Вадим Чирков

Зажги звезду

Рассказы о красных следопытах

СОБИРАЮЩИЕ ПОДВИГИ

Каждая новая война страшнее предыдущей: совершенствуется техника уничтожения людей.

Наша страна знала войны. Первую мировую, с ее артиллерией, немецкой пушкой-гигантом, прозванной «Длинной Бертой», пулеметами и отравляющими газами.

Гражданскую, с ее бронепоездами и тачанками, лихими кавалерийскими рейдами и «психическими атаками» белых.

Войну с белофиннами, с ее «неприступной» линией Маннергейма. Бои с японцами у реки Халхин-Гол, где впервые столкнулись танковые части и самолетные эскадрильи.

Но вот на нашу землю вторглись фашисты, прошедшие с боями пол- Европы, вторглись неожиданно, вероломно.

Небо закрыли полчища самолетов со свастикой на крыльях. Таких бомбовых ударов в истории войн еще не было. На дорогах ревели тысячи немецких танков, тягачей, автомашин, мотоциклов…

На всю войну против Советов агрессивным планом «Барбаросса» отводилось всего 2–3 месяца, немцы называли ее молниеносной.

Вторую мировую не зря считали войной моторов. Но моторов в начале войны было больше у врага…

Солдаты начала войны примерами неслыханного героизма показывали, как можно одолеть этого страшного ворога, фашистское нашествие.

Выше всех сокровищ ценился в это время солдатский подвиг: от него зависела судьба Родины.

…Давняя-давняя пословица говорит: «Корни дерева ищи в земле, а человеческих подвигов — в традициях народа».

В 1941 году поэт Самуил Маршак написал четверостишие к плакату- призыву той суровой поры:

Бьемся мы здорово,

Рубим отчаянно, —

Внуки Суворова,

Дети Чапаева.

Да, мы все — дальние внуки Дмитрия Донского и Александра Невского, Суворова, Кутузова, Нахимова, Чапаева, Фрунзе, Лазо, Котовского… Мы все — наследники огромного богатства: бесчисленных подвигов наших предков во имя Родины, ставших традицией. Мы сильны этими подвигами и оттого непобедимы.

В Великую Отечественную подвиг стал тем оружием, которое превозмогло врага.

Летчик Николай Гастелло, чей самолет был подбит в бою, направил горящую машину на колонну немецких танков.

Под ударами гитлеровских пушек и огнеметов плавились кирпичи Брестской крепости, но люди выдерживали натиск захватчиков в течение месяца. Человеческое мужество было крепче камня.

28 панфиловцев в ноябре сорок первого подбили 18 танков противника, почти все погибли, но не пропустили врага.

Огонь их подвига светил каждому, кто встал на защиту Родины.

Предсмертные слова Зои Космодемьянской «Бей фашистов!» прозвучали на всю страну.

Защитники дома Павлова в Сталинграде уничтожили больше гитлеровцев, чем потерял вермахт при взятии Парижа.

В любом воинском подразделении, дравшемся с фашистами в первые дни войны, находился свой герой — политрук либо пулеметчик, либо боец, что подорвал прущую на него громаду танка… По подвигам этих красноармейцев равняли свои боевые действия остальные.

Знаете ли вы, что 327 экипажей самолетов повторили подвиг капитана Гастелло?

Что 300 человек, как Александр Матросов, закрыли своим телом вражеские амбразуры?

Что воздушный таран — его одним из первых применил в ночном бою под Москвой Виктор Талалихин, — стал еще одним оружием советских летчиков? И не было случая, чтобы на таран решился летчик немецкий!

Немецкие войска, вторгшись в нашу страну, схватились с армией героев. Удивительное сообщение опубликовала не так давно газета «Известия». Командующий 6-й армией, капитулировавшей в Сталинграде, генерал- фельдмаршал Фридрих Паулюс, находясь в лагере для военнопленных, прочитал переведенную на немецкий язык книгу Николая Островского «Как закалялась сталь» (Паулюс не мог понять, почему под Сталинградом победили советские солдаты, и искал ответа везде).

На вопрос нашего журналиста, что он думает об этой книге, Паулюс, участник составления плана нападения на Советский Союз, плана «Барбаросса», ответил, что если бы тогда, в 1940 еще году, они в Берлине знали, сколько в нашей стране Корчагиных, то их военные расчеты были бы иные…

Подвиг — достояние народа, его сила, оружие и слава.

Подвиг не умирает. Неугасимо светит его огонь каждому новому поколению, рассказывая о том, что такое настоящий человек, на что он способен, какие таятся в нем великие силы самоотверженности.

Большинство героев войны ныне известно. Но сколько подвигов совершено в сорок первом, когда Красная Армия дралась отступая, когда погибали и герои и те, кто видел их подвиг!

И все же находились глаза, что даже в горячке неравного боя замечали смертный бросок под танк, на вражеский пулемет, в защиту друга или командира.

Эпизод этот сохранялся в памяти бойца и рассказывался к случаю — чаще всего при встрече с однополчанином, когда звучало магическое «А помнишь?». И очень часто первыми слушателями были мальчишки и девчонки, благодаря письмам которых и встретились на месте боя старые солдаты.

Красные следопыты, ведущие переписку с ветеранами войны, узнают порой то, что неизвестно ни журналистам, ни писателям, ни кинодраматургам. Они поднимают подвиги из небытия. В почте следопытов, на скромных листах бумаги, исписанных неровными строчками, можно прочитать порой такие истории, каких не отыщешь ни в одной книге. И главное, пишет этот рассказ либо сам герой, либо товарищ героя, видевший все от первого до последнего момента.

Красные следопыты — это люди, собирающие подвиги.

В своих музеях они хранят не тускнеющие со временем сокровища ратного подвига — достояние народа, его силу, оружие и славу.

Малый Брест

Поселок Липканы стоит на границе с Румынией. Границей служит быстроводный Прут. Через реку переброшен железнодорожный мост. Мост во время войны был взорван. Не восстановлен он до сих пор: связь между двумя дружественными странами проходит в другом месте.

Железнодорожная колея обрывается в реку с той и другой стороны. Но больше ничто не напоминает о войне. Разве что ржавые осколки бомб и снарядов да россыпи пулеметных гильз, которые мальчишки, играя «в войну», находят в земле.

Что было здесь, когда взорвали мост, кто стрелял из пулеметов — мало кто знает.

Однажды на уроке истории, темой которого была Великая Отечественная, кто-то спросил у учителя:

— Петр Иванович! А вот старики говорят, что у нас в Липканах такие бои были в сорок первом! Почему мы о них ничего не знаем?

С этого-то момента на уроке истории в восьмом классе и началась группа «Поиск», а ее основателем можно, наверное, считать Алешу Хомана, который тут же, чуть вопрос был задан, предложил:

— Давайте сделаем вот что. У моей тети муж пограничник и, кажется, воевал в Липканах в сорок первом. У мамы есть их адрес, они живут в Клайпеде. Напишем им!

Идеей загорелись, и в Клайпеду полетело самое первое письмо с самыми первыми вопросами.

Пограничник Сергей Николаевич Баев ответил без промедления. Он подтвердил, что воевал с 22 июня 1941 года в Липканах. Что бои были здесь жестокие — пограничные заставы на берегу Прута назвали потом «Малым Брестом». Сергей Николаевич сообщил адреса однополчан, которые могли подробнее рассказать о сражении 8-й Липканской заставы 23-го пограничного отряда с врагом в ту памятную ночь. Особенно советовал он поинтересоваться подвигом старшины Бутина.

Письмо поразило ребят. Их Липканы — «Малый Брест»? Значит, мост, молчаливый, ржавый, чьи пролеты, как и Брестская крепость, хранят следы снарядов и пуль, был свидетелем подвигов наших бойцов? Каких? Что происходило в Липканах в дни и ночи начала войны?

Эта загадка была не менее интересна, чем любая приключенческая книга. Отличалась она от книжной тем, что нельзя было, перелистав страницы, заглянуть в середину или в конец.

Эти страницы предстояло написать самим.

Бой у железнодорожного моста в Липканах в ночь на 22 июня восстанавливался так же, как составляется из кубиков картина, так же, как из разноцветных крупинок смальты создается мозаичное панно.

Несмотря на то, что пограничники воевали все вместе, подчинялись одной команде — у каждого был свой пост и каждый запомнил какой-то один из эпизодов боя; весь же бой представал перед глазами, когда эпизоды складывались вместе.

Начали следопытское дело Алеша Хоман, Люда Караион, Алик Фельдман, Люда Маковская, Таня Пашинина и Володя Кондратюк. Они-то и уложили первые письма-кубики в картину.

Над восстановлением боя в Липканах работало много следопытов. Переписку и адреса по окончании школы передавали из рук в руки, рассказывали о том, что уже открыто и что еще не известно. Уже и карта местности была сделана, и обозначены окопы, пулеметные и снайперские точки пограничников.

— Ганул, значит, был здесь. — Карандаш Петра Ивановича указал на кружок на карте. — Снайперы Науменко и Штоколов — вон там, на высоте, на левом фланге, где сейчас больница…

— А Бутин, — пальцем провел линию Володя, — бежал отсюда. Сначала к пулеметной точке, которая замолчала, потом кинулся к блок-посту.

— Нам нужно узнать, — продолжал Петр Иванович, — фамилию фельдшера, который его, раненого, спас, — это первое. Второе — на нас же вся история с рейдом в румынский тыл 23 июля — мы об этом узнали совершенно случайно. Третье…

Почему так важны были для ребят подробности того боя?

Они хотели знать — должны были знать, — как вел себя каждый пограничник во время внезапного нападения врага, как он встал в ту ночь на защиту Родины.

4 часа 00 минут

Наряд 15 Виишоарской заставы в составе старшего наряда зам- политрука Георгия Климова и пограничника Кузьмы Шилова заступил на охрану государственной границы, в секрет, на стык с 14-й заставой, что находилась в селе Лопатник, в два часа ночи.

Два часа ночи — это самая темень. Приняли пост от Кириллова и Янчука, сообщивших, что все спокойно;; помолчали, оглядываясь вокруг. Привыкая к темноте, глаза стали различать очертания берега и кустов ивняка, чуть заметных на фоне неба.

— Тихо-то как! — сказал Шилов. — Река только и шумит.

— Это у нас тихо, — ответил Климов, — а там… прислушайся-ка! — похоже, румынам не спится.

Прислушались к далеким и непонятным звукам с румынской стороны.

— Может, они на ночной режим перешли?

— Кто их знает! У них ведь и днем суета.

— А вдруг учения?

— Вояки… — Климов пнул в сторону реки мешавший ему камешек. Спешил, шумел и плескался в берег Прут, изредка шелестели под налетавшим ветерком кусты, высоко вверху перемигивались звезды, и Шилову чудилось, что они сигналят друг дружке о чем-то, происходящем на земле и видном только им.

На той стороне взлетела ракета. Климов отвернул рукав шинели.

— Ровно четы… — он недоговорил, потому что на той стороне грохнуло, небо на мгновение осветилось, и к ним потянулись светящиеся дуги. В ту же минуту противоположный берег Прута ожил — засверкал огоньками пулеметов, автоматов и винтовок. Возле пограничников ухнул взрыв. Их осыпало землей, и Климов услышал, как на высокой ноте запели осколки, разлетавшиеся по сторонам.

4 часа 05 минут

Начальник 23-го Липканского Краснознаменного пограничного отряда Павел Корнилович Казак в субботу 21 июня работал в штабе допоздна и домой пришел после полуночи.

С ночью, огромной и звездной, неохота было расставаться, но сон требовал своего. Перед тем как войти в дом, Павел Корнилович еще раз вдохнул свежего, пахнущего близкой рекой и душистой июньской зеленью воздуха. Прислушался к далеким — с румынской стороны — звукам. Там, несмотря на позднее время, ворчали моторы, а порой в небо вырывался луч света. Что-то готовилось. Маневры? Провокация? Война?

Хотелось думать, что маневры, и все же начальник отряда еще раз мысленно проверил готовность застав к отражению нападения. Отрыты новые окопы, поставлены, где нужно, станковые пулеметы, пограничники предупреждены о возможности провокации, все наряды на месте…

Сон был глубок, как колодец, куда он провалился, едва коснувшись подушки. Но длинная цепочка телефонного звонка мгновенно подняла его наверх. По привычке глянул на часы: 4 часа 05 минут.

— Товарищ майор, докладывает начальник Виишоарской заставы Учу- ров! С румынской стороны по заставе ведется артиллерийский и минометный огонь!

Сообщение не особенно взволновало начальника отряда: последнее время границу часто проверяли офицеры из Управления погранвойск, они проводили учебные тревоги, поэтому майор Казак спокойно, только на то сетуя, что сегодня опять недоспит, спросил:

— Кто вам вручил вводную на эту учебную обстановку? — Он все еще думал, что обстрел Виишоарской заставы существует только на словах, что это — условие игры, на которую он должен откликнуться готовностью заставы к бою.

— Товарищ майор, какая вводная?! — закричал Учуров. — Докладываю действительную обстановку: часть помещений заставы горит, личный состав занял оборону — противник ведет ружейно-пулеметный огонь, пытается переправиться через реку!

Через мгновение начальник отряда был во дворе. Небо уже серело, вверху слышалось рычание сотен моторов — через границу на восток шли немецкие самолеты.

Это была война. Война!

— Застава! В ружье!..

4 часа 30 минут

Часовой на вышке Липканской заставы крикнул: «Воздух!»

На заставу шли три немецких самолета. Два из них развернулись на штаб отряда, а третий открыл пулеметный огонь по заставе.

Пограничники ответили огнем, левый мотор самолета задымил, нарушитель отвернул на румынскую сторону, оттуда скоро донесся гул взрыва.

Может быть, это был первый вражеский самолет, сбитый нашими.

В тот же момент по Липканской заставе стали бить с румынской стороны пушки и минометы. Загорелся склад с боеприпасами…

4 часа 35 минут

«Хотите знать, как началась война?» — спрашивал в письме бывший командир отделения пограничников Николай Иванович Ганул. Он со своими бойцами находился тогда в укрытии перед самым мостом и лежал за станковым пулеметом «Максим».

«Сразу за самолетом — мы видели каждое мгновение этой короткой схватки и заметили, что запылал наш склад с боеприпасами, подожженный снарядом, — на той стороне моста показалась группа солдат. Впереди шел румынский офицер в парадной форме. Он приблизился к «ежам» из колючей проволоки на середине моста и остановился. Произнес какую-то речь, перекрестился, вынул из кобуры пистолет. Подал команду — солдаты стали сбрасывать в реку «ежи». Потом еще команда — и солдаты бросились с криком на нашу сторону, стреляя из автоматов и винтовок по двум нашим блокпостам. Пограничный наряд на мосту, Бурковский и Молчанов, был убит первым. — По фашистским гадам — огонь! — крикнул я, и первая очередь из «Максима» ударила по перешедшему границу врагу…»

Есть сыновья полка, и есть, оказывается, дочери полка. У 23-го пограничного отряда была приемная дочь — Дуся Рачкевич. Удочерил ее отряд еще до войны, потом она первой из женщин окончила Военнополитическую Академию и воевала комиссаром женского авиационного полка.

Евдокию Яковлевну Рачкевич разыскали липканские следопыты и завязали с ней переписку. Оказалось, что она и сама занималась историей 23-го пограничного отряда, отряда, заменившего ей родителей.

Вот что было в одном из ее писем.

«Знаете ли вы, ребята, кто сбил самый первый самолет, который пикировал на Липканскую заставу ранним утром 22 июня 1941 года?

Этот человек поставил ручной пулемет на установку для стрельбы по воздушным целям и поджег врага.

А знаете, кто спас боеприпасы из подожженного снарядом склада — вынес их из огня?

И кто в одиночку дрался на мосту, когда умолкли пулеметы прикрытия, а блокпосты были захвачены немцами и румынами? Дрался в течение многих часов, пока взрывом, до этого четырежды раненный, не был сброшен с моста к реке?

Знаете ли вы этих героев?

Открою вам секрет. Все эти герои — один и тот же человек, и имя его Сергей Бутин, старшина Липканской пограничной заставы.

Советую поинтересоваться и дальнейшей судьбой Бутина — перед вами откроется образ человека, каких у нас называют настоящими»…

Вот когда следопыты почувствовали себя следопытами в полную меру! Когда увидели, что цепочка писем, — мостик, переброшенный ими через множество лет, — вывела напрямик к герою.

О Бутине было несколько строк и в самом первом письме — Баева из Клайпеды. Да и каждый, кто писал о сражении за мост, так или иначе упоминал о нем. Кто запомнил одно, кто — другое…

Но следопыты хотели знать все. Ведь именно Бутин тогда, в первые минуты войны показал, как должно драться с фашистами.

Адрес боевого старшины узнали у Рачкевич. Бутину писала Наташа Танцюра, опытный следопыт.

Письма ждали с нетерпением и страхом: бывали случаи, когда в ответ на их послание приходили скорбные строчки о смерти солдата.

И вот наконец письмо из Новгорода! И на конверте фамилия: Бутин. Письмо толстое — значит, написано много!

Вынуты листы бумаги — следопыты сгрудились вокруг Наташи. Подошел и Петр Иванович.

— «Дело было так…> — начала читать Наташа.

Хотя письмо бывшего старшины и сейчас звучало как боевое донесение, следопыты видели все, о чем там говорилось.

И время от времени кто-то оглядывался на окно, через которое можно было увидеть мост — тогда еще яснее вставала перед глазами картина боя, о котором рассказывал Бутин.

Письмо Бутина

«…Дело было так. Дежурный по заставе ефрейтор Медведев с рассветом 22 июня получил шифровку: перейти на особое (военное) положение. Начальник заставы Клименко отдал приказ:, к бою! Еще затемно в окопы занесли боеприпасы, а на мост, в блокпосты, отправили два отделения с станковыми пулеметами. К рассвету застава была приведена в боевую готовность, пограничники заняли рубежи согласно плану обороны.

Чуть стало светать, часовой с вышки доложил, что со стороны Черновцов вдоль границы идут три немецких бомбардировщика. Последовала команда: «Воздух!»

Два самолета развернулись на штаб отряда, а один пошел на заставу, ведя по ней огонь из пушек и пулеметов.

Застава ответила пулеметным и винтовочным огнем по левому мотору. Самолет вспыхнул и развернулся на сопредельную сторону. Скрылся за горизонтом, вскоре оттуда раздался взрыв.

И сразу же с того берега началась артиллерийская и минометная стрельба.

Под прикрытием пушек и пулеметов противник стал разбирать завал из бревен и проволочных «ежей» на середине моста и открыл огонь по нашим блокпостам.

В это время мы с Медведевым и Науменко спасали боеприпасы из горящего склада — его поджег-таки один из снарядов.

1Здруг Науменко, вбежав в склад, крикнул мне:

— Старшина, немцы у блокпостов! Они взяли наши пулеметы!

Я схватил запасной диск к своему ППД (пистолет-пулемет Дегтярева — так назывался автомат в начале войны) и через двор заставы побежал к береговым окопам, к пулеметной точке.

Пулеметчик то ли растерялся, то ли пулемет заело — не стрелял. Я оттолкнул его и почти ленту выпустил по прорывающимся к заставе немцам, положил их на землю.

Приказав пулеметному расчету прикрыть меня огнем, перепрыгнул через ров и бегом достиг окопов перед мостом — они были в 30–40 метрах от пулемета. Там залегли наши бойцы.

Я дал им команду зарядить гранаты и приготовиться к атаке. Тем временем перевязал раненую правую ногу.

Атака! В немцев полетели гранаты, я выскочил на насыпь и, беспрерывно ведя огонь из ППД, побежал к мосту. Снова ранен, дважды, навылет — упал на наши пулеметы, вытолкнутые немцами из блокпостов…

Швырнул все же две гранаты в немецких автоматчиков. Их взрывом разметало, а я успел поставить пулемет на место и дал очередь по поднявшимся в атаку немцам.

Потом перенес огонь на фашистов, разбиравших завал на мосту. Теперь мост был спасен и от врага очищен.

Я взялся перевязывать свои раны. Разорвал на полосы рубашку и гимнастерку. Только успел перетянуть, как немцы и румыны снова пошли на приступ. Но на этот раз не взводом, как в первый раз, — весь мост был заполнен наступающими.

Я встретил их сплошным огнем из пулемета — и немногие вернулись назад…

Вот так около десяти часов я провел на мосту с двумя пулеметами «Максим» и моим ППД, отбивая атаки противника.

Под вечер, видя, что мост не взять с ходу, по блокпосту, где я находился, захватчики открыли артиллерийский и минометный огонь. Один из снарядов попал прямо в блокпост, и я был сброшен с моста под насыпь, к воде. Лежал долго, без сознания, пока ко мне не подобрался наш военфельдшер Клим Гордеев и не перетащил к своим.

Вместе со мной тем же снарядом скинуло под мост румынского офицера и немецкого солдата — они, видать, подползали ко мне. Их взяли в плен, и они дали ценные сведения…

Этим, ребята, и закончился для меня первый день войны…

Еще одно: форму с того, взятого в плен румынского офицера, наши использовали, но как — я уже не знаю…»

— Вот как все, оказывается, было… — сказал Петр Иванович, когда Наташа кончила читать.

— Ух ты! Я будто сам был у моста и всех видел, — отозвался Вова Кор- чмарюк.

— И я, — поддержала его Лариса Косташ. — А старшина-то каков! И по самолету стрелять, и боеприпасы спасать, и в атаку…

— Там такое творилось! — объяснял знаток военного дела Витя Мельничук. — Сверху самолеты на тебя, снаряды летят, мины, по мосту пехота с автоматами бежит — любой растеряется. А он…

Странная вещь случилась за то время, пока читали письмо Бутина! Старшина будто бы переселился на экран кинотеатра. Бежит, стреляя из автомата, к блокпостам… Валится, раненый, на пулеметы… Пули вжикают над головой, взбивают вокруг фонтанчики пыли… Толпа фашистов заполнила мост… Бутин, едва успев перевязать раны, поливает немцев то из одного пулемета, то из другого, давая первому остыть… Даже лицо старшины, приникшего к «Максиму», видели ребята: мокрое от пота, грязное, со зло сощуренными глазами… И падающих на мосту наступающих немцев…

На том самом мосту, который, стоит перевести глаза со школьной доски на окно, увидищь за зеленью деревьев.

* * *

Но это был всего лишь один день из жизни Сергея Бутина. А другие его дни? Ведь о них-то и советовала узнать Евдокия Яковлевна Рачкевич.

Ответ на это Наташино письмо был краток — Бутин писать о себе не любил.

После боя 22 июня 1941 года четырежды раненный старшина попал в госпиталь. Сначала в один, потом в другой… 10 месяцев он пролежал в Тбилиси, после чего его демобилизовали. Из госпиталя он вышел хромая, была изуродована рука.

Как коммунист и пограничник бывший старшина откомандирован в Ростов, в местное отделение НКВД. А когда немцы подходили к Новошахтинску, липканский пограничник получил задание возглавить подпольную организацию среди шахтеров. Бутин — его кличка теперь Серый — создает в Новошахтинске боевую группу, которая действует полгода. Однако за это время шахтеры захватывают власть в городе и передают ее Красной Армии, когда та подходит к Новошахтинску.

Видно, с тем же бесстрашием и с той же военной сноровкой, что и в Липканах, действовал Бутин в шахтерском городке!

Ну а что делал, как жил Сергей Васильевич после войны?

Учился, стал директором машиностроительного завода в Новгороде. А когда ранения, полученные в Липканах, все больше дают о себе знать, переходит на должность начальника цеха…

Такой предстала перед ними судьба человека, которого Евдокия Яковлевна Рачкевич, комиссар авиационного полка, назвала настоящим человеком.

Когда ребята вновь и вновь говорили о Бутине, когда перечитывали его письма — замечали то, что прошло мимо них раньше. Например, что Сергей Васильевич ни слова не сказал о себе в связи с подожженным немецким самолетом. Он написал: «застава ответила огнем».

И про склад боеприпасов — о том, что именно он первым кинулся выносить их из огня и\поднял на это бойцов, — ни слова. Он написал: «когда мы с Науменко и Медведевым спасали боеприпасы…»

Там, гДе Бутин действует вместе с другими, он говорит: «застава» или «мы», никак не выделяя себя, хотя в обоих случаях он был первым, подавал пример.

И это добавляло к облику старшины еще одну черточку. Черточку, присущую настоящим людям.

Бой продолжается. Бросок в тыл

Что же было дальше? Как развивался бой у железнодорожного моста? Кто еще был героем в эти первые дни войны?

Куда только не шли письма из Липкан!

Чебоксары, Москва, Одесса, Харьков, Запорожье, Ставрополь, Киев, Каунас, Сумы, Брест, Зеленогорск, Горький, Черкассы — вот только пятая, может быть, часть адресов, по которым писали красные следопыты, восстанавливая картину боя в Липканах.

«На ликвидацию советских пограничных застав в ночь на 22 июня 1941 года, — сообщало интересное сведение одно письмо, — гитлеровское командование отвело только… 30 минут».

«Пограничников, — говорилось в другом, — Гитлер отдал приказ в плен не брать»…

«Липканская застава задержала наступление фашистских войск у железнодорожного моста, — находили они важную для себя строчку в третьем, — на 10 дней!»

И красные следопыты знали, кто спутал расчеты немецких генералов — такие как старшина Бутин, пулеметчик Ганул, снайперы Науменко и Штоколов.

Что же предпримет враг после того, как он не смог взять пограничников ни артиллерией, ни минами, ни несколькими атаками?

Об этом думали наши командиры и приходили к выводу, что сейчас гитлеровцы пойдут на что угодно, лишь бы захватить мост.

«Уже утром 22 июня, — читали следопыты, — в Управление отряда прибыл заместитель командира дивизии и передал указание командования принять все меры к подрыву моста. Была сделана попытка пробраться к нему, но каждый метр берега простреливался, и подрывная группа вернулась ни с чем…»

«К вечеру 22 июня в Липканы прибыла конная батарея 76 мм орудий, перед которой была поставлена задача разрушить мост. Орудия установили недалеко от штаба, в парке, с таким расчетом, чтобы они могли бить по мосту прямой наводкой.

Первые же выстрелы показали: для разрушения моста нужен более крупный калибр, даже прямые попадания не причиняли ему вреда…

Но тут случилась неожиданность: одиннадцатый снаряд угодил в опору, которая за месяц до того была заминирована. Грохнул двойной взрыв, и часть моста рухнула в воду…»

«23-й пограничный отряд оборонял 100-километровый участок границы. Самые большие силы враг собрал у Липканской заставы, где был железнодорожный мост. Как потом выяснилось, фашисты намеревались переправить через него до трех немецких мотодивизий и румынский кавалерийский полк для дальнейшего наступления. Все эти силы остановились неподалеку от неприступного моста. Оправившись от неожиданного удара, пограничники не позволяли теперь появиться на нем ни одному человеку.

После взрыва моста фашисты поутихли, видимо, решая, что делать дальше, как переправить свои силы на наш берег. А командование отряда использовало передышку, чтобы эвакуировать из Липкан учреждения и мирных жителей»…

Если бы в конце каждого письма была строчка «Продолжение следует», ждать было бы легче. Но следующее приносило новое неожиданное сообщение, и следопыты не знали, куда, в какое место боя за мост его поставить.

«В ночь на 23 июня группа наших пограничников й местных жителей, знающих румынский язык, переправилась через Прут. Задания группы я не знаю, но, кажется, оно было связано с мостом»…

Неужели бросок во вражеский тыл? Разве он был возможен в тех условиях, в каких оказались пограничники? Они были на своей земле, но все равно в осаде. Ведь немцы в это время бомбили Прибалтику, Белоруссию, Украину, Севастополь. Во многих местах они далеко уже углубились на территорию Советского Союза.

Письма, где следопыты спрашивали об этом эпизоде, ответа не принесли. Бросок в тыл, видимо, был проведен скрытно, знали о нем немногие. Кто-то что-то слыхал, конечно, но ни фамилий участников, ни цели перехода румынской границы никто назвать не мог.

В следопытском деле неожиданность случается часто. Хотя можно ли говорить о неожиданности, когда ищешь?

Как-то Петра Ивановича окружили в коридоре.

— Угадайте, что мы нашли?!

По лицам ребят учитель видел, что находка немалая и касается она, скорее всего, последнего поиска.

— Неужели рейд за границу? — спросил он.

— Да!! — Ив его руках очутилась… тетрадь сочинений по русскому языку ученицы шестого класса Тани Черногач.

— Ну, — засомневался Петр Иванович, — если секретные сведения пограничников известны даже шестиклассникам, то…

— А вы почитайте, почитайте! — ответили ему.

Сочинение называлось «Бойцы вспоминают…»

«Однажды мой, дядя Константин Данилович Раецкий рассказал нам вот что.

«На второй день войны меня вызвали в Липканскую пограничную заставу. Штаб располагался в доме бывшего помещика Дитмара (сейчас в нем больница). Меня ждал начальник контрразведки майор Антонюк. Он спросил:

— Вы недавно служили в румынской армии. Значит, порядки их и команды знаете?

— Знаю.

— Нам нужна ваша помощь. — Вид у майора был усталый, но взгляд все равно внимательный.

— Слушаю, — ответил я по-солдатски.

Майор еще раз глянул на меня и заговорил. Нужно во что бы то ни стало побывать на той стороне и подключиться к вражеской телефонной связи. Разведчики к операции готовы, но нужны люди, знающие румынский язык, — на случай неожиданной встречи. Задание серьезное, опасное — опаснейшее, если честно сказать. Соглашусь ли я?.. Я сказал, что согласен. Тогда майор предложил мне подобрать еще несколько парней-молдаван и быть к ночи готовыми…

Вечером мы все встретились в отряде. Здесь нам дали обмундирование румынских солдат, а мне — офицерскую форму. Этот офицер, сказали мне, был сброшен с моста взрывом прямо в руки пограничникам…

Переоделись, посмеялись новому нашему виду, пошутили… Получили все для телефонной связи. Инструктировал нас офицер разведотдела Гончарук, заместитель Антонюка.

К 12 часам нас доставили в Ширеуцы, к самой реке. Там сидел красноармеец с наушниками, нам объяснили, что он будет принимать разговоры, когда мы подключимся к румынам.

Через Прут мы переправлялись на надувной резиновой лодке. Ступили на вражеский берег, и я, помню, тогда подумал: раз на такое мы способны в самом начале войны — не владеть Гитлеру советской землей.

Всей группой направились в сторону Краснолевки, где проходила телеграфная линия. Шли долго, осторожно, минуя окопы и батареи…

Наконец у цели! Вокруг никого, столб, провода… Наша сторона далеко, там ни огонька, и молчит, притаившись. Надеваю «когти», лезу на столб, за мной тянется провод. Подсоединяюсь, — готово! Неужели все? Соскользнул вниз, доложил старшему группы: связь есть! Он вынул ракетницу. Ракет немцы и румыны пускали в эту ночь много, так что наша ничьего внимания не должна была привлечь, разве что цветом: желтая. Когда она взлетела, там, на нашем берегу, красноармеец, что сидел с наушниками, начал подслушивание.

Можно идти домой.

Назад шли мимо села Радоуцы, через кладбище. Всегда побаивался я кладбища, помня всякие байки про мертвецов, что встают по ночам из могил, а тут шел от креста к кресту, и хоть бы что. Живые были пострашнее мертвых в ту ночь.

В один из моментов чуть не расхохотался. Кладбище уже заканчивалось, когда впереди что-то шурхнуло. Мы все замерли. Вижу: Ваня Черный руки в стороны расставил и стоит не шелохнувшись. Это чтобы на крест походить… Шум больше не повторился: наверно, то собака была или птица ночная, — и мы двинулись дальше.

И тут случилось то, о чем нас предупреждал Гончарук: мы не должны ни во что ввязываться, чтобы немцы не обнаружили нашего подключения к их связи. Но напряжение было слишком велико. И когда мы наткнулись на зенитную точку, где четверо то ли немцев, то ли румын спали, а пятый клевал носом, один из гражданских ребят не выдержал — без всякой команды забросал точку гранатами.

Что после этого началось! В небо взлетели ракеты, застрочили пулеметы, автоматы, стали палить во все стороны винтовки. Наша группа где ползком, а где бегом бросилась к Пруту, благо было недалеко.

На берегу мы залегли и до четырех часов утра лежали как мертвые. Стрельба потихоньку замолкала, ракет стало меньше, и вот мы услышали знакомый плеск весел — к нам шла наша резиновая лодка!

Из разведки вернулись все. Днем ко мне подошел тот красноармеец, который сидел на нашем берегу и слушал, о чем говорят немцы и румыны по телефону. Он и слушал, и переводил, а другой боец записывал. Я спросил его, хорошая ли была слышимость.

— Отличная! — ответил он. — Ты что, связистом служил?

Он же сказал мне, что вся наша группа представлена к награде — медалями «За отвагу»…»

А еще мой дядя, — заканчивала сочинение Таня Черногач, — воевал под Сталинградом…»

— Ну, — сказал Петр Иванович, — я тоже времени зря не терял. Внесу в этот поиск свою долю. Фамилия бойца-переводчика — Кирикой. Зовут — Иван Трофимович. Он жив и работает сейчас в Кишиневе. Кто ему напишет?

«Многого не знаю: эта операция проводилась в строжайшем секрете, — написал красным следопытам из Липкан работник «Молдавпотребсоюза» Иван Трофимович Кирикой. — Но все, что помню, расскажу.

Я был вызван к начальнику разведки Антонюку вечером 23 июня.

— Пойдешь с бойцами в Ширеуцы. Получишь наушники и, когда начнется связь, будешь слушать. Обрати внимание на главное что фашисты собираются делать завтра и послезавтра. От того, что нам сообщишь, многое зависит…

Ночь была не темной — на той стороне взлетали в небо ракеты. Время от времени в сторону заставы били пулеметы, над головой посвистывали пули.

Наушники молчали, и я снимал их, чтобы не прослушать опасность — ведь и с той стороны могла появиться лодка.

Каждый раз, когда на румынской стороне начинал стрелять пулемет, я думал, что это по нашим, что сейчас завяжется перестрелка, но пулемет выстреливал очередь и замолкал — я переводил дыхание, значит, все в порядке…

Вдруг по ушам будто кто ударил — будто майский жук, — это ожили наушники. В тот же почти момент в небо взлетела долгожданная желтая ракета.

Несмотря на ночь, телефоны не молчали. Враги переговаривались, отдавали команды — воинские части на том берегу не спали, там, судя по всему, шла передислокация войск. «Утром немцы и румыны под прикрытием огня из всех видов оружия, — диктовал я своему напарнику, — готовятся наладить переправу через мост и двинуть по нему свои моторизованные части.» Непредвиденная задержка у Липканского моста злила их; завтра они собираются смешать нас с землей…

Антонюк слушал мой доклад и на все отвечал: Так… Так… Так… Потом похвалил за хорошую работу и отправил спать.

Проснулся я от сильного взрыва: это наши подрывники сбросили в реку еще один пролет моста. Теперь о налаживании переправы захватчикам нечего было и думать.

Таков был известный мне результат ночного рейда в тыл противника в ночь на 23 июня 1941 года».

Письма письмами, но не прикладывать же их одно к другому, когда хочешь узнать, как, событие за событием, шел бой у Липканского моста в первые дни Великой Отечественной. У следопытов появилась тетрадь, в которой— не без помощи Петра Ивановича — они делали лаконичные записи всего, что происходило на заставе. На заставе и во всем 23-м пограничном отряде, который, как мы уже говорили, оборонял 100-километровую часть границы.

Из военных донесений, опубликованных в книге «Пограничные войска СССР», ребята узнали, что в 10 и в 16 часов 23 июня 1941 года начальник пограничных войск Молдавского округа генерал-майор Никольский докладывал по телефону командованию:

«Липканский погранотряд: на всем 100-километровом участке 23-го пограничного отряда противника нет. Территория Липканского погранотря- да от групп противника освобождена».

Таким же было донесение и 1 июля:

«На территории Липканского погранотряда противника нет».

Эти строчки были перенесены в тетрадь следопытов, понявших уже, почему противник не смог перейти границу на участке 23-го пограничного отряда и за что потом Липканскую заставу назовут «Малым Брестом».

И еще записали в тетрадь оттуда. «В ночь с 1 на 2 июля 1941 года на основании приказа начальника погранвойск Молдавской ССР 23-й КПО передал охрану и оборону всего занимаемого им участка государственной границы подразделениям 164-й стрелковой дивизии и, удерживая врага на левом фланге на линии границы по реке Прут силами 164-й с. д., под прикрытием арьергардов начал отходить в северо-восточном направлении».

Впереди у 23-го Краснознаменного пограничного отряда были бои на Украине и Кубани, на Северном Кавказе…

Лейтенант Александр Галкин сочинил о своем отряде стихотворение, которое в конце концов попало в руки следопытов:

Снова июньское утро

В памяти нашей встает,—

Воды далекого Прута,

Голос, зовущий вперед.

С черной фашистской ордою

Бой был горяч и жесток.

Бился свинец над рекою,

Падал в кровавый поток.

Мы отходили от Прута,

Мы умирали, чтоб жить, —

Горькие эти минуты

Нам никогда не забыть.

Помнится нам Белоречье,

Умань, родная Кубань,

С немцами жаркие встречи

В грозных боях за Тамань.

Тлели в кавказских окопах

Битые нами враги,

Слышали стены Майкопа

Твердые наши шаги…

Слова были положены на музыку, и сейчас это песня пограничников.

* * *

То, что родилось на уроке истории в 1965 году с вопроса «Как начиналась война в Липканах?», что было открыто, узнано, понято, давно уже стало Уроком Мужества.

А наглядным пособием на этом уроке служит не макет, не муляж, не картина, написанная художником, — а сам Мост, чьи рельсы с обеих сторон обрываются в быстрые воды Прута. Неровные строчки писем участников боя рассказывают суровые его подробности, какие не вычитаешь ни в одной из книг. Ветераны боя, приезжая в Липканы по приглашению следопытов, показывают, на каком рубеже занимали они пост, останавливая атаки фашистов. И мало-помалу перед глазами ребят встает утро 22 июня 1941 года, которое старые бойцы дружно называют «огненным рассветом».

А малышня, играя «в войну» неподалеку от Моста, подолгу спорит, кому из них быть старшиной Бутиным…

«Доля моя, доля…»

Чем замечателен подвиг?

Тем, что он никогда не бывает одиночным.

Одна, вспышка героизма вызывает другую, третью — так когда-то трудовой рекорд Алексея Стаханова породил в стране целое стахановское движение, так воздушный таран Талалихина повторили на разных участках фронта 600 летчиков.

Армия сильна героизмом бойцов; народ богат подвигами своих сынов и дочерей.

Восьмая застава 23-го Краснознаменного пограничного отряда остановила наступление фашистов на своем участке на десять дней.

А до этого, до июня 1941 года, среди пограничников 23-го отряда были герои? Ведь в 1941 году отряду исполнилось 17 лет…

И, продолжая переписку с ветеранами Липканской заставы, узнавая все больше о памятных днях июня, красные следопыты стали интересоваться историей отряда.

И здесь их ожидали открытия не меньшие, чем в письме Евдокии Яковлевны Рачкевич, в котором она писала о старшине Бутине.

Теперь уже появилась в музее следопытов новая тетрадь, озаглавленная «История 23-го Краснознаменного пограничного отряда».

Первые строки из нее:

«23-й пограничный отряд был сформирован в феврале 1924 года из подразделений прославившейся в годы гражданской войны 24-й Самаро-Ульянов- ской, Бердичевской Железной трижды Краснознаменной стрелковой дивизии.

До 1940 года отряд назывался Каменец-Подольским и охранял самый большой и сложный участок на Украине, участок советско-румынской демаркационной линии по реке Днестр.»

Что это было за время?

Для пограничников — тревожное время, суровая пора.

Писатели самых разных жанров, в том числе и приключенческого, часто обращаются к этому периоду Советской власти, потому что не было месяцев и лет более богатых на схватки с тайным врагом, чем эти.

Из-за польской и румынской границы налетали на наши деревни и села банды. Белая эмиграция посылала через границу диверсантов, поджигателей, убийц, шпионов. Они находили приют и помощь на нашей стороне — среди затаившихся врагов, мечтающих о возврате старых времен.

Слетевшие под откос поезда, убитые активисты советской власти, пожары на заводах и фабриках — это было делом их рук.

Перед ребятами из Липкан это время предстало в облике Василия Крючкова, героя первой мировой войны, полного георгиевского кавалера, известного всей тогдашней России по журналу «Нива», напечатавшего его портрет. В 1918 году в Петрограде он добровольно вступил в Красную Армию — и вся его дальнейшая жизнь проходила под ее красными знаменами.

В гражданскую Василий Крючков — красный разведчик. Смелый, даже дерзкий и — неуловимый. В одну из своих вылазок в тылы противника его отряд взорвал три железнодорожных моста, пустил под откос состав с боевой техникой, зарубил много беляков. За этот рейд Василий Крючков в 1918 году награждается первым орденом советской власти — орденом Красного Знамени за номером 62…

И все-таки в ночном боющод Черниговом разведчик с группой бойцов попал в плен. Утром, на допросе, белогвардейский офицер узнал в пленном вахмистра царской армии: они вместе воевали на германском фронте.

— Удивляюсь, Крючков! Ты храбро воевал за царя, а теперь у большевиков получил орден…

— Что ж тут непонятного! — ответил разведчик. — Я, ваше благородие, и раньше воевал за Родину, а теперь тем более — ведь все настоящие патриоты идут за большевиками.

Василия Крючкова вместе с его разведчиками приговорили к расстрелу.

В поле они копали общую могилу. Копали не торопясь, поглядывая на конвоиров в длинных, до пят шинелях. А те, так же как приговоренные, неторопливо сворачивали цигарки, буднично переговаривались, бросая взгляды на солнце, которое — одно! — спешило к горизонту.

И вдруг по команде командира осужденные на смерть бросились врассыпную. Путаясь в полах шинелей, конвоиры засуетились, в спину убегающим захлопали запоздалые выстрелы, засвистели над головой пули. Только один упал, остальные спаслись.

Через два дня Крючков снова был в седле, вернулся в полк.

— Счастливая у тебя доля, Василий! — слышал он со всех сторон. — С такой до ста лет можно жить!

— Хотите, — спрашивал в ответ, — покажу мою долю?

— А ну давай, Крючков! Хоть раз увидим ее в лицо!

Вытягивал вперед сжатую в кулак руку.

— Вот она, хлопцы, моя доля, судьба-злодейка — у меня в кулаке. А чуть разожму пальцы — и выскочит, и кто знает, что может натворить!

В конце того же, 1918 года Крючков заехал на побывку в свое родное село Ленковцы, что под Черновцами. А в январе, в самом его начале, село, как и вся Бессарабия, были захвачены войсками королевской Румынии.

19 января 1919 года в Хотине грянуло восстание против оккупантов, которое потом назовут Хотинским и внесут во все учебники истории. А 23 января 150 ленковчан во главе с Василием Крючковым прогнали румын из села и, соединившись с тысячами других восставших, перешли на левый берег Днестра.

На советской стороне Крючков вступает в бригаду Котовского и в ее составе громит петлюровцев и деникинцев, гоняется за бандами — а их много развелось тогда на Украине.

Седло, сабля, маузер, атака — вот жизнь красного бойца того времени. Но попав из-за ранения в госпиталь, Крючков жадно хватается за книги, чтобы постичь мудрость ленинской политики, которую он поддерживает клинком, до конца понять важность сегодняшней схватки с врагом…

Вот за чьей жизнью следили теперь липканцы, удивляясь этой судьбе, этой богатейшей биографии.

С 1920 года по 1932 Василий Крючков служил разведчиком в пограничных отрядах, выполняя особые задания. Один из отрядов носил имя… 23-го Каменец-Подольского, который в 1940 году передислоцировался в Липканы.

Как и в первую мировую, как и в гражданскую, блистал талант разведчика, теперь уже чекиста Василия Крючкова. На его счету взятые в плен атаманы банд Тютюнник, Овчарук и Чернилевский.

Чтобы войти в доверие к Тютюннику, чекист на некоторое время превратился в анархиста Мухина, который не прочь получить поддержку у бандитов.

Договаривающиеся стороны несколько раз встречались днем, подолгу беседовали, обмениваясь мнениями по тому и другому поводу, но у Крючкова-Мухина не было никакой возможности взять Тютюнника. И вот назначена решающая ночная встреча.

…Лодка ткнулась в берег, Мухин вышел, рукопожатием встретил протянутую руку атамана, и тут последовала короткая схватка в темноте, — Тютюнник был связан и посажен в лодку.

Только на середине реки атаман с ужасом узнает, что не анархист Мухин сидит на корме и правит лодкой, а знаменитый чекист Крючков, за которым он столько времени охотился…

Да, за Крючковым, грозой белобандитов, охотились специально засылаемые с запада террористы. За его голову им обещали сотни тысяч долларов.

Дважды враги взрывали его дом, несколько раз поджигали, травили жилище чекиста ядовитым газом, бросали внутрь гранаты.

Под подушкой Крючкова всегда лежал заряженный револьвер…

Чтобы взять Овчарука, которого приютил в эту ночь кулак, Крючков играет роль контрабандиста. Находит общий язык с женщиной, связанной с контрабандой, — дело было в пограничном селе, — посылает ее к Овчаруку. Та уводит хозяина — якобы за товаром, а пограничники врываются в хату, где вповалку спят пьяные бандиты и сидит перед бутылью самогона и заряженным маузером атаман Овчарук.

После схватки Крючков, качая головой, осматривал свою кожанку, в нескольких местах пробитую пулями.

— Доля моя, доля…

В приказе председателя ГПУ Украины от 1 июля 1926 года было сказано: «За проявленные особое мужество, энергию и храбрость в деле ликвидации банд со стороны ударника (ударниками в то время называли в погранот- рядах разведчиков.—В. Ч.) тов. Крючкова В. И. возбуждается ходатайство о награждении его вторым орденом Красного Знамени»…

В военных приказах не принято говорить о таланте разведчика — а Крючков был талантлив, как талантлив бывает скрипач или художник.

…Перейдя границу, банда свирепствовала в районе. Неожиданные ее налеты были стремительны и кровавы. Помогал разбою лес, большой и густой, да кое-кто из местных жителей, предупреждающий бандитов о передвижении пограничников.

И все же банду обложили в лесу, — готовилось уничтожение незваных гостей.

В это время, когда в лесу лихорадочно искали выход, думали, как бы незамеченными пройти к границе, появился обросший, в изодранной одежде мужчина. Он бежал из тюрьмы и тоже мечтал перейти границу. Путь к ней он, житель здешних мест, знает и может показать дорогу.

Мужчина — его приодели, наградили и пистолетом — шел впереди; банда, спешившись, следовала за ним.

Спустились, ведя коней на поводу, в крутой овраг, пошли по глинистому руслу высохшего ручья, в котором вязли конские копыта. Спина провожатого все время маячила впереди. Глухим голосом он напевал странную песню:

— Доля моя, доля…

И вдруг спина впереди исчезла. И в глубоком овраге прозвучало громкое:

— По бандитам — огонь!

Провожатым, который вывел пришельцев на пулеметы пограничников, был Василий Крючков.

Когда в 1939 году Крючкову исполнилось полвека, он справил 25-летний юбилей разведчика. И… был отправлен на пенсию: слишком много выпало на его долю за эти годы.

Но в июне сорок первого Василий Иванович стоял в военкомате Ессентуков, где он тогда жил, и требовал, чтобы его взяли на фронт.

— Кому же еще воевать, как не мне! — доказывал он.

Ветерану двух войн отказали наотрез. Тогда в Москву полетела срочная телеграмма: «Наркому обороны Тимошенко. Командиры запаса, проживающие Ессентуках… краснознаменцы гражданской войны просят зачислить ряды Красной Армии, разрешить сформировать кавалерийскую часть добровольцев района. Имеем ряд заявлений. Дадим сокрушительный отпор вторгшимся нашу землю фашистам».

…И вот бредет по дороге, обдаваемая пылью немецких'военных машин, кучка не то стариков, не то измученных голодом и бессонницей людей. Бредет, не глядя по сторонам. Когда их останавливают, они предъявляют справки освобожденных из тюрем заключенных.

Но в поле ватника одного из них зашит белый лоскут ситца, на котором отпечатан текст, подтвержденный гербовой печатью: «Предъявитель сего, Крючков Василий Иванович, является командиром спецгруппы НКВД СССР, коему следует оказывать всякое содействие…»

Из разных мест далеко за линией фронта получала Москва шифровки, подписанные Крючковым. В них были данные об аэродромах противника, скоплениях танков, передвижении воинских частей…

Великая Отечественная стала как бы третьей биографией Крючкова. И такой же полной событий, как первая, за которую он был награжден четырьмя Георгиевскими крестами.

Что поделаешь — на долю этого человека выпали только войны.

Начал он вторую мировую снова разведчиком: кучка людей, бредущих по пильным военным дорогам, была группой опытнейших чекистов, прошедших огонь и воду первой мировой и гражданской.

Потом сел на коня — стал кавалеристом, командиром эскадрона знаменитого гвардейского корпуса генерала Белова.

Но меняется облик войны — и меняются военные специальности. Крючков становится истребителем танков, воюет в противотанковом дивизионе.

И — то же бесстрашие, та же ловкость, та же удача отличают его: на плацдарме за Днестром, знакомом Крючкову еще по гражданской, артиллеристы двое суток сдерживают удары бронированного фашистского кулака, не пропускают ни одной вражеской машины, на поле горят 13 немецких танков.

Крючков — капитан, потом майор, его награждают: орденом Богдана Хмельницкого, третьим орденом Красного Знамени, орденом Ленина…

Он воюет под Москвой в самое тяжелое для нее время, на Украине — освобождает Киев; форсирует Одер; встречается с американскими солдатами на Эльбе…

В 23-м пограничном отряде знали военную биографию Крючкова наизусть — да мирной биографии у него, по сути, и не было. Встречались с ним, веря и не веря тому, что он о себе рассказывал. Неужели правда, что во всех этих переделках побывал один человек?!

Знал о подвигах Василия Крючкова, человека из легенды, как его стали со временем называть, и старшина Бутин, — к случаю рассказывал о нем молодым красноармейцам…

А теперь о легендарном Крючкове знает, благодаря красным следопытам, вся липканская школа, и в ее музее Крючкову, как бывшему пограничнику 23-го отряда, отведено почетное место.

* * *

Не в одном, а в нескольких письмах, не сговариваясь меж собой, бывшие пограничники 23-го отряда назвали липканских следопытов однополчанами.

Это понятно: ребята, много лет переписываясь с пограничниками, все больше узнавая об отряде, его боях и судьбах бойцов, сроднились с ними.

Мысленно они не раз бывали вместе с Сергеем Бутиным, Николаем Га- нулом и другими в схватке с врагом, защищая мост; поднимались «в атаку», падали «ранеными»…

Их выросло несколько поколений, мальчишек и девчонок, для кого защитники моста стали теми героями, кому можно подражать. И, что важно, они не из книг, не придуманы писателями — это живые люди, от которых можно получить письмо, которых можно пригласить в гости, цх голоса можно услышать.

Защитники моста назвали следопытов однополчанами. Взяли их, говоря другими словами, в свой строй, позволили встать плечом к плечу с собою.

Почетно и… ответственно стоять в одном строю с героями. Ведь если они поверили тебе, ты должен, ты обязан быть вровень с ними — и сегодня, и завтра, если вдруг пробьет суровый час войны…

Жди меня

Обыкновенный конверт, и письмо, каких сотни: жена разыскивает могилу мужа, погибшего в сорок четвертом…

Читая печальные строки, ребята не знали еще, что в скором времени прикоснутся к двум удивительным судьбам и что сами станут причастными к одной из них…

Не знали об этом ни Лена Балтаг, ни Анжела Шэрэнуц, ни Джелу Кап- рош, ни Лиля Сокирка, ни Майя Иванова — шестиклассницы, красные следопыты села Спея Новоаненского района.

Письмо пришло сперва на адрес ЦК комсомола Молдавии («попросите, пожалуйста, ваших красных следопытов…»), оттуда попало в руки полковника в отставке Евгения Ивановича Красовского. А от него пошло прямиком в Спею, в музей Боевой Славы, что расположен в бывшей церкви. Стены храма избиты осколками немецких снарядов и пулеметными очередями так, что даже бывалые солдаты, приезжающие сюда в гости, кивают ему головой, словно встречая однополчанина.

В письме Марии Петровны Макаровой был текст «похоронки»: «Сообщаем Вам, что Ваш муж, летчик Макаров Николай Иванович в боях за социалистическую Родину, верный воинской присяге, погиб смертью храбрых 24 июня 1944 года; могила его находится на правом берегу Днестра, в лесу, в 800 метрах северо-восточнее селения Господский Двор.

Бойцы и офицеры нашей части вместе с Вами переживают великое горе, постигшее Вас.

Командир в/ч п/п 51102

Степанов».

В этом же письме ребята нашли и такие строки: «Не зная, где находится могила Николая Макарова, мы с сыном ежегодно 9 мая приходим к Могиле Неизвестного Солдата в Москве и низко кланяемся этому великому памятнику, помня, что он поставлен и летчику Николаю Макарову, память о котором всегда с нами».

Немудрено, что Мария Петровна искала могилу мужа столько лет: название Господский Двор существовало только в устной речи, и вот каким-то образом попало в официальный документ.

Получили письмо ребята и, конечно, стали проверять списки похороненных в братской могиле близ бывшего господского двора помещика Леонар- ди, где бронзовый солдат склонил голову над павшими в бою.

Длинный список пришлось им читать — 780 человек полегло в апреле — июне 1944 года на берегах Днестра под Спеей.

Фамилии Макарова в списках не оказалось.

Но у следопытов был уже опыт поиска, и с ответом Марии Петровне они торопиться не стали. Поразмыслив, отправились по селу — расспрашивать пожилой люд: не помнит ли кто из них воздушного боя над селом, когда был подбит советский самолет?

Село разделили на участки, следопыты ходили по дворам. Садились, начинали разговор, будили тяжкие воспоминания.

Узнали, что мало кто остался в селе к тому времени — бежали от бомб и снарядов, рвущихся на улицах, в огородах и во дворах домов. А двадцать сельчан, попавшихся на глаза гитлеровцам, были схвачены и расстреляны недалеко от церкви.

И все же нашлось несколько человек, не покинувших родной дом. Отыскала их словоохотливая Вера Котец.

Арсений Васильевич Котец, Прасковья Ивановна и Лидия Семеновна Чебан прятались в погребе и видели, как закружилась в небе самолетная карусель, когда там появился советский разведчик. Четыре немца были против одного нашего.

Разведчик загорелся, стал падать. Все ниже и ниже… Задел крылом крышу, рухнул в огород, сломав ограду. Над самолетом взвилось пламя. Как ни страшно было людям, сидевшим в погребе, они выскочили, увидели выброшенного ударом самолета о землю пилота. Он был мертв. Одежда на летчике дымилась. Оттащили от огня, стали забрасывать машину землей.

Чтобы мертвый не достался немцам, похоронили его, не успев даже вынуть из кармана документы…

Было это, кажется, как раз 24 июня — солнце в этот день поворачивало на урон, за что и прозвали его в народе солнцеворотом.

Неужели Арсений Васильевич, Прасковья Ивановна и Лидия Семеновна видели последний бой Николая Макарова?

В письме к Марии Петровне следопыты попросили фотографию летчика. А когда пришел ответ, понесли фото очевидцам боя. Как и полагается, показали несколько фотографий.

И люди указали на Николая Макарова — это его они хоронили 24 июня, в день солнцеворота!

Можно было писать Марии Петровне о том, что могила ее мужа найдена. Но это только начало открытий.

Вдова погибшего над Спеей летчика приехала в Молдавию вместе с сыном Валерием Николаевичем, который родился в 1942 году. Сейчас он инженер-полковник авиационных войск.

Встречали гостей чуть ли не всей школой, и жители села пришли встретить родных летчика. Толпой двинулись к тому двору, что стал в 1944 году его могилой. Хозяева дома повторяли свой рассказ — теперь уже всем, — и старики кивали головой, подтверждая, что все было так.

Они говорили, как боялись бомб и снарядов, как шныряли по селу немцы, как раздались вдруг крики людей, а потом автоматные очереди. Как загудели в небе самолеты и застучали пулеметы.

И еще — как падал самолет: вздрогнула земля от близкого удара и посыпалась на их головы. Они испугались, что погреб обвалится.

Потом услышали треск огня, а запах гари занесло даже к ним, в подвал.

Снова и снова рассматривали фотографию летчика — в летной шапке и комбинезоне, передавали из рук в руки и кивали, кивали головой:

— Он, он… конечно, он.

Фотографию теперь хотели увидеть все. Вглядывались в нее, словно желая увидеть еще что-то в лице летчика, кроме суровости, кроме прямого взгляда и твердых губ.

Мария Петровна и ее сын стояли на том месте, где сорок лет назад похоронили дорогого им человека.

Через неделю после отъезда гостей ребята получили из Москвы пухлый конверт.

«Вы просили меня рассказать о Николае Ивановиче Макарове. Я тогда никак не могла собраться с силами, только сейчас усадила себя за письмо.

Дело в том, что я хоронила своего мужа дважды…

Но вернусь к самому началу. Родился Николай в 1917 году в городе Калинине в большой семье рабочего мельницы. Были у него братья и сестры, было нелегкое детство — ровесник Октября, он вместе со страной пережил все трудности ее пути.

После школы Николай пошел в авиационное училище гражданской авиации — вся страна тогда поднималась на крылья вместе с Валерием Чкаловым, Георгием Байдуковым и Александром Беляковым, которые в 1936 году совершили беспосадочный — первый в мире — перелет: Москва — Северный полюс — США.

Окончил училище и поступил в Высшее авиационное училище в городе Азове. После него вернулся в Калинин и летал на пассажирских самолетах.

В начале 1940 года осуществил свою давнюю мечту — поступил на курсы военных летчиков. Перешел в военную авиацию и был направлен в Закавказский военный округ. Стал командиром звена.

В январе 1941 года я приехала к нему, и мы поженились.

Пришел июнь сорок первого. Николай получил отпуск, и мы решили, что проведем его в Калинине — я хотела познакомить Николая с моими отцом и мамой. Билеты были куплены на 21 июня. Мы собирали вещи…

Но вдруг пришел посыльный из штаба и сказал Николаю, что отпуск отменяется, его срочно вызывают в часть. Николай уговорил меня поехать в Калинин одной, пообещав догнать в дороге.

— На одной из остановок войду в купе — вот удивишься!

Посадил в поезд, был веселый… А когда поезд тронулся — бежал за ним долго и плакал…

Видно, чувствовал, что больше не встретимся.

А днем 22 июня, приехав в Тбилиси, я узнала страшную весть: война.

С большим трудом добралась я до Калинина — по дороге наш поезд без конца бомбили фашисты.

А Николай с первого дня войны был на фронте. Летал на четырехмоторном бомбардировщике. До февраля 1942 года я получала от него письма, где он сколько мог рассказывал о боевых делах. Небо войны было не менее опасным, чем земля, на которой рвались бомбы и снаряды.

Не могу вспомнить дату получения последнего письма, но знаю, что в феврале писем от Николая уже не было. 10 февраля я получила извещение, что он пропал без вести при выполнении боевого задания, а 11-го я родила сына, которого назвала Валерием.

Вот и стала я вдовой в 23 года…

Шла война, жить было очень тяжело, трудно было растить одной сына. Но особенно тяжко было думать, что Николай погиб, не узнав даже, что у него родился сын.

И все же в душе у меня была надежда на то, что Николай жив. С этой надеждой я и жила. Жила и ждала. Я умела ждать…

Через два года, когда все уже считали Николая погибшим, в марте 1944 года я получаю письмо от него.

«Здравствуй, моя любимая!

Дорогая Марийка, я жив и здоров! Я не виноват, что заставил тебя столько ждать и волноваться, что ты так долго ничего не знала обо мне. Меня, наверное, считали погибшим, но, как видишь, я жив. Ждала ли ты, надеялась ли?..

Марийка, а ты-то, ты — жива? Живы ли мама, Надя, Шурик?

Есть ли у нас еще кто? Ведь примерно в январе 42-го ты должна была родить… Я представляю, сколько пришлось тебе пережить за эти два года! Но ничего, крепись, эти проклятые фашисты уже бегут с нашей земли…

Я прошел трудный путь скитаний, лишений и издевательств… Но я по-прежнему такой же, каким ты меня знала. Только, может быть, появились морщины на лице, но это от ненависти к гадам фашистам.

Был я ранен в руку, получил перелом ключицы, растяжение связок ноги, был контужен, но сейчас все уже в порядке. Надеюсь и надежды не теряю, что скоро мои руки опять возьмутся за штурвал самолета.

Без всяких осложнений перенес сыпной тиф, поправился…

Как хочется увидеть тебя, моя дорогая Марийка, как хочется обнять. Если у нас есть кто, а этого я очень желаю, пусть сын, пусть дочь, поцелуй и за меня…

Милая моя, от радости я даже не нахожу слов.

Мне пока писать не надо, потому что нет еще адреса. Я сообщу, когда будет можно. Если ты ждешь меня, не забываешь, то скоро встретимся.

А теперь — до полного разгрома врага! До полной Победы над фашистами!

Целую, твой Николай».

«Это письмо Николая, — писала следопытам Мария Петровна, — покажется странным людям нашего времени. Оно и мне тогда показалось странным, но потом я все поняла. Самолет Николая был сбит далеко от фронта, он был ранен и, видимо, взят в плен, где и пережил те лишения и издевательства, о которых только упомянул. Из плена наверняка бежал и добрался в конце концов до своей части. Но во время войны к людям, побывавшим в плену, относились настороженно, даже, можно сказать, жестко. Кто знает, не стал ли агентом абвера советский летчик, два года пробывший в немецком плену?»

«Здравствуй, моя любимая! Здравствуй и ты, мой сын Валерий!

Милая, сколько радости получил я, когда прочитал твои письма. Одиннадцать писем! Читаю и перечитываю…

Марийка, подруга моя, как я Горжусь тобой! Сколько ты перенесла всего, сколько пережила. Вырастила нашего сына и ждала меня, хотя все говорили тебе о моей гибели. Как благодарить тебя? Скажу одно: даже смотря в лицо смерти, я вспоминал тебя…

Сейчас вы с сыном далеко от меня. Между нами Днестр, поля и степи, города и села. И столько времени, столько месяцев и дней! Но в моей памяти все та же картина — моя горящая машина, удар о землю, ушибы, перелом, беспамятство…

Марийка, ты пишешь, что не хочешь видеть меня выжившим за счет кого- то. Нет, Мария, я не такой. Вот тебе правда: закрывая других, я подставил себя — а где? За несколько сот километров от своих.

Милая, если буду жив, если встретимся с тобой, все расскажу, ничего не утаю от тебя.

Все будет в свое время.

Читал твои письма друзьям, они восхищаются тобой. Говорят: это настоящая жена и настоящий друг».

«Была и еще весточка от Николая, короткая: «Марийка, я получил самолет! Я снова лечу, я снова в небе, мне снова верят!» Это письмо пришло из Молдавии, с берегов Днестра. А за ним… за ним я получила извещение: «…Сообщаем Вам, что Ваш муж Макаров Николай Иванович, в боях за социалистическую Родину, верный воинской присяге, погиб смертью храбрых…»

Не довелось Николаю дожить до Победы. Сердце его горело ненавистью к фашистам, разрушившим наше счастье. Ведь он так и не увидел своего сына, и сын не увидел отца.

Ему было 27 лет, когда он погиб. Он так хотел жить — и он имел право на жизнь после того, что вытерпел, что вынес на своих плечах за два года плена…

Мне дважды пришлось пережить потерю дорогого человека. Не опишешь словами того горя, что я испытала, и горечи слез не передашь ничем, и черноты того отчаяния, которое наваливалось на меня по ночам…

Но были у меня и радости. Первая — сын, который пошел путем отца. Валерий всегда помнил о нем, фотография отца висела в его комнате — та, которую вы видели, в летчицком шлеме, в комбинезоне.

И еще. Как-то приехал к нам товарищ Николая. Жаль, я запомнила только его фамилию: Гусев, и то, что он то ли из Тулы, то ли из Тульской области. Было это давно, я и не знала, что больше не увижу его. Гусев был вместе с Николаем в плену. Он немного рассказал нам о пребывании их в немецких концлагерях, об их побегах, поимках, пытках, рабском труде — бесконечной цепи страданий и надежд. Почему-то он упоминал генерала Карбышева — что его пример вдохновлял их на жизнь. Но особенно важно было для меня услышать, что… «Николаю надо поставить памятник — это слова Гусева — за его неисчерпаемое мужество и русскую гордость». Говорил, что оба они в свои 27 лет были седые…

Мы с Валерием благодарны вам за все, что вы сделали для нас, и особенно за то, что отвели место в вашем музее для памяти о Николае Макарове, погибшем над вашим селом, похороненном в вашем селе…»

Таких судеб было немало в те тяжкие для страны годы.

Следопытская звезда

(село Саратены, Леовский район)

В 1941 году фронтовой корреспондент «Красной Звезды» поэт Константин Симонов написал стихотворение, которое стало известно всем в стране — тем, кто воевал, и тем, кто ждал. Оно было о самом главном:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет…

В письме Марии Петровны ребята нашли строчку «Я умела ждать», — она из этого стихотворения.

Наверняка знал его и Николай Макаров.

Оно было песней обоих в черные дни и ночи разлуки:

Жди меня, и я вернусь

Всем смертям назло…

— Что же пережил Николай Макаров за те два года, о которых сказано в его письме всего несколько слов? — Этот вопрос задавали себе следопыты села над Днестром.

В письмах тех лет нельзя было говорить о том, что могло оказаться военной тайной.

Военной тайной было пребывание в немецком плену раненого советского летчика. Не подлежала разглашению проверка его после плена. А проверка была суровой.

Но, судя по тому, что Макарову снова доверили боевой самолет, он прошел проверку.

Значит, и в плену советский летчик вел себя достойно.

Но кто может об этом рассказать? О немецком концлагере и побеге оттуда, о том, как патриоты были пойманы, что испытали, что выдержали — кто об этом расскажет?

Пока только Гусев, товарищ Николая Макарова по плену, который много лет назад заходил к Марии Петровне.

Он говорил тогда, что их вдохновлял пример Карбышева.

Личный пример или только слухи о нем?

Генерал-майор Карбышев с начала войны находился в немецких концлагерях. В каких?

Книжка Евгения Решина «Генерал Карбышев» ответила следопытам на вопрос: шталаг-324 у польского города Острув-Мазовецки, Замостье, офлаг XIII-Д близ немецкого города Хаммельбурга, тюрьмы Берлина, Бреслау, Нюрнберга, лагеря уничтожения Флоссенбург, Майданен, Освенцим, Заксенхаузен, Маутхаузен…

В офлаге XIII-Д Николай Дмитриевич Карбышев написал знаменитые «Правила поведения советских людей в фашистском плену». Восьмой пункт этого кодекса чести советского человека гласил: «При первой возможности совершать побеги из плена».

Карбышев сам комплектовал группы побега.

Может быть, он и напутствовал в одну из ненастных ночей сорок четвертого года решившихся на побег храбрецов, среди которых был и летчик Николай Макаров?

…Человека по фамилии Гусев, который живет не то в Туле, не то в Тульской области, начали искать следопыты села Спея.

Если они найдут его, будет раскрыт еще один подвиг Великой Отечественной войны.

«ЕГО ЗАРЫЛИ В ШАР ЗЕМНОЙ…»

Во все времена люди чтили могилы родных и близких. Над ними воздвигали памятники и сажали деревья и цветы, их обносили оградами, к ним приходили — поплакать, поговорить, помолчать, даже этим молчанием отдавая долг памяти и благодарности тому, кто был близок при жизни.

Могилы войны!..

Братские, для которых подчас использовалась воронка от взрыва бомбы и где помещались десятки павших, одиночные — то близ дерева, то у камня, чтобы найти после, — а то и в степи, где над невысоким холмиком укреплялась фанерка или дощечка, на которой химическим карандашом написано имя солдата и дата его гибели. Бой звал вперед, перед мертвым извинялись, как перед живым: прости, браток, надо идти. Мы еще вернемся к тебе…

Дожди смоют буквы на фанере, а ветер повалит и унесет ее; холмик зарастет ласковой травой — кто узнает теперь, где похоронен боец?

Быть может, вернется к этому полю через несколько лет товарищ, чтобы рассказать людям о подвиге друга и о его гибели, о своей неизбывной боли, чтобы поставить памятник над могилой, — но, может, и не придет солдат к другу, потому что сам погибнет в нескольких километрах от него…

Самые печальные могилы войны — это могилы сорок первого, поры отступления наших войск, теряющих бойцов на каждом шагу.

Могилы того времени исчезали в земле бесследно; через множество лет плуг выворачивал из пашни белую кость, над которой стоял в задумчивости минуту-другую тракторист, либо землечерпалка обнаруживала целое кладбище человеческих останков…

Кто были эти люди?

По звездам на металлических пуговицах и бляхах определяют: наши. Наши зарыты здесь!

Чей полк, какая армия оставила мертвых в этих болотистых местах? Ответа нет. Не было тогда, в сорок первом, у бойцов медалей, по которым можно определить, кто награжден ими, документы превратились в прах…

Местные жители, конечно же, не могут назвать часть, с боем отступавшую через их село. Они помнят только рев пикирующих немецких самолетов, бесконечные взрывы бомб, пыль и дым, ответную стрельбу и уходящих на восток красноармейцев, вслед за которыми ворвались в село фашистские танки.

И только случайность может подсказать следопыту, где нужно искать имена павших на его земле, куда нужно направить поиск.

Что же было у людей той памятью, к которой, как к могиле, обращались они. долгие годы после войны? Последнее письмо сына, брата, мужа или отца — тетрадный лист, сложенный треугольником, и… «похоронка»: «Ваш сын… (называлось имя) в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге и проявив геройство и мужество, погиб…», следовала дата, а место гибели не всегда указывалось или указывалось неточно.

Потому-то и воздвигнуты во многих наших городах — и прежде всего в столице нашей Родины Москве — Могилы Неизвестного Солдата, — чтобы каждый, кто пережил в войну боль утраты, мог прийти и поклониться ей, а заодно и безвестной могиле родного человека, над которой не горит вечный огонь памяти и благодарности, к которой не приходят поговорить, поплакать или помолчать…

…Мой отец погиб в 1942 году «где-то под Воронежом». В письме, которое мы с мамой храним до сих пор, сказано: «…иду в бой, останусь жив — сообщу». После этого письма пришло извещение: «пропал без вести».

Где-то под Воронежом, неизвестно, в какой братской могиле, неизвестно, под каким холмиком, лежит мой отец. Сорок второй год был годом страшных битв, вся страна напряглась в смертельном усилии, чтобы остановить врага. Мы отступали и наступали; каждый населенный пункт несколько раз за сутки переходил из рук в руки. И конечно, было не до похорон, убитых бойцов закапывали кое-как либо клали в братские могилы — и тех не щадили бомбы и снаряды.

Я не надеюсь уже получить когда-нибудь письмо от красных следопытов Воронежской области, которые скажут мне, что на земле существует могила моего отца и к празднику кто-то кладет к ней вместо меня живые цветы. Что найдены боевые товарищи отца, которые видели, как он погиб, говорят о нем такие-то слова, передают и тот, опоздавший на сорок лет, последний его привет жене и сыну.

Но если бы я получил такое письмо! Не знаю, откуда — вот передо мной карта Воронежской области, я смотрю и выбираю: Краснолесный, Рамонь, Давыдовка, Гремячье, Синие Липяги — везде воевали, любое из этих названий может быть написано на конверте.

…Мы с мамой едем по этому адресу, и, подъезжая к Воронежской области, я не отойду от окна в поезде. Ведь так же, как я, стоял у окна в товарном вагоне солдат в серой шинели — мой отец.

На все, на все я буду смотреть его глазами!

Он ехал сюда издалека. До сих пор родиной моего отца был маленький поселок на берегу реки — небольшой мысок земли, омываемый рекой и затоном, застроенный низенькими домами, теряющийся среди лесов.

Родина, оказалось, — ^другое… Она была неизмеримое пространство. Километр за километром оно входило в его глаза, поглощалось им, становилось его сознанием, его плотью — все это гигантское пространство… И мой отец стоял и стоял у окна, боясь пропустить хоть что-то, словно видеть все стало непременной его задачей.

И перед тем боем, где суждено было ему погибнуть, он обвел взглядом все вокруг, видя, наверное, и ту огромную землю, половину которой он проехал, оставил за спиной, и по-особому глядя на поле боя, что всего лишь год назад было просто полем…

Я несколько раз наблюдал, как по-особому внимательно смотрят на молдавские холмы, сады и виноградники солдаты, освобождавшие нашу республику от фашистов в 1944 году и впервые после войны приехавшие сюда по приглашению красных следопытов. Они словно бы заново оценивают ее, словно бы прикидывают, стоила ли она тех жертв, тех тысяч и тысяч жизней, что положили они в сорок первом и сорок четвертом.

Цветут в мае сады Молдовы, зелены ее поля, удобны дороги, красивы города и села, чьи разноцветные крыши и стены будто вышиты на зелени ковра… А люди, собравшиеся для встречи, бросают им под ноги цветы.

Стоила! — вот что я видел в глазах ветеранов-гостей.

Вот так же смотрел бы и я на землю, где упал мой отец, трижды с тех пор обновленную, цветущую, прекрасную, забывшую войну. И может быть, подумал бы: не зря воевал, не зря погиб…

Красные следопыты — это люди, возвращающие могилы павших их родным и близким, всем нам, живущим.

Работы красных следопытов — это их дань благодарности старшему, военному, поколению за то, что оно отстояло нашу землю от вражеского нашествия.

На одной из каменных плит мемориального памятника на Мамаевом кургане в Волгограде кто-то написал школьным мелком: «Спасибо, родной солдат, за то, что я живу».

Надпись не стерли, оставили — потому что каждый из нас, живущих сегодня, мог бы подписаться под этой строчкой.

Каждый из нас может назвать родным солдата, воевавшего в Великой Отечественной, — он сохранил нам Родину, Дом, Хлеб, Будущее.

Следопыты поют «Землянку»

Недалеко от Бендер есть село Хаджимус. Большое, красивое. То черепичные, то шиферные крыши. Сады, виноградники. Поезда проходят вдоль села, стуча колесами, обдавая дома теплым ветром.

Справа над селом, если въезжаешь в него со стороны Бендер, высокая гряда холмов, слева — широкая равнина. На равнине — раньше, говорят, заболоченной, заросшей камышом, — поля. За полями — стена по-солдатски стройных тополей. А еще дальше — Днестр. В хорошую погоду можно увидеть вдалеке почти прозрачную свечу обелиска над Кицканами. Оттуда в августе 1944 года началась Ясско-Кишиневская операция.

Благодаря ей Молдавия была окончательно освобождена от фашистов; выведена из войны Румыния: она объявила войну гитлеровской Германии.

От Кицкан по широкой болотистой равнине шли наши войска, поливаемые огнем с высокой гряды холмов над Хаджимусом. Там стояли пушки, минометы и пулеметы, глубоко в землю врыты были дзоты…

Почти все жители покинули тогда село, и те, кто хоть издали видел или слышал бой, до сих пор, рассказывая о нем, качают головами.

— Ой, что тут было! Взрывы, стрельба, огонь, дым до самого неба! Четыре дома осталось в селе целыми. А скольких солдат потом хоронили!

С этого, с безымянных братских и одиночных могил, и начали свою работу первые следопыты: Джета и Владик Кучук, Лиза Нафраницэ, Миша Санду, Витя и Миша Романенко, восьмиклассники. Они называли себя следопытами, но, честное слово, не знали еще, что это значит, что нужно делать и, главное, что ждет их впереди.

И Лидия Максимовна Казак, учительница русского языка, если говорить правду, взялась руководить клубом «Красные следопыты» ради… русского языка. Она думала, что уж коль следопыты будут писать письма солдатам, воевавшим за их село и за все хорошее на свете, то писать они их должны, конечно, грамотно и красиво…

Начали ребята просто: в военкомате Бендер попросили список погибших за Хаджимус.

Список получили, не поняв вначале пристального взгляда военкома, вручавшего бумаги. Развернули их и поняли, почему так смотрел он, — список казался бесконечным! За их Хаджимус за два только дня августа 1944 года погибло несколько сотен человек.

— И это еще не все, — сказал подполковник, — не все павшие в этом списке. А надо, чтобы каждая могила получила имя. Эти ребята, — он кивнул на список, — заслужили…

Было это первым удивлением следопытов и первым ощущением огромности и важности того дела, к которому они только-только прикоснулись.

Дома список стали читать. Русский, украинец, грузин, татарин, еврей, казах, армянин… Адреса родных то были полные, подробные, то почти ни о чем не говорили. Напротив одной фамилии значилось: Мартовский район. Ни республики, ни области, ни города. Как найти в огромной стране Мартовский район?

Следопыты сели за письма. Письма родным погибших, где они сообщали, что «ваш сын (муж, брат, отец) погиб за освобождение нашего села Хаджимус, есть братская могила, которой можно поклониться, приглашаем вас приехать. \.»

Адресов было много и писем было много. Грамотных, написанных красивым почерком, как того требовала Лидия Максимовна.

Стали приходить ответы: почтальон выгружал на стол целые связки писем. Не терпелось — читали на переменах, даже на уроках.

«…самое большое спасибо, спасибо большое, как океан, за ваше внимание к памяти погибших и к нам, их родным. Спасибо за вашу святую работу! Как бы я могла узнать, что мой дедушка и мамин папа погиб за ваше село, если бы не вы. Это вы, пионеры и комсомольцы, разыскали нас, пригласили к родной могиле… Ваша навсегда Анна Михайловна Реброва, город Минеральные воды, Ставропольский край».

Семья Федоровых из Днепропетровска искала «без вести пропавшего» — отца и мужа Алексея Степановича Федорова с 1945 года. Дома скопились десятки писем из самых разных инстанций (одно было даже от К. Е. Ворошилова). Они повторяли все тот же ответ: «Следов А. С. Федорова, к сожалению, обнаружить не удалось».

И вот в почтовом Я1!цике Федоровых оказался конверт с обратным адресом «Молдавская ССР, Каушанский район, село Хаджимус, средняя школа, клуб «Красные следопыты». В нем говорилось о том, что так тщетно искали эти люди около тридцати лет: Алексей Степанович Федоров геройски погиб, освобождая наше село, и могила его находится в центре…»

Были письма неожиданные.

«Уважаемые красные следопыты! Получил ваше письмо на имя моей жены о том, где и когда я погиб… Но, дорогие и любимые наши следопыты, я при освобождении вашего села был только тяжело ранен — пулевое ранение в грудь, оторвало ногу ниже колена, осколком ранен в руку. Я был без сознания и меня посчитали — с такими-то ранами! — погибшим. Думали, что лягу в братскую могилу…

Большое спасибо вам за ваше беспокойство, за вашу память о погибших воинах, за сочувствие их семьям. Был бы я убитым, семья моя узнала бы из вашего письма, где я похоронен.

Лысый Илья Петрович, Николаевская область, Снегиревский район, село Вавиловка».

Но на многих конвертах шла наискосок сухая надпись: «Уточните адрес», или «Адресат выбыл», или «Адресат не проживает».

И без того тонкая ниточка, протянутая было к нужному человеку, к человеку, нуждающемуся в их письме, обрывалась.

Кто-то — Джета? Владик? Лиза? — догадался:

— Давайте будем писать на конвертах, что это не простое письмо, а следопытское!

Попробовали. Так же наискосок, крупно, написали: «Товарищ! Это письмо пишут красные следопыты. Распечатайте, если не найдете адресата, прочтите письмо и помогите поиску!»

После этого безответных писем не было. Следопытам отвечали и почтальоны, и работники сельских советов, и соседи адресата. Один ответ потряс их. «Дорогие красные следопыты! Должен сказать вам, что никого из семьи Полуниных в живых, не осталось. Жена погибшего у вашего села сержанта Полунина умерла, а детей их угнали в Германию и они оттуда так и не вернулись»…

В первый же год работы хаджимусского клуба «Красные следопыты» ко дню освобождения села приехало ни много ни мало — 267 человек! Это были ветераны боя за село и родные, близкие погибших в августе 1944 года.

Близ села Хаджимус есть высокий курган, который, говорят, насыпали в позапрошлом веке суворовские солдаты, осаждавшие Бендерскую крепость. Его с тех пор так и зовут — Суворовским. Во время Великой Отечественной курган называли Суворовской высотой. Наши брали высоту с боем. Брали трудно, потому что эта высота главенствовала над местностью и немцы сильно ее укрепили. Даже дзот был на Суворовской высоте.

В третью или четвертую атаку солдат повело знамя; когда высоту 22 августа 1944 года взяли, знамя водрузили на ее вершине.

Чтобы хоть немного рассказать не на словах, а на деле, что происходило в этот день, ветераны того боя, съехавшиеся на праздник, предложили красным следопытам опыт. Отчертили на земле квадратный метр, и ребята чуть вскопали землю. Неглубоко, меньше, чем на штык. Землю просеяли между пальцев и посчитали осколки снарядов и пули, оказавшиеся в руках. Их было семнадцать!

Семнадцать осколков и пуль впилось в каждый квадратный метр высоты, которую брали с боем участники Ясско-Кишиневской операции на второй ее день!

В музее Хаджимусского клуба «Красные следопыты» хранится фотография: человек в военной парадной форме стоит, склонив голову перед невысокой стелой. Этот-то человек, Закирья Идиятович Насибуллин, командир стрелкового взвода, заменивший во время боя убитого командира роты, и водрузил сорок с лишним лет назад красное знамя на Суворовском кургане.

…Он долго стоял в тот свой приезд один перед стелой, молчал, думал; остальные, гости села Хаджимус и красные следопыты, сидели поодаль. Светило жаркое августовское солнце, мягкий ветерок шевелил траву и волосы на головах мальчишек и девчонок, ветераны негромко переговаривались, поглядывали на Насибуллина. Чаще всего звучало то самое «А помнишь?», с которого начинается любое воспоминание.

Слово за слово — и перед ребятами вставала картина боя за их село и за Суворовскую высоту, на которой они сейчас сидели…Отсюда каждый человек на равнине за железнодорожной колеей был виден как на ладони. Село тоже было укреплено: пулеметы, автоматы, гранаты в каждом доме. Как взять населенный пункт по имени Хаджимус?

Прежде всего нужно знать все его огневые точ…

— Постой, постой! — послышался вдруг чей-то голос. — А как фамилия того разведчика, который — помните? — немца на веревке приволок?

— На веревке? Ах, черт! Ведь был же, был такой случай — о нем вся дивизия потом говорила. Ша… Шу… Курышев! Володька Курышев!

— Верно: Курышев. Он в разведку ночью выходил, а немца брал днем, в обеденный, так сказать, перерыв.

— Точно! Ночью-то к немцу невозможно было подступиться, он наших разведчиков ждал, а днем они отсыпались…

Переводят следопыты глаза с одного на другого, слушают в оба уха.

— Курышев полдня со своими разведчиками в камышах прятался, все ждал, когда немец на боковую отойдет. Потом поползли. Видят: в блиндаже пулеметчик дежурит, остальные спят. Они его сняли, двоих еще прикончили, а офицера связали.

Почетный пионерско-комсомольский пост у мемориала Славы в Кишиневе

— Веревкой с головы до ног обмотали — тот как кокон, а во рту кляп. Назад пробираться нужно было еще осторожнее, по одному опасное место переползать. А как по одному с немцем? Ну и придумали. Поползли друг за дружкой, как положено, а немца на веревке метрах в десяти за собой тащат. Тот, видать, и рад бы помочь, лишь бы не быть кулем, а не может — связан.

— Только скрылись в камышах, а тут со стороны немцев пулеметы и автоматы — заметили пропажу.

— Ага! Немца приволокли ободранного как липку, зато живого. Развязали — а он ругаться: варвары-де, разве так полагается пленных транспортировать?!

— Во-он под тем как раз мостиком его тащили. А там, где сейчас пашня, были камыши…

— А артподготовку помните?

— Как же! Гвоздили немцев час и пять минут.

— Начальник артснабжения, как его… Евсюков? Да, Евсюков, так он потом сказал, что уложили тогда на немецкую сторону ровным счетом двадцать вагонов снарядов.

— Целый поезд…

— Уложить-то уложили, а как воевать пришлось за село и за высоту!

— Хлопцы! — по-молодому окликают ветераны друг друга. — Хлопцы, а знаете, кого я сейчас вспомнил? Того парня, что повторил здесь подвиг Матросова. Здесь, на высоте, в ночь на 21 августа. Ну, что замолчали? Неужто забыли?

Бывший командир стрелкового взвода Насибуллин давно уже сидел вместе со всеми.

— Помню я этот случай, — подал он голос. — Это под утро уже было. Он на дзот пошел — немец оттуда не давал нам головы поднять. Фамилию запамятовал. Ну-ка, давайте вы…

Нет, не получилось на этот раз. Воспоминание неожиданно ушло в сторону. Заговорили о Ванюше Шиганине, тамбовце, которого в шутку все называли Иваном Павловичем — за малый рост и за то, что был он самым молодым: в Хаджимусе ему исполнилось восемнадцать. Восемнадцать — а воевал Ванюша уже два года:’стал солдатом в шестнадцать, прибавив себе лет.

Ванюша Шиганин погиб под Хаджимусом, в лесу, у колодца, к которому пристрелялись немцы и никого за водой не подпускали.

День был жаркий, бойцы хотели пить. И колодец рукой подать, а вот не подступишься — двое уже погибли возле него. За водой вызвался пойти Шиганин. Его отговаривали, но он отвечал, что маленький, увертливый, доберется. Вода нужна раненым.

Набрал фляг, пополз. За ним следили десятки глаз наших, и немцы Ванюшу тоже заметили. Стоило ему приблизиться к колодцу, как рядом ухнула мина. Он вжался в землю, минуты три прождал, потом снова пополз. И уже взялся за сруб, протянул руку к ведру, как взрыв следующей мины скосил его — Ванюша упал и больше не шевелился.

Прежде чем уйти с высоты, старые солдаты разобрали — каждый по одному — осколки, найденные в земле: на память об августе 1944 года, о Хаджимусе, о тех, кто погиб здесь, и о красных следопытах, благодаря которым угасшая было память о подвиге разгорается вновь…

Следопыты есть следопыты, и в селе они вернулись к разговору о парне, повторившем на Суворовской высоте, можно сказать, подвиг Матросова. Имени его ветераны так и не вспомнили, но посоветовали написать тому-то и тому-то, назвали адреса.

95 писем отправили ребята с одним и тем же вопросом — о матросовском подвиге на Суворовской высоте.

«Да, — были ответы, — я помню этот эпизод. Но так трудно далась нам победа под Хаджимусом, столько проявлено было героизма, что имя того солдата затерялось среди других. Рядовой Кондратенко тогда бросился с гранатой под гусеницы вражеского танка и погиб. Был смертельно ранен командир взвода ПТР лейтенант Мухин. Когда кончились патроны, он тоже пошел против танков с гранатами…

Напишите еще Копачеву, Златогорскому или Губинскому — кто-то из них, кажется, написал статью о том подвиге в газету «За Родину».

Еще три письма написаны, еще много дней ожидания.

И вот наконец долгожданный ответ! И. не только ответ — в конверте лежит газетная вырезка — заметка, где описан подвиг Николая Курило.

…Атака нашей роты на высоту захлебнулась, потому что неожиданно из не замеченного ранее дзота ударил немецкий пулемет. Николай Курило пополз к нему. Брошена одна граната, другая. Пулемет смолк. Но стоило солдату подняться, как пулемет снова полоснул очередью. Курило падает, он ранен, но находит в себе силы подняться и бросить еще гранату. В броске пулеметная очередь разрезает его пополам, но граната уже летит, у амбразуры раздается взрыв, и на этот раз пулемет уничтожен. Рота поднялась в атаку…

Дальнейший поиск дает следопытам из Хаджимуса адрес родных Курило: село Широкое^ Днепропетровской области. И туда, матери Николая, брату и сестре, идет'взволнованное письмо из молдавского села.

Можно только представить себе ту благодарность, с которой читали ребячье письмо в Широком! Ведь в «похоронке» ничего не было сказано о подвиге. Только: «погиб смертью храбрых». Но почти в каждой говорилось так. А их Коля вот, оказывается, каким был!

И заново перечитывались его письма, которые мама хранила' за божницей. Брат, сестра и все, кто узнал о следопытской вести из молдавского села, искали в них, таких, на первый взгляд, обычных, следы необычного. Перебирали всю короткую жизнь Николая: где, в каких его поступках и словах были признаки будущего подвига?

Красные следопыты села Широкое собрались в Хаджимус. Они хотели посмотреть на землю, за которую пошел на смертный бросок их земляк. Поблагодарить людей, что кладут цветы на его могилу. Встретиться со следопытами, которые собрали в своем музее рассказы о героях и ржавое оружие войны. С собой они взяли письма, которые писал родным с фронта Николай Курило.

Встреча произошла. Украинские и молдавские следопыты ходили по селу, разглядывая то гряды холмов над Хаджимусом, то широкую равнину, по которой наступали наши войска.

Все вместе поднялись на Суворовскую высоту. И проделали тот же опыт там, где был когда-то немецкий дзот, побежденный Николаем Курило: отмерили квадрат и на один штык вскопали покрытую ласковой травой землю.

Из рук в руки переходили ржавые осколки и пули, засеявшие много лет назад этот холм.

Они и сейчас тяжелили ладонь, а края ржавых кусков металла были все так же остры.

В этот момент следопыты будто прикасались к войне, к той непонятной разрушительной силе, к тому чудовищу, которое ненавидит человека и все им созданное.

Против этого чудовища встали миллионы советских людей, и среди них был украинский парень Николай Курило.

В музее гости окружили полки, на которых было собрано ржавое оружие последней войны — винтовочные стволы, неразорвавшиеся мины, из которых минеры вынули тол, пулеметные ленты, гильзы… Отдельно лежала алюминиевая фляга, на одной стороне которой было нацарапано гвоздем «Здесь масло топленое», а на другой — «Смерть немецким оккупантам!»

Было, было на что посмотреть в хаджимусском музее! В почте его — интереснейшие человеческие документы.

За 16 лет работы клуб «Красные следопыты» установил связь с 400-ми семьями погибших под Хаджимусом. Столько же ветеранов двух дивизий, освобождавших село, пишет следопытам, рассказывая об августовских днях 1944 года.

Исправлены имена у 481 погибшего, 25 павших за Хаджимус перестали быть неизвестными, а их родственники получили весточку из Молдавии.

18 человек приезжали в Хаджимус, чтобы снять свое имя с мемориальной плиты!

Узнали ребята из почты о совершенно особых письмах солдат — они назывались посмертными. Такое письмо не отправлялось домой, оно лежало в кармашке гимнастерки вместе с партбилетом или комсомольским билетом, с письмами из дома. Каждый бой мог оказаться последним, и солдат оставлял своеобразное завещание.

«Дорогие мои отец и мама! — писал на тетрадном листке политрук полка Петр Гершкевич. — Когда вы будете читать это письмо, меня не будет в живых. Скоро бой, и в случае моей гибели письмо отошлют вам. Не сердитесь на меня за него. Мне очень не хотелось бы причинять вам боль, я очень и очень люблю вас и знаю, что для вас был дороже всего на свете, что я у вас один… Но война есть война. Я мечтал и думал, что вы никогда не получите этого письма. Но… война без жертв не бывает.

Хочу сказать вам, что я в последних рядах не был и не буду, что долг свой выполню до конца.

Не огорчайтесь слишком, пусть только крепче войдет в ваши сердца ненависть к врагам и любовь к родной земле.

Живите и не горюйте долго. Я верю в нашу победу, верю в то, что я все отдал во имя общего счастья.

Живите, работайте, вспоминайте меня и не завидуйте тем родителям, чьи сыновья остались в живых ценой трусости, и нашли свое место не здесь, на поле боя, а там, где должны быть только женщины, старики и дети. Я ненавижу этих людей.

Вот и все. Крепко, крепко целую вас, мои родные, прощайте!»

Сотни раз поцеловано родителями каждое слово сыновьего письма — как были бы поцелованы потрескавшиеся от зноя и ветра губы солдата, если бы он вернулся.

Много сказали ребятам эти слова о Петре Гершкевиче, но хотелось знать еще больше. Хотелось знать, как он погиб. И на одной из встреч с ветеранами услышали от бывшей медсестры Фаины Ивановны Сазоновой:

— Ох, да какой же это был замечательный парень! На фронт его не брали из-за плохого зрения — так он в военкомат два года стучался. Взяли, наконец, направили политруком. Он в очках был, а все к оружию тянулся, хотел драться с фашистами по-настоящему.

Как-то не давал нам немец головы поднять, а команда была «В атаку!» Он первым встал, пошел, за ним остальные, — но тут-то его и убило…

Письмо-завещание прислали красным следопытам родители убитого политрука: вот какими они были, солдаты Великой Отечественной, вот о чем думали, идя в бой…

Выслушали следопыты из Широкого историю про Петра Гершкевича и достали из папки письма домой Николая Курило — знали, что понадобятся.

Нйчего особого не было в этих письмах, сложенных треугольником, писанных карандашом. Воюю, жив, здоров, чего и вам желаю. Чуть-чуть — насколько было позволено военной цензурой — о своей жизни на фронте, к которой привык, как привыкают ко всему на свете, и в которой не видел уже чего-то необыкновенного.

В каждом письме передавал привет всем-всем родственникам и знакомым. Беспокоился о семье…

Но в одном письме была написана Николаем любимая им песня «Землянка». Он хотел, чтобы ее знали все, и посылал домой текст. Читавший письмо прочитал и первые строчки песни, которую знали тогда и пели наши солдаты:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза…

То время — и землянка, и тесная печурка, и вой вьюги наверху, и осыпающаяся от взрывов земля — то время никак не могло предстать перед глазами ребят. Но все равно они замолчали, как замолчали бы взрослые, которых эта песня в одно мгновение перенесла бы в военное время.

— А я знаю «Землянку», — сказала Зина Нафраницэ. — И запела; Кто-то подхватил.

Тихо было в музее — ничьи шаги и ничьи голоса не нарушали покоя, и во дворе было тихо. Ребята двух сел, украинского и молдавского, негромко пели старую фронтовую песню.

Они пели любимую песню Николая Курило все вместе — и гости, и хозяева, — и это было похоже на то, что ребята отдают свой долг памяти солдату, павшему за свободу их общей земли, земли, над которой взмахнула зеленым крылом сороковая после освобождения весна.

Венцом этой истории, венцом поиска красных следопытов, который начался со случайного воспоминания приехавшего в Хаджимус ветерана войны, было то, что улицу Пилотную в селе Широкое Днепропетровской области переименовали в улицу имени Николая Курило. И этим же именем назвали новую улицу в селе Хаджимус.

Медсестра с автоматом в руках

Следопыты разных сел и городов ведут поиск по-разному. Встречаясь, они делятся опытом. Широковцы с интересом рассматривали альбом с надписью на обложке «Разыскиваем… Хочу о них знать», а хозяева его рассказали историю поиска, который начался с одной фразы-строчки в этом альбоме.

Мы уже говорили, что в Хаджимус приезжает много ветеранов войны и родственников погибших. Встречают их всем селом, принимают как родных. Как тех, кто давно покинул дом и вот вернулся. Однажды приехавших разместили в школе. Лидия Максимовна попрощалась с ними, пожелала спокойной ночи… А утром не нашла в школе ни одного человека! Оказывается, только она ушла, как нахлынул в школу сельский народ и разобрал всех по домам. До- поздней ночи не прекращались воспоминания и рассказы, женщины плакали, вспоминая полегших здесь мужей и сыновей, и роднились, плача, с сельчанами навсегда…

Утром бывшие солдаты шли по селу, которое далось такой кровью: 810 жизней отдано за его свободу. Сидели в музее красных следопытов, оглядывая стенды, посвященные героям, фотографии, читали газетные вырезки о подвигах. Передавали из рук в руки альбом с надписью на обложке: «Разыскиваем… Хочу о них знать…»

Вот так и появилась в нем запись полковника в запасе Александра Ивановича Петрухнова. Он хотел, чтобы следопыты начали поиск Ксении Лопатиной, медсестры, молдаванки, человека необыкновенной храбрости.

Ксения Лопатина, — рассказал Александр Иванович, — воевала в 93-й стрелковой дивизии. В бою на Шерпенском плацдарме у 7-й батареи 100-го артполка при отражении танковой атаки кончились снаряды. Танки приближались, за ними шла пехота, а пушки молчали… Командир был ранен. Тогда-то бойцы и услышали громкий голос Ксении Лопатиной, медсестры:

— Автоматы к бою! Приготовить гранаты!

В этой схватке медсестра уничтожила дюжину фашистов, но была ранена. Лежала в госпитале, потом догоняла свою часть.

«Она, помнится, 1923 года рождения, отчество ее, кажется, Федоровна. Ксения прекрасно говорила на румынском, иногда заменяла переводчика. Воспитывалась, опять не уверен, в детдоме.

Очень прошу красных следопытов узнать об этом человеке как можно больше…»

Как начать поиск? Откуда?

Из Хаджимуса пошли письма в детские дома Молдавии. Первое — в Тирасполь: «…существовал ли ваш детский дом и до войны? Если да, не было ли в списках девочки по имени Ксения Лопатина? Во время войны она совершила подвиг…»

Ответа приходилось ждать подолгу: работникам детских домов надо было поднимать архивные документы.

Один за другим вскрывают конверты следопыты. Ответ все тот же: в списках Ксении Лопатиной не обнаружено. Не обнаружено. Не обнаружено…

Итак, в детских домах Молдавии сведений о Ксении Лопатиной нет. Начинать писать на Украину? Но ведь Лопатина говорила на молдавском!

Летом красные следЬпыты отправились в поход по местам боев 93-й стрелковой дивизии: Шерпены — Хаджимус — Кицканы — Котовск — Сэратэ-Галбэнэ. Дальше она воевала в Болгарии, Югославии, Венгрии, Австрии.

Океанскими валами вздымались за окном автобуса зеленые холмы, меж холмами лежали глубокие долины, по дну которых были рассыпаны игрушечные села: красные, серые и зеленые крыши, голубые стены.

Каждый холм и каждое село дивизия брала с боем, оставляя на освобожденной земле солдатские могилы. Сейчас в каждом селе стоит памятник павшим, у подножия которого — цветы.

Местные следопыты показывали гостям оружие боев (о нем все говорили со знанием дела), фотографии, называли известные им фамилии командиров полков и рот. Иногда гости видели знакомое имя на мемориальной доске…

Фамилии Лопатиной они не нашли ни на одном из памятников.

А вот на встречи со старыми солдатами им везло — сталкивались с ними везде, куда бы ни приехали.

…Дядька поначалу ничем не привлек их внимания. Пожилой, коренастый, жесткий чубчик, пробитый сединой. Сидел на автобусной остановке, придя, видимо, намного раньше срока: с досадой поглядывал на часы, будто они в этом виноваты. С ним был небольшой новехонький чемоданчик, и одет был дядька в костюм, похоже, прямо из магазина, так что, окажись на его рукаве ярлычок, ребята не удивились бы. Костюм сидел на дядьке мешком, и вообще, к костюмам, видно было, он не привык: все время ерзал шеей, которая не хотела мириться ни с жестким воротником новой же рубашки, ни с воротом пиджака. Однако были на пиджаке наградные планки, и ребята искоса на них поглядывали…

И ветеран разглядывал их, пытаясь, верно, понять, что делают в Новотроицком эти незнакомые ребята.

К тому же он явно хотел поговорить — все чаще останавливал взгляд на Лидии Максимовне.

Не выдержал, поднялся.

— Здравствуйте, — сказал он, хотя они сидели вместе уже минут двадцать.

— Здравствуйте, — ответила Лидия Максимовна.

Не зная, как продолжить, сел рядом. Помолчал, поерзал шеей.

— Вот, тоже еду…

— Куда? — вежливо спросила Лидия Максимовна.

Дядька сразу ожил.

— Дак в Ташкент же! — чуть не вскричал он. — В Ташкент, понимаешь ли, еду! К другу! — Он был гораздо старше Лидии Максимовны и сразу перешел на <ты», уравняв ее с ребятами.

— Это хорошо, — так же вежливо одобрила идею руководитель похода.

— Еще как хорошо! — воодушевился поддержкой дядька. — С самого, понимаешь ли, сорок пятого не виделись! Жизнь, можно сказать, прошла!

— Так вы, наверно, вместе воевали?

— Воевали… — Он растянул это слово. — Мы с ним, с Колькой-то, до Вены дошли. Вену, понимаешь ли, брали! Да…

Ребята один за другим собирались вокруг них.

— Так что же — за сорок лет ни разу и не виделись?

— А как увидеться? — удивился дядька. — Как увидеться-то? Некогда! Я на ферме всю жизнь — не до отдыха. Да еще дом, да еще дети, понимаешь ли. Не до поездок тут.

— Как же…

— А вот сейчас и скажу — как, — перехватил он вопрос. — На пенсию вышел — раз. Говорить дома не с кем — два…

— А что — жена…

— Да нет, жива! С внуками она, до меня ли! Я уж какой год — г- как внуки завелись — дома ее не вижу. А сосед мой, с которым мы все разговаривали, в этом году помер. Ну, и вспомнил я о друге… А тут как раз бесплатная поездка ветеранам…

Следопыты сгрудились вокруг, улыбались.

— Думаю: дай поеду. Колька ведь! Встретимся, обнимемся. За стол сядем… Потом, понимаешь, ли, споем. — Дядька понизил голос, заговорил почти шепотом, словно передавая секрет. — Песня у нас, понимаешь ли, одна на двоих была. Русская, старая: про казаков. Вот ее и споем. У одного меня не получается, не так, понимаешь ли, пою, — а он ее хорошо выпевает… Вспомнить нам есть что. Войну почти всю прошли — и живы остались. Кого похоронили — о тех поговорим, вспомянем. Бои кой-какие… — Сказав про бои, вытянул вдруг шею, словно увидел кого-то вдали. Потом вздохнул. — Вот только с адресом Колькиным туго. Нет у меня его адреса. Совсем нет: мы, понимаешь ли, не переписывались.

— Почему?

— Дак кто ж его зна^т! Когда в Вене прощались — меня домой отпускали, а он еще оставался, — Колька и сказал: ты, говорит, в Ташкент, если что, ко мне приезжай, я там буду. Адрес то ли назвал, то ли нет, уж и не вспомню. Приехал я домой — а дома-то нет, сожгли. Ну, я как взялся за работу, так и… Только вот сейчас и опомнился. Опомнился: друг ведь у меня есть!.. Да найду я его в Ташкенте, Кольку Петрова! Это такой герой был, что нигде не затеряется. В газету пойду и спрошу…

— Дядя, — подошел к разговаривающим Олег Казак. — Дядя, вам газета вряд ли поможет.

— Это почему? — повернулся к Олегу мужчина.

— Вам надо в городской, а то и в республиканский военкомат обратиться. А если вы в адресное бюро пойдете, дадут вам двенадцать Петровых — и будете целый месяц по этим адресам ходить.

— А ведь верно! — опять удивился он. — Военкомат — тот обо всех солдатах должен сведения иметь. Ты-то откуда знаешь?

— Так ведь мы красные следопыты, — за всех ответила Лидия Максимовна.

— Следопыты? Это которые красные звездочки на домах ветеранов войны вешают?

— Мы не только звездочки вешаем, — с достоинством и даже с обидой сказал Олег. — Мы… — но тут с шумом подкатил их автобус, и Лидия Максимовна подала команду садиться.

— Счастливой вам дороги, — пожелала она и протянула руку.

Тот встал, поправил воротник рубашки.

— Спасибо…

— И дай вам, как говорится, бог встретить…

Лидия Максимовна побежала к автобусу. Он тронулся. Кто-то высунулся в окно и помахал путешественнику рукой.

Тот обернулся было сесть, но увидел руку в окне и помахал в ответ.

— Чудак-дядька! — говорили в автобусе.

— Это ж надо — чтобы попеть, в Ташкент ехать!

— Интересно, а если его друг Колька министром стал — будет он ему подпевать?

В автобусе засмеялись.

— Кино, да и только!

— Лидия Максимовна, как вы думаете — будет министр ему подпевать?

— Будет, — уверенно ответила Лидия Максимбвна. — Будет, если однополчанин.

В автобусе сразу замолчали и какое-то время ехали, не говоря ни слова. Что такое однополчанин, они уже знали. Это когда люди вместе заглянули в лицо смерти.

Окончен поход. Ребята вернулись в свое село. Рассказывают, где побывали, что повидали. Сегодня же начнут проявлять пленки, будут сидеть до поздней ночи у фотоувеличителя.

Учительница рассказывала о путешествии своей свекрови Марии Исаевне и жаловалась:

— Ну хоть бы кончик ниточки! Никто пока ни словечка не может сказать о Лопатиной!

— Как, ты говоришь, ее фамилия? Лопатина? Постой, постой! А ведь мне, кажется, о какой-то Лопатиной бабушка Иустина говорила…

— Откуда может знать бабушка Иустина! Да ведь тогда в селе ни одного почти человека не было.

— А ты спросй, спроси…

Назавтра к бабушке Иустине направилась группа следопытов. Во главе с Лидией Максимовной.

Бабушка Иустина помнила войну и лето 1944 года от первого мгновения до последнего, словно все было заснято памятью на кинопленку.

После освобождения села она одной из первых вернулась в свой наполовину разрушенный дом и первым делом испекла й печи хлеб из припрятанной в погребе муки. И вышла с двумя горячими караваями на дорогу, по которой шли в сторону Бендер советские войска.

Село еще дымилось, в огородах и садах стояли разбитые немецкие пушки и пулеметы, над дорогой стояла пыль, и трудно было представить, что кто-то есть в селе живой. Поэтому женщину сразу же окружили. Разломили горячие караваи, нюхали хлеб, словно это были цветы; ели неспешно, делились малым куском этого удивительного, пахнущего родным домом хлеба. Тетушке Иустине жали руки, кто-то, дохнув табаком, поцеловал в висок. Она говорила, мешая русские и молдавские слова, плакала…

И вдруг услышала с дороги громкое:

— Тетушка Иустина!

Машина, с которой раздался крик, притормозила.

— Скажите моим, что я жива, здорова, была ранена, еду дальше, бить фашистов!

Тетушка Иустина разглядела среди сидевших в кузове военных знакомое лицо.

Это была Ксения Лопатина — односельчанка!

— Как односельчанка?

— Ксения Лопатина — из Хаджимуса?

— Не может быть!

Да, отвечала бабушка Иустина, Ксения Лопатина из Хаджимуса. Ее отец жил здесь до сорокового года, все время оккупации рвался за Днестр, даже пытался перейти на ту сторону. В сороковом, когда Правобережье вошло в состав СССР, взял да и махнул со всей семьей куда-то, не то на Украину, не то в саму Россию. Уехала семья Лопатиных и больше не вернулась. Здесь остались две двоюродных сестры Ксении, они… учительницы.

Ну-и следопыты! — ругали себя ребята. Героиня родом из их собственного села, а они о ней ничего не знали. Вот с чего нужно всегда начинать поиск — со своего села! Ксения Лопатина ходила по этой улице, училась в этой школе, как все они, забиралась на Суворовский курган, сплетала венки из цветов, какие и сейчас растут на нем…

Сестры рассказали то, что было им известно о Ксении из ее писем. В самом начале войны она стала медсестрой, отступала, перевязывала раненых под Москвой, побывала в сражении под Курском, потом военные дороги повели ее на запад. В сорок четвертом, когда дошла почти до Хаджимуса, который помнила до последнего камушка на дороге и в котором засели немцы, подняла артиллерийскую батарею в контратаку против немецких танков.

Через родное село, разрушенное, дымившееся, проехала на машине, встретив только тетушку Иустину, вышедшую на дорогу с двумя караваями хлеба…

О дальнейшей судьбе Ксении Лопатиной рассказало письмо военного корреспондента газеты «За Родину» Алексея Романовича Владимирова, с которым ребята были уже знакомы и у которого спросили о Ксении Лопатиной.

Да, ответил Владимиров, он знал Ксению Лопатину, даже писал о ней. Она погибла. Погибла в Венгрии, в бою у озера Балатон, повторив свой молдавский подвиг. Ситуация была почти та же: шли немецкие танки, снаряды кончились, и тогда раздалась команда, поданная звонким девичьим голосом:

— Приготовить гранаты! Автоматы к бою!.. — И сама поползла навстречу вражескому танку.

Ксения Лопатина похоронена на венгерской земле, ее имя выбито на памятнике, стоящем над братской могилой.

Но ведь это только два эпизода за все время ее военной жизни! А их наверняка было больше. Есть солдаты, которых она вынесла с поля боя. Есть люди, что помнят ее другие человеческие качества, поступки, слова, улыбку.

Все, все стало интересно следопытам в этом человеке, чей подвиг дважды осветил военные «будни» сорок четвертого и сорок пятого. Захотелось узнать, как училась Ксения, как дружила, чем увлекалась, что читала, какие песни любила.

Ребята написали всем, кого знали из 7-й и 8-й батарей артиллерийского полка 93-й дивизии* и попросили рассказать об их землячке, военной медсестре Ксении Лопатиной.

Алексей Романович Владимиров разыскал и прислал стихотворение, написанное им о боях в Венгрии:

…Суровые, страшные были —

Гром пушек планету глушил;

Одною лопатою рыли

Окопы и ямы могил.

Над павшими не горевали —

До слез ли в атаке бойцам!

Слов нужных тогда не сказали —

Сказать их доверили вам!..

Следопыты ждут и других писем. Строка за строкой расскажут они, раскроют облик человека, которому в день, когда он совершил подвиг, исполнился 21 год.

«Следопыты прикасались к той непонятной разрушительной силе…»

(село Новый Миток, Оргеевский район)

Подъем на Суворовскую высоту был долог. Извилистая глинистая дорога вела нас через виноградник, разбитый на склоне холма, все выше и выше.

Лидия Максимовна рассказывала… За 16 лет существования клуба «Красные следопыты» учительница русского языка неплбхо освоила военную науку, за что ее особенно уважают ветераны боя за Хаджимус. Она знает все воинские части, воевавшие здесь, их командиров, продвижение частей при наступлении, немецкие огневые точки.

Генералы и полковники находят в учительнице русского языка не только хорошего слушателя, но и собеседника, понимающего, что такое плацдарм, фланг, стык, артподготовка, контрудар, прикрытие огнем и т. д.

Когда Лидия Максимовна останавливается и показывает, где и как шло наступление того или иного полка, я думаю, что, довелись ей воевать, была бы учительница не последним солдатом.

Земля в междурядьях виноградника вспахана, мы идем по ней, повернув к высоте Л 50, как она значилась на военных картах. Лидия Максимовна иногда наклоняется и кладет в мою ладонь осколки, которые замечает наметанным глазом. У меня их уже целая коллекция — ржавых, но все равно острых, тяжелых, поднятых из земли плугом.

По травянистому крутому склону поднимаемся на Суворовскую высоту. Вот памятный знак, поставленный на том месте, где водружено было 22 августа 1944 года красное знамя. Осколки я кладу к его подножию.

Далеко видно отсюда! Обелиск на Кицканском плацдарме, долина, по которой шло наступление. Холмы над Хаджимусом заворачивают дугой, окружая долину. Очень удобное место выбрали немцы для обороны.

Я уже много знаю о следопытском клубе, который подружился с бойцами 93-й стрелковой дивизии, освобождавшей Хаджимус. Но есть у меня вопрос к учительнице… И когда проходит минута молчания на Суворовской высоте, я задаю его:

— Лидия Максимовна! А что, по-вашему, остается или, может, точнее, рождается в душах ребят от всех этих встреч с ветеранами войны и родственниками погибших за ваше село?

Учительница русского языка отвечает не сразу. Идет, трогая листы винограда, все так же шаря глазами по земле, будто отыскивая осколки.

. — Расскажу один давний эпизод. Тогда я еще не знала, за какое дело мы взялись, а ребята мои — тем более.

Как-то написали мы родственникам погибшего здесь солдата о том, что существует на белом свете могила, где он похоронен. Что братская эта могила находится в молдавском Хаджимусе, и стоит над ней памятник… Ну, написали и написали — что тут, кажется, такого! Ребята ни войны не видели, ни убитых, и потерь, слава богу, никаких не испытали, так что дело это в сердце их едва ли отозвалось.

Отправили письмо с десятком других — у нас тогда переписка все ширилась — и не очень-то о нем и помнили.

Но вот ответ: большое вам спасибо… теперь мы знаем… обязательно приедем на могилу брата и сына… О дате приезда сообщения не было, и ребята мои успокоились, бывало у нас, что и не приезжал никто.

И вдруг в один из осенних дней, во время урока вбегают в класс:

— Ребята, к вам из Дагестана! Дангуловы! Идут!

Мы высыпали из класса. По коридору шли три женщины в черном. Шли как-то так торжественно, что класс примолк, приосанился, насторожился… Женщины все тем же торжественным шагом приблизились и, не говоря еще ни слова, низко поклонились восьмиклассникам.

Я украдкой глянула на ребят.

В их глазах был-о и удивление — ну, что, мол, было такого особого в нашем письме? — и то внезапное понимание, которое сродни открытию: так вот что, оказывается, было в нашем письме!

Потом, в классе, сидя рядом с гостьями, мои следопыты слушали рассказ матери и двух сестер бойца, павшего за Хаджимус. Рассказ о нем, о его детстве, юности, похожей на их юность, о том, как ждали они писем с фронта, как горевали, получив сообщение о без вести пропавшем родном человеке. Пропавшем без следа…

И о той радости рассказывали женщины, которую пережили, получив известие из Хаджимуса, о бесконечной благодарности людям, что дали им возможность поклониться могиле солдата…

— Вы спрашиваете, что остается в душах. Отвечу коротко: доброта. — И повторила, словно проверяя слово на слух: Доброта, сочувствие. Они ведь очень много видят, встречаясь с гостями нашего села. Видят, как плачут у могилы приехавшие издалека люди — пожилые, среднего возраста, даже внуки погибших. Ветераны рассказывают о героях, не пожалевших жизни за их село. И все это ложится в их души семенами добра, сочувствия, соучастия…

…Красивое село лежит у подножия Суворовской высоты, на границе широкой долины и высоких холмов, окруживших долину, — большое, крепкое, с крышами, тонущими в густой зелени садов.

И упал снег на цветы…

20 лет назад, когда я был в селе Корнешты, красные следопыты привели меня к тете Вецике, в саду которой похоронен ею русский солдат.

Был конец февраля, везде лежал еще снег, но уже пахло весной. К ночи все же подмораживало. Как это принято в селах, мы — хозяйка, школьники и я — устроились на кухне. Узнав, что тетя Вецика опять будет рассказывать ту историю, подошли и соседи, и народу в кухне набилось полно.

Елизавета Васильевна была в платке, завязанном под подбородком, она сидела на лаице, покрытой стареньким ковриком. Живые коричневые глаза, быстрые движения рук…

Она рассказывает это в тысячный, может быть, раз. Она говорит, как говорят сказительницы, и рассказ ее звучит как былина. Так, наверно, слагают матери всего мира свои песни, так сберегают в них подвиги сынов своих, любовь к родной земле и вечную скорбь по тем, которые никогда уже не постучатся в дверь.

Слушают не перебивая, не переспрашивая: все понятно в ее рассказе, все по-человечески близко каждому — и матери, и дочери, и отцу, и сыну…

— В тот год в апреле уже расцвели брандуши, деревья стояли как невесты, и солнце день ото дня сильнее согревало землю. Но война все не уходила от нас — она гремела над нашими домами днем и ночью. Снаряды рисовали на темном небе радуги, а запах весны смешивался с гарью… Дрожали стены. Огонек керосинки дрожал, как крылья мотылька, и мы тушили ее, чтобы не привлечь на дом бомбу…

В ту ночь разгорелся за селом жаркий бой. Небо полыхало на той стороне так, что в комнате было светло, как днем. Я видела своих детей, дрожащих от страха.

В ту ночь упал снег на цветы.

Только за полночь утихли взрывы. Вернулись в дом «постояльцы» — дюжина немецких солдат. Протопали в каса маре, и скоро мы услышали их храп. Вдруг раздался стук в дверь.

— Василий, — сказала я старшему сыну, — открой.

— Мне страшно, мама.

Я зажгла лампу и вышла в сени.

— Откройте! — звал меня чей-то голос из-за двери.

Я открыл^ дверь. Передо мной, прислонившись к стене, стоял человек.

— Кто ты?

— Я русский солдат.

И прошел мимо меня в комнату, где спали дети. Сел на лаицу. Тяжело привалился к стене. Закрыл глаза. Я затворила дверь, поставила на стол лампу.

— Чей здесь фронт? — спросил он, так и не открывая глаз.

— Немецкий.

Я увидела, как вздрогнули веки солдата. Он вдруг схватился за голову, застонал и заговорил будто сам с собой. Я поняла, что он ранен, что заблудился и вместо своих окопов попал в мой дом. Я разглядывала его. Худенький, светловолосый, с голубыми глазами… Он вдруг выпрямился.

— Тетя, дай мне воды… с вином…

Я покачала головой: «Нету вина, немцы выпили».

— Тогда воды, воды дай…

Он попытался встать, и только тут я услышала, как что-то захлюпало в его сапогах. Я посмотрела на пол и увидела, что он залит кровью. Бросилась помочь, но он, как в бреду, все просил воды, вина… И не хотел ложиться. Он был ранен в живот. Пуля вошла спереди — ниже пояса была маленькая кровоточащая дырка. А спина… На спине зияла большая рваная рана, из которой лилась и лилась кровь. Как могла, я перевязала его. И это было все, что можно было сделать.

Всю ночь мы сидели на лаице. Солдат не мог лежать на спине, и на животе ему было больно. Временами он терял сознание и звал брата Алешу, жену Аннушку, отца… Потом открывал глаза. Приходил в чувство Я рассказывал о себе. Ему в этом году исполнилось двадцать два, его зовут Сергеем, фамилия — Гречка. Я запомнила каждое слово, что он сказал мне в ту страшную ночь.

Утром в комнату вошли немцы. Они увидели раненого солдата и подступили к нему.

— Кто ты? Как попал сюда? Как перешел линию фронта?

Но Сергей был без сознания. Тогда двое взяли его под руки и вытащили из дома, заставляя идти. Они, наверно, хотели показать его своему командованию и допросить. Но Сергей не мог двигаться, и фашисты бросили его у калитки в снег.

Налетели самолеты, снова начался бой, и солдаты убежали. Я с трудом втащила обессиленное тело в комнату, уложила на лаицу.

На другой день, когда вернулось солнце, Сергей почувствовал себя лучше и попросил помочь ему выйти. Он долго стоял у плетня и смотрел, как тает снег, как идет весна. Прислушивался к далеким выстрелам. Ждал, что они приблизятся. А потом ему снова стало хуже.

Опять он звал в бреду своего брата и жену, говорил мне: «Почему ты не позовешь их?» Но я только подносила к его потрескавшимся губам кружку с водой, хотя знала, что нельзя этого делать.

Тяжело вспоминать…

Сергей умирал. Я сидела рядом с ним. Его голова лежала на моих коленях, он вскидывал руки, задыхался, просил пить, звал кого-то…

— Копилул меу, — только и могла говорить я ему, — ребенок мой…

Пришли после боя немцы — усталые, разгоряченные, злые. Они ввалились в комнату, где лежал Сергей, обступили его. У меня остановилось сердце — так я испугалась. Но странно, немцы не трогали солдата. Они стояли над ним не двигаясь, даже замерев. Наверно, в муках его увидели свои муки, в смерти его — свою смерть. Кто знает, думали, наверно, как будут умирать они — может, лежать им в поле и кружить воронью над их головой…

Сергей умер на третью ночь. Я закрыла ему глаза, сложила руки на груди. Мой сын Василий и еще двое парней — Федя Рабей и Саша Горя, который погиб потом на фронте, похоронили его в саду. В ногах Сергея мы посадили сливу.

Когда она отцветает, роняя белые хлопья на могилу, или созревают плоды, внуки мои говорят: «Идемте к сливе Сергея»…

Мартовский день, ярко светит солнце, бегут по дорожкам навстречу мне звонкие ручьи. Снова я в Корнеттах. С шиферной крыши дома свисают сосульки — целый ряд длинных и острых сосулек. Это скалит зубы зима, надеясь напугать солнце и заставить спрятаться за тучи. Но где там! Солнце, смеясь, обламывает одну за другой сосульки — зима все беззубее…

Возле новой школы стоит памятник павшим: солдат в длинной шинели. Хороший пост, думаю я, — у школы. Никогда не позволит больше солдат сорвать уроки бомбам и снарядам…

Те красные следопыты, которые привели меня когда-то к тете Вецике, выросли, работают, у них уже свои дети, которые учатся в школе и тоже стали красными следопытами.

Один из красных следопытов — Сережа Кумпатэ, внук тети Вецики, названный Сережей в память о русском солдате.

Тетя Вецике недавно умерла. Могилу Сергея Гречки она завещала хранить следопытам села Корнешты.

Следопыты шестидесятых годов решили разыскать родственников Сергея Гречки и послали письмо с рассказом о нем в украинскую республиканскую газету. Письмо было опубликовано, и в школу стали приходить письма, десятки писем.

«У меня был брат Сергей Гречка, — говорилось в одном. — Но наше отчество Иванович, а не Петрович, и жену его звали не Аннушка, а Галина. Расспросите, пожалуйста, Елизавету Васильевну еще раз: может, он звал перед смертью Галину?»

«Дорогие красные следопыты! Мы не знаем, где похоронен наш сын Сергей Сергеевич Гречка. Но был он светловолосый и голубоглазый. Жены у Сергея не было, и брата тоже, а была девушка Нина, которой писал он письма. А что, если это все же он похоронен в вашем селе? Но даже если и не он, посадите на могиле цветы, семена которых мы вам высылаем. Они растут у нашего дома… Надеемся побывать в Корнештах и низко поклониться могиле Сережи и Елизавете Васильевне, второй его матери. Низкий поклон и вам, ребята, за вашу благодарность павшим на поле боя, за ваше сочувствие живым, перенесшим боль утраты в тяжелые и страшные годы войны…»

Как-то приехали в Молдавию женщины из Москвы, женщины, матери бойцов, погибших за освобождение нашей республики. Они прослышали о Елизавете Васильевне Мартя из села Корнешты и решили навестить ее. Тетя Вецика встречала гостей у калитки.

Как родные обнимали женщины друг друга, незнакомые, они встретились как сестры, одинаково потерявшие в войну сыновей.

Матери долго стояли под сливой у могилы Сергея, над которой поднималась теперь небольшая бетонная пирамида с красной звездой. Слива осыпала цвет, лепестки лфкились на землю, покрывая ее белым. Над деревом гудел пчелиный хор. Женщины не сводили глаз с могилы, и головы их чуть покачивались, словно они напевали одну на всех печальную песню — песню матери, потерявшей сына.

О могиле в саду узнала гостившая в Корнештах комиссия по увековечению памяти павших. Ее составляли ветераны войны. Они предложили, и даже не предложили, а распорядились, как умеют распоряжаться военные, перенести прах солдата в братскую могилу в поселке Корнешты, где похоронено 600 человек и где поставлен памятник павшим.

Это казалось правильным решением, и сельский совет согласился с ним. Но тетя Вецика не отдала дорогую для себя могилу. Слишком много ее сердца было отдано ей, слишком много слез пролито над нею, слишком много памяти связано с невысоким холмиком в саду.

Та ночь, когда снег упал на цветы, ночь, которую сотрясали взрывы… негромкий стук в дверь… Ее страх за светловолосого паренька, жалость к нему, разрывавшая сердце.

Никого не было у Сергея, когда он умирал, — только она, только руки ее и голос:

— Копилул меу… Ребенок мой…

Как же отдаст она его другим, как потревожит землю, где он лежит?..

Муж тети Вецики погиб в сорок пятом в далекой Германии, могила в саду заменяла в какой-то степени могилу мужа, к которой приходила она поклониться…

23 февраля 1985 года, в День Советской Армии, повсюду лежал снег — на улице, во дворах, в саду, где насвистывал в ветвях деревьев холодный ветер. Мороз был 18 градусов. Но дорожка следов вела к памятнику над могилой в саду, снег вокруг нее был утоптан. Здесь стояли, устремив взгляды на красную звезду, третьеклассники, и Татьяна Геннадьевна Дромашко, их учительница, слово в слово повторяла рассказ тети Вецики:

— …он долго стоял у плетня и смотрел, как тает снег, как идет весна…

Собираются здесь школьники и в день Победы, за которую погиб Сергей Гречка, и 19 мая, в день рождения пионерии. Окружив памятник, проводят свои сборы отряды пионерской дружины и, уходя, прощаются с Сергеем, отдавая ему салют.

ТОВАРИЩ МУЗЕЙ

В Дубоссарской школе № 2 имени Г. Н. Шостацкого, как почти в любой школе республики, есть музей Боевой Славы. Собирали его следопыты восемь лет. Собирали всё о тех, кто освобождал в апреле 1944-го их Дубос- сары.

Ветераны откликались на письма ребят. Присылали адреса однополчан, воспоминания, свои фотокарточки, даже те бесценные фотографии, которые были сделаны во время боя или между боями.

Бывшие бойцы думали: это сослужит еще службу; если для нас это воспоминания, то для ребят — пример.

Школе присвоили имя командира дивизии, воевавшей за Дубоссары, это же имя дали улице (бывшей Магальской), на повороте улицы появился памятник Г. Н. Шостацкому.

На стенде музея висят фотографии военных лет. Вот снимок — батальон Героя Советского Союза майора Демченко идет в атаку под Кишиневом.

Пулеметный расчет меняет позицию.

Марш частей 94-й гвардейской Краснознаменной стрелковой дивизии по площади Берлина.

Пулеметчики отец и сын Гончары за пулеметом.

Разбитая техника гитлеровцев…

Все это было. Шли в атаку бойцы майора Демченко. Взрывы сотрясали землю под их ногами. Визжали над головой осколки. Слышался вскрик — кто-то рядом падал. Кто-то умирал — молодой, сильный, разгоряченный боем.

Стоит побыть перед фотографией минуту-две, как она оживает. Ведь что такое фотография? Сотая часть секунды жизни человека. Она сковала его лишь на мгновение. А в следующее — не успеешь и глазом моргнуть — пулеметчик уже встал, или оглянулся, или подмигнул фотографу. А может, было не до того — может, снова пошли в контратаку фашисты — и «повернулся им навстречу ствол пулемета…

Легко думается, когда побудешь перед такой фотографией минуту-другую. Мгновения, на ней запечатленные, — особые: рядом с солдатом ходила смерть, и смерти нельзя было бояться, потому что шла битва за Родину.

* * *

Когда ты берешь в руки пожелтевший листок солдатского письма, рассматриваешь фотографию военных лет, слушаешь рассказ бойца или держишь в руках старую каску, ржавый остов автомата — пусть наступит минута молчания.

И пусть ты увидишь в эту минуту войну, похожую на ту, что показывают нам кино или телевидение (война была в тысячу раз страшнее), ты все равно подумаешь: это было, было, было! Бомбежки, разрывы снарядов, пулеметные и автоматные очереди, свист пуль, холодная земля и чье-то холодеющее тело, — все это было!

Все это было на той земле, по которой ты ходишь, на которой живешь. Ее, умирая на ней, отвоевали для тебя. И миллионы людей не только помнят войну — они до сих пор обездолены войной, отнявшей отца, брата, сына… И это мы знаем и помним — в ту минуту молчания, когда прикасаемся к священной памяти павших в битве за Родину.

Товарищ Музей

Чего только не увидишь в следопытских музеях!

У школьников поселка Калининск Единецкого района стоит в музее пулемет «Максим», который косил беляков в гражданскую и немцев в Великую Отечественную.

В селе Спея Новоаненского района музей украшает миномет, противотанковое ружье и генеральская парадная сабля, подаренная ребятам ветераном войны.

А в других собраны автоматы и винтовки, пулеметы и штыки, патроны, гильзы, полуразорвавшиеся мины и снаряды, гранаты, фляги…

Книги о войне, надписанные авторами или ветераном войны.

Письма.

Письма с фронта домой — солдатские треугольники. Письма следопытам от ветеранов войны и родственников погибших. Письма-воспоминания, письма-рассказы, письма-благодарности.

Очень часто солдатские письма рассказывают следопытам о том, что не было известно ни военным корреспондентам, ни писателям, ни кинодраматургам. Героическое, печальное и веселое перемешано в этих письмах.

«Однажды после нашей контратаки, — читаем в письме, — что находится в музее следопытов Рыбницкой школы № 7,— мы заняли немецкие окопы. Заняли и приготовились к обороне: фашисты с потерей окопов не собирались мириться. И тут они применили хитрость. Эти окопы были соединены с прудом, а пруд находился в расположении врага. И вот они открыли запруду, и вода — целый пруд! — хлынула в окопы…

Время — начало весны, вода со льдом, залила она нас по горло. А подняться из окопа нельзя — немецкие пули стригут бруствер. Выложили мы боеприпасы повыше, ведем огонь по цепям наступающих фрицев, а чуть снаряд или мина — ныряем в воду…

Чего только не увидишь в следопытских музеях!

(г. Бельцы, школа № 9)

Так бились несколько часов. С наступлением темноты поднялись в атаку — выскочили из окопов как водяные. Холод, голод и злость только увеличили наши силы — выбили немцев из населенного пункта…»

«Переправлялись через Днестр близ села Попенки. На чем? — спросите. По мосту, сделанному из пустых винных бочек. Помогали нам его сделать местные жители, которые и прикатили бочки. «Пьяный мост, — шутили солдаты. Но мост оказался прочным, хоть и шатался под нами, как пьяный…» А вот письмо о солдатской хитрости.

«Командир полка приказал мне с разведвзводом — было это в Германии уже — выяснить силы противника и, главное, снять пулеметчика с кирхи — лютеранской церкви. Засел он на самом верху, и все ему было видно…

Мы шли через сад, рядом с дорогой; как добраться до кирхи, еще не знали. И вдруг навстречу — катафалк, а за катафалком — колесница для провожающих. Мы, не долго думая, останавливаем катафалк, старший сержант Пахтин переоделся в черное, снятое с возницы, разведчики спрятались в колеснице — и покатила траурная процессия прямо в село.

У кирхи катафалк остановился. Двери храма были открыты'… что еще надо разведчикам) В пять минут с пулеметчиком было покончено, место его заняла разведка, а видно все с кирхи — как на ладони…»

* * *

Плуг вывернул из земли ржавую железяку. Трактор остановился. Тракторист подошел, поднял странный на вид металлический предмет, пролежавший в земле много лет.

Долго рассматривал, пытаясь понять его назначение.

Это не было похоже ни на одну из вещей, знакомых трактористу с детства. Потом он догадался — это оставила война. В руках он держал то, что было создано против человека, — останки немецкого ручного пулемета.

Коллекция ржавого оружия в школьном музее села Старые Раскайцы пополнилась еще одним экспонатом.

Здесь собрано много отвоевавшего оружия — немецкого, румынского, итальянского, венгерского. Брошенного оружия. Оружия побежденного. С ним пришли, чтобы завоевать нашу страну.

Под этим селом в апреле 1944 года советские войска форсировали Днестр. Одиннадцать смельчаков, выбив немцев с-высоты, больше суток — до прихода главных наших сил — отбивали бешеные их атаки — тридцать семь атак! 18 апреля погибодин из них — Василий Ломакин, навсегда дав свое имя высокому холму над Днестром.

Здесь, в бою за село Старые Раскайцы, в котором находилось тогда восемь жителей, погибло 800 человек — по сто за одного.

О подвиге Ломакина и десяти его друзей, о высоте Ломакина и памятнике на ней было рассказано в газетах. И еще было рассказано о школьном музее красных следопытов, который собирает и хранит память о Василии Ломакине.

И в село Старые Раскайцы стали приходить письма. Очень много писем — от Ломакиных, которых, оказывается, в нашей стране — тысячи.

Ломакины спрашивали: может быть, героя звали не Василием? Может, он Иван? Семен? Михаил? Валерий? Мой сын (а то и брат, отец, муж) тоже погиб в 44-м, а вдруг это он тогда поднялся, чтобы швырнуть в немцев последнюю гранату? Напишите…

Ломакина из Ленинграда написала музею: «Даже если это и не мой Петя, все равно расскажите мне о герое побольше и, пожалуйста, вышлите его фотографию — я повешу ее рядом с портретом сына…»

С той поры, как было получено первое письмо и был отправлен первый ответ, музей несет свою службу. И люди, живущие за тысячи километров от села Старые Раскайцы, откуда они получили весточку, знают: солдат, погибший у Днестра, воевал за советскую землю; там, где он похоронен, стоит памятник, а у памятника всегда живые цветы.

В четвертой по счету книге отзывов музея есть такие слова: «Я склоняю голову перед теми, кто отдал жизнь за наше будущее. Я склоняю голову и перед теми, кто воскрешает память о погибших».

…Однажды пришла в музей посылка от генерал-майора в запасе М. А. Шугаева, который воевал на Кицканском плацдарме и, как многие, побывал в Раскаецком музее. В посылке был нагрудный значок и удостоверение, где говорилось, что «Товарищ… музей награждается нагрудным значком «Ветеран 34-й гвардейской Енакиевской Краснознаменной ордена Кутузова II степени стрелковой дивизии…»

Так музей красных следопытов стал Товарищем Музеем, ветераном, солдатом, который крепко помнит, что такое в стана, что такое подвиг, выручка и Победа.

И многие из мальчишек и девчонок, что создали музей и работали в нем — а среди них Вася Тулей, Инна Кожухарь, Валерий Кириллов и Витя Паун, — могут гордиться этим.

Наше знамя

Седдон де Сент-Клер, пленный канадский майор, был один из немногих в Маутхаузене, кто видел, как умирал генерал Карбышев.

…В 11 часов ночи эсэсовцы передали по радио приказ: «Все блоки замкнуть снаружи, к окнам блоков никому не подходить, в случае нарушения приказа стрельба будет открываться немедленно»…

Затем из репродукторов полилась музыка Шопена. Под эту музыку эсэсовцы начали кровавое избиение двух тысяч советских заключенных, которых привезли из лагеря Заксенхаузен.

За несколько часов до смерти Дмитрий Михайлович Карбышев сумел передать в бараки два листка бумаги. Их потом стали называть «карбы- шевскими листками».

Вот что в них было.

— До конца своей жизни оставаться преданными Родине, Коммунистической партии.

— Уничтожать всеми способами изменников и предателей Родины.

— Совершать диверсии на работе, ни в чем не помогать фашистам.

— Постараться дожить до конца войны, чтобы внести свой вклад в дальнейшее развитие Отчизны и отомстить фашистам.

— Если случится умереть, умереть достойно…

Когда памятка уже передавалась из рук в руки заключенными концлагеря, в ночь с 17 на 18 февраля 1945 года эрэсовцы направили ледяные струи воды на прикованного к стене советского генерала. Он отказался служить им.

Последние две строчки карбышевской памятки гласили:

— Помните: не все немцы — фашисты.

— Интернационализм — наше знамя.

А последние слова генерала Карбышева передает И. И, Паньков, заключенный № 24898, который оказался в команде, обслуживающей крематорий, и поэтому не был заперт в бараке. Последние слова Карбышева были такие:

— Бодрей, товарищи! Думайте о своей Родине, и мужество не покинет вас!

Я выписал все это не из книги воспоминаний. Эти материалы хранятся в музее красных следопытов кишиневской школы № 46.

Музей начался с пачки фотографий из Маутхаузена. Военный фотокорреспондент в первый день освобождения лагеря был там. Он снимал людей… не людей еще, а заключенных номер'такой-то, с лица которых не сошла тень смерти.

Уже потом они стали говорить о себе: «вернувшиеся с того света».

…Среди экспонатов музея 46-й школы есть пуговица, изготовленная в Маутхаузене из человеческой кости. Я подержал ее на ладони. Я думал…

Человека с первых его шагов по земле окружает добро. Добро созидания. Колхозные поля, города, дома, машины, краны, парты, книги — создание рук человеческих… Добро. Мы привыкаем к нему, к созиданию, к той мысли, что только тот, кто трудится, создает — самый главный человек на земле.

Несколько десятилетий назад появился фашизм. Фашизм родил Гитлера. Он объявил нации: Германии предопределено стать выше остальных народов. Ариец — властелин мира. Остальные — недочеловеки, подлежащие уничтожению.

Законы, рожденные человечеством, законы добра, — это то, через что немецкий солдат должен переступить, то, что он должен разрушить каблуком своего сапога.

И вот во время власти «сверхчеловека», когда жертвы идеи гитлеровского фашизма во всех порабощенных странах исчислялись десятками миллионов, когда фашист пришивал к своему мундиру пуговицы из человеческой кости, русский генерал Карбышев, обреченный на смерть в фев-> ральскую морозную ночь, посылает таким же, как он, узникам, ожидавшим смерти, памятную записку:

— Помните: не все немцы — фашисты.

Счастлива та страна, в которой родился и вырос такой человек.

Об этом я думал, читая материалы и рассматривая фотографии и экспонаты музея 46-й кишиневской школы, собранные ребятами.

— Вот в этом пакетике, — говорили мне следопыты, — пепел сожженной белорусской деревни Хатыни.

— Земля и осколок снаряда из Сталинграда.

— Здесь песок с побережья Кубы.

— Этот портрет Володи Дубинина нам подарили в Керчи.

— Сабля времен гражданской войны.

…А однажды в подарок музею была принесена… мина!

— В лесу нашли, — возбужденно рассказывали Саша и Петя Лысенко. — Во будет экспонат!

Военрук Григорйй Николаевич глянул на мину и побелел.

— Она со взрывателем!

Немедленно, оглядываясь на мину, позвонили в милицию. Мину увезли подальше от людей и там взорвали.

Когда со следопытами и с их работой познакомился пэсть школы Евгений Осипович Бушмин, бывший узник Маутхаузена № Z2685, он прислал им самый, может быть, памятный для него и самый, вероятно, страшный «сувенир» — решетку колючей проволоки с кусочками изоляторов на ней (через проволоку пропускался электрический ток) — из Маутхаузена.

Этот экспонат — из того ада, что порожден был гитлеровским фашизмом на нашей планете и уничтожен людьми, которые вместе с Карбышевым говорили, говорят и будут говорить:

— Интернационализм — наше знамя!

В разведке

Автор и главный герой этого рассказа — бывший разведчик 133-й стрелковой дивизии, освобождавшей север Молдавии, Николай Степанович Мурашов. Он недавно гостил в селе Медвежа Бричанского района и рассказывал следопытам о делах разведки. А потом прислал по просьбе группы «Поиск» одно из своих воспоминаний — для музея.

…Незадолго до этого события Саша Хайрулин был ранен в левую руку, и я не представлял, как без него справлюсь…

Днем, часов в 12, приехал связной из штаба и передал майору Дудову пакет. Минут через пятнадцать вызвали к Дудову меня, и я понял: есть работа.

Майор говорил без лишних слов: отобрать пять самых выносливых разведчиков, пополнить боеприпасы, запастись гранатами, будет радист с рацией… Это было первое, что составляло задачу, со вторым начальник разведки дивизии, по своему обыкновению, медлил, словно второе по сравнению с первым было неизмеримо легче…

— Так вот, Мурашов, — сказал майор, когда убедился, что я осознал всю важность первой задачи, — пойдешь к немцам в тыл и возьмешь языка. И не какого-то там солдата (в прошлый раз ты умудрился мне повара притащить), а офицера. Таков приказ. — В доказательство майор обернулся к столу и махнул туда рукой — я увидел пакет, который, видимо, и привез связной.

Без Хайрулина будет трудно, подумал я. Как же в такое дело без Хай- рулина?

Саша Хайрулин знал языки, да не один, а четыре вместе со своим родным татарским: немецкий, итальянский, французский. Вернее, пять, — он и на русском прекрасно говорил.

..Среднего роста, ладный, ловкий, Саша владел всеми приемами рукопашного боя: мог бесшумно: снять часового, а финку бросал метров на десять-двенадцать без промаха. Повара я в прошлый раз притащил потому, что не было со мной Саши, а насчет немецкого в группе было туговато и никто не понял, что бормочет этот толстый немец.

Выпгел я от майора, а Саша тут как тут, будто знал, зачем меня вызывали.

— Когда идем? — спрашивает.

— Кто идет, а кто в шашки остается играть, — отвечаю. — На кой мне ляд однорукий разведчик?

— Это я-то однорукий? — рассердился Саша. Вытащил руку из косынки да как влепит мне левой под дых — я чуть не сел. — Понял? — говорит. — Не имеешь права из-за царапины меня от дела отстранять!

Смотрю на него — побледнел: видать, не царапина, но у меня от его удара дыхание перехватило.

— Ладно, — говорю, — принеси разрешение из медсанбата, тогда пойдешь. А я еще у майора Дудова спрошу.

Ужасно не хотелось мне снова с поваром в часть приходить, а немецкого среди разведчиков, которых я мысленно уже отобрал, никто не знал.

— Яволь! — лихо отвечает Саша и исчезает.

Короче говоря, как начало смеркаться, группа вышла, и Саша Хайрулин, заново перевязанный, был с нами. От станции Красное мы повернули влево, углубились в лес. Миновали свои посты охранения, залегли. Каждые пять минут в нёбе ракета. Немец — педант, отсчитает пять минут и стреляет. А мы в эти четыре минуты — как только погаснет ракета — делаем бросок. Так и перешли линию фронта.

Днем отдыхали, ночью шли. Сделали километров, по моему подсчету, тридцать-сорок и остановились. Рацию спрятали в кустах, замаскировали. Заняли круговую оборону. Стали дожидаться утра. За эти полтора-два часа и отдохнули, кто сколько мог.

Рассвело, и я, чтобы знать, где мы находимся, должен был взять ориентир. Оставил за старшего Хайрулина, пошел опушкой леса к возвышенности, откуда можно определиться. Иду, лес тихий, птицы посвистывают, И хотя вокруг спокойно, но на душе у меня кошки скребут: нарушаю я одну из разведчицких заповедей — поодиночке мы не должны ходить…

Поднялся наверх, огляделся. Сзади лес, внизу, в долине, как на ладони — деревушка. Церковь в самой середке. Я снял планшет с картой, положил на карту компас и стал ориентироваться. Только хотел поставить точку на карте, как слышу сзади голос — тихий, вроде листья прошелестели:

— Рука верх!

Послушался, поднял руки — в одной планшет, в другой карандаш. Оборачиваюсь… В кустах лещины стоят два немца с автоматами, направленными на меня. Один улыбается, будто знакомого встретил:

— Гут… Гут…

Идет ко мне — сторонкой, автомата напарника не закрывая: опытный. Свой автомат опустил на грудь — это чтобы руки освободить. Достал пистолет, поднял защелку. Подошел вплотную, держа пистолет на уровне моей груди. Отодвинул капюшон, моего маскировочного плаща, увидел фуражку и сразу же опустил. Тихонько сказал второму, не оборачиваясь, довольный:

— Официр.

Снял с меня автомат, расстегнул ремень. На ремне у меня были автоматные диски, гранаты, финка, пистолет. Все перешло в его руки.

Я себя всеми чертями крою: будешь знать, как один ходить!

Мой автомат немец повесил на себя. Прощупал вещмешок на спине, убедился: продукты. Провел по моему телу руками, нет ли другого оружия. Снял планшет и кинул напарнику. Тот поймал, не опуская автомата, левой рукой.

Как немец не нащупал в моем кармане маленького бельгийского браунинга, до сих пор не знаю. Может, потому, что укладывался тот на ладони…

Мозг мой работал с четкостью машины, впрочем, и машине бы за ним не угнаться в эти минуты. Но волнение я сдержал, в панику не ударился, не расслабился. В разведке главное — это хладнокровие, умение не теряться в любой ситуации, в любой переделке.

Немец толкает меня пистолетом и показывает на тропинку, ведущую в лес, — иди, мол. Я опять послушался. Идем, я впереди, оба немца сзади, автоматы на меня смотрят. Вещевой мешок они с меня тоже сняли, руки я по их приказу за спиной держу.

С полчаса прошагали, слышу сзади:

— Хальт!

Тот немец, что меня обезоруживал, пошел дальше, унося мой автомат, я остался под надзором второго. Стоим, чего-то ждем…

Кроме браунинга, был у меня в кармане еще портсигар с папиросами, которые мы, разведчики, иногда брали с собой. А по какой причине, я сейчас расскажу. Курить разведчикам в разведке не полагается, и начальство предпочитает некурящих солдат. Курящие в самый ответственный момент могут раскашляться. Но мало кто из нас не курил, а чтобы не раскашляться у немецкой траншеи, мы делали вот что. Потянет тебя на кашель — погрызешь траву, это один способ. Второй — вернее. Берешь незажженную папиросу в зубы, сосешь ее, будто куришь — и отпускает кашель;..

Ну вот, делаю я знак немцу, что до смерти хочу курить. Что в кармане у меня есть курево — можно ли? Он сначала не понял, что я хочу свои курить, и отмахнулся: нету, мол, у него. Я показываю на свой карман — вот они, папиросы. Он согласился: черт с тобой, кури, все равно тебе пропадать.

Я полез в левый карман, достал портсигар. Открыл, предлагаю немцу папиросу. Он автоматом отбрасывает мою руку, рычит: найн! Я сую папиросу в зубы, спрашиваю разрешения полезть в правый карман, за спичками. Ну, что ему особенно беспокоиться, я же обшарен с головы до ног. Он разрешает. Мне только этого и нужно. Но как залезть в карман и вытащить пистолет, если немец глаз с меня не сводит и в любую секунду готов спустить курок?

Правда, пистолет у меня заряжен, патрон в патроннике. Нужно сунуть руку, нажать пальцем на предохранитель и… Мозг срабатывает моментально — я принимаю решение.

Опускаю руку в карман — лицо спокойное, даже обреченное, рука нетороплива, — обхватываю пистолет, нажцмаю на предохранитель — щелчка не слышно, — и, не вынимая пистолета из кармана, как бы шаря там спички, направляю ствол на немца и нажимаю на спусковой крючок. Пам! — из кармана через дырку пошел небольшой дымок, а немец, схватившись за живот, падает наземь. Выхватываю пистолет, делаю по нему еще два выстрела, хватаю свое снаряжение, планшет, не забываю и автомат немца и лечу сквозь кусты лещины вниз, по направлению к своим.

Бегу что есть сил, кусты рвут маскхалат, царапают лицо, но мне не до этого. Слышу далекий лай собак, выстрелы в мою сторону — погоня!

Собачий лай приближается. От собак не убежишь — я торможу, прячусь за деревом. Из кустов выскакивает овчарка, я нажимаю на курок. Собака летит кубарем. Даю очередь и по второй, выскочившей вслед за первой.

Пережидаю минуту, две — лая больше не слышно. Значит, собак больше не будет. Я бегу в том же направлении, к своим. И тут кто-то выскакивает из-за куста, делает мне подножку, я кувыркаюсь в траву… Проехал по земле носом, но все же вскакиваю и… вижу Сашу Хайрулина и Ваню Нефедова.

— Извини, — говорят, — ты так несся, что пришлось тебя уложить. Кто стрелял?

— Я, — отвечаю, — вот из этого, — показываю автомат убитого мною немца.

Коротко рассказываю, что со мной произошло, даю команду уходить — возможно преследование.

Все в сборе, и тут я замечаю еще одного человека. На пеньке сидит немецкий офицер, лицо у него бледное, руки связаны за спиной.

Хайрулин рассказывает, что и они не обошлись без приключений. Оказывается, минут через двадцать после моего ухода они заметили идущего по направлению к ним немца. Тот был уверен в безопасности места и даже насвистывал на ходу. Поравнялся с ними и… через минуту лежал связанный, с кляпом во рту. Взяли у него — как и у тебя, не забывает съязвить Саша, — планшет с картами и пистолет…

Вся группа и пленный немец трогаемся в обратный путь. Теперь, после выполнения первой части задания, стоит еще одна — перейти линию фронта. Немец идти, конечно, не хочет — оглядывается, прислушивается, на нас смотрит волком.

— Офицер связи, — говорит мне Хайрулин. — Яс ним потолковал, пока ты ориентировался.

Путь наш не близок и не легок. Передвигаемся в основном ночью, по лесам, по оврагам. Ваня Нефедов, которому поручен немец, не отпускает его ни на шаг; конец веревки, что связывает руки пленного, у него. Немец тащится еле-еле, часто останавливается, вот показывает на сапоги — на- тер-де ноги. Пока он переобувается, посылаем вперед разведку, чтобы разузнала обстановку…

Так прошло двое суток. Линия фронта дала о себе знать пальбой и светом ракет. Саша Хайрулин предупреждает немца, что при попытке к бегству или если тот выдаст нас каким-нибудь звуком — первая пуля ему. Немец мрачно кивает.

Кивнуть-то кивнул, да на следующем же привале чуть нас не открыл. Сидим мы, заправляемся перед очередным броском, а тут Саша Комаров докладывает:

— Немцы! В полукилометре от нас, человек тридцать!

Мы за автоматы, залегли. Немцы идут стороной, о нас не подозревают. Вдруг слышу сзади мычание. Оглядываюсь, вижу: Саша зажимает своей пилоткой рот немцу. Тот, оказывается, хотел закричать, когда увидел, что проходят мимо свои, оставляя его в лапах советских разведчиков. Молодец Саша, в который раз не растерялся!

Без происшествий все же не обошлось. Да в разведке иначе и не бывает. Подвернул Ваня Нефедов ногу. В темноте шли, он на что-то наступил, ойкнул, свалился. Попробовал встать — не может. Что делать? Оперся на плечо немца, которого на веревочке вел. Так и идут, чуть не в обнимку — советский разведчик и пленный немец.

А когда переходили реку, Ваня догадался — влез немцу на закорки и послал того в воду. Мы идем впереди, посмеиваемся, хоть вода холод- нючая: если б все немцы так же, как наш, в плен шли!

Кто-то, чтоб еще посмеяться, оглянулся и вдруг зовет остальных:

— Стой, разведка!

Смотрим — нет сзади ни Вани, ни немца. Утонули, что ли? Ну как корова языком слизнула! Но нет, вон выныривают… Бросились к ним, вытащили на берег. Оказалось, не выдержал немец Ваниной тяжести, упал. Чуть не захлебнулся, руки-то у него за спиной связаны…

Линию фронта решили перейти по заболоченному месту, где немцы не успели поставить ни проволочного заграждения, ни сделать какого- нибудь укрепления. На день затаились в ивняке, но времени там зря не тратили. Сделали из ивовых прутьев этакие болотоступы — каждому по паре. И немцу тоже. Уж как он на них таращился — что-де за варварское приспособление! И надевать не хотел.

Вечер подошел, мы готовимся к переходу. И тут видим: немцы перед самым болотом выставляют часового. Наслышались, видать, басен про русское коварство. Маячит метрах в пятидесяти от нас часовой, головой вертит, руки на автомате…

Наш немец ожил. Поглядывает на всех выжидающе ну, мол, а что вы сейчас будете делать? Обложили вас, как медведя в берлоге, некуда вам деться. Может, лучше поднять руки? Так и светится в нем эта надежда.

Саша Хайрулин и Саша Комаров молча начинают приготовления: снимают шинели, отстегивают гранаты… Немец только моргает. Ребята берут финки в зубы и скрываются в темноте. Немец разевает было рот, но Вася Соколов уже приготовил кляп. Оставляет немцу открытыми только глаза. В глазах у немца ужас…

Десять минут… Пятнадцать… Ни звука не доносится оттуда, где скрылись ребята. И вот слышим шуршание. Появляются оба, финки в ножнах, локти и колени в грязи, дышат тяжело. Ваня протягивает мне солдатскую книжку часового.

— Все в порядке. Можно идти.

Понял немец, что произошло, сник и подчинялся уже как кукла. Воля его была окончательно сломлена.

По болоту шли трудно — еле передвигая ноги в болотоступах, падая в грязь, в холодную болоФную жижу, таща все более тяжелые автоматные диски и гранаты, подталкивая обессилевшего пленного. Пришлось немцу испытать все «радости» русской дивизионной разведки, выполняющей ответственное задание.

— Стой, кто идет? — услышали мы наконец негромкий голос, когда подползали к своим окопам.

— Свои! — произнес я заветное слово. — Свои — разведка!

Скоро мы были в землянке и переодевались. А через некоторое время я докладывал майору Дудову о выполнении задания. Немец стоял сзади меня и ждал первого к нему вопроса…

Самый главный экспонат

Когда в музее Боевой Славы Калининской школы-интерната Единецкого района собираются на какой-то слет следопыты, да приедут еще и гости, что тоже несколько лет назад были следопытами, всегда там разгорается спор — что в музее самое интересное? Самое-самое?

Ну, скажем прямо, поспорить в музее есть о чем.

Прямо на вошедшего смотрит пулемет «Максим».

Отведешь от его ствола взгляд вправо, увидишь бескозырку и пилотки. В углу стоит знамя воинской части.

Висит на стене военный мундир и шинель.

На стенде разложено ржавое оружие: винтовочный ствол, штык-кинжал, дальше — дырявая немецкая каска.

Под стеклом — должно быть, важный экспонат — вырезанная из какой-то странной материи буденовка.

Макет памятника из плексигласа.

На столе альбомы, альбомы, альбомы. Откроешь…

«Против нашего полка белые выставили свои, которые назывались полками Иисуса Христа. У солдат на погонах были кресты, а во время атаки впереди шли попы…»

В этом альбоме следопыты записали воспоминания оставшихся в живых чапаевцев.

«Десятки лет прошло с тех пор, столько забылось уже, столько перемен, пережил, а «психическая атака» белых осталась в памяти навсегда…

…Колонны офицерских батальонов в страшном безмолвии, с винтовками наперевес двинули на наши притаившиеся в окопах цепи.

Идут, идут, идут, приближаются — и ни звука: ни голоса, ни лязга оружия, ни команд не слышно — только мерный шаг, от которого, кажется, вздрагивает земля: туп-туп-туп-туп…

Все ждешь — еще минута, еще — и не выдержат, кинутся, закричат — и мы привычно встретим их пулеметами.

Но нет, идут, не нарушая строя, — а видны уже лица, — идут все так же молча, становясь похожими на оживших истуканов, на какую-то нечеловеческую, непонятную силу. И хочется вскочить, закричать, и бежать, бежать, бросив винтовку, от этих наступающих на тебя безмолвных рядов.

Все больше светает, белые уже в ста метрах, уже поблескивают на плечах офицерские погоны, уже слышен четкий, как на параде, шаг, но приказа стрелять все нет и нет…

А вдруг его и не будет?! А вдруг командир сбежал?! Может, нас предали?! Но нет, несется по цепи долгожданное:

— Ого-о-нь!»

…Когда в седьмом классе Саша Новожилов и Алик Чеботарь, сменяясь, читали это письмо чапаевца, у мальчишек руки сами собой хватались за воображаемые ручки пулеметов… 1

— «Ого-о-онь!

Падают, падают офицеры, редеет цепь, все неувереннее шаг! И мы уже знаем> что остановим «психическую атаку», как всякую другую, если не поддадимся панике, если выставим против нее еще большее мужество.

Страшное это было испытание. В окопах сидели солдаты, повидавшие войну — и с германцами, и с белыми, — знавшие и снаряды, и пули, и отравляющие газы, и кавалерийские атаки, — но тут было совсем другое и это другое нужно было пересилить. И мы пересилили белых — потому, что стоял за нашей спиной новый, светлый мир, а за их спинами был мир старый, мрачный…»

Может, это и есть главный экспонат музея? Где еще найдешь такой? Кто еще может похвастаться воспоминанием чапаевца о «психической атаке» белых?

Но есть в музее сувенир, который может поспорить с первым.

Другой чапаевец, Федор Григорьевич Кашников, на просьбу ребят прислать хоть что-нибудь из оставшегося у него со времен гражданской войны, откликнулся необычно. Он вырезал из старой гимнастерки, которую хранил с 1919 года, маленькую буденовку (ее силуэт) и вложил ее в конверт.

Долгое время эта буденовка была главным экспонатом музея. Вся школа приходила смотреть на нее.

Уникальными можно считать и письма бывших матросов крейсера «Аврора» Петра Сидоровича Баранчука, Ивана Григорьевича Бублика и Григория Егоровича Вислобокова. Эти трое помнят выстрел носовой пушки «Авроры» 25 октября 1917 года, возвестивший начало новой эры…

А это письмо — от женщины, чьим именем назван их октябрятский экипаж, — от Надежды Богдановой. Они знакомы с ней уже год. О Наде Богдановой, ставшей партизанкой в тринадцать лет, они прочитали в книге, и выбрали ее героем, с которого нужно брать пример.

В четыре года Надя потеряла родителей, воспитывалась в детдоме. Когда фашисты пришли на Витебщину, Надя вместе с другими ребятами пришла в партизанский отряд. Боевая, находчивая, она стала разведчицей. И какой! Под видом нищей она ходит по деревням, где размещаются немецкие гарнизоны, считает пушки и танки, минометы и пулеметы, считает солдат. А потом с автоматом в руках участвует в разгроме гарнизона.

Но вот Надя попадает в плен. Ее пытают, однако юная партизанка молчит. Она приговорена к смерти, расстреляна, похоронена — но, оставшись после расстрела живой, выкарабкивается из могилы и снова идет к партизанам.

Пробыв восемь суток в застенках немецкой полиции, она написала на клочке материи собственной кровью: «Прощайте, товарищи! Сама я погибаю. Вы их бейте, гадов-фрицев, отомстите, за нас. Смерть не страшна. Не удалось им ничего добиться от нас. 1942 г. Богданова».

' После войны Надежда Александровна усыновляет семерых детей, оставшихся без родителей, и выводит их в люди.

Вот какого человека нашли третьеклассники, вот кого выбрали примером. Свой октябрятский экипаж они назвали «Надежда».

Может быть, письмо Надежды Александровны и есть лучший экспонат музея? Эти слова бесстрашной девчонки: «Смерть не страшна». (Неудобное, конечно, слово «экспонат», — чужре, особенно когда речь идет о таком музее, как наш. И вместе с тем, письма героя к следопытам, книги о не^, газетные вырезки, впервые рассказавшие о подвиге, фотографии — все это, раз оно находится в музее, можно назвать экспонатами.)

♦Но жизнь человека, во имя Родины совершившего подвиг, пошедшего во имя Родины на смерть, эта жизнь, которую ты, знакомясь с его письмами или письмами и воспоминаниями его родных, постигаешь сердцем и умом, постепенно становится частью твоего сознания. Его слова, его поступки… Через какое-то время может случиться, что ты вдруг обнаружишь в себе незнако-мую черту и долго не будешь знать, откуда она пришла. А потом вспомнишь о когда-то вошедшей в тебя чужой жизни… Какой же это экспонат?

Не ведают пока об этом ни Любаша Тимощук, ни Таня Манолова, ни Ира Янович, ни Зина Чухась, которые продолжают по крупицам собирать все о Надежде Александровне Богдановой, бывшей знаменитой партизанке, человеке большого сердца.

От очень разных людей получают письма следопыты Калининской школы-интерната. Разных — но чем-то очень похожих.

Чем?

Во-первых, откликом.

Из множества воспоминаний они выбирают для ребят то, что дорого для них огромным пережитым чувством.

Таково письмо-рассказ преподавателя Военно-политической академии имени В. И. Ленина, полковника Владимира Трофимовича Евдокимова.

«…Всего около двух километров отделяло нашу дивизию от государственной границы Советского Союза 17 августа 1944 года. К ней мы шли три долгих и таких трудных года!

До пограничной реки Шешупе — это в районе литовского города Каунаса — рукой подать. Но перед нами огромное овсяное поле, за ним дорога, где и укрепились фашисты. Ночью рота, которой я командовал, выбила врага из нескольких литовских хуторов, люди неимоверно устали. Перед рассветом решили прилечь, но тут прибегает связной: комбат срочно вызывает к себе.

— Противник любой ценой попытается удержать этот пдследний участок советской земли… Твоя рота, Евдокимов, будет направляющей. Будешь наступать в центре боевого порядка…

И вот идут последние перед атакой минуты. В бинокль мне видны вражеские окопы, огневые точки, небольшая высотка. Наших танков и пушек пока нет — отстали ночью. Сейчас поднимемся с ручными пулеметами и автоматами. Бой будет жестокий, но мы к нему готовы…

Взмыли красные ракеты. Командую:

— Вперед! За Родину!

Поднялись все как один. Град вражеских пуль обрушился на ряды атакующих. Открыла огонь артиллерия противника, находившаяся за рекой, на территории Восточной Пруссии. Пулям не кланялись. Падали лишь сраженные.

Тяжело ранен пулеметчик Воренный. Его пулемет подхватывает другой боец. Парторга Суханова зацепило осколком, но он по-прежнему идет в первых рядах наступающих.

Фашисты сопротивляются с яростью обреченных. Вокруг кромешный ад от разрывов мин и снарядов. Мы залегли. Снова поднялись. Медленно продвигаемся вперед. Бой идет уже больше часа.

Кто-то трогает меня за рукав. Оглядываюсь — замполит полка Плеханов.

— Молодец, Владимир, — говорит он. — Твоя рота впереди всех. Подошли артиллеристы, сейчас дадут огонька. И самоходки поддержат. Я буду с твоей ротой.

За спиной загромыхали наши пушки. Открыли огонь самоходки. Но и враг усилил обстрел. Все смешалось в грохоте разрывов, свисте пуль и осколков.

«И судьба за каждым именем… необыкновенная»

(село Поповка, Суворовский район)

Рывком преодолеваем зону обстрела. Вот она — дорога, за которую так упорно цепляются фашисты. Закипела рукопашная. Схватка идет за каждый окоп, за каждый дом. Но ничто уже не может остановить неудержимо рвущихся вперед бойцов.

Дрогнули немцы. Начали отход. Не удержать им этого участка нашей земли, не удержать…

Передо мной падает сержант Рзаев. Ранен в ногу. Перевязываю.

— Ползи назад, — говорю.

— До границы далеко? — спрашивает он.

— Рядом.

Сержант берет автомат и начинает продвигаться вперед, полосуя огнем отступающего противника, пока не теряет сознание от потери крови и от боли. Он думал только об одном — быстрее изгнать врага с родной земли.

До границы метров восемьсот. Вперед вырываются комсомольцы Духовский, Петров, Акимов. Все, кто лежал, поднялись за ними. Гитлеровцы бегут к реке, бросаются в воду. Мы вышли на государственную границу Советского Союза!

Я опускаюсь на влажную от росы траву. С минуту сижу непсщвижно. Ощупываю себя. Гимнастерка мокрая, хоть выжимай. Достаю часы. 7 часов 30 минут. 17 августа 1944 года. Я не спешу спрятать часы. На них всегда смотрю подолгу, с особым чувством гордости. Их подарили мне перед отправкой на фронт. Они принадлежали моему дяде П. С. Космачеву, шоферу Владимира Ильича Ленина. Ленин подарил их ему за отличную работу.

По ленинским часам я всю войну сверяю начало атак.

Мы смотрим на противоположный берег реки, куда нам предстоит идти сегодня или завтра».

В одном из конвертов, чаще всего доставаемом, лежит письмо, которое написал калининцам не кто иной, как… сам майор Вихрь!

Да, тот самый, известный теперь всей стране майор Вихрь, разведчик, спасший со своей группой польский город Краков от полного разрушения, на которое его обрекли гитлеровцы.

В кинофильме майор Вихрь погибает, но калининцы, посмотрев фильм, в смерть героя не поверили и взялись разыскивать разведчика. Поиск открыл им, что бывший майор Вихрь ныне кандидат педагогических наук, начальник управления школ Министерства просвещения Украины и зовут его Евгений Степанович Березняк. Он живет в Киеве.

Человек, спасший город, ответил ребятам письмом, из которого они узнали о малоизвестном эпизоде из жизни разведчика.

«Нас было немногим больше двадцати советских разведчиков в группе «Голос». И если в исключительно сложных и трудных условиях нам удалось выполнить задание Родины, предотвратить подготовленное фашистами варварство — уничтожение Кракова, города-музея славянской культуры, то только с помощью бесстрашных польских патриотов.

И теперь я знаю, о ком мне следует прежде всего рассказывать юным борцам за мир, — о них…

Это случилось 16 сентября 1944 года на маленьком хуторе Санко, в домике батрака Михала Врубля, «Татуся», как мы все его называли. Здесь находилась наша конспиративная квартира. В пристройке, доверху забитой сеном, был тайник, «схрон», на чердаке — рация «Северок».

В ночь на 16 сентября я допоздна работал вместе с радисткой над важным донесением Центру. Ничто не предвещало беды. На рассвете задремал в своем тайнике. Проснулся от тревожного крика Стефы; шестнадцатилетней дочери Врубля. Глянул в щель — двор полон гитлеровцев. Около скамейки, которой был замаскирован вход в тайник, лежал, обхватив руками окровавленную голову, Михал Врубль. Над ним склонились автоматчики. А чуть дальше — Стефа, распластавшаяся на земле. Немецкий ефрейтор с нашим «Северном» и Ольга с наушниками… Как я узнал потом, рацию запеленговали. Дом окружили, Ольгу схватили на чердаке во время передачи.

Между мной и врагами была тонкая дощатая стенка, всего несколько сантиметров. Слышно каждое слово. Но стрелять я не мог. Не имел права. Знал: погибнет Ольга, Татусь, Стефа, сам погибну и провалю задание.

Глухие удары прикладом, пронзительный крик Стефы, стон и голос Врубля: «Ниц! Ниц! Не знам! Не видал…» Полтора часа продолжался допрос гитлеровцев, требовавших ответа.

Ни Татусь, ни Стефа, не говоря уже об Ольге, ни единым движением не выдали меня. А ведь можно было избавиться от истязаний, даже не произнося ни слова. Достаточно было показать взглядом на схрон…

Вскоре при помощи опять-таки польских друзей я добрался до Бескид. Из лап абвера удалось вырвать только Ольгу.

О судьбе Михала Врубля и его дочерей Стефы и Рузи мне стало известно много лет спустя.

Татуся отправили в Мантемоныху — гестаповскую тюрьму. Ни камера с овчарками (была такая камера в Мантемоныхе: только шевельнешь рукой или попытаешься подняться — на тебя бросается специально выдрессированная собака и рвет твое тело…), ни ежедневные допросы и пытки не сломили патриотов.

Михала Врубля вывезли в Освенцим. Гитлеровцы повесили его за несколько дней до прихода туда наших. Стефа и Рузя прошли сквозь ад Равенсбрука — женского лагеря смерти — и остались живы.

Ничто не забыто, никто не забыт. Орденом Отечественной войны I степени посмертно награжден польский крестьянин Михал Врубль. Золотым Крестом Партизанской Славы отметило польское правительство мужество и стойкость Стефы и Рузи.

Да, ребята, в тот злосчастный день я не имел права обнаруживать себя. Слишком серьезными были обстоятельства: судьба целого города лежала на моих плечах. Можете понять мое тогдашнее состояние? Хуже нет минут бессилия. Но они — крепкое испытание воли… Иногда!»

Следопыты Калининской школы-интерната участвуют, конечно, в походах и операциях. Две из них известны всем: «Ветеран живет рядом» и «Ордена в твоем доме».

Ребята ходили по поселку, звонили в дверь или стучали в ворота, здоровались, спрашивали, действительно ли воевал хозяин дома в Великую Отечественную?

Сидели, беседовали, записывали нужное. А после заводили на ветерана учетную карточку со многими графами. Среди них была и такая — нуждается ли ветеран войны в их помощи? И если он нуждался, приходили помогать. Убирали во дворе и в доме, работали на огороде, ходили в магазин й в аптеку…

Такие же карточки следопыты завели на всех ветеранов, с которыми переписывались. Так была заполнена учетная карточка на Александра Георгиевича Кремса, делегата III съезда комсомола, который жил в Воронеже.

И вот однажды они получили от него письмо, где Александр Георгиевич извинялся за то, что долго им не отвечал, и объяснял задержку письма тяжелой операцией, которую перенес. Пожаловался далеким калининцам на то, что одному ему сейчас очень трудно…

Живи ветеран здесь — немедленно направился бы к нему веселый отряд следопытов-тимуровцев и всё бы, что нужно, сделал. А как помочь человеку, который живет в Воронеже?

Но, оказывается, есть способ!

Калининцы написали письмо…

И очень скоро получили ответ.

«Дорогие ребята!

Сообщаем вам, что постоянное шефство над Кремсом А. Г. осуществляют пионеры средней школы № 28 (г. Воронеж, ул. Ф. Энгельса, 13). За ветераном закреплены пионеры тимуровского звена, они ознакомлены с вашим письмом и подробнее ответят вам сами.

Секретарь горкома ВЛКСМ В. Федосов».

Вскоре пришло и еще одно письмо. От Александра Георгиевича Кремса. В нем было только одно, написанное большими буквами, слово:

СПАСИБО!

Может быть, это — самое короткое — письмо и есть главное в музее следопытов Калининской школы-интерната?

МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ О БОЛЬШИХ ДЕЛАХ

Заветное слово

Холодно на улице.

Воробышек перья распушил — мячиком прыгает по мостовой.

У машин хвосты короче заячьих — так их мороз поджал.

Ворона, и та, сидя на ветке, голову в плечи спрятала, нос сучком торчит.

Кто идет по улице — торопится: руки в карманах, у рта парок, щеки красные.

Только один старик не спешит: стук палкой, стук по асфальту. Ни люди, ни машины, ни тем более воробьи его не интересуют. Ссутулился, голову от холода в воротник спрятал, а кажется — от людей. И куда он через весь поселок?

Тайны тут нет никакой. Идет старик к своему другу, для которого припас заветное слово.

Слово — это как ключ от волшебной дверцы: откроется, а за нею, чуть повернешь ключ, далекое-далекое время.

Встретятся приятели, заварят чай, усядутся за стол, и вот один из них — тот, что шел по улице, ни на кого не глядя, — и произнесет волшебное слово:

— А помнишь?..

Смолкнут часы на подоконнике, радио остановится на полуслове, машины за окном звук потеряют — и совсем-совсем другие голоса ворвутся в комнату.

Никто больше не нужен старым друзьям, и так им хорошо, словно не вдвоем они, а впятером-вшестером сидят и разговаривают, перебивая друг друга.

Но вот один из приятелей уехал погостить к сыну, живущему в другом городе. Неделю гостит, другую… И заскучал его товарищ. Некому заветное слово сказать, не с кем поделиться тем, что вот уже сколько времени копится. Сидит дома, углы в комнате считает, слушает шаги по тротуару. А они все мимо, мимо…

Вдруг слышит — кто-то стукнул в калитку. Неужели гость?

Поспешил к двери, вышел на крыльцо. А от калитки несется звонкое:

— Здравствуйте! Мы к вам!

— Ко мне? — не верит хозяин. — А по какому-такому делу? — Сам небритый и одет кое-как. Да и хмурый еще, неприветливый…

— Мы тимуровцы!

И, ничего больше не объясняя, вкатились во двор целой ватагой. А во дворе… Осень весь сад листьями засыпала — последний морозец их и подрумянил, и с деревьев скинул. Яблоня вся в яблоках, будто до Нового года так и собирается простоять. Дрова есть, а не пилены и не колоты. Воды в ведре — на донышке…

Рассыпались по двору и по дому, отовсюду голоса — словно воробьи на пшено слетели.

Час прошел — и двор и дом преобразились, как в сказке., когда Марья- царевна вышла во двор — платочком махнула.

И в магазин сбегали, и в аптеку сходили — на столе хлеб, масло, колбаса, молоко, на подоконнике лекарство. Из красных и желтых листьев букет собран, на видное место поставлен. Ваза с яблоками на столе…

Глянул хозяин на пионерскую заботу, на чистый двор да на вымытые полы и… скрылся зачем-то в соседней комнате.

А ребята уходить собрались — дело-то сделано.

Но тут дверь — скрип…

Стоит в дверях хозяин — не узнать. И вовсе это не старик, каким его на улице видели, а просто пожилой человек. Это холод его ссутулил, одиночество лицо неприветливым сделало. На хозяине новый пиджак, а на пиджаке орденов и медалей разных — полтора, наверно, десятка! На лице улыбка. Так вот, оказывается, кому они помогали! А он о себе ни словечка никому не говорил…

— Я воевал в этом танке…

(село Чинишеуцы, Резинский район)

В теплой и чистой комнате, где на столе стоит самовар, начинается разговор. И кто-то произносит заветное слово:

— Дмитрий Алексеевич, а вы помните войну? Ведь мы не только тимуровцы, мы еще и красные следопыты.

…Смолкнут часы, радио остановится на полуслове, машины за окном звук потеряют — и совсем-совсем другие голоса ворвутся в комнату.

Выясняется в таком разговоре, что человек, к которому пришли тимуровцы, прожил жизнь необыкновенно интересную.

Эти люди участвовали в великих битвах за Родину. Виктор Тимофеевич Олейников воевал под Сталинградом и брал Берлин. Арсений Андреевич Бузило расписался на рейхстаге. Валерий Федорович Копарев был летчиком, не раз его самолет горел, падал, но он всегда возвращался в строй.

Мария Андреевна Бузулуцкая всю жизнь работала медсестрой. Кто только йе обращался к ней за помощью, скольким людям она помогла! Но вот осталась одна… Где все те, кого она лечила?

Их заменили тимуровцы-следопыты.

Елена Александровна Перцева работала в школе-интернате вопитате- лем. Как привыкла она к многолюдью, к детским голосам! Заслуженный отдых, который казался ей таким желанным, обернулся тишиной и одиночеством. Как обрадовалась она детям, снова окружившим ее!

Все они, провожая пионеров Окницкой железнодорожной школы № 3 Иру Марценюк, Люду Степанову, Анжелу Самосенко, Наташу Юрчук, Таню Лебедеву, Оксану Гаврилову и Анжелу Пославскую, долго машут им с крыльца и кричат вслед:

— Приходите еще!

Человек из сорок первого года

Этого человека я запомнил во время «Голубого десанта». Тогда, в мае 1970 года, ветераны войны и сопровождавшие их журналисты прошли на воинских машинах-амфибиях долгий путь по молдавскому Днестру и приречным селам, где в сорок четвертом году были особенно жаркие бои. «Десант» — дорога, встречи, выступления, ночевка в машинах, воспоминания о погибших друзьях-товарищах — был трудный, утомительный для бывших солдат, носивших на себе не одну отметину от пуль и осколков. Но когда они вступали в села, под ноги им бросали цветы — и тверже становился шаг, прямее спины: в памяти вставали весенние дни 1944 года, когда им, молодым победителям, точно так же бросали под ноги цветы.

Финишировал «десант» 9 мая на республиканском стадионе в Кишиневе. Машины с ветеранами, проделавшими семидневный путь, въезжали на переполненный людьми стадион, где праздновался День Победы. Я взглянул на стоявшего рядом Красовского — и долго не мог отвести глаз. Лицо его было серым от многодневной усталости и пыли последних километров. Может, потому оно показалось мне высеченным из камня. Это было лицо солдата, какие скульпторы высекают из мрамора и гранита, лицо, чье выражение, найденное однажды, повторилось в тысячах каменных лиц и стало знакомым каждому в нашей стране — лицо воина, труженика войны, победителя…

7 ноября 1985 года Евгений Иванович Красовский умер от тяжелой болезни.

За месяц до его смерти я был у него, мы долго разговаривали. Полковник рассказывал о своей жизни и о том деле, которому отдал все последние годы. Помня меня по «Голубому десанту», называл в шутку «однополчанином» и поверял то, что, может быть, не поверял другим.

…Ему всю жизнь снился один и тот же сон. Стена пламени до самого неба; раненый, он идет куда-то, теряя сознание, идет, идет, не чувствуя под ногами земли, боясь упасть, зная, что не поднимется, если упадет, и еще зная, что где-то здесь его ждет яма… И вот следующий шаг не находит опоры — и он падает, летит, летит в черную пустоту…

Он просыпается, вытирает со лба холодный пот, слышит, как то бешено колотится, то замирает сердце.

Неспешно тикают часы, вокруг ночная тишина. За окном ровный оранжевый свет фонарей, изредка прошумит по асфальту машина.

А ужас от падения в черную пустоту еще не ушел, какое-то время он еще будет держать в напряжении сердце, хотя сознание уже справилось с ночным кошмаром, дав ему название: опять снилась война.

Таким полковника не знает никто.

Сын военного, он тоже учился военной науке — почти двадцать лет. Была сначала кавалерийская школа, где числился курсантом и Лев Доватор, будущий генерал-майор, будущий Герой Советского Союза. Потом служба в кавполку. Снова учеба: бронетанковая академия, куда он попал в 1939 году. Когда началась война, еще учился…

Фронт. Наступление немцев. Фашисты прорвались у Белой Церкви на Украине — дивизию поставили в оборону: 3 тысячи сабель, без тылов, без артиллерии, без средств ПВО. Сабли против танков…

Отходили с боями, теряя представление, кто где находится, не зная, как далеко зашли немцы, откуда их ждать.

Окружены. Штаб и документы пока с ними. Получили приказ на прорыв из окружения.

Штабная группа сидела в сельской хате, решала, как лучше выполнить приказ. Вбежал красноармеец.

— Танки! Три! Идут на штаб!

— Три? Ерунда. Сожжем!

Стали распределять бутылки с зажигательной смесью. Медсестра Соня тоже подошла.

— Ты зачем тут?

— Я тоже хочу.

— Танки же!

Показала маленький пистолет.

— Я им!..

Он взял автомат, бутылку, вышел из хаты. Глянул… По широкой низине шли на село не три танка, а тридцать-сорок, растянувшись на три километра. Они уже стреляли, били из пулеметов. Пули пока свистели над головой.

Первый танк зажгли, попав в него бутылкой. Загорелся и второй. А третий снарядом прошил штабную машину с документами — та вспыхнула.

Танки стали стрелять по хатам термитными снарядами.

Пламя слилось в стену высотой до неба.

Уходили по кукурузному полю. Танки били вслед из пулеметов.

Он так и не узнал, откуда пришли пули, — сильно толкнуло в руку, плечо и в бок. Упал лицом в землю, никак не мог подняться и не понимал, почему не слушается правая рука.

Все же оказался на ногах, куда-то пошел, не чувствуя тела.

Шагал, падал, снова подымался, видя перед собой все ту же стену жаркого пламени, которая, казалось, окружала его. Шагал, боясь оступиться в какую-то яму, чудилось — она у него на пути…

Очнулся в машине от тряски, жары, страшной жажды и боли. Машина неслась по бездорожью. Его голова была на коленях Сони, медсестры.

Потом перенес 27-дневный плен, где наш врач, тоже пленный, ампутировал — вернее сказать, отпилил загнивающую руку. Была дезинтерия, трупы, целая яма с трупами, куда он однажды, выйдя ночью из помещения, где их держали, свалился. Раны гноились, часто впадал в беспамятство. И неизвестно, что это было, галлюцинация, явь? — за ним приходили партизаны.

Они вывели его из лагеря, охраняемого немцами. Вот ведут под руки, какой-то забор… сзади двое ребят с немецкими автоматами, один из них в кубанке… Вдруг немецкий патруль. Его прислоняют к забору, начинается перестрелка… Чей-то горячий шепот прямо в ухо:

— Ты извини, не вышло на этот раз. Мы за тобой еще придем.

Снова лагерь, беспамятство, жарко, жарко…

Что это было, он не знает до сих пор. Явь? Или галлюцинация?

Из плена вырвался, назвавшись стрелочником Красько, — 1 попал, мол, под бомбежку, где и потерял руку.

Был после этого 500-километровый пеший путь к своим, голод, холод — уже шла зима, — переход линии фронта. На 73-и — сутки после ранения попал наконец в свой госпиталь. Из госпиталя вышел только через два месяца.

И когда уже привык, что снова называют майором и, прежде чем обратиться, спрашивают, как положено, разрешения, когда почувствовал, что вернулся в армию, — комиссовали по чистой и отправили домой.

Вместо правой руки вдел в рукав новой шинели негнущийся протез. Сел в поезд, идущий на восток, к Уралу. Было начало 1942 года…

Он навсегда остался человеком из сорок первого, и сон ему всю жизнь будет сниться один и тот же: багровая стена пламени, которая сменится через несколько мгновений черной пустотой, куда он, раненый, падает, — пустотой бессознания.

Но, приехав к своей семье, эвакуированной в деревню под Пензой, Красовский не успокоился, не смирился со своим положением. Он требует восстановления в армии, доказывает всем, что кадровый военный может приносить пользу и будучи инвалидом. Пишет в Москву, потом едет туда… И вскоре становится заместителем начальника штаба дивизии запасных частей в Ижевске, а потом и начальником штаба.

Ижевск, Чебоксары, Калинин… — запасные части передислоцируются на запад…

С 1942 года Красовский готовит солдат и офицеров для фронта, делясь с ними богатейшими знаниями военного дела и непосредственным опытом схватки с врагом.

Победный 1945 год он встретил в Кишиневе.

В 1965 году, когда ЦК ВЛКСМ объявил начало похода по местам Боевой Славы, Е. И. Красовский возглавил поиск безымянных солдатских могил.

Глубоко личное, — он ведь тоже мог тогда, в августе сорок первого, безымянно лечь в землю, — слилось в его сердце с общей болью, а боль эта была огромна: тысячи и тысячи чьих-то отцов, сыновей, братьев ушли на фронт, погибли — и не найти их могил, потому что нет над ними никакого знака, кроме травы, деревьев и высокого синего неба, в котором носятся быстрые ласточки или проплывают белокрылые мирные самолеты.

Первый поиск Евгения Ивановича Красовского начался после письма из Волгограда — писала в Молдавию сестра жены комиссара полка И. М. Колесова. Писала с обидой: «…как может так случиться, чтобы комиссар полка, коммунист со стажем, пропал без вести? Неужели никто не знает о его судьбе? Я не верю, что этот человек ушел из жизни, не оставив в ней следа…»

В похоронке, полученной семьей Колесова в 1941 году, было сказано: «пропал без вести» — эта формулировка в то время б^ла очень распространенной. Все поиски жены комиссара ни к чему не привели. А она не хотела соглашаться: ее муж, комиссар Колесов, не мог ни «пропасть», ни тем более «без вести».

И Евгений Иванович это понимал. Он знавал комиссаров сорок первого, — в то время комиссаром полка мог быть только крепкий коммунист и бывалый солдат. О таких и разбилась в июне самая первая волна напавших на нас гитлеровцев, такие возглавили оборону Брестской крепости.

Итак, комиссар Чонгарского 109-го стрелкового полка, 74-й Таманской стрелковой дивизии, 48-го стрелкового корпуса И. М. Колесов. Погиб или «пропал без вести»?

Поиск был долог, в нем участвовало много, — чем дальше, тем больше, — людей. Во время этого первого поиска юные друзья Советской Армии впервые были названы следопытами.

Цепочка розыска привела в конце концов в Архив Советской Армии в городе Подольске, где было найдено, — права была сестра жены комиссара А. А. Дерюгина! — сообщение о гибели комиссара, а в газете 74-й стрелковой дивизии «Красный таманец> — заметка о подвиге Колесова.

…7–8 июля 1941 года дивизия находилась во втором эшелоне в районе молдавской Стурзовки (ныне Лядово). Здесь шел бой. На третью роту, состоявшую из необстрелянных бойцов, пошли танки. Рота дрогнула, стала отступать. Комиссар Колесов остановил бойцов, вернул в окопы. Дал команду приготовить ‘гранаты. Первым поднялся навстречу приближавшемуся танку…

Нашлись очевидцы этого боя, со временем отыскались люди, которые хоронили комиссара, — они показали следопытам высоту, где он погиб, нашли место могилы.

Долгой была минута молчания, когда раскопали почти незаметный холмик и нашли останки человека…

Прах комиссара перевезли на воинское кладбище в Бельцы, захоронили в братской могиле. На памятнике добавилось имя И. М. Колесова, геройски погибшего 8 июля 1941 года.

Это был первый поиск Красовского, поиск, увенчавшийся успехом. Вместе с теми, кого он вовлек в розыск пропавшего без вести комиссара, Евгений Иванович пережил все, что должен был пережить на пути: надежду, огорчения и наконец — огромную радость. Ведь не только найдена могила, но и восстановлено доброе имя комиссара.

Этот человек был для Красовского не безвестным силуэтом с ярлычком фамилии. Вместе с ним, Колесовым, он вновь пережил утро и день 22 июня 1941-го, видел потемневшее от фашистских самолетов небо, сидел в окопе, пряча голову при разрывах снарядов, вместе они отступали, прикрывая друг друга автоматами, делились окурком*..

Оба ткнулись в землю, когда прогремела из немецкого танка пулеметная очередь, но только Колесов больше не встал, а он, Красовский, поднялся и, шатаясь, пошел…

Красовский становится начальником Республиканского штаба Всесоюзного похода комсомольцев и молодежи по местам Боевой Славы, другими словами, главным красным следопытом республики. В день он получает до 80 писем — со всех концов страны. Из одной только Бухары пришло 2 тысячи писем с просьбой разыскать могилы павших бойцов. Люди искали могилы близких. Хотели знать, как они погибли.

У Красовского 600000 помощников. Это красные следопыты. Он пересылает им письма, дает задания, советует, куда направить поиск.

Поиск стал общим делом. Комсомольские и пионерские походы по местам боевой славы обнаруживают все новые безвестные могилы — о них рассказывают местные жители.

В Архиве Великой Отечественной войны в Подольске офицеры-ветераны, помощники Красовского, находят и переписывают наименования и номера частей, воевавших в Молдавии, их боевые маршруты и списки погибших с указанием адресов могил. Теперь каждое новое письмо сверяется прежде всего с этими данными.

Ветераны боев, приехавшие в Молдавию по приглашению следопытов, вспоминают места захоронения друзей, над которыми качается теперь пшеница или кивает золотыми головами подсолнечник. Ведут следопытов на холм, который называют высотой, и там показывают ничем не приметное место, которое оказывается братской могилой.

Так была обнаружена могила близ пионерского лагеря имени Дзержинского в Котовском районе.

…95-я Молдавская стрелковая дивизия обороняла 130-километровый участок фронта на Кишиневском направлении. Держала противника до 16 июля и получила наконец приказ отойти. Отходила с боями; особенно ожесточенная схватка произошла у высоты рядом с дорогой на Леушены. Здесь 161-й полк потерял сорок человек. Солдат похоронили, сильно поредевший полк покинул высоту…

Через двадцать лет бывший командир этого полка Сергей Иванович Серебров приехал в Молдавию, в ту Молдавию, которая запомнилась ему в разрывах снарядов и бомб. Приехал к солдатам, что остались на высоте, которую защищали. Сопровождал его Евгений Иванович Красовский.

Ходили по холму, — с ними были комсомольцы из Котовска, — узнавали места бывших окопов, воронки. Разрывали землю, находили то патроны, то гильзы, а то и ржавое оружие. Серебров рассказывал, как шел бой, откуда наступали на высоту немцы.

Стали искать захоронение.

— Там насыпь должна быть, — подсказывал командир полка, — мы ведь обещали вернуться.

Солнце уже заходило, все неровности холма были заметны.

— Не насыпь, — догадался Евгений Иванович, — а где земля провалилась, нужно искать.

И вот увидели притененный квадрат. Здесь? Комсомольцы взялись за лопаты.

— Нет тут ничего, Евгений Иванович, грунт, как камень.

— Смотрите — трещина. Нужно копать.

Отошел к Сереброву, увидев, как напряглось у того лицо. Встал рядом.

— Евгений Иванович! Идите сюда!

Из земли торчала плоская железка с шариком на конце.

— Что это? Не опасно?

— Должно быть, ножны штыка, — сказал, подойдя, Серебров. — Ну да, винтовка Токарева… Копайте, ребята.

Снова какой-то предмет. Ремень. Бляхи нет. И вот череп! Был среди них врач, он осмотрел череп. Покачал головой.

— Совсем молодой. Все зубы целые.

В земле открылись кости. Много костей.

— А вдруг это немцы? — сказал кто-то из комсомольцев.

— Ищите, ребята, пуговицы. Растирайте каждый комок земли.

Могилы войны…

Солнце уже садилось за лес, когда полковникам принесли пуговицу. Как драгоценность, передавали они ее друг другу, полуразрушенную тлением, с еле различимой звездочкой.

— Наши! Наши!

— Мои, — 1 говорил полковник Серебров. — Мои…

Сейчас на месте этой могилы стоит один из самых известных в Молдавии памятников — высокий обелиск, слова на котором видны издалека: «Никто не забыт, ничто не забыто».

Пятнадцать имен погибших здесь уже названы, но двадцать пять еще ждут своей очереди, двадцать пять неизвестных.

Мало надежд, что им вернут имена: 95-я Молдавская стрелковая дивизия, что обороняла Молдавию, дралась потом под Одессой и почти вся полегла в битве за Севастополь. Знамена полков были вывезены на подводной лодке. А 161-й полк воевал еще и за Сталинград, воевал храбро, его знамя находится в Центральном музее Вооруженных сил СССР.

«Однополчане»

(село Братушаны, Единецкий район)

Полковника в отставке, главного красного следопыта республики Евгения Ивановича Красовского'знали в Молдавии очень многие. И в стране тысячи родственников погибших во время войны и ветеранов с благодарностью произносят это имя — с помощью Красовского они получили возможность поклониться могиле солдата, встретиться с однополчанином, адрес которого был неизвестен.

Из-за тяжелого ранения, полученного в августе 1941 года, он не смог довоевать и жил, завидуя тем, кто дорогами войны дошел до Берлина.

Однако доля его в общем деле Победы и памяти о войне на сегодня велика. Он поднял из безвестности столько павших, столько восстановил добрых имен, о стольких подвигах стало известно благодаря полковнику в отставке Красовскому!

…Письма главному красному следопыту республики все идут и идут, кладутся по привычке на его рабочий стол — от поисковиков, от родственников погибших воинов, от ветеранов, ищущих однополчан. Самые последние — от Лидии Кулькиной, сестры летчицы, погибшей в Молдавии, от следопытов Киева, Херсона, Дзержинска, Ташкента…

Полковнику пишут, веря, что такой человек — будет жить долго-дол го, помогая бессмертию тех, кто не уходит из сердца.

Что за именем?

На памятниках павшим высечены их имена. То десятки, а то и сотни. За каждым именем — человек.

И судьба за каждым именем, как и большинство военных судеб, необыкновенная.

Молчит камень над могилой, молчит имя, да и что в нем, таком распространенном, например, таком простом, как Иван Иванов? Оно не задержит ни взгляда, ни внимания.

Но если Попытаться узнать что-то об этом человеке и если узнаешь — глаза издали будут находить его имя среди других на памятнике — словно ты был знаком с ним лично или он твой родственник.

Маленькое село Ташлык на Днестре известно в нашей стране тысячам людей. В апреле 1944 года у села Ташлык 95-я стрелковая дивизия форсировала Днестр.

Школа в селе носит имя командира пулеметного расчета Антона Антонова, чья лодка первой пересекла кипящую от взрывов бомб и снарядов реку.

Одна из улиц названа именем героя, погибшего во время переправы, — гвардии капитана Сергея Целых.

На памятнике у сельсовета — на четырех громадных цифрах из бетона — 1944 — высечены имена других павших в бою за село и при форсировании Днестра. Их много, более 700.

Красные следопыты Ташлыка ведут поиск вот уже более 15 лет. Они прибавили к известным 61 имя.

В Ташлык, к красным следопытам, приезжают из Москвы, Киева, Ташкента… Идут вместе с ними на берег, где стоит памятник 12 апреля 1944 года., дню, когда первые лодки двинулись навстречу огню, долго вглядываются в противоположный берег, будто и сейчас еще он может осветиться вспышками выстрелов.

Стоят молча, слыша, может быть, шум страшного боя, крики команд и просьбы о помощи, видя кипящую воду Днестра там, где сейчас текут мирные струи.

Потом, с трудом вернувшись из прошлого, начинают говорить, начинают рассказывать ребятам о бое, памятном на всю жизнь.

Сергей Владимирович Казанцев, приехавший по приглашению красных следопытов из Харькова, поведал о… собственной смерти. Он был в числе первых разведчиков, которые переправились через Днестр, чтобы выяснить, знают ли немцы о готовящемся броске через реку. При возвращении группу накрыло минами. Раненого Казанцева посчитали мертвым, но немцам не оставили.

В тот день хоронили нескольких. И вот, когда уже вырыта была братская могила, к ряду лежащих на земле подошел полковой врач, друг Казанцева, — попрощаться. Наклонил голову, вглядываясь в последний раз в лицо убитого, и вдруг закричал:

— Он живой! Смотрите — кровь продолжает идти!

Вылечившись, Сергей Владимирович остался верным своей военной специальности — он полковник Комитета государственной безопасности.

Женщину с добрым десятком медалей на груди окружили Лариса Плеш- ко, Алеша Фрунзе, Феодора Мунческул и две Докицы — Нелуш и Завтур. Окружили — слушают.

— А Звали меня тогда Красной Шапочкой, — рассказывает женщина. — Во-первых, за малый мой рост, а еще за то, наверно, что я ничего не боялась — ни серого волка, ни мин, ни снарядов… Где бегом, а где ползком пересекала поле боя, перевязывала раненых.

Как-то раз сильно не повезло: накрыло меня с раненым серией мин. Я только-только его перевязала — ну, думаю, неужели весь труд даром? А мины — ух! ух! ух! — все ближе. Следующая, чувствую, наша. И тут мой раненый, — голос Марии Яковлевны Добровой прерывается, — и тут мой раненый бросается на меня и закрывает своим телом от мины. Я слышу близкий взрыв, удар, засыпало землей, пытаюсь подняться — не могу сбросить с себя раненого: убит.

Спас от смерти Красную Шапочку ценой своей жизни…

До сих пор не знаю его имени, но оно наверняка написано на вашем памятнике. И когда я читала длинный список, благодарила каждого за то, что живу…

В каждую свою встречу с ветеранами боя близ Ташлыка красные следопыты узнают что-то новое о форсировании Днестра, слышат имена героев, доселе неизвестные, рассказы о подвигах, о которых мало кто знает. И переписка с ветеранами после этих встреч оживает, во все концы страны летят письма со следопытскими вопросами.

Промелькнуло в одном из писем имя Иван Иванов. Это же имя было на памятнике.

Кто он? Как воевал? Может быть, это тот самый солдат, который закрыл своим телом Красную Шапочку?

Только десятое письмо принесло рассказ о младшем лейтенанте Иванове. Ваня Иванов был сыном полка. Он попал к солдатам еще до войны. Тогда они назывались красноармейцами. В часть его привел политрук Герман Петрович Аблеков.

Ваня быстро привык к армейской жизни, к побудке, строю, порядку. Эта жизнь ему понравилась. Все его друзья были красноармейцы.

Когда началась война, семья политрука эвакуировалась в тыл. Ваню жена Аблекова хотела забрать с собой, но он отказался и остался с новыми друзьями. Его часть называлась ремонтно-восстановительным танковым батальоном. Она стала семьей Вани.

Ваню Иванова зачислили по его просьбе рядовым. В это же время он заканчивал десятилетку, и красноармейцы проверяли его домашние задания.

Учиться становилось все тяжелее и тяжелее. К ним1 привозил и израненные в боях с немцами танки. Страшна ярость войны! Она разгрызает метадл, разрывает на куски стальные машины.

Когда отремонтированный танк оживал, Ваня — а он к тому времени многому научился, — просил разрешить ему опробовать танк на ходу. И долго не выходил из боевой машины, гоняя ее на плацу на разных скоростях и поворачивая ствол пушки, будто бы целясь по врагу.

В сорок третьем году Ване исполнилось 18 лет, и он поступил в танковое училище в Ульяновске.

В сорок четвертом младший лейтенант Иванов был назначен командиром самоходной установки СУ-76 артиллерийского полка…

Иван Иванов погиб при освобождении села Ташлык. В воинских документах — следопыты получили выциску из военкомата — было сказано: «…умер от ран 25 мая 1944 года…»

Вот какая судьба скрывалась за распространенным, таким простым именем на памятнике.

Следопыты нового поколения — Лиля Калпаджиу, Таня Галатонова, Зина Фрунзе, Виолета Стругару, Ливия Ротарь, — читая длинный список имен, всегда по-особому произносят фамилию Иванов: словно имя хорошо знакомого человека.

Сорок лет, и еще сорок шагов

В бою за село Медвежа Бричанского района в марте 1944 года трое советских бойцов получили звание Героя Советского Союза: Павел Дударев, Константин Ежов и Федор Трофимов.

Вот как описан был в наградном листе подвиг Федора Трофимова его командиром майором П. Билаоновым:

«28 марта 1944 года в бою за село Медвежа, когда противник пошел в контратаку с численно превосходящими силами пехоты при поддержке танков, тов. Трофимов Ф. Л. с группой разведчиков в течение 4-х часов отразил 8 контратак противника и стойко держался на своем участке. Когда же боеприпасы были на исходе, он с криком «Ура!» поднял разведчиков в атаку и вырвался из кольца окружения. В этом бою уничтожено 80 немецких солдат и офицеров.

Когда подошли на помощь соседние части и разбили немцев, он с той же группой разведчиков захватил в плен 60 немецких солдат и офицеров и обоз: 18 повозок и штабную повозку.

За проявленные героизм и мужество в бою достоин высшей правительственной награды — звания Героя Советского Союза».

Праздником стал тот день в школе, когда следопыты узнали, что в Мед- вежу приезжают Герой Советского СЬюза Федор Леонтьевич Трофимов и его однополчанин Иван Леонтьевич Таранчук.

Жили они в разных городах, ничего друг о друге не знали много лет, в Медвеже их вновь свели письма красных следопытов.

Первым приехал из Черновцов Иван Леонтьевич и поселился в гостинице. О предстоящей встрече с однополчанином ему не сказали. Приберегли ее как сюрприз.

Федор Леонтьевич приехал на следующий день.

Вышел из автобуса — пожилой, солидный, в ондатровой шапке. Вышел и стал оглядывать все вокруг, пытаясь узнать старую, знакомую по 1944 году, Медвежу.

— Федор Леонтьевич?

— Я. Это вы меня приглашали? Вы письма писали?

Пошли по селу.

А однополчанина будто кто послал навстречу — стоит уже на крыльце гостиницы, шляпу на затылок сдвинул — всматривается в каждого, кто идет по улице.

Увидел группку ребят, которая окружала какого-то гражданина в ондатровой шапке, встрепенулся, сощурил глаза.

Сорок лет разделяло однополчан, сорок лет и еще сорок шагов — и вот пошел обратный отсчет: 39…38…37…

…16…15…14…

— Красавчик!!! Ты откуда?!

— Хохол!!! А ты-то как здесь очутился?! — Это были их шутливые прозвища во время войны.

Нет больше сорока лет между ними! Они снова: в том году, в том дне, в котором, расстались!

Бросились обниматься. Тискали один другого, будто проверяя, на самом ли деле друг рядом, не привиделось ли, поднимали в объятьях, хлопали по плечу. Ондатровая шапка и шляпа упали на землю, они топтали их, не замечая. Ребята подняли шапку и шляпу, стояли неподалеку, сами еле сдерживая слезы.

Во все глаза смотрели на необыкновенную встречу Галя Крецу, Эльвира Доброничка и Лиля Кольцюк, только сейчас понимая, чего стоит их дело, их переписка с ветеранами войны…

Потом оба Леонтьевича ходили по отвоеванному ими у немцев селу, узнавая и не узнавая его. Пошли на места боев, скрытые пашнями, которые похоронили в себе окопы и осколки, ржавые пулеметные ленты й гильзы.

Вспоминали распутицу и холода тех дней. Но такими жаркими были бои, что только тогда замечали солдаты холод земли, когда падали на нее ранеными. Вспомнили Ежова, разведчика, въехавшего в село на белом коне и напоровшегося на немецкий танк. Говорили о Федоре Гомузинском, который шел в атаку вместе со своим сыном, — сын в: той атаке погиб. Отец вынес тело сына из боя и похоронил в саду первого же дома в селе Подвирьевке, что было занято сразу после Медвежи…

Долго стояли вместе с красными следопытами у памятника погибшим за освобождение села. И за фамилиями на могилах видели однополчане лица живых — друзей, тех, с которыми освобождали Молдавию от фашистов холодной и жаркой весной 1944 года.

«Желторотые» верят в победу

Звонок в дверь. Щелкает замок.

— Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, в вашей квартире живет участник Великой Отечественной войны?

— Нет, такого нет…

— Извините, пожалуйста. До свидания!

Шаги по лестнице. Снова звонок.

— Здравствуйте! Скажите, пожалуйста…

— Папа! Тут спрашивают участников войны. Тебя можно назвать участником?

— А кто спрашивает?

— Пионеры.

— Скажи, что меня называли партизаном.

— Ой, партизаны нам тоже нужны! Можно войти?

— Здравствуйте! Мы следопыты из восьмой школы. Вы партизан? То есть… извините, вы бывший партизан?

— Я же сказал: меня называли партизаном…

«Спасибо, родной солдат, за то, что я живу»

— Кто называл?

— Оккупанты.

— А за что?

— Ну… Видать, за дело.

— Ой, а вы расскажете нам об этом?

Следопыты — семиклассницы Света Ершова и Таня Руденко — усажены на диван, а хозяин квартиры Валентин Николаевич Шлягун, сидя на стуле, начинает рассказ.

— На румынской границе с Венгрией стоит городок Аюд. Там у буржуазной Румынии в годы войны была политическая тюрьма. В этой тюрьме в сорок четвертом году сидели несколько ребят из Сорок и окрестных сел и я с ними.

Докатились до Аюда залпы тысяч орудий, заговоривших 20 августа, в час начала Ясско-Кишиневской операции, — и в политической тюрьме лязгнули тяжелые засовы на дверях, заскрипели замки…

— Выходите! — раздались голоса за дверьми. — Выходите все! Вы свободны!

Мы ничего еще не знали о Ясско-Киши невской операции, о Кицканском плацдарме, об освобождении Молдавии. Я видел перед собой только тюремный коридор, открытые двери камер и множество людей. Они, как и я, растерянно оглядывались, не догадываясь о событиях на востоке, открывших двери политических тюрем буржуазной Румынии…

Приговор военно-полевого суда 3-го армейского корпуса, объявленный 7 апреля 1944 года, приговорил Валентина Шлягуна к 10 годам каторги. Вместе с ним были приговорены к каторге и конфискации имущества еще 13 человек: дали кому 10, кому 15, кому 20, а кому и 25 лет! Еще 8 человек после суда были отправлены в тюрьму. А бывшего шахтера Георгия Гуменного приговорили к расстрелу и привели приговор в исполнение.

Но даже после суда и приговора судьи недоумевали. Эти желторотые юнцы из Сорок, восемнадцатилетние, девятнадцатилетние, родившиеся при румынской власти, ею, можно сказать, воспитанные, создали в сорок втором подпольную организацию и выступили против них! Немецкая и румынская армии — далеко на востоке, идет битва за Сталинград, битва на Волге, са-мой русской из русских рек, — а они пишут на стенах и заборах: «Да здравствует Красная Армия!» Пишут на русском языке: «Долой немецко-румынских оккупантов!»

На что эти юнцы надеются? Откуда у них такая вера в Советы, в победу?

В 1942 году они писали на стенах домов: «Победа будет за нами!»

За кем это — «за нами»? С кем они вместе?

В 1918 году в Сороки, как и во всю Правобережную Молдавию, вошли войска буржуазной Румынии. Во многих местах оккупантов встретили пушками и пулеметами. В Бендерах рабочие-железнодорожники обшили металлическими листами вагоны, превратили их в бронепоезд и вывели его навстречу непрошеным гостям. Оружием встретили румынские войска в Хотине и Сорокском уезде…

Но регулярная армия взяла верх над повстанцами. Ночь оккупации опустилась на Правобережье, и длилась она 22 года.

Многие сорочане помнят мост в центре города, где собирались безработные: маляры, столяры, каменщики, пильщики дров. Толпились они у памятника генералу Поеташу, убитому в боях 1918 года. Безработных было много — работать в Сороках стало негде. А как содержать семью? И что ждет впереди сына или дочь? Ведь учиться, кроме как в четырехлетием сельскохозяйственном лицее, негде! Окончат его — и пойдут, опять же, просить работы у генерала Поеташа…

Но вот пришел 1940 год! Вернулась в Сороки советская власть.

Вернулась — и на улицах Сорок громко зазвучала музыка великой страны, зазвенели ее песни.

Как много сразу произошло перемен! Стали открываться одно за другим предприятия, школы, исчезли безработные. Памятник генералу Поеташу свалили и увезли куда-то.

Изменилось все и в школах. Раньще ходил по коридорам и по двору с палкой в руке специальный <учитель»: чуть что, и — раз! — тебя палкой по спине или по рукам.

На переменах стало весело, шумно — пели песни, играли, не боясь палочного сучителя». Организовали художественную самодеятельность.

В Москву, на сессию Верховного Совета, где была образована Молдав- ская Советская Социалистическая Республика, поехали двое сорочан: учитель и рабочий, — об этом говорил весь город.

К Валентину Шлягуну приехал в гости дядя, брат матери, военный командир Красной Армии. Сколько он рассказал об огромной советской стране, о ее университетах и институтах, о стройках, заводах и фабриках, о колхозах! О Москве и Киеве, о Крыме, где отдыхают шахтеры и металлурги, учителя и колхозники.

За этот неполный год ребята успели поступить в комсомол; завтрашний день виделся им светлым, радостным…

Но завтрашний день оказался 22 июня 1941 года…

На восток плыли ревущие черные тучи немецких бомбардировщиков. Пыль над дорогами поднималась все выше — на восток шли немецкие машины и танки. Вместе с немцами вернулись в Сороки бывшие хозяева мельниц и магазинов, мастерских и домов…

Разыскали и подняли памятник генералу Поеташу. У моста, в тени памятника, стали собираться по старой памяти безработные.

Сколько времени могло все это продлиться?

Румынские радио и газеты говорилй о победоносном наступлении на Советы, о разгроме Красной Армии, о скором взятии Москвы.

Не верилось.

♦ Не верилось, как в детстве не верится в гибель любимого героя; все кажется, что встанет он, непобедимый, сильный, как прежде, и погонит врагов прочь…

И вот советское радио, — рередачу подслушал Георгий Булат по приемнику румынского офицера, квартировавшего в их доме, — сообщило об окружении 22 немецких дивизий под Сталинградом!

В ближайшую же ночь в Сороках кто-то разбросал листовки с долгожданной новостью: немцы терпят поражение!

По дворам побежал слух: партизаны…

Два года действовала в Сороках подпольная комсомольская организация. Сообщала о событиях на фронте, о том, как Красная Армия набирает силы и громит фашистов на всех направлениях, о советских партиаанах и Намерениях оккупантов. Подпольщики искали связи с настоящими партизанами, начали собирать оружие…

Организация ширилась. Вступили в нее ребята из Воронково, из Куку- рузенской сельхозшколы; избрали подпольный комитет комсомола.

Порфирий Исак, тоже успевший в 1940 году стать комсомольцем, написал на своем билете: «Временно не могу платить членские взносы: любимую Родину захватили фашисты».

Вот чего не понимали судьи и сорокские жандармы, стиравшие со стен крамольные надписи: своей Родиной эти юнцы, всего год прожившие при советской власти, считали СССР!

Предатель выдал подпольщиков румынским властям. Арестованы были все. Началось следствие, начались пытки.

Румынский суд напишет в своем заключении: «В городе Сороки и в соседних селах появились партизанские коммунистические отряды, которые должны были помочь возвращению Красной Армии…Основной заботой руководителей организации была доставка оружия и вербовка путем пропаганды сторонников коммунистов…Булат Георгий, Жояну Леонид, Кум- патэ Александру, Шлягун Валентин заложили основу организации… Ион Вражмашу летом 1943 года в беседе с молодыми людьми села Воронково сказал, что коммунистическое государство является более совершенной формой государства, чем наше, что коммунистические законы, труд, школа и все коммунистические учреждения лучше».

7 апреля 1944 года военно-полевой суд в Галаце зачитал приговор:

— К 25 годам каторжных работ присуждается…

Но в это же время, когда суд выносил приговор подпольщикам, в самые тяжелые годы войны верившим в победу нашей Армии, Красная Армия освобождала Молдавию. Ее части были уже на территории Румынии, и готовилась Ясско-Кишиневская операция. Могучие залпы отзовутся 20 августа в далеком от Молдавии городе Аюд — там откроются двери тюрьмы для политических заключенных и Валентин Шлягун выйдет из камеры и увидит наполненный людьми коридор…

Хозяин провожал Свету и Таню до дверей. А они долго не хотели уходить. Всё спрашивали, всё смотрели на Валентина Николаевича, не веря своим глазам: неужели перед ними настоящий подпольщик? Он расклеивал листовки в суровые дни войны, писал на стенах антифашистские лозунги, его судили… О таких пишут книги, снимают кино, а он — вот он, рядом с ними, стоит протянуть руку…

* * *

Движение красных следопытов возникло спустя двадцать пять лет после окончания войны — когда почти остыли ее горячие следы.

Отечественная война, ее герои и павшие, страдания народа и его подвиги не должны быть забыты — вот что стало девизом следопытов.

В памяти народа о войне — залог его бессмертия.

Красные следопыты зажигают немеркнущую звезду памяти над восстановленным ими воинским подвигом, над найденной ими солдатской могилой.

Война из слова, прочитанного в учебнике, становится в их сознании тем, что она есть, — гибелью народов.

И потому красные следопыты вырастают убежденными защитниками мира и, если придется, станут мужественными солдатами: они потомки тех, кто отстоял нашу землю от порабощения в 1941–1945 годах.

Content

Вадим Чирков
Зажги звезду
Рассказы о красных следопытах

СОБИРАЮЩИЕ ПОДВИГИ

Малый Брест

Бой продолжается. Бросок в тыл

«Доля моя, доля…»

Жди меня

«ЕГО ЗАРЫЛИ В ШАР ЗЕМНОЙ…»

Следопыты поют «Землянку»

Медсестра с автоматом в руках

И упал снег на цветы…

ТОВАРИЩ МУЗЕЙ

Товарищ Музей

Наше знамя

В разведке

Самый главный экспонат

МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ О БОЛЬШИХ ДЕЛАХ

Заветное слово

Человек из сорок первого года

Что за именем?

Сорок лет, и еще сорок шагов

«Желторотые» верят в победу