Wspomnienia, vol. 183, APMA-B, p. 79; Sowul, Oświadczenia, vol. 72, APMA-B, p. 16.

640

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 73; Sowul, Oświadczenia, vol. 72, APMA-B, p. 19; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 390.

641

Piekarski, Escaping, p. 148. Фреда расстреляли сразу после его выздоровления, 3 марта 1943 года (Czech, Auschwitz, p. 342).

642

Wierusz, Oświadczenia, vol. 77, APMA-B, p. 21; Langbein, People, p. 221–222; Dering, [Wspomnienia], p. 7; Diem, Wspomnienia, vol. 172, AMPA-B, p. 9; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 367; Wachsmann, KL, p. 341; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 361–365.

643

Piekarski, Escaping, p. 77; Pilecki, [Raport teren S], AAN, 202/XVIII/1, p. 88.

644

Frączek, Wspomnienia, vol. 66, APMA-B, p. 163–164; Pilecki, Report W, p. 27; Piekarski, Escaping, p. 144–145; Komski, Oświadczenia, vol. 71, APMA-B, p. 64; Ławski, Wspomnienia, vol. 154/154a, APMA-B, p. 147–148; Harat, [Działalność], страницы не указаны; Kajtoch, Wspomnienia, vol. 27, APMA-B, p. 1–149; Kuczbara, [Grypsy], Materiały Ruchu Oporu, vol. X, APMA-B, p. 6, 9, 11; Dwork, van Pelt, Auschwitz, p. 324–325. План побега придумал лагерный дантист Болеслав Кучбара.

645

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 74; Ostańkowicz, Ziemia, p. 266; Czech, Auschwitz, p. 313.

646

Pilecki, Report W, p. 27; Piekarski, Escaping, p. 144–145; Komski, Oświadczenia, vol. 71, APMA-B, p. 64; Ławski, Wspomnienia, vol. 154/154a, APMA-B, p. 147–148; Harat, [Działalność], страницы не указаны; Kajtoch, Wspomnienia, vol. 27, APMA-B, p. 1–149. Хараты укрывали беглецов в своем доме в Либёнже. Мечислав, Ян и Отто впоследствии были снова пойманы. Мечислав повесился в транспорте, на котором его везли обратно в Аушвиц. Болеслав был задержан в Варшаве и, судя по всему, умер, находясь под стражей в полиции. Ян и Отто пережили войну.

647

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 75.

648

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 75; Pilecki, Report W, p. 35; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 72.

649

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 79–80.

650

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 86. К 1943 году треть заключенных обслуживала лагерь (Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 89). Отборы в госпитале также были сокращены, а польских заключенных больше не отправляли в газовые камеры, как это случалось до декабря 1942 года (Wachsmann, KL, p. 347).

651

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 69.

652

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 69; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 12; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 45a; Głowa, Wspomnienia, vol. 94, APMA-B, p. 138–139.

653

Głowa, Oświadczenia, vol. 36, APMA-B, p. 6; Głowa, Oświadczenia, vol. 94, APMA-B, p. 140; Dering, [Wspomnienia], p. 50.

654

Pilecki, Report W, p. 115. Витольд утверждал, что были убиты двести детей, но на самом деле общее число погибших детей составило менее ста человек.

655

Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 156; Pilecki, Report W, p. 44; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 75–76; Ciesielski, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 7.

656

Czech, Auschwitz, p. 367; Pilecki, Report W, p. 44; Piekarski, Escaping, p. 157.

657

Pilecki, Report W, p. 116; Ciesielski, Wspomnienia, p. 101–102.

658

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 83; Piekarski, Escaping, p. 157.

659

Czech, Auschwitz; Pilecki, Report W, p. 117; Redzej, [Raport 1943], AAN, 202/XVIII/1, p. 43.

660

Czech, Kalendarz, p. 362, 370; Iwaszko et al., Auschwitz, vol. II, p. 349–358; Wachsmann, KL, p. 316; Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 134–135; Dering, [Wspomnienia], p. 116–117; Ławski, Wspomnienia, vol. 154/154a, APMA-B, p. 94.

661

Zabawski, Wspomnienia, vol. 98, APMA-B, p. 83.

662

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 85.

663

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 85.

664

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 85.

665

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 86; Pilecki, The Auschwitz, loc. 4049.

666

Zabawski, Wspomnienia, vol. 98, APMA-B, p. 90; Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 5.

667

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 85.

668

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3.

669

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3.

670

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3; Frazik, Wojenne, p. 413; Avni, Spain, p. 106.

671

Siudak, [List], 9 февраля 1943 года, PUMST, A.9.E. t.107.

672

Segieda, [Raport], PISM, A.9.III.2a t.3.

673

Wood, Karski, loc. 2780; Fleming, Auschwitz, p. 129.

674

O’Reilly, [Memo], 26 февраля 1943 года, NA, HS 9/1337/7.

675

Данные о зверствах нацистов, собранные в Аушвице, Наполеон поместил ближе к концу своего доклада, после анализа взаимоотношений разных польских политических партий. Вероятно, это отражает предмет интереса его собеседников в Министерстве внутренних дел Польши (Fleming, Auschwitz, p. 168–173). Наполеон впервые упоминает об Аушвице в связи с кражей семян кок-сагыза. Семена сразу же отправили на исследование, однако полученные растения показали низкое содержание каучука (Orkan, [Depesza], 15 ноября 1943 года, London, HIA, box 52, folder 18).

676

Zimmerman, The Polish, p. 191. Согласно статистике нацистов, это число составляло триста тысяч человек (Wachsmann, KL, p. 293).

677

Zimmerman, The Polish, p. 191.

678

Gilbert, Allies, p. 119, 126–127; Breitman, Official, p. 178–179; Zimmerman, The Polish, p. 191.

679

Fleming, Auschwitz, p. 173–175. Неясно, дошли ли до Сейвери данные о том, что число погибших в лагере составило 502 тысячи человек, но он уже знал из расследования Государственного департамента США, что убиты два миллиона евреев. Цифра из Аушвица соответствовала тому, что можно было ожидать от общеевропейской программы уничтожения евреев. Польское правительство прекрасно понимало: ограниченное вещание означает то, что общественный резонанс также будет ограниченным. См.: Fleming, Auschwitz, p. 123.

680

Olson, Last, loc. 2085.

681

Fleming, Auschwitz, p. 174.

682

Наполеон изложил свои выводы Игнацию Шварцбарту, польскому политику еврейского происхождения, 18 апреля 1943 года или немного раньше. Шварцбарт, описывая их встречу, отметил, что Наполеон посетил его по собственной инициативе, хотя вполне вероятно, что в Министерстве внутренних дел Польши Наполеона аккуратно проинструктировали о том, что следует говорить. Шварцбарт в тот же день записал беседу с Наполеоном и подготовил материалы для передачи Берлу Локеру, председателю Еврейского агентства в Лондоне, и раввину Ирвингу Миллеру, влиятельному сионистскому деятелю, который находился тогда в Лондоне. «Как это лучше опубликовать, мы подумаем вместе», — отмечал Шварцбарт в сопроводительном письме, адресованном Локеру и Миллеру (YVA M2. 261). В конце апреля Шварцбарт направил копии беседы с Наполеоном в британскую секцию офисов Всемирного еврейского конгресса в Лондоне и в Нью-Йорке и в Еврейское агентство в Палестине. Поскольку сообщение было отправлено в США, копию письма получили британские и американские цензоры. С информацией ознакомились многие чиновники, но она не привлекла особого внимания. В августе 1943 года польское правительство снова озвучило идею бомбардировки Аушвица, но и на этот раз безуспешно (Schwarzbart, [Archives], IPN, BU_2835_15, p. 37).

683

Laqueur, The Terrible, p. 96.

684

Zimmerman, The Polish, p. 218.

685

Sehn, Obóz, p. 135.

686

Siudak, [List], 22 июня 1943 года, HIA, box 52, folder 15.

687

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 91.

688

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 88.

689

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 84; Pilecki, The Auschwitz, loc. 3969.

690

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 84; Pilecki, The Auschwitz, loc. 3969.

691

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 88; Langbein, People, p. 75; Dering, [Wspomnienia], p. 23; Szarbel, [Zeznanie], IPN, BU_2188_14, p. 110–113; Garliński, Fighting, p. 175.

692

Langbein, People, p. 75; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 88.

693

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4140; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 89.

694

Pilecki, Report W, p. 61; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 89; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 81.

695

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4146; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 89.

696

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4152; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 89; Fejkiel, Więźniarski, p. 108–109.

697

Fejkiel, Medycyna, in Bidakowski, Wójcik, Pamiętniki, p. 507; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 89, 90.

698

Diem, Wspomnienia, vol. 172, APMA-B, p. 151; Pilecki, The Auschwitz, loc. 4241; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 90.

699

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4200; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 90.

700

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 91.

701

Czech, Auschwitz, p. 33.

702

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4241; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 92.

703

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4241; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 92.

704

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 92.

705

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 93.

706

Ciesielski, Wspomnienia, p. 115–116.

707

Ciesielski, Wspomnienia, p. 115–116.

708

Ciesielski, Wspomnienia, p. 118.

709

Ciesielski, Wspomnienia, p. 121−122.

710

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 94.

711

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 94; Pilecki, The Auschwitz, loc. 4344.

712

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4364; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 94.

713

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4364; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 94.

714

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 95.

715

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 95.

716

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 95; Ciesielski, Wspomnienia, p. 128.

717

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 95; Ciesielski, Wspomnienia, p. 128.

718

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 96.

719

Ciesielski, Wspomnienia, p. 128.

720

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4420; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 96.

721

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 96.

722

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 96.

723

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4461; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 97.

724

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4461; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 97.

725

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4482; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 97.

726

Ciesielski, Wspomnienia, p. 128.

727

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 98.

728

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 99.

729

Ciesielski, Wspomnienia, p. 139–143.

730

Ciesielski, Wspomnienia, p. 139–143.

731

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4565; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 100.

732

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4565; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 100.

733

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4575; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 100.

734

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 100.

735

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 100.

736

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 101.

737

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 101; Pilecki, The Auschwitz, loc. 4622.

738

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 101; Pilecki, The Auschwitz, loc. 4622.

739

Serafiński, [Ucieczka], p. 2.

740

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4630; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 102.

741

Pilecki, The Auschwitz, loc. 4637; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 102.

742

Serafiński, [Ucieczka], p. 3.

743

Pilecki, [Raport — Nowy Wiśnicz], Wspomnienia, vol. 130, APMA-B, p. 110–113.

744

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 102.

745

Redzej, Wspomnienia, vol. 178, APMA-B, p. 110.

746

Serafiński, [Ucieczka], p. 3.

747

Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 84.

748

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 102.

749

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 102; Fejkiel, Medycyna, in Bidakowski, Wójcik, Pamiętniki, p. 507–509.

750

Możdżeń, Oświadczenia, vol. 3, APMA-B, p. 101.

751

Zabawski, Wspomnienia, vol. 98, APMA-B, p. 95.

752

Zabawski, Wspomnienia, vol. 98, APMA-B, p. 95.

753

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 102.

754

Gistedt, Od operetki, p. 108.

755

Из беседы с Островским, 9 марта 2016 года, с. 247; Bartoszewski, 1859, p. 564.

756

Из беседы с Островским, 9 марта 2016 года; Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Witolda Pileckiego, Materiały, vol. 223, APMA-B, p. 85.

757

Czarnecka, Największa, p. 109–201; Pawłowski, Walczak (dir.), Jaster; Paulsson, Secret, p. 21; Zimmerman, Polish, p. 291−293.

758

Paulsson, Secret, p. 21; 202/II-35, p. 84, in Marczewska, Ważniewski et al., Zeszyty, 1968, p. 79–80.

759

Из беседы с Пилецкой-Оптулович, 17 мая 2016 года; из беседы с Островским, 9 марта 2016 года; Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Witolda Pileckiego, Materiały, vol. 223, APMA-B, p. 85.

760

Pilecki, [List], 19 октября 1943 года, IPN.

761

Pilecki, [List], 19 октября 1943 года, IPN.

762

Bartoszewski, 1859, p. 656.

763

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 103.

764

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 103; Pilecki, The Auschwitz, loc. 4698; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 23.

765

Pilecki, Report W, p. 79; Pilecki, [Raport W], AAN, 202/XVIII/1, p. 33.

766

Walter-Janke, W Armii, p. 260.

767

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 103; Albin, List, p. 198; Machnowski, Sprawa, p. 127. В декабре 1943 года в Варшаву прибыл Эдвард Чещельский. Скорее всего, это он сообщил последние новости из лагеря.

768

Pilecki, [Zamiast], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 1.

769

Из беседы со Шпаковским, 31 января 2017 года; Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Tadeusza Sztrum de Sztrema, Materiały, vol. 223a, APMA-B, p. 398.

770

Из беседы с Абрамовым-Неверли, 2 октября 2017 года.

771

Pilecki, [Zamiast], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 3–4.

772

Pilecki, [Zamiast], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 1.

773

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 103.

774

Из беседы с Абрамовым-Неверли, 2 октября 2017 года.

775

Abramow-Newerly, Lwy, p. 153–156.

776

Marrus, The Nazi, Part 5: Public Opinion and Relations to Jews; из беседы с Абрамовым-Неверли, 2 октября 2017 года.

777

Из беседы с Пилецким, 11 июля 2016 года.

778

Из беседы с Пилецким, 11 июля 2016 года.

779

Klukowski, Diary, p. 257.

780

Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 102.

781

Bartoszewski, 1859, p. 656; War and Internationa [sic] Situation, 22 февраля 1944 года, Hansard, U. K. Parliament.

782

Bartoszewski, 1859, p. 656.

783

Fieldorf, Zachuta, Generał, p. 277; Kuciński, August, p. 77.

784

Из беседы с Пилецкой-Оптулович, 17 мая 2016 года.

785

Число десять включает устные и письменные донесения Витольда, указанные в этой книге. Возможно, донесений было больше, поскольку члены подпольной организации покидали лагерь с инструкциями Витольда.

786

Gilbert, Allies; Breitman, Official, p. 211.

787

Двенадцатого июня 1944 года Эмануэль Шерер и Анзельм Райсс отправились к польскому министру внутренних дел с просьбой о нападении подполья на Аушвиц и другие лагеря. В июле Джон Пеле из Совета по делам беженцев исключил возможность организации наземной атаки лагеря на том основании, что «весьма глубоко укоренившийся антисемитизм» поляков помешает провести атаку «добросовестно». Неясно, был ли это ответ на обсуждение возможности атаки лагеря в Лондоне и Вашингтоне или собственные выводы Пеле (Fleming, Auschwitz, p. 255). Коморовский не полностью отказался от идеи наземной операции. Было разумно иметь наготове силы на тот случай, если нацисты решат ликвидировать лагерь и убить всех заключенных, но Коморовский скептически относился к тому, что к лагерю можно перебросить необходимые силы.

788

Pilecki, [Raport W], AAN, p. 79. В конце июля Коморовский направил в Аушвиц курьера для связи с лагерным подпольем: Коморовский намеревался совместно с подпольщиками разработать план подрыва крематориев и газовых камер в Биркенау. Курьер был ранен и попал в плен, впоследствии его поместили в Аушвиц.

789

Richie, Warsaw, p. 164.

790

Davies, Rising ’44, loc. 8673.

791

Bartoszewski, 1859, p. 696; Korboński, Fighting, p. 345.

792

Korboński, Fighting, p. 345.

793

Richie, Warsaw, p. 133.

794

Richie, Warsaw, p. 133; Davies, Rising ’44, loc. 2598.

795

Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Witolda Pileckiego, Materiały, vol. 223, APMA-B, p. 73.

796

Richie, Warsaw, p. 136.

797

Richie, Warsaw, p. 136; Davies, Rising ’44, loc. 2598.

798

Richie, Warsaw, p. 179.

799

Iranek-Osmecki, Powołanie, p. 427.

800

Nowak, Courier, p. 240; из беседы с Валасеком, 19 мая 2016 года.

801

Forczyk, Warsaw 1944, p. 38, цит. по: Richie, Warsaw, p. 193; Nowak, Courier, p. 240; из беседы с Валасеком, 19 мая 2016 года.

802

Из беседы с Валасеком, 19 мая 2016 года; Hałko, Kotwica, p. 22.

803

Из беседы с Валасеком, 19 мая 2016 года; Sierchuła, Utracka, Historia, p. 216–217.

804

Nowak, Courier, p. 240; Davies, Powstanie ’44, p. 329.

805

Richie, Warsaw, p. 244.

806

Richie, Warsaw, p. 216; Zimmerman, The Polish, p. 385.

807

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 216–217; Richie, Warsaw, p. 242.

808

Remlein, [Wspomnienia].

809

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 216–217.

810

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 216–217.

811

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 216–217; из беседы с Залевским, 17 октября 2016 года; Richie, Warsaw, p. 425.

812

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 6; Richie, Warsaw, p. 222.

813

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 218.

814

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 218.

815

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 7; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 104.

816

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 216–217; Remlein, [Wspomnienia]; Korboński, Fighting, p. 370.

817

Richie, Warsaw, p. 269.

818

Nowak, Courier, p. 358. С самого начала восстания Коморовский отчаянно просил по радио поддержки с воздуха, но практически ничего не добился. Чтобы сбросить грузы, самолетам союзников необходимо было преодолеть расстояние в тысячу километров, перелететь через Альпы и миновать систему противовоздушной обороны противника. Иными словами, такая операция была довольно сложна в материально-техническом отношении. Британцы и американцы обращались к СССР с просьбой разрешить использовать для дозаправки аэродромы на Украине, но не получили ответа (возможно, причина в том, что Сталин уже считал Польшу сферой влияния Советского Союза).

819

Из беседы с Закржевским, 17 октября 2016 года.

820

Richie, Warsaw, p. 269.

821

Из беседы с Валасеком, 19 мая 2016 года.

822

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 218; из беседы с Валасеком, 19 мая 2016 года. На стороне немцев воевало подразделение, состоявшее из русских националистов, настроенных против коммунистов; подразделение называлось Русская освободительная народная армия, или РОНА.

823

Sierchuła, Utracka, Historia, p. 222; из беседы с Валасеком, 19 мая 2016 года.

824

Из беседы с Валендзиком, 12 октября 2016 года.

825

Bartoszewski, 1859, p. 772, 787; Osęka, Zabawa, p. 64.

826

Richie, Warsaw, p. 572. Список жертв нападения см. здесь: Cichy, Polacy, p. 15. Выжили Хенрик Бурштын и подросток, имя которого неизвестно. Абрам Бурштын, Хенрик Хершбайн и Юзек Тененбаум стали свидетелями происшествия. Частично их показания были собраны в ходе проведенного подпольем расследования (см.: AAN, 203/X-32, p. 64–65). Беседы с участниками событий, записанные в послевоенные годы, см. здесь: Willenberg, Revolt, p. 186. Капитан Вацлав Стыковский утверждал, что убийства совершили немецкие агенты (см.: AAN, 203/X-32, p. 62–63). Вацлав Загорский, совместно со Стыковским расследовавший нападение, сделал схожее заявление в первой версии своего рассказа об инциденте (см.: AAN, 203/X-32, p. 58–59). Позднее Загорский утверждал, что люди Стыковского были причастны к убийствам; Стыковский отрицал все обвинения (WIH, III/43/4, p. 76; Stykowski, Kapitan, p. 322; из беседы со Стыковским, 12 сентября 2018 года). Из беседы с Валасеком, 20 мая 2016 года.

827

Davies, Powstanie ’44, p. 515–517.

828

Zagórski, Seventy, p. 205.

829

Из беседы с Валасеком, 20 мая 2016 года.

830

Gawron, [Opowiadania], p. 1.

831

Gawron, [Opowiadania], p. 1.

832

Richie, Warsaw, p. 578.

833

Точные данные по погибшим неизвестны, число погибших гражданских лиц составило от ста тридцати до ста пятидесяти тысяч, число погибших повстанцев — около семнадцати тысяч человек (Heydecker, Mója, p. 230–238).

834

Zagórski, Seventy, p. 205.

835

Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 9.

836

Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 9; Ostrowska, [Wspomnienia 2], p. 5–6; из беседы с Залевским, 17 октября 2016 года; Bednorz, Lamsdorf, p. 24.

837

Kisielewicz, Oflag, p. 57, 111, 109; Wołosiuk, Znałem, p. 1.

838

Applebaum, Iron, p. 104.

839

Kisielewicz, Oflag, p. 54, 170; Ollier, электронное письмо, 16 августа 2001 года.

840

Kisielewicz, Oflag, p. 54, 170; Ollier, электронное письмо, 16 августа 2001 года.

841

Pilecki, Akta sprawy, Protokół rozprawy głównej, Spis adresów, Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 642, 659.

842

Pilecki, Akta sprawy, Protokół rozprawy głównej, Spis adresów, Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 642, 659.

843

Pilecki, Akta sprawy, Protokół rozprawy głównej, Spis adresów, Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 642; Pilecki, The Auschwitz, loc. 535; Pilecki, [List do Generała Pełczyńskiego], 19 октября 1945 года, PUMST, BI 6991, p.1; Mierzanowski, Wspomnienia, vol. 203, APMA-B, p. 85; Mierzanowski, Wspomnienia, vol. 203, APMA-B, p. 85; Radomska et al., Nasza, p. 153.

844

Pilecki, The Auschwitz, loc. 2468; Pilecki, [Raport 1945], PUMST, BI 874, p. 47; Pilecki, Akta sprawy, [Meldunek nr 2], Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 555; Pilecki, Akta sprawy, Protokół rozprawy głównej, Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 676.

845

Pilecki, Akta sprawy, [Meldunek nr 2], Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 555; Pilecki, Akta sprawy, Protokół rozprawy głównej, Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 676.

846

Pilecki, Akta sprawy, [Meldunek nr 5], Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 556.

847

Lowe, Savage, p. 233–247.

848

Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Witolda Pileckiego, Materiały, vol. 223, APMA-B, p. 131.

849

Zaremba, Wielka, p. 340; Ostrowska, Zaremba, Kobieca, p. 64–69.

850

Из беседы с Орловской, 13 ноября 2018 года.

851

Applebaum, Iron, p. 248.

852

Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Witolda Pileckiego, Materiały, vol. 223, APMA-B, p. 14–18; Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Makarego Sieradzkiego, Materiały, vol. 223a, APMA-B, p. 363, 372.

853

Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Marii Szelągowskiej, Materiały, vol. 223, APMA-B, p. 190; Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Makarego Sieradzkiego, Materiały, vol. 223a, APMA-B, p. 363, 372.

854

Pilecki, Akta sprawy, [Meldunek nr 2], Materiały, vol. 223a, APMA-B, p. 555.

855

Из бесед с Пилецким, 5 февраля и 11 марта 2016 года.

856

Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Witolda Pileckiego, Materiały, vol. 223, APMA-B, p. 78; Heuener, Auschwitz, p. 69.

857

Heuener, Auschwitz, p. 66–69.

858

Pilecki, Akta sprawy, Protokół rozprawy głównej, Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 651.

859

Cyra, Rotmistrz, p. 158.

860

Pilecki, Akta sprawy, [Tragedia kielecka], Materiały, vol. 223a, APMA-B, p. 542–543. В своем отчете Витольд ошибочно утверждает, что нападение на евреев в Кельце было намеренной провокацией коммунистов.

861

Cyra, Ochotnik, p. 157; Pilecki, Akta sprawy, [Tragedia kielecka], ASS MON, vol. 4, p. 62–63; Applebaum, Iron, p. 217; Pilecki, Witold, Akta sprawy przeciwko Witoldowi Pileckiemu/innym Tragedia Kielecka, Materiały, vol. 223a, APMA–8, p. 542–543.

862

Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Wacława Alchimowicza, Materiały, vol. 223a, APMA-B, p. 403–407; Pilecki, Akta sprawy, Protokół przesłuchania Witolda Pileckiego, Materiały, vol. 223a, APMA-B, p. 117.

863

Pilecki, [Zamiast], Materiały, vol. 223c, APMA-B, p. 5.

864

Pawlicki (dir.), Witold; Baliszewski, Uziębło (dir.), Rewizja.

865

Leśniewski, Czy przygotowano, p. 2.

866

Pilecki, [Wiersz], 14 мая 1947 года, UOP, 1768/III/9, p. 267.

867

Szejnert, Śród żywych, p. 132; Pilecki, Akta procesowe, ASS MON, vol. 5, p. 33.

868

Ostrowska, [Wspomnienia 1], p. 12.

869

Pilecki, Akta sprawy, Protokół rozprawy głównej, vol. 5, ASS MON, p. 25–26.

870

Ostrowska, Wspomnienia, vol. 179, APMA-B, p. 155–156; из беседы с Пилецким, 20 июля 2018 года.

871

Pilecki, Akta sprawy, vol. 5, ASS MON, p. 107–117; Pilecki, Akta sprawy, Protokół rozprawy głównej, Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 691.

872

Семья Серафиньских тоже просила Циранкевича вмешаться и обратить внимание суда на работу Витольда в лагере. Циранкевич ответил, что последнее слово за Берутом.

873

Pilecka, [List do Bolesława Bieruta], дата неизвестна, ASS MON, vol. 5, p. 194, in Cyra, Rotmistrz, p. 190–191.

874

Stępień, Wspomnienia, vol. 179, APMA-B, p. 176–177; Płużański, Obława, p. 181.

875

Poleszak, Wnuk, Zarys, in Wnuk et al., Atlas, p. 22. В своих более поздних показаниях Элеонора Островская обвинила Циранкевича в организации заговора с целью убийства Витольда. По словам Элеоноры, в 1947 году Витольд написал Циранкевичу письмо, в котором выражал несогласие с его рассказом о Сопротивлении в Аушвице и предупреждал, что раскроет факты о сотрудничестве Циранкевича с немцами в лагере. Никаких записей об этом письме не найдено, хотя Витольд упоминал об этом однажды на допросе и дважды говорил про речь, которую Циранкевич должен был произнести о подполье. Нет никаких доказательств того, что в лагере Циранкевич был агентом СС. См.: Pilecki, Akta sprawy, [List Aliny Bieleckiej], Materiały, vol. 223b, APMA-B, p. 831. Новая выставка в лагере была подчинена советской идеологии периода начала холодной войны. Первая выставка называлась «Истоки геноцида»: направленная на геноцид политика нацистов сравнивалась в ней с британским и американским империализмом (Heuener, Auschwitz, p. 102).

876

В это трудно поверить, но Чеслав Лапиньский, прокурор, который добивался смертной казни для Витольда, все еще работал военным юристом и пытался воспрепятствовать доступу к документам.

877

Мемуары Эдека Чещельского о Витольде и начале деятельности лагерного подполья были опубликованы в 1966 году. (К сожалению, сам Эдек не дожил до этого — в 1962 году в возрасте 40 лет он скончался от инсульта.) В ходе своих исследований Эдек связался с Кажимежем Равичем, и у них началась интересная переписка. Судя по всему, вместе они съездили в Аушвиц, где им показали копию одного из отчетов Витольда. Ciesielski, [List], 6 июля 1958 года. Письма Чещельского любезно предоставлены Мареком Попелем. В 1991 году Цыра расшифровал отчет Витольда Report W и опубликовал его, сопроводив биографией Витольда (Biuletyn TOnO, 1991/12).

878

Levi, Drowned, p. 11.

Content

Джек Фэруэдер
ДОБРОВОЛЬНЫЙ УЗНИК
История человека, отправившегося в Аушвиц

Введение

От автора

Список карт

ЧАСТЬ I

Глава 1. Вторжение

Глава 2. Оккупация

Глава 3. Прибытие

Глава 4. Выжившие

Глава 5. Сопротивление

Глава 6. Бомбардировочная авиация

ЧАСТЬ II

Глава 7. Радио

Глава 8. Эксперименты

Глава 9. Сдвиги

Глава 10. Рай

Глава 11. Наполеон

ЧАСТЬ III

Глава 12. Последний срок

Глава 13. Бюрократия

Глава 14. Лихорадка

Глава 15. Декларация

Глава 16. Упадок

ЧАСТЬ IV

Глава 17. Последствия

Глава 18. Побег

Глава 19. Один

Глава 20. Восстание

Глава 21. Возвращение

Эпилог

Благодарности

Участники событий

Список сокращений

Библиография

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания редакции

Примечания