Павел Катаев

Алтайское солнце

ВМЕСТО ПРОЛОГА

В 1954 году газета «Правда» писала:

20 февраля. «В Сибири, на Урале, в Северном Казахстане и других районах страны имеются огромные площади целинных и залежных земель. Коммунистическая партия и Советское правительство ставят задачу — с весны текущего года начать широкое освоение этих земель под посевы зерновых культур, и в первую очередь пшеницы…»

21 февраля. «Большая ответственность ложится на партийные организации, советские и сельскохозяйственные органы тех районов, где развёртывается освоение земель. Речь идёт прежде всего о таких районах, как Алтайский край, Кустанайская, Кокчетавская, Северо-Казахстанская, Омская, Чкаловская и ряд других областей, которым предстоит поднять и засеять большие массивы залежных и целинных земель…

…За один вчерашний день около 200 молодых ленинградцев сообщили о своей готовности ехать на неосвоенные земли Сибири.

В райкомы комсомола Ярославской области от молодых патриотов поступило уже свыше 600 заявлений с просьбой направить их на работу по освоению целинных земель…»

22 февраля. «Сегодня первая группа москвичей уезжает на Алтай. По решению Министерства сельского хозяйства первые группы молодёжи, направляемой в районы освоения новых земель, составляются из москвичей — инициаторов патриотического начинания».

23 февраля. «Первая группа москвичей выехала на Алтай. В 23 часа 10 минут поезд отходит от перрона Казанского вокзала».

1 марта. «Алтай встречает посланцев Москвы».

18 апреля. «Оживлённо сегодня в Кулундинской степи. Агрономы и землеустроители вместе с полеводами и механизаторами на новых землях разбивают участки, намечают маршруты для работы тракторов. Длинной вереницей тянутся в эти дни по дорогам мощные дизельные трактора. Разбрасывая брызги, мчатся автомашины, груженные горючим, удобрениями, семенами.

На Алтай уже прибыло более 15 тысяч комсомольцев».

Глава первая. МОСКВА — БАРНАУЛ

Заканчивалось лето 1954 года.

На низком перроне, возле облупившегося штакетника, выкрашенного коричневой краской, Женя увидел двух загорелых мужчин в светлых рубашках с закатанными рукавами. Мужчины внимательно всматривались в проплывающие мимо них вагоны. Прижав лоб к стеклу, мальчик уставился на тех двух мужчин, узнавая и не узнавая своего отца и дядю Саню Пастухова.

Вагон тихонько прокатился мимо и начал со скрежетом останавливаться. И — остановился. Всё. Конец пути.

— Кажется, приехали, — с облегчением вздохнув, проговорила Ольга Георгиевна. Быстро и ловко прибралась она в купе: остатки еды, завернув в салфетку, спрятала в сумку, смахнула со столика в ладонь крошки.

Женина младшая сестрёнка Маришка сидела по другую сторону столика и, как Женя, смотрела через окно на перрон.

— А папа где? — спросила девочка.

— Вот же они — папа и Пастухов! — сказала мама и закричала — Мы здесь! Идите сюда!

Вряд ли снаружи услышали это восклицание, однако же мальчик видел, как дядя Саня подтолкнул в бок отца, кивнув в сторону Женькиного окна, и мужчины рысцой побежали к вагону. И вот они уже стоят внизу, под окном, и зубы их сверкают в улыбке. Николай Сергеевич жадно всматривается в лица сына, жены и дочки, которые, приплюснув носы к стеклу, смотрят на него.

Лишь только взгляды Женьки и его папы встретились, мальчик почувствовал: никогда они с отцом не расставались, и Барнаул, куда только что подошёл поезд, — родной Женькин город, в котором он прожил всю жизнь и вот снова вернулся после длительного отсутствия. Женька здесь впервые, но ему кажется — давным-давно знает он небольшое здание Барнаульского железнодорожного вокзала, узорной кирпичной кладки с невысоким кирпичным шпилем и широкими окнами. Не вокзал — дворец!

Небольшая уютная площадь перед вокзалом, куда вышли приехавшие и встречающие, окружённая высокими тополями с пожелтевшими, подсохшими листьями, скрутившимися в трубочки, и белёсыми морщинистыми стволами, также показалась мальчику знакомой.

Над входом в здание вокзала мальчик увидел красное полотнище: «Дорогие целинники! Добро пожаловать на Алтай!» Лозунг уже успел выцвести, кое-где краска потекла.

Таких лозунгов, приветствующих отряды добровольцев, которые направлялись из разных городов Советского Союза в районы освоения целинных и залежных земель, Женька много видел из окна вагона на больших и маленьких станциях. Лозунги не были одинаковыми. Одни приветствовали посланцев Москвы, или Ленинграда, или Прибалтики, другие желали успехов в освоении целинных земель Казахстана или Оренбургской области. Читая эти приветствия, Женька словно бы повторял знания, которые приобрёл за последние полгода не в школьном классе, а в самой жизни. Ведь не было дня, чтобы мальчик не узнавал чего-нибудь нового о жизни и работе добровольцев на целинных землях Алтая, Казахстана, Оренбургской области. Хотя, конечно, больше всего интересовали Женьку новости с Алтая, где работал его отец.

И всё же лишь сейчас, на привокзальной площади города Барнаула, мальчик отчётливо понял: приветствие над входом в здание вокзала несколько месяцев назад вывешено здесь специально для того, чтобы встретить именно Николая Сергеевича, именно Пастуховых и ещё многих-многих других добровольцев, да и сейчас встречает его самого, именно Женю Дроздова, будущего ученика третьего класса, его маму Ольгу Георгиевну и сестрёнку Маришку.

Николай Сергеевич подхватил оба чемодана и, ссутулясь от их тяжести, побежал через площадь к открытому «газику», ожидающему возле пивного ларька.

Дядя Саня пытался выхватить из рук Дроздова-старшего тяжёлую ношу, но тщетно. Так они и побежали к автомобилю: один — запыхавшись от тяжести и быстрого бега, другой — раздосадованный на товарища, что тот не позволил ему помочь.

Возле ларька стояла толпа мужчин, ожидающих, когда ларёк откроется. Один из мужчин с загоревшим морщинистым лицом, в сером, выгоревшем на солнце пиджаке, из коротких рукавов которого высовывались огромные кисти рук, потрескавшихся, мозолистых, спросил у Женьки:

— Из каких краёв будешь?

Женька не сразу сообразил, что ответить, замялся. Светло-зелёные глаза из-под выцветших белёсых бровей смотрели на него внимательно, с весёлым интересом. Мальчик вдруг понял, что разговор начинается серьёзный, мужской, что не как к маленькому мальчику, а как к солидному приезжему обратился к нему незнакомый взрослый человек.

— Откуда, говорю, приехал сюда, в Барнаул? — повторил вопрос незнакомец, и Женя ответил солидным, взрослым голосом:

— Из Москвы.

Незнакомец обрадовался, даже в ладоши хлопнул:

— Земляки будем! Я сам тоже из Европы, из-под города Вязьмы. Слышал, наверное?

Нет, Женька не слышал такого города, а если и слышал, то мельком и не запомнил. Однако незнакомец, не дожидаясь ответа, продолжал с воодушевлением спрашивать:

— Ну, как там у нас — хорошо?

— Конечно, хорошо! — воскликнул Женька, а мужчина, понизив голос, словно бы сообщая тайну, проговорил:

— На родине всегда хорошо. Но, между прочим, здесь тоже хорошо — простор, пшеничка. Не пожалеешь!

Тут окошко распахнулось, толпа зашумела, начала тесниться, и незнакомец, подмигнув Женьке, бросился на приступ ларька.

Женя налюбоваться не мог на отца. Полгода назад в Москве, на Казанском вокзале, мальчик уже видел Николая Сергеевича непривычно молодым, весёлым, бодрым. Теперь он ещё больше помолодел. Лицо обветрилось, почернело от степного солнца.

Розовый шрам, который пересекал лоб, правую щёку и подбородок Николая Сергеевича, стал более заметен. Именно от этого отцовское лицо показалось мальчику роднее и дороже.

Наконец дяде Сане удалось завладеть одним из чемоданов, и он легко, словно в шутку, забросил его через борт на заднее сиденье. С такой же лёгкостью он справился со вторым чемоданом и, когда вещи были погружены, быстро обошёл «газик» и уселся на своё водительское место — за рулём.

Рядом с дядей Саней сел Николай Сергеевич. Не успел Женька опомниться, как Маринка уже забралась на колени к отцу и, повернувшись к Женьке, показала брату язык.

Мальчик оставил этот поступок младшей сестры без внимания. Он поудобнее устроился на заднем сиденье рядом с мамой и, устроившись, сказал:

— Поехали!

Словно бы подчиняясь Женькиному приказу, «газик» зарычал, засигналил и, оставив за собой облачко пыли и бензинового дыма, рванул через площадь.

Глава вторая. ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

Незнакомый город жил своей жизнью. Ехал трамвай, звеня, поднимая пыль, словно бы разметая её длинной красной юбкой. На остановке в ожидании автобуса толпились пассажиры. Вот из подворотни выбежали три барнаульских мальчика и припустили вдоль улицы.

Хотя город не был похож на Москву, Женьке вдруг показалось на какой-то миг, что он снова в Москве. Мальчик тихонько вздохнул. Ольга Георгиевна с улыбкой посмотрела на сына, будто бы прочла его тайные мысли, и прижала Женьку к себе.

Полгода назад Женя и не думал, что уедет из Москвы на Алтай. Целина в Женькину жизнь вторглась внезапно. Как-то среди ночи — это случилось в двадцатых числах февраля — Женя Дроздов неожиданно проснулся. Возможно, его разбудил свет настольной лампы за высокой ширмой, которой Женькина кровать была отгорожена от остальной комнаты.

Мальчик прислушался — тихо. Значит, родители ещё не вернулись из гостей, а свет, уходя, оставили на всякий случай включённым.

Он перевернулся на другой бок и уже готов был снова погрузиться в сон, но тут послышался шёпот. Значит, Женя всё-таки не один в комнате, родители дома.

Мама и папа беседовали, стараясь переговариваться как можно тише, чтобы не разбудить сына. Однако время от времени родители повышали голос— разговор, очевидно, был очень серьёзный и волновал их. Одно из громких восклицаний и разбудило Женю.

Мальчик приподнял голову над подушкой и прислушался.

— Никуда не поедешь! — громко прошептала мама.

В ответ последовал папин шёпот:

— Поживём — увидим!

— Подумай о семье, если о себе не думаешь! — снова громко прошептала мама. — Дикие, необжитые земли! Целина!

— Обживём, Оля, — прошептал папа и, помолчав, добавил — Неужели сама не хочешь?

Тихонько лёжа за ширмой, Женька представлял себе их лица — встревоженное мамино, нахмуренное и улыбающееся, как бы даже озорное — отца. Её глаза гневно сверкают, его же — щурятся в улыбке.

Что же ответит мама? Но за ширмой было тихо. Возможно, Ольга Георгиевна так ничего и не ответила. Николай Сергеевич тоже молчал.

Тут электричество погасло, и Женька снова погрузился в сон. Ему снились какие-то люди с граблями, шагающие через поле, заросшее овсом. Поле Женьке хорошо знакомо. Мальчик видел его в деревне под Москвой, где живут бабушка и дедушка. Мимо этого поля по неровной просёлочной дороге с засыпанными битым кирпичом колеями Женька ходил купаться на речку. Однако же сейчас оно — целина. В поле, по самую крышу скрытый зеленью, мчится трактор. Мальчик знает — в кабине трактора сидит Николай Сергеевич. Слышно, как отец зовёт сына, Женька бежит, бежит, да всё стоит на месте, никак не может приблизиться к отцу. А трактор уже переезжает речонку на краю поля, поднимается на взгорок и исчезает в густых зарослях летнего леса.

«Папа!» — кричит мальчик, но не слышит звука собственного голоса.

Сделалось тихо-тихо, как в комнате. И, откуда ни возьмись, мамин ласковый голос:

— Женя!

От неожиданности Женька открыл глаза и сел в постели.

— В школу пора!

Да, это уже не сон, а действительность — наступило утро, нужно просыпаться.

Обычно по утрам Ольга Георгиевна покрикивала на Женьку, поторапливала: скорей умывайся, скорей одевайся, да портфель не забудь проверить — все ли учебники и тетрадки собраны, не забыл ли дневник. Сегодня же мальчик всё делал быстро, без понуканий. Он был полон воспоминаниями ночного разговора родителей и своего собственного сна. Даже под краном Женька плескался дольше обычного, ледяная вода казалась особенной — приятной, бодрящей, словно бы явившейся из какой-то новой, интересной жизни, имеющей странное, таинственное название — целина.

В комнате по-утреннему тихо. Лишь на электрической плитке шумит чайник да за окном на набережной дворник скребком счищает с тротуара снег. Эти утренние звуки привычны, хорошо знакомы мальчику, но сегодня Женя словно бы по-новому услышал их. Он даже подошёл к окну посмотреть, не изменился ли город. Нет, ничто не изменилось за окном — по заснеженной набережной идёт, наклонившись навстречу ветру, утренний прохожий в зимнем пальто и в шапке-ушанке. На той стороне реки, замёрзшей и заваленной снегом, виднеются деревца нового сквера. Женька ещё помнит, как на Болотной площади устраивались новогодние и первомайские ярмарки с каруселями, качелями, киосками, пирожками, сладостями, музыкой. Теперь здесь сквер, и за ним в синем сумраке светятся розовым тёплым светом окна домов. Ещё дальше, за Москвой-рекой, которую не видно за домами, в тёмном, чуть светлеющем утреннем небе горят красным праздничным огнём кремлёвские звёзды.

Да, всё за окном оказалось знакомым, родным, и мальчик остро почувствовал, как красива его Москва и как он любит её.

Женя уселся на своё место за круглый стол напротив отца и внимательно наблюдал за тем, как Николай Сергеевич завтракает. От мальчика не могло укрыться волнение отца. Николай Сергеевич поглядывал на сына, подмигивал, как заговорщик, однако, как понял Женька, ему было не до еды. Кусок хлеба повис в воздухе возле рта, а вилка никак не могла справиться с глазуньей: кусочки соскальзывали с вилки и снова оказывались в тарелке, прежде чем Николаю Сергеевичу удавалось отправить их в рот.

Наконец Николай Сергеевич положил и хлеб и вилку, потёр руки одну о другую и заявил:

— Теперь бы горяченького чайку!

С хмурым, недовольным лицом мама достала из буфета чашку, поставила перед Николаем Сергеевичем, потянулась за чайником. Женька не вытерпел.

— Интересно, когда же мы всё-таки уезжаем? — спросил он, разглядывая свой палец с бледным чернильным пятном, которое при всём старании не мог отмыть уже два дня.

Кипяток из чайника — а мама как раз держала чайник над папиной чашкой — перелился через край в блюдце. Но мама этого не заметила.

— Куда это ты собрался? — сердито спросила Ольга Георгиевна.

— На целину.

Николай Сергеевич встрепенулся, оглушительно хлопнул в ладоши.

— Слышишь, Ольга? — воскликнул он. — Женька тоже хочет ехать, верно, Женька?

— Хочу, разумеется!

— Слышишь, Ольга? — продолжал радоваться Николай Сергеевич. — Нас двое, а ты одна. Сдавайся!

— Что за дом! — в свою очередь воскликнула мама сердито, но вдруг её хмурое лицо озарилось улыбкой. Не удержалась! Однако же продолжала она всё так же строго — Никто ещё ничего толком не знает, а этот, — мама кивнула на Женьку, — уж всё за всех решил!

Глава третья. НА ВОКЗАЛЕ

Вернувшись в тот день из школы, Женька узнал, что Николай Сергеевич уезжает на целину один. Мальчик даже расплакался. Он уже всем в школе рассказал, что скоро отправляется на Алтай, и вдруг оказывается, что всё это неправда.

— Почему же неправда? — удивился Николай Сергеевич. — Чистая правда. Ты тоже поедешь, только не сейчас, а летом! Так и скажи своим друзьям!

Вечером к Дроздовым пришли в гости Пастуховы обсудить важный вопрос — что брать с собой в дорогу. Пастуховы — старые друзья Дроздовых. Сколько Женя помнит себя, всегда он помнит и Пастуховых — тётю Клаву и дядю Саню. Они тоже собрались па целину.

— Ты, Женя, не расстраивайся, — сказала тётя Клава Пастухова. — Да и сам подумай, что ты там будешь делать? Там же ничего нет, буквально ничего, голая степь. Там даже жить негде!

— Где же вы будете жить? — спросил Женька.

— В палатках, в вагончиках, — ответила тётя Клава. — Уж не пропадём!

— И я не пропаду! — воскликнул мальчик. — Я тоже хочу жить в палатках.

— Чудак человек, нашёл о чём мечтать, — серьёзно, даже строго проговорил дядя Саня. Но Женька прекрасно понимал, что настроение у дяди Сани сейчас очень хорошее и он с трудом сдерживает улыбку. — Там же холодно! Мороз, ветер!

— А вам не холодно?

— Ты, брат, себя с нами не равняй, — сказал дядя Саня. — Мы люди взрослые, а ты — ребёнок!

— Действительно, Женя, — рассердилась Ольга Георгиевна. — Когда взрослые разговаривают, дети не должны вмешиваться. А нам ещё многое необходимо обсудить.

Мальчик, отправившись к себе за ширму, слушал взрослых и испытывал такое волнение, что с трудом заставлял себя сидеть на месте, так хотелось ему сейчас же, немедленно, оказаться в поезде и ехать, ехать, ехать куда-то вдаль!

Через несколько дней Николай Сергеевич Дроздов и Пастуховы уехали на целину. Женька вместе с Ольгой Георгиевной провожал отца на Казанском вокзале.

Никогда Женька ещё не видел такого крупного, обильного снегопада. Ветер, снег, мелькание огней. Во тьме, за освещёнными пределами зимнего вокзала, гудят-перекликаются поезда, громко и непонятно звучат объявления из динамиков. Играют гармоники, раскрасневшиеся на морозе парни и девушки весело пляшут на снегу. Платформы завалены снегом. Вокзальные носильщики в валенках и в синих халатах поверх длинных пальто не успевают расчищать его.

Проносятся вихри, и кажется, не снег мечется в освещённом пространстве возле фонарей и прожекторов, а яркие пятна света стремительно несутся сквозь метель. И вместе с ними летит толпа, папин железнодорожный состав, стоящий у платформы, и сам Женька вместе со всем вокзалом.

Вслед за мамой и папой Женька протиснулся в вагон. В тамбуре, в узком коридоре теснятся провожающие и отъезжающие. То и дело перед Женей возникают лица, никогда ранее не виденные мальчиком, но тем не менее очень и очень знакомые. В переполненном вагоне среди чужих взрослых людей Женя сразу же почувствовал себя очень хорошо, уверенно. Ах, как захотелось ему остаться здесь, среди этих весёлых людей, в весёлой тесноте вагона и ехать на Алтай вместе со всеми.

— Ты что, малец, с нами? — спросил Женю парень в распахнутой шинели без погон, в гимнастёрке с расстёгнутым воротом, открывающим крепкую красную шею.

— Нет, — вздохнул Женька.

Парень удивился:

— Неужели не хочешь?

— ЧТОБЫ! — воскликнул Женька. — Очень хочу!

— Так в чём же дело! Садись, места хватит! А? — И парень громко хлопнул ладонью по верхней полке, где стоял чемодан и рядом круглый, до отказа набитый рюкзак.

Мальчик прекрасно понимал, что парень шутит. Был бы Женька взрослым, ну хотя бы учеником старших классов, тогда другой разговор. Он наверняка уговорил бы отца взять его с собой! Но сейчас, увы, ничего не поделаешь — надо оставаться.

Провожающие вышли из вагонов, состав тихонечко покатился было назад, но тут вдруг громыхнул, дёрнулся, на секунду остановился и снова двинулся, но теперь уже как и полагается — вперёд.

И вот уже проехал последний вагон, прощальный гудок раздался в морозном вечернем воздухе. Мальчик глянул через край платформы, увидел рельсы и шпалы, занесённые снегом, а поезда, что называется, и след простыл.

Сделалось пусто, неуютно, мрачно.

— Пошли домой? — спросил Женя, тронув маму за рукав пальто.

— Да, конечно, — ответила Ольга Георгиевна и стала поправлять на Жениной голове шапку, а на шапке уже снега чуть ли не целый сугроб навалило.

Мальчик взглянул на маму. Голова, плечи её занесены снегом, стоит понурясь, грустно глядя вдаль сквозь заснеженные ресницы. И тут Женька почувствовал себя не маленьким школьником-второклассником, а совсем взрослым человеком, готовым защитить маму от беды и любых неприятностей.

— Пошли, мама, — твёрдо сказал мальчик. — Простудишься!

И, взявшись за руки, мать и сын направились по платформе ко входу в метро.

Глава четвёртая. УТРЕННИК

Выбравшись из города, «газик» устремился по широкому и неровному тракту, объезжая лужи — следы вчерашнего ночного ливня и медленно переползая глубокие выбоины.

По сторонам, сколько хватало взгляда, лежали жёлто-золотые поля пшеницы. Кое-где пшеница полегла от дождя, и виднелась словно бы светлая подкладка этой огромной золотой шкуры, наброшенной на степь от горизонта до горизонта. Иногда в низинах возникали низкорослые степные берёзки в зарослях кустов и бурьяна.

Маришку укачало, и она заснула, повиснув на папиной шее и прижавшись щекой к его груди. Николай Сергеевич заботливо придерживал дочку, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить сон девочки.

Женька наклонился к дяде Сане, который, ухватив крепкими мускулистыми руками чёрную баранку руля, пристально вглядывался вперёд, стараясь вовремя заметить на дороге очередную выбоину.

— Скоро целина? — спросил мальчик.

— Целина? — переспросил дядя Саня. — Вот она и есть, любуйся! — И кивнул головой, словно бы показывая подбородком вперёд, на дорогу, лежащую среди пшеничного раздолья.

— А где же ваш совхоз?

— До совхоза ехать и ехать! Ещё и надоесть успеет. Целина — она большая!

Несколько раз дядя Саня останавливал «газик», чтобы пассажиры могли немного отдохнуть и поразмяться.

От долгого сидения ноги затекали, и мальчик осторожно спускался на землю. Он делал несколько шагов по твёрдой как камень степной дороге, подходил к обочине и, заложив руки за спину, по-городскому, рассматривал пшеничные колосья, совсем уже почти созревшие, подсохшие.

— А когда уже можно убирать пшеницу?

— Надо подождать, — говорил озабоченно дядя Саня. Он отрывал от стебля колосок, растирал его в ладонях. Затем пересыпал зёрна из ладони в ладонь, пока весь сор, подхваченный ветерком, не улетал в сторону, и на ладони оставались чистые, провеянные зёрна пшеницы.

— Видишь, зерно ещё мягковато, сыровато!

— Наш Пастухов — настоящий крестьянин! — воскликнула мама со смехом, обнажив белые, весёлые зубы.

— А как же! — воскликнул папа и тоже засмеялся, а дядя Саня очень серьёзно, даже строго проговорил:

— Толком мы ещё ничегошеньки не понимаем. Но в скором времени эту премудрость освоим!

— Конечно, освоим! — поддержал товарища Николай Сергеевич. — Не боги горшки обжигают!

— Вот именно! — согласился дядя Саня и продолжал — Нам-то, может быть, и поздновато было начинать, да ничего, начали, и, кажется, не плохо! А вот этим будет легче и интереснее, с малолетства! — И дядя Саня кивнул сначала на Женю, потом на Маришку, которая бродила по обочине, собирая неяркие, но очень красивые, нежные степные цветы на твёрдых, будто бы проволочных, ножках.

«Целина — она большая!» Этими словами дядя Саня словно бы глаза открыл Женьке на происходящее. Пшеничные поля, голубое небо, тяжёлые белые облака, медленно перемещающиеся довольно высоко над степью, словно бы скользящие по огромному стеклу, — мальчик любовался этой прекрасной и новой для него картиной. Но только сейчас он вдруг отчётливо понял: целина — действительно большая, огромная, бескрайняя страна. Она занимает всю землю, и лишь где-то там, на западе, куда склонялось солнце, находится Москва.

По папиным письмам мальчик очень хорошо представлял себе Алтайскую степь и новый посёлок в этой заснеженной степи — палатки, вагончики, дощатые сараи. Он знал, что тракторы называются «ДТ-54» и что трактор под номером первым достался трактористу Михаилу Медведеву из Подмосковья. С этим трактористом папа ехал в поезде от самой Москвы до Барнаула, а потом по узкоколейке до Кулунды.

Думая о трактористе Михаиле Медведеве, Женя видел перед собой того самого парня в расстёгнутой гимнастёрке, который тогда, в вагоне, уговаривал ехать с ними на целину.

Писал папа и о Пастуховых. Тётя Клава пошла, как выразился Николай Сергеевич, в строительную бригаду. Теперь дома строятся не по дням, а по часам. Дядя Саня получил грузовик-вездеход и курсирует между центральной усадьбой нового целинного совхоза и райцентром: оттуда возит разные грузы, начиная от запасных частей к тракторам и заканчивая продуктами и даже школьными партами. Однажды Пастухов попал в буран, грузовик застрял в сугробе, и его почти до самой крыши занесло снегом. Но всё кончилось благополучно, автомобиль откопали, а дядя Саня даже не простудился, хотя и натерпелся страху.

«Здесь такое случается», — закончил рассказ об этом происшествии Николай Сергеевич, и Ольга Георгиевна, прочтя эту фразу, всхлипнула и потом долго глядела перед собой далёкими-далёкими глазами, полными слёз.

На весенние каникулы Ольга Георгиевна отвезла Женю в деревню под названием Рожки, к дедушке и бабушке.

Хотя деревня находилась совсем недалеко от города — сорок минут на электричке, — место было глухое. Здесь совсем не чувствовалась близость большого города. По занесённым снегом деревенским улицам ходили лошади, запряжённые в сани, слышалось ржание, из сараев доносились приглушённые крики петухов, квохтанье и возня кур.

— Целина — та же деревня, — говорил внукам дедушка, а бабушка не соглашалась:

— Та, да не та. Земли-то там сколько!

— Сколько бы ни было, а земля — всегда земля! Дедушка сердился, потому что и сам согласен был с бабушкой: чего уж рассуждать, целина — не подмосковная деревня Рожки с небольшими полями и лугами, окружёнными лесом. Целина — такие просторы, что конца-краю нет!

Целыми днями Женька пропадал на улице. Катался на лыжах с крутых горок, гонял по расчищенному пятачку льда среди пруда на коньках, прикрученных к валенкам. Промокнет — усадит его бабушка на табуретку и заставит упереться застывшими пятками в горячую кирпичную стенку печи. Чтобы не заболел.

И сквозь дрёму слушает Женька рассказы дедушки о целине, которые старичок вычитывает из газет: о том, как первые целинники строят посёлки, учатся в школах трактористов, завозят в отдалённые, необитаемые уголки целинных степей тракторы и другие сельскохозяйственные машины, готовясь к первой целинной посевной.

…Ах, как хочется Женьке скорее очутиться там! Скорее бы лето!

Запомнилось Женьке одно утро, когда они с Геной Поздняковым, Жениным лучшим товарищем, собрались пойти в кинотеатр «Заря» на утренний сеанс.

Было морозно, под ногами хрустел тонкий апрельский лёд, но утреннее небо было голубое и совсем летнее. Солнце, яркое, золотое, совсем по-летнему освещало улицы с грязными снежными кучками, собранными у края мостовой, но ещё не вывезенными.

— Скоро уезжаешь? — спросил Гена, останавливаясь посреди тротуара. Гена не хотел, чтобы Женька уезжал.

— Не скоро, — ответил Женька, чтобы не расстраивать друга. — Летом. Мама говорит, ближе к осени.

— Совсем скоро, — вздохнул Гена. — Снега, видишь, уже почти совсем не осталось!

— Осталось, — возразил Женька.

Приятно было разговаривать об отъезде, а самому тем временем даже сейчас и не хотелось никуда уезжать — очень уж приятно вышагивать по утренним улицам родного города, направляясь в кино со своим лучшим школьным товарищем.

Мальчики купили билеты и по темноватой, крутой лестнице поднялись на второй этаж. В узком фойе с окнами, закрытыми синими шторами, и с фотографиями актёров, висящими в стеклянных рамках по стенам, было совсем пусто. Какая-то старшеклассница сидела на стуле и, заплетя ноги за ножки стула, читала толстую растрёпанную книгу. При этом девочка время от времени полизывала мороженое эскимо, аппетитно выглядывающее из серебряной бумажки.

У мальчиков были деньги на мороженое. Купив себе по эскимо, они вошли в небольшой зрительный зал, напоминающий скорее большую комнату. Но и он был почти пуст — мало нашлось охотников вставать в воскресенье в такую рань. Женя и Гена удобно расположились в первом ряду и в ожидании начала киносеанса поедали мороженое. Свет начал медленно гаснуть, со звоном и шуршанием синий занавес на стене перед мальчиками начал раскрываться, обнаруживая белый прямоугольник экрана в чёрной рамке с закруглёнными краями. И не успел занавес окончательно открыть экран, как свет погас и одновременно на белом экране и на синих крыльях занавеса появилась надпись «Новости дня» и тут же грянул «Марш энтузиастов».

— У… журнал, — разочарованно проговорил Женька. — Можно поспать.

— Я посмотрю, — ответил Гена.

Совсем рядом из чёрной коробки громкоговорителя гремела музыка и раздавался такой мощный голос диктора, что невозможно было ни слова разобрать.

— Когда журнал кончится, ты меня разбуди.

Женька откинул голову, закрыл глаза и тут же стремительно понёсся куда-то. Всё-таки, наверное, он не вполне проснулся, и теперь перед ним начала возникать туманная картина ночного сна.

Вдруг Генка пребольно толкнул его в бок локтем:

— Женька, Алтай!

Женька немедленно проснулся и увидел перед собой на большом экране заснеженную степь, дорогу в снежных сугробах, по дороге едут грузовики. Вдали — маленькие, словно игрушечные, домики, образующие короткую, как чёрточка, улицу посреди снежной равнины. Потом они увидели мужчину в длинном клеёнчатом фартуке — кузнеца. Левой рукой кузнец держал щипцы с длинными тонкими ручками, а в правой руке — молоток, которым тюкал по наковальне. Рядом в снегу ждала лошадь с поднятым передним копытом. Потом проехал трактор, разбрызгивая хлопья снега, и, развернувшись, стал в бесконечно длинный ряд таких же тракторов. Из кабины вылез тракторист в стёганых штанах и телогрейке и спрыгнул с гусеницы на землю.

Вцепившись в подлокотники кресла, Женька во все глаза смотрел на экран. Он даже привставал; ещё мгновение — и он прыгнет из зала московского кинотеатра «Заря» прямо туда, в целинный алтайский посёлок. Ведь где-то там должен быть его отец. И тут мальчик действительно увидел Николая Сергеевича в его длинной военной шинели, окружённого парнями и девушками в телогрейках и огромных варежках, зажимающих гаечные ключи. Николай Сергеевич что-то горячо говорил, взмахивая рукой, а все его внимательно слушали.

— Генка! Смотри! — зашептал Женя и схватил своего друга за рукав. — Мой отец!

Тут человек в шинели обернулся. Лицо его заняло весь экран. Смеющиеся глаза, обындевевшие брови, обнажённые в улыбке зубы. Так папа или не папа?

— Да это не он! — крикнул Генка разочарованно. — Точно! Я бы узнал!

Женька и сам видел, что это вовсе не его отец. Но теперь уже не мог забыть ни отца, ни его целинный посёлок. Уже давно кончился тот коротенький сюжет в кинохронике, его сменили другие. А мальчик всё искал на экране среди незнакомых чужих лиц родное лицо своего отца.

Глава пятая. ОТЪЕЗД

Наступило Первое мая.

В это утро Женя пораньше вышел из дома.

— Долго не гуляй, — попросила Ольга Георгиевна. — Я буду волноваться. Ты куда пойдёшь?

— На Ордынку, посмотрю парад, — ответил Женя и, спустившись со второго этажа, оказался в пустом дворике, по которому гулял холодный майский ветерок.

В прошлом году Женя с Николаем Сергеевичем вдвоём вышли также с утра пораньше из дому и по набережной зашагали к улице Ордынке, к её самому началу. Здесь, на мосту, они остановились. Мимо них прошёл весь парад. Ехали танки с Красной площади, шли спортсмены-физкультурники, потом простые демонстранты с цветами, портретами на шестах, с воздушными шарами и красными бантами.

На тротуаре расставлены были столы, покрытые белыми скатертями, на столах — тарелки с бутербродами, пирожными, бутылки фруктовой воды.

«Выбирай, чего душе угодно», — сказал Николай Сергеевич, подходя вместе с сыном к одному из столов. Женька выбрал себе песочное пирожное и бутылку лимонада. Себе папа купил бутылку пива и бутерброд с колбасой. Отойдя в сторонку, отец и сын принялись угощаться, не забывая при этом рассматривать одетых в спортивные костюмы юношей и девушек с флагами, цветами, спортивными эмблемами, возвращающихся с Красной площади.

Гремела музыка из громкоговорителей, старинная улица, по которой много-много веков назад московские князья возили дань в монголо-татарскую орду — отсюда и название Ордынка, — была освещена утренним ярким солнцем, и на душе было радостно и празднично.

Дошагав до начала Ордынки, Женя Дроздов постоял на мосту и посмотрел на танки и бронемашины, от которых сотрясалась мостовая и улица наполнялась сизым чадом, и вернулся в свой тихий и пустой дворик. Он видел между невысоких домов соседнюю улицу, освещённую солнцем. Оно поднялось над крышей дома и вовсю сияло оттуда, освещая асфальт, деревца с молодыми салатными листочками, светившимися, словно фосфорные. Да и красные флаги тоже как бы сами собой светились в солнечных лучах.

Весеннее солнце сделало Москву нарядной, радостной, сверкающей. Женька вдруг совсем по-новому увидел родной город. В душе у мальчика возникло одновременно два чувства: острая любовь к своему городу и в то же самое время не менее острое желание очутиться далеко отсюда, на Алтае, в степном посёлке, где находился сейчас его отец.

Этим двум противоположным чувствам было тесно в одной-единственной Жениной душе. Сердце его сжалось от неизведанной грусти, которая была ещё сильнее оттого, что вокруг был праздник, и мальчик вот-вот готов был расплакаться, но тут вдруг во двор из-под арки деловито вошёл Гена Поздняков.

— Чего сидишь? — крикнул мальчик. — Мама не пускает?

— Пускает, — ответил Женька.

— Пошли гулять.

Куда подевалась грусть! Исчезла, словно её и не было. Только радость осталась оттого, что пришёл Генка, лучший товарищ.

— Пошли! — весело ответил Женька, и мальчики отправились на прогулку.

…В школе царило солнце. Оно проникало в классы через распахнутые окна. В его жарких лучах клубилась пыль, поднятая в коридорах во время перемен разгорячёнными, взволнованными школьниками, ожидающими скорых каникул.

И вот наступил последний день занятий.

Учительница Татьяна Никитична была по-праздничному в белой блузке и чёрной юбке, седые волосы, заплетённые в косы, аккуратно уложены на голове. Однако серая пуховая шаль, в которую кутается зимой старая учительница, наброшена на плечи. Всё-таки утром в школе прохладно.

Татьяна Никитична раздала дневники.

— Ну, вот и всё, — проговорила она, наклонив голову, посмотрела на ребят поверх очков. — Пожелаю вам весёлых каникул! (Ребята притихли, сидели на своих местах не шелохнувшись.) Ну, что же вы! — воскликнула Татьяна Никитична. — Каникулы начались. Идите и отдыхайте!

Тут уж все повскакали со своих мест и бросились к дверям. Женька тоже выбрался из-за парты и побежал к выходу. Но Татьяна Никитична остановила его.

— Женя Дроздов! — крикнула она ему вслед. — Остановись!

Женя остановился в дверях, мешая ребятам выходить из класса. Они толкали его, сердились.

— Когда вы уезжаете? — спросила Татьяна Никитична, подходя к мальчику и за руку отводя его от двери.

Окружив Женьку, ребята молча посматривали то на него, то на учительницу.

— Так когда же вы уезжаете на Алтай? — повторила вопрос Татьяна Никитична.

Женька пожал плечами — не знаю, мол, точно. Но всё-таки тихонько проговорил:

— Наверное, уже скоро!

— Ладно, Женя, я ещё к вам загляну домой, — проговорила учительница и, обняв тех, кого достали её раскинутые руки, подтолкнула ребят к двери.

Из школы Женька вышел в окружении своих классных товарищей. Мальчикам и девочкам ещё никогда в жизни не приходилось расставаться надолго со школьными друзьями, и они не знали, что в таких случаях нужно говорить. Они шли рядом с Женькой, стараясь коснуться его рукой или плечом.

Толпой ребята пошли до той подворотни, куда обычно сворачивал Женька, возвращаясь из школы домой, и здесь толпа распалась. Рядом с Женькой остался лишь Гена Поздняков.

— Домой? — спросил он Женьку.

— Ага. А ты?

— Я тоже домой, — ответил Генка и снова спросил — А ты письма когда-нибудь писал?

— Писал, — ответил Женька. — Папе, в Алтайский край. А ты?

— Я не писал, но я тебе напишу, хорошо?

— Хорошо.

— Только сначала ты мне напиши. Напишешь?

— Напишу.

Мальчики постояли друг перед другом молча, потом повернулись и каждый зашагал в свою сторону.

Это было в конце мая. А через два с половиной месяца, то есть в середине августа, семья Дроздовых выехала на Алтай. Накануне отъезда проститься со своим учеником пришла Женькина школьная учительница Татьяна Никитична.

Был уже август. Женя и Марина вернулись из Рожков в город. Приехали в Москву также бабушка с дедушкой проводить в далёкую дорогу своих внуков и дочку Ольгу Георгиевну.

Как всегда, Жене было трудно после деревенского простора привыкнуть к тесной комнате на втором этаже старенького дома в Замоскворечье. Мальчик за лето успел вытянуться, предметы в комнате не казались ему теперь такими большими, как до отъезда в деревню. И его чёрная вельветовая курточка, в которой он ходил в школу, стала ему мала, не застёгивалась на запястьях.

Ольга Георгиевна распахнула окно, слышался такой привычный и родной шум города — гудки автомобилей, милицейские свистки, громкий говор прохожих, идущих по набережной под Женькиным окном.

Бабушка и дедушка сидели рядышком на диване и молча наблюдали за сборами. Ольга Георгиевна складывала вещи в большой коричневый чемодан со стальными уголками. Маришка возилась со своими старыми-престарыми игрушками. О многих она и не вспоминала, но теперь вспомнила, решив все свои игрушки забрать на Алтай.

— Женя, пожалуйста, посмотри, все ли твои вещи собраны, — приказала Ольга Георгиевна, — чтобы не забыть что-нибудь нужное!

Женька, который стоял у открытого окна и смотрел на вечернюю улицу, кое-где освещённую розовым и золотым вечерним солнцем, казавшимся в этот час грустным и прекрасным, нехотя отошёл от окна. Но тут в прихожей раздался звонок, и мальчик отправился открывать дверь.

В квартире было тихо, пусто. Соседи уехали на лето.

Перед дверью на тёмной лестничной площадке стояла какая-то незнакомая женщина в чёрной юбке, белой кофте и с бумажным свёртком в руках. Женщина шагнула в прихожую, и тут только мальчик узнал Татьяну Никитичну. Женька обрадовался и засмущался. Татьяна Никитична положила свою лёгкую ладонь на его плечо, как это делала в классе, провожая ученика от доски к его месту за партой, и вместе с Женькой вошла в комнату.

Татьяна Никитична пробыла у Дроздовых до позднего вечера. Под конец она вспомнила о своём свёртке. В нём оказались учебники для третьего класса.

— Это тебе, на всякий случай, — сказала она Жене. — Там в совхозе наверняка будут учебники. А если не будет на первых порах, эти тебе пригодятся. — И добавила — Завидую я тебе, Женечка, что судьба подарила тебе видеть целину. Что ни говори, а ведь это история!

Потом Женя с мамой пошли проводить учительницу домой.

Зажглись фонари, откуда-то издалека, со стороны Красной площади, доносился шум автомобильного движения, слышался звон курантов. Женька шагал впереди, рассматривал дома, казавшиеся ему совсем-совсем незнакомыми, впервые увиденными, поглядывал на ночное небо, которое всё ещё продолжало светиться, словно стеклянное, и думал о том, что на Алтае уже глубокая ночь и папа его, наверное, уже спит в новом доме, недавно построенном специально для семьи Дроздовых.

Мальчик вдыхал прохладный ночной воздух, пахнущий водой и камнем, и сердце у него замирало от нетерпения — скорее бы, скорее оказаться наконец там!

Все это вспомнил Женя, сидя на заднем сиденье в «газике», среди тюков и чемоданов, и посматривая по сторонам, на бескрайние просторы Кулундинской степи.

Глава шестая. ОБЕД

Уже вечерело, когда наши путешественники въехали в большое село. Вдоль улицы по обеим сторонам стояли деревянные дома на высоких фундаментах. Дворы загорожены, по сибирскому обыкновению, высокими сплошными заборами. Улица безлюдная, в оконных стёклах отражается жёлтый закат. Кажется, внутри домов светят ослепительные лампы.

— Это тоже целина? — спросила Маришка.

Николай Сергеевич рассмеялся:

— Ну нет, это не целина. Это старое алтайское село. А наш посёлок совсем другой.

За «газиком» с лаем и рычанием увязалась белая мохнатая собачонка. Она летела в пыли, и лишь двумя яркими огоньками горели глаза. Пробежав пол-улицы, собака наконец отстала и свернула к забору, возле которого и остановилась с высунутым розовым языком, напоминающим стельку, и как ни в чём не бывало покачивая загнутым вверх хвостом.

Ярость собачки вывела Женю из задумчивости.

Николай Сергеевич повернулся к Ольге Георгиевне и спросил:

— Обедать будем?

— Хочешь обедать? — спросила в свою очередь Ольга Георгиевна у сына, и тут Женька понял, что проголодался, да так сильно, что просто невозможно терпеть.

— Обедать! — закричал он, и «газик», сделав крутой круг на небольшой площади, остановился возле большой избы, обшитой синими досками. Над дверью мальчик увидел большую фанерную вывеску с коричневой надписью: «Чайная».

Дядя Саня Пастухов, сняв руки с руля, сладко потянулся, затем выпрыгнул из кабины на землю и весело проговорил:

— Прошу в ресторан!

В чайной было пусто. На столах, покрытых белыми скатертями, поблёскивали графины с водой. Падающий из окон свет преломлялся в графинах и ложился на скатерти яркими полукружьями и пятнами, пересечёнными крест-накрест резкими линиями.

Вся компания столпилась в дверях, не зная, что предпринять, но тут из-за занавески, закрывающей дверь в противоположной стороне зала, появилась полная, румяная официантка в белой наколке на пышной причёске, в белом кружевном фартуке и громко, но одновременно ласково проговорила:

— Садитесь, пожалуйста!

И снова, уже в который раз здесь, на алтайской земле, Жене показалось, что эту чайную он прекрасно знает, бывал здесь когда-то давно и теперь вот снова здесь и всё вспомнил. И даже умывальник за занавеской возле двери Женя, казалось, узнал. Здесь они с Маришкой, толкаясь, помыли руки и вытерли их полотенцем, висящим на палке. Палка была так устроена, что полотенце, сшитое в кольцо, скользило по палке, если его потянуть, но снять его с палки было невозможно.

Никогда ещё Женя не ел так много, как во время своего первого обеда на Алтае. Сначала мальчик опустошил стакан сметаны, заедая его толстым куском свежего, мягкого хлеба с хрустящей корочкой. Сметана была сладкая и густая, как масло. Не успел он расправиться со сметаной, как на столе перед каждым из сидящих появилось по тарелке, до краёв налитой золотыми щами, заправленными картошкой и кусками мяса.

— Мне не съесть, — проговорил на всякий случай Женя: он не любил оставлять еду в тарелке. Но тем не менее решительно окунул ложку в ароматное варево.

За обедом Николай Сергеевич и дядя Саня Пастухов, перебивая друг друга, вспоминали своё житьё здесь, на Алтае, начиная от дороги сюда из Москвы, первой борозды, первой посевной, до настоящего времени.

— Вот ты, Маришка, спросила про это село, где мы сейчас сидим и обедаем, — не целина ли здесь? Отвечаю: нет, не целина. Этому селу лет двести, а то и триста! Вот как давно здесь люди живут!

— А может быть, и четыреста, — добавил дядя Саня.

Николай Сергеевич согласился:

— Может, и четыреста. А вот нашего посёлка «Молодёжный» в феврале ещё не было и в помине. Когда мы выехали в степь выбирать место для центральной усадьбы нашего целинного совхоза, на десятки, сотни километров ни одной живой души не было. Степь, степь и степь. Снегом завалена, аж дымится от ветра! Представляете?

Маришка слезла со своего стула и прижалась к Николаю Сергеевичу, а он продолжал:

— И вот, представьте себе, не прошло и месяца с тех пор, как мы там появились, а в степи уже целый городок вырос. И состоял он не только из палаток и вагончиков, а из настоящих домов.

— Щитовые, трёхкомнатные, — объяснил дядя Саня. — Мы их и сейчас строим.

— Домики что надо, загляденье! — воскликнул Николай Сергеевич. — Помнишь, Саша? Возвращаемся из районного центра, везём груз для посёлка — продукты, или инструмент, или запчасти для тракторов, или мешки с семенным зерном для посевной, и ждём — когда же появится родной посёлок. И всё не верим, что он появится, всё думаем — не приснился ли он!

— Верно говоришь, Коля! — воскликнул дядя Саня. — Именно так и думаешь — не приснился ли.

— Но он появляется? — спросил Женька.

Николай Сергеевич проговорил задумчиво:

— Конечно, появляется. Куда ж ему теперь деться?

Незаметно-незаметно Женька до самого дна выхлебал свою тарелку щей и теперь сидел, не в силах пошевелиться. Он посматривал на маму, которая раскраснелась от оживления, слушая рассказы о первых днях целинного совхоза, на дядю Саню и на папу, которые, перебивая друг друга, восклицали, громко и весело смеялись, на сестру Маришку, которая вылезла из-за стола и, став на колени перед стулом, пеленала куклу, и на душе у мальчика было спокойно и очень приятно.

Стемнело. Солнце красным вечерним светом заливало чайную. Красными казались скатерти на столах, бронзовыми — лица папы и дяди Сани; Маришкина голова, растрепавшаяся в дороге на ветру, горела красным пламенем в солнечных лучах, а толстые листья фикуса в кадушке казались чёрными, маслянистыми.

Глава седьмая. «ПРИЕХАЛИ!»

Мальчик ощущал рывки и толчки «газика», чувствовал, когда машина делала поворот, а когда останавливалась. Слышал, как переговариваются взрослые, всё это сливалось в его сонном мозгу в дивную, чудесную музыку, которую хотелось слушать вечно.

Дядя Саня поднял в «газике» брезентовый верх, установил боковые брезентовые стенки, натянутые на каркас из гнутых металлических трубок. Теперь уже ветер не залетал в кабину. Женька пригрелся и, поглядывая в темнеющую, ставшую расплывчатой и бурой степную даль, задремал.

— Смотрите, смотрите! Посёлок!

Женька не увидел, а почувствовал, что папа обернулся к нему со своего переднего сиденья. Но не было сил открыть глаза, поднять голову.

— Женечка, посмотри, — ласково проговорила мама и потрепала сына по голове.

Кое-как Женя разлепил глаза и во тьме увидел несколько одиноких огоньков.

— А где же люди? — спросил Женька.

Дядя Саня засмеялся:

— Есть люди! Не беспокойся!

Машина вдруг сделала поворот, и мальчик увидел целую толпу молодых людей — парней и девушек, танцующих на вытоптанной земляной площадке. Круг был ярко освещён прожектором, установленным на столбе. Под ногами танцующих клубилась пыль. Слышались звуки гармошки.

— Надо же, танцы! — воскликнула Ольга Георгиевна. — Коля, сколько же мы не танцевали!

— Вот видишь! — ответил Николай Сергеевич. — В Москве всё никак собраться не могли потанцевать, да вот на Алтае потанцуем!

Машина ещё некоторое время, показавшееся Женьке бесконечным, ехала, поворачивала, проваливалась в кюветы. Но вот наконец «газик» остановился. Мотор заглох, щёлкнул замок двери, и мальчик почувствовал дуновение холодного ночного ветра и услышал, как дядя Саня тяжело спрыгнул на землю.

— Приехали.

Вслед за мамой Женя вылез из машины и остановился рядом с сонной Маришкой. Девочку пошатывало, время от времени она наваливалась на своего брата. Хочешь не хочешь, а приходилось её поддерживать.

Было тихо, и в тишине слышался странный громкий стук, будто бы какие-то невидимые плотники наперегонки забивают в доску множество гвоздей. Так как ветер часто менял направление, невозможно было понять, откуда прилетает этот стук. Женя вертелся туда и сюда. Но странный звук перемещался по степи, и Женька так и не сумел понять, где же именно стучат молотками плотники, выполняя свою ночную работу. Впрочем, скоро мальчик перестал обращать на этот звук внимание.

Окно дома, возле которого остановился «газик», ярко светилось во тьме и освещало высокий штакетник, лавочку на двух столбиках, врытых в землю возле крыльца, само крыльцо — четыре или пять ступенек, ведущих к распахнутой двери под дощатым козырьком.

Из дверей выбежала на крыльцо какая-то крупная женщина и с восклицанием: «Приехали! Оля! Дети!» — сбежала по ступенькам.

И вот уже женщина рядом с Женей. Обняв его одной рукой, а другой рукой обняв за плечо Маришку, она наклонила лицо. Сверкнул большой глаз, густая светлая бровь, крупные губы в улыбке.

— Устали, детки? Идите же в дом! — И, словно бы прочтя Женькины мысли, добавила — Теперь уже никуда ехать не надо. Приехали — и точка!

Да это же тётя Клава Пастухова!

Какой родной показалась она Жене — будто бы находились они не в тёмной, холодной Алтайской степи, а в московском дворе, у подъезда Женькиного дома.

Детей провели в их новый дом, усадили на два стула посреди пустой, свежевыкрашенной комнаты с двумя голыми окнами без занавесок и с мигающей электрической лампочкой, свисающей с потолка на витом электрическом шнуре. Тут же в комнате стояли две кровати, а точнее сказать, два матраца на ножках из положенных друг на друга кирпичей. Кроме того, был ещё самодельный стол, покрытый клеёнкой.

В комнату внесли чемоданы, сумки, тюки.

Тёмные зеркала окон отражали комнату со всей её убогой мебелью. В отражении комната казалась ещё более пустой и мрачной. Женя заметил, что и мама, остановившись в дверях, с грустью осматривает голые, скучные стены.

Ольга Георгиевна обернулась к Николаю Сергеевичу, остановившемуся за её спиной.

— Так ты и живёшь? — спросила она мужа.

Николай Сергеевич продолжал счастливо улыбаться.

Тут в комнату ворвалась тётя Клава. Она обняла Ольгу Георгиевну, прижала к себе, оттолкнула.

— Разве мы так жили? — закричала она. — Да мы в вагончике жили! Сюда третьего дня переехали! Кра-со-та!

— Конечно же, красота! — неожиданно для Женьки воскликнула Ольга Георгиевна. Она улыбнулась, глаза её сверкнули, и комната словно бы осветилась тёплым светом и стала похожа на московскую комнату, хотя от этой улыбки и не прибавилось мебели.

Женька, которому было не до смеха, а хотелось спать, невольно улыбнулся вслед за мамой. Ему стало легко и весело. Тётя Клава объявила, что в честь приезда семьи Дроздовых будет устроен пир горой и что чайник, должно быть, уже закипел.

Приходили какие-то люди — все загорелые, белозубые, добрые, весёлые; они все здоровались с Женькой за руку. Все эти лица со сверкающими глазами, словно бы на всех на них лежал отсвет алтайского солнца, хотя давно уже наступила ночь, пусть и принадлежали разным людям, казались Женьке похожими, как у братьев. И постепенно степь, для мальчика сначала необитаемая, заселилась всеми этими людьми, сделавшись сразу же ближе, понятнее.

Но вот гости разошлись, мама постелила постели. Женька кое-как разделся и забрался под одеяло. Маришка юркнула к стене — дети спали в эту первую ночь на одной кровати.

Женька уже собрался было закрыть глаза, как электрическая лампочка вдруг часто замигала и погасла. И тут же стало темно и очень тихо, пропал куда-то тот странный частый перестук, до этого наполнявший собой всё пространство. Женька успел настолько к нему привыкнуть, что и замечать перестал. Однако же сейчас, в наступившей тишине, мальчик вспомнил об этом странном звуке.

— Папа, а что это стучало?

— Где?

— На улице. А только что перестало.

— Это движок. Он электричество даёт в посёлок. В двенадцать его выключают. Вот его и выключили.

— Двенадцать часов, а дети ещё не спят. Какое безобразие! — воскликнула шёпотом мама. — Спите, дети!

Она подошла к кровати, наклонилась и поцеловала на сон грядущий сначала Маришку, потом Женьку.

Глава восьмая. ПОСЁЛОК В СТЕПИ

Лишь только Женина щека коснулась подушки, мальчик понял, что спать уже совершенно не хочет. Усталости как не бывало.

В темноте под потолком поблёскивала лампочка.

Светлые прямоугольники окон словно бы висели во тьме. Мальчик слышал, как переговариваются тётя Клава и дядя Саня за тонкой стеной в своей комнате, а также кашель кузнеца Константина Прокопьевича, занимающего третью комнату в этом домике. Слышал мальчик хождения своих родителей в кухне, где мама мыла посуду, и видел розовую дрожащую полоску света керосиновой лампы под дверью.

Но в тот самый миг, когда Женька окончательно понял, что в эту ночь ему не уснуть, глаза его закрылись, и мальчик провалился в сон.

Ему снилось, что он едет в вагоне поезда, вдруг оказавшегося автомобилем, который летит по ровной-ровной дороге. «Газик» мчится с такой скоростью, что у мальчишки сердце замирает. И вдруг — что такое? Автомобиль скачет по колдобинам. Женька ударяется об острый угол и просыпается.

Незнакомая комната в синем рассветном освещении, стол, покрытый клеёнкой, даже на вид холодной, ледяной. Где это я?

А рядом — Маришка, мечется во сне, бьёт его кулачками в бок.

Не пытаясь ничего вспомнить, Женька сердито шепчет:

— Тихо ты!

Затем переворачивает Маришку к стене лицом, укрывает до самого подбородка одеялом. Сам тоже укрывается потеплее и снова засыпает — теперь уже крепко, без просыпов и сновидений.

Когда наутро Женя проснулся, комната, залитая солнцем, была пустая. Мальчик спрыгнул с кровати на дощатый, покрашенный коричневой масляной краской пол, отчего тот был липкий, ступая на цыпочки, подошёл к окну. И тут у него словно бы вся душа осветилась, такое яркое пространство открылось взору. Небо от солнца — золотое, а ровная степь до горизонта покрыта жёлтым ковром пшеницы. Как ручеёк, пересекает это чуть волнистое поле коричневая степная дорога. По дороге же мчится грузовик, поднимая густую тучу золотой пыли.

Мальчик подбежал к двери и распахнул её. Лишь узенький коридор отделял Женю от кухни, дверь которой тоже была распахнута.

Мальчик увидел маму. Платье на маме пёстрое, коротенькое, с коротенькими рукавчиками, на ногах — синие парусиновые тапочки с чёрной резиновой подошвой. Волосы стянуты косынкой, завязанной узлом на затылке. Именно такой мама бывает в деревне Рожки, у своих родителей, Женькиных бабушки и дедушки. Да, мама такая, как всегда, и это особенно приятно увидеть здесь, на новом месте.

Яичница на сковородке потрескивала со звуком идущего дождя, когда крупные и частые капли тарахтят и шлёпают по карнизу, порою звонко ударяясь в стекло.

Мама повернулась к Женьке, словно бы спиной почувствовала, что он смотрит на неё:

— Проснулся? Умывайся! Сейчас я тебя покормлю.

Мальчик вышел на крыльцо. Его ослепило солнце. Он зажмурился, но и за короткий миг успел увидеть степь, семейство невысоких степных берёзок вдали, против света казавшихся со своими ветвями и ажурными листочками вырезанными из чёрной бумаги. Увидел мальчик несколько домиков, сараев, составляющих часть целинного посёлка.

То там, то здесь на чёрной земле золотом сияли в лучах солнца лужи.

Таким и запомнился Жене его посёлок — омытый дождём и освещённым солнцем.

Глава девятая. УТРОМ ВОЗЛЕ КОНТОРЫ

Ремонтная мастерская, где начальником был Николай Сергеевич Дроздов, находилась приблизительно в километре от совхозной конторы. Нужно спуститься на дно лога, пересечь низину и подняться по противоположному склону. Здесь и располагалась мастерская — дощатый сарай, внутри которого стояло несколько токарных станков и кучей в углу навалены были ящики и коробки с запасными частями для тракторов, автомобилей, комбайнов.

В конце мастерской сооружена была из фанеры маленькая комнатка, куда с трудом вместились канцелярский стол со стулом, а также самодельный, сколоченный из фанеры шкафчик. Вот и вся обстановка.

Впрочем, в своём крошечном кабинете Николай Сергеевич надолго не задерживался. По большей части он вместе с тремя или четырьмя слесарями ремонтировал двигатели или же спускался в яму под грузовик или трактор, которые по случаю какой-либо поломки загоняли в мастерскую через широкие дощатые ворота.

Женька любил приходить сюда со своим отцом.

Ах, как прекрасны были эти утренние походы в механическую мастерскую!

С безоблачного степного неба с боку светит сильное утреннее солнце. Ни на секунду не переставая, дует и дует ветер. От этого степного ветра всё время шум в ушах.

Женька уже привык к этому постоянному посвистыванию и завыванию ветра в ушах. Когда мальчик входил в дом, это гудение словно бы оставалось на улице. Женьке казалось, что он в помещении освобождался от ветра, как освобождаются от галош, оставляя их в прихожей. В комнате тихо, совсем тихо, а оставленный на улице ветер посвистывает снаружи, шурша о звонкий шифер и белые плитки, которыми облицованы стены дома, завывает в трубе.

Николай Сергеевич и Женька шагали, сопровождаемые шумом степного ветра.

Возле конторы, привязанная к крыльцу, стояла чёрная лошадь директора совхоза. Рано утром директор уже объездил верхом отдалённые поля, и теперь в конторе вместе с агрономом и другими специалистами обсуждает положение в совхозе — как созревает пшеница, не пора ли начинать уборку.

В окно виден профиль директора. Чёрная шевелюра склонилась к столу, брови сосредоточенно насуплены. Женьке кажется, директор похож чем-то на шахматного конька. Мальчик и сам не знал, почему директор показался ему похожим на шахматного конька. Может быть, тем, что ходил он, упрямо наклонив голову навстречу степному ветру?

Вот он поворачивает лицо, замечает Николая Сергеевича с сыном на улице, под окном. Вскакивает с места, машет рукой, что-то кричит — видны ослепительные зубы на тёмном лице.

— Иди сюда! Ты-то мне и нужен!

— Иду! — кричит в ответ Николай Сергеевич, — Подожди, Женя, я сейчас!

И отец убегает в контору, перепрыгивая через две ступеньки. А Женя подходит к лошади. Лошадь тянется чёрными, глянцевыми губами к жёсткой, подсохшей траве. Трава пучками растёт под крыльцом так, как росла многие и многие годы, когда ещё здесь была целина, необитаемая земля, над которой летали степные орлы, выискивая внизу полевую мышь или ещё какую-нибудь живность. Удивительно, но именно от соседства дикой травы и человеческого жилья, построенного совсем недавно в степи, до Женьки доходит необычность, даже величие свершившегося.

Лошадь косит глазом, вскидывает голову, обнажая жёлтые, крупные зубы. Но Женька уже привык к лошади, не боится и ладонью ласково гладит лошадиную морду между глазами и ноздрями.

К конторе подъезжает на своём «газике» Пастухов. Утром они не виделись. Дядя Саня здоровается с Женькой за руку и, поднявшись на крыльцо, скрывается в помещении.

Стоя возле конторы в этот ранний час, можно увидеть чуть ли не всех обитателей совхоза. Вот трактористы в промасленных, запылённых комбинезонах шагают через лог в направлении машинного двора, где, выстроившись в длинные ряды, ночуют тракторы, комбайны и другие сельскохозяйственные машины.

Вот, выйдя из столовой, дощатого барака, направляются на работу девушки в белых больших рукавицах, с лопатами на плече. А вот старый Женькин знакомый — крепкий, широкий парень с красным от степного солнца лицом и толстыми мышцами на руках. Это с ним полгода назад столкнулся Женька в вагоне, когда провожал отца. Утром, умываясь на улице возле дома, Женька видел этого могучего парня, который возле общежития занимается двухпудовой гирей. Расставив ноги, раскачивает гирю руками, вскидывает над головой и снова опускает, словно топором дрова колет.

— Дроздову-младшему салют! — оглядываясь, кричит парень и поднимает вверх руку с зажатой в кулак лопатой. Лопата тяжёлая, на толстом черенке, но парень поднимает её над головой, словно щепку.

Глава десятая. ЧУДЕСНОЕ ОЗЕРО

Слышится шум голосов, и из темноты конторы на крыльцо выходят директор, Николай Сергеевич, агроном Иван Захарович — высокий и жилистый старик с белой седой головой, в синем спортивном костюме и в огромных резиновых сапогах. Он, кажется, никогда не снимает свои сапоги — ни в дождь, ни в жару.

— Поехали, друзья, поехали! — торопит директор, сбегая с крыльца.

Издали его можно принять за юношу, но вблизи Женька хорошо видит его морщинистое лицо, усталые глаза, которые директор время от времени протирает пальцами. Он словно бы без воды умывается — прячет лицо в ладони, а пальцами трёт глаза. Очки в чёрной оправе помещаются в наружном кармане его синей куртки. Они с костяным стуком клацают, когда директор срывает их с носа, складывает и засовывает в карман.

Возле лошади директор на короткое время останавливается, засовывает ладонь под седло, затем ловко вынимает удила. Лошадь благодарно тянется к нему своим глянцевым носом, раздувая ноздри и показывая жёлтые зубы. Лошадь готова к путешествию, но директор быстро направляется к «газику», усаживается на переднее сиденье рядом с водителем. В «газик» садятся также Николай Сергеевич и агроном Иван Захарович.

Женька стоит поодаль — неужели отец про него забыл? Обидно! Но нет, Николай Сергеевич зовёт его:

— Женя! Быстрее!

Мальчик не заставляет себя упрашивать, бросается к «газику», и вот он уже внутри, между папой и агрономом. «Газик» взрёвывает мотором — колёса взвизгивают, буксуя во влажной чёрной земле, — и срывается с места.

Когда машина спускается в низину, агроном пальцем тычет шофёра в плечо, кричит:

— Останови-ка здесь!

— Останови! — приказывает директор.

«Газик» останавливается, но никто не выходит из машины.

— Плотина будет как раз на месте дороги через лог, — говорит Иван Захарович. — Бульдозерами сгребём сюда землю. А вот именно здесь, где наш автомобиль стоит, сделаем сток. У меня всё продумано и рассчитано!

— Ладно, учтём, — говорит директор, накинув на нос очки и через секунду сняв их и спрятав в карман куртки. — К осени обещали прислать бульдозер.

— Без бульдозера трудно, — говорит Николай Сергеевич. — Но можно чего-то самим соорудить!

— Там видно будет, — соглашается директор. — Может, так и поступим. Но сейчас у нас одна задача — хлеб убрать! Понятно? Первый целинный хлеб! Это самое-самое главное!

И «газик» снова рвётся вперёд.

Многое из разговора взрослых Женька не понимает. Но то, что сказал Иван Захарович о плотине, Женька понял. Об этом много говорят в совхозе. Речь идёт о совхозном озере. Сейчас питьевую воду берут из родника в нескольких километрах от посёлка и возят в бочке на лошади. Но совхозу этого мало. Хочется, чтобы в посёлке, среди степи, было озеро, и чтобы в этом озере водилась рыба, и чтобы можно было разводить уток и гусей. Все целинники мечтают об озере. И Женька тоже об этом стал мечтать, лишь только услышал, что такое озеро можно создать своими руками. Нужно насыпать земляную плотину, перегородить лог. Весной по логу потекут талые воды и, остановленные плотиной, наполнят собою озеро.

Мальчик трогает агронома за рукав и спрашивает:

— И купаться можно будет?

— Купаться? — переспрашивает Иван Захарович. — Где купаться?

— В нашем озере.

— Ах, в нашем озере — ну конечно!

Иван Захарович хлопает в ладоши, выражая собственный восторг.

— Плавать умеешь?

— Вообще-то умею, — отвечает Женька. — Только плохо!

— Научим. Отлично будешь плавать!

Мальчик вспомнил маленькую, тенистую подмосковную речушку, где купался каждое лето. Вместе с другими ребятами из деревни Рожки Женька уходил с утра пораньше на речку. Там ребята загорали, купались, учились плавать. Речушка узенькая, мелкая — самое глубокое место по пояс. Но ребята и там умудрялись нырять с коряги.

Агроном тоже погрузился в приятные воспоминания.

— Ведь я же из Крыма, — говорит Иван Захарович Женьке. — Слышал такой город-курорт Ялта? Там у нас Чёрное море — синее, тёплое, глубокое! Я ж там до самой зимы купаюсь. По набережной люди в шубах гуляют, а я — бултых в море и плыву! — И восклицает: — Неужто мы здесь озера собственного не соорудим, а?

— Соорудим, Захарыч, будь спокоен! — отвечает директор, вылезая из автомобиля, который уже въехал и остановился посреди машинного двора.

Вслед за взрослыми мальчик вылезает из «газика». Он смотрит, но не видит ни тракторов, ни комбайнов, ни другой сельскохозяйственной техники, собранной здесь, на совхозном машинном дворе. Его мысли в таинственной Ялте, где Иван Захарович купается в неизвестно каком море и брызги летят на укутанных в шубы людей. Но вот Женька перелетает на берег озера, окружённого кустами ольхи и плакучими ивами. По озеру плывут лодки, на бережку сидят рыболовы, и всё это — и озеро, и ивы, и рыболовы — здесь, в целинном посёлке центральной усадьбы совхоза «Молодёжный».

— Женька! Остаёшься или с нами едешь? — спрашивает Николай Сергеевич, снова усаживаясь в «газик».

Мальчик приходит в себя. Белёсое небо с высокими-высокими облаками. На горизонте они темнеют и кажутся не облаками, а грядой гор. Сколько взгляда хватает — степь, степь и степь. Орёл медленно кружит в небе, то растворяясь в ослепительном золоте солнца, то снова возникая, — словно неподвижно застывший комар в янтаре.

И нет никакого озера.

Женька с криком «Еду с вами!» бежит к автомобилю.

Глава одиннадцатая. НА ТОКУ

На утрамбованной земляной площадке стоят странные механизмы, напоминающие своими очертаниями скелеты каких-то очень древних доисторических животных, — маленькие головки, длинные, как у жирафов, шеи, длинные хвосты, лежащие на земле, точно хвосты кенгуру. Эти механизмы назывались веялками.

Хотя Николай Сергеевич и попытался объяснить сыну их устройство, мальчик не мог себе представить, какое же они имеют отношение к пшенице и вообще к урожаю.

Но вот началась уборка, и ток преобразился. Когда Женька и Маришка пришли сюда как-то утром, мальчик от удивления остановился. Всё здесь пришло в движение. Подъезжали грузовики, из кузовов которых на землю стекали, точно водопады, жёлтые потоки пшеничных зёрен. Кучи зерна возвышались и здесь и там, мужчины и женщины ворошили зерно деревянными лопатами. Работали веялки, отчего в свежем утреннем воздухе стоял лязг и грохот. Раздавались восклицания, крики, смех работающих на току людей, и это показывало, что настроение здесь царит праздничное.

Женька не сразу узнал Ольгу Георгиевну в стройной, ловкой женщине, которая, стоя возле золотой кучи зерна, освещённая косыми полосами утреннего солнца, деревянной лопатой перебрасывала пшеницу от её края к середине.

— Подойдём? — спросила Маришка и взяла брата за руку.

— Пошли, — ответил Женька, и дети несмело двинулись в сторону своей мамы.

Подойдя к веялке, ребята некоторое время смотрели, как резиновые лопатки транспортёра захватывают зерно и, двигаясь вверх по наклонной прямой, увлекают его порцию за порцией. И уже сверху, провеянное, очищенное от плевел, зерно высыпалось в кузов грузовика.

Ольга Георгиевна, пошевеливая лопатой, следила за тем, чтобы под лопатками транспортёра всегда была пшеница. Понаблюдав несколько минут, Женька совершенно разобрался в устройстве веялки.

Больше того, мальчик даже порывался подсказывать человеку, который время от времени, отбрасывая свою деревянную лопату, подходил к этим рычагам управления, чтобы приподнять транспортёр над кучей зерна или же, наоборот, опустить его пониже.

— Вот этот рычаг тяните! — кричал мальчик. — Поднимайте транспортёр!

В шуме, лязге и суматохе, царившей на току, никто не мог услышать Женькиных приказов. И тем не менее каждый раз мальчик оказывался прав. Точно по его распоряжению, к рычагам подходил тот самый человек, который управлял веялкой, и поступал именно так, как и требовал Женька. И каждый раз Женька хлопал в ладоши и кричал Маришке:

— Что я говорил!

Человек, управляющий веялкой, и Женьке и Маришке был хорошо знаком. Его звали Павел Бородин, и это именно его мускулатурой каждое утро любовался Женька.

Теперь мальчик мог наблюдать Павла Бородина в работе. Голое до пояса, загорелое тело блестело от пота, но не заметно было ни малейшего напряжения: своей деревянной лопатой Павел ворочал словно бы в шутку. Было удивительно, что он работает так легко, играючи, в то время как Ольга Георгиевна заметно устала, часто останавливалась, опершись о свою лопату, казавшуюся в её руках тяжёлой и неуклюжей.

Машина, в кузов которой ссыпалось зерно, отъехала, и, пока под веялку подруливал другой грузовик, работа приостановилась. Павел Бородин, вытирая рукой пот со лба, повернулся и увидел Женю.

— Салют Дроздову-младшему! Помогать пришёл?

— Да! — ответил Женька.

— И прекрасно! — обрадовался парень. — Уборочная страда, каждая пара рук на счету!

Парень скрылся за веялку и через секунду снова возник с деревянной лопатой в руках, которую и протянул Женьке:

— Бери, не стесняйся!

Подогнав грузовик под транспортёр веялки, шофёр забрался в кузов и крикнул оттуда:

— Включай шарманку! Некогда мне здесь время терять!

— Не потеряешь. Знай пошевеливайся! — ответил Павел Бородин и включил рубильник.

Веялка задрожала, транспортёр пришёл в движение. Женя со своей лопатой подбежал к Ольге Георгиевне и встал рядом с ней.

— Потише, устанешь! — крикнула мама, но Женька ответил:

— Не устану! — и всадил лопату в пшеничную гору.

Казалось бы, чего проще — пошевеливай лопатой и подбрасывай под транспортёр пшеничку! Однако не прошло и минуты, а мальчик от пота совсем взмок. Влажное тело под рубашкой покрылось пылью, пшеничной шелухой. Лопата не держалась в мокрых от пота руках, выскальзывала, и требовались большие усилия, чтобы не уронить её.

Женька устал, а ведь настоящая работа ещё и не начиналась.

Только-только отъехал грузовик, нагруженный зерном, а тут приехали с поля два новых грузовика и высыпают пшеницу, привезённую из степи от комбайна. Ещё немного, и всё пространство тока будет завалено зерном и его уже некуда будет девать, ток захлебнётся в зерне.

На току шумно, пыльно, ветрено. Лязгают, стучат веялки, рычат грузовики, въезжая и выезжая с тока.

Ах, хорошо бы тихонько уйти отсюда, погулять вокруг посёлка или даже просто вернуться домой, в комнату, улечься на кровать и не двигаться, отдыхать. Но рядом с мальчиком Ольга Георгиевна — не разгибаясь, бросает она зерно издалека, от самого края кучи, к центру, под транспортёр. Лицо у неё красное, следы пота, словно слюдяные полоски, приклеены к щекам и подбородку. Время от времени Ольга Георгиевна распрямляется, пальцами заправляет под платок пряди волос со лба и улыбается сыну, подмигивает, совсем как отец.

И мальчик, собравшийся было бросить лопату, снова принимался за дело.

Глава двенадцатая. НОВАЯ ЗНАКОМАЯ

Для Женьки начались небывалые, какие-то волшебные дни. Всё время хочется спать, есть, тело болит, сладко ноет.

Мальчик сгибал руку в локте и требовал у Маришки, чтобы она пощупала его бицепсы. Маришка дотрагивалась пальцем до мышцы и спрашивала:

— Ну и что?

— Сила! — восклицал Женька.

Горящие, натёртые ладони с трудом удерживали неудобный, какой-то слишком толстый черенок лопаты. Неужели снова поднимать и опускать лопату, подцепляя золотое зерно — такое лёгкое, невесомое со стороны, а на самом деле такое тяжёлое, трудное?

Мгновенье на раздумье, и вот уже снова лопата летает вверх-вниз, вот уже покатились струйки горячего пота по лбу, переносице, подбородку. И зазвучала музыка — чудная, волшебная музыка, состоящая не только из шума механизмов, восклицаний, шелеста и шёпота пересыпаемого зерна, посвистывания степного ветра, но также из звуков, рождающихся где-то внутри тебя — радостных и одновременно грустных, потому что перед глазами, сменяя друг друга, проходят дорогие твоему сердцу картины: уголок московского двора со старым тополем, бабушка и дедушка, стоящие у старенькой калитки, прикрученной ржавой проволокой к покосившемуся столбу, школьный коридор — пыльный, пронизанный солнечным светом, и знакомые, родные лица школьных друзей…

Женьке так живо, так отчётливо вспоминалось всё это, что он не сразу почувствовал, как кто-то толкает его в плечо.

Однако же его толкали настойчиво. Мальчик пришёл в себя и быстро обернулся. Перед собой он увидел девочку — высокую, худенькую, с головой, повязанной, как у взрослых, белой в синий горошек косынкой, из-под которой выглядывали хвостики двух тощих косичек, переплетённых чёрными шнурками. На девочке были чёрные шаровары, белые спортивные тапочки и мужская рубашка с закатанными рукавами. Она опиралась на деревянную лопату. Судя по пшеничной шелухе и пыли, покрывающим её лицо, руки и одежду, девочка, как и Женька, работала здесь, на току.

— Ты что, не слышишь? — спросила девочка, уставившись на Женьку большими серыми глазами с крошечным, чуть заметным зрачком и чёрными крапинками вокруг зрачка. В глазах отражались: вздрагивающая веялка, шевелящиеся под транспортёром кучи зерна, кузов грузовика, люди с лопатами, облако в небе и даже, кажется, солнце — яркое пятнышко в смуглом небе.

— Почему не слышу? Слышу, — сказал мальчик.

— Ты из Москвы? — спросила девочка и отступила на шаг, продолжая смотреть на Женьку странными глазами.

— Из Москвы.

— Из самой-самой Москвы? — настойчиво переспросила девочка.

— Конечно, — удивился мальчик. — А то откуда же?

Девочка хмыкнула.

— Был один, который говорил, что из Москвы, а на самом деле из Кунцева, а в самой Москве ни разу не побывал. Понятно?

— Москва знаешь какая огромная… — начал было объяснять мальчик, но девочка его перебила:

— Вот я и подумала — ты тоже на самом-то деле из деревни, а говоришь — из Москвы!

Женя рассердился.

— Из деревни? Да я рядом с Кремлём живу! Не веришь? — воскликнул он. — Да у кого хочешь спроси — у Маришки, или у мамы с папой, или у Пастухова!

Женька так разволновался, что готов был немедленно тащить незнакомку к маме, работающей неподалёку. Уж маме-то она обязательно поверит. Но девочка засмеялась и крикнула как ни в чём не бывало:

— Поехали к комбайну, хочешь?

И, не сомневаясь в том, что Женька последует за ней, бросила лопату на твёрдую, утрамбованную землю и побежала к грузовику, который отъезжал от кучи зерна, только что выгруженной из кузова.

Глава тринадцатая. КОМБАЙН В ПОЛЕ

У шофёра грузовика такие же точно глаза, как и у дочки, — большие, серые и странные. И лицо у него от этого кажется задумчивым. Такое впечатление, будто бы грузовик едет сам по себе, руль сам по себе поворачивается. А руки просто так лежат на баранке.

— Ах, какая красота, какая красота! — то и дело повторяет шофёр, глядя вперёд сквозь пыльное ветровое стекло.

Женька сидит между шофёром и своей новой знакомой и тоже вглядывается вперёд.

Коричневая дорога пересекает жёлтое пшеничное поле. В небе большие белые облака, они похожи на порции сливочного мороженого, щедрой рукой наваленные на синий поднос. Картина, уже привычная Женьке. И всё же мальчик понимает шофёра — действительно очень красиво!

Девочка толкнула Женю твёрдыми пальцами в бок. Женя покосился на неё и увидел протянутую ладошку.

— Тебе чего?

— Давай знакомиться. Меня зовут Вера.

— А меня — Женя!

— Я знаю, — говорит девочка и тут же обращается к своему отцу: — Подумаешь, красоту нашёл!

— Конечно, красота, — отвечает её отец. — С городом разве можно сравнить?

— Конечно, не сравнишь: в городе в тысячу раз лучше! — восклицает Вера. — Если бы не вы с мамой, ни за что бы из города не уехала!

— Разве в городах есть такой простор? — спрашивает шофёр, обращаясь не к дочке, а к Жене.

— Нет, — отвечает мальчик.

— Зато в городе дома большие! — говорит упрямо девочка Вера.

— А зачем они нужны, большие дома? — снова спрашивает шофёр мальчика. — Живёшь как в муравейнике. То ли дело степь! Верно?

Женька не знает, что ответить. Ему нравятся большие дома. Но и здесь, в целинном посёлке на Алтае, ему тоже нравится. Впрочем, ни шофёр, ни Вера от него и не ждут никакого ответа. Просто-напросто отец и дочь ведут свой постоянный спор, а Женя случайно при нём присутствует.

Рулевое колесо быстро начинает вращаться направо. Крупные загорелые руки Вериного отца, покрытые волосками, с трудом успевают перехватывать баранку. Грузовик наклонился, нырнул, вынырнул, ухнул кузовом и, трясясь, покатился по стерне, словно по стиральной доске, в сторону оранжевого комбайна, продвигавшегося с тарахтением и громыханием сквозь густую щетину пшеничного поля.

Пока в кузов грузовика из комбайна выгружалось зерно, ребята успели облазать весь комбайн, даже побывать наверху возле штурвала, куда нужно было забираться по крутой железной лесенке.

Сверху хорошо видны были пшеничные заросли и несколько комбайнов, которые, двигаясь на некотором расстоянии друг от друга, оставляли за собой широкую полосу сжатого поля. Иногда то один комбайн, то другой приостанавливался, вздрагивал всем своим зыбким металлическим телом и вываливал на стерню ворох соломы, напоминающий домик с закруглённой крышей. А вся скошенная часть поля, установленная копнами соломы, вызывала представление о великанском пчельнике со множеством ульев.

Поговорив с комбайнером, Верин отец отошёл в сторонку и принялся скручивать папиросу. Он оторвал от сложенной в книжечку газеты прямоугольный кусочек, согнул его и насыпал в получившуюся ложбинку крупной коричневой махорки. Затем свернул махорку в трубочку, послюнил, и получилась папироска, которую дядя Гриша с одной стороны оставил открытой, другую же сторону прищемил пальцами и чуть завернул, словно бы завинтил. Получился тоненький хвостик.

Женька смотрел на пальцы шофёра, и ему казалось, что они с трудом поспевают и за оторванным листком газетной бумаги, и за щепоткой табаку. Папироска словно бы сама собой скручивалась, помимо его пальцев.

Может быть, мальчику оттого так казалось, что сам шофёр совсем и не думал о самокрутке. Глядя вдаль своими большими и красивыми, как у дочери, глазами, он сунул самокрутку в зубы, прикурил, сложив ладони корабликом, где пряталось от ветра чуткое пламя спички, и выпустил изо рта густую струю махорочного дыма. И проговорил, не глядя на Женю:

— Ох, как мы с твоим отцом намёрзлись — страшно вспомнить!

— С моим отцом?

— Ну да, с Колей Дроздовым, Николаем Сергеевичем.

— Где намёрзлись?

— Да здесь, на целине! — воскликнул шофёр. — Или он тебе не рассказывал?

Папа многое успел рассказать и Ольге Георгиевне, и Жене, и Маришке о первых днях жизни на целине. Мальчик знал, что две первые недели были очень морозные, потом потеплело. Знал мальчик, что целинники жили долгое время в вагончиках. Женя даже видел такие вагончики. Они ещё сохранились в отделениях и бригаде — в них живут трактористы, чтобы каждый раз не возвращаться с поля домой на ночлег.

Но вот о том, как папа намёрзся с дядей Гришей, Женька не знал.

— Мы с твоим папой в степи застряли, — проговорил дядя Гриша. — Перегоняли грузовик из Кулунды, вот этот самый. — Дядя Гриша кивнул на грузовик, который, оседая от тяжести, наполнялся зерном. — Почти полсуток простояли. Вот уж намёрзлись! Удивительно, как живы остались!

— Потому что степь! — крикнула Вера. — В городе дома на каждом шагу — заходи и грейся! А здесь никого нет кругом! Понял?

— Упрямая девица! — засмеялся девочкин отец и побежал к грузовику, потому что комбайн уже разгрузился и снова двинулся вперёд, захватывая широкую полосу пшеницы, словно наматывая её на катушку.

Женька задумался и пришёл в себя лишь после того, как услышал стук захлопнувшейся дверцы и шум мотора. Грузовик взревел и, резко взяв с места, покатился по стерне.

— Подождите! — крикнул мальчик, но тут увидел возле себя Веру, стоявшую как ни в чём не бывало.

— Далеко не уедет, — возразила девочка. — Вон он уже и приехал.

Действительно, грузовик подъехал к следующему комбайну, остановившемуся вдали.

— Пока он будет загружаться, мы успеем туда пешком дойти, — сказала девочка. — Пошли!

Друзья зашагали по жёсткой стерне к грузовику. Вера расспрашивала о Москве, но мальчик, отвечая на вопросы, целиком находился под впечатлением рассказа Вериного отца о той морозной ночи, когда грузовик застрял в степи. И сейчас, хотя рядом шагала Вера, а невдалеке комбайны убирали целинный урожай, Женьке стало страшновато среди этой бесконечной степи от мысли: как же было здесь жутко в ту далёкую студёную ночь!

Вернувшись на ток, Женька сразу же побежал в мастерскую к Николаю Сергеевичу. Хотя мальчик и не надеялся его застать, отец оказался на своём месте, в маленьком закутке — разговаривал по телефону. Женька понял из разговора, что где-то среди поля сломался комбайн и требовалась помощь.

Николай Сергеевич нацепил трубку на рычаг, покрутил ручку, давая отбой, и закричал в дверь мимо Женьки:

— Миленин, запрягай техпомощь!

Из-под грузовика, стоящего в мастерской на яме, немедленно послышалось:

— Слушаюсь, начальник! Куда ехать?

— Во второе отделение! Комбайн встал!

Из ямы показалась голова в замасленном берете, затем вылез и Миленин в синем промасленном комбинезоне. На ходу вытирая руки паклей, слесарь проговорил:

— Через две минуты поедем!

— Добро, — проговорил Николай Сергеевич и обратился к сыну. — Ты чего? — спросил он строго.

Когда папа говорил таким тоном, Женька знал: папа очень занят.

— Мне сейчас один шофёр рассказал, как вы чуть не замёрзли, помнишь?

— Какой шофёр?

— Веры Мальцевой отец, — ответил Женька. — Мы только что с Верой в поле ездили, за зерном.

— А, Григорий, — сказал Николай Сергеевич и улыбнулся в свои пшеничные усы. — Как не помнить! Было дело. Да вообще-то ничего такого. Ты, главное, матери не рассказывай, она волноваться будет! — И добавил: — Договорились?

Женька кивнул головой и почувствовал гордость оттого, что владеет серьёзной тайной.

Николай Сергеевич отстранил сына и скрылся из виду. Постояв немного возле грузовика с поднятым капотом и заглянув в опустевшую яму, Женька вышел из мастерской и увидел машину техпомощи, выезжающую с территории машинного двора и устремляющуюся по степной дороге в направлении второго совхозного отделения.

А со стороны доносились ставшие уже привычными звуки совхозного тока, где работа идёт полным ходом.

Глава четырнадцатая. ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ

Утром первого сентября Женька полез в чемодан, стоящий под кроватью, и достал оттуда новенький портфель, привезённый ещё из Москвы. В комнате распространился какой-то особый, волнующий запах клея и искусственной кожи, запах школы и первого сентября.

Женька деловито запихал в портфель новые учебники, тоже пахнувшие школой и книжным магазином. Из кухни доносился аппетитный запах жареных оладушек. Это Наталья Николаевна специально для Женьки делала вкусный завтрак — в честь первого сентября.

— Пусть покушает наши украинские оладушки, — сказала она Ольге Георгиевне, когда та запротестовала: зачем, мол, вам беспокоиться, я сама приготовлю для своего сына завтрак.

Маришка, одетая и умытая, уселась за стол завтракать вместе со старшим братом. Её не покидала надежда — может быть, и её отведут в школу.

Оладушки действительно были такие вкусные, с такими поджаристыми корочками, что Женька повеселел. Он уже не с такою грустью смотрел в заплаканное дождём окно, за которым мутно темнело покрытое тучами небо и лежала расплывшаяся в тумане степь.

Стук дождевых капель по стёклам и шиферу казался мальчику уже не таким унылым, а даже весёлым.

С завтраком наконец покончено. Женька взял портфель и вышел из комнаты. В коридоре Ольга Георгиевна накинула ему на плечи клеёнку, которую приспособила вместо плаща.

Дождь моросит. По небу, задевая крыши домов, проносятся обрывки туч. Над ними — тоже серые тучи. Они тоже несутся над степью, и в разрывах второго ряда облаков виднеется ещё один слой туч — тёмных и тяжёлых.

Пасмурно. Лишь далеко-далеко у горизонта небо чуть светлее, серая пелена тумана чуть-чуть окрашена голубым, и угадывается солнце. Мальчик смотрит на тот далёкий-далёкий просвет в облаках и думает: нет, наверное, в природе такой большой тучи, которой бы хватило, чтобы затянуть над степью целиком всё небо; хоть кусочек чистого неба, а остаётся.

В посёлке чувствовался праздник. Из домов выходили нарядные мальчики и девочки в пионерских галстуках, с белыми воротничками, в белых праздничных фартуках. Конечно, эта одежда скрывалась под плащами, пальто или же под клеёнками, такими же, как у Жени. Но всё же видно было — ребята приодеты в честь первого сентября.

Вдоль улицы, возле палисадников, лежат вдавленные в раскисшую землю доски или кирпичи. По этим доскам и приходится Женьке пробираться, перепрыгивать с кирпича на кирпич, чтобы не оступиться в грязь. Всё же несколько раз Женька оступился и, подходя к школе, уже с трудом волочил ноги — такие они были тяжёлые от налипшей на ботинки земли.

Школа временно расположилась в конце Женькиной улицы, в таком же точно домике, в каком жили Дроздовы, пока не будет отстроено двухэтажное кирпичное здание.

Мальчик счистил на железном скребке, прибитом к нижней ступеньке крыльца, налипшую на подошвы землю, в тесном коридорчике скинул клеёнку и очутился в классе, заставленном школьными партами.

В дверях класса стояла женщина с очень строгим лицом. Каждого, кто проходил мимо неё, она легко ударяла ладонью по плечу, словно пересчитывала, и подталкивала, приговаривая:

— Занимай место! Устраивайся!

Парты были разного размера — большие и маленькие. Они стояли вплотную друг к дружке. Чтобы пробраться на своё место, Женьке пришлось чуть ли не на четвереньках проползти по нескольким партам. Да, школьный класс был маловат для такого количества парт!

Когда все собрались, учительница — её звали Мария Михайловна — открыла тетрадочку и начала называть имена и фамилии учеников. Дошла очередь и до девочки, сидевшей рядом с Женькой на парте. Девочка от смущения покраснела. Женьке так стало её жалко, что он и сам покраснел и тут же забыл и фамилию девочки и имя.

Но вот перекличка закончилась, и Мария Михайловна сказала:

— Запомните этот день хорошенько, ребята! День этот — исторический! Вы спросите — почему? Отвечу: потому что здесь на целине вы первые школьники. В нашем совхозе обязательно все первые. Первые строители, построившие первый дом. Первые комбайнеры, собирающие сейчас первый в истории целинный урожай хлеба! Запомните этот класс, запомните друг друга, вид из окна, сегодняшний день запомните. Знаете, почему? Потому что всё это войдёт в историю.

Мария Михайловна разволновалась, щёки её покрылись румянцем, глаза потемнели и начали сверкать. Женька взглянул на свою соседку по парте. Девочка тоже изменилась. От смущения и следа не осталось, лицо от волнения раскраснелось, и глаза, как у Марии Михайловны, потемнели и засверкали.

Мальчик посмотрел на остальных ребят, и каждый показался Женьке взволнованным и красивым.

Глава пятнадцатая. ПАЛАТКА

Вслед за другими ребятами Женя Дроздов вышел из класса и в тесном коридорчике вдруг нос к носу столкнулся с Верой Мальцевой. Впрочем, так лишь называется — столкнуться нос к носу. Вера — девочка рослая, и Женькин нос оказался на уровне пионерского значка, приколотого к её белому праздничному фартуку.

Мальчик привык видеть Веру Мальцеву в шароварах, мальчишеской рубашке, вельветовой курточке и с неизменной деревянной лопатой в руках. И уж конечно, ему в голову не приходило, что Мальцева — пионерка. Хотя ничего нет странного в том, что школьница, которой исполнилось тринадцать лет и которая училась в шестом классе, — пионерка. Но в том-то и дело, ребята познакомились на току и никогда не говорили ни о школе, ни о возрасте. На току они были равны, даже, может быть, Женька чуть-чуть главнее — как-никак он приехал из Москвы и Вера частенько просила его рассказать о родном городе.

Теперь же положение изменилось. Женька был всего лишь третьеклассником, в то время как Вера Мальцева училась в шестом классе и была пионеркой.

В первый момент Женька опешил.

— Чего застрял? Выходи! — крикнула Вера, подталкивая мальчика к выходу.

Женя подхватил клеёнку, заменявшую ему дождевой плащ, и выбежал из школы.

По небу продолжали лететь в несколько ярусов серые, лохматые тучи. Но дождь прекратился. Сделалось светлее. Яркое пятно в небе, там, где должно находиться солнце, переместилось повыше.

Ветер мчался над степью, высушивая землю.

Было чудесное ощущение свободы. Только что ты был в школьном классе, сидел за партой, слушал объяснения учительницы, и вот ты уже свободен, сам себе хозяин, делай что хочешь!

— Побежали? — спросил Женька.

— Побежали! — ответила Верка, и дети помчались по улице, размахивая портфелями.

Хотя дождь прекратился, земля всё ещё оставалась сырой, и ребята увязли, не в силах поднять налипшие на ботинки комья глины.

— А куда мы бежим? — спросила Вера, останавливаясь.

Женька пожал плечами.

— Не знаю. Просто так, — ответил мальчик. — Вас разве не отпустили?

— Отпустили.

— И нас отпустили! Значит, мы до завтра свободны и можем делать всё, что хочется, верно?

— Верно, — ответила Вера Мальцева. — Я, например, сейчас собираюсь идти на ток.

На радостях Женька совсем забыл, что уборочная страда в самом разгаре, а значит, на току продолжается работа.

— Пойдёшь? — спросила девочка.

— Конечно! — воскликнул Женька. — Только сначала занесу домой портфель и надену резиновые сапоги.

— Я тоже, — сказала Вера. — Встречаемся у конторы.

В доме пусто, все на току — и мама с Маришкой, и тётя Клава Пастухова, и Наталья Николаевна. Женя в прихожей снял башмаки, залепленные землёй, и в носках прошёл в комнату.

В комнате тихо, тепло, в окно виднеется серое небо, по которому бесшумно, как тени, скользят тучи. И тут вдруг с особой отчётливостью мальчик ощутил, что находится в степи — дикой, необитаемой, безлюдной. От этой мысли ему не стало страшно. Наоборот, сделалось весело — он защищён от холода и ветра надёжными стенами родного дома. Дом этот, казалось, стоит здесь вечно.

И Женька подумал: «Как всё-таки интересно жить!»

У конторы его уже ждала Вера — без портфеля, в высоких резиновых сапогах. Голова её была так повязана платком, что лишь виднелось узкое лицо, на котором светились её странные глаза — большие, серые и задумчивые.

— Ты поел? — заботливо спросила девочка.

— Нет, — ответил мальчик и понял, что проголодался.

— Ну вот! — строго сказала Вера. — Какой же из тебя работник!

Девочка, достав из-за пазухи газетный свёрток, развернула его и вынула толстый ломоть хлеба, намазанный маслом; она протянула хлеб Женьке.

— Только на ходу нельзя есть! — предупредила она мальчика. — Надо спокойно сесть и поесть. Пойдём в палатку.

И тут за зданием конторы мальчик увидел полотняную палатку, серую, выцветшую и такую невзрачную, что Женькин взгляд ни разу не останавливался на ней, хотя мальчик много раз проходил мимо.

Было известно, что первые добровольцы, приехавшие сюда, в отдалённый район Кулундинской степи, жили в палатках. Здесь, на месте теперешнего посёлка, был разбит целый палаточный городок. Стужа, ветер, снег, открытая степь. А люди не только жили здесь, но и работали— строили хорошие, удобные дома, принимали сельскохозяйственную технику. Словом, создали в необитаемой целинной степи новый совхоз «Молодёжный».

Вера Мальцева отвела в сторону брезентовый полог, закрывающий вход, и шагнула в таинственные недра палатки. Женька последовал за ней. Палатка была пустая и поэтому казалась просторной. На дощатом полу валялись картофелины. Здесь же стоял ряд стульев, сколоченных доской, как в клубе.

— Садись и ешь! — приказала девочка.

Женька сел на крайний стул ряда, Вера устроилась с противоположной стороны.

Мальчик жевал свежий хлеб, а мысли его были далеко отсюда. Точнее сказать, они были далеко во времени, но не в пространстве. Женька вспоминал то, что рассказывали папа, Пастуховы и другие целинники о своих первых днях здесь, в степи.

Рассказывали: как-то в особенно ненастную ночь, когда бушевал буран, одну из палаток сорвало ветром, подняло в воздух и унесло в степь. Дело случилось среди ночи. Добровольцы отдыхали после трудового дня. Железная печка хорошо прогрела воздух в палатке. Приятно было отогреваться под одеялами после дневного холода. И тут вдруг палатка улетела, печка опрокинулась на пол, и ветер выдувает из неё остатки тлеющих углей и золу.

Женька так отчётливо представил себе всю эту картину, словно сам был свидетелем и участником этого события. Кусок хлеба повис у него в руке возле рта. Широко раскрытыми глазами смотрел мальчик на Веру, весь обратившись в слух: не начинается ли ураган, не унесёт ли он палатку? Ветер шумел снаружи, и мальчику слышалась в этом шуме грозная и прекрасная музыка.

— Чего уставился? — крикнула Вера. — Ешь скорее! Пора идти!

Слова девочки вернули Женьку к действительности. Он вспомнил, что сейчас не зима, а первое сентября, что только что его отпустили из школы и что теперь они с Верой Мальцевой направляются на ток. День, можно сказать, только начинался, а сколько уже произошло событий!

— Пошли, — сказал мальчик, засовывая остатки хлеба в карман. — Я потом доем!

Выбравшись из палатки, дети отправились, увязая в мокрой земле, через лог в сторону совхозного тока.

На току как ни в чём не бывало кипела работа. Грузовики с натугой пробирались по размокшей дороге, где образовались глубокие колеи, залитые коричневой жижей. Вовсю тарахтели, лязгали веялки, возле них быстро двигались люди с лопатами. Чувствовалось — все торопятся, стараясь использовать каждую минуту.

Женька озабоченно взглянул на небо. Трудно было понять, ушёл ли дождь окончательно, не собирается ли хлынуть ливень. И всё же мальчику показалось: дождя не будет, небо постепенно освобождается от дождевых облаков. Что же касается туч, пусть себе летят по небу; главное, чтобы из них вода не лилась.

Глава шестнадцатая. УБОРОЧНАЯ СТРАДА

В небе появились просветы, и вечером стали видны яркие осенние звёзды. Женя и Вера пробыли на току допоздна. Когда стемнело, зажглись прожекторы, укреплённые на двух столбах по краям тока. Работа шла полным ходом, и никто не собирался её прекращать. Комбайнеры в поле убирали пшеницу при свете фар. Грузовики возили на ток зерно от комбайнов.

Женька так устал, что с трудом на ногах держался. Но ему не хотелось уходить с тока. Здесь было как-то празднично, ярко, весело, и мальчик испытывал необыкновенно приятное чувство — словно здесь, на току, празднуется именно его день рождения и все присутствующие, и взрослые и дети, готовы преподнести Женьке в подарок жёлтые горы пшеницы, алые коробки веялок, синее стеклянное небо с яркими звёздами в просветах между тёмных туч.

Ольга Георгиевна несколько раз отсылала Женю домой, но мальчик её не слушался, оставался. Наконец Ольга Георгиевна не на шутку рассердилась. Она бросила свою лопату и решительно направилась в Женькину сторону. Мальчик понял, что теперь уже ему придётся уходить. Он смотрел на приближающуюся маму и слабо улыбался. Глаза слипались, и ветер вдруг начал казаться таким холодным, прямо-таки ледяным, что мальчик дрожал и даже зубы у него начинали стучать.

— И тебе, Вера, тоже пора домой! Совсем от рук отбились! — воскликнула Ольга Георгиевна, отнимая лопату сначала у сына, затем у Веры Мальцевой.

Девочка тоже еле держалась на ногах и не стала спорить. Она махнула рукой и поплелась с тока. Женя последовал за ней.

Женя и Вера побрели в посёлок. Они шли молча, но им казалось, что они горячо беседуют, обсуждая прошедший день. Ведь день был насыщен такими важными событиями. Этот день, как сказала учительница Мария Михайловна, был историческим — сегодня впервые в истории целинные школьники сели за парты. Кроме того, сегодня Женя и Вера допоздна проработали на совхозном току, до смерти устали, а такие дни надолго запоминаются людям.

Промолчали всю дорогу и, лишь прощаясь, махнули друг другу рукой и чуть слышно проговорили:

— Спокойной ночи!

На следующий день после школы Женя и Вера, наскоро приготовив уроки, снова отправились на ток и снова вернулись домой поздно вечером.

Так ребята учились и работали до самого конца уборки.

Погода стояла очень неровная. Ясные солнечные дни сменялись дождливыми, холодными, ветреными.

В хорошую погоду и настроение у всех было хорошее, деловое. Работали взрослые круглые сутки, почти без отдыха — старались не пропустить ни одного пригодного для уборки урожая часа. Когда шёл дождь, настроение у всех резко ухудшалось, пшеница в полях намокала, и комбайны вынуждены были переждать ненастье. Учительница Мария Михайловна становилась хмурой, задумчивой, нет-нет да посмотрит в окно, словно стараясь через мокрые, заплаканные стёкла высмотреть хоть кусочек чистого синего неба, предвещающий перемену погоды. И если среди уроков она видела где-то на горизонте просветление, она вдруг останавливала объяснение и обращалась ко всему классу:

— А ну-ка, ребята, посмотрите — там ясно или мне только кажется?

Но уж начавшись, дождь продолжался непрерывно целый день и ночь, а иногда даже и следующие сутки.

Хлеба намокали, комбайны с трудом косили пшеницу, часто разлаживались, ломались, и Николай Сергеевич вместе со своей ремонтной мастерской был загружен работой круглые сутки. Иногда он и ночевать не приходил домой — спал в мастерской на раскладушке.

Однако ненастье кончалось, появлялось солнце, степной ветер быстро высушивал влагу, и уборка продолжалась весело и споро. Конечно же, об отдыхе никто и не думал. Одна у всех была задача: побыстрее убрать урожай.

Но вот наконец и закончилась в целинном совхозе «Молодёжный» уборочная страда. Последние тонны зерна провеивались ещё на совхозном току, а учительница Мария Михайловна утром в начале первого урока поздравила своих учеников с завершением уборки и добавила, обращаясь ко всем ребятам:

— Все запомните этот день! Почему? Да потому что он тоже исторический — собран первый целинный урожай!

Мария Михайловна произнесла эти слова громко, весело, а Женьке вдруг сделалось грустно. Он представил себе совхозный ток, заваленный грудами зерна — тяжёлого и тёплого. Мальчик привык к пшенице, к её удивительному, ни с чем не сравнимому запаху— сухому, сладкому. «Так пахнет солнце», — решил Женька.

Порой, когда руки от усталости уже не могли пошевелить лопатой, мальчик отходил в сторонку и смотрел на золотые ручьи, стекающие с транспортёра в кузов грузовика. Гора зерна в кузове осыпается, но при этом увеличивается, растёт. Вот она уже поднялась над бортами.

Шофёр стоит на ступеньке, ухватившись руками за борт, и смотрит в кузов.

— Хорошо! — кричит он.

Павел Бородин тянет ручку рубильника, движение транспортёра немедленно прекращается, веялка затихает.

— Пошёл! — кричит Павел Бородин шофёру.

Тот быстро забирается в кабину, дверца захлопывается, мотор взрёвывает.

И вот уже грузовик, осевший под тяжестью пшеницы, выползает из-под транспортёра и, посигналив на прощание, отправляется в свой привычный путь— через степь к элеватору. А вот и элеватор, куда из разных совхозов на грузовиках прибывает зерно нового урожая. Это огромное сооружение кажется не таким уж вместительным — так много зерна везут и везут сюда из новых, лишь в этом году созданных целинных посёлков.

Вечерами, ложась спать, Женька представляет себе чёрную, ночную степь под синим стеклянным небом, и по ней золотыми пунктирами движутся грузовики с зерном.

Вот каким был для Женьки Дроздова этот первый в истории целинный урожай. Поэтому-то и грустно ему, что уборочная завершилась.

— Исторический день, — повторила учительница. Женька оглядел класс, затем посмотрел в окно, за которым синело яркое осеннее небо и белым налётом лежал на земле и на жёлтой стерне первый иней. Ничего необычного, заслуживающего внимания, вокруг себя мальчик не заметил. Всё было привычно, знакомо. Что же имела в виду Мария Михайловна, когда велела запомнить именно этот день?

Да, всё было обычно. И тем не менее Женька, не спеша возвращаясь домой, вдруг понял: он навсегда запомнит именно этот день — такой обычный и в то же время такой исторический.

Глава семнадцатая. СТЕРНЯ ГОРИТ

Дни установились ясные, холодные. К полудню, правда, теплело, и за домом, где не дул ветер, солнце даже слабо припекало. Однако ночью случались настоящие морозы, степь, словно снегом, покрывалась густым, пушистым инеем. Пока Женька добегал по утрам до школы, у него от мороза уши начинали болеть. Но надевать зимнюю шапку он не желал — зима-то ещё не наступила.

Один из таких последних бесснежных дней особенно запомнился мальчику.

Было воскресенье. Женька сидел за столом и, прихлёбывая из стакана остывший чай с молоком, читал книжку английского писателя Даниэля Дефо «Робинзон Крузо». Мальчик ещё в Москве слышал про эту книжку, да вот только на днях Мила Ерёмина, Женина соседка по парте, с которой мальчик подружился, принесла её в класс и дала почитать.

У Николая Сергеевича с окончанием уборки дел поубавилось, и в это воскресное утро он остался дома — сидел по другую сторону стола и, чуть ли не целиком засунув голову в коробку радиоприёмника, припаивал какую-то проволочку.

В комнате пахло горячей канифолью, расплавленным оловом. Совсем как в Москве, когда папа в воскресенье начинал возиться с радиоприёмником. Так что этот запах был Женьке хорошо знаком и приятен. Впрочем, сейчас мальчик был в мыслях далеко и от Москвы и от Алтая — у суровых берегов Англии, и судёнышко, на котором мальчик оказался вместе с Робинзоном Крузо и его другом, владельцем корабля, летало с волны на волну, готовое в любой миг перевернуться и затонуть.

Мальчик недовольно хмурился, ругая в душе слабого Робинзона. Ведь Робинзон, попав в шторм, молил бога о спасении и обещал в душе никогда больше не отправляться из отчего дома в далёкие путешествия. О таком человеке и читать-то не хочется! Женька решил было захлопнуть книгу, но раздумал — всё-таки интересно, как поступит Робинзон Крузо после шторма, если, конечно, шторм кончится благополучно для корабля и тот не погибнет.

В это время кто-то постучал в окно, и Николай Сергеевич, оторвавшись от своего радиоприёмника, увидел пальцы, барабанящие снаружи в стекло.

— Женя, к тебе друзья!

Недолго поднять глаза от книжной страницы, да вот не так-то просто снова очутиться в мире действительности. Мальчик хоть и уставился в окно, за которым подпрыгивало улыбающееся лицо Веры Мальцевой, да не мог сообразить, что к чему. Ведь улетев мысленно из Англии, Женька прилетел сначала в Москву, о чём напоминал ему запах канифоли и расплавленного олова. И лишь после этого вернулся окончательно на землю — то есть оказался на Алтае, в целинном посёлке.

А Вера кричала:

— Выходи! Уезжаем!

И тут Женька всё вспомнил. После уборки на полях жгли стерню, и Женя вместе с Верой Мальцевой, Милой Ерёминой и со своим новым товарищем Димой Стариковым собрался посмотреть, как это происходит.

Возле конторы, где стоял грузовик Вериного папы, друзей уже ждал Дима Стариков. Он сидел на ступеньках крыльца и, согнувшись в три погибели, что-то рисовал в свой альбом. Воротник его пальто поднят, шапка-ушанка надета неровно, одно её ухо наползло мальчику на глаза. Но, однако, мальчик так поглощён рисованием, что беспорядка в своей одежде не замечает.

Женя и Вера подошли к крыльцу, поднялись по ступенькам и заглянули через Димино плечо в альбом. На листке была изображена совхозная улица — ряд домиков, в том числе и домик, занятый под школу. Над этим домом Дима нарисовал плакат с надписью «Школа», чего в действительности не было. В действительности на входной двери была приклеена бумажка с такой надписью. Но на маленьком рисунке маленькую вывеску поместить было невозможно, поэтому-то художник и решил выйти из положения, придумав большой плакат.

Всего несколько линий на рисунке, но и домики, и тоненькие тополя возле них, низенький штакетник — всё это казалось ребятам очень похожим, настоящим.

— Здорово! — с восхищением прошептал Женька, а Вера добавила:

— Настоящий художник!

Из конторы вышел дядя Гриша, и в кузов полезли парни и девушки, которым предстояло жечь в поле стерню.

— Садитесь, быстренько! — крикнул из кабины дядя Гриша. — Пора ехать!

Но тут обнаружилось, что нет Милы Ерёминой.

— Где же Ерёмина? — спросила Вера.

— Наверное, мама не отпустила, — ответил Дима, пряча за пазуху свой альбом.

— Надо за ней сходить!

Не успел Женя сказать это, как возле конторы появилась Женина соседка по парте Милочка Ерёмина.

— Подождите меня! — кричала Милочка своим слабым голоском, медленно продвигаясь к грузовику, — поверх пальто она была закутана серым шерстяным платком, и девочке трудно было идти быстрее. Милочка уже успела простудиться и целую неделю не ходила в школу. Чтобы простуда не повторилась, её мама, совхозный бухгалтер, укутывала дочку словно зимой.

— А ты уже поправилась? — спросил Милочку дядя Гриша, выглядывая из кабины.

— Да, — тихонько ответила девочка.

— Мама отпустила?

— Отпустила!

— Ну ладно, садись в кабину!

Мила послушно залезла в кабину. Женьке тоже хотелось ехать в кабине. Но его опередил Дима. Он прыгнул на сиденье рядом с Милочкой и захлопнул дверь.

— Мы с тобой в кузове! — крикнула Вера. — Из кузова лучше видно!

Чтобы не замёрзнуть на ветру, ребята надели поверх пальто стёганые телогрейки, лежавшие в кузове возле кабины под брезентом. В складках брезента, словно капли какой-то жёлтой жидкости, колыхались пшеничные зёрнышки, как воспоминание об уборочной страде.

Грузовик мчался по неровной степной дороге. Кузов подпрыгивал, раскачивался, пассажиры валились друг на друга то в одну сторону, то в другую. Скорость всех забавляла, радовала. На ухабах раздавались весёлые восклицания. Павел Бородин, подставляя холодному встречному ветру своё красное лицо, стучал ладонью по крыше кабины и кричал:

— Жми! Вали! Кусай! Царапай!

И все начинали хохотать, а Женька громче всех. Но иногда вдруг мальчику делалось грустно. Солнце освещало степь каким-то белым, холодным светом, природа казалась опустевшей. Уже никаких сомнений не оставалось в том, что скоро, очень скоро наступит зима.

Невдалеке от дороги все увидели трактор. Окружённый пылью, трактор пахал целину. На бурой степи словно бы расстелен был большой чёрный лоскут вспаханной земли.

Дядя Гриша посигналил, все пассажиры в кузове замахали руками.

— Привет Медведеву, привет! — крикнул Павел Бородин, обнажая свои белые, как бы сточенные зубы.

Женька обрадовался, словно не Медведев сидел в кабине трактора, а отец или какой-нибудь близкий Женькин друг.

— Знаешь Медведева? — спросил мальчик, толкая в бок Веру. — Это он первую борозду провёл!

— Конечно, знаю! — крикнула в ответ Вера, стараясь перекричать гул мотора и свист встречного ветра.

Наконец приехали. Грузовик остановился в ложбинке возле железной бочки, где во время уборки хранилось горючее для комбайна. Все выпрыгнули из кузова на землю. И вскоре же все разбрелись по полю.

В ясном осеннем воздухе фигурки людей казались игрушечными.

Дима достал из-за пазухи альбом, карандаш и принялся рисовать.

А Женя, Вера и Мила Ерёмина зашагали по неровному полю туда, где, присев на корточки и заслонив ладонями пламя спички, дядя Гриша пытался поджечь стерню.

И вот жёлтое низкое пламя, иногда невидимое в лучах солнца, побежало по жёлтому полю, оставляя за собой чёрное дымящееся пространство.

Вместе с друзьями Женя медленно шёл поодаль, вглядываясь в огонь, казавшийся таким добрым, ручным, шёлковым. И как-то очень по-домашнему, словно дрова в печке, потрескивала горящая стерня. И всё же Жене неизвестно почему было тревожно, даже страшно — в шуме горящей стерни слышалось громыхание, словно грохочет гром или же какой-то великан трясёт за край огромный кусок кровельного железа.

Погода внезапно, как-то сразу изменилась. Небо вмиг покрылось тучами, сделалось мрачно, холодно. Пламя засветилось в наступившем сумраке. Оно не останавливаясь бежало и бежало вперёд, съедая всё новые и новые пространства жёлтого, скошенного поля.

А ведь только та жёлтая стерня и могла как-то скрасить наступившую вдруг унылую серость.

Женя посмотрел на небо и снова, уже в который раз, убедился в той приятной истине, что, наверное, нет на свете такой огромной тучи, которая может целиком закрыть всё небо над степью. Вдали, у горизонта, по всей окружности неба сияла белёсая полоса чистого неба. Посреди же неба то здесь, то там образовывались в тучах разрывы. В эти разрывы, на глазах меняющие очертания, светилось ярко-синее небо. Оттуда, как из щелей в гигантской крыше, падали на степь лучи солнца, напоминающие свежий тёс.

Голубые просветы и золотые лучи вселяли в душу надежду, и мелкий, холодный дождь, который сыпал и сыпал с неба, не казался таким уж унылым и безысходным.

Мила Ерёмина хлюпала носом и частенько останавливалась, замирала, словно бы у неё не осталось сил двигаться дальше.

— Что с тобой? — спросил Женька, подходя к девочке.

— Ничего, — чуть слышно ответила Мила и поёжилась.

— Чего же ты стоишь?

Девочка с удивлением взглянула на Женю.

— Любуюсь, — тихонько прошептала она. — Здесь очень красиво! Верно?

До сих пор, возможно, Женя и не отдавал себе отчёта в том, почему его так волнует этот осенний день. Ведь мальчик прекрасно понимал: всё, что здесь происходит, — самое обычное сельское дело. Люди убирали урожай и жгут в полях стерню. И делается это вовсе не для красоты. Появится пепел, а пепел — это удобрение. Что же касается игры солнечного света, громыхания пламени, слепого дождя и порывистого ветра, так это нечто постороннее, на что и внимания-то не следует обращать. И вдруг оказывается, Миле Ерёминой тоже нравится этот день, она тоже считает его красивым! Ну конечно же, здесь необыкновенно красиво! И Женька чувствует эту красоту всей душой.

Под вечер, возвращаясь домой, Женька ёжился в кузове грузовика от холода и ветра и думал, что каждый день, даже самый-самый обычный, может запомниться навсегда.

Глава восемнадцатая. ДЕРЕВЕНСКИЙ МАЛЬЧИК

Вдруг раздавался стук в стену, и всем уже было ясно — Пастуховы предупреждают о своём намерении навестить Дроздовых. Николай Сергеевич — он в этот вечерний час лежал на кровати и читал журнал «Радио» — в ответ стучал кулаком в стену и, скинув ноги на пол, начинал засовывать их в домашние тапки. Ольга Георгиевна, сидевшая в уголке на стуле и зашивавшая дырку на Женькиной рубашке, поднималась, складывала шитьё и кричала:

— Ждём-ждём!

Женя уже подобрался к тому месту в книге, где Робинзон Крузо на самодельном плоту перевозит на берег необитаемого острова с потерпевшего крушение корабля разные припасы. Мальчик понимал, что книжка от него никуда не убежит. Можно и завтра почитать. Единственное, что беспокоило Женьку, так это сам Робинзон Крузо, который, если за ним хорошенько не следить, начнёт лениться и перевезёт не так много припасов, как хотелось бы…

Дверь распахивалась, и в комнате появлялся большой кипящий чайник, а уже за ним и сама тётя Клава.

— Мы со своим кипяточком, — говорила тётя Клава.

— Милости просим, — отвечала Ольга Георгиевна, принимая из руки гостьи чайник и устанавливая его на стол, на круглую, привезённую из Москвы проволочную подставку.

Затем появлялся дядя Саня, и начиналось чаепитие.

Иногда разговор о совхозных делах прерывался. Взрослые вспоминали Москву, оставшихся там знакомых, автомобильное хозяйство, где дядя Саня и Николай Сергеевич вместе работали с послевоенного времени до самого отъезда на Алтай.

Слушая эти разговоры, Женька тоже вспоминал Москву. Мальчик словно бы снова оказывался в их московской комнате, затем в мыслях выходил из квартиры, спускался со второго этажа по тёмной, но так хорошо знакомой лестнице на улицу, видел двор, старый тополь с обломанной верхушкой.

— Женя, а Женя!

Мальчик вздрогнул, поднял голову и увидел глаза тёти Клавы, пристально вглядывающиеся в его лицо. Да, он снова очутился в совхозе, в их комнате, и за стеной свистит, подвывает степной осенний ветер.

Тётя Клава улыбнулась и громко сказала:

— Взгляните на нашего Женьку: разве ж скажешь, что он городской мальчик? Нет, не скажешь!

Ольга Георгиевна удивилась:

— А какой же?

— Он у нас деревенский мальчик!

Ольга Георгиевна обиделась:

— Чем же он тебе не угодил?

— Ещё как угодил! — воскликнула тётя Клава. — Поздоровел! Загорел! Городским ребятишкам до нашего Женьки далеко!

— Малый крепкий, — согласился дядя Саня. — Ну-ка, Женя, кто кого?

Женька встал со стула и подошёл к Пастухову. Он любил мериться с ним силой.

Пастухов поставил на стол перед собой правую руку на локоть, и Женя, усевшись напротив, схватил кисть дяди Сани двумя руками, пытаясь пригнуть её к столу. В Москве мальчик мог повиснуть на дяди Саниной руке, а тот и не шелохнётся. Теперь же старый шофёр от усилия даже закряхтел и как ни старался, а всё же не выдержал — его рука под Женькиным напором склонилась к столу. И, оказавшись побеждённым, покраснел и пробормотал сконфуженно:

— Ишь ты, как насел! Ну, это я ошибся. Расслабился не вовремя! Давай ещё раз.

— Молодец, сынок, — похвалил сына Николай Сергеевич. — Всё маленький-маленький, а ты, оказывается, уже совсем взрослый мужик!

Взрослые, пересмеиваясь, пили чай, дуя в чашки, а Женька сидел среди них, раскрасневшись от возбуждения и удовольствия — всё-таки отец его похвалил. Да, мальчик и сам чувствовал, что окреп и повзрослел.

Глава девятнадцатая. ИСТОРИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ

С самого утра в доме волнение. Мама на кухне нарезает хлеб, колбасу, делает бутерброды. Уже весь стол завален бутербродами, а мама всё режет буханку за буханкой и укладывает на квадратные куски свежего совхозного хлеба кружочки украинской колбасы, распространяющей аппетитный запах чеснока. В большой кастрюле на керосинке клокочут пельмени.

Маришка празднично одета — в синее платье, из которого она, правда, уже успела вырасти, так что рукава с белыми манжетами оказались чуть ли не возле локтей. Тем не менее платье ещё совсем новое и, как утверждает мама, модное. Белый воротник у этого платья таких размеров, что опускается чуть ли не до середины Маришкиной спины, закрывая лопатки. Женьке кажется, что Маришка замотана простынёй, как в парикмахерской или у зубного врача.

Праздничный наряд нарушают тёплые шаровары от лыжного костюма. Ничего не поделаешь, в степи уже стало холодно, с севера прилетают ледяные ветры, по утрам сильные заморозки. А Маришке предстоит дальняя дорога.

— Мама! — кричит девочка со своего стула. — Скоро ехать?

Ольга Георгиевна не слышит вопроса дочери: дверь комнаты закрыта. Маришке отвечает Женька. Он сидит против своей сестры на стуле и читает книжку.

— Когда жених и невеста приготовятся, тогда и поедете!

Жених — тракторист Михаил Медведев, невеста— трактористка Тамара Серова. Сегодня они поедут в райцентр расписываться. Так как полагается, чтобы во время этого торжественного события обязательно присутствовала маленькая девочка, с ними отправится Маришка Дроздова. Именно поэтому Маришку так нарядили с утра пораньше.

Женька сидит перед раскрытой книжкой, но не читает. Его мысли всё время отвлекаются от книжного сюжета, он думает о жизни, которая окружает его. Он думает о предстоящей свадьбе.

Вот перед глазами мальчика возникает такая картина.

Машинный двор целинного совхоза, заваленный снегом. Весна. В небе жаворонки поют. Степь словно бы дымится под лучами весеннего солнца, которое уже сильно пригревает. В длинный ряд выстроились на машинном дворе тракторы. Появляется Тамара Серова. Она в ватнике, толстых стёганых штанах, на плечах лежит тёплый платок — девушка спустила его с головы. Жарко. В руках у девушки ведёрко с белилами, кисть и толстая пачка трафаретов, чтобы нарисовать на тракторах, стоявших в длинном ряду, номера.

У Тамары Серовой трафареты заранее заготовлены — куски картона с вырезанными в них цифрами. Для того чтобы поставить на трактор номер, нужно прислонить картонку к дверце кабины и краской замазать металлическую поверхность, виднеющуюся в прорезь.

Михаил Медведев первым подскочил к девушке, выхватил у неё из рук ведёрко и побежал к своему трактору. Другие трактористы со смехом бросились в погоню, но Медведев уже успел взобраться вместе с ведром в кабину своего трактора и там ожидал Тамару.

Когда девушка подошла к медведевскому трактору, Миша уже прислонил к дверце трафарет и, поставив на гусеницу ведро с белилами, ждал, чтобы Тамара окунула в краску кисточку и закрасила прорезь.

Ко всеобщему удивлению, Тамара безропотно исполнила приказание Миши Медведева. На дверце медведевского трактора засверкала белая единица. Итак, Михаил Медведев — обладатель трактора под номером первым.

— Теперь, Миша, — приказала Тамара, — бери ведро и неси!

— Согласен, — с готовностью ответил тракторист и действительно переносил вслед за Тамарой Серовой ведро от трактора к трактору, пока все они не были пронумерованы.

Конечно, мальчик не был свидетелем этой сцены. Он в то время был ещё далеко отсюда, в Москве. Но Женька очень ясно видел всю эту картину, когда Николай Сергеевич об этом рассказывал.

Свой рассказ Николай Сергеевич закончил так:

— И все поняли: рано или поздно быть свадьбе!

И вот сегодня в совхозе произойдёт первая свадьба. Завтра учительница обязательно скажет, что случилось историческое событие и что его надо обязательно запомнить. А как можно его не запомнить, если весь совхоз участвует в приготовлении к свадьбе, во всех домах готовятся свадебные угощения. А Маришка, Женина сестрёнка, даже поедет с женихом и невестой в загс.

В новый дом, где новобрачные получили комнату, из других домов посёлка женщины несли кастрюли, тарелки, противни, накрытые скатертями и салфетками, под которыми угадывались пироги и пирожки, банки с соусами, мясные заливные и всякие прочие лакомства.

Вера и Женя прохаживались под окнами нового дома, время от времени наблюдая за приготовлением свадебного пира через окно. Всю комнату молодожёнов занимал длинный стол, составленный из нескольких столов и накрытый несколькими скатертями. Вдоль стола на козлах уложены были доски — скамьи. В комнату то и дело входили женщины и ставили на стол всё новые и новые блюда.

Наконец дом наполнился гостями, кто-то занавесил окна изнутри белой простынёй, и ребята уже ничего не могли рассмотреть. Они видели в окне тёмные тени, как в теневом театре, и слышали восклицания, говор, смех присутствующих.

Женька был разочарован. Вера сказала, что, когда начнётся свадьба, они прошмыгнут в комнату. Да не тут-то было. Столько народу набралось, что туда и ползком не проползти.

Теперь девочка исчезла, приказав Женьке ждать. Поёживаясь, стоял Женя под окнами в наступившей темноте…

Наконец из дома на крыльцо вышла Вера. В руках она держала тарелку, накрытую салфеткой. Под мышкой, как градусник, зажала бутылку лимонада.

— Это для нас! — крикнула Вера, сбегая по ступенькам с крыльца. — Куда пойдём?

— Пошли к нам, — предложил Женька. — У нас никого нет дома, все на свадьбе.

Ребята отправились к Женьке. По пути они зашли за Димой Стариковым и Милой Ерёминой.

И вот друзья сидят за столом, перед ними стаканы с фруктовой водой, поделённой по-братски, тарелка со свадебными пирожками. Радиоприёмник передаёт из Москвы концерт для целинников. И, словно бы специально, именно в этот час звучит прекрасная мелодия полонеза Огинского, которая так нравится Женьке. А за окном завывает осенний ветер и порывами долетает частый перестук движка — то громкий, то еле различимый в шуме ветра. Сегодня, по случаю исторической свадьбы, директор распорядился не выключать движок до тех пор, пока будет продолжаться пир. Хоть всю ночь!

— Мне почему-то кажется, Женя, — тихо проговорила Милочка Ерёмина, — что я тебя уже видела.

— Когда? — удивился Женя.

— Очень давно, ещё в раннем детстве.

— Глупости! — воскликнула Вера. — Это всегда так кажется через некоторое время после того, как люди знакомятся. Мне вот тоже кажется, что я вас всех очень давно знаю!

— Верно, — сказал Дима, отхлёбывая из стакана лимонад. — Я тоже так думаю.

— Раз уж мы встретились по-настоящему, мы должны по-настоящему дружить, — торжественно проговорила Вера и добавила — Согласны?

И остальные хором дружно ответили:

— Согласны.

Этим и запомнился Женьке тот прекрасный вечер.

Глава двадцатая. ПРИЁМ В ПИОНЕРЫ

Накануне Октябрьских праздников Женю Дроздова, Диму Старикова, Милу Ерёмину и ещё пятерых третьеклассников принимали в пионеры.

Торжественная линейка проходила в совхозном клубе. Это был длинный дощатый барак, переделанный в клуб из общежития. К осени его отштукатурили, заново покрасили стены изнутри и снаружи жёлтой краской. Внутри сколотили небольшую сцену, повесили занавес.

На сцену, освещённую сильными лампами в жестяных коробках-рефлекторах, вывели всех ребят, которых должны были принимать в пионеры, и выстроили в ряд у края сцены.

Женя Дроздов стоял с правого края. Он видел сбоку от себя окно и за окном — покрытую первым снегом лиловую, вечернюю степь. Рядом с мальчиком стоял Дима Стариков. От волнения Дима забыл оставить в комнате для раздевания возле сцены свой альбом и теперь не знал, куда его девать, — перекладывал из руки в руку, прятал за спину, пока, наконец, не выронил. Альбом взмахнул страницами, как птица, и упал вниз, к зрителям.

Дима покраснел от смущения и хотел даже спрыгнуть за альбомом со сцены, но тут подошла Мария Михайловна.

— Альбом не пропадёт! — зашептала она. — Тебе отдадут. Стой спокойно!

Раздался звук пионерского горна, дробь барабана, и Мария Михайловна шагнула на середину сцены.

— Товарищи! — громко сказала она. — Сегодня у нас большой день — мы принимаем наших третьеклассников в пионеры. Это всегда памятное событие! Все мы, взрослые, помним, как нас принимали в пионеры. Но сегодня это — историческое событие. Праздник не только для школы, но и для всего целинного совхоза «Молодёжный». Ведь нельзя забывать — вы будете первыми пионерами, принятыми на целине! Запомните этот день навсегда!

Раздались хлопки, одобрительные возгласы. Женя со сцены смотрел в зал и видел среди множества знакомых лиц родные лица мамы, папы, Маришки, Пастуховых. Глаза у всех сидящих в зале сверкали и обращены были именно на Женьку. Каждому мальчику и девочке, стоящим сегодня на сцене клуба, казалось, что именно на него все смотрят, именно ему все хлопают.

Потом на сцену вышла длинноногая девочка в чёрной юбке, в белой рубашке и в красном галстуке и начала звонким, громким голосом читать слова пионерской клятвы. Будущие пионеры повторяли за ней эти слова. В тишине отчётливо слышались слова пионерской клятвы, произносимой хором.

Женька был так взволнован, что не сразу узнал в этой девочке Веру Мальцеву. Но это была именно она. Вера подходила к каждому мальчику и девочке, стоящим на сцене, набрасывала на шею красный галстук, а затем как-то по-особому, по-пионерски завязывала узел. Возле Женьки Вера задержалась и проговорила очень ласково:

— Теперь ты тоже пионер!

Мальчик стоял по стойке «смирно», скашивал вниз глаза, чтобы увидеть на своей груди красный пионерский галстук. Он испытывал такую гордость, его обуяло чувство такого счастья, что захотелось немедленно бежать куда-то, чтобы все видели — Женя Дроздов уже пионер, у него на шее уже повязан красный галстук.

Но в том-то и дело — весь совхоз и так присутствовал в этот день в клубе. Не было только Милочки Ерёминой. Незадолго до торжественного дня она снова простудилась и лежала дома в постели.

Когда вновь принятые пионеры сошли со сцены, Женька пробрался в комнату для раздевания, достал из кучи своё пальто, шапку, быстро оделся и выбежал из клуба на улицу.

Уже почти стемнело, степь и небо казались синими, в небе сквозь золотую снежную муть виднелась полная луна.

Дул холодный ветер, он приносил откуда-то издалека запах снега и мороза. Посёлок был тёмный, лишь вдали, у конторы, горел на столбе фонарь. Лампочка на ветру раскачивалась, жёлтое пламя света летало по припорошённой снегом земле.

Спотыкаясь об окаменевшие от холода кочки, мальчик добрался до дома Милы Ерёминой. В одном лишь окне светился свет. Значит, девочка не спала. Женя попытался заглянуть в окно, однако оно было занавешено.

Женя постучал в стекло и, обойдя дом, поднялся на крыльцо.

Дверь оказалась открытой. Женя вошёл в тёмную, холодную прихожую и тихо постучался в дверь Милиной комнаты. Из-под двери светилась полоска света.

Ответа не последовало. Тогда мальчик приоткрыл дверь и шагнул в комнату.

С потолка на шнуре свисала электрическая лампочка, закрытая самодельным, из бумаги абажуром. Справа у стены стояла высокая кровать со множеством подушек, покрытых кружевным покрывалом, слева у стены стоял диван. Диван был застелен, и на нём Женя увидел Милочку Ерёмину. Её голова высоко лежала на подушке. Девочка открыла глаза, увидела Женю и прошептала:

— Это ты постучал в окно?

— Я, — также шёпотом ответил мальчик.

— Я крикнула, чтобы ты заходил, но очень тихо. У меня болит горло, — прошептала девочка.

И, чтобы услышать её, Жене пришлось подойти к дивану совсем близко.

— Я болею, но уже выздоравливаю, — снова прошептала Мила. — Расскажи, как тебя принимали в пионеры.

Женя снял пальто и уселся на стуле рядом с диваном. На шее у него был повязан красный галстук, и мальчику казалось, что в комнате стало светлее, чем было.

Женя подробно вспомнил, как их принимали в пионеры. Даже не забыл рассказать, что Дима уронил со сцены свой альбом с рисунками и что потом этот альбом ходил из рук в руки по всему зрительному залу и все рассматривали рисунки и одобряли их автора.

— Знаешь, о чём я думала? — шёпотом спросила девочка и сама же ответила: — О солнце.

— О каком солнце? — удивился Женька и с испугом посмотрел на Милу.

Может быть, она бредит? Но нет, вид у девочки совсем-совсем нормальный, хотя лицо покрыто румянцем, какой всегда бывает при повышенной температуре.

— О самом простом, — прошептала девочка и даже приподнялась в постели. — Ведь солнце везде одинаковое, одно и то же, верно?

— Конечно, верно!

— И у тебя в Москве, и у меня в Свердловске, и и Веры в Кемерове — верно?

— Нуда!

Мила снова опустила голову на подушку, закрыла глаза и прошептала:

— Здесь, на Алтае, оно совсем другое!

— Кто другой? — не понял Женя. Может быть, девочка действительно бредит?

— Солнце! — прошептала Мила. — Оно здесь ярче! Его здесь больше!

И вдруг Женька отчётливо понял то, о чём говорила девочка. Он и сам много раз думал об этом. Солнце над степью всегда казалось ему совсем другим, чем в Москве. Оно словно бы пронизывало всю степь, проникало во все, даже самые укромные уголки строений и жилищ. Однажды утром Женька даже обнаружил солнечный луч под кроватью, куда полез за ботинками. Как солнце там очутилось, до сих пор было для мальчика загадкой. Наверное, отразилось, как в зеркале, в распахнутой створке окна.

Даже в плохую погоду алтайское солнце нет-нет да даст о себе знать далёким лучом у горизонта или золотым пятном среди серых туч над головой.

Размышляя о солнце, мальчик представил себе не только Алтайскую степь, но и Уральские горы, Волгу, Москву — всё огромное пространство страны.

— О чём ты задумался? — услышал мальчик шёпот Милы и пришёл в себя.

Он, что называется, спустился с небес и нашёл себя в небольшой комнате, слабо освещённой электрической лампочкой, увидел этажерку с книгами в углу, круглый стол, покрытый скатертью, железную кровать с пышными подушками и больную девочку на диване, до подбородка укрытую одеялом.

Он снова очутился в Алтайской степи, в целинном посёлке «Молодёжный».

Что же ответить Миле на её вопрос? И мальчик сказал:

— Я задумался о жизни.

Глава двадцать первая. СТЕКЛЯННЫЙ БУКЕТ ПШЕНИЦЫ

Женька выбежал на улицу.

В степи непривычно тихо, будто в комнате. Все обычные звуки совхоза — тарахтение тракторов, стук движка, шум автомобильных моторов, мычание коров на скотном дворе, звон наковальни в кузне под проворным молотком дядя Кости — слышатся отчётливо, словно рядом.

А с неба медленно, как в московском дворе, падает мелкий снежок.

В восхищении стоял мальчик на крыльце, не понимая, что же происходит в природе. А секрет состоял в том, что прекратился ветер, и зима этим воспользовалась. За ночь она завалила степь таким толстым снежным слоем, что теперь уже трудно будет ветру снова оголить окоченевшую землю.

— Немедленно в дом! — послышался из кухни мамин крик.

Нехотя Женька вернулся в прихожую и закрыл за собой дверь. За дверью, на улице, осталась нарядная зима. Здесь же, в прихожей, мальчик почувствовал холод и поёжился.

— Ну вот, не хватало ещё, чтобы ты заболел! Быстро, быстро в комнату! Сейчас выпьешь горячего чаю!

Женя вернулся в комнату, подошёл к окну. За окном лежала заснеженная степь, но теперь уже обстановка изменилась. Снова прилетел ветер, завыл и зашумел в трубе, подхватил снежок с поверхности сугроба и понёс его вперёд, мимо дома, вдоль улицы, словно мелкую волну.

Николай Сергеевич, который по причине воскресенья не пошёл в свою мастерскую, шагнул к сыну, положил руку ему на голову и проговорил:

— Вот и снова зима. Один год закончен, нужно к новому году готовиться.

— Зачем к нему готовиться? — удивился Женя. — Новый год и сам придёт, без всякой подготовки.

— Так, да не так, — ответил Николай Сергеевич, продолжая смотреть через окно в снежную даль. — Что ни говори, а скоро весна. Оглянуться не успеем, как подойдёт время посевной. Зерно у нас для посевной заготовлено. Лежит на складе в амбарах, ждёт своей поры. Зерно отличное, сортовое! Да ведь за ним следить надо, ухаживать. Чтобы оно не перегрелось, не начало преть. Тут хозяйский глаз нужен. Не проморгать, вовремя перелопатить. Но это ещё не всё. Тракторы к весне надо подготовить? Надо. Сеялки, разные другие механизмы надо привести в порядок? Безусловно. О комбайнах и веялках для уборки следует подумать? Обязательно. Верно же? как ты думаешь?

И Женька, который только что был уверен, что наступившей зимы конца-края не видно, вдруг понял: время бежит быстро, нельзя его терять попусту.

— Верно, — согласился мальчик.

— Значит, будем готовиться, — заключил Николай Сергеевич и, так как в комнату вошла Ольга Георгиевна с кипящим чайником, потёр с удовольствием руки и направился к своему месту за столом.

Попили чаю.

— Нет насморка? — спросила Ольга Георгиевна. Женька подышал носом.

— Нет!

— Голова не болит?

— Не болит!

— Ну и хорошо! — воскликнула мама. — Пронесло! Чтобы больше так, голым, не выходил на мороз. Обещаешь?

— Обещаю, — ответил Женька и тут же спросил — А гулять можно?

— Можно, — разрешила Ольга Георгиевна. — Только оденься потеплее!

Женька надел зимнее пальто, валенки, шапку-ушанку и вышел на улицу.

По первому снегу он добрался до дома Димы Старикова и вызвал товарища на улицу. Затем уже вдвоём ребята направились к Вере Мальцевой. Но девочка и сама уже шла им навстречу, так что друзья столкнулись на углу, возле дома, где до последнего времени находилась их первая совхозная школа. Теперь школа уже переехала в новое двухэтажное кирпичное здание невдалеке от конторы.

Дом отдали двум новым семьям, приехавшим недавно в совхоз. Ребята с любопытством глядели на окна, за которыми раньше находились классы и учительская. Теперь окна занавешены, а за одним из них виднеются домашние цветы в горшке.

— В путь? — спросила Вера.

— В путь, — ответили мальчики в один голос, и друзья, шагая друг за другом и стараясь попасть след в след, двинулись через занесённый снегом посёлок.

Женя, Дима и Вера очень любили длинные прогулки по степи. Они потеплее укутывались, захватывали с собой какие-нибудь припасы — хлеб с колбасой, печенье, конфеты — и отправлялись в поход. Идти можно было лишь в одном направлении — по дороге, проложенной тракторами и грейдерами. Но так как снег всё время заносил дорогу, ребятам казалось, что они пробираются по бездорожью, по снежной целине. Настроение у них поднималось, они чувствовали себя первопроходцами и путешественниками.

Вот и теперь ребята прошли по дну будущего озера через лог, поднялись по дороге мимо механической мастерской, машинного двора, где стояли засыпанные снегом красные коробки комбайнов, мимо кузни, откуда, несмотря на воскресенье, доносились музыкальные перестуки молоточков. И вот уже перед ребятами край посёлка и за ним — неизведанные дали.

Хотя в небе нет облаков, его нельзя назвать ни голубым, ни чистым. Оно белёсое и так сверкает, что смотреть больно. Небо можно сравнить с гигантским матовым колпаком, за которым во всю силу сияет солнце.

Покрытая снегом степь сияла, как небо, и на снег тоже больно было смотреть. Ребята шли зажмурившись, лишь время от времени открывая глаза и из-под руки оглядывая окрестности. Беспрерывно дул ветер, и правая щека у Женьки онемела. Вера и Дима тоже время от времени растирали свои правые щёки или старались спрятать лица в воротники.

И всё же идти так, наклонившись вперёд, по глубокому снегу было приятно, весело, ребята и не думали о том, чтобы остановиться и уже тем более вернуться назад.

Ребята добрались до небольшого овражка. Здесь росли несколько степных берёзок. Под снежным сугробом угадывалась цистерна из-под солярки. Здесь же с летней поры осталась небольшая будка, почти до самой крыши занесённая снегом и почти что сваленная набок ветром.

Не сговариваясь, ребята начали разгребать снег. Им удалось открыть лёгкую, обледеневшую дверь и проникнуть во времянку.

Женьке показалось, что он попал в тёплую комнату — так здесь было тихо, безветренно после открытой степи. Вера и Дима опустили воротники пальто. Им тоже было тепло.

В будке было одно квадратное оконце, заставленное стеклом, а посреди засыпанного снегом пола валялся деревянный ящик. Потеснившись, ребята уселись на этот ящик.

— Глядите! — воскликнула вдруг Вера, вскакивая с ящика и бросаясь в угол будки. Она быстро разгребла снег, и ребята увидели охапку пшеничных колосьев. Они примёрзли к полу, и Вера с трудом отодрала их ото льда.

Ещё осенью, во время уборки, кто-то из комбайнеров сорвал охапку пшеницы, перевязал её, словно букет, соломой и принёс в эту будку. Давным-давно уборочная страда кончилась, хлеб убран, зима наступила, засыпала степь снежными сугробами, а букет из пшеничных колосьев, найденный ребятами среди зимнего снега, ветра и мороза, сохранил в себе жар летнего солнца и все чудесные запахи живой степи — травы, мёда и, конечно же, хлеба.

Каждый в отдельности пшеничный стебелёк с колосом, толстеньким и усатым, обледенел, был как бы залит тонким слоем голубого стекла. Весь букет казался хрупким, стеклянным. Женька даже не удержался и воскликнул: «Эй-эй! Осторожнее!», когда Вера начала засовывать пшеницу за пазуху своего зимнего пальто.

Девочка плотно застегнулась, скрыв под пальто находку, уселась на ящик, потеснив мальчиков, и, помолчав, сказала:

— Мы отнесём пшеницу в школу и устроим в пионерской комнате.

Ребята сидели молча. Теперь им казалось, что сегодняшнее путешествие они совершили именно ради того, чтобы найти здесь, во всеми покинутой будке в занесённой снегом степи, обледенелую охапку пшеницы — первой пшеницы, засеянной, выращенной и скошенной на Алтайской целине.

Теперь можно бы и домой возвращаться, но ребята медлили.

Дима достал из-за пазухи свой альбом, карандаш, засунул в рот ластик (он обычно держал ластик в зубах) и проговорил, не разжимая зубов:

— Что нарисовать?

— Рисуй что хочешь, — не задумываясь ответила Вера.

— Скажите — что! — настаивал Дима, и Женя вдруг сказал:

— Нарисуй солнце!

— Солнце? — удивилась Вера. — Неинтересно!

— Очень интересно! — воскликнул Женя. — Ты, наверное, думаешь, солнце везде одно и то же? Ничего подобного. Здесь оно особое, алтайское!

— Верно! — крикнул Дима, да так громко, что зубы у него разжались, и ластик упал под ноги в снег. — Здесь особое солнце. Я обязательно его нарисую. Но мне нужны цветные карандаши. Или акварельные краски. Вот приду домой и нарисую!

— Вы так думаете? — переспросила Вера и добавила — Очень странно. Я как-то не обращала внимания.

Ребята замолчали. Каждый из них думал о чём-то своём. Женька, вспомнив Милочку Ерёмину, которая сейчас, по своему обыкновению простуженная, сидела дома, снова совершил мысленное путешествие через всю страну в Москву, в свой двор, увидел застывший на холоде старый тополь с занесёнными снегом ветвями, увидел засыпанный снегом Московский Кремль с кирпичными зубчатыми стенами, белыми церквами и дворцами, увидел словно бы с высоты весь город и над ним — солнце. Но солнце не московское, а здешнее, целинное, алтайское.

Нельзя было объяснить, почему так произошло. Это можно было лишь чувствовать. И Женька чувствовал.

ЭПИЛОГ

Прошло двадцать лет.

Вслед за коренастым молодым человеком в бараньем тулупе и пушистой меховой шапке я поднялся на второй этаж. Молодой человек отомкнул дверь небольшим ключиком и, пропуская меня вперёд, проговорил:

— Здесь вы отдохнёте, а отец скоро вернётся!

В тёплой прихожей стёкла моих очков немедленно запотели, я ничего не мог рассмотреть. Сняв пальто и протянув его гостеприимному хозяину, я достал из кармана платок и протёр наконец стёкла, в душе ругая их последними словами. Когда очки запотевают, я начинаю их ругать, совершенно забывая, что во всех прочих случаях жизни они приносят большую пользу. Однако, видимо, такова участь всех нам полезных и близких вещей (да и не только вещей!) — при малейшей оплошности мы забываем хорошие их качества и готовы осудить навсегда.

Но вот очки протёрты, помещены на своё привычное место на носу, и я имею возможность осмотреться. Вешалка, зеркало на стене, тумбочка, на нижней полке которой я замечаю сапожные щётки. В распахнутую дверь кухни вижу газовую плиту, водопроводную раковину, кухонный шкаф с посудой.

Молодой человек пригладил густые русые волосы. Щёки горят румянцем — ведь мы явились с мороза. Глаза доброжелательно улыбаются.

— Проходите, усаживайтесь!

Прохожу в комнату и усаживаюсь в кресло. На стене — ковёр, возле окна — письменный стол, заваленный книгами, листками бумаги, исписанными математическими формулами.

— К зачёту готовлюсь, — объясняет хозяин, устраиваясь на стуле перед письменным столом. — Скоро зимняя сессия. Поеду в Барнаул зачёты и экзамены сдавать. Заканчиваю Политехнический институт.

Трудно привыкнуть к мысли, что я так далеко от Москвы, среди бескрайних алтайских степей, которые ещё лишь двадцать лет назад были целинными, необитаемыми. Не было этого посёлка, не существовало ни совхоза «Молодёжный», ни сотен и сотен других целинных хозяйств Алтая, Казахстана, Оренбуржья.

Два часа назад я вышел из автобуса возле каменного здания совхозной конторы на заснеженной площади, окружённой с одной стороны высоким зданием клуба с четырьмя колоннами у входа, с другой стороны — современным стеклянным зданием магазина, с третьей стороны — таким же современным и стеклянным зданием столовой и, наконец, конторой, о которой уже упоминалось.

А до этого, глядя в широкое окно автобуса, который, урча и покачиваясь на рессорах, проплывал по территории совхоза «Молодёжный», я видел несколько первоклассных коровников, каменную баню, здание механической мастерской, а также панораму посёлка, состоящего из нескольких улиц, застроенных живописными, обветшавшими домиками и целым микрорайоном новых каменных пятиэтажных домов.

Когда автобус проезжал мимо озера, к удивлению своему, я увидел молодого энтузиаста хоккея: несмотря на жгучий мороз, он носился по расчищенному от снега ледяному пятачку с клюшкой и шайбой. Про себя я отметил: озера здесь двадцать лет назад наверняка не было, следовательно, его тоже создали руки первых целинников.

Итак, я на целине.

В конторе меня встретили очень любезно, а когда узнали, что сам я из Москвы и приехал познакомиться с кем-нибудь из первых целинников, создавших в Алтайской степи целинный совхоз «Молодёжный», молоденькая секретарша директора с красными ноготками и пушистой причёской, делавшей её похожей на болонку, воскликнула:

— Познакомьтесь с Николаем Сергеевичем Дроздовым! Он москвич и здесь с самого начала.

— Где же его найти? — поинтересовался я.

Девушка с готовностью ответила:

— Сейчас позову его сына. Он у нас инженер.

Девушка вышла из-за стола, приоткрыла одну из дверей, на которой была табличка «Главный инженер», и сказала в комнату:

— Евгений Николаевич! Здесь вами интересуется товарищ из Москвы. Проходите. — И девушка пропустила меня в кабинет.

Так я познакомился с молодым человеком, пригласившим меня к себе домой подождать, пока из второго отделения совхоза вернётся его отец, главный инженер Дроздов Николай Сергеевич.

Ты, дорогой читатель, уже, конечно, во всём разобрался. Но я ещё не знал тогда, что разговариваю с Женькой Дроздовым, героем этой книжки. Да и он сам, не подозревая о том, что станет героем повести, рассказывал о своей жене Миле, которая сейчас находится в Москве, в отпуске.

— Она у меня трактористка! Странно, верно? — спросил Евгений Николаевич. — Но зато по две нормы даёт! Передовик!.. — Евгений Николаевич задумался и добавил — У меня в Москве сестра и бабушка с дедушкой. Старенькие, а крепкие. Да и Маришка, сестра моя, здесь долго прожила. Но вот решила поехать в Москву учиться, да там и застряла. И мама моя сейчас там. Тоже в отпуске. А вы-то что собираетесь здесь делать?

Что я собираюсь делать в совхозе? Я ответил, что собираюсь познакомиться с первыми целинниками, расспросить о судьбе, работе, об истории совхоза.

— А зачем? — поинтересовался молодой человек.

— Может быть, мне удастся написать историческую повесть для детей. Мне кажется, это интересно!

— Разумеется, интересно! — воскликнул мой собеседник. — Я вам сейчас покажу один альбом, он вам пригодится!

С этими словами Евгений Николаевич открыл дверцу стола, выдвинул нижний ящик и достал оттуда старый альбом для рисования с пожелтевшей, загнутой на углах обложкой. Видно было, альбом часто листают.

— Здесь рисунки одного моего товарища, тоже первого целинника. Он сейчас далеко, на Кубе — специалист по комбайнам для уборки сахарного тростника.

На обложке я прочёл написанные печатными буквами слова: «Дима Стариков, третий класс».

— Двадцать лет у меня хранится, — объяснил Евгений Николаевич и добавил с нетерпением: — Смотрите же! Здесь вся история!

Я перелистывал альбом, разглядывал неумелые детские рисунки, а Евгений Николаевич давал объяснения.

Самый последний рисунок показался мне чрезвычайно интересным. Собственно говоря, ничего особо необычного на нём и не было. Во весь лист нарисовано красное солнце и во все стороны — красные лучи.

— Что это? — спросил я.

Евгений Николаевич вскочил на ноги — до этого он на корточках сидел возле моего кресла — и с удивлением воскликнул:

— Вы разве не видите? Это же солнце!

— Вижу, что солнце, — сказал я, с не меньшим удивлением глядя на Евгения Николаевича, впавшего почему-то в такое непонятное для меня волнение.

Тут Евгений Николаевич рассмеялся:

— Это, конечно, не очень хороший рисунок! Но для меня он означает нечто большее, чем видит посторонний глаз.

— Понимаю, — согласился я, а Евгений Николаевич добавил:

— Если вы действительно напишете такую повесть, то у меня есть для неё название. — И он торжественно произнес — «Алтайское солнце».

Ну что ж, пусть будет так, как хочет Евгений Николаевич — герой повести Женька Дроздов.

Content

Павел Катаев
Алтайское солнце

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Глава первая. МОСКВА — БАРНАУЛ

Глава вторая. ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ

Глава третья. НА ВОКЗАЛЕ

Глава четвёртая. УТРЕННИК

Глава пятая. ОТЪЕЗД

Глава шестая. ОБЕД

Глава седьмая. «ПРИЕХАЛИ!»

Глава восьмая. ПОСЁЛОК В СТЕПИ

Глава девятая. УТРОМ ВОЗЛЕ КОНТОРЫ

Глава десятая. ЧУДЕСНОЕ ОЗЕРО

Глава одиннадцатая. НА ТОКУ

Глава двенадцатая. НОВАЯ ЗНАКОМАЯ

Глава тринадцатая. КОМБАЙН В ПОЛЕ

Глава четырнадцатая. ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ

Глава пятнадцатая. ПАЛАТКА

Глава шестнадцатая. УБОРОЧНАЯ СТРАДА

Глава семнадцатая. СТЕРНЯ ГОРИТ

Глава восемнадцатая. ДЕРЕВЕНСКИЙ МАЛЬЧИК

Глава девятнадцатая. ИСТОРИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ

Глава двадцатая. ПРИЁМ В ПИОНЕРЫ

Глава двадцать первая. СТЕКЛЯННЫЙ БУКЕТ ПШЕНИЦЫ

ЭПИЛОГ