Эмико Джин

Токио. Долго и счастливо

Посвящается девушкам, которые слушают свое сердце

1 Японское иероглифическое сочетание китайского происхождения: тэнно, или «Небесный хозяин», «небесный государь», обычно переводится на русский язык как «император». Уважительное обращение хэйка означает «подножие». Оно указывает на подножие лестницы императорского дворца. В русском языке это обращение традиционно переводят как «Его величество». – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

* Неофициальная родословная с примечаниями.

** Умершие.

*** До Амаль и рождения близнецов.

СПЛЕТНИК ТОКИО

«Потерянной бабочке» пообломали крылья

4 апреля 2021 года

Свадьба премьер-министра Адачи и наследницы судоходной компании Хайи Таджимы прошла в роскошном отеле «Нью Отани» – с элегантностью, которая никогда не устаревает. Для главы правительства этот брак стал вторым – его первая супруга скончалась несколько лет назад. Тем не менее торжественное событие отпраздновали с особым размахом: господа во фраках, дамы в шелках. «Дом Периньон» лилось через край. В садовых прудах плавали привезенные из Австралии черные и белые лебеди. На торжестве собрался весь высший свет Японии, включая императорскую семью. Несмотря на затянувшиеся разногласия с премьер-министром, присутствовал даже его императорское высочество наследный принц Тошихито.

Однако всеобщее внимание в этот знаменательный день сосредоточилось отнюдь не на вражде. И даже не на женихе с невестой. Все взоры были направлены на новоиспеченную принцессу – ее императорское высочество принцессу Изуми, также известную под именем Потерянная Бабочка. Свадьба премьер-министра стала ее первым официальным выходом в свет. Взлетит ли она?

Принцесса, к слову, выглядела безупречно: шелковое платье нефритового цвета дополнял жемчуг Микимото из императорских хранилищ, подаренный ей самой императрицей. Прессе не позволили присутствовать на самом торжестве, но, судя по слухам, прошло оно так же безупречно.

Так почему же Потерянную Бабочку сегодня заметили в поезде, направлявшемся в Киото? Управление Императорского двора Японии настаивает, что это – запланированная поездка за город. Однако всем давно известно, что императорская вилла в Киото – место раскаяния членов императорской семьи. В прошлом году туда отправили его императорское высочество принца Есихито после несанкционированной поездки в Швецию.

Кажется, нашей Бабочке все-таки пообломали ее крылышки. Что же за проступок совершила ее императорское высочество принцесса Изуми? За что ее отдалили от Императорского двора в Токио – никому не известно. Очевидно одно: кое у кого явно проблемы…

1

Священный долг лучших друзей – подговорить тебя на то, чего делать не стоило бы.

– Ты никогда не закончишь. Ты ведь уже пыталась. Как могла, – произносит вышеупомянутая лучшая подруга Нура. – Ты попробовала.

«Попробовала» значит посидела пять минут над сочинением на тему «Эволюция характера Гекльберри Финна». Изначально предполагалось, что Нура поможет мне. Я позвала ее для моральной поддержки.

– Лучше просто сдаться и заняться чем-нибудь другим. – Она театрально прижимает руку ко лбу и падает на мою кровать, мастерски изобразив обморок. Как драматично.

В чем-то она права. Я четыре недели работала над журналом. Сегодня понедельник, а сдать его нужно во вторник. Я не настолько сильна в математике, чтобы просчитать вероятность закончить работу в срок, но уверена – она ничтожно мала. Приветствую вас, последствия моих собственных действий. Мы снова встретились, приятели.

Нура приподнимает голову с подушки.

– Боже, как же воняет от твоей собаки.

Прижимаю Тамагочи к груди.

– Он в этом не виноват. – У моего нечистокровного терьера редкое неизлечимое заболевание желёз. А еще такая-некрасивая-но-такая-милая мордочка и отвратительная привычка сосать собственные лапы.

Клянусь, иногда мне кажется, что я появилась на свет, только чтобы любить этого пса.

– Слушай, я не могу отказаться от задания. Мне нужно его выполнить, чтобы получить зачет, – к собственному удивлению, вырывается у меня. Обычно я редко слышу голос разума. Ладно, в нашей дружбе он вообще отсутствует. И все разговоры происходят примерно по такому сценарию:

Нура: *предлагает плохую идею*

Я: *сопротивляюсь*

Нура: *хмурится*

Я: *придумываю идею похуже*

Нура: *воодушевленно кивает*

По сути, она подстрекает, а я удваиваю. Она – Тимберлейк, я – Бил, она – Эдвард, я – Белла, она – Поли Ди, я – Джерси Шор[1]. Моя «неразлейвода». Моя «либо вместе, либо никак». И так со второго класса, когда мы сдружились из-за цвета кожи – чуть более темного, чем у детей Маунт-Шасты[2]. А еще из-за свойственной нам обеим неспособности просто следовать указаниям. «Нарисуйте цветочек». Серьезно? Как насчет целого океана с морскими звездами-преступниками и дельфином-детективом, который «не играет по правилам»[3]?

И да, мы обе состоим в БАД – Банде Азиатских Девчонок. Нет, мы не мафия – скорее, что-то вроде «Золотых девочек»[4]. А еще с нами Хансани и Глори. Членские взносы строгие и выплачиваются в связи с притязанием на азиатское происхождение. Суть: мы паназиатки. В городе, увешанном футболками в стиле тай-дай[5] и флагами Конфедерации, дискриминация недопустима.

Нура смеряет меня взглядом.

– Пора сдаться. Смириться. Покончить с этим. Принять свою неудачу. Пойдем лучше в «Эмпориум». Интересно, работает ли еще тот милый парень на кассе? Помнишь, как Глори растерялась и вместо двух кексов заказала два секса? Ну давай же, Зум-Зум, – упрашивает она.

– Лучше бы ты не слышала, как меня называет мама. – Я шевельнулась, и Тамагочи тут же выскочил из моих объятий. Не секрет: я люблю его сильнее, чем он меня. Он топчется по кругу и наконец ложится, уткнувшись носом в собственную задницу. Как. Мило.

Нура пожимает плечами.

– Поздно, я уже слышала. И мне понравилось! Теперь я не могу не называть тебя так.

– Я предпочитаю Иззи[6].

– Ты предпочитаешь Изуми, – не остается она в долгу.

Все верно. Но уже к третьему классу меня до смерти замучили эти три слога, и мне захотелось упростить собственное имя. Так ведь легче для всех.

– Слушай, если уж белые могут выучить клингонский язык, то и с произношением твоего имени должны как-то справиться.

Что правда, то правда.

– Точно, – соглашаюсь я.

Нура барабанит пальцами по животу – верный признак того, что ей скучно. Затем садится, и ее губы расплываются в кошачей улыбке – загадочной, самодовольной. Еще одна причина, почему я люблю собак. Кошкам нельзя доверять: они обглодают твое лицо, когда ты умрешь. (Правда, у меня нет доказательств. Только стойкое внутреннее ощущение.)

– Ладно, забудь про «Эмпориум». Я, кажется, бледна и совсем не чувствую себя привлекательной.

Теперь улыбаюсь я. Это мы уже проходили, и я только рада повторить.

– Может, нам стоит припудрить носик? А потом посмотрим, м-м-м? – услужливо предлагаю я. Тамагочи навострил уши.

Нура с важным видом кивает.

– У гениев мысли сходятся. – Ее лицо снова озаряется улыбкой, и она бросается в сторону маминой ванной, так же известной как «Родео-драйв[7] красоты». Сложно удержаться при одной только мысли о том, что там – в неприметной столешнице, покрытой виниловой пленкой, скрывающей многочисленные сколы, – блестящие лакированные палетки теней от «Шанель», ночная маска для лица с экстрактом черной икры от «Ля Прери», жидкая подводка для глаз от «Ив Сен-Лоран». Что, корейские средства по уходу за кожей? Да пожалуйста. Такое потакание своим маленьким слабостям дарит надежду на светлое будущее. Что-то вроде «сейчас дела по-настоящему плохи, но я верю, что бронзатор “Голден Годдесс” все исправит».

Ирония в том, что дорогая косметика – это полная противоположность маминой практичности. Она водит «Приус»[8], перерабатывает все, что можно (иногда мне кажется, что ей нужен ребенок только для того, чтобы помогать переворачивать компостную кучу), и находит новое применение старым колготкам. Зачем выбрасывать обмылки? Их можно сунуть в старый чулок и намыливать до последней капли. Мама не обратила внимания на мои слова, когда я указала ей на это лицемерие.

– Да пускай, – говорит она. – Это все загадки женственности.

Не спорю. В нас, женщинах, загадок хоть отбавляй. Все сводится к одному: блески для губ и хайлайтеры – мамина тайная слабость. А наша с Нурой слабость – краситься, пока мама дает уроки в местном колледже.

Нура наносит на губы блеск от «Диор» и выглядывает в окно сквозь жалюзи.

– Опять Джонс во дворе.

Иду по ковру и вместе с ней смотрю в окно. Точно, он. Наш сосед одет в широкополую розовую шляпу от солнца, белую футболку, желтые кроксы и саронг[9] – такой цветастый, что даже оскорбительно. Да в смысле, кто вообще додумался создать такую чертовщину?

У него в руках две банки с темной жидкостью, которые он ставит на заднее крыльцо нашего дома. Наверно, комбуча[10]. Это бородатое чудо запало на мою маму, заваривает свой собственный чай и держит пчел, а на его любимой футболке красуется надпись: «Любовь не различает цвет кожи». Это, конечно же, чушь. Любовь определенно различает цвет кожи. Пример: в седьмом классе я набралась храбрости и призналась объекту моего обожания, что он мне нравится. И тот ответил: «Прости, но азиатские девушки не в моем вкусе». Тогда-то моя личная жизнь и ступила на проклятый путь. Мои последние отношения закончились катастрофой. Его звали Форест, и он изменил мне на первой школьной дискотеке года. Само собой, мы расстались. Внезапно заболело в боку. Наверное, от несварения, но точно не от воспоминаний.

– От его нескончаемых подношений твоей маме становится как-то не по себе. Все равно что дикий кот, который оставляет на крыльце задушенных мышей.

Нура наносит еще один слой и разглаживает блеск губа об губу. Глубокий красный цвет подчеркивает ее индивидуальность. Слово «неброский» в ее лексиконе отсутствует.

Скрещиваю руки на груди.

– Две недели назад он принес ей книгу-гербарий.

Может, мама и профессор биологии, но именно ботаника – ее истинная страсть. Пусть Джонс и не разбирается в моде, зато подкатывает он – надо отдать ему должное – превосходно.

Нура отходит от окна и бросает блеск на мамино одеяло, купленное на барахолке. Мама – настоящий фанат старинных вещей.

– Ты про эту? «Редкие орхидеи Северной Америки»?

Она сейчас возле маминой тумбочки и роется в ее вещах. Вот проныра!

– Нет, – отвечаю я. – Это что-то другое.

Я никогда особо не обращала внимания на эту книгу. Редкие орхидеи и все такое прочее – это не ко мне.

Нура раскрывает книгу.

– Ра-ро, Скуби-ду[11]. Это еще что такое? – Она указывает на титульную страницу и начинает читать: – «Моя дорогая Ханако…»

До меня доходит не сразу. Дорогая? Ханако? Я бросаюсь к ней и выхватываю книгу из рук.

– Жадина, – бормочет Нура, кладя голову мне на плечо.

Почерк аккуратный, с наклоном. Карандаш еле видно.

Моя дорогая Ханако,

пожалуйста, пусть эти строки скажут то, что я не могу выразить словами:

Я бы хотел быть так близко

К тебе, как мокрая юбка

Рыбачки близка к ее телу.

Думаю о тебе всегда.

– Ямабэ-но Акахито

Твой

Макото «Мак»

2003

Нура тихо присвистнула.

– Кажется, Джонс – не единственный тайный воздыхатель твоей мамы.

Опускаюсь на кровать.

– Мама никогда мне не рассказывала ни про какого Макото.

Даже не знаю, как относиться к этому. Странно думать о личной жизни родителей до твоего появления на свет. Пусть меня назовут самовлюбленной, но верить, что все началось в тот момент, когда родился ты, – это привилегия подростков. Из серии «А вот и Иззи! Земля, теперь ты можешь вращаться». Может, это свойственно всем детям, у которых нет ни братьев, ни сестер, – не знаю. Или моя мама любила меня так сильно, что теперь я чувствую себя центром вселенной.

Пока я размышляю над увиденным, Нура осторожно говорит:

– Слушай. Ты же родилась в 2003.

– Точно, – сглатываю я, пристально вглядываясь в страницу. Наши мысли принимают невероятное, но интуитивно правильное направление. Мама говорила, что забеременела на последнем курсе колледжа. Мои родители окончили учебу вместе. Гарвард, 2003 год. Отец был еще одним студентом из Японии. Роман на ночь. «Но это не было ошибкой, – всегда говорила она. – Никогда».

Смотрю на имя. Макото. Мак. Какова вероятность того, что у мамы были отношения с двумя разными японцами в год моего рождения? Перевожу взгляд на Нуру.

– Возможно, он мой отец. – Так странно и так тяжело произносить эти слова. Табу.

Тема моего отца всегда была не чем иным, как биографической сноской. Иззи родилась в 2003 году от союза Ханако Танаки и неизвестного мужчины японской национальности. Вот только паршиво мне вовсе не от этого факта. Я – дитя двадцать первого века. Как я могу стыдиться сексуальной свободы моей мамы? Я с уважением отношусь к ее выбору, но даже слова «мама» и «секс», стоящие рядом, вызывают во мне непреодолимое желание что-нибудь поджечь.

Мне больно от незнания. Идя по улице, разглядываю лица и спрашиваю себя: не ты ли мой отец? Был ли ты с ним знаком? Знаешь ли ты обо мне что-то, что не известно мне самой?

Нура пристально смотрит на меня.

– Этот взгляд мне хорошо знаком. Тешишь себя надеждой.

Прижимаю книгу к груди. Иногда трудно не завидовать собственной лучшей подруге. У нее есть то, чего нет у меня, – мама, папа и огромная семья. Мне довелось побывать у нее дома на День благодарения. Это настоящая картина Нормана Роквелла[12], только с подвыпившим дядей, гранатовым соусом, пирожными с хурмой вместо яблочного пирога, и все говорят на фарси. Она знает, откуда она, кто она и что собой представляет.

– Я серьезно, – отвечаю наконец.

Нура опускается рядом и легонько толкает меня локтем в бок.

– Серьезно? Может, он твой отец. А может, и нет. Не надо делать поспешные выводы.

Слишком поздно.

Будучи ребенком, я много думала об отце. Порой я представляла его стоматологом или даже астронавтом. А однажды – хоть и никогда в этом не признаюсь – я пожелала, чтобы он оказался белым. По правде говоря, мне хотелось иметь белых родителей. Белый цвет означал красоту. Все мои куклы, модели и семьи, которых показывали по телевизору, были белыми. Это как с сокращением моего имени: с кожей на тон светлее и глазами покруглее жизнь бы значительно упростилась, а мир бы стал доступнее.

Снова смотрю на страницу.

– В Гарварде должна быть информация о студентах, – неуверенно вырывается у меня. Я никогда не осмеливалась разыскивать отца. Даже не завожу о нем разговоры – мама не особенно их поощряет. По правде говоря, меня сдерживает ее нежелание говорить о нем. Поэтому я молчала, не желая расшатывать лодку, в которой находятся двое – мать и дочь. До сих пор. Но и одной мне не следует соваться в эту тему. Друзья ведь и нужны для того, чтобы разделить ношу, разве нет?

Щелчок. Вспышка. Нура фотографирует страницу на телефон.

– Мы обязательно докопаемся до правды, – обещает она. Боже, мне бы ее уверенность. Ее самоуверенность. Хотя бы половину. – Ты в порядке?

Мои губы дрожат. Чувствую трепет в груди. Должно быть, грядет что-то большое. Грандиозное.

– Да, все нормально. Просто нужно многое обдумать.

Нура обнимает меня, крепко прижав к себе. Я тоже обвиваю ее руками.

– Не переживай, – произносит уверенный голос. – Мы разыщем его.

– Ты правда так думаешь? – Мои глаза блестят надеждой. На ее лице снова появляется кошачья улыбка.

– Скажи, а булочки с корицей – моя слабость?

– Судя по прошлому разу, да.

– Вот и ответ на твой вопрос. Мы найдем его, – быстро и уверенно кивает она.

О чем я и говорю. Либо вместе, либо никак.

2

Школа. Полдень. Вторник. Я несусь по коридорам Маунт-Шаста Хай. Прошло уже восемнадцать часов с тех пор, как планета сошла со своей орбиты, – я нашла книгу о редких орхидеях с полуоткровенным стихотворением внутри.

Вечер и утро прошли непросто. В голове роились вопросы: врала ли мама о том, что не знает моего отца? Если да, то почему? Знает ли отец о моем существовании? Почему тогда он не хочет со мной общаться? Это самая настоящая борьба. Старалась сохранить надежду, одновременно уклоняясь от мамы. Как же хорошо, что я умею увиливать. Под моей кроватью хранятся полбутылки персикового шнапса и парочка любовных романов (обедневший герцог плюс наследница из низшего сословия равно любовь навсегда). Мама, конечно же, ни о чем даже не догадывается. Самое главное – вести себя как обычно: девушка просто занимается своими делами, что тут особенного?

Вижу вход в библиотеку и бросаюсь вперед, проталкиваясь через группу ковбоев и двух девчонок – обеих зовут Хармони. За мной захлопываются двойные двери.

Наконец-то тишина. Вот бы от мыслей можно было избавиться так же легко. Среди стеллажей меня ждет Нура. Она вся как на иголках. Я тоже нервничаю. За последний час чат БАД наводнило сообщениями.

Нура: о боже, о боже, о боже.

Нура: Важные новости. Срочная встреча БАД в библиотеке во время перерыва на ланч.

Глори: Мы едим там каждый день.

Я:?

Нура: Не опаздывайте. Вы не можете этого пропустить.

Глори: Если это опять про третий сосок Дэнни Мастерсона…

Нура: ЕСЛИ БЫ!

Хансани: Хотя бы намекни.

Я: ??

Нура: Вот еще. И все испортить? Тебе придется подождать. Без обид.

Я тяжело вздыхаю – внутри как будто сдувается шарик, когда-то полный надежды. Скорее всего, важные новости Нуры никак не связаны с моим предполагаемым отцом. Она живет срочными встречами.

– Ну наконец-то.

Нура хватает меня за руку и тянет сквозь стеллажи. Мы оказываемся в углу, выходящем на северо-восток. Стройная шриланкийка Хансани и полуфилиппинка Глори с бровями, за которые я готова отдать жизнь и/или убить, уже ждут нас за нашим столиком. Это мои девчонки. Мы все обладаем одной уникальной способностью: достаточно одного лишь внимательного взгляда, чтобы понять чувства друг друга. Наша связь зародилась еще в начальной школе, где мы поняли, что нашим самым большим «недостатком» была наша внешность.

Мне в этом помогла Эмили Биллингс. Она прижала меня к стенке школьного автобуса, сильно раскосив пальцами свои глаза. Я знала, что отличаюсь от других, но не знала, что это плохо, пока мне на это не указали. Конечно же, я рассмеялась вместе с другими детьми. В конце концов, юмор – лучшая защита. И притворилась, что меня эта выходка ни капельки не задела, как не задел и вопрос о том, празднует ли моя семья нападение на Перл-Харбор, как они празднуют Рождество. Или когда ребята попросили меня помочь им с домашней работой по математике[13]. Им же хуже – я не дружу с цифрами. И все равно каждый раз внутри меня что-то тихо съеживается от стыда.

Во всяком случае мы справились. Научились игнорировать этнические стереотипы. Нуру постоянно спрашивают, почему она не носит хиджаб. Люди интересуются, не удочерили ли Глори, когда видят ее белого папу. Хансани вынуждена терпеть акцент мистера Апу[14] – для начала, это другая страна. И, конечно же, бесконечные «Нет, и все-таки, откуда вы на самом деле?».

Девчонки уже приступили к своим обедам: у Хансани сегодня пита с хумусом, у Глори – яичный салат. Над столиком висит знак «Есть запрещено». Бла-бла-бла. Правила созданы, чтобы их нарушать.

Бросаю на стол свой рюкзак и бутылку с водой и улыбаюсь девочкам. Нура опускается на стул рядом со мной и щелкает пальцами, обращаясь с Глори:

– Ноутбук.

Глори переводит взгляд на Нуру, ее глаза сужаются.

– А где «пожалуйста»? – отвечает она, доставая свой блестящий «Хромбук».

Нура тыкает в нее карандашом.

– Ты знаешь, я обожаю тебя, несмотря на то, что твое имя тебе не идет.

Это правда. Хотя я бы никогда не сказала этого вслух. Глори из тех, кто сует палец в рот другому человеку, пока тот зевает, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Нура со своей стороны тоже за словом в карман не полезет. Их отношения лучше всего описывает фраза «любовь и ненависть». Они так похожи друг на друга, что даже не догадываются об этом.

Глори протягивает ей свой ноутбук.

– Ткнешь в меня карандашом еще раз, и я врежу тебе по шее.

Что ж, сегодня скорее «ненависть», чем «любовь».

– Мы можем перейти к делу? – встреваю я.

Нура берет ноутбук и что-то быстро печатает.

– Да-а… Да, мы можем. – Замолчав, она переплетает пальцы рук и хрустит ими. – Барабанная дробь!

Хансани подыгрывает ей, стуча пальцами по столу.

Глори достает пилку и начинает затачивать ногти, превращая их в когти.

Я закрываю глаза. Собираюсь с духом. Шарик в моей груди снова наполняется надеждой. Пусть это будет он. И если да, то, пожалуйста, хоть бы он не оказался серийным убийцей, коллекционирующим кожу жертв.

– Я нашла его! Я нашла Макото. Мака. Твоего отца! – кричит Нура.

Открываю глаза и моргаю. Ее слова проникают под кожу. Укореняются. Прорастают. И зацветают. Чувства сменяются калейдоскопом. Но сильнее всего ощущается дискомфорт. И я делаю то, что у меня получается лучше всего, – шучу и ухожу от темы.

– Что? Это не про третий сосок Дэнни?

Нура отмахивается.

– Господи, да нет же. То было два с половиной месяца назад. А теперь, прежде чем показать, что я нашла, мне нужно кое-что вам сказать. – Она серьезна. И колеблется.

У меня вспыхивают уши. Хансани тянется через весь стол и накрывает ладонью мою руку. С помощью шестого чувства она может определять эмоциональные колебания. Это ее суперспособность.

Смотрю на Глори и Хансани. Знают ли они, что нашла Нура? Обе качают головами. Нам свойственно общаться при помощи одних лишь взглядов. Мы всегда на одной волне. И сейчас мы все в неведении.

– Так. – Глубокий вдох. – Выкладывай.

Готовься к худшему. Надейся на лучшее.

– Мне очень нравится твой отец. – Нура томно вздыхает.

Хансани хихикает.

Глори закатывает глаза.

От нервов у меня перехватывает дух.

– Ну фу, – отвечаю. – Мы даже не знаем, отец ли он мне.

– Нет уж. Он твой папа.

Папа. Мысленно я всегда называла его отцом, но не папой. Первое – это титул, который дается при рождении. Второе зарабатывается со временем – после разбитых коленок, бессонных ночей и выпускных. Папы у меня нет. Но мог бы быть. Надежда иметь папу толкает меня к краю сиденья.

– Ты его точная копия. Взгляни-ка, – говорит Нура, поворачивая ноутбук так, чтобы было видно всем. На экране всплывают изображения.

– Вот же хрень! – Глори бросает пилочку на стол.

– Заткнись. – Хансани тихо свистит.

– Макотономия Тошихито, прошу любить и жаловать. Так кто твой папочка, Зум-Зум? – восклицает Нура. Она наводит курсор на фотографию и увеличивает ее. Когда смотришь вблизи, становится еще более жутко. Он позирует на фоне кирпичного здания. Возможно, Гарвард. На фото он совсем юн. Многообещающая улыбка полна глупых надежд. Улыбайся, пока жизнь не выбила зубы. Сходство поразительное. Даже страшно. Пухлые губы, прямой нос, щербинка между зубами – вылитая я.

Мой рот открывается, закрывается и снова открывается.

– Нура права. Горячий папочка.

По столу разносится стук кулаков. Пульс учащается. Напоминаю себе, что сердечные приступы среди восемнадцатилетних – явление редкое.

– Как ты… – Пауза. Собираюсь с духом. С мыслями. – Как ты нашла его?

– В Гарварде нет онлайн-доступа к списку студентов, зато есть страница с заявками и номером телефона. Я позвонила туда этим утром. Поговорила с очень крутой чикой по имени Оливия. Вышло забавно. Она выросла в Ашленде. – Ашленд находится неподалеку от Маунт-Шасты. – Мы прекрасно поладили и стали друзьями. Возможно, она назовет своего первенца в мою честь.

– Ну, давай ближе к делу, – фыркает Глори.

Что до меня, то я не могу оторвать от него взгляда. От Макото. Моего отца. От наших общих черт. У нас одинаковая форма бровей, хотя свои мне пришлось выщипать. Касаюсь пальцами экрана, но тут же одергиваю себя: только без этих розовых соплей.

Нура тем временем продолжает:

– Правда, многого рассказать она мне не могла – все из-за конфиденциальности. Так что это был своего рода тупик.

– О боже, – стонет Глори.

Нура насупилась ей в ответ.

– Тогда я решила поискать в «Гугле» и ввела в поисковой строке слова Макото, Мак, Гарвард 2003. И вуаля. Проще простого. – Нура машет рукой перед моим лицом. – Ты в порядке?

Слова застревают в горле.

– Да. Нет. Наверно?

– Что ж, пусть будет «да», потому что это еще не все.

Не все? Как это – не все?

– Только не падай сразу.

Нура на секунду замолкает и откашливается. Кхм. А я не могу оторвать взгляда от экрана.

– Он из императорской семьи. – Пауза. Ее лицо озаряется улыбкой. – Принц. – Снова пауза. Улыбка становится шире. – Если быть точнее, наследный принц Японии. Его настоящее имя – Макотономия Тошихито.

Стрелка часов над нашими головами отсчитывает секунды. Улыбка Нуры постепенно меркнет. Кажется, будто я стою в начале длинного и темного тоннеля.

– По-моему, ей плохо, – обеспокоенно шепчет Хансани. – Может, позвать медсестру?

– У нас больше нет медсестры. Бюджет сократили, забыла? – отрезает Глори.

Грудную клетку распирает от истерики. Иного выхода нет – только вверх и вниз. Мой смех резок и неуправляем. Да уж, кажется, я схожу с ума.

– Зум-Зум, правда, это не смешно, – замечает Нура. – Ты – дитя любви принца. Плод его чресл.

– Слова «плод» и «чресла» никогда не должны употребляться вместе, – замечает Глори с набитым яичным салатом ртом.

Нура поджимает губы.

– Значит, не верите мне. Никто из вас. Что ж, ладно. Тогда вот вам доказательства. На десерт. – Она закрывает фотографию и открывает газетную статью.

СПЛЕТНИК ТОКИО

Впервые за всю историю династии: старший из наследников Хризантемового трона[15] не собирается вступать в брак

23 мая 2018 года

В свои тридцать девять лет его императорское высочество наследный принц Тошихито не планирует жениться, сообщает надежный осведомитель из дворца. Несмотря на вереницы подходящих кандидаток, наследный принц не желает остепеняться. В управлении Императорского двора крайне озабочены таким положением дел, впрочем, публично в этом не признаются…

Далее в статье обсуждаются подходящие для наследного принца невесты: дальняя родственница императорской семьи, племянница служителя Храма Исэ, внучка экс-премьер-министра Японии, дочь богатого предпринимателя. Текст сопровождают фотографии дам, держащих отца под руку. Те красуются и жеманничают, купаясь в лучах славы и его внимании. Он же, напротив, непоколебим, хмур, взгляд его тверд. Да уж, не сравнить с фотографией на фоне Гарварда. Дальше по тексту идет критика невест. Неподходящая шляпка для вечеринки в саду, неподходящие перчатки для обеда на государственном уровне, недостаточный семейный бюджет – или наоборот, слишком достаточный.

Девчонки собрались за моей спиной и тоже уставились в монитор.

– Да он просто вылитый азиатский Джордж Клуни, – говорит Хансани.

– Ага, только до Амаль и рождения близнецов, – уточняет Глори.

Я закрываю статью и следующие несколько минут разглядываю его фотографии. Вот он в королевской ложе в Ковент-Гарден вместе с Принцем Чарльзом и Камиллой на опере «Травиата». Здесь он на бранче с Великим герцогом Люксембургским в замке Бецдорф, а тут – на Средиземном море с королем Испании. И все в таком духе: катание на лыжах с Хансом, принцем Лихтенштейна, обед на государственном уровне в ОАЭ с президентом шейхом ибн Заидом Аль Нахайян. И вдобавок ко всему, его свежая фотография с Джорджем Клуни! Захлопываю ноутбук и отодвигаюсь от стола. Нужно перевести дух.

Нура, Глори и Хансани растерянно улыбаются. От них веет тревогой. Возможно, если произнести это вслух, то станет больше похоже на правду:

– Мой отец – наследный принц Японии.

Не сработало.

Трудно поверить, но фотографии не врут. Мы похожи как две капли воды. Плод его чресл. Да уж, та еще фразочка.

– Детские мечты сбылись: ты – принцесса, – произносит Нура.

Принцесса. Большинство маленьких девочек мечтает быть принцессой. Только не я. Мама покупала мне кубики с изображениями Хиллари Клинтон и Рут Бейдер Гинзбург[16]. Я просто мечтала об отце, знать, кто я, и говорить об этом с гордостью.

– Если в тебе течет королевская кровь, то наверняка я тоже родовитая, – брякает Нура. – Когда я буду дома, то заплачу за составление своей родословной. Вдруг я наполовину Таргариен, на тридцать процентов принадлежу британской королевской семье и на сто процентов – пропавшая сестра Опры.

– Уверена: это так не работает, – замечает Хансани и при виде косого взгляда Нуры поднимает руки. – Ладно-ладно, просто говорю.

Проигнорировав ее, Нура обращается ко мне:

– Со мной никогда не приключалось ничего лучше: моя лучшая подруга – принцесса! – Она подпирает руками подбородок и, хлопая глазами, смотрит на меня. – Уж я своего не упущу.

У меня голова идет кругом. Я не могла даже подумать о таком – не то что мечтать. Ждала целых восемнадцать лет. А теперь… комок в горле. Как же неприятно. И неизбежно.

– Вся моя жизнь – обман. Почему мама скрывала от меня правду?

– А вот это – вопрос на миллион, дружище, – щелкает пальцами Глори.

3

Сообщения

17:26

Я: Мысль о разговоре с мамой – определенно лучшее слабительное на свете.

Нура: Ты сможешь.

Нура: Вперед, в духе «Закона и порядка»[17]. Настало время ответить за содеянное. Ты – отважный прокурор, который привлечет ее к ответственности.

Я: Я бы предпочла быть Маришкой Харгитей. Она такая крутая! К тому же Айс-Ти – ее напарник.

Я: Ну все, я пошла. Мама дома.

Нура: Не забывай про Молот правосудия!

Вздохнув, перевожу телефон в беззвучный режим. Так, плечи расправлены. Сердце наполнено решимостью. По-прежнему чувствую неприятное ощущение в животе. Оно сопровождает меня всю дорогу по коридору в кухню. Мама уже вовсю гремит посудой, открывая и закрывая дверцы шкафов, и наливает масло в большой вок. На ужин сегодня жаркое. Сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь. Расслабься. Веди себя естественно. Это не так сложно. Крутиться на кухне с шести часов, каждые десять минут спрашивая, когда будет готов ужин, – это твоя работа.

Подхожу к стойке и сажусь на один из стульев. Под шкафчиком на крючках висят кружки – мама их коллекционирует. На ее любимых написаны странные фразы. Прямо передо мной красуется надпись: «Геология рулит». Мама кладет передо мной разделочную доску, нож и разноцветные болгарские перцы.

– Давай режь, – кивает она.

Я делаю, что мне велено, – кромсаю оранжевый овощ.

– Мам?

– М-м? – Она заворачивает тофу в ткань. Пиджак уже успела снять, но «школьная форма» до сих пор на ней: классическая рубашка на пуговицах с закатанными до локтей рукавами и элегантная юбка-карандаш.

– Расскажи мне еще раз про моего отца. Ну, донора спермы.

Мы всегда были откровенны друг с другом. Иными словами – мать-одиночка и дочь, двое против целого мира. Вот только теперь все вдруг перепуталось. Изменилось. Но она пока этого не замечает. Это как развод родителей Глори. Ее мама остыла и начала встречаться с семейным стоматологом, а папа в это время готовился к двадцатой годовщине семейной жизни. Ложь перечеркнула все.

Мама закрывает глаза. Ну, конечно, сейчас начнется ее коронное «сегодня-был-длинный-день и у-меня-нет-времени-на-эти-разговоры».

– Я просила тебя не использовать эту фразу.

– Прости. Я учусь в государственной школе. У нас есть предмет «половое воспитание». Я слишком много знаю.

Она разворачивает тофу, режет его на кубики и бросает в вок. Он шипит, и звук этот действует на меня приятно-успокаивающе – как будто возвращаешься домой.

– Эта тема может подождать? Я ужин готовлю.

Я сильнее сжимаю в руке нож: меня накрывает волна решимости. Я не злюсь. Совершенно.

– Нет, не может. Просто расскажи мне еще раз.

Она замирает и оборачивается. И подозрительно смотрит на меня.

– К чему все это? Тебе чего-то не хватает из-за отсутствия отца?

Ох! От выражения ее лица душа рвется на части. Моя решимость сменяется оборонительной позицией. Что мне ответить? Да. Мне не хватает отца. Даже больше: мне не хватает прошлого. Со стороны мамы семьи нет. Она сансей – японка в третьем поколении. Ее бабушка и дедушка эмигрировали в тридцатых годах прошлого века. Они не знали языка, и все, что у них было, когда они сели на направляющийся в Америку корабль, – это надежда на лучшую жизнь. После Второй мировой войны они спрятали фамильную реликвию – кимоно – под кровать, наряжали в декабре рождественские елки и говорили исключительно по-английски.

Но некоторые традиции – снимать обувь перед входом в дом, идти в первый раз к кому-то в гости не с пустыми руками, есть на Новый год тошикоши соба[18] и моти[19] – никуда не исчезли. Они просачиваются сквозь щели и лезут через стены. От этой призрачной жизни мне становится тоскливо. Я хочу понять себя. Хочу найти свои корни.

Но я не могу сказать маме, о чем думаю. Не могу признаться ей, что на вопросы людей обо мне отвечаю так, словно оправдываюсь. Нет, я не говорю по-японски. Нет, я никогда не была в Японии. Нет, мне не нравятся суши. Их разочарованные взгляды говорят сами за себя. Я неполноценная личность.

Ей будет больно от этих слов.

Поэтому я просто молчу.

Она медленно и мучительно вздыхает. И смотрит в потолок. Боже, дай ей терпения.

– Мы познакомились на одной из вечеринок на последнем курсе. Переспали. После окончания учебы я обнаружила, что беременна тобой. Но его было уже не найти.

– Ты не знала, как его зовут?

– Не знала. – Она не смотрит в глаза.

– И не знала, где он жил?

– Нет.

– А как насчет друзей? Ты пробовала разыскать его через них?

– У нас не было общих знакомых.

– Хм.

– Все? Что насчет твоего проекта по английскому? Ты закончила журнал о Гекльберри Финне?

Воспринимаю ее вопрос как личное оскорбление.

– Конечно, закончила. – На самом деле нет. Зато – и да здравствует оправдывающее обстоятельство в виде ПМС! – мне дали еще одну неделю на сдачу, о чем мама не знает. И пусть не знает дальше. – И нет, еще не все.

Тофу шкварчит в воке. Она бросает лук.

– Изуми. – Мне нравится, как мама произносит мое имя. За долгим «и» и мягким «зуми» скрывается добрая порция любви. Но сегодня примешалось раздражение.

– Значит, он не сказал тебе, что его зовут Макотономия Тошихито? – Я произнесла его имя мягко, но оно камнем упало на покрытый линолеумом пол. И в этот момент я понимаю: все это время мама врала. Она сглатывает, ее губы раскрываются. Взгляд темных глаз устремляется на меня. Виновна. Виновна. Виновна.

– Откуда ты знаешь? – сталью звучит ее голос.

Я кладу нож с перцем на стол.

– Я видела его имя в книге, которая стоит на твоем ночном столике. Ну, ладно: всего лишь одну его часть – Макото. Вторую мы нашли с Нурой.

– Ты копалась в моих вещах? – Из низкого хвоста выбились пряди волос.

– Нет. – Это формальность. В ее вещах копалась Нура. – Я ничего не выискивала. Случайно наткнулась.

Она нахмурилась. Не верит мне. Но это не суть. Суть в том, что…

– Ты лгала мне. Ты говорила, что не знаешь его имени. Говорила, что он никто. Нет уж, кое-кем он все-таки является. – Ее обман раскрыт. Кажется, будто земля уходит из-под ног. Между нами образуется пропасть. Я скрещиваю руки на груди. Два болгарских перца так и остаются нетронутыми. К черту овощи. К черту ужин.

Ее лицо становится непроницаемым. Она отворачивается. Я вижу ее профиль.

– И что? Да, я знала, кто он, – отвечает она, перемешивая деревянной лопаткой тофу с луком. – Как банально: бедная девушка влюбляется в принца. Такое бывает только в сказках. А в жизни «и жили они долго и счастливо» не бывает.

– Мам? – Ее движения машинальны. Перемешивает. Перчит. Встряхивает вок. – Мама! – Она обращает на меня внимание. Мы смотрим друг на друга. Во взглядах – тысячи невысказанных фраз. – Почему ты обманывала меня?

Она пожимает плечами, промывает брокколи и садится резать ее мясным ножом.

– Вся его жизнь была распланирована. Моя же – только начиналась. Когда я узнала, что беременна, то рассказала об этом лишь одному близкому человеку. Я кое-что знала о придворной жизни, но она показала мне больше. И я поняла, что моя жизнь станет слишком ограниченной. Видела бы ты его в Гарварде. С ним всегда находился то камергер, то камердинер, то императорская гвардия или полиция. Мы тайком целовались в коридорах или сбегали в отели. Он жил как в аквариуме – на виду. – Мама останавливается, вытирает руки полотенцем для посуды и продолжает: – За женщинами императорской семьи следят особенно тщательно. Все рассматривается под увеличительным стеклом. Их критикуют за идеи, которых они придерживаются, за одежду, которую носят, и ребенка, которого вынашивают. Я была свидетелем того, как твоему отцу давали выбор – словно маленькому ребенку. Ты можешь выбрать или одно, или другое, но не то и другое. Твоя жизнь будет определяться семьей, в которой ты родился. Этого я не хотела для тебя. Для нас.

– И он согласился?

Она отвернулась.

– Я ему не сказала.

Моя рука сжимается в кулак. Восемнадцать лет! – и мой отец даже не знает о моем существовании.

– Ты должна была сказать ему. Он… Возможно, он бы остался в Штатах.

Во всем белом свете нет ничего печальней ее улыбки.

– Он неоднократно повторял: если он останется в Америке, то будет чувствовать себя как дерево без солнечного света. Как я могла просить его об этом?

– Ты могла бы сказать мне. Я заслуживаю знать правду.

– Ты права. – Она выключает плиту и снимает вок с горячей конфорки. Затем тянется через стойку и берет меня руками за щеки. Ее пальцы холодны. – Нам ведь хорошо жилось вместе, правда? Думаю, мне остается сказать лишь одно: я заботилась о твоих интересах.

Видимо, тогда сработал материнский инстинкт – защищать до последнего. Но взрывоопасная смесь из моего гнева и предательства мамы затмили ее добрые намерения. Я срываюсь.

– И о своих, – отвечаю.

Она отстраняется.

– Что?

– О своих интересах ты тоже позаботилась, – указываю на ее материнский эгоизм. Моему отвратительному поведению нет оправданий. Но порой, когда тебе плохо, ты поневоле тянешь за собой в трясину и других, чтобы там, на самом дне, не было так одиноко. – Ты не хотела жить с моим отцом и сделала свой выбор. А у меня даже выбора не было.

Мама шумно вдыхает. Я попала в самое больное место.

– Изуми…

Встаю со стула. Я потеряла бдительность с собственной мамой. Огромная ошибка. Никогда бы не подумала, что она способна меня ранить. Мир жесток и враждебен. Совсем скоро дела станут по-настоящему плохи. На горизонте уже замаячила истерика.

Медленным шагом направляюсь в свою комнату зализывать раны.

Мама знает, в какой момент лучше взять небольшой таймаут. Пока я плачу, Тамагочи спит. Эмоциональная поддержка – это не про него. Наши отношения однобоки. Я балую его лакомствами, а он рыгает мне в лицо. Такова жизнь.

Нура присылает гифку – танцующего на задних лапках чихуахуа.

Нура: Ну-у?! Что сказала мама?

Переворачиваю телефон. Все еще пытаюсь понять, что чувствую, расковыривая корочку на ране гнева. Я зла.

Вдруг – стук в дверь.

– Зум-Зум?

Входит мама. В руках у нее – миска с рисом и жаркое. Она ставит ужин на комод и садится рядом на кровать. Я еще сержусь, потому перевожу взгляд в окно. Она берет мою руку. Несмотря ни на что, ее теплое, спокойное прикосновение успокаивает.

– Мне давно нужно было рассказать тебе правду, – произносит она. Ее голос тихий, безмятежный, легкий. Ложь больше не отягощает его. – Твоего отца зовут Макотономия Тошихито. Он наследный принц Японии. И однажды станет императором. Люди кланялись ему, но меня он об этом никогда не просил. Я называла его Мак. И когда-то он был моим.

Солнце все ближе опускается к горизонту. Во дворе колышется высокая трава.

Вскоре я уже знаю все. Мои родители познакомились на вечеринке. Любви с первого взгляда не случилось. Зато между ними прошел разряд, который привел к телефонным звонкам, затем – встречи, а потом – и совместные ночи. Они договорились держать их отношения в тайне. Мама не хотела привлекать внимание.

– Я упорно трудилась, чтобы оказаться там, где была. И не могла рисковать своим положением ради парня, – поясняет мама. – Он уважительно относился к моим желаниям. Нам было хорошо вместе, но мы оба знали: рано или поздно все закончится. Мы из разных миров. – Она смеется. – Он не умел ни гладить рубашки, ни стирать, ни суп сварить. Он пил, как лошадь, ему нравилось крафтовое пиво. А еще он был очень смешным. Он обладал сухим чувством юмора и злым остроумием. Ты мог даже и не подозревать, что он вонзает в тебя шип сарказма, и вот ты стоишь, истекая кровью, а его уже и след простыл.

Я прищуриваюсь.

– Все эти годы ты хранила подаренную им тебе книгу?

Она опускает взгляд на колени.

– Это редкое издание. Я забыла, что там стихотворение. – Мы обе знаем: она говорит неправду. Мама все еще безответно влюблена в моего отца. Это ее тайна, и она хранит ее.

Мама поднимается и достает из кармана лист бумаги.

– Понятия не имею, как можно связаться с ним сейчас, но общие друзья у нас имелись. Дэвид Мейер – профессор химии в Стокгольмском университете. Они с твоим отцом общались довольно близко. Возможно, они все еще поддерживают контакт. – Она кладет лист возле меня и касается моего плеча, затем – щеки. – Поешь чего-нибудь.

Мама уже закрывает за собой дверь, как вдруг я говорю:

– Прости… за мои слова.

– И ты меня прости, – отвечает она. – Что я ни слова не сказала об этом раньше. – Над образовавшейся между нами пропастью воздвигается мост – шаткий, но сносный. Все будет хорошо.

Мне не терпится схватить листок.

– Один вопрос. Ты правда не против, если я попытаюсь связаться с ним? – спрашиваю я. Если он выйдет на связь, то нас накроет с головой волна всеобщего внимания. Наши жизни могут резко измениться.

Мама медлит с ответом. На ее плечи давит страх. Она один-единственный раз качает головой и распрямляет спину. Этот фирменный мамин жест означает: она готова к испытаниям. Я уже видела его раньше, в тот самый день, когда впервые пошла в детский сад. Я вцепилась ей в лодыжки и плакала, а она пыталась высвободиться из моей цепкой хватки. Или когда она порезала руку, готовя мне сэндвич. Кровь была повсюду. Мама обмотала руку полотенцем, и мы отправились в отделение неотложки, но только после того, как она собрала мне обед и книги. Она всегда ставила меня на первое место.

– Нет, не против. – Ее голос такой мягкий и чуткий, что мне снова хочется расплакаться. – Я добилась желаемого. Наша жизнь куда скромнее, чем его. Но я счастлива.

Она уходит, и я беру в руки лист бумаги. На нем написан адрес электронной почты Дэвида Мейера. Нажимаю на телефоне на конвертик.

Уважаемый господин Мейер!

Меня зовут Изуми Танака. Моя мама, Ханако, в 2003 году окончила Гарвард. Возможно, вы до сих пор поддерживаете связь с моим отцом, Макотономией Тошихито. Надеюсь, вы поможете мне связаться с ним. Ниже оставляю для него сообщение, которое вы могли бы ему переслать.

С уважением,

Изуми

Сделав глубокий вдох, начинаю сочинять письмо отцу.

Дорогой Мак,

вы меня не знаете, зато я вас знаю.

Нет, это перебор. Слишком несерьезно. Удаляю и начинаю заново.

Уважаемый Наследный Принц Тошихито,

Думаю, я ваша дочь…

4

– Ничего? – спрашивает Глори, теребя в руках салфетку.

Я откидываюсь на спинку красного винилового дивана и глажу набитый до отвала живот. «Сытый медведь» – это закусочная в Маунт-Шасте. Она известна своими меню в формате газеты, безвкусным декором в виде черного медведя-лесоруба и бисквитами размером с тарелку. Мы частенько заглядываем сюда. Пришли. Поели. Победили. Наши лучшие моменты мы проживаем здесь.

– Не-а.

Хансани мягко улыбается и поглаживает меня по руке.

– Подожди еще немного. Прошло всего около недели.

На самом же деле я написала сообщение Дэвиду Мейеру тринадцать дней, два часа и пять минут назад. Не то чтобы я считала… Просто вчера перестала проверять свой почтовый ящик каждые пять минут. Сейчас захожу в него один раз в час. Прогресс.

Мягко убрав руку, с признательностью смотрю на Хансани. В моем сердце для нее отведено особое место. У нее всегда спокойное счастливое лицо, а исходящая от нее энергетика напоминает «Любимцев Америки»[20]. Вдобавок Хансани размером с эвока[21]: если бы она позволила мне, то я бы носила ее в кармане. Порой наши мнения расходятся. Как доброй половине населения Маунт-Шасты, ей нравится The Grateful Dead. Мне же их музыка кажется самовлюбленным бренчанием на гитаре. Забросайте меня помидорами.

– Быть может, его ответ попал в «спам»? – предполагает Нура.

Хансани мычит в знак согласия.

– Уже проверяла. Ничего.

А что, если мой отец не желает меня знать? До сих пор мне это в голову не приходило. Ауч. Даже от одной мысли об этом больно. Мне не стоит так волноваться, ведь он – просто биологический незнакомец.

Быть может, если я часто буду повторять себе эти слова, то поверю в них.

А вот и счет. Расплатившись смятыми банкнотами, найденными в карманах или на дне сумок, оставляем чаевые мелочью. При выходе из заведения я застенчиво улыбаюсь официантке, как бы извиняясь: простите за двадцать процентов в виде горстки звенящих монет.

Мы загружаемся в машину Нуры – хетчбэк с отшелушивающейся краской и сколом от камня на лобовом стекле. Я прыгаю на переднее сиденье, и мы едем на Лейк-стрит к дому Глори. Вдали одинокой белой пирамидой вырисовывается гора Шаста. Мэйн-стрит осталась позади: один светофор, полдюжины магазинов с горными кристаллами, независимый книжный и кофейня.

– Сначала подбросим до дома тебя. – Нура смотрит на Глори через зеркало заднего вида. Мы обгоняем семью верхом на лошадях. – И еще: никогда больше не надевай эти штаны.

На ярко-фиолетовых легинсах Глори нарисованы глаза.

– Меня устраивает, – отвечает она. – А ты когда перестанешь носить два яичка на макушке? – Волосы Нуры собраны в два пучка.

Я оглядываюсь на Хансани, и мы обмениваемся улыбками. А те продолжают пререкаться до конца поездки.

Пятнадцать минут спустя мы подъезжаем к дому Глори, покрытому кедровой черепицей.

– О черт. – Глори откидывается на спинку сиденья, прижимая к груди сумку. Мы все понимаем, что происходит. Перед домом припаркована «Мазда Миата», а по дорожке идет новый бойфренд ее мамы. Стоматолог. Он носит толстую золотую цепочку и слишком часто повторяет «круто». Глори презирает его и скорее поймает голыми руками рвоту, чем заговорит с ним. И неудивительно: он – самый настоящий разлучник семей и, кажется, помешан на азиатках. К тому же познакомились они с мамой Глори на «Фейсбук Маркетплейс». Вот так. – Мне придется с ним говорить. – Вот он уже машет рукой.

– Поняла тебя. – Нура достает телефон и звонит Глори по громкой связи.

Вылезая из машины, Глори снимает трубку.

– Привет, что-то срочное? – Она проходит мимо стоматолога, не произнося ни слова и даже не глядя на него. Я молча держу за нее кулаки.

– Да, очень, – отвечает Нура. Глори уже прошла полпути. Стоматолог в машине. – Сзади эти штаны смотрятся еще хуже.

Глори открывает входную дверь.

– Да иди ты, – произносит она, но в ее голосе ни капли гнева. Дверь закрывается.

– В целости и сохранности? – спрашивает Нура.

– В целости и сохранности. Люблю тебя.

– И я тебя люблю. – И обе вешают трубку.

Затем следует очередь Хансани. Дом в стиле «крафтсман» по всему периметру огибает терраса.

– У тебя добрая, прекрасная душа, Нура, – говорит она, открывая дверь.

Нура делает вид, что разглядывает ногти.

– На твоем месте я бы не стала никому об этом рассказывать. Я буду все отрицать, и тогда тебя назовут врушкой. И мне будет за тебя стыдно.

Хансани хихикает и убегает по дорожке к дому.

Мы уезжаем. Нура мчится по улицам Маунт-Шасты. Ее манера водить – нечто среднее между «Марио Карт» и GTA. За это ленивое воскресенье я уже трижды хваталась за потолочную ручку. Она хлопает меня по коленке.

– Я не видела тебя такой молчаливой с тех самых пор, как ты рассталась с тем-чье-имя-нельзя-называть-вслух.

Она имеет в виду Фореста. Когда я узнала, что он мне изменил, он назвал меня «эмоционально неуравновешенной». А я его – мешком с крысами, замаскированным под человека. И вообще не жалею. У нас все равно ничего бы не вышло: ему нравятся девушки, которые не пользуются косметикой. А мне нравятся парни, которые не указывают девушкам, что им делать со своим телом.

Но причина моего мрачного вида совсем не Форест. Я пытаюсь убедить себя, что письмо просто не дошло до отца. Но оправдываю его я уже не впервые. На протяжении восемнадцати лет я повторяла себе, как мантру: Если бы он знал о твоем существовании, то любил бы тебя. Я могла бы рассказать об этом Нуре, но говорю совершенно другое:

– Просто пытаюсь пережить эту поездку. – Мои губы растягиваются в фальшивую улыбку. – Без обид.

Она поджимает губы. В мою сторону как бы невзначай вытягивается средний палец.

– Обидненько. Но я бы обиделась сильнее, если бы не знала, что ты уходишь от ответа.

Поскольку страдать в компании лучше, я выкладываю все начистоту.

– Он не ответил мне, Нура, – срываюсь я, падая духом. – Я совершила роковую ошибку. Это еще хуже, чем не знать об отце. Не надо было даже пытаться искать его. – Новое правило: никогда не рисковать. Риск – для смелых и жестокосердных. О чем я вообще думала? Я даже на обед ем всегда одно и то же. Боже, я умираю. Умираю.

Нура перестраивается на другую полосу, и меня буквально сносит в сторону. Хоть она и преуспевает в учебе, я точно знаю: экзамен по вождению дался ей с трудом.

Вибрирует телефон. Сообщение.

Мама: Ты где?

Я: С Нурой. Скоро буду.

Пять пропущенных звонков. И тоже от мамы. Мы поворачиваем на мою улицу, и Нура замедляет ход. Слава богу. На траве припаркованы машины. Хм-м.

– Должно быть, у Джонса снова гости, – рассеянно говорю я. Наш сосед проводит у себя разные мероприятия, от обедов «с огорода – на стол» до ежегодной псевдовакханалии «Встреча племен радуги», когда в Маунт-Шасте собираются группы людей, пропагандирующих мир, свободу, взаимоуважение и так далее. Им нравятся танцы, бонго и ходить нагишом. Обвисших булочек я повидала столько, что скоро кровь пойдет из глаз.

Мы останавливаемся на усыпанной гравием дорожке, прямо за маминым «Приусом». Приходит новое сообщение.

Мама: Не выходи из машины.

Слишком поздно. Мои ноги уже топчут гравий. Вдруг хлопают дверцы машин. Вспышки света. Затем я слышу его – мое имя.

– Принцесса Изуми, сюда.

Я поворачиваюсь, как идиотка. Снова вспышка. Я на мгновение слепну и моргаю. Вскоре зрение возвращается. Напротив меня – группа журналистов. Большинство из них – азиаты, но есть и несколько белых. Присматриваюсь к одному бейджу. На нем написано: «Пресса. Сплетник Токио».

– О Господи! – восклицает Нура. Она, как и я, в оцепенении. В руке болтаются ключи, рот открыт, а челюсть неустанно подрагивает. Она потеряла дар речи – впервые вижу ее такой. Но времени на созерцание нет: нас окружили.

– Вы поедете в Японию?

– Каково это – расти без отца?

– Вы всегда знали, кто ваш отец?

Чья-то рука приобнимает меня за плечи.

– Изуми, – раздается мамин голос. Нура тоже приходит в себя. Она повторяет за мамой и берет меня за руку. Вместе им удается развернуть мое одеревеневшее тело, и они заводят меня на крыльцо. Опять вспышки. Шквал бесконечных вопросов. Снова и снова звучит мое имя, сопровождаемое словом «принцесса».

Принцесса Изуми. Принцесса Изуми. Принцесса Изуми.

Дверь захлопывается. Мы дома. Я на мгновение оглохла, как после музыкального концерта. Уши заложило, нервы напряжены. Пытаюсь подобрать слова, привести в порядок мысли. Лай Тамагочи делает только хуже. Конечно, именно в такой момент мой вонючий, сонный пес должен показать свой характер. Я поднимаю его, заставляя умолкнуть.

– Я же сказала тебе: не выходи из машины, – замечает мама.

Знаете, что меня по-настоящему бесит всегда? Когда мама говорит мне: я же сказала тебе. Смотрю на нее испепеляющим взглядом.

– Это было мощно. – Нура опускается в кресло рядом с окном.

Жалюзи закрыты, но я сквозь щелочки наблюдаю за тенями. Они все еще там.

Я нечасто ругаюсь, но сейчас самое время для:

– Вот дерьмо.

– Кхм-кхм.

Ах, так мы не одни. Мама отходит в сторону. За нашим кухонным столом сидят трое японцев, одетых в синие костюмы. Ну, вы понимаете: стандартная форма для чиновников немного за пятьдесят. Они поднимаются и плавно, низко кланяются. Их кожаные туфли отполированы до блеска. Ого. Я никогда прежде не замечала, какой желтый у нас линолеум и потрепанные шкафы – явно не в стиле «потертый шик».

Один из незнакомцев выступает вперед. Он совсем не высокого роста, в круглых очках.

– Хаджимемашитэ[22], Ваше Высочество. – И снова кланяется.

Мамина улыбка натянута, как канат. В знак приветствия она протягивает руку.

– Изуми, это его превосходительство посол Саито из посольства Японии. Он прилетел из Вашингтона.

Только теперь припоминаю черный городской седан с флажками, припаркованный возле дома. Но я не обратила на него внимания. Возьму на заметку: перестать зацикливаться только на себе.

– Я пыталась дозвониться до тебя, – говорит мама.

– Ты же знаешь: я предпочитаю общаться печатными словами, – отвечаю ей сквозь зубы. Сообщениями. Я имею в виду сообщениями.

Мама выглядит измотанной. Неудивительно: она принимает иностранных высокопоставленных лиц в домашних тапочках-кошках и футболке с надписью: «Взрослей». Я одета не лучше: «Сытый медведь» подразумевает штаны на резинке и большие футболки. Хорошо еще, что утром завязала волосы в пучок. И надела лифчик – это уже успех. Браво, умничка.

Нура быстро пролистывает страницы в телефоне.

– Вся иностранная пресса только и пишет о тебе.

– Мы просим прощения за масс-медиа. Мы надеялись прибыть сюда раньше них, но наш рейс отменили, – говорит посол Саито.

– Но как они узнали? Как нашли наш адрес?

– Печальное стечение обстоятельств, но вполне ожидаемое. – Посол выступает вперед. – Японская пресса похожа на американскую. У них есть проверенные способы поиска информации. Наследный принц сожалеет, что эту ситуацию не удалось сохранить в тайне, и приносит свои глубочайшие извинения, что не смог присутствовать лично. А также за все доставленные вам и вашей матери неудобства. Ему очень жаль, что обстоятельства сложились подобным образом. – Что ж, классно. Я – маленькая грязная тайна. – А еще он желает, чтобы вы присоединились к нему в Японии.

Один из сидящих за столом гостей достает из внутреннего кармана пиджака огромный конверт и протягивает его послу Саито. Все их движения спокойные, плавные. Уверена: нечто подобное я видела в шпионских фильмах, когда агенты обмениваются конфиденциальной информацией.

Посол обеими руками вручает мне послание и кланяется. Мама с Нурой не сводят с меня глаз. Беру конверт. Он тяжелый, белый и громко хрустит. На нем изящными буквами написано мое имя:

Ее Императорскому Высочеству Принцессе Изуми

Кажется, это слишком знаменательный момент для нашего скромного двухкомнатного жилища. Нура с мамой заглядывают через мое плечо, шеей чувствую их дыхание. Для друзей и матерей понятия «личное пространство» не существует. Я провожу пальцем под сургучной печатью – золотой хризантемой. Внутри – одна-единственная открытка. Слова написаны черными чернилами от руки витиеватым почерком. Сверху – еще одна золотая хризантема.

От имени Японской империи,

Его Императорское Высочество Наследный Принц Тошихито имеет честь пригласить свою дочь, Принцессу Изуми, в Японию

и предоставляет ей для проживания дворец Тогу.

– Наследный принц просит добавить, что это приглашение с открытой датой. Он будет рад принять вас, когда вам будет угодно, – поясняет посол.

Я смотрю маме в глаза – два темных бездонных озера. Прочитать ее мысли невозможно. Она вспоминает гарвардские ночи с моим отцом, с этим непоколебимым человеком? Или ее волнует пресса на лужайке нашего двора, сорвавшая с нас покров тайны? Как бы там ни было, назад пути нет. Только вперед. Она спрашивает лишь:

– А как же школа?

Я сглатываю.

Нура улыбается. Ее мысли как раз прозрачны. Давай. Давай. Давай.

– Скоро весенние каникулы. Зум-Зум могла бы провести их там и задержаться еще на недельку, – услужливо встревает она и добавляет: – Все равно последний семестр выпускного класса – это просиживание штанов. – Нура подталкивает маму локтем. – Не та-ак ли?

Мама вздыхает, потирая лоб.

– Думаю, пропустить неделю или две учебы – не самое худшее, что может случиться в жизни. Это твое решение, дорогая. Подумай. Уверена: посол Саито не ждет мгновенного ответа.

Посол совершенно безмятежен:

– Конечно же, нет. Не торопитесь.

Снова все взгляды устремляются на меня. Не торопитесь звучит как в ближайшие шестьдесят секунд.

Смотрю на приглашение, прикусив нижнюю губу, обдумываю. Позволяю себе отвлечься мыслями о Японии, об отце.

Дело, безусловно, рискованное.

Плюсы. Отец и страна, где я могу найти свое место, стать своей, появляться на телевидении и быть в окружении тех, на кого я похожа. Было бы здорово ходить в рестораны и не быть в меньшинстве. Минусы. Опасения не оправдать ожидания отца и мои собственные. В общем, сжаться и провалиться в себя, как погибающая звезда. Так, пустяки.

Поднимаю глаза. На окружающих меня лицах такие разные выражения. Мама выглядит настороженной. Посол Саито ждет, лелея надежду. Нура хмурится, шепча мне на ухо:

– Если ты откажешься, то я тебя не знаю.

Добро пожаловать в клуб. Я даже не уверена, знаю ли сама себя.

– Ты хочешь побыть одна? – спрашивает мама. Она уже направляется в сторону посла Саито и его команды, чтобы выпроводить их из дома.

– Нет, – отвечаю. Мама останавливается. Смотрю на посла Саито. – Я принимаю предложение отца. – Удача любит смелых. Ведь так говорят?

– Прекрасно, – мурлычет он и затем что-то бормочет про то, как наследный принц будет рад услышать мой положительный ответ.

Пальцами отбиваю ритм на бедрах. Нура крепко обнимает меня.

– Ты не пожалеешь.

Надеюсь, нет. Должно быть, то же самое чувствуешь, когда стоишь на краю обрыва, а внизу пенится вода. Меня шатает, я напугана, взволнована – ни живая ни мертвая. То ли погибла. То ли воскресла.

Я еду в Японию, черт побери.

СПЛЕТНИК ТОКИО

Скандал века в императорской семье

21 марта 2021

Все внимание должно быть приковано к предстоящему бракосочетанию премьер-министра Адачи, но инициатива была перехвачена. Несколько недель назад старейшая и самая закрытая монархия в мире была поражена новостью: у его императорского высочества наследного принца Тошихито есть внебрачный ребенок. И это еще не все: девочка выросла в Америке, не зная о своих монарших корнях.

Управление Императорского двора никак не прокомментировало ситуацию и выпустило короткий пресс-релиз лишь после выхода новостей. Принцессы-близнецы, их императорские высочества Акико и Норико (фото сделано во время поездки посла доброй воли в Перу) воздержались от комментариев о новом члене семьи. Они отказываются отвечать на вопросы журналистов с 1 марта, когда вышла наша статья, рассказывающая о расстройстве адаптации их матери, ее императорского высочества принцессы Мидори. Интересно, как сестры справятся с известиями о новоиспеченной принцессе, ведь они привыкли быть в центре внимания.

В то же время его императорское высочество принц Есихито был замечен на открытии выставки в Художественном музее Мори. Там он поднял тост за новую принцессу и заявил, что с нетерпением ждет встречи с ней. Напомним, три месяца назад принц Есихито резко разорвал связи с императорской семьей и покинул поместье. По сообщению Управления Императорского двора, он вернулся в гнездо после того, как ему было отказано в дальнейшем содержании. Таким образом, мероприятие в Художественном музее Мори стало его официальным возвращением к должностным обязанностям.

Сейчас ее императорское высочество принцесса Изуми направляется в Японию (на фото она с мамой в аэропорту Сан-Франциско). Потерянная бабочка наконец-то возвращается домой. Всем любопытно: кто же на самом деле эта американская выскочка? Как девочка из маленького американского городка приспособится к блеску и роскоши императорского двора? Готова ли она к монаршему обращению? Только время покажет…

5

– Ты взяла достаточно нижнего белья?

– Мам.

Симпатичный портье, укладывающий мой багаж в тележку, ухмыляется. Мы возле входа в аэропорт Сан-Франциско. Вчера я в последний раз поцеловала вонючую мордочку Тамагочи и попрощалась с Нурой и девчонками. Затем мы с мамой отправились в район залива Сан-Франциско, где и переночевали.

Уже семь утра. Небо на горизонте розовато-туманное. Мой вылет ровно через сто двадцать минут. Не пройдет и четырнадцати часов, как я буду в Японии, с отцом. Думала, что меня накроет чувство радости, а на самом деле ощущаю страх. Мама смотрит на меня в упор, со злостью шепчу:

– Да.

– А зубная капа?

Поднимаю рюкзак.

– В ручной клади.

– А папка, которую прислал посол Саито?

Точно, папка. Перед возвращением в Вашингтон посол Саито передал целую кучу документов, среди которых были:

1. Очень личная и подробная анкета, в которой спрашивалось обо всем, начиная от роста и веса и заканчивая планами и ожиданиями от будущего. Было немного неприятно оставить графу «японский» пустой и выбрать английский как единственный язык общения. («Не волнуйтесь, – благодушно ответил посол Саито, когда я поделилась с ним своими переживаниями по поводу языкового барьера. – Императорская семья и их окружение свободно владеют несколькими языками, в том числе и английским. Также вам будет предоставлен наставник, задача которого – помочь вам адаптироваться и освоить японский».)

2. Соглашение о неразглашении на двадцати листах. Мне запрещается передавать третьим лицам финансовые, личные, секретные и архитектурные сведения, касающиеся императорской семьи и всех приближенных. В общем, самые настоящие правила «Бойцовского клуба».

3. Досье (та самая папка) с информацией о рейсе и об истории императорской семьи: кто есть кто, разные родословные, личная информация, должностные обязанности, общественная деятельность, имущество, внешние связи и роль Управления Императорского двора, а также сведения о других важных лицах.

Надеюсь перечитать во время полета. Есть вещи, которые невозможно изменить. Я откладывала чтение до последнего. Нет, я ни в коем случае не увиливаю. И вовсе не напугана ни родословными моих императорских кузенов, ни моим вступлением в состав старейшей монархии в мире. Подумаешь.

Стучу по рюкзаку.

– Тоже здесь.

Неподалеку стоит полицейская машина. С момента выхода новости правительство США для своей дружественной страны Японии приставило ко мне круглосуточное сопровождение. Стараюсь не думать о расходах. Кому-то платят за наблюдение за нами с мамой, как мы едим сладости в ресторанчике «Маленькая Италия». Конечно же, я угостила каждого из этих ребят канноли[23]. Хотя бы так.

Замечаю портье, смотрящего прямо на нас. Рада, что он наслаждается зрелищем. Для справки: я все еще сгораю от стыда.

Мама прикусывает губу.

– Посол Саито ничего не говорил, нас встретят здесь?

Она устраивает шоу, прочесывая местность. Недалеко от нас парочка журналистов – иностранная японская пресса. Мое возмущение по поводу того, что за мной следят, медленно нарастает. Я до сих пор не определилась, что думаю о людях, считающих, будто у них есть право лезть в мою жизнь. Как минимум немного смущает. Это как однажды я искала лифчики в интернет-магазинах, а две недели спустя меня повсюду преследовали рекламные объявления с грудью. В некотором смысле сейчас я была общественным достоянием.

– Зум-Зум.

– М-м? – Смотрю на маму.

– Нас должны здесь встретить.

Точно. Посол Саито говорил, что в аэропорту меня встретит императорская служба безопасности, вот только… здесь или в Токио? Не знаю. И не уточнила. Мама явно не оценит мое недостаточное внимание к деталям, поэтому я говорю лишь одно:

– Мам. Все будет хорошо. Со мной все будет хорошо.

Она хватает меня за плечи.

– Тебе пора… идти. – На последнем слове она всхлипывает.

У меня в горле ком.

– Я не поеду. – Мама с силой толкает меня. – Ай, мам.

– Нет. Это я выдворяю тебя из гнезда. – И крепко обнимает.

У меня голова кругом. Я знала: в последний год учебы многое изменится, но думала, что все будет по стандарту. Выпускной. Вручение аттестатов. Колледж.

Отпрянув, рукавом смахиваю слезы пополам с соплями. Мне уже плевать на слоняющегося рядом портье. Мама снова захватывает меня мертвой хваткой.

– Старайся держаться подальше от неприятностей.

Хм-м. Можно подумать, я такая проблемная.

– Я скоро вернусь, – заверяю маму. – Через две недели.

– Через две недели, – повторяет она. На ее лице застыла маска испуга, поэтому я улыбаюсь чуть шире. Должен же хоть кто-то выглядеть смелым. – Думаю, это время пойдет тебе на пользу, – говорит она с натянутой улыбкой. – Ты заявишь о себе. Я горжусь тобой.

Почему мамы так и норовят заглянуть в самые темные уголки твоей души? Что ж, признаю. За всю свою жизнь я никогда не была лидером. Просто не наделена этой космической силой. Ну не дано мне. Я всегда была в роли напарника. Мое единственное предназначение – поддерживать героев, оставаясь на заднем плане, или, быть может, в один прекрасный момент на экране пожертвовать жизнью во имя всеобщего блага. До сих пор я прекрасно справлялась с этой ролью. Падать не больно, если летаешь невысоко. Но сейчас я каким-то образом оказалась в центре внимания, и от этого мне немного не по себе. Чувствую себя не в своей тарелке.

Еще одно долгое объятие. Мы с мамой прощаемся. Двойные двери открываются, и я направляюсь к стойке «Японских авиалиний». Я не оборачиваюсь, но точно знаю: мама смотрит мне вслед до последнего, пока я не скрываюсь из виду.

Дзинь.

По всему салону загораются лампочки. Вы испытывали когда-нибудь ощущение, что время тянется мучительно долго; но вот все слова сказаны, дела сделаны, и вы не можете поверить, что будущее уже здесь? Так я себя и ощущаю. Вот мы уже на взлетно-посадочной полосе в аэропорту Токио. Я будто в сказке.

Смотрю в иллюминатор. На первый взгляд Япония кажется серой и холодной. Реальность потрясает, в животе порхают бабочки. Я одна, на другом конце света. Вдох. Выдох. Я смогу. Передвигаться по чужой стране, жить во дворце и впервые встретиться с отцом – да проще простого.

Передний отсек «Боинга-777» напоминает роскошную яхту. Здесь восемь мест, каждое из которых – как отдельный номер. Кресла из коричневой кожи раскладываются в кровати. В подлокотниках из красного дерева с золотыми вставками спрятаны всевозможные технические устройства – кнопки управления сиденьем с функциями массажа, USB-разъемы и сетевые розетки, игровая система и даже шумоподавляющие наушники фирмы «Боуз». Туалеты в двух отдельных кабинках оснащены автоматическим смывом и даже биде – я пас, но оценила этот ход по достоинству. Даже в уборных витает роскошный аромат – кашемир с нотками лаванды.

Места разделены совсем не обязательными перегородками – на протяжении последних десяти часов в этом отсеке было всего два пассажира: я и чванливый, но очень даже симпатичный японец. В перерывах между едой (обед из трех блюд начался с амюз буш[24] из нежной юбы[25] и свежего морского ежа), сном и просмотром телевизора я наблюдала за ним. Он почти не двигался, не снял галстука и не вытянулся в полный рост. Зато ел. Поданный ему поднос унесли совершенно пустым несколько мгновений спустя. Какое-то колдовство, не иначе.

Бортпроводница объявляет сначала по-японски, затем повторяет по-английски:

– Дамы и господа, добро пожаловать в международный аэропорт Нарита. Температура воздуха за бортом – 14 градусов Цельсия, местное время – 15:32. Капитан просит вас оставаться на своих местах и позволить пассажирам первого класса покинуть самолет первыми в целях безопасности. Большое спасибо и добро пожаловать в Японию. Приятного пребывания».

Щеки горят. Хорошо, что первый класс отделен от основного отсека тяжелыми занавесками. Никто меня не видит. Красавчик встает, застегивает свой пиджак и быстро осматривается. Он разговаривает с двумя бортпроводниками и вставляет в ухо крошечный наушник. Они кланяются и встают перед синими бархатными занавесками. С шумом открывается дверь самолета. На борт заходят двое мужчин в черных костюмах, как у красавчика. Я выпрямляюсь. Красавчик уже рядом со мной. С низким поклоном он произносит:

– Ваше Высочество, пожалуйста, следуйте за мной.

Вижу его черные, начищенные до блеска туфли, затем перевожу взгляд выше – темный костюм, темный галстук. Смотрю в лицо. Он моложе, чем я думала, – может, старше меня всего на пару лет. И, о Боже, убейте меня: вблизи он еще красивее! Его красота оскорбляет: пухлая нижняя губа, полуприкрытые глаза, прямой нос. После Фореста у меня был перерыв в отношениях, но я, пожалуй, подумаю над своим табу относительно парней. Мой рот открывается и закрывается. Он ждет; его взгляд холодный и оценивающий.

– А вы?.. – голос предательски срывается на середине фразы.

– Кобаяши. Акио, – отвечает он. Ни слова больше. Думаю, это сильный, неразговорчивый типаж. Хорошо, я полностью согласна.

Смотрю на него, не зная, что делать. В голове туман. Точно джетлаг. Вперемешку с адреналином. Короче, мое приподнятое настроение одним словом не описать, что-то вроде «я-в-новой-стране-и-вот-вот-встречусь-со-своим-отцом».

Он переминается с ноги на ногу и откашливается.

– Прошу меня извинить, Ваше Высочество, но нам нужно идти.

Я улыбаюсь.

– Как вас зовут, повторите, пожалуйста.

– Акио. – Он немного напряжен. – В вашем досье должно быть мое имя.

– То-о-очно. – Досье. У «Японских авиалиний» было два первых сезона «Аббатства Даунтон». Вместо истории моей собственной семьи я выбрала историческую драму. Я заварила кашу, мне ее и расхлебывать. – У меня не было времени подробно изучить его, – объясняю я.

В его темных глазах появляется блеск.

– Да, не сомневаюсь: у вас были куда более срочные дела.

Хм-м. Вытягиваю шею и оглядываюсь. С его места видно все. Без сомнений: он знает, что я смотрела «Аббатство Даунтон». Что ж, ладно.

– Возможно, вам было бы интересно изучить досье сейчас, – предлагает он. Кажется, по десятибалльной шкале уровень его напряжения возрос до десяти. Остальные двое настроены не слишком враждебно, но и помощи от них не дождешься – на вид серьезные ребята.

– Да. То есть конечно.

Лицо горит, но не соблазнительно, как в любовных романах, а как будто пчелы искусали. Папку с документами я засунула под телевизор. Доставая ее, ощущаю на себе взгляд Акио. Мои движения неуклюжи. А еще кожа скрипит некстати… я прямо слышу, с каким недовольством колотится его сердце.

Открываю папку. Его фотография на пятой странице, а прямо под ней – контактная информация и квалификационные данные. Императорская гвардия в лице Акио Кобаяши встретит вас в Сан-Франциско и будет лично сопровождать в пути. Двадцать лет. Два года в Императорской гвардии. Высший дан[26] в нескольких боевых искусствах, профессиональный стрелок. – все это меня наводит на мысль, что он голыми руками способен убить человека. Обнадеживает, ничего не скажешь.

– Простите, что не узнала вас. – Беру ручную кладь. – Ну, вы понимаете: девушки, незнакомцы и прочее.

По щелчку его пальцев один из охранников срывается с места и берет мою кладь.

– Это неважно.

Ну почему я не прочитала досье? Не могу даже представить, что он теперь думает обо мне. Хотя нет, могу. Возможно, на протяжении всего полета он мысленно писал обо мне плохие отзывы. Высокомерная. Не узнала меня. Думает, никто не видит, как она нюхает подмышки. Дважды. Пока не впечатлен. И это принцесса? Мне явно недоплачивают.

– Пресса в курсе, что вы прибываете сегодня, – говорит Акио, когда мы вместе с другими охранниками отходим от самолета.

Такие сдержанные речи – и такой размашистый шаг. На каждый его шаг приходится два моих. Изо всех сил стараюсь не отставать, даже в боку закололо. Нужно больше заниматься спортом. Увы – тортики мне нравятся куда больше, чем пробежка.

Они не знают номер рейса, но – уверен – это ненадолго. Желтая пресса купила билеты, чтобы попасть в зону прилета. На этот случай служба безопасности аэропорта предоставила служебные выходы.

К нам присоединяются другие парни в черном. Их девиз – меньше слов, шире шаг. Мельком оглядываюсь по сторонам. На первый взгляд, ничего необычного. Отполированные до блеска белые полы. Вывески и эскалаторы подсвечиваются неоновыми лампами. Правда, есть некоторые отличия, например реклама капсульного отеля и душевых кабин.

– А мой багаж? – спрашиваю я, проходя через металлическую дверь.

– Его доставят во дворец еще до вашего прибытия, – на ходу объясняет Акио.

Пустой бетонный коридор без окон. Над головой мерцают флуоресцентные лампы. Мы продвигаемся дальше, оставляя позади двери с табличками и номерами. Все на японском. Наконец помещение расширяется, и вот мы, видимо, в самом сердце аэропорта. По коридорам, напоминающим артерии, разносится аромат соевого соуса и карри.

На лбу проступает пот. В самолете я не пила шампанского, зато выпила три капучино – в основном из-за просто бомбических шоколадных батончиков, которые подавали к ним. Внимательная бортпроводница принесла мне целую кучу печенья, за что я ей особенно благодарна. Вот только теперь кофеиновый рай начинает меня преследовать.

Проще говоря, мне нужно по-маленькому.

– Кхм, Акио, – мягко произношу я.

Или он меня не слышит, или сознательно игнорирует. Склоняюсь к последнему: уж на его-то должности слух должен быть выше среднего.

– Акио, – громче повторяю я.

Он продолжает идти. Что ж, пришло время решительных мер. Мой мочевой пузырь вот-вот лопнет. Я не могу встретиться со своим отцом, пританцовывая, – меня это не украсит. Так что я резко останавливаюсь. Все остальные повторяют за мной. Я в центре внимания.

– Мне нужно в дамскую комнату, – объясняю я и добавляю: – Пожалуйста. – Ну, вы понимаете: манеры и все такое.

– Прошу прощения? – Акио стоит напротив. Притворяется, будто не понял меня, вот только выражение его лица говорит обратное: Не могу поверить, что тебе нужно в уборную. Да что ты за чудовище такое?

– Есть рядом дамская комната? – прищуриваюсь я. Кажется, из его ушей вот-вот пойдет дым.

Он еще секунду испепеляет меня взглядом «сверху вниз». Нет, серьезно: да он на голову выше меня!

– Уборная. Вам нужна уборная?

Пожимаю плечами, разводя руки ладонями вверх.

– Выпила слишком много капучино в самолете.

– В плане этого не предусмотрено. – Его голос натянут как струна.

– Воспользоваться уборной?

Кивок.

– Эм-м, ну ла-адно. – Переминаюсь с ноги на ногу.

Он пристально смотрит на меня, затем что-то рявкает на японском. Парень в черном проверяет телефон и указывает на дверь, за которой тут же скрывается половина сопровождающих нас охранников. Гремят кастрюли, голоса становятся громче. Судя по интонации, кто-то не очень доволен. Вдруг шум стихает, и охранник открывает дверь.

Акио делает приглашающий жест рукой.

– Уборная.

– Благодарю.

Я в кухне. Персонал, официант и уборщик – все сжались в углу. При виде меня по помещению разносится шепот. Тяжелый воздух пропитан жирным запахом вока и мисо. В нескольких метрах от меня охранник держит дверь в туалет открытой.

Неуверенно машу всем рукой, как бы извиняясь. Мне отвечают десятком снисходительных улыбок.

Выхожу и вижу: шеф-повар о чем-то спорит с охранником. После долгого обсуждения повар, по всей видимости спросив разрешения у Акио, берет нож и с шумом что-то нарезает. Затем приближается ко мне и с поклоном протягивает редис в форме хризантемы.

– Подарок, – сухо объясняет Акио.

Широко улыбаясь, принимаю овощ. С рук стекают капли воды.

– Прошу прощения, не было полотенца.

Акио выдает что-то на японском, и передо мной вздымается туча платочков. Даже Акио достает из кармана белый квадратный кусок ткани. Он стоит ко мне ближе всего, но я его игнорирую. Враг, помните?

В руках у уборщика платочек чистый и со складками, хорошенько отутюженный. Я выбираю его и касаюсь руками, удерживая редис.

– Спасибо, – обращаюсь к шеф-повару и уборщику, а затем и к остальному персоналу. – Аригато.

Те с поклоном отвечают:

– Дойташимашитэ[27].

– Прошу прощения, если задержала чей-то обед. Могли бы вы перевести им мои слова? – прошу Акио.

– Нам нужно идти. – Он шумно вздыхает.

Еще одно качество в список его квалификаций – упрямый. Можно было бы оставить все как есть, но на хорошее отношение к людям я всегда была щедра. Потому скрещиваю руки и смотрю прямо на Акио. Не люблю хвастаться, но я одержала победу в львиной доле игр в гляделки.

Секунда.

Две.

Три.

И-и-и… я выиграла. Убрав руки за спину и откашлявшись, Акио произносит что-то по-японски. Трудно сказать, дословно ли он переводит, хотя мне он кажется честным, из серии я-скорее-умру-за-свои-принципы. К слову, многие великие из-за этого и пали.

Когда Акио закончил, весь персонал кухни вспыхнул одобрительными улыбками. Забудь о дворце вместе с отцом. Остаюсь жить здесь.

Акио ведет меня обратно в бетонный коридор. Теперь я с радостью несусь вперед, и ничто не испортит мне праздника: я чувствую легкость в ногах и мочевом пузыре. Дневной свет проникает сквозь щели двойных дверей, и два охранника раскрывают их. В коридор врывается свежий воздух, приправленный ароматом дождя и земли.

Раздаются вспышки. Я на мгновение ослепла. У входа море людей, скандирующих мое имя. Среди них пресса со служебными удостоверениями и длиннофокусными объективами. Служба безопасности в синих костюмах сдерживает желающих посмотреть на нас поближе. Шум стоит такой, что хоть схвати меня за ворот и крикни прямо в ухо – не перекричишь.

Прижимаю руку к груди, из которой вырывается сердце.

У обочины припаркован блестящий черный «Роллс-Ройс». На капоте развевается флажок – белый с красной каймой и золотой хризантемой.

Рот открылся сам собой. Я дрожу. В этой машине мой отец. По ту сторону стекла. Включаю свою самую очаровательную улыбку.

Акио смотрит на меня. Из темных, как трюфель, глаз летят искры.

– Когда мы приземлились, народу было меньше.

Предпочитаю игнорировать его. Дверца машины открывается, и появляется еще один человек в костюме. По коже пробегают мурашки, но… это не мой отец. На этом пожилом господине черный котелок и щеголеватый темно-синий галстук. Щеки у него как у грустного бассет-хаунда.

В то же мгновение другой человек в костюме раскрывает над господином черный зонт. Пожилой господин идет ко мне и кланяется, перекрикивая шум и гам:

– Йокосо[28], Ваше Высочество. Господин Фучигами, камергер Восточного дворца. От имени вашего отца, Его Высочества наследного принца, и Японской империи приветствую вас дома. – Дождь падает на нейлон и стекает вниз по ребрам зонта.

Раздаются щелчки камер. Моргаю, пытаясь заглянуть в салон «Роллс-Ройса».

– Моего отца здесь нет? – Полный провал.

Кто-то произносит мое имя, но я не свожу глаз с господина Фучигами. Журналисты не перестают снимать. От вспышек камер в глазах бегают зайчики. Интересно, они запечатлели мое разочарование? Возможно, заголовок будет звучать так: «Принцессу продинамил собственный отец».

На лице господина Фучигами появляется полная сочувствия улыбка.

– Наследный принц ожидает вас во дворце. Мы подумали, что лучше вам встретиться без посторонних глаз. – Логично. Наверное. Вот только желудок продолжает сжиматься. – Прошу вас. – Он вытягивает руку, приглашая меня пройти к машине.

Акио чернее тучи идет рядом со мной, с негодованием поглядывая на толпу. Теперь императорскому гвардейцу можно расслабиться. Без сомнений: пост он сдаст с большим удовольствием. Наверняка он ждет не дождется, когда его отпустят, чтобы он мог заняться чем-нибудь, на его взгляд, расслабляющим: заводить часы, например, или пугать детей на школьном дворе. А может – остается только надеяться, – пойдет и спрыгнет откуда-нибудь повыше.

Смотрю налево, затем – направо. Дверь машины все еще открыта. В салон залетают капли дождя. Господин Фучигами ждет. Мой отец ждет. Вся Япония ждет. Беру себя в руки, ища положительные стороны. Пусть отца здесь и нет, зато есть Токио. Пусть мои нервы будут такими же крепкими, непробиваемыми, как бетон под ногами. Я храбрая. Я ИЗУМИтельная. Я могу все. (Только после ласкового обращения, десятичасового сна и плотного, насыщенного белками завтрака.)

На старт.

Внимание.

Марш.

6

Усаживаюсь на мягкое кожаное сиденье цвета дорогого виски. Господин Фучигами садится напротив, кладя котелок на колени. Его волосы с проседью зачесаны назад. Дверцы машины закрываются. Мне повезло, что Акио садится вперед. Он вытянут, как струна. На ум приходят только слова кол и задница. По его шее стекают капли дождя. Он аккуратно вытирает их сложенным носовым платком. Я как будто ненавижу его. Особенно за его привлекательность.

Нас везет шофер в белых перчатках и в пиджаке с латунными пуговицами.

– Кто в другой машине? – спрашиваю я, заметив позади нас второй «Роллс-Ройс». В машине немного душно, окна запотели.

– Никого. – Господин Фучигами снимает черные кожаные перчатки. – Он пуст – на случай, если наш автомобиль сломается.

Дерево в интерьере салона блестит. Двигатель мурлычет.

– Эта машина когда-нибудь ломалась?

– Нет, она совершенно новая, – с отсутствующим видом отвечает господин Фучигами.

– Это все объясняет. – На самом деле, нет.

Со всех сторон нас сопровождает полиция на белых мотоциклах. Мы едем по шоссе. Машины съезжают на обочину, уступая нам дорогу.

– Ваше расписание на сегодня и на все время пребывания здесь, – деловым тоном произносит господин Фугичами, кладя мне на колени кипу бумаг.

Расписание Ее Императорского Высочества

Принцессы Изуми

22/03/2021.

15:32 – Прибытие в Международный аэропорт Нарита.

15:45 – Отправление из Международного аэропорта Нарита, кортеж-тур по Токио и императорским владениям.

Проверяю время на телефоне. Уже 16:01. Отстаю на шестнадцать минут. Но это не моя вина, я даже родилась поздно, с задержкой в три недели и десятью фунтами в придачу – размером почти со взрослую мальтийскую болонку. Мама была такой крупной, что люди думали: у нее двойня. Медсестра даже пошутила, что в утробе я сожрала свою сестру. При этой мысли губы расползаются в улыбке. Господин Фучигами настороженно смотрит на меня, его губы подергиваются. Я снова опускаю взгляд на расписание.

17:01 – Одеться к ужину.

17:22 – Частная встреча с Наследным принцем.

20:00 – Приветственный прием и ужин.

– Расписание будет скорректировано. Понимаю, что в аэропорту случилась незапланированная задержка, – продолжает господин Фучигами. Его взгляд останавливается на редисе, который я положила на сиденье рядом со мной. Он вроде моего нового друга. Я назвала его Тамагочи 2.0.

Листаю страницы дальше, прикусив щеку. Что ж, задача не из простых. Соблюдать даже школьный график – уже чудо. Две недели моего пребывания здесь полны всяких мероприятий. Частные уроки по истории Японии, японскому языку и искусству. Экскурсии по святым местам, храмам и гробницам. Посещение императорского животноводческого хозяйства и заповедников с дикими утками. Разного рода банкеты. Выходы в свет с отцом – бейсбольный матч, открытие выставки общественного искусства. И даже…

– Свадьба?

Господин Фучигами кивает.

– Через десять дней состоится свадьба премьер-министра.

Шумно сглатываю.

– Я не привезла подходящей одежды. – Весь мой гардероб состоит из легинсов и толстовок – представьте себе неряху в «Лулулемон», – то что надо для Маунт-Шасты. Но опять-таки в Маунт-Шасте метание топора и опрокидывание коров тоже считаются нормой.

– Гардероб для вас готов. Императорская семья сотрудничает с несколькими дизайнерами, которые шьют для них подобающую одежду. – В его словах, интонации и загадочной улыбке читается: Ты сейчас представляешь императорскую семью.

– Ах да, конечно. – Подозреваю, что я немного не в себе.

– Ваши кузины, принцессы-близнецы Акико и Норико, много путешествуют, – успокаивающим тоном добавляет он. – На прошлой неделе Акико вернулась из Шотландии. В следующем году она планирует поступать там в университет, где будет изучать английский язык и средневековый транспорт. Дома на ней были надеты очаровательное платье и пиджак.

– Ох, – вырывается у меня. Ох, думаю. Мысленно представляю себе свой образ: легинсы и блеклая толстовка Маунт-Шаста Хай. – Простите, я не знала… – и замолкаю. Передаю привет всем девушкам, которые слишком много извиняются. Как я вас понимаю.

– Понимаю. Не забывайте: пресса постоянно следит за вами. Но это неважно, – говорит господин Фучигами. – Мы подобрали для вас персонал, который будет вас сопровождать. Вашим личным секьюрити назначен господин Кобаяши. Его семья на протяжении десятилетий служила Императорскому дому. Он – кладезь знаний. Вы можете положиться на него. – Ах, кинжал вонзается глубже. Мой заклятый враг и мое ближайшее доверенное лицо – один и тот же человек? Да ни за что! – Пожалуйста, сохраните его контактную информацию себе в телефон, – говорит господин Фучигами. Ох, не переживайте. Я сохраню его под именем «Слуга Дьявола» и добавлю эмодзи с рогами и две какашки.

Я уже открыла было рот, чтобы уточнить у господина Фучигами расписание, но дыхание вдруг перехватывает, слова не вяжутся. Теперь мой рот раскрыт по другой причине. Удивление. Изумление. Трепет.

Мы на вершине холма. Солнечные лучи просачиваются сквозь облака, и перед нами вырастает частокол из высотных зданий. Мираж, который так и манит меня. Прислоняюсь к запотевшему окну, протираю его ладонью и поднимаю подбородок. Я определенно теряю голову. Капли дождя стекают по стеклу, разделяя на части мое отражение.

– Токио. – Голос господина Фучигами наполняется гордостью. – Старое название Эдо. Почти целиком разрушен во время Великого землетрясения Канто в 1923 году, а затем, в 1944, подвергся ночным бомбардировкам. Тогда погибли десятки тысяч человек. – Камергер замолкает. – Кишикайсей.

– Что это значит?

В груди дрожь. Мы въезжаем в город. Высотки больше не рассекают горизонт. Теперь они похожи на надвигающихся серых гигантов. На каждом шагу красуются кричащие, привлекающие к себе внимание знаки – неоновые, пластиковые или цветные баннеры. Шумно. Какофония из популярных мелодий, гудков машин, рекламных объявлений и мчащихся по рельсам поездов. Бурно, колоритно.

– Если переводить дословно, то это слово означает «восстать из мертвых и вернуться к жизни». Несмотря на мрачные обстоятельства, Токио воскрес. Он приютил более тридцати пяти миллионов жителей. – Господин Фучигами ненадолго замолкает. – А еще – самую древнюю монархию в мире.

Трепет усиливается десятикратно. Вцепившись в подоконник, упираюсь носом в стекло. Зеленые парки, опрятные жилые дома, элитные магазины, галереи, рестораны. На каждое изящное, новое и современное здание приходится по одному невысокому деревянному домику с синей черепичной крышей и горящими фонарями. Очень тесно. Дома напоминают опирающихся друг на друга пьяных.

Господин Фучигами рассказывает историю Токио. Город строился и перестраивался, рождался и возрождался. Я представляю себе пирог: когда отрезаешь кусочек, видны слои. И вот они как наяву: пепел уничтоженного пожаром Эдо и остатки самурайских доспехов, каллиграфические перья и осколки чайного фарфора. Останки погибших во время падения сегуната[29]. Пыль Великого землетрясения и обломки, которыми покрылся город после авиаударов Второй мировой войны.

Несмотря ни на что, он процветает. Словно живой организм, пронизан неоновыми венами. Под ногами деловых людей в строгих костюмах носятся дети, одетые в клетчатые юбки и красные галстучки. Две женщины в малиновых кимоно и с подходящими зонтиками ныряют в чайную. Они такие же, как я. Конечно, между нами есть отличия: разная форма глаз и лиц, но темноволосых тут больше, чем я видела за всю свою жизнь. Я здесь – не диковинка, не бельмо на глазу, и это поражает. Какое же это счастье – просто не выделяться.

У меня будто галлюцинация, кажется, словно я подсматриваю в замочную скважину. Не могу до конца осознать. А машина ни разу даже не сбавила скорости.

Именно в этот момент до меня доходит:

– Мы не останавливаемся на светофорах.

Господин Фучигами барабанит пальцами по кожаному сиденью.

– Именно. Для императорской кавалькады на светофорах всегда горит «синий»[30]. Крайне важно придерживаться расписания.

Еще один тычок, но мне плевать. Внутри меня все бушует. Мое тело хочет слиться с Токио, затеряться в нем. Вот где я должна была родиться, вот где я должна была жить. Здесь «принятие» и «толерантность» не стали бы моими первыми словами. Я была бы как все, человек из толпы. Не считая «Роллс-Ройса» и сопровождающих нас полицейских мигалок, конечно же.

Ошеломленная и радостная, я откидываюсь на спинку сиденья. Звук падающих на металлическую крышу капель дождя успокаивает. Все, мой мозг взорвался.

Проезжаем над водой.

– Это один из многочисленных рвов, окружающих императорские земли, – поясняет господин Фучигами.

Вот где живут мои дедушка и бабушка – император и императрица, – прямо посреди Токио, в частном лесу площадью более четырех с половиной миллионов квадратных футов.

Машина въезжает в мрачный туннель. Мы едем прочь от императорских земель.

– Мой отец живет не здесь? – Меня охватывает паника. Вспоминаю фильм, в котором нежеланного ребенка из королевской семьи похитили и спрятали.

– Наследный принц живет во дворце Тогу в имении Акасака, к востоку от Императорского дворца. Там же проживают и другие члены семьи – ваши дяди и тети, двоюродные братья и сестры. Принцессы-близнецы Акико и Норико приблизительно вашего возраста, как и принц Есихито. Он покинул дворец, но недавно снова вернулся. У вас будет большая компания, – улыбается он, словно вручая мне подарок.

Мы выезжаем из туннеля, и мое беспокойство утихает. Проезжаем сквозь божественные бело-золотые ворота. Охрана в ярко-синей форме начеку. Вокруг дворца простирается ухоженный газон, вдали – большой фонтан.

– Дворец Акасака построен по образцу Версальского и Букингемского дворцов, – говорит господин Фучигами. Это уж точно. От него прямо-таки веет атмосферой «пусть-едят-пирожные»[31]. – В нем никто не живет, зато там принимают высокопоставленных гостей.

Поворачиваем за угол. Возвышаются стены. Мы все еще на территории имения Акасака. Вдоль улиц растут изогнутые дубы, а стены превращаются в живую изгородь из бамбука. Все выглядит довольно безобидно, вот только на каждом шагу установлены скрытые камеры видеонаблюдения, а по периметру выставлена императорская гвардия.

Кавалькада замедляется.

Впереди в безупречной синей форме и фуражках с блестящими эмблемами по стойке смирно стоят императорские гвардейцы. Кисточки на их мундирах сверкают золотом. Открываются черные металлические ворота, и мы скользим вперед. Полицейские отъезжают, перекрывая улицу.

– Вот мы и прибыли. Это дворец Тогу, – теплым, спокойным голосом объявляет господин Фучигами. – Добро пожаловать домой.

Время останавливается, каждое мгновение откладывается в мозгу отдельными кадрами. Не сомневаюсь: они будут храниться в гиппокампе вместе с другими неизгладимыми воспоминаниями. Среди них – стрептококковая ангина, когда я могла есть только бананы. Теперь этот фрукт у меня ассоциируется с болезнью и недомоганием. Но сейчас все иначе. Это – великолепие и красота.

Кадр первый: едем по усыпанной гравием дорожке, обрамленной кленами, у корней которых плачут пурпурные азалии. По обе стороны раскинулся парк, где растут гинкго, плакучие березы, черные сосны, кедры. Воздух пахнет глиной и свежескошенной травой.

Кадр второй: выхожу из машины и осматриваюсь. Дождь на мгновение утихает. Солнце спряталось за облака, но здание словно само излучает свет. Оно сверкает. Сияет. Идеальное место для человека, некогда считавшегося богом, сошедшим с солнца. Дворец Тогу – это чудо современности. Просторное двухэтажное здание с восемнадцатью спальнями замечательно вписывается в общую картину. В бронзовой крыше, покрытой патиной, отражаются деревья.

Кадр третий: вхожу, минуя выстроенный в ряд персонал. Они по очереди представляются. Еще камергеры. Доктор. Три повара (потому что три лучше одного), которые специализируются на японских блюдах, западной кухне и на хлебобулочных изделиях и десертах. Конюшие. Горничные. Камердинер моего отца. Моя фрейлина, Марико. Она кланяется.

Прикусываю нижнюю губу.

– Фрейлина? – спрашиваю господина Фучигами.

– Личный помощник, – лукаво отвечает он, надев котелок. – Она будет помогать вам в решении ежедневных задач и обучать вас языку, культуре и правилам этикета. Ее выбрал ваш отец. Он подумал, что вам будет приятно находиться в компании ваших ровесников. Марико скоро окончит Гакусюин. Ее отец – Сёдзи Абэ, поэт и лауреат премии, а ее мать была фрейлиной принцессы Асако. Она прекрасно владеет английским языком. К тому же Марико – самый настоящий знаток придворных манер.

Дворецкие придерживают стеклянные двери. Я вхожу в гэнкан[32] и меняю уличную обувь на домашнюю. Зеркальные полы, хромированные люстры. Мы двигаемся быстро, и остальную часть дворца я успеваю заметить лишь мельком: в коридоре под оргстеклом стоят шелковые ширмы. Мебель в гостиной расставлена под идеальным прямым углом. Цветовая палитра мягкая и успокаивающая: древесно-бежевые цвета с красными акцентами. Полупрозрачные бумажные ширмы на деревянных рельсах делят пространство на части. Лаконично. Воздушно.

В моей спальне одна стена сделана из прозрачного стекла, а внизу – пруд. Кажется, мы парим над темно-синей гладью. По воде плавают лебеди, а под водой снуют кои. Вдалеке замечаю Акио. Из-за дождя его волосы картинно растрепаны. Он общается с сотрудниками службы безопасности. Без сомнений: дает им указания. Мысленно перечисляю его предпочтения.

Ему нравится:

• командовать людьми,

• следовать расписанию,

• костюмы «Том Форд»,

• наушники,

• злорадствовать и еще больше командовать людьми.

Ему не нравится:

• опаздывать,

• радоваться жизни,

• принцессы, которые писают, смотрят «Аббатство Даунтон» или принимают в качестве подарка от повара редис.

Кстати, о редисе: он все еще со мной. Я не выпускала его из рук ни во время знакомства с персоналом, ни во время экскурсии по дворцу. Теперь он покоится на сундуке, обитом сусальным золотом, рядом с одиноким ирисом в рифленой вазе. Цветок так и манит разглядеть его поближе.

Композиция отлично сочетается с шелковым гобеленом на заднем фоне. Незамысловатые фиолетовые лепестки изящны. Одним своим существованием ирис придает обстановке особенность, почти торжественность. Сейчас я могу лишь мимолетно обратить на него внимание: кажется, у меня едет крыша.

Марико поджимает губы.

– Что вам надеть – вот в чем вопрос. – На кровать с балдахином она кладет подходящие платья: одно – из розового шелка с цветочными мотивами, другое – желтое, с коротким рукавом, расшитое бусинами. – Вчера на утреннем чаепитии со знатными особами принцесса Акико была в розовом, – говорит Марико. Она невысокая, с резкими, жесткими чертами лица и острым подбородком, брови как две косые линии. – Мы же не хотим выглядеть так, будто повторяем за ней. Но желтый такой бледный… Боюсь, он придаст цвету лица дурной оттенок. – Марико подносит платье к моей щеке. На шелковом ярлычке написано «Оскар де ла Рента».

Я: Ой, дизайнерские марки меня не впечатляют.

Снова я: Жду не дождусь возможности сделать фотографию и отправить Нуре. Даже знаю ее реакцию. Врешь, негодяйка.

– Что вы думаете, Изуми-сама[33]? – спрашивает Марико.

– Хм-м. – Делаю вид, будто предлагаемые варианты меня нисколько не оскорбляют и что думаю над выбором. Короткие рукава? Пф-ф. Поросячий розовый? Дважды пф-ф. Ни один из вариантов меня не привлекает. – Желтый и розовый совсем мне не идут. Есть ли что-то потемнее? Может, черное?

И желательно – один процент хлопка и миллион процентов спандекса. Не поймите меня неправильно: я люблю свое тело. Но больше оно нравится мне в черном. У меня есть одна проблема: я постоянно что-нибудь проливаю. А еще я неопрятно ем. И черный тут как нельзя кстати. Сейчас на моем свитере красуется шоколадное пятно, скорее всего, это «Сникерс». Если бы со мной сейчас были БАД, то я бы спокойно слизнула его.

Марико смотрит в гардеробную, в центре которой стоит мраморный столик. Там одни платья. Да это самое настоящее нюдовое убийство!

– Черного ничего нет, – со вздохом отвечает она. – Придется надеть желтое. – Она кивает, будто успокаивая себя.

Что ж, придется рискнуть болезненным цветом лица.

Не прошло и десяти минут, как я уже в бледно-желтом платье, которое, в общем-то, сидит вполне неплохо, направляюсь к туалетному столику. Загорается яркий свет. Марико сетует, что у меня нет челки.

– Что будем делать? – спрашивает она, поднимая мои волосы и глядя через зеркало на густые пряди.

– Мне нравятся распущенные, – предлагаю я, надеясь, что идея ей понравится.

Марико снова поджимает губы. Затем убирает мои волосы назад и скручивает их в пучок. К концу процедуры мой скальп кричит от боли. Поняла, ей нравится пожестче. Чтобы нейтрализовать лютиковый цвет платья, мне на щеки наносят немного румян и красят губы.

Она что-то бормочет про мои ногти – слишком яркий розовый, но времени на маникюр уже нет. Марико застегивает на моей шее жемчужную нить Микимото и надевает соответствующие серьги-гвоздики.

– Приветственный подарок от императрицы. Ей очень жаль, что она не сможет присутствовать лично, чтобы познакомиться со своей новой внучкой.

В зеркале вижу другого человека. Это я, но не я. Ну прямо член императорской семьи во плоти. Даже не знаю, что думать и как я должна себя чувствовать.

Раздается стук в дверь. Марико впускает господина Фучигами. Он здесь, чтобы проводить меня к моему отцу.

– Готовы? – спрашивает он. Оценивающий взгляд сменяется одобрительным.

Хочу ответить «да», но слова застревают в горле. Всего через пару минут я встречусь с отцом. Я ждала этого всю жизнь. Срочно хочется подышать в бумажный пакет, но я сохраняю хладнокровие – по крайней мере внешне. Внутри же нарастает неуверенность. Хочу понравиться отцу. Хочу, чтобы отец понравился мне. Вселенная, скажи: я слишком многого прошу?

Поэтому я просто киваю. Все дороги ведут сюда. Больше не нужно бродить по улицам и гадать, не мой ли родственник этот незнакомец. Ответы на мои вопросы всего в нескольких шагах от меня. Кто мой отец? Действительно ли он желает видеть меня здесь? Или это просто политический ход? Плечи прямо, шаг увереннее. Следую за господином Фучигами за дверь – прямо в новую жизнь.

7

Кедровые стены кабинета блестят под слоем лака, подчеркивая каждую прожилку. На мгновение я здесь одна. Господин Фучигами оставил меня и удалился, закрыв двери. Понимаю: наследный принц никого не ждет. Так даже лучше – могу спокойно осмотреться.

Как и спальня, кабинет не загроможден мебелью. И я знаю причину. Здесь деньги, а значит, и богатство. Я почти уверена, что нахожусь в самом его сердце. Каждому предмету на книжной полке отведено свое место. Встроенные лампочки пучками света подсвечивают по одному экспонату – фарфоровую кобальтово-синюю китайскую вазу, испанскую серебряную табакерку, меч с золотым драконом, обвивающим рукоять. Каждый предмет старинный, редкий. Бесценный. Семьи здесь оцениваются не по количеству денежных знаков, а по историческому наследию и происхождению. А что я? Все в моей жизни вдруг стало таким дешевым…

Есть и фотографии. На этих черно-белых снимках в лаконичной рамке за двойным стеклом изображен мой отец. Здесь он совсем ребенок, пальцы его лежат на клавишах пианино на фоне седзи[34]. Тут он постарше, такой бравый и воинственный, в форме с латунными пуговицами. Дальше – кадры из повседневной жизни. Вот он возле эвкалиптового дерева обнимает коалу. Тут пьет пиво в баре со своим братом. А это свадебная фотография императора и императрицы в кимоно и хакама, со всеми регалиями.

Двери открываются. Я выпрямляюсь, разглаживая подол платья. Сердце стучит. В проходе появляется он: внушительная фигура в белой рубашке с перламутровыми пуговицами и черных брюках.

Он наклоняет голову и обращается по-японски к стоящим позади него людям. Двери закрываются. И вот мы одни. Мы можем:

(а) обняться;

(б) пожать руки;

(в) искренне улыбнуться.

Но из перечисленного мы не выбираем ничего и

(г) неловко смотрим друг на друга.

За окном плывут серые облака, солнце садится. Свет здесь не такой, как дома, – он переливается оттенками золота и жженого апельсина. Я думала, эти цвета может создать только художник. По комнате играют тени, подчеркивая твердые черты его лица. Отец выглядит отчужденным. Я растеряна.

– Ты похожа на маму, – наконец выдает он.

Меня как будто ударили хлыстом. Правильно ли я воспринимаю его тон? Это обвинение? Сжимаю и разжимаю кулаки. Сбываются мои кошмары. Я ему не нужна. Это ошибка. Хочу сжечь весь мир дотла.

– А я подумала, что похожа на вас, когда наконец увидела фотографии.

– Похожа. Носом. Небольшая горбинка – это наследственная черта императорской семьи.

Касаюсь пальцами выпуклости на спинке носа.

– А еще ты похожа на императрицу, мою мать. – Тон его голоса смягчается. – Эльфийский подбородок и широко посаженные глаза. В свое время она была настоящей красавицей. Хорошо, что ты не точная копия меня. Твоя мама однажды сказала мне, что я обычно выгляжу так, будто съел горсть кислого винограда.

Я смеюсь. Пожалуй, с поджогом пока подожду.

Он стискивает зубы.

– Старался не обращать внимания на ее фразочки.

Возвращаюсь в реальность.

Повисает неловкое молчание. Чего я ожидала? Что мы побежим навстречу друг другу с распростертыми объятиями? Что наша общая ДНК магнитом притянет нас друг к другу? Он не папа, вернувшийся со службы. А я – не ребенок, с нетерпением ожидавший его возвращения. У нас нет общих воспоминаний. Он не укутывал меня перед сном, не обнимал, когда меня трясло в лихорадке, и не поздравлял, когда мне удавалось украсть базу[35] в софтболе. Из-за не пережитых вместе подобных моментов между нами вырастает стена. Не хочу винить его за его отсутствие, но так получается. Несправедливо.

– Я… – начинает он и сам себя пресекает. Ему нечего сказать, как и мне. Время тянется. Мы чужие. С чего я взяла, что могло быть иначе?

Он неуверенно улыбается.

– Мне доводилось в Испании смотреть быку в глаза, но даже тогда мне было не так страшно, как сейчас. У меня руки трясутся. – Он показал мне свои трясущиеся короткие пальцы.

Облегченно хихикаю.

– Я вот никогда не участвовала в забегах с быками, зато во втором классе намазала стул Томми Стивенса клеем после того, как он украл мои мелки. Но я так боялась быть пойманной, что сама во всем призналась.

Его глаза светятся гордостью.

– В тебе сильно развито чувство справедливости.

Напряжение из колен исчезает, и я ослепительно улыбаюсь.

– Вероятно, нам следует начать все заново. – Он вытягивает руку. – Я рад, что ты здесь. И с нетерпением жду возможности познакомиться с тобой.

Протягиваю ему свою ладонь. Его рукопожатие твердое, обнадеживающее, но незнакомое. Вычеркиваем вариант (г) и выбираем (б).

Не так чтобы много, но это только начало. Вспоминаю, зачем я здесь: познакомиться с отцом, понять себя, свои черты лица и природу моего упрямого характера.

– В это время года сады особенно прекрасны, – произносит он, когда мы размыкаем руки.

– Правда? – оживляюсь я.

– Хочешь посмотреть?

Задумываюсь на мгновение. Свежий воздух всегда идет на пользу.

– Звучит здорово. Показывайте дорогу.

В лицо дует влажный освежающий ветер. Под ногами хрустит гравий размером с горошину. Рядом со мной медленным шагом идет отец. Голова его опущена, плечи расслаблены – портрет принца, деконструктивизм. Мои руки покрываются гусиной кожей.

– Ты замерзла, – говорит он и куда-то смотрит. По безмолвной команде появляется придворный. Хотела бы я научиться этому трюку.

Отец произносит что-то по-японски, и придворный с низким поклоном исчезает. Среди деревьев замечаю широкоплечие фигуры в черном – охрана. Вижу и Акио. Придется привыкнуть. Даже когда ты один, за тобой наблюдают. Вновь появляется придворный. Двигается он ошеломительно быстро. Его лоб покрыт потом, но дыхание ровное. Он кланяется и передает отцу кашемировую шаль цвета слоновой кости. Тот берет ее и накидывает мне на плечи.

– Так лучше?

– Намного. Благодарю. – Укутываюсь теплее. Никогда не представляла себя в образе дамы в тонкой шерсти. Ну да ничего, я смогла бы привыкнуть.

– Продолжим? – жестом предлагает он.

Мы погружаемся в безмятежную тишину. До нас доносится шум ветра и пробок Токио. Отец показывает виды деревьев. Бумажная береза – его персональная эмблема. Дорожка тянется дальше, огибая пруд. Останавливаемся возле искусно остриженной черной сосны. На противоположном берегу господин Фучигами с другими камергерами следят за нами, притворяясь безучастными.

Отец печально улыбается.

– Должно быть, господин Фучигами расстроен, что мы вышли на улицу. Это не входило в план.

Плотнее укутываюсь в шаль.

– Злободневный вопрос. Думала, Акио взорвется, когда я попросила воспользоваться уборной в аэропорту.

Солнце садится все ниже. Придворные зажигают каменные светильники. Сад, словно в тумане, окутан желтым сиянием. Отец хмыкает.

– Ах, господин Кобаяши. Я сам выбрал его. Думал, тебе будет комфортнее с кем-то помоложе.

Киваю, не желая показаться неблагодарной.

Бух! Я вздрагиваю. Ночное небо покрывается фейерверками, словно сахарной посыпкой. Мерцающе-розовой, темно-фиолетовой, ярко-синей. Где-то далеко мне подмигивает огнями Токио.

Отец переминается с ноги на ногу, обратив взгляд к небу.

– Они прекрасны, – восхищаюсь я.

В его темных глазах отражаются вспышки.

– Это для тебя. Токио приветствует свою новую принцессу.

Для меня? Шумно глотаю, изо всех сил стараясь отогнать эту мысль прочь.

К нам приближается придворный с большим серебряным подносом. На нем – увесистые хрустальные бокалы с напитками. Отец берет тот, что поменьше, с жидкостью янтарного цвета. Я выбираю бокал-флейту с чем-то шипучим. Делаю глоток и улыбаюсь: игристый сидр. Изумительно.

Он удивленно смотрит на меня. Поясняю:

– Это игристый сидр. Путь к моему сердцу лежит через сладости. – Второй путь – это объятия. Много-много объятий.

Он отпивает от своего янтарного напитка.

– Не припомню, чтобы об этом говорилось в твоем списке предпочтений. – Точно. Зато я перечислила некоторые десерты, с которыми у меня серьезные отношения. Хмурясь, он смотрит на свой бокал. – Отцу не следует читать на бумаге о том, что нравится его ребенку. – Его голос звучит тоскливо, покинуто. Интересно, он злится на маму? – Я бы предпочел услышать твои ответы, чем прочитать их. Чем ты увлекаешься?

Просмотр «Настоящих домохозяек» считается?

– Да так, балуюсь разными вещами, но пока ничего серьезно не зацепило. Ну, кроме выпечки. Я отличный пекарь. – Моя глазурь из сливочного крема и творожного сыра стоит того, чтобы жить.

– Твои кузины Акико и Норико выращивают шелкопрядов, – говорит он о принцессах-близнецах. В монарших биографиях женщин сначала указываются увлечения. – Сачико любит альпинизм. Управление Императорского двора впало в истерику из-за принцессы в брюках карго. Чересчур новомодно. – Он улыбается, глядя на меня поверх стакана, так, словно это шутка для посвященных. – А что насчет твоих оценок в школе?

В лучшем случае ниже среднего. Но мой отец – наследный принц, поэтому правду я немного приукрашу.

– Отличные. – Настолько хороши, что я смогла поступить в два общественных колледжа и одну государственную школу. Пью сидр, чтобы не вдаваться в подробности.

– Ты поддерживаешь свою комнату в чистоте? – Он кружит напиток в бокале.

Да от моей комнаты тебя замучают кошмары в стиле «я задохнулся в горе мусора».

– Думаю, я довольно аккуратна. – После всех его вопросов прихожу к одному-единственному выводу: я необыкновенно обыкновенная.

Его грудь раздувается от гордости.

– Ты похожа на меня. В детстве я был очень организованным. – Он внимательно смотрит на меня. Вдруг понимаю, что тоже страстно желаю узнать о нем побольше. Вопросы так и лезут сами собой. Каким еще он был в детстве? Он попадал в переделки? Пожалуйста, хотя бы раз. Но он первым прерывает тишину, как бы с неохотой произнося: – А как твоя мама?

Кручу в руках свой бокал.

– Хорошо. Все еще не замужем. – В моих глазах мелькает огонек. Ноль реакции. Что ж, кажется, в моем случае классический план «Ловушки для родителей» не сработает. Ладно, я справлюсь. У меня был проблеск надежды, что мои родители вновь будут вместе, влюбятся друг в друга и поженятся. Девушки могут позволить себе мечтать.

– Она все еще коллекционирует кружки?

– Да, – тепло отвечаю я. – На ее любимой написано «Йети тоже не верит в тебя».

– А как насчет той, на которой написано «Фанатик растений»?

– Я разбила ее, когда мне было семь. – Как сейчас помню. Мама приготовила мне горячий шоколад. Я взяла кружку, но обожглась и уронила ее. Она тогда заплакала и назвала себя глупой.

– Это я ей подарил. – Он расслабляется. – Она смеялась, как ненормальная.

Замолкаю, вдруг осознав реакцию мамы. Кружка привязывала ее к другой жизни. К моему отцу.

– Она преподаватель?

– Ага. Мама весьма самокритично относится к своей работе. Знаете, как говорится: «Тот, кто умеет, тот делает, кто не умеет – тот учит других»[36].

– Нет, не знаю, – отвечает он. – Но понимаю.

– Ученики обожают ее, коллеги от нее без ума. Она многого достигла, – не останавливаюсь я.

– И она вырастила тебя.

Отец ждет, когда до меня дойдет. Понимание приходит не сразу. Зато когда меня осеняет, по всему телу – от ушей до кончиков пальцев ног – растекается теплое, приятное ощущение. Отец касается моего бокала своим. За такое надо выпить.

– Она всегда хотела преподавать. – Его голос звучит мягко, в нем слышатся ноты признательности и уважения. Он задумывается. – Ты… у тебя было счастливое детство?

Отвечаю на автопилоте:

– Да. Самое лучшее. – И затеваю рассказ о моих любимых детских воспоминаниях. Почти целый год в начальной школе я ходила как пират. Мама была не против: каждое утро она чернила мне зубы и готовила блюда с лаймом, чтобы я не заболела цингой. Было время. Рассказываю ему о своих подругах – о Нуре с ее лидерскими качествами, о до невозможности милой Хансани, о беспощадной Глори.

Умалчиваю о том, что живу в небольшом городе, где идет борьба между радужными флагами и флагами Конфедерации. И про стоящую рядом с моим тайником с любовными романами коробку, в которой копились открытки без адреса ко Дню отца.

Он шумно вздыхает.

– Здесь твоя жизнь была бы совсем иной.

– Какой?

– Для начала, тебе бы дали два особенных имени. Первое было бы официальным и оканчивалось на – номия – «член императорской семьи». – Ну конечно: его имя – Макотономия. – Второе имя личное. Специалисты составили бы список с возможными вариантами, из которого я выбрал бы одно и отправил его императору. На одобрение, разумеется.

– Разумеется.

– Император написал бы твои помазанные имена на васи[37] и поместил в лакированную кипарисовую коробку с изображенной на ней золотой хризантемой. Коробочку отправляют сначала во дворец, затем – в госпиталь, где ее ставят на подушку, рядом с головой новорожденного, – рассказывает отец низким теплым голосом. – После обряда наречения тебя бы искупали в кедровой ванне.

– Звучит здорово.

– Для тебя выбрали бы цветочную эмблему. – Он кружит напиток в бокале.

Изо рта идет пар. Салют окончен. Танцующие светлячки вырисовывают над водной гладью круги. Холодно, но возвращаться во дворец я пока не готова.

– И что бы вы выбрали? – Мои глаза как блюдца. Сердце открыто. Хоть бы сработало. Пусть моя жизнь изменится. К лучшему. Еще лучше. Станет супергеройски эпической.

– Я выбрал фиолетовый ирис.

Та самая ваза в моей спальне с одним-единственным цветком. Он думал обо мне. Ему не все равно. В глазах жжет. Ресницами смахиваю с глаз слезы. Если заметит – скажу, что это из-за ветра.

– Он символизирует чистоту и мудрость.

Волнение нарастает. Я не умею скрывать эмоции, потому говорю:

– Мама не сообщила вам, потому что знала: вы не сможете оставить Японию. Вы были бы как дерево без солнца. – И, думаю, не хотела жизни во дворце. Это тупик, в котором расставание – единственно возможное решение. Понимаю, но до сих пор трудно принять.

– У меня долг перед Японией, – кивает он.

Провожу пальцем по носу.

– Поняла. Я смотрела все части «Человека-Паука». – Спасибо Глори: она повернута на «Марвел». – Сила, ответственность и все такое.

Ветер треплет его волосы. Он допивает свой напиток.

– У меня не было цели переехать в Америку. Это даже не рассматривалось.

Киваю, жадно втягивая носом воздух. Если не зацикливаться на его словах, будет не так больно. Он играет с пустым бокалом, водя пальцами по краю.

– Но если бы я знал, что у меня есть дочь, то нашел бы решение. – Он внимательно разглядывает меня, пока я не поднимаю взгляд. – Я бы проплыл океаны. Преодолел горы. Пересек пустыни. Но нашел бы путь.

Боль, скрутившая живот, утихает. В груди порхает надежда. Это уже кое-что. Больше, чем первый шаг.

Это начало.

8

Небольшой приветственный вечер, говорили они. Праздничный ужин в твою честь. Только семья. Ерунда. Мы же упоминали о прессе и об ансамбле колокольчиков? А про короткий концерт в исполнении императорского придворного оркестра? Нет? Ой, как нехорошо.

Тихий вечер начался не так уж тихо. Другими словами, устроили прием на всю катушку. После спокойной прогулки с отцом я была потрясена. На меня смотрит журналист из императорского пресс-клуба. На его бейдже написано: «Шигесада Инада, Японский вестник». Его вопросы какие-то уж слишком безобидные.

– Какой ваш любимый цвет?

Ни у кого нет ни блокнотов, ни записывающих устройств. Странно. А еще среди них нет ни одной женщины.

Про себя думаю: цвет крови моих врагов – красный. Правда: я немного пьяна. Да и перелет через Тихий океан сказывается.

– Синий, – отвечаю невозмутимо.

Рядом стоит господин Фучигами. Вернее, нависает. Он встревожен сильнее, чем Тамагочи в комнате с множеством работающих пылесосов. Мой ответ его устраивает, и он удовлетворенно мычит, уже пятый по счету раз. Журналист кланяется и, беспричинно поблагодарив, уходит. У стоящего напротив отца тоже берут интервью. По краю зала слоняется Акио, словно готическая картина.

– Скоро конец? – обращаюсь я к господину Фучигами, когда мы остаемся одни. – Я так устала, что, кажется, уже чувствую, как пахнут цвета. Или это все кокаин. – Он выпучивает глаза. – Шутка! Я шучу! – Кроме меня не смеется больше никто. В Маунт-Шасте мои слова произвели бы фурор. Однажды Нура так смеялась над одной моей шуткой, что у нее из ноздрей полилось молоко. Реальная история.

– Скоро прозвучит звонок к столу, – заверяет он. – Обычно после застолья семья остается в гостиной, наслаждаясь напитками, но вам вовсе не обязательно присутствовать там.

В углу замечаю сундучок, декорированный в технике клуазоне[38] с мотивом «рыбья чешуя». Изящный высокий предмет вписывается в обстановку лучше меня. Мы находимся в зале для приемов, стены его – цвета светлого дерева. На лакированном паркете лежит светло-зеленый ковер. Изящное просторное помещение отделено от основной части дворца Тогу несколькими раздвижными седзи. Прессе, ансамблю колокольчиков и оркестру запрещено пересекать эту черту.

Моя комната всего в трех минутах ходьбы. Если буду слишком много думать о кровати, то тут же усну. Надо бы сменить тему.

– Пресса была очень любезна.

Господин Фучигами явно удивлен.

– Еще бы. Они – члены императорского пресс-клуба, которых выбрало Управление Императорского двора.

От смущения вспыхивают щеки. Я оказалась в самом центре лабиринта, и выбраться из него можно, лишь разыскав ключи в пучине императорских протоколов, традиций и правил, о которых у меня нет ни малейшего представления. Проглатываю гигантский комок стресса. Что делать – разберусь позже. Раньше прокрастинация всегда срабатывала. Моя миссия: пережить эту ночь. Звучит зловеще. Ощущается так же.

Раздается звонок на ужин. Общая масса разделяется, и стайка журналистов и звонарей исчезает за дверью.

– Сюда. – Господин Фучигами провожает меня в зал для формальных приемов. Длинный стол накрыт накрахмаленной скатертью и сверкающими серебряными приборами. Придворный в белых перчатках выдвигает для меня стул. Мое сердце замирает, когда понимаю, куда меня посадили. Смотрю на господина Фучигами. – Я сижу не рядом с отцом?

– Нет, – качает он головой. – Ваше место было тщательно продумано. Мы посадили вас с вашими родственниками. Так вы уделите время всем. – Он замолкает, аккуратно подбирая слова. – Как дочь наследного принца, вы должны оказать внимание каждому. Любимцев быть не может. А теперь… Прошу вас, проходите, – жестом приглашает он.

Над столом повисла тишина. Все стоят за своими стульями. Их взоры устремлены на меня. Очевидно, моя семья чего-то ждет. Отец улыбается. Рядом с ним сидят близнецы. Без сомнений: это Акико и Норико – две бусины на императорском браслете. Теперь понимаю почему. Они ослепительно красивы: овальные лица, нежно-розовые губы. И совершенно одинаковые. От этого мне немного не по себе. Кажется, их создали из шелкового гобелена.

Их отец – брат моего отца и второй в очередности наследования трона. Он тоже сидит в конце стола. Рядом с ним – его супруга. Хотя и одета она безукоризненно, на ее бледном лице застыло выражение напряженности и отрешенности.

– Прошу прощения, – обращаюсь к господину Фучигами. Я в полной растерянности. – Что происходит?

– Они ждут вашей вступительной речи, – произносит он с таким выражением, будто это объясняет все. Я молчу, и он продолжает: – Расскажите немного о себе. – И с этими словами кланяется и уходит. Уходит.

Смотрю себе под ноги. На полу лежит ковер в кружочек. Стою в самом центре рисунка. Я попала в яблочко – в прямом и переносном смысле.

– Эм. Привет. – Поднимаю глаза. Мое тело словно в огне. Я оттопыриваю мизинец, но тут же вспоминаю, что не видела никого, кто хоть бы раз показал такой жест. Резко опускаю руку. – Коничива. Меня зовут Изуми, как вы уже, скорее всего, знаете. Я живу в Маунт-Шасте, Калифорния, но, видимо, сейчас живу здесь. Я так думаю. – Хватаюсь за мочку уха и ищу глазами балкон, с которого можно спрыгнуть. – Что еще? У меня есть собака по имени Тамагочи. – Близнецы в унисон прищуриваются и что-то шепчут друг другу, прикрыв рот рукой.

Прикрывая рот рукой, никогда не говорят ничего хорошего.

Я как будто распадаюсь на куски.

– Он замечательный пес. В каком-то смысле. Однажды я запеленала его и уложила в клумбу с цветами, чтобы сфотографировать как ребенка. Так он чуть не искусал мне лицо. Наверное, это не очень хорошо… – Я замолкаю. Рядом со мной сидят два юноши и девушка примерно моего возраста. Кажется, они заставляют себя улыбнуться. Заканчивай. Прямо сейчас. – В общем, Изуми. Маунт-Шаста. Очень приятно. – Я кланяюсь. Все не так, все не то. Опускаюсь на стул, желая сжаться в комок.

Повисла неловкая пауза. Все стоят, пока отец не садится на свое место. Разговор возобновляется. Я умираю от стыда. Меня утешает только одно: здесь нет Акио. Наверняка он сейчас рыскает где-нибудь на территории.

– Что ж, ты старалась, – говорит мой юный сосед. На вид он мой ровесник. – Еси. – Он протягивает мне руку. Прежде чем протянуть ему ладонь, незаметно вытираю ее о платье, радуясь знакомому жесту. – Троюродный брат. Полное имя – Есихито, седьмой в очередности наследования трона. Сын Асако и Ясухито.

Он кивает в сторону своих родителей. Они сидят от нас по диагонали – невысокий приветливый мужчина, рядом с ним – женщина в бриллиантовом ожерелье, которое наверняка стоит целое состояние. Они улыбаются тепло, но с опаской. Понятно: не я одна пребываю в замешательстве от всей этой ситуации с внебрачным ребенком наследного принца.

– Пожалуйста, обращайся к нам «тетушка» и «дядя», – произносит Асако, наклоняя голову. Ясухито, вежливо кивая, повторяет мысль супруги. Я высоко ценю мужчин, поддерживающих своих женщин.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. – Еси берет салфетку и кладет себе на колени. Прядь волос падает ему на глаза. В общем, он похож на джей-поп-звезду, которая попала сюда через черный ход. – И ты абсолютно права. В прошлом дальние родственники могли жениться. Вот только теперь это осуждается. – Он выпячивает нижнюю губу.

– Облом, – уныло говорю я, повторяя за ним ход с салфеткой. Другой придворный в белых перчатках наполняет мой бокал из серебряного кувшина.

Надутая губа сменяется улыбкой.

– Ой, все у тебя получится. Ты мне нравишься.

Он тоже мне нравится – в чисто платоническом плане, без всяких поцелуев. Не думаю, что это требует пояснений. Он напоминает мне Нуру: оба они живут полной жизнью, к чему стремлюсь и я.

– Ты смущаешь ее, – сидящая напротив меня девушка упрекает Еси. У нее маленькое овальное лицо, темные волосы собраны в «мальвинку». Сверкающий бриллиант на ее руке вспыхивает, когда она поднимает бокал с водой. – Не слушай моего брата. Кстати, я Сачико. – Она представляет сидящего рядом с ней молодого человека: – Рю, мой жених.

– Очень приятно, – кивает он.

– Не переживай, Са-тян[39], – отвечает Еси и обращается ко мне: – Я решил взять тебя под свою ногу.

У меня уходит не меньше пяти секунд, чтобы понять его слова.

– Наверное, ты хотел сказать под свое крыло.

– Крыло?

Ну наконец-то: хоть что-то я знаю. Радостная, набираю воздух, готовясь объяснить:

– Фраза звучит так: взять под свое крыло.

Он меняется в лице:

– При чем здесь крылья? У меня их нет.

– Господи, да речь не о людях, – с раздражением замечает сидящий рядом со мной парень. Он очень похож на Еси. Должно быть, они братья. Только волосы его короче, он более осанистый, да и выглядит напряженным. Молодой человек поправляет столовое серебро и складывает салфетку ровным треугольником. – Это же очевидно: выражение происходит от птиц, укрывающих крыльями своих птенцов.

– Мой брат, – подтверждает мою догадку Еси. – Четыре года потратил на изучение орнитологии и лингвистики в Шотландии. Если возникнет бессонница, спроси его о дипломной работе про выращивание тетерева в неволе.

Сачико смеется. Брат явно не очень рад. Их вражда мне знакома, я чувствую себя комфортно – так, словно надела старый свитер. Тем не менее сердитый молодой человек кланяется и представляется:

– Масахито.

– Как тебе комнаты, тебя все устраивает? – двигается под усами рот дяди Ясухито.

– Более чем, – отвечаю я. Придворный с помощью щипцов предлагает мне горячее полотенце. Смотрю на Еси: он уже развернул свое и вытирает руки, а затем бросает его в серебряную чашу, которую держит другой придворный. Беру полотенце.

– Дворец был недавно отреставрирован, – говорит тетушка Асако.

– Это как в «Американских строителях мечты» с Нейтом Беркусом. – Поворачиваюсь и кладу использованное полотенце в серебряную чашу. Шепотом благодарю придворного, но он делает вид, что не замечает. Его взгляд направлен на стену.

Лоб дяди Ясухито покрывается морщинами. Я смутила беднягу.

– Нейтом Беркусом?

Расплываюсь в счастливой улыбке.

– Это известный в Штатах дизайнер. И лучший друг Опры.

В глазах тетушки Асако загорается огонек.

– Ах да, как Седзи Мацури. Он создает домики для кошек. – Она подталкивает супруга. – Помнишь, однажды он даже сделал что-то для меня. Если хочешь, могу дать тебе его контакты. – Она переходит на шепот: – Он очень скрытный.

Не совсем понимаю, что она имеет в виду, но порой некоторые детали лучше оставлять нераскрытыми.

– Нет, благодарю вас. Мне больше нравятся собаки.

Мое внимание привлекает Еси.

– В том домике она держит настоящего кота Уорхола[40]. – И закатывает глаза. – Ирония.

Беседа утихает. Передо мной появляется миска с почти прозрачным супом. Жемчужные овощи плавают вокруг золотого листа с… икрой? Мои пальцы нервно дергаются над множеством разнообразных приборов. Вилки, ножи и ложки издеваются надо мной. Привет, Зум-Зум. Вот и мы. А ты не знаешь, как нами пользоваться, правда? Я как рыба, выдернутая из воды. Вернее, девушка из Маунт-Шасты. Нервы напряжены, в животе все сжимается. Родственники замечают мое колебание, и я ерзаю на сиденье, ощущая себя муравьем под увеличительным стеклом.

Чувствую, как под столом в меня врезается чье-то колено. Еси демонстративно держит ложку поверх остальных предметов.

– Под ногу, – шевелит он губами.

Улыбаюсь и мысленно обещаю назвать своего первенца «Еси». Почему я еще не ем? А ну быстро в живот. Окунаю ложку в суп, и сидящая напротив Сачико подмигивает мне. Встречаюсь взглядом с отцом. Его настороженный взгляд спрашивает: «Все в порядке?». Отвечаю кивком – альтернативный вариант для принцесс показать палец вверх. Все хорошо. Кажется, даже комната облегченно выдохнула.

Так и продолжается.

Мне как будто вместо еды подают математические уравнения, а мои троюродные братья и сестры берут на себя роль терпеливых преподавателей-заговорщиков. С каждым новым блюдом они показывают мне, для чего служит тот или иной прибор и как им пользоваться. Ужин проходит под покровительством изысканной французской кухни – муссы, желе и присыпки. Между вторым и третьим блюдами разговор заходит об императоре и императрице, которые сейчас находятся с визитом на Окинаве.

– Вы нечасто их видите? – обращаюсь к своим троюродным братьям и сестре.

Масахито внимательно рассматривает свой хрустальный стакан и вытирает салфеткой пятно.

– Первейший долг их императорских величеств – служить народу.

– Да, они – мать и отец всей Японии, – произносит Еси и переходит на шепот: – Император еще не бог, но уже и не человек. Мы живем на земле, а вот он – выше облаков.

Подают десерт – фрукт в форме ириса. Он особенный, только для меня. Еще один знак приветствия. Я наслаждаюсь этим моментом, но сразу осознаю его быстротечность. Все прошло хорошо лишь благодаря моим любезным родственникам.

После ужина в гостиной предлагаются напитки. Время пришло, меня зовет песочный человек[41]. Всего несколько шагов – и я окунусь в сладкий сон. Встаем из-за стола, и я желаю отцу спокойной ночи. Тети, дяди и кузены молча смотрят мне вслед. Я спиной чувствую всю тяжесть их взглядов, полных опасений и дурных предчувствий. Они задаются тем же вопросом, что и я: возьму ли я императорскую планку?

СПЛЕТНИК ТОКИО

В императорской семье прибавление

23 марта 2021 года

Ее императорское высочество принцесса Изуми (на фотографии) прибыла вчера вечером в Международный аэропорт Нарита. На ней была повседневная одежда – легинсы и толстовка. На месте событий присутствовала императорский блогер Джунко Иногасира. «Ее образ явно не вписывался в нормы протокола. Но хуже, что принцесса даже не поприветствовала толпу. Многие ждали ее прилета в течение нескольких часов, но она тут же исчезла, не обратив на них никакого внимания. Кроме того, персонал аэропорта поделился со мной, что принцесса грубо обходилась с назначенным лично для нее императорским гвардейцем, когда они остановились воспользоваться уборной».

Опьянил ли принцессу ее новый титул? Уборщик Чи Инаро так не считает. Он встретился с принцессой во время вышеупомянутой остановки. В эксклюзивном интервью для «Сплетника Токио» Инаро восторженно отзывался о принцессе. «Невероятно красивая девушка – само воплощение грации. Она вытерла руки моим платочком. – С торжественным видом он продемонстрировал нам белую ткань, хранящуюся теперь под стеклом. – Я бы хотел оставить его себе на память, но мой сын хочет продать его с аукциона. Он говорит, что теперь это полотенце стоит целое состояние». Действительно: на момент публикации стоимость лота составляла ¥2 000 000. Эти деньги Инаро планирует отложить на пенсию.

С момента прибытия принцесса не покидает императорских владений. Управление Императорского двора отказалось отвечать на какие-либо вопросы о ней. Нам ничего больше не остается, кроме как гадать, почему принцессу держат взаперти…

9

Прошло уже семьдесят два часа моего пребывания в Японии, а к императорской планке я ближе не стала. На самом деле, в развитии я явно отстаю.

Снизу вверх смотрю на Марико. Марико оценивающе смотрит на меня сверху вниз. В ее медового цвета глазах холод.

– Сосредоточьтесь, Ваше Высочество. – Тон ее голоса как бы намекает: я все делаю не так. А взглядом она сравнивает меня с лейкопластырем, найденным в чьем-то салате. Из присутствующих здесь благодушно улыбающийся господин Фучигами и жутко трудолюбивый и вежливый дворецкий. Он вытянут как струна. Капли дождя разбиваются об оконное стекло.

Передо мной лежат приборы. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как натягивается на выдохе ремень. Этим утром Марико разодела меня в твинсет и плиссированную юбку.

Перевожу взгляд на стол. На нем стоит набор хрустальных бокалов, сверкающее столовое серебро и фарфоровые тарелки, украшенные золотой хризантемой. Моя рука тянется ко второй вилке слева. Господин Фучигами сквозь зубы втягивает воздух. Он одет в строгий костюм. Его аккуратно уложенные волосы серебристого цвета разделены пробором.

Моя рука меняет направление. Марико хмурится.

Марико напоминает Мэри из «Аббатства Даунтон» – грубая, немного равнодушная и строгая к ошибкам. Она – движущая сила моих вечерних трехчасовых уроков по этикету. Мы разбираем поклоны и разные способы выражения благодарности, примеряем платья и перчатки. Из ее холодного отношения делаю вывод: я ей не нравлюсь. Примечание: как члену королевской семьи мне запрещено голосовать, иметь при себе наличные и пользоваться социальными сетями.

– Нас не будет с вами на свадьбе, – говорит она.

Свадьба премьер-министра Адачи уже через неделю. И мой первый официальный долг – присутствовать на этом торжестве.

– Именно, – подтверждает ее слова господин Фучигами. Да эти двое явно в сговоре. – Вы будете сидеть с вашим отцом. И этикет вы должны знать.

– Вы не сможете найти поддержку в членах семьи, – добавляет Марико. Должно быть, она подглядывала за мной во время первого ужина, когда Еси «взял меня под свою ногу». Несмотря на монаршую кровь, знания не передаются по наследству. Так, взбодрись, Изуми. Тянусь к тарелке с сэмбэй[42], стоящей в центре стола. Рисовые свежеприготовленные крекеры еще не остыли. – Больше никаких крекеров. – Блюдо мгновенно исчезает со стола. У меня отвисает челюсть: Марико взяла его в заложники. – Какой вилкой едят рыбу? – кивает она на стол.

Снова смотрю на столовые приборы. Передо мной: крошечная, маленькая, средняя и большая вилки. Применяю стратегию исключения – отбрасываю неправильные варианты ответов. Крошечная – это вилка для устриц. Чуть больше – для салата. Остаются средняя и большая. Пятьдесят на пятьдесят. Неплохо. Вдруг меня осеняет:

– Вот этой. – И гордо поднимаю прибор.

Брови Марико ползут вверх.

– Вы уверены?

– Я уверена? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Вы правы. – Она выглядит не слишком довольной, зато тарелка с сэмбэй возвращается на стол.

Господин Фучигами делает шаг вперед, откашливаясь.

– Возможно, нам пора позаниматься японским. Огенки дес ка? – сходу начинает он.

Марико скрещивает на груди руки, готовая наслаждаться шоу. Дворецкий уносит приборы.

От столового этикета ко второму языку. Пытаюсь прийти в себя. Кроме экспресс-курса по культуре и манерам поведения за столом я должна брать уроки японского. Мне нужно запоминать хирагану, катакану[43] и самые распространенные фразы вроде «генки дес» – «все хорошо». Прекрасный ответ на его вопрос «Как ваши дела?». По правде говоря, это какая-то смесь из спряжения глаголов и попыток правильно произнести небный звук «д». В придачу японский язык иерархичен, и обращение к человеку зависит от того, в каких вы с ним отношениях.

Господин Фучигами одобрительно кивает.

– Оджозу дес. – Он кивает в сторону стола. Рядом с сэмбэй стоит блюдо с сухофруктами и орехами. – Нани ка мешиагаримасу ка?

Опускаю голову, извилины работают на всю.

– Ано… – Это гениальное слово – заполнитель пауз в японском, значит примерно то же, что «э-э-э». Часто пользуюсь им.

– Нани ка мешиагаримасу ка? Хотите что-нибудь поесть? – сжалился надо мной господин Фучигами.

– Хаи, – воспрянула я духом. – Ринго га суки дес. Оппаи табетаи! Перевод: Мне нравятся яблоки. Я хочу съесть много яблок. Вот только… Лицо господина Фучигами становится красным, как помидор. Он отводит взгляд в сторону. Марико чуть не подавилась. Дворецкий роняет хрустальный стакан. Он не разбивается, но падает на тарелку, и от бесценного фарфора отлетает осколок. – Что-то не так? – взволнованная, спрашиваю я. Господин Фучигами до сих пор прячет глаза.

Марико потирает бровь:

– Вы неправильно произнесли слово «много».

– «Много»? Это же оппаи, разве нет? – И еще несколько раз повторяю «оппаи», чтобы разобраться.

У Марико глаза на лоб лезут.

– Прекратите. Повторять. Это. Слово.

– Ваше Высочество, – тихо, медленно, осторожно поправляет меня господин Фучигами. – Правильно «иппаи». А слово, которое вы только что произнесли, означает… – Он молча переводит взгляд на Марико.

Марико также предпочитает не называть перевод вслух. Ее рука поднимается до уровня груди и указывает на…

– Ой. – Мои глаза округляются. Я только что горланила «сиськи, сиськи, сиськи» перед императорским камергером и моей фрейлиной. – Ой! – В животе все сжимается. – Простите, – шепчу я. Дворецкий испарился.

Господин Фучигами смотрит на часы.

– Мне нужно… у меня сейчас встреча. – Смотрю на старинные настенные часы. Вместо чисел время показывают зодиакальные животные. Мы планировали заниматься еще час, вплоть до обеда с отцом.

– Простите! – чуть не кричу я. Господин Фучигами поспешно кланяется и уходит. Было бы чересчур просить о зрительном контакте.

– Мы закончили, – резко заявляет Марико и спешит за ним.

В полном одиночестве отхожу от стола. Бреду из столовой в гостиную. В черном с позолотой зеркале ловлю свое отражение. Я до сих пор выгляжу здорово – макияж прекрасно держится, волосы все так же уложены. Но так обычно и бывает: снаружи хорошо, а внутри – плохо.

Подхожу к передней. Переобувшись в туфли, выхожу за дверь и сажусь на бетонную ступень. Обхватываю руками колени. На душе мрачно, я растеряна. Дует прохладный ветер, моросит. Но меня защищает навес. Мое внимание приковывает какое-то движение – это Акио. Он, как всегда, привлекателен. Ветер слегка треплет его влажные волосы. На нем черное пальто. В общем, он годится для обложки Vogue. Да без разницы. Все равно бесит.

Заметив меня, он хмурится, взгляд становится сердитым. Вчера я проспала, и экскурсию в заповедник с дикими утками и рыбную вечеринку пришлось перенести. Позже по просьбе Акио мне в комнату принесли… часы. Скрещиваю руки и так же хмуро смотрю на него. Теперь его взгляд еще мрачнее. Уверена: это он призывает против меня темные силы. Взаимно, приятель. Взаимно.

Я отворачиваюсь от него и тайком вытаскиваю из бюстгальтера телефон. Патологическая привычка – делиться своими провалами с Нурой – берет надо мной верх. Набираю ей сообщение:

Я: Сегодня я неправильно произнесла одно слово и по ошибке сказала камергеру, что хочу есть сиськи.

Дожидаясь ответа, кручу телефон в руках, гадая, как там поживает БАД. Как жалко, что я не могу следить за ними в социальных сетях: у них закрытые аккаунты, а господин Фучигами заставил меня удалить все мои страницы. Таков протокол. А еще на территории императорских владений запрещены масс-медиа. Никаких таблоидов. Никаких газет. Никакого телевидения.

Наконец на экране высвечивается имя «Нура».

Нура: Пф. С каждым может случиться.

Я: Я не уверена, что справлюсь.

Нура: Не согласна.

Нура: Помнишь, как однажды в «Сытом медведе» Глори сказала, что ты не съешь весь пирог? Я поспорила с ней, и ты взяла и съела.

Я: Ты хочешь сказать?..

Нура: Я хочу сказать, что верю в тебя.

Я: То-о-очно. Ведь быть принцессой – то же самое, что есть пирог.

Нура: Нет. Но ты по-прежнему потрясающая. Мужчины плачут у твоих ног. Женщины мечтают быть тобой. Птицы падают с небес, ослепленные твоей красотой.

Нура: Так лучше?

Я: Немного.

Нура: Вот и хорошо.

Нура поддерживает меня. Она еще ни разу меня не подводила. Ну ладно, разве что однажды, когда сказала мне сбрить брови, а потом нарисовать их. Гудит телефон.

Нура: Все еще жду фотографию того телохранителя.

Глори: И я.

Хансани: Уж будьте любезны.

Она добавила девчонок в общий чат. Я незаметно оборачиваюсь. Акио смотрит куда-то вдаль, держа руки в замке. Держу в руках телефон – щелк – и фото отправлено. Вдруг он поворачивает голову.

– Нани о шите имасу ка? Вы только что сфотографировали меня?

Я поднимаюсь, отряхивая юбку.

– Конечно, нет. – В моем голосе звучит: «Да никогда в жизни».

На экране высвечиваются сообщения:

Нура: О БОЖЕ. Замути уже с ним.

Хансани: На этом корабле я бы пошла на дно.

Глори: Готова поспорить, что пахнет от него потрясающе, но необычно. Как будто в состав его парфюма входят слезы пантеры. #sexpanther

Выключаю оповещения. Акио ворчит. Ну прямо лирический герой.

Отходит. Не так быстро. При воспоминании о часах на моем ночном столике в жилах закипает кровь. Украдкой подхожу к нему. Он притворяется, что занят осмотром территории и не видит меня.

– Акио?

– Ваше Высочество. – Как чопорно. Как формально.

– Я тут задумалась. А как вступают в ряды императорских гвардейцев?

Он хмурится так, словно это худшее время в его жизни. Что ж, остается только надеяться.

– Я бы предпочел «Офицер личной охраны». Полагаю, господин Фучигами рассказал вам о моих квалификациях.

– Да, рассказал, но там в основном все связано с полицией. – Сквозь тонкую подошву темно-синих туфель на каблуках ощущаю бетон. – Вы учились в школе для императорской… то есть в школе для офицеров личной охраны? – Широко раскрываю глаза и прикрываю рот рукой. – Вы когда-нибудь убивали? И если да, то вам понравилось? Уверена, что да. – Сильные молчаливые типы всегда что-нибудь скрывают. – Скажите, у вас есть комната под замком, куда никому не дозволено заглядывать?

– Не смешите меня. – Его руки сцеплены спереди в замок. Спина идеально ровная. – Я предпочитаю подвал. Там легче поддерживать нужную температуру. Ну, вы понимаете – для тел.

Мои глаза превращаются в щелки.

– Я не знаю, шутите вы или нет, и меня это пугает.

Он глубоко, нетерпеливо вздыхает.

– Думаю, нам надо установить, кто кому отдает приказания. Получается, я ваш босс? – Пожалуйста, скажи да. Скажи да.

Мускул на его челюсти дергается. Возможно, он сломал зуб. Если так, то я знаю прекрасного придворного стоматолога. Вчера по плану господина Фучигами я прошла полный медицинский осмотр, в том числе и у стоматолога. Я еще пластырь не сняла после анализа крови. Криминальные шоу правдивы. ДНК не врет. Я – дочь принца.

– Ваша безопасность превыше всего, – говорит он. – Она на первом месте.

– То есть…

Теперь все его внимание приковано ко мне.

– Чисто технически, это я ваш босс.

Какой же он высокомерный.

Поджимаю губы. Мне вообще все равно.

– Вам когда-нибудь говорили, что очарование – не ваш конек?

Его терпение заканчивается.

– Очарование не спасет императорскую семью.

Туше́.

– Кажется, мы не с того начали. – Я опоздала. Ты попросил доставить в мою комнату часы. Давай-ка прекратим. – Какой ваш любимый фильм?

– Почему вы спрашиваете? – Он остро, с подозрением смотрит на меня. Снова начинается дождь. На тротуар падают громоздкие капли.

– Я просто подумала, что нам нужно познакомиться поближе. Вы расскажете мне что-нибудь о себе, и я в долгу не останусь. Знаете, это как заводить друзей. Налаживать контакт. – А когда мне станут известны твои тайны и уязвимые места, я использую их против тебя и уничтожу. Шучу. Наверное.

Его губы подрагивают. Он молча осматривает территорию. Наконец с легким огорчением Акио произносит:

– Мне нравится «Крепкий орешек».

Дважды хлопаю глазами.

– «Крепкий орешек»? Это где Брюс Уиллис: «Йо-хо-хо, ублюдок!»? – По-моему, он больше похож на поклонника «Американского психопата»: костюмы, визитки, пристрастие к порядку, тела в шкафу.

Он вздыхает.

– Мои родители много работали. А этот фильм показывали по телевизору, когда я был маленьким. – Мой живот скручивает от сожаления. Он кивает. – У вас все, Ваше Высочество?

Акио жестом указывает на вход. Из его наушника доносится шум, а вокруг губ собираются морщинки.

– Все в порядке?

– У ворот какая-то суматоха, – фыркает он.

– Суматоха?

– Журналисты чего-то хотят от вас. – Шум в наушнике увеличивается. – Вы зайдете во дворец? Мне нужно спешить к воротам.

Пожимаю плечами. Наверное, это лишнее, ведь отсюда я даже ворот не вижу, но соглашаюсь. Легко сказать да, когда нет другого выбора. К тому же, судя по всему, он и правда здесь босс.

Коснувшись двумя пальцами моего локтя, он направляет меня во дворец. Пробегает искорка. А что, если Акио – это выросший в японской глуши ребенок «Скалы»[44] и Дэниела Дэ Кима? Уверена: это влечение безответно. Я слишком часто испытывала неразделенные чувства, чтобы снова тратить свое время впустую. Потому я фокусируюсь на ненависти к нему. Хорошо, что ненавидеть его так просто.

– Послушайте, – обращаюсь я к Акио. – Я кое о чем подумала.

– Опасное занятие, – шепчет он.

Игнорирую его ответ. Как говорят в Маунт-Шасте, «не подкармливай медведей».

– У меня будет кодовое имя? Наверняка да. Мне бы хотелось выбрать его.

Его пальцы отпускают мой локоть. Какая жалость.

– Да, – говорит он. – На самом деле, у вас уже есть кодовое имя.

– Я так и знала! – У меня внутри все ликует. – И как же вы меня называете? «Рогатый гремучник»? «Молния»? Или, может, «Пегас»?

– Мы называли вас «Бабочка».

Хм-м.

– Наверное, неплохо. – Мягковато, но сойдет.

– Но затем таблоиды прозвали вас «Потерянная бабочка», и я предложил другое кодовое имя.

Я оживляюсь.

– Что? Какое имя вы предложили? – Смотрю на Акио не глазами – звездами. Вариантов море: «Солнечный свет», «Лунный цветок», «Цветущая вишня». Мысли проносятся в голове скорым поездом. Быть может, я нравлюсь ему. Быть может, он не такой уж и злой, как кажется. Быть может, я его недооценила и это просто тернистое начало нашей дружбы, которая перерастет в любовь и будет длиться вечно. Про наш роман будут петь баллады у костра.

Впервые вижу улыбку на лице Акио. В ней и злость, и удовлетворение, как будто он только что выиграл пари сам с собой.

– «Редиска».

10

У меня обед во дворце наедине с отцом. Недавняя беседа с Акио ощущается как зловоние. Но в целом обстановка приятная. Все как обычно. Убранство стола неформальное, из приборов – только охаси[45]. Я успокаиваюсь и наконец-то расслабляюсь. Для нас приготовили особое блюдо – рыбу айю, выловленную в реке Нагара в районе Гифу и напоминающую форель. Она лежит поверх риса, некогда служившего валютой, а теперь считающегося священным зерном.

– Свежая, – с гордостью говорит нам шеф-повар. – Поймана сегодня утром. – И уходит.

– Это блюдо считается деликатесом, – объясняет отец. Я не ем – жду, когда начнет он, чтобы повторить за ним.

Он поднимает тарелку, при помощи охаси подхватывает крошечную айю и, начиная с головы, откусывает кусочек. Хлопаю глазами. Вот значит как. Что ж, ладно. Беру свои охаси и копирую движения отца.

Вонзаю зубы в рыбу, ожидая рвотного рефлекса. Но ничего не происходит. Кожица мягкая, соленая, а внутри рыба мягкая и сладкая, чем-то напоминает арбуз. Слюнки так и текут. Теперь я вошла во вкус. Если айю есть в меню, то мне две, пожалуйста.

Уплетаем за обе щеки.

Отец словами рисует картину, как ловят рыбу. Полотно окрашено в пурпурно-синий цвет, окропленный надвигающейся темнотой. Над водной гладью загорается единственный факел, знаменующий начало ночной ловли. В этот момент вырисовывается замок Гифу. Рыбаки одеты в травяные юбки, туники цвета индиго и заостренные шляпы. В специальных корзинах из бамбука сидят бакланы – темноперые птицы с крючкообразными клювами. Их держат на привязи. Рыбаки спускаются на воду на длинных деревянных лодках с горящими факелами на носу. Птицы ныряют и, поймав рыбу, приносят ее в горле. Завязанная на шее баклана повязка не дает ему проглотить добычу.

– Большую роль играют отношения между бакланом и человеком, – говорит отец. – Для птицеводов они семья. В дикой природе бакланы живут семь-восемь лет, а с рыбаками – намного дольше. Рекорд – тридцать лет.

Моя тарелка пуста, живот полон. А душа жаждет ночи на берегу реки Нагара. Вытираю губы салфеткой.

– Мне бы хотелось увидеть рыбалку своими глазами.

– Сезон ловли – лето. Я попрошу господина Фучигами вписать в график… – Он замолкает. Осознание к нам приходит одновременно: через две недели меня здесь уже не будет.

После обеда мы гуляем. Яркое солнце печет мне голову. Черные волосы – это зло. Гравий под ногами до сих пор мокрый, весь газон покрыт лужами. Температура в Японии меняется с бешеной скоростью.

– Как твоя фрейлина? Уроки проходят хорошо? – спрашивает отец. Он снял пиджак с галстуком, рукава рубашки закатаны. На улице он более расслаблен. Вспоминаю, что ему нравятся горы, походы и прочие подобные развлечения. Он счастлив на воздухе.

– Да, – отвечаю я. Марико справляется на отлично. Вопрос в том, справляюсь ли я? Думая об этом, слизываю с большого пальца остатки «Нутеллы» – последние капли моего нового пристрастия. Вчера после обеда шеф-повар подал дораяки – две кастеллы[46] с «Нутеллой» между ними. Бум. Мозг взорван. Попробовав его, я оказалась на новом уровне существования. С тех пор у шеф-повара всегда для меня что-нибудь припасено, за что я его обожаю.

– Вы учились так же? Я имею в виду… Во дворец приходили наставники и преподавали вам этикет, как мне?

– Нет. Я учился в Гакусюине[47]. Мои пятеро однокурсников были подобраны специально. – Интересно, каково это – знать, что тебе выбирают ровесников. После некоторой паузы он продолжает: – Я посмотрел твой график. Господин Фучигами не дает тебе расслабиться. Надеюсь, расписание не чересчур жесткое.

Растущие аркой деревья не пропускает свет, и мы оказываемся в тени. Моя пылающая голова вопит о помощи.

– Я очень благодарна за возможность учиться. – Порой, когда я общаюсь с отцом, я сама не своя. С мамой я разговариваю по-другому. Если бы я была с ней, то мы бы уже по самые колени погрязли в туалетном юморе. Ну, по крайней мере я. И знаю, что в такие моменты она тайно наслаждается. Она скрытый девиант. Хотя с таким соседом, как Джонс, иначе быть и не может.

Дорожка раздваивается, образуя круг. Мы выходим на поляну. В солнечных лучах мерцает стеклянная постройка.

– Полагаю, ты разделяешь страсть твоей матери к растениям. Я подумал, быть может, тебе было бы интересно взглянуть на оранжерею. – Да. Да. Да! Я улыбаюсь, и он вытягивает руку. – После вас.

Дважды просить меня не приходится. Тяжелая дверь открывается со скрипом. У мамы в кампусе тоже есть оранжерея, но то – пластиковые столбы, покрытые пленкой. А здесь – самое настоящее произведение искусства, в самый раз для… ладно, в самый раз для принца. Лениво вращаются вентиляторы, гоняя горячий воздух. Чувствую, как начинают гореть щеки. Внутри в три ряда стоят длинные деревянные столы.

Пахнет землей после дождя, прямо как от мамы, когда она возвращается после работы домой, с забитой под ногтями почвой. Я скучаю по ней. Мы переписываемся и разговариваем по телефону, но это другое. Некоторых людей привыкаешь видеть каждый день.

Иду между двумя рядами, всматриваясь в крошечные горшочки с широколистными растениями. С их изогнутых стебельков свисают изящные красные, белые и розовые цветы.

– Орхидеи, – говорю я, проглотив комок в горле. – Мамины любимые цветы.

Отец задерживается на входе. Его бровь ползет вверх.

– Неужели?

Внимательно смотрю на него. Или это невероятное совпадение, или он выращивает эти цветы для мамы? Выражение его лица показывает: он не желает об этом разговаривать.

– Расскажите мне что-нибудь еще о вашей школе, – прошу я, но, как только смогу, обязательно напишу маме что-то вроде: у моего отца, твоего бывшего любовника и по совместительству наследного принца, имеется целая оранжерея орхидей. Разве это не твои любимые цветы? Я подумала, что тебе было бы любопытно. Просто для информации.

Не упуская возможности, отец тут же заводит рассказ об учебе. В воздухе оранжереи витает недосказанность. Он не может поделиться со мной своими отношениями с мамой, а я не могу признаться, что на самом деле чувствую. Я не уверена, что способна стать принцессой. Не уверена, что здесь мое место. Что ж, оставим обсуждение проблем на потом.

В конце концов жара оранжереи утомляет меня. Мы садимся в кресла адирондак[48] на краю лужайки. Прохладный ветер обдувает щеки, освежает. Маме бы здесь очень понравилось – это ее атмосфера. Очень хочу сказать об этом вслух, но сдерживаюсь. Она – моя мама, его бывшая возлюбленная, – как огромный розовый слон в этом монументальном саду. Интересно, он ощущает то же самое? Мне не нравится, что я не могу свободно говорить о ней, словно это какое-то богохульство. Пусть я выгляжу как идиотка, но правда есть правда: я люблю ее. Мама – один из самых дорогих для меня людей в этом мире.

– Ты слишком молчаливая, – замечает отец.

– Я думала о маме… – вовремя замолкаю я.

– Да. – Отец со вздохом облокачивается на спинку стула.

– Если вы не… в смысле, ничего, если вы не хотите говорить о ней. – Но давай все-таки поговорим. О том, как сильно ты ее любил и любишь до сих пор. О том, какая она чудесная и счастливая, а порой – немного грустная. О том, что при упоминании друг друга у вас даже взгляд одинаковый.

Он задумался, глядя на оранжерею.

– Честно говоря, я любил учебу, Америку… и твою маму. Вспоминать о том времени тяжело. С самого начала наших отношений я знал, что они не могут длиться вечно. Все было как в прекрасном сне. Но все сны рано или поздно заканчиваются. И сейчас прошлое для меня как капелька иллюзии.

Сцепляю руки, чтобы скрыть волнение. В его голосе отчетливо слышится: он даже не рассматривает вариант наладить с моей мамой отношения. Сон закончился. Но кто тогда я?

– Я ведь здесь. – Вещественное доказательство того, что мои родители когда-то были вместе.

Он улыбается.

– Ты здесь. И это – чудо. Твое «сейчас» и мое «тогда» сложно соединить. Надеюсь, ты меня понимаешь.

– Понимаю. – Как-то по-своему.

– Будешь терпелива со мной? – Он похлопывает ладонью по подлокотнику.

– Если вы обещаете быть терпеливым со мной, – отвечаю мягким голосом. Кажется, мы только что подобрали друг к другу ключики.

– Конечно, – обещает он и снова переводит взгляд на оранжерею. – Так что там у тебя запланировано на завтра?

– Э-э-э, кажется, господин Фучигами что-то говорил о шелководстве? – Мое личное дело невзрачное. На очереди хобби. Господин Фучигами предложил ихтиологию со специализацией «карповые». Обречено на неудачу. Мое увлечение выпечкой не подходит – слишком просто. Завтра попробуем шелководство. По правде говоря, я не совсем понимаю, что это такое. А потом я хочу предложить дрессировку ловчих птиц. При дворе есть даже сокольничий. К тому же самые захватывающие квесты всегда начинаются с хищных птиц.

– Удачи. Хотя я не совсем уверен, что тебе это нужно. Господин Фучигами доложил, что сегодня утром в столовой ты блестяще пошутила. Все взгляды на свадебной церемонии будут устремлены не на невесту – на тебя. – Он снова с гордостью улыбается. Почти сияет. Омрачать свет я не собираюсь.

– Да уж, – с улыбкой соглашаюсь я. И вот мы – он и я – сидим в оранжерее, быть может, построенной для мамы. А быть может, и нет.

11

Нужно предупреждать заранее, что включает в себя шелководство.

Предупреждение первое: мероприятие подразумевает встречу с идеальными принцессами-близнецами, с которыми невозможно не сравнивать себя.

Предупреждение второе: будут фотографы. Запечатленное событие передадут прессе (другими словами, не опозорься).

Предупреждение третье: черви. Черви. ЧЕРВИ. Никто не говорил, что производство шелка подразумевает разведение тутовых шелкопрядов.

Стою у стола. Напротив меня Акико и Норико. Взгляды их ястребиные. Смотреть на человека одинакового с тобой роста сверху вниз – целое искусство. Нас разделяет пергамент, на котором среди листьев извивается около тысячи червей. Нас сопровождают служители императорского двора: фрейлины (моя и принцесс), камергеры, фотографы и парочка гвардейцев, среди них и Акио. Мы устроили друг другу бойкот и общаемся исключительно через третьих лиц.

Вспышка. Это уже четвертая фотография.

Утро сегодня угрюмое. Ночью недалеко от Токио пронесся тайфун. Завывающий ветер с дождем так и грозил сорвать с веток сакуры бутоны. Всю ночь я крутилась и вертелась. Воздух тяжелый, кислый; пахнет влажными татами[49].

Норико (или это Акико?) что-то шепчет своей сестре. У них обеих одинаковые высокие скулы, очаровательные улыбки и даже зубы. Их идеальные лица обрамляет прямая челка.

Губы сестер дрожат от смеха. Боже, их прекрасный смех напоминает звон храмовых колоколов.

– Кузина, – тихим голосом произносит одна из них, только я ее слышу. Еще одна вспышка камеры. На моем лице появляется тонкая улыбка. Марико наблюдает за мной… с беспокойством? Легким раздражением? Трудно сказать. Как бы там ни было, я вижу ее, а она – меня. И, кажется, насквозь.

– Мы просто говорили о том, как чудесно твое платье, – мурлычет другая.

Глядя вниз, разглаживаю светло-розовую ткань на животе. Рукава в локтях натягиваются.

– Ой, спасибо.

– Да, – высокомерно и язвительно вторит ей сестра. – В нем ты выглядишь такой стройной.

Мои ногти впиваются в ладони. Руки так и чешутся врезать им прямо по носу. Кровь с одежды трудно выводится? Миллион проклятий так и готовы сорваться с языка.

В помещение входят королевский заводчик с помощниками. Они с ног до головы одеты в хаки, словно служители экзотического зоопарка. В руках у них корзины, до краев наполненные листьями тутового дерева.

Один из императорских фотографов что-то шепчет господину Фучигами. Камергер улыбается.

– Прекрасная идея. Давайте сфотографируем принцесс вместе.

Я подскакиваю: Акико и Норико в унисон обходят вокруг стола. Теперь я буду называть их «близняшки Грейди».

Какой-то дерзкий шелковичный червь покинул безопасное гнездо из пергамента с листьями и направляется прямо к моему мизинчику. Этот толстый парнишка мелового цвета покрыт ворсинками. Глядя на его округлое тельце, вспоминаю себя на День благодарения. Забудь о БАД, забудь о «Сытом медведе»: эти сосунки живут как в сказке – нежась на свету, поедают себе хрустящие листья тутового дерева.

Еще одна вспышка. Близняшки Грейди с притворной скромностью позируют на камеру, а я во время съемки опустила голову.

– Ваше Высочество, – говорит господин Фучигами, и я поднимаю подбородок. Близняшки Грейди подходят ближе.

– Я восхищалась тобой на семейном ужине, – произносит одна.

– Я бы хотела есть так же, как ты, – комментирует вторая.

Так-так, перестрелка. Продолжаю мило улыбаться на камеру. Вспышка. Слегка поворачиваюсь влево. У этой близняшки под глазом небольшая родинка – признак красоты.

– Могу помочь, – говорю я так, чтобы слышали обе.

Наконец одна из них у меня за спиной произносит:

– Ох, Аки-чан, наша кузина такая смешная.

Поворачиваюсь обратно к шелковичным червям. Тот спринтер куда-то исчез.

– Должно быть, ты научилась этому у отца, – говорит Акико.

Нет, у отца я этому не научилась. Не могла. Мы только встретились. Близняшки Грейди напоминают мне, что я – мусор, оставшийся от наследного принца. И они здесь, чтобы навести порядок. У меня глаз дергается. В чем их проблема? Все дело во внимании? Они не в состоянии делить пьедестал? Я наступила на их покрытые шелком мысочки? Как бы там ни было, теперь я не сомневаюсь: в конце этого дня одна девушка окажется в тюрьме. И этой девушкой буду я.

Протягивают корзины с листьями тутового дерева. Камеры сходят с ума. Этого момента все ждали с нетерпением: положив ветви на шелковичных червей и накормив их, мы примем участие в древнем ритуале, насчитывающем уже шесть тысяч лет. Фотография покажет, что я – всего лишь спица в колесе поезда, в котором все работает идеально. Быть частью чего-то большего, чем ты сам, удивительно и вместе с тем боязно. Этот обычай, этот поступок переживет меня. Мои колени дрожат. Чувствую себя слишком маленькой, не достойной такой чести.

Что-то щекочет мою руку. Смотрю вниз – это он, тот самый шелковичный червь Благодарения. Он выгибается и, словно ищейка, учуяв запах тутового дерева, направляется вверх. Но лакомство он не находит, поэтому уверенно продолжает подниматься по моей руке. Головой понимаю: он безобидный. Но эмоционально это можно сравнить с объявлением войны. Хочу скинуть его с себя. Сейчас же.

Трясу рукой, а червь Благодарения – ни с места. Чертовы лапки за долгие десятилетия привыкли лазить по деревьям. В этот момент больше всего на свете я ненавижу эволюцию.

Близнецы укладывают ветви тутового дерева на шелковичных червей с завидной легкостью. Они чересчур спокойны. У меня возникают подозрения, но нет времени выяснять, виноваты ли они (разумеется, виноваты). Червь Благодарения копошится у меня под рукавом. Боже. Если он заползет мне под платье, я умру. Умру.

Вспоминаю летний лагерь. Шестой класс. Мне под толстовку заползла пчела. В панике я скинула с себя одежду. Только тогда на мне не было ни майки, ни бюстгалтера. В итоге я засветилась голой перед всей столовой лагеря «Суини». И сейчас я оказалась в похожей ситуации.

Поднимаю руку, готовая одним резким движением прихлопнуть редкого шелковичного червя Коишимару[50]. Либо я, либо он. И мне плевать, что кокон, который ты сплел бы, используют для восстановления бесценных древних артефактов. Мне даже все равно, что ты считаешься национальным сокровищем. Сайонара, червячок.

Вдруг между мной и Акико кто-то вклинивается. Чьи-то пальцы скользят вверх по моей руке и хватают шелковичного червя. Поднимаю взгляд вверх – на выручку пришла Марико. Сжав губы, она раскрывает ладонь и выпускает насекомое на листья тутового дерева. Червь Благодарения теряется среди своих собратьев, и Марико снова сливается с фоном.

Господин Фучигами взмахивает руками и что-то говорит по-японски. Императорские фотографы, опустив камеры, покидают помещение. Я уверена на все сто, что облажалась. Господин Фучигами подтверждает мои мысли:

– Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Если хорошего снимка не получилось, то мы отредактируем фотографии. – Я испортила тщательно продуманный кадр.

Лица у близняшек Грейди самодовольны. Теперь я четко осознаю расстановку сил между нами: я на дне. Время тянется. Чувствую, как кровь, отхлынув от лица, перетекает к ногам, а затем вытекает из меня прочь. Через слезы. Вот они, горячие и влажные, собираются на глазах. Чтобы мало не показалось, я реву прямо перед близняшками Грейди.

Весь день я слоняюсь по гостиной и, словно кошка, наблюдаю за Марико, как она роется в куче перчаток. Приходит сообщение. Насторожившись, Марико проницательным взглядом смотрит на меня. У нее пунктик по поводу моего телефона и моей патологической зависимости от него. Глаза все еще немного воспаленные. Я плакала в машине по дороге во дворец. Марико и господин Фучигами беседовали по-японски. Ого. Неудобный разговор. Теперь Марико сторонится меня. Я подаюсь назад, откинувшись на спинку и свесив ноги с дивана.

Неизвестный номер: Ты готова выйти за пределы божественной славы?

Я: Кто это?

Неизвестный номер: Ты не знаешь, кто твой любимый троюродный брат?

Неизвестный номер: Я огорчен. Оскорблен. Глубоко ранен.

Несмотря на мрачное настроение, я улыбаюсь. Еси.

Я: Как ты нашел мой номер?

Еси: Гугл – лучший друг.

Я: Ты серьезно?

Еси: Нет. Я попросил его. Никто даже не спросил, зачем. Удивительно, на что готовы люди ради члена императорской семьи.

Еси: Но будь осторожнее: в интернете можно найти все. Если что-то всплывет на YouTube – я готов пойти даже на вазектомию.

Я: Ты и правда пошел бы на такое?

Еси: Конечно, нет. Лишить мира моей превосходной спермы? Вряд ли.

Еси: Ты не ответила на мой вопрос.

Я: В чем именно твой вопрос?

Еси: Ты готова выйти за пределы божественной славы?

Я: Не понимаю, о чем ты.

Еси: Токио, моя дорогая. Я имею в виду ночь в городе.

Смотрю на Марико. Она уже успела принести еще больше перчаток. Господи.

Я: Не могу. У меня запланирована примерка перчаток.

Еси: Ты серьезно? Не бери в голову. Я же не говорю прямо сейчас. В конце концов, ничего хорошего до 9 вечера не происходит.

Я: Не думаю, что это хорошая идея.

Еси: Не согласен. Пожалуй, это лучшая идея, которая когда-либо посещала мою голову.

Смотрю в окно, обдумывая его слова. Ветер качает деревья. Вечер обещает быть погожим, вот только сбежать отсюда невозможно. Территория усеяна дюжинами камер и императорских охранников, среди которых – и Акио. Но я в тупике, мне до сих пор грустно и плохо.

Поджимаю губы. Все мероприятия за пределами дворца должны быть согласованы. Хотя прямо никто ничего не говорил, очевидно: одной выходить мне нельзя. Место принцесс – в надежно охраняемых башнях.

Я: Мне бы хотелось. Но как я миную всю охрану?

Еси: Положись на меня. Пойдем. Давай нарушим правила и разобьем сердца. Проведем ночь в стиле проснуться-с-тигром-в-ванной[51].

Еси: Ты в деле или нет?

Вспоминаю поездку из аэропорта в Токио – это все равно что подглядывать сквозь замочную скважину. А Еси предлагает открыть дверь настежь. Разве я не мечтала увидеть раскинувшийся у моих ног город? Вместе с Нурой мы бы так и поступили. Будь она здесь, мы без доли сомнений ускользнули бы в ночь, полную приключений. Так что это вполне мой стиль. Во имя всех лучших друзей во всем мире я просто обязана согласиться. К тому же мне просто необходимо увидеть дружелюбное лицо. Сгорая от ожидания и нетерпения, печатаю ответ.

Я: В деле.

12

Солнце садится. На часах восемь тридцать. Зевая и потягиваясь, говорю Марико, что устала. Хоть я и не актриса, но она ведется. Оказывается, ускользнуть легче, чем я думала. Еси провел мне подробный инструктаж по одежде: никаких кардиганов и квадратных каблуков. Поэтому на мне джинсы и футболка с надписью «Бунт, а не диеты» – одежда Иззи. Как приятно снова надеть ее.

А еще Еси детально объяснил мне, как незаметно выбраться с территории. Дорожка ведет прямо к невысокой каменной стене. Перебираюсь за нее – и вот я за пределами императорских земель, на тротуаре рядом с проезжей частью.

Уже темно. Мимо пролетают машины. В тридцати метрах от меня патрулирует императорский охранник. Сердце останавливается: он меня заметил. Но тут же снова заводится – отвернулся. Я для него никто, просто одна из прохожих. Что тут подозрительного? Люди считают, что принцессы сидят себе спокойно во дворце, не высовываясь. Серьезное заблуждение. Спокойным шагом иду в противоположную сторону, опустив голову. Дойдя до знака «40» в красном круге, останавливаюсь: мы с Еси договорились встретиться здесь.

В ту же секунду передо мной останавливается какой-то драндулет. Мотор гремит; из опустившегося окна валит дым. С переднего пассажирского сиденья высовывается голова Еси.

– Залезай, – широко улыбается он. На нем солнцезащитные очки и цветной шелковый пиджак с голографическим тигром. Волосы зачесаны наверх. Я загипнотизирована.

– Классно выглядишь, – говорю я, залезая на заднее сиденье.

– Я тебя умоляю, всего-то на троечку.

За рулем сидит худощавый мужчина в бархатном пиджаке. В зубах зажата сигарета. По радио играет джаз. Дернувшись, машина трогается.

– Это Така, – представляет Еси. Глядя на меня через зеркало, мужчина поднимает подбородок. – Днем он водитель «Убера», а ночью – керамист. – Мой братец перегибается через сиденье и, прикрыв рот ладонью, корчит рожу. – Даже не проси посмотреть его работы – они отвратительны. – Разумеется, слова его звучат достаточно громко, чтобы Така все слышал.

Гаркнув, Така указывает пальцем на свою блестящую голову.

– Я не лысый. Это мой выбор. Понятно? – Мужское эго. Как трогательно.

– Ты совсем двинутый, Така, – хихикает Еси.

Така улыбается. Два передних зуба у него золотые. Ему даже идет.

– И как долго вы знакомы? – спрашиваю я, проверяя ремень безопасности на моем сиденье. Я-то думала, что Нура плохо водит. За окном проносится город. «Ритц Карлтон» и хостес-клубы[52], магазины кимоно и бутики кожаных сумок.

В солнцезащитных очках Еси отражаются неоновые огни.

– Мы познакомились прошлой ночью. – Я меняюсь в лице, и он добавляет: – Не переживай, ты в надежных руках. К тому же мы уже отъехали. Распахнутое кимоно обратно не застегнешь.

Точно. Мне следовало бы сообщить кому-нибудь о моем местонахождении. На всякий случай. БАД придерживается строгой политики неосуждения. Пишу сообщение в чат.

Я: Я в каком-то странном Убере с кузеном. Если меня убьют, позаботьтесь, чтобы на моем надгробии значилось: «Ее съел медведь». (Ну или что-нибудь не менее эпичное.)

Они отвечают пальцами вверх. Все улажено, теперь я могу расслабиться и наслаждаться. Ночь ясная, город светится яркими огнями, и вскоре мы останавливаемся у ресторана. Така чудом умудряется втиснуть свою машину в крошечное парковочное место. Еси открывает дверцу с моей стороны и подает мне руку. Протягиваю ему свою, и он закручивает меня в пируэте. Така закуривает еще одну сигарету.

Я иду за ними на другую сторону улицы в ресторан, до сих пор ощущая легкое головокружение. Смотреть здесь особенно не на что – кирпичный фасад, белая табличка с кандзи[53], освещенная двумя лампами, свисающие с крыши красные фонарики и меню с ценами. Сквозь большое окно видно кухню. Над кипящими котелками и пылающим грилем пыхтит господин с повязанной вокруг головы хатимаки[54] и в жилете цвета индиго с запа́хом.

Еси первым достигает двойных дверей. Мы входим. Красные фонарики окутывают помещение теплой багряной дымкой. На фоне играет хип-хоп, голоса сливаются в общий гул, звенят бутылки. Ресторан забит битком. Посетители замечают нас. Присутствие членов императорской семьи проносится волной, сотрясая воздух, и стихает. Нас узнали. Сглатывая, пячусь, но Еси задерживает меня.

– Идзакаи[55] – самые демократичные места в Токио. – И, словно в доказательство его слов, толпа вновь принимается есть и пить, шумно болтая. Им все равно.

Мы пробираемся к местам за барной стойкой, я сажусь между Еси и Такой. Поодаль стоит группа саларименов[56]. Слева от нас – компания девушек с ярко-розовыми волосами. Они одеты в клетчатые юбки и одинаковые белые рубашки с изображенным на них мужским лицом – утонченным, чем-то напоминающим эльфийское, с острым подбородком и такими же ярко-розовыми волосами.

Беру меню – все на японском. План таков: указываю пальцем, говорю «хай»[57] и надеюсь на лучшее. Но Еси вырывает его из рук.

– Это лишнее. – Он откладывает меню в сторону и для начала заказывает на всех бутыль синего цвета – для храбрости. – Первое правило саке. – Еси берет кувшин и керамический стаканчик. – Себе не наливают. – И дает стаканчики нам с Такой. Я отвечаю взаимностью и наполняю стаканчик Еси.

Мы поднимаем чашечки и вдыхаем аромат алкоголя. В нос ударяют сладкие нотки, и мы с тостом «канпай![58]» пьем. Холодное рисовое вино теплом растекается в животе. Еще несколько глотков – и мои конечности тоже согреваются. Нам подают сашими из морских гребешков и желтохвоста. Опять пьем. Когда приносят якитори[59], бутылка уже пуста, а мои щеки пылают.

Саларимены разгорячились, их галстуки расслаблены. Еси подмигивает девушкам с розовыми волосами, и те громко хихикают. Боже, надо же иметь такую власть над противоположным полом.

На очереди цзяоцзы – жареные пельмени со свининой. Обмакнутые в масло из перца чили, они обжигают мне рот, но впитывают в себя саке, и я трезвею. В этот самый момент саларимены заказывают нам сетю[60]. Он крепче саке, но такой же вкусный. Мы пьем за них, за бар, за ночь, за Токио. Мой живот вот-вот разорвется, а шеф-повар ставит перед нами агедаши – жареный тофу. Наконец Така заказывает маринованные внутренности кальмара. Я их не ем – просто смеюсь, когда он проглатывает их все разом.

Еси оплачивает счет.

– Что теперь? – Мне хочется продолжения. Я чувствую легкость. Свободу. Щеки горят от смеха. Вариантов – море. Така предлагает поехать в местную школу – там горный сектант, исповедующий смесь буддизма и синтоизма, будет ходить по горящим углям. Мне интересно.

Еси допивает остатки спиртного, а Така потирает живот.

– Нет. У меня есть идея получше. – Мой братец озаряет меня улыбкой, не вызывающей ни капли доверия.

Мы идем за Еси. Шаткой походкой он направляется в соседний караоке-бар. К нам присоединяется компания саларименов вместе с розоволосыми девушками, с которыми Еси идет в обнимку.

Рядом со мной идет один из саларименов. Его воротничок расстегнут. Он молод и симпатичен; прядь темных волос падает ему на глаза. Он хочет попрактиковаться в английском.

– Супа, – говорит он, указывая пальцем на другую сторону улицы.

– Супермаркет, – отвечаю я.

– Сюпэмакет, – медленно произносит он и пальцем показывает мне на грудь. – Охиме.

– Изуми.

– Нет. Охиме, – качает он головой.

– Принцесса, – раздается за спиной голос Таки.

– Принцесса, – повторяет парень.

В голову медленно прокрадывается прежнее «нельзя», но Еси, видимо, считает, что все в порядке. Никто не пытается достать камеру и сфотографировать нас. Эта мысль не покидает меня. Алкоголь тем временем притупляет сомнения и дурные предчувствия.

В караоке еще шумнее, чем в идзакае. Стены вокруг стеклянные. Мы как будто в каком-то футуристическом фильме о вампирах. Поднимаемся по узкой лестнице наверх и, завалившись в отдельную кабинку, плюхаемся на виниловые сиденья. Приносят напитки – саке с давленым киви, мартини с шоколадной крошкой и бутылки с пивом.

Еси рассказывает мне, как ему жилось отдельно от императорской семьи – потрясающее время. Затем он спрашивает, какой мой любимый цвет и группа крови, знак зодиака и где я стригу волосы.

– Третья, – отвечаю я и тут же добавляю: – Положительная. Прямо как я сама по жизни.

Розоволосые девушки поют песню Хидэто Мацумото – это он изображен на их одежде. Рок-музыкант, ставший символом сопротивления, в тридцать три года покончил жизнь самоубийством и теперь, по словам Еси, превратился в культового героя. Говорят, на его похороны пришло пятьдесят тысяч человек.

– Мы совершенно несовместимы. У меня вторая группа. – Он строит гримасу. – Ты совсем не говоришь по-японски? – спрашивает Еси, отдирая этикетку с бутылки пива.

Я делаю глоток, во рту вкус шоколада с мартини.

– По правде говоря, нет. Но я учу.

Старые сомнения щекочут мне затылок. Странное ощущение – сливаться с посетителями бара, но все равно быть чужой. В цвете их глаз, волос, кожи – узнаю себя во всем, кроме манер, обычаев. Я думала, что с Японией все будет иначе, что вписаться в местное общество будет так же просто, как надеть старый свитер. Одно мне кажется знакомым, зато другое я не смогу понять никогда. Сегодня я шагнула за порог двери – в Токио. Но это не мой дом.

Вкратце рассказываю Еси историю моей семьи, как я потерялась, не успев родиться. Он не сводит глаз с горлышка бутылки.

– Все непросто. Понимаю. – Он поднимает на меня взгляд. – Думаю, у нас с тобой больше общего, чем кажется. Не представляю, как можно продать семью, зато прекрасно знаю, как можно продать семейный уют. Будучи принцем, я никогда не чувствовал себя в своей тарелке.

Думаю о том же. Киваю – больше добавить нечего. Еси понимает, каково это – быть частью того, чему ты не принадлежишь. В голове так и кружится мысль: здесь меня ждет та же судьба? Я гоняюсь за призраком? Я обречена на вечное скитание?

Така берет микрофон и затягивает что-то медленное и меланхоличное, похожее на колыбельную. Сняв пиджаки, саларимены приглашают на танец фанаток Хидэто. На них сыплется конфетти.

– Я скучаю по своей квартире в городе, – говорит Еси.

Мило ему улыбаюсь. Мне хорошо знакомо это чувство: желать чего-то другого – места, которое можно было бы назвать своим.

– Я бы с удовольствием посмотрела на нее.

Он пожимает плечами.

– Она была моей, пусть и не долго. Я приходил и уходил, когда хотел. Никаких слоняющихся вокруг камергеров, не спускающих с меня глаз и перетаскивающих меня с мероприятия на мероприятие. Ну а ты?

– А что я?

– Я скучаю по своей чертовой квартире. По чему скучаешь ты? – говорит Еси.

Что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

– По Маунт-Шасте, – бормочу я и вдруг понимаю: это правда. Мне не хватает друзей, мамы, вонючего пса и дома – моего родного, знакомого дома. Не осознаешь своего богатства, пока обладаешь им. Я рассказываю Еси про тихую жизнь маленького городка с неспешным ритмом жизни.

– Так езжай домой, – говорит он, продолжая теребить этикетку на бутылке. – Звучит очень даже уютно.

– Не все так просто. – В горле пересыхает, и я тянусь за напитком. – Не знаю. Не слушай меня. – Опускаю взгляд на колени. Настроение портится.

– Мы – грустная парочка, – смеется Еси.

– Чересчур грустная. – Мрачно смотрю на стол, уставленный пустыми стаканами.

– Не переживай, я уже бывал здесь, – говорит он. – И точно знаю, что нужно делать, чтобы исправить ситуацию.

– Что же?

– Петь. – Еси похлопывает меня по спине. – Нам нужно петь. – Он подходит к караоке и жестом зовет меня к себе. Мы вместе ищем варианты. Я оживляюсь, когда нахожу что-то знакомое, что помню наизусть. Если кто-то спросит, могу ли я зачитать всю песню «Regulators» рэпера Уоррена Джи целиком, то я отвечу: да.

Да, я могу.

Конфетти все сыплется, запутываясь в моих волосах. Мы с Еси топим свои печали в алкоголе, наш разговор растворяется в ночи. Я зачитала рэп и попыталась как можно лучше исполнить балладу Хидэто Мацумото. Время как туман. В караоке-баре нет часов. Така пригласил на медленный танец одну из розоволосых. Еси дремлет. Саларимены поют балладу Брюса Спрингстина, которую посвятили мне. Не знаю почему. Я пыталась объяснить им, что он был из Нью-Джерси, но они настояли на своем. Кто я такая, чтобы спорить? Стою, пританцовывая.

– Уборная, – говорю я Еси, когда он открывает один глаз.

– Вниз и налево, – пробуждается он. – Хочешь, провожу?

Качаю головой и удаляюсь, держась руками за стену. Ого, так я пьяна. Медленно добираюсь до туалета. Перед глазами все плывет. О чудо – я нашла уборную. Одна кабинка с тусклым светом и хромированными перегородками. Выхожу и вдруг осознаю: я не помню, откуда пришла. Справа или слева? Мои шансы пятьдесят на пятьдесят. Иду налево и проскальзываю через черную дверь.

Музыка резко стихает. Я мгновенно понимаю, что ошиблась. Дверь захлопывается прямо у меня перед носом – не поймала. Я на улице. Здесь тесно; у стены стоят несколько мусорных баков и ящиков. От омерзительного запаха сводит желудок. Теперь-то я знаю, куда выкидывают все рыбные отходы. Дергаю ручку двери – разумеется, закрыто. Так, ладно. Мне всего-навсего нужно обойти вокруг здания и снова зайти в караоке-бар через передний вход. Без проблем. Все нормально. Вот только… вокруг меня – проволочный забор. Ворота широкие, как раз по размеру мусорных баков, но и они заперты на замок. В поисках подсказки смотрю в небо – там тоже проволочная сетка. Это какая-то мусорная клетка. Отлично. Я в ловушке.

Достаю из заднего кармана телефон и пытаюсь связаться с Еси – не отвечает. Жду минуту-две и набираю снова. И снова. И снова. Ну давай же, возьми трубку. Переминаюсь с ноги на ногу, руки уже покрылись гусиной кожей. Кусочек конфетти падает с волос на дорожку. Он все не берет.

Дверь распахивается. Нет, Еси не мог прийти так быстро.

Я права: это юный саларимен, с которым мы общались по-английски. Должно быть, он тоже потерялся. Караоке-бар должен решить эту проблему – поставить рядом с дверью охрану, аквариум с акулами или привязать медведя, да что угодно, лишь бы было понятно: здесь опасно.

Саларимена качает из стороны в сторону. Рыгнув, он расстегивает ширинку. Я отворачиваюсь, когда он нетвердым шагом подходит к баку и облегчается. Пошатнувшись, он спотыкается и летит чуть не на меня. Я пищу, и он оборачивается.

– Саин, – говорит он.

Развожу руками.

– Я не знаю, что это значит.

Он подходит ближе.

– Саин. – Его смех эхом отражается от здания. Я отчетливо осознаю, что оказалась заперта с незнакомцем здоровее и сильнее себя. В голове мигает лампочка. Опасность. Опасность. Опасность. Дыхание учащается. Он напирает. Изо рта его пахнет пивом и морепродуктами, застрявшими между зубами.

– Эй-эй. – Пячусь и врезаюсь в мусорный бак. Ну вот, я загнала себя в угол. – Приятель, ты вроде как нарушаешь мое личное пространство. – Вскидываю вверх руки. Он наклоняется ко мне. Я хнычу и, закрыв глаза, собираюсь с духом.

Вдруг раздается щелчок дверной ручки. За ним – какой-то шум, шарканье ног. Дыхания саларимена больше не ощущается. Открываю глаз, затем второй. И хватаюсь за сердце.

Это Акио. Он одет в простую серую толстовку с капюшоном, джинсы и кроссовки. Разгневанный, схватив саларимена за шею, он прижимает его к кирпичной стене. Одно дело – читать про квалификации Акио на бумаге, и совершенно другое – видеть его в действии.

У меня мурашки по коже. Нет уж, сейчас не время думать о его привлекательности.

Акио что-то изрекает по-японски. Я не поняла ни слова, но звучит угрожающе.

Лицо саларимена покрывается красно-фиолетовыми пятнами с синим оттенком. Он размахивает руками.

– Саин, – выдавливает он из себя. Саларимен поднимает руку и разжимает пальцы. На дорожку падают ручка и кусочек бумаги. Мне не нужно свободно владеть японским, чтобы понять: он хотел автограф. Всего лишь подпись. Но ему определенно нужно провести разъяснительную беседу о личных границах.

Губы Акио сжались в тонкую белую линию. Он отпускает саларимена, и тот падает на землю, хватаясь за горло. Мой телохранитель приседает и низким голосом что-то произносит. Саларимен достает из кармана бумажник. Акио открывает его, достает удостоверение личности и фотографирует, а затем возвращает владельцу.

И поднимается. Наши взгляды встречаются.

– Думаю, проблем с ним не будет. В любом случае у меня есть его имя и адрес.

Никак не могу прийти в себя.

– Что вы здесь делаете? Как вы нашли меня? – спрашиваю я, вылупившись на Акио. Но ответить он не успевает. От мусорных баков так и прет тухлой рыбой, а я съела и выпила явно больше, чем может вместиться в мой живот. У меня нет другого выбора. Хозяин выселяет – аренда просрочена. Все на выход. Я наклоняюсь вперед – и меня рвет.

13

Сижу с водителем в автомобиле с затемненными стеклами на заднем сиденье, дожидаюсь Акио – он вышел в магазин. Мы остановились на тихой улочке. На тротуаре лежит скомканная газета, а на ней – мое лицо. Открываю дверцу машины, высовываюсь и подхватываю издание. В тот же миг появляется Акио с черным пакетом в руке.

Спешно залезаю обратно в машину, Акио ныряет следом за мной.

– Я же сказал оставаться в машине. – Затем стучит по перегородке, давая водителю сигнал, и мы трогаемся.

Во рту пересохло, скорее всего, от меня несет, но я все равно отвечаю:

– То есть вы приказываете людям, что делать, и ждете от них слепого повиновения? И как, срабатывает?

– Да, – недвусмысленно заявляет он.

– Это смешно, – фыркаю я, дрожа как осиновый лист. Печка работает, но я никак не могу согреться.

С шумным вздохом Акио снимает толстовку. Белая футболка задирается, и я замечаю кубики пресса. Смотрим друг другу в глаза. Акио опускает футболку, а я краснею.

– Вот. – Он протягивает мне толстовку.

– Я в порядке. – Скрестив руки, вскидываю подбородок.

– Ладно. Тогда я отчищу ей рвоту со штанов. – Я вздрагиваю. На его джинсах несколько оранжевых пятен. Что же я ела?

Раз уж на то пошло, незачем портить хорошую одежду. Не надо превращать кофту в тряпку. Уверена: на мне ей будет куда комфортнее. Надеваю толстовку. Приятный аромат чистоты и стирального порошка резко контрастирует с запахом моих волос, отдающих жареной улиткой из идзакаи. Какая гадость.

Шуршит черный пакет, и Акио достает из него бутылку с прозрачной жидкостью.

– Пейте.

На холодной бутылке красуется синяя этикетка с надписью…

– Pocari Sweat?

– Напиток с электролитами для спортсменов.

Откручиваю крышку и, понюхав, делаю глоток. Ощущается привкус грейпфрута. Мне нравится. Я даже не заметила, как хотела пить. За секунду выпиваю полбутылки. Акио достает пластиковую треугольную коробку. Внутри – клейкий рис с имбирем.

– Вам бы поесть не помешало.

При одном взгляде на еду у меня скручивает живот. Он пока не готов, а быть может, никогда и не будет.

– Нет, спасибо.

Пожав плечами, он убирает рис обратно в пакет. Едем в тишине. Допиваю Pocari Sweat и наблюдаю, как неоновые огни города падают на лицо Акио, смягчая его.

– Как вы нашли меня? – спрашиваю я.

– А вы никогда и не терялись. По крайней мере, для меня, – отвечает он. Не слишком ли таинственно? Протираю глаза – на мне сказывается ночь. Я протрезвела, устала и не в настроении разгадывать загадки. А он продолжает: – Я установил вам жучок.

От изумления открывается рот, я резко выпрямляюсь.

– Вы установили мне жучок?

Он кивает как ни в чем не бывало. Мое возмущение усиливается.

– И где же? – повышаю голос.

– В вашем телефоне. – Его глаза сверкают.

Роняю мобильник, словно горячую картошку. Затем поднимаю и вручаю его Акио.

– Вынимайте.

Со страдальческим видом он смотрит в потолок.

– Это стандартный протокол.

– Вынимайте его. Немедленно. – И машу перед ним рукой.

Акио берет телефон, снимает чехол и достает из кармана какой-то инструмент, с помощью которого вскрывает корпус. Затем извлекает маленький металлический диск и, защелкнув крышку, протягивает снова мне. Бровь ползет вверх.

Вырываю из его пальцев телефон.

– Нет, не все в порядке. Вы переступили черту. – Мои слова звучат резко. – Есть еще жучки?

– О других мне неизвестно.

Жужжит телефон – это Еси.

Еси: Куда ты ушла?

Еси: Пожалуйста, скажи, что с тобой все нормально.

Еси: Я должен был пойти в уборную с тобой.

Еси: Да боже мой, ты в туалет провалилась?

Я набираю в ответ что-то вроде «Со мной все в порядке, увидимся завтра» и благодарю за классную ночь. Думаю, лучше не вдаваться в подробности про мусорную клетку и спасение ее императорского высочества. Совсем не хочется еще раз переживать это унижение.

Задерживаю взгляд на Акио. Гнев во мне пылает ярким пламенем.

– Может, одним жучком со мной не обойтись? Надо бы надеть мне на шею электроошейник, как считаете? – Ужасные, просто жуткие изобретения. – Было бы проще. Когда видите, что где-то я оступилась, просто жмете на кнопку – и разряд.

Он скрипит зубами.

– Ну так что? – не унимаюсь я.

– Вы и правда ждете ответа? Я-то думал, что вопрос риторический. – Смотрим друг на друга. Ох, ну почему я не умею стрелять лазерными лучами из глаз. Он сердито проводит рукой по голове. – Простите.

Я моргаю в ожидании, что земля вот-вот проглотит меня, что по небу пронесутся страшные тени – вестники конца света. Акио только что извинился? Осознание приходит не сразу. И правда.

Разглаживая джинсы, смотрю в окно – мы проезжаем мимо парка. В саду под цветущей сакурой целуется пара, подсвечиваемая уличным фонарем. Вокруг них бумажными снежинками трепещут цветы. Едва распустившиеся бутоны уже погибают. «Моно но аварэ» – это японское выражение означает любовь к мимолетному, эфемерность бытия.

– Удрать из дома, воспользоваться туалетом и повернуть не туда – вовсе не конец света, – говорю я Акио.

– Вы правы. – Его голос ровный, спокойный. – Простите еще раз. Я злюсь не на вас – на себя. С вами могло что-то случиться, и в этом была бы моя вина.

– Забудьте. – Вот и весь мой ответ.

Когда мне было пять, я решила, что боковые колеса на велосипеде мне больше не нужны. Поэтому я сняла их, не спросив у мамы ни разрешения, ни помощи. Проехав секунд пять, я упала. Шлема на мне не было. На затылке мне наложили два шва. Кровь хлестала беспрестанно; маму сковал страх. Единственным оружием против беспомощности для нее стал праведный гнев.

Мы оба молчим. Мне надоело смотреть в окно, но и с Акио не хочется пересекаться взглядом. Газета трется о мою ногу. На первой полосе – моя фотография в аэропорту. Любопытство берет надо мной верх.

– Что это? – тыкаю я газетой в Акио. Ему ничего не остается, кроме как взять ее в руки.

Удивленный, он некоторое время разглядывает статью.

– Это ваша фотография в аэропорту в день прибытия.

Должно быть, Акио проходил мастер-класс по увиливанию. Искусство уходить от неудобных вопросов.

– Мне полегчало. Написано-то там что?

– Не думаю, что вам нужно это знать.

Что, все так плохо? Так, теперь я обязана узнать правду.

– Вы попросили прощения. Если хотите поладить со мной, то расскажите мне, о чем статья.

– Вы меня простите, если я переведу ее?

Киваю.

Акио проводит рукой по лицу.

– Газета называется «Сплетник Токио». Это издание не заслуживает доверия.

– Поняла.

– К слову, я не согласен.

– Я учту. А теперь читайте.

Он безвыходно вздыхает.

– Здесь говорится о том, как вы были одеты в аэропорту. У блогера при императорском дворе взяли интервью. Она считает, что вам следовало бы одеться получше. – А вот это обидно. – Еще она говорит, что во время вынужденной остановки вы вели себя довольно грубо с императорским гвардейцем и не поприветствовали ожидавшую вас на улице толпу. Она изображает вас снобом и выскочкой. – Ого. Еще обиднее. Намного. – Зато, судя по всему, вы очень понравились уборщику. Он продает платочек, которым вы вытерли руки, а вырученные деньги отложит на пенсию. Статья оканчивается вопросом, почему вас до сих пор не представили публике, и здесь предполагается, что вас прячут.

Я тяжело вздыхаю. Дела хуже, чем я ожидала. По правде говоря, я даже не задумывалась, что про меня напишут в таблоидах. Во дворце запрещено читать прессу, и я была так зациклена на отце… Какой ужас.

– Япония ненавидит меня? – скулю я.

– Как я уже говорил, репутация у издания не очень хорошая. – Акио складывает газету ровным квадратом и кладет рядом с собой. – Люди всегда радуются неудачам тех, кто выше.

– Я не просила об этом.

– Понимаю. – Что это? Неужели резкие черты его лица сглаживаются? – Но разве мы можем изменить обстоятельства нашего рождения?

Думаю, нет. Я бы их не променяла, да и в прошлое не вернешься. До сих пор знакомство с отцом стоило того, но за желания приходится платить. В моем случае – пристальным вниманием общества. Откидываю голову на спинку сиденья.

– По правде говоря, у меня многое выходит очень даже хорошо. Например, орфография. Дома я была чемпионом в «Виселице». – В повисшей тишине объясняю правила игры.

– То есть вы преуспели в игре, которая демонстрирует детям, что с ними сделают за ошибку?

Смотрю на него, выпучив глаза. Уголки его губ еле заметно поднимаются. Акио шутит.

Улыбаюсь ему в ответ.

– Вы правы. Возможно, в обществе этому вопросу уделяется недостаточно внимания.

Он тихо и хрипло смеется. Мы что, налаживаем отношения прямо сейчас? Жизнь не перестает меня удивлять. Видимо, в этой холодной, но такой красивой груди и правда бьется сердце.

– Существует ли какая-нибудь императорская волшебная палочка, которой можно было бы взмахнуть и заставить их говорить обо мне более приятные вещи? – интересуюсь я. – Или, быть может, мне стоит дать интервью и исправить ситуацию.

– Порой молчание – ваше мощнейшее оружие. – Он ерзает. – Известная японская поговорка.

– Правда?

Акио снова смеется.

– Нет, я только что ее выдумал.

Скрещиваю руки.

– Вам не кажется, что сарказм ниже вашего достоинства?

– Не знаю. Может быть. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Но я знаю наверняка, что все эти бульварные газетенки ниже вашего достоинства. Они не заслуживают ни вашего времени, ни внимания.

– Акио, кажется, это самые приятные слова, которые вы когда-либо мне говорили, – произношу я, положив руку на сердце. Он молчит. Перевожу взгляд в сторону. Мы въезжаем в туннель с блестящей облицовкой. Ничего особенного в ней нет, но почему-то завораживает. – Я не уверена.

– Не уверены в чем?

Печально улыбаюсь.

– Не уверена, что таблоиды ниже моего достоинства. – Чаще всего я чувствую себя незначительной.

Акио наклоняется вперед, снова привлекая мое внимание, и, расставив ноги, опирается на них локтями.

– Ниже. Поверьте мне.

С пренебрежением взмахиваю рукой, но нарастающая где-то внутри волна негодования внезапно стихает. Туннель никак не кончается. Смотрю наверх, постукивая пальцами по сиденью. Разве можно просить о большем? В прошлый раз, когда я пыталась найти с ним общий язык, он назвал меня редиской.

– Мне жаль, – тихо произносит он. – Однажды начальник сказал мне, что со мной не так-то просто поладить.

Оживляясь, перевожу взгляд на него.

– Да вы что.

Призрачная улыбка.

– Я склонен зацикливаться на своем.

Мы выезжаем из туннеля. Узнаю осыпающиеся каменные стены вокруг дворца. Почти приехали. Ковыряю ноготь на большом пальце.

– Простите, что меня стошнило на вас. – Если может он, смогу и я. Начну с того, что переведу часы на полчаса вперед. И перестану мысленно сравнивать его с вампирами и серийными маньяками.

– Я видел и похуже, – отвечает Акио.

– В полиции?

Он молча опускает голову. Я не настаиваю: возможно, когда-нибудь он захочет поделиться со мной.

– Так нечестно. Вы видели самое худшее во мне. Боюсь, чаши весов смогут сравняться лишь тогда, когда я узнаю о вас что-нибудь неловкое.

Он на минуту задумывается, глядя на меня прищурившись.

– Не думаю, что стоит доверять вам.

– Кому еще можно доверять, если не постоянно опаздывающей и убегающей из дома принцессе?

– Аргумент, – сухо говорит он. – А как вам такое: в детстве одноклассники называли меня «Кобута». – Заметив мое замешательство, он поясняет: – Это значит «поросенок». У меня были очень пухлые щечки.

Вцепляюсь пальцами в прохладное кожаное сиденье.

– Ого. Мне определенно нужно увидеть фотографию.

Он пожимает плечами.

– Мне не стыдно: я любил печенье.

Машина останавливается, и ворота со скрипом открываются.

– Мама зовет меня Зум-Зум. – Кажется правильным тоже раскрыть ему свое прозвище.

На его лице появляется легкая улыбка.

– Вам идет.

Подскакиваю на сиденье: автомобиль снова трогается. У нас осталась всего пара минут. Могу ли я доверять ему? Стоит ли?

– Я не уверена, что смогу быть принцессой.

– Понимаю, – отвечает Акио. – Значит, вы в подходящей компании. Я не уверен, что быть императорским гвардейцем – это мое. – Он говорит на полном серьезе. В его признании слышится хрупкость. Вдруг я первый человек, с которым он поделился своими мыслями?

Машина останавливается, и мы отстраняемся друг от друга. Мне почему-то кажется, будто нас поймали. Водитель открывает дверь. Выхожу из машины, холодный воздух ударяет в лицо. Вдруг на меня обрушивается чувство одиночества, потерянности. Поворачиваюсь, держась за открытую дверь.

– Спасибо, что спасли меня.

Кадык на его горле дрогнул. Он почтительно наклоняет голову – точно так же, как придворные перед моим отцом.

– Это моя работа. – Я направляюсь от машины в сторону входа, и вдруг за спиной раздается: – Но… пожалуйста.

14

Сегодня у меня выходной. Как странно. Неожиданно. Немыслимо. Господин Фучигами говорит, что я могу отправиться в любую точку Токио. И я точно знаю, где хочу провести день: в Императорском питомнике для собак. Мне и правда это необходимо. Жизненно необходимо. Пусть Акио и пытался меня уверить, что «Сплетник Токио» ниже моего достоинства, я никак не могу выбросить эту статью из головы. Сложно перестать думать о том, что я могу делать что-то неправильно. С завтрашнего дня меня ждет череда событий. Я должна сопровождать отца на разных общественных мероприятиях, где будут камеры и журналисты – своего рода мягкая подготовка к свадьбе премьер-министра. Мои нервы напряжены до предела. Что на этот раз скажет обо мне пресса? Я слишком много улыбалась? Я слишком мало улыбалась? Так что куча королевских щенков сейчас как нельзя кстати.

И вот мы в пути. Погожий день, ярко светит солнце, на небе ни облачка. Под тяжестью наконец-то распустившихся цветков гнутся ветки сакуры. Рядом со мной Марико. От нее так и веет настроением где-угодно-только-не-здесь. Из ее сумочки демонстративно высовывается валик для чистки ворса и салфетки, потому что собаки вызывают у нее «чихание». Акио сидит напротив нас. Сегодня он выглядит рассеянным, будто сам не свой. Обычно он не такой сердитый. Каждые пару минут жужжит его телефон, и он скидывает звонки, но аппарат не выключает. Я уже упоминала его мрачный взгляд? Нет? Следует отметить.

Быть может, это его девушка. Он никогда не упоминал о ней. Представляю себе, с кем он может встречаться: его эквивалент в женском теле. Мне знаком этот типаж. Такую можно найти в комиксах и боевиках. Красивая. Смертоносная. В качестве развлечения играет в войнушку. Снова звонит телефон.

– Что-то не так? – не выдерживаю я.

Он качает головой.

– Все хорошо, Ваше Высочество. – И крепче сжимает телефон.

Марико обращается к нему по-японски. Бросаю на нее хмурый взгляд. Мне не нравится, когда она так поступает – а поступает она так часто. Специально. Чтобы отрезать меня от разговора. Хуже только, когда она говорит обо мне – порой среди сердито звучащих слов проскакивает мое имя. В этот раз меня она не упоминает, зато я улавливаю слово «окасан». Мама.

Ответ Акио краток, немногословен.

Губы Марико в беспокойстве сжимаются.

Теперь я обязана знать, что происходит. Подталкиваю фрейлину в бок. Она отстраняется и хватается за локоть, будто ей больно.

– Что происходит? – тихо спрашиваю я.

– Все в порядке, – отвечает Марико. Ясно же, что нет.

Перевожу взгляд на Акио.

– С вашей мамой что-то случилось?

Он весь как на иголках.

– Пустяки, Ваше Высочество. Моей маме нужны лекарства, а отец не может оставить ее и пойти в аптеку. Он просит меня помочь. Я уже сообщил ему, что не могу уйти с работы.

– А, ясно. – Откидываюсь на спинку сиденья. Решение очевидно. – Где аптека?

– Прошу прощения? – отвечает Акио.

– Аптека. Говорите адрес, – отчеканиваю я.

Он весь взъерошился и качает головой.

– Адрес и название, пожалуйста, – настаиваю.

Он произносит тихо, но я улавливаю. Пока не забыла, убираю перегородку, отделяющую нас от водителя.

– Небольшое изменение маршрута, – громко произношу я. – Мы едем в… – Называю адрес аптеки. – Затем – в… – И обращаюсь к Акио: – Где вы живете?

– Я не думаю, что…

– Он живет в Китидзёдзи, рядом с храмом. – На говорящий взгляд Акио «что за фигня?» Марико отвечает: – Мы едем туда, куда хочет принцесса.

Обдумав ситуацию, Акио выпаливает:

– Десять минут в аптеке и десять – в доме родителей. Затем мы едем в императорские питомники.

Пожимаю плечами.

– Как скажете. – Вспоминаю наш разговор на крыльце дворца. «Чисто технически я ваш босс». – В конце концов, вы же босс.

Вскоре мы останавливаемся у аптеки. Акио дважды заставляет меня пообещать ему, что до его прихода я не сдвинусь с места.

– Вы делаете доброе дело, – без особого желания произносит Марико. – Наши родители знакомы. Моя мама работала фрейлиной, а его отец был императорским гвардейцем. И то, что случилось с его матерью… – Она замолкает. – Это несправедливо.

Я сглатываю. Впервые Марико разговаривает со мной по-человечески, отчего я прихожу в волнение.

– Приятно слышать.

Вспомнив, что я ей не нравлюсь, Марико хмыкает.

– Что угодно, лишь бы избежать питомника.

Распахивается дверь автомобиля, и Акио с пакетом в руке запрыгивает внутрь.

Спустя полчаса мы останавливаемся на обочине около маленького домика, расположенного между двумя бетонными башнями. За воротами сквозь занавеску выглядывает высокий мужчина с редкой проседью. Отец Акио. У них одинаковые плоские губы и нависшие веки. Значит, нахмуренные брови – это семейное.

Загорается экран телефона Акио.

– Мой отец знает, что вы здесь, и будет счастлив оказать вам гостеприимство. Но не переживайте, я передам ему ваши извинения. – Акио выходит из машины. Немного помедлив, следую за ним. Марико качает головой. Что ж, пусть остается в машине.

Акио меня не замечает. Да чтоб мне провалиться! Он и правда думает, что все его приказы будут слепо выполняться? Он проходит через ворота, и я успеваю их поймать. По замшелой плитке раздаются наши шаги. Он оборачивается.

– Вы не в машине.

– Да, Акио. Мне было бы приятно познакомиться с родителями и увидеть ваш родной дом. Спасибо за приглашение. – И улыбаюсь ему в лицо, хлопая ресницами.

– Моя мама больна.

– Я поняла. Чем-то заразным? Это вопрос моего здоровья и безопасности? Или ее?

– Нет, – качает он головой. – Только…

– Тогда будьте добры… – Протягиваю руку, расплываясь в улыбке. – Показывайте дорогу.

Громко втянув носом воздух, он направляется в дом. На пороге с низким поклоном нас встречает отец. Позаботившись о моем удобстве, он оставляет меня в гостиной и убегает заваривать чай. Акио с белым пакетом в руке исчезает в коридоре.

Разумеется, я не буду сидеть там, где меня оставили. Комната обставлена просто – темно-синий диван и деревянный стул со скругленными углами. Вдоль стены тянутся полки с книгами; яркие корешки с надписями добавляют в пространство цвета.

На стене в коридоре висят рамки с фотографиями Акио. Иду вдоль стены, разглядывая их – они расположены в хронологическом порядке. Здесь он новорожденный, тут – карапуз, дальше – дошкольник. Действительно: у него щеки как у бурундука, прячущего орехи. Нахмуренные бровки никак не сочетаются с его очаровательностью. Значит, этот взгляд у него с рождения. Вот большая фотография с церемонии поступления в начальную школу. Его мама одета в кимоно, папа – в костюме, а на Акио новенький «Рандосэру»[61] – рюкзак с жесткими стенками. Продолжаю разглядывать кадры. Так он единственный ребенок в семье. Ха! Я знала. Мы своих чуем. Вот почему мы бодаемся: мы привыкли идти своей дорогой. Хотя я, пожалуй, больше склонна делиться – Нура не даст соврать. На последнем кадре, сделанном совсем недавно, изображен бравый юноша в форме императорской гвардии, рядом с ним стоят сияющие от гордости родители.

В конце коридора две двери, и обе приоткрыты. В одной я вижу спину Акио, сидящего в кресле рядом с кроватью. Он мягко разговаривает со своей мамой, держа ее за руку. Он оборачивается, и я пулей влетаю в другую комнату.

Здесь вижу футон[62], телевизор, стол. На стенах висят плакаты. Куда ни глянь – все уставлено моделями самолетов. Касаюсь носа одного из них, крутанув пропеллер.

– Раньше это была моя комната. – Голос Акио испугал меня.

– Была? – Полки покрыты добрым слоем пыли.

– Я живу на территории императорских владений. В корпусе для служащих.

Рассеянно киваю: я удивлена. Видимо, я не очень-то и стремилась узнать своего императорского гвардейца поближе. Думаю, лучшего времени, чем сейчас, не бывает.

– Ого, модели самолетов. – Он молчит. Ладно, поехали дальше. – С вашей мамой все хорошо?

– Да, она в порядке. – Он входит в комнату. Дверь все так же приотворена. В доме тихо. Кажется, будто мы одни. Будто, кроме нас, во вселенной больше никого. – У нее ранняя стадия слабоумия. – Одним пальцем он останавливает вращающийся пропеллер. – Отец уволился из императорской гвардии ради нее. И теперь, как сиделка, все свое время проводит с ней, восполняя пробелы в памяти.

– Мне очень жаль.

Он пожимает плечами как ни в чем не бывало. Представляю, как тяжела его ноша.

– У нее случаются и хорошие дни, и плохие. Иногда она даже прогуливается. Отец не любит оставлять ее одну. – Он замолкает. – Спасибо вам.

Моя очередь пожимать плечами.

– Не за что. Я большая поклонница всех мам на свете. – По правде говоря, всех женщин. Просто потому что мы потрясающие. Уголки его губ приподнимаются. Мне приятно вновь видеть его улыбку. Его радость для меня кое-что значит. Опускаю взгляд вниз. – Знаете, там, в машине, я подумала, что звонила ваша девушка.

– Правда? – в его голосе слышится удивление.

Осмеливаюсь поднять глаза. Ну, точно удивлен.

– Не то чтобы для меня это имело какое-то значение, просто я бы хотела знать, есть ли у вас другие обстоятельства, которые могут отвлекать вас от работы. – Прикусываю губы, осматривая комнату. Так, веди себя естественно.

– Девушка не могла бы отвлечь меня от обязанностей. Я бы этого не позволил, – поясняет он. Возможно, это правда. – Но для справки, девушки у меня нет.

Мои губы подергиваются, но мне удается сдержать улыбку.

– А вы? Вас дома ждет кто-то, кто мог бы отвлечь вас от ваших императорских обязательств? – Его голос звучит легко, непринужденно. – Думаю, мне необходимо об этом знать. На всякий случай. В целях безопасности.

Искренность на искренность.

– Нет. У меня был молодой человек, но год назад мы расстались. Он делал слишком много селфи в зеркале. – Для справки, всего одно. Но это много!

На его лице появляется странное выражение.

– Я никогда не делал селфи в зеркале.

– Я учту.

Обхожу комнату и оказываюсь напротив Акио. На стене позади него фотоколлажи разных лет с друзьями и учителями.

– Я вообще никогда не делал селфи.

– Еще лучше. – Хотя мой телефон завален в основном нашими с Нурой кривляньями, где мы пытаемся зажать гору Шаста между указательным и большим пальцами. Разглядываю серебристо-зеленый самолетик с желтыми полосками на крыльях.

– Это Mitsubishi A6M Zero, выпускавшийся во время войны. В последние месяцы использовался для атак камикадзе.

Я знакома с этим понятием. Камикадзе. Божественный ветер. Представляю себе самолеты, кружащиеся в небе, словно вылетевшие из гнезда разъяренные шершни, которые при ударе взрываются вместе с оставшимися внутри пилотами.

– Вы бы смогли?

Он моргает.

– Погибнуть за мою страну? Да, смог бы.

Должно быть, это требование к императорской гвардии. Представить себе, как Акио получает вместо меня пулю, – это уж слишком. В горле пересохло. Не желаю больше говорить об этом.

– Марико сказала, что ваши родители работали вместе.

– Большинство мест при дворе передаются по наследству.

– Как и монархия, – говорю я.

– Именно.

Еще одно совпадение. Мы оба рождены играть определенные роли. Наши судьбы предрешены.

Мы стоим совсем близко. Он долго не сводит с меня глаз. Интересно, он чувствует то же, что и я, – эта бешеная пляска электрических зарядов? Мне становится неловко.

– У меня что-то не так с лицом? – И вытираю щеку. Может, я вся в крошках или румянец сполз. Что же я несу? Марико ни за что бы не этого не допустила.

– Нет, – качает он головой.

– Что же значит ваш взгляд? – Мы еще ближе друг к другу, почти соприкасаемся. Прячу большие пальцы в кулачки. Наше дыхание синхронизируется.

– Я просто пытаюсь вас понять.

И все?

– Что ж, удачи. И не такие, как вы, пытались. – Неправда. Я, как принцесса, перецеловала немало жаб. Мой голос снижается. – Сообщите, когда получится.

– Сначала вы показались мне глупой. – Ого. Ну давай, говори прямо. – Но я был не прав… Мне кажется, вы серьезно относитесь к тому, что для вас по-настоящему важно. Думаю, вы слушаете свое сердце.

Наши взгляды встречаются.

В дверях раздается покашливание. Точно так же, как и той ночью в машине, мы отпрянули друг от друга. Поток электричества угасает. Отец Акио говорит что-то по-японски.

– Чай готов, – отрезает Акио.

В гостиной в глазурованных китайских чашках синего цвета нас ждет потрясающий зеленый оча. Пока мы пьем, я украдкой смотрю на Акио, краснея и отворачиваясь. Его последние слова так и крутятся в моей голове.

Думаю, вы слушаете свое сердце.

СПЛЕТНИК ТОКИО

Потерянная Бабочка и наследный принц замечены в городе

2 апреля 2021

Пока их императорские величества император и императрица Такэхито находятся с официальным визитом во Вьетнаме, их сын, его императорское высочество наследный принц Тошихито, вместе со своей дочерью, ее императорским высочеством принцессой Изуми, посетил ряд неофициальных мероприятий в городе.

В понедельник они были на 42-м Азиатско-тихоокеанском фестивале и Ярмарке благотворительности в Токио. Принцесса обогнала отца и первой поздоровалась с его превосходительством послом Королевства Камбоджа Сэмом Сормом в одной из ремесленных лавок. Грубая ошибка. По-видимому, никто не обеспокоился тем, чтобы предупредить принцессу, что сначала поприветствовать его превосходительство должен ее отец, наследный принц. Скорее всего, принцесса Изуми руководствовалась одной из американских традиций. Как говорят на Западе, дамы вперед.

В среду они присутствовали на открытии галереи. Принцесса Изуми завела разговор со скандальной художницей Йоко Фудзита, известной своими критическими взглядами в отношении императорской семьи. Ответственные сотрудники Императорского двора спешно прервали беседу, но «Сплетник Токио» сумел запечатлеть их разговор (см. фото).

Наконец в четверг отец и дочь были замечены в императорской ложе на бейсбольном матче-открытии сезона. Они сидели в одинаковых шляпах и с какигори[63] в руках (см. фото: ее императорское высочество принцесса Изуми показывает пальцем на игроков). Позже императорская семья поприветствовала команды, и принцесса Изуми непозволительно долго общалась с одним из игроков.

Далее по списку – свадебная церемония премьер-министра Адачи, на которой будет присутствовать императорская семья в полном составе, за исключением императора и императрицы. В списке гостей нет одного человека – сестры премьер-министра, Садако Адачи. Между ними идет непримиримая вражда с тех самых пор, как Садако обвинила премьер-министра в государственной измене и связях с якудза[64]. Ходят слухи, что Адачи уволил одного из своих сотрудников за упоминание ее имени в его присутствии. Жаль, что на шикарное мероприятие журналистам вход запрещен. Как и весь Токио, мы сможем наблюдать за происходящим лишь со стороны. Но зрелище обещает быть стоящим.

15

– Вот так. – Марико аккуратно прикрепляет последнюю жемчужину мне в волосы и, отступив на шаг и загородив зеркало в полный рост, оценивающе смотрит на меня. Довольная, фрейлина опускает подбородок. – Вы готовы.

Она отходит в сторону, и я вижу свое отражение. Ого, тут определенно не обошлось без волшебства крестной-феи. Мои ногти отполированы до блеска и покрыты лаком телесного цвета – кричащего розового с меня довольно. Украшенные пресноводным жемчугом волосы собраны в низкий пучок, лицо теперь обрамляет густая прямая челка до бровей. Шелковое платье в пол нефритового цвета сияет на свету.

Марико дает мне подходящий клатч. Он совсем легкий.

– В сумочке помада и тональное покрытие, если вдруг кожа начнет блестеть. Ах да, телефон тоже там. Только, пожалуйста, переведите его в беззвучный режим.

Моя бровь так и ползет вверх – не может быть. Чаще всего она прячет мой телефон, играет со мной в игру «попробуй отними», пока я не закончу свои ежедневные обязанности.

Марико ведет меня к выходу, давая по пути наставления.

– Не забывайте: вы входите в помещение после своего отца. Разговаривайте и общайтесь только со знакомыми. Жаль, что у нас не было времени изучить фотографии гостей и разобраться в их политических взглядах. Как бы там ни было, ни к кому не проявляйте особого внимания. И не указывайте пальцем. – Последнее время фрейлина быстро реагирует на мои ошибки – на Ярмарке благотворительности, открытии галереи и бейсбольном матче. Грехов у меня немало.

Хмурясь, иду к выходу. Будь отец сейчас со мной, мне было бы легче, но у него запланировано несколько мероприятий в режиме нон-стоп. Мы встретимся сразу на свадьбе. Меня будет сопровождать Акио. Кстати…

Посреди гостиной, опустив руки, в смокинге, стоит он. Часть моей тревоги как ветром сдуло. Вау. Акио в деловом костюме. Медленно аплодирую.

– Вам еще что-нибудь нужно? – спрашивает Марико.

– Нет. Большое спасибо, – отвечаю я, не сводя взгляда с Акио.

– Следите за осанкой, сидите прямо. Если вам нужно в уборную, то сначала извинитесь… – и замолкает.

Акио улыбается мне, а я – ему, не произнося ни слова.

– Я сообщу вам, когда мы сядем в машину, – говорит он, не отрывая от меня глаз.

– Конечно, – после короткой паузы отвечает Марико. – Я подготовлю комнату принцессы к ее возвращению.

Акио наклоняет голову, и фрейлина, извинившись, удаляется. Свет двух ламп сливается, придавая гостиной уюта.

– Машина скоро будет здесь. Сейчас позвоню и выясню, где они, – говорит Акио.

– Нет, – вырывается у меня. – Еще минуту, пожалуйста. – Я снова нервничаю. Свадьба премьер-министра – это событие уровня красной ковровой дорожки. Снаружи будут журналисты. Внутри – моя семья и весь свет японского общества. На меня будет направлено особое внимание. Смотрю на подол платья: не слишком ли оно длинное? Не запутаюсь ли я в нем? Ведь и такое может случиться.

Делаю глубокий вдох, пытаясь абстрагироваться. Хватаюсь за мысль о Маунт-Шасте как за якорь спасения. Вдруг вспоминаю, что теряю.

– Завтра там выпускной вечер. – Несколько дней назад девчонки прислали мне фотографии с примерки платьев в стиле восьмидесятых.

– Правда?

Удивительно: Акио не торопится к выходу. Я не спешу. И он, по всей видимости, тоже.

Я очень нервничаю и не в силах контролировать свои мысли.

– Знаете, чего мне будет не хватать? – Ну, кроме теплого пунша, плохого освещения и того неловкого момента, когда вдруг сталкиваешься с бывшим и его девушкой, с которой он тебе изменил. – Мне будет не хватать танцев. Вы потанцуете со мной? – Я немного застенчива. Но ощущаю себя храброй – ну, отчасти. И, по крайней мере, красивой.

Он переступает с ноги на ногу, потирая подбородок.

– Я не уверен.

– Пожалуйста. Всего один танец. – Еще немного побыть в гостиной, где тепло, спокойно и нет посторонних глаз. – Ради выпускного, на котором меня не будет. Всего-то. – Правда, скорее всего, я бы танцевала медленный танец с Нурой. Однажды мы уже пробовали. Затем к нам присоединились Хансани с Глори. Просто мы по-настоящему любим друг друга.

– Но у нас нет музыки.

– Это можно исправить. – Достаю телефон, прокручиваю варианты и нажимаю «плей», ставя громкость на максимум. Затем кладу клатч и телефон на кофейный столик и вытягиваю перед собой руки. Черед Акио. Я не буду заставлять его танцевать со мной, если он и правда не желает.

И вот он передо мной, кладет руки мне на талию. Легкое колебание, и его объятие становится крепче. Опускаю ладони ему на плечи, и мы раскачиваемся из стороны в сторону, прямо как подростки.

– Я никогда не слышал этой песни, – шепчет он.

– Ее мало кто знает. Ее исполняет мужской хор геев Маунт-Шасты.

– Не похоже на хоровое пение.

– На самом деле, их всего двое, – морщусь я. – Глен и его партнер Адриан. Они оба брутальные и считают Бетт Мидлер национальным сокровищем и готовы сразиться с любым, кто думает иначе. – Весь их альбом – кавер-версии ее хитов. И сейчас мы слушаем The Rose.

– Неплохо. Мне нравятся их голоса, особенно низкий.

– Да, это Адриан. Он, можно сказать, тащит на себе коллектив. – Акио чем-то напоминает мне Глена – такой же грубоватый.

Мы оба замолкаем. Слушая музыку, ближе подступаем друг к другу. Моя голова покоится у него на груди, его руки сомкнуты за моей спиной. Наслаждаясь проблеском счастья, облизываю губы.

– Есть новые предположения обо мне?

Он откашливается.

– Что ж. У вас есть привычка разговаривать, постоянно жестикулируя руками. Ваши пальцы очень экспрессивны. А еще во время еды вы от удовольствия напеваете себе под нос, словно не в состоянии контролировать себя. Мне нравится, что вы умеете наслаждаться такими мелочами.

Мне хочется сказать ему, что я тоже кое-что о нем поняла. Он мужественный, но в нем нет ни капельки холода. Он любит всей душой. Я видела, как он склонился над своей матерью, с какой нежностью и заботой коснулся ее лба и предложил стакан воды.

– Акио? – Песня играет заново. Я поставила ее на повтор. Вот умница. – Раз уж мы теперь так хорошо ладим, мне бы очень хотелось обсудить одну тему. – Мы сделали пол-оборота. Немного подождав, говорю: – Это касается моего кодового имени. «Редиска».

– Вам не нравится?

– Нет, не нравится. По правде говоря, я его, скорее, ненавижу. – Тем более что корнеплод раздражает желудочно-кишечный тракт.

– Редис – незаменимый овощ, – говорит он и тихим голосом прибавляет: – И, по правде говоря, мой любимый.

Как хорошо, что он не видит моей улыбки.

– Серьезно?

– Так было не всегда, но я приучил себя. Редис, о котором обычно забывают, очень полезный и богат витамином С.

Мой пульс скачет. Чувствую его сердце – оно тоже стучит как отбойный молоток.

– Но, если хотите, мы можем его изменить.

– Нет. Пускай остается. – Поднимаю взгляд, кладу подбородок ему на грудь. Сжимаю пальцами его накрахмаленную рубашку.

– Когда мы впервые встретились, мне показалось, я совершенно вам не понравилась.

Мы останавливаемся. Наши тела соприкасаются. В его мягком взгляде читается настороженность.

– Возможно, вы нравитесь мне слишком сильно.

Я застыла. Его полуприкрытые глаза туманны. Я могу его поцеловать. Мне нужно его поцеловать. Встаю на цыпочки. Он опускает голову. Так близко…

И вдруг – отдаляется. Кашлянув, качает головой.

– Нам нужно идти. Не хочу, чтобы вы опоздали из-за меня.

Сглатываю.

– Да. Верно. – Что это было? У меня голова кругом идет. – Спасибо за танец.

– Конечно.

Я неуверенно улыбаюсь.

– Мне намного спокойнее.

– Вам не следует переживать. Любой был бы счастлив поговорить с вами. – Он держится чопорно, но слова его нежны.

Искренне улыбаюсь. Он открывает дверь, и я выскальзываю. Прямо как принцесса на бал.

16

Возле «Нью Отани Хотел» выстроились как на параде блестящие авто класса «люкс». Из «Мерседесов», «Бентли» и «Майбахов» выходят господа во фраках и дамы в мехах. Сегодня здесь соберутся около двухсот пятидесяти представителей японского высшего общества. Стоящие за ограждением машут флагами хиномару[65] и фотографируют гостей.

Императорский «Роллс-Ройс» скользит вдоль бордюра и останавливается. С переднего сиденья выходит Акио. Его наушник и хмурый вид уже тут как тут. Дверь открывается, и он протягивает мне руку. Подаю ему свою ручку в перчатке, и он помогает мне выйти из машины. Я как героиня романа прошлого века. До боли напоминает «Великого Гэтсби».

Камеры наготове. Чик. Вспышка. Щелк.

– Мне не нравится эта толпа, – произносит Акио. Меня обступает императорская гвардия, и мы двигаемся вперед. Больше меня никто не снимает. Я – крошечный кусочек шелка, подхваченный порывом ветра. Проскальзываем через двойные стеклянные двери. Опять вспышки. Двери за нами захлопываются. Толпа затихает, переводя свое внимание на подъезжающий «Тесла» с известной киноактрисой внутри. Возле банкетного зала арфист вдруг ошибается и дергает не за ту струну – при виде приближающегося к нему Акио с видом «я тебя сейчас сожру» его глаза округляются от ужаса.

Переступаем порог и минуем стол, заваленный декорированными конвертиками. На японских свадьбах главное – деньги. Премьер-министр и невеста будут раздавать подарки, и под каждым сиденьем будут стоять симпатичные бумажные сумки ручной работы, набитые небольшими презентами.

Меня кто-то цепляет за руку, уводя от Акио.

– Наконец-то ты здесь, – ворчит Еси. – Ну и вечер сегодня, просто кошмар. Дядя Тадаши загнал меня в угол и долго распинался про своего призового петушка. – От удивления у меня брови на лоб лезут. – С ним не о чем разговаривать, кроме его кур и петухов. – Еси переводит «почему-ты-еще-здесь» взгляд на Акио: – Расслабься, приятель. Боже мой, это же вечеринка. Попытайся выглядеть радостным.

Акио молча кланяется и теряется в толпе. Звенят бокалы, дамы смеются. Господин во фраке играет на фортепиано марки «Бёзендорфер». К нам подходят родители Еси, тетушка Асако и дядя Ясухито.

– Можете себе представить? – произносит тетушка Асако, перебирая пальцами бриллианты на шее. – Премьер-министр, выходец из рода Токугава[66], женится на нарикине[67]! Никогда не думала, что доживу до этого дня.

Дядя Ясухито кряхтит в знак согласия. Они обсуждают невесту: она не только скоробогач, но и намного моложе своего супруга. Стоящая в другом конце зала дама косо поглядывает на Еси. Она сурова, но красива. На ней гладкое черное платье.

– Кто это? – шепчу я, подталкивая в локоть Еси. Перехватив официанта, он берет с подноса два бокала шампанского и протягивает один мне.

– Это Рейна, моя императорская гвардия.

Дядя Ясухито, услышав разговор, добавляет:

– Еси нанял ее сам.

– Я настаивал на женщине, потому что я тоже феминист, вот, смотри. – И надувает грудь. Он в смокинге, как и остальные, но лацканы его пиджака сверкают. – Она носит очень соблазнительные брючные костюмы, а в свободное время занимается рукоделием, в основном скрапбукингом. Она знает с десяток разных способов, как убить человека кусочком бумаги. Я ее побаиваюсь, и мне это нравится. – И изображает дрожь.

– Еси как бы влюблен в нее, – снисходительно замечает тетушка Асако.

Он посылает Рейне ослепительную улыбку, и та хмурится.

Тетушка Асако кивает стоящей по другую сторону зала даме. Та кивает в ответ и возобновляет разговор с господином гораздо старше ее, с орденами на груди. Отец и дочь? У них одинаковые тонкие губы и густые брови.

– Фукада, – отвечает на мой вопросительный взгляд дядя Ясухито. – Генерал Сухопутных сил самообороны Японии. Его дочь для него как сын, о котором он всегда мечтал.

– Они выглядят так, будто охотятся на людей забавы ради. – Шампанское теплом разливается по животу и щекам.

Все трое смеются, и мне приятно: я вроде как своя.

Напротив «охотников на людей» собрались девушки с близняшками Грейди в центре. Наши глаза встречаются, они что-то шепчут подружкам, и раздается смех. Без сомнений: это касается меня.

Еси шумно втягивает воздух.

– О-оу. Ты привлекла внимание банды Гакусюин. Берегись, медленно отводи взгляд. Сегодня полнолуние, а значит, их силы на максимуме.

Слушаюсь Еси. Гакусюин. Помню, отец и господин Фучигами мне рассказывали про это место. Там учится Марико.

– Гакусюин? – переспрашиваю я громче, чем рассчитывала.

Тетушка Асако касается браслета на своем запястье. Бриллиантовое украшение с сапфирами прекрасно дополняет ее наряд.

– Это самая престижная школа в Японии. Быть может, даже во всем мире.

Дядя Ясухито кивает.

– Все юные члены королевской семьи и отпрыски выдающихся семей учатся там. Еси был лучшим в классе.

– Вы бы, скорее всего, тоже там учились. – Тетушка Асако окидывает меня взглядом с головы до ног. – А что вы окончили? Я слышала, в Калифорнии есть прекрасные частные заведения.

– Маунт-Шаста Хай, сразу после окончания средней школы.

Улыбки на ее лице как не бывало.

– Государственное образование?

– Да, – решительно подтверждаю я.

Она пожимает плечами.

– Что ж, если вдруг кто спросит, то вы учились за границей.

– Осторожнее, мама, – фыркает Еси. – Ваш элитизм дает о себе знать.

– Что? – Тетушка Асако, слегка прижав руку к груди, поворачивается к супругу, а Еси тем временем уводит меня в сторону. – Что я такого сказала?

– От имени своей семьи я прошу прощения, – произносит Еси.

– Все нормально. – Правда. Мне не стыдно за школы, в которых я училась.

– Нет, не нормально. Даже не пытайся скрывать свои чувства. Ты явно расстроена. – Еси однобоко мне улыбается, я отвечаю тем же. Как же я рада, что он здесь, со мной.

Он ведет меня дальше, в толпу. Проходим мимо неповоротливого ёкодзуна – борца сумо высшего ранга. Еси улыбается гостям, попутно рассказывая мне, кто есть кто: Президент Банка Токио. Производитель рисового уксуса. Два брата, управляющих самым крупным и старым заводом по изготовлению виски. И все они приехали сюда из Хоккайдо – Дикого Запада Японии.

Еще здесь присутствуют члены семей Кудзё и Кизоку – представители бывшей японской аристократии, графы и графини, упраздненные после Второй Мировой войны. Они потеряли звания и титулы, но их снобистское социальное положение никуда не делось. Они злятся на моего деда, отца, дядю, а теперь еще и на мою кузину Сачико за связи с простолюдинами. А значит, и на меня. Еси об этом не говорит, но я умею читать между строк. Ничего удивительного. Я японка из Америки, а значит, кровь моя недостаточно голубая.

Кроме них здесь находятся и промышленные магнаты. Один из них, например, владеет технологической компанией, название которой начинается на букву S, а другой – автомобильный гигант, чья фамилия начинается с буквы «T». И, как вишенка на торте, Касумигасэки[68] – гнездо бюрократии в Токио.

Подходим к круглым столам, покрытым белыми льняными скатертями и украшенным низкими цветочными композициями: лилии и сосновые ветви символизируют гербы двух семей. Места распределены. Вокруг топчутся гости, изучая именные карточки. Мы с Еси сидим за разными столами: он – с императорской семьей. Честь находиться за одним столом с невестой и женихом предоставляется не семье, а выдающимся членам общества. Рассадка иерархическая: рядом с Премьер-министром и его избранницей сидят наследный принц, его дочь, мой дядя и его любимые отпрыски (известные под именем «близняшки Грейди»). Моя тетя, мать принцесс, тоже должна сидеть здесь, но ее почему-то нет. Если не забуду, спрошу у Марико, не заболела ли она.

Опускаюсь в черное лакированное кресло, изо всех сил стараясь не сгореть дотла под испепеляющими взглядами кузин. Мне так и хочется сказать им: а вам не кажется, что грубое отношение к новеньким уже стало клише́? Абьюз – это самая настоящая чума в отношениях между девушками. С каких это пор издевательство над другими стало обрядом посвящения?

Наконец входит премьер-министр, рядом с ним – мой отец. Невеста идет следом. В своем белом шелковом платье, расшитом жемчугом, новая супруга Премьер-министра похожа на единорога, купающегося в свете других единорогов. Она садится, ее бриллиантовая диадема ослепительно сверкает.

Отец приветствует меня:

– Очаровательно выглядишь.

– Большое спасибо. Вы тоже выглядите очарователь… То есть замечательно. – От внимания отца я сияю. Мы улыбаемся друг другу. Все присутствующие ждут, когда мой отец сядет, чтобы тоже опуститься в кресла.

Гостям дается слово. Отец поднимает тост за невесту и жениха. Все на японском, и я мало что понимаю. Не успел он закончить речь, как близняшки Грейди перешептываются, я отчетливо слышу их разговор:

– Он забыл упомянуть сестру Адачи, – говорит Акико.

Норико цокает.

– Ему следовало сказать хотя бы пару слов про нее. Печально, что она сейчас не с нами.

Мой отец ошибся. Удивительно, как такое могло произойти, но мне стало легче. Все мы люди.

Подают ужин. Это самый настоящий танец официантов в белых перчатках и фраках. Гости продолжают произносить речи. Отец общается с Премьер-министром, а я – с невестой. Она, оказывается, бывший дипломат, но теперь планирует посвятить себя супругу и дому. Нам подают прозрачный суп с пельменями и острый заварной крем с угрем и грибами, крошечную айю и тарелки с белым рисом и красной фасолью. Марико учила, что оставить тарелку пустой – проявление уважения. Ну, с этим-то я справлюсь.

Отец вытирает губы накрахмаленной белой салфеткой.

– Изуми-тян, – говорит он. – Сегодня ты выглядишь особенно радостной.

– Так и есть, – отвечаю я. Медленный танец. Свадьба. Девушка в бальном наряде. Что может быть не так?

– Япония солидарна с тобой.

Официант уносит тарелки. Мой живот вот-вот взорвется.

– Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

– Ваше Высочество. – Ко мне обращается премьер-министр. Он не так молод, в его черных волосах проступает седина. Его первая супруга скончалась от сердечной недостаточности. Ну и что с того, что его новая избранница на два десятка лет моложе его? – Мы с супругой очень рады, что вы смогли сегодня присоединиться к нам. Это честь для нас.

На самом-то деле особого выбора у меня не было. Но я тоже рада быть здесь.

– Великолепный вечер. Спасибо за приглашение. – Вспоминаю разговор Акико и Норико. – Какая жалость, что вашей сестры сегодня нет. – Широко улыбаюсь, готовясь услышать от премьер-министра теплые слова. Быть может, он расскажет о своей сестре какую-нибудь забавную историю. Быть может, отец поблагодарит меня за спасение. А может, мне светит будущее дипломата. – Уверена: вам бы хотелось ее сейчас видеть.

Отец едва не подавился рисом. Все молчат. Смотрю по сторонам, не понимая, в чем дело. Губы Акико и Норико подозрительно изогнулись в острой, как лезвие ножа, улыбке. Сжав в кулаке салфетку, премьер-министр опускает голову. А затем начинает что-то говорить по-японски: сначала спокойно, а затем все громче и громче. Жена пытается утешить его.

Я в растерянности.

– Что?..

– Изуми. – Голос отца резок, в нем слышится осуждение. Так он разговаривает со мной впервые. – Премьер-министр и его сестра в плохих отношениях. – Он понижает голос и говорит сквозь зубы: – Она обвинила его в отвратительных деяниях. Мы не… Мы не упоминаем ее имени. Никогда.

Дальше отец пытается успокоить премьер-министра, а тот все не унимается, размахивая в мою сторону рукой. Теперь я знаю, что такое катастрофа. Уже все присутствующие в курсе. Гости отводят глаза. Из уст премьер-министра сыплется ругань. А кузины смеются, прикрываясь салфетками. Я здесь бессильна. Наконец премьер-министр останавливается, но его тело еще пышет злостью.

– Прошу прощения, господин Адачи, – произношу я. В ответ – злое, яростное молчание. Я вижу лишь его макушку. Он меня игнорирует. Это изгнание. Касаюсь руки отца, но он на меня даже не смотрит. Неожиданные удары причиняют больше всего страданий. Что-то внутри меня ломается.

– Я искренне… – Отодвигаюсь от стола. – Про… Прошу прощения. – Путаюсь в словах, в платье. Чувство унижения распирает мне грудь и, прожигая горло, вырывается наружу. Вспоминаю совет Марико. «Уборная», – вдруг осеняет меня.

– Гайдзин, – бросает мне Акико, когда я прохожу мимо.

– Гайдзин, – повторяет Норико на случай, если я вдруг не расслышала.

Мои двоюродные сестры меня подставили.

Опустив голову, исчезаю.

17

Я как в сказке. Золушка, сбежавшая с бала. Вот только без хрустальных туфелек и принцев, которые спасут меня.

От сдерживаемых слез блестят глаза. Нет уж, не доставлю близняшкам Грейди такого удовольствия. Предпочитаю с бо́льшим достоинством разрыдаться в машине, в спальне, ванной – где угодно, только не при них.

Акио тенью следует за мной. Замечаю, как при выходе он прикрывает меня от взглядов толпы. Мне бы очень хотелось сказать ему спасибо, но я могу не выдержать, сломаться и выставить свои чувства напоказ. Я опозорила отца. Себя. Всю Японию.

Путь из бального зала в авто как в тумане. О чудо: «Роллс-Ройс» здесь. Забираюсь в машину, и мы сразу трогаемся.

Акио протягивает мне носовой платок.

– Что случилось? – интересуется он.

Вытираю скопившиеся в уголках глаз слезы. Не хочу произносить вслух, как я облажалась. О боже, я ведь думала… Думала, что во всем уже разобралась. Глупая. Какая же я глупая!

– Что значит «гайдзин»?

– Кто вас так назвал?

– Неважно. – Не хочу, чтобы он знал, как сильно моя семья ненавидит меня. Слишком стыдно. – Что это значит?

Он расстегивает пуговицы на пиджаке. И поджимает губы.

– Это значит «иностранец». В негативном смысле.

– Ясно. – Сжимаю челюсть.

– Скажите мне, кто посмел вас так назвать, и я разберусь с ним.

Я тронута его опекой.

– И что вы сделаете? Побьете принцесс за то, что они низко со мной обошлись? Очень мило. Но свои бои я буду вести сама. – Хотя я даже не знаю, осталась ли у меня хоть какая-то защита. Близняшки Грейди нащупали мое слабое место и своими бежевыми ноготками разодрали его до крови. – К тому же они правы…

Это правда. Я и есть иностранец. Если бы я жила в Японии, то знала бы, в каких отношениях находится премьер-министр с сестрой. Знала бы, что в аэропорту нужно выглядеть презентабельно. Что на этой чертовой благотворительной ярмарке должна была идти позади отца. Знала бы и о художниках, настроенных против императорской семьи. И что посещение бейсбольной игры и приветствие участников – дипломатический акт и показывать пальцем неприлично.

Ого, впервые слышу, чтобы так фыркали. Протягиваю руку и беру его ладонь.

– Все хорошо, правда. – Хотя это не так. Боль внутри еще не стихла. Разочарование в глазах отца, его тон в мой адрес – от воспоминаний все сжимается внутри. В бейсболе слез может и не быть, зато в жизни принцессы их хватает.

Сжав мою ладонь, Акио тут же убирает руку и, вздохнув, протирает глаза.

– Неподходящий момент. – Взгляд его темных глаз приковывает меня к сиденью. – Вы заставляете меня желать того, что недопустимо.

– Неужели? – шмыгаю носом. Мне полегчало. Наклоняюсь вперед, надеясь, что он снова возьмет мою руку. А может, даже потреплет меня по щеке со словами «все будет хорошо».

– Ваше Высочество. – Он чересчур серьезен.

– Акио. – Я полушутя подстраиваюсь под его тон, но вскоре становится понятно: язык его тела отличается от моего. Меня пронзает острая игла отвержения. Отодвигаюсь обратно. И вот мы сидим не шевелясь. Как на ножах.

– Сто лет назад придворные врачи не могли даже коснуться императора или императрицы без перчаток. – Его руки сжимаются в кулаки. – Когда принц или принцесса проезжали по городам, местные жители отводили взгляды. Считалось, что они недостойны смотреть на детей богов и богинь.

У меня возникает пугающее, неприятное, глубокое предчувствие, к чему он клонит.

– Вам не кажется, что это осталось в прошлом? Сейчас так никто себя не ведет.

Его лицо непроницаемо, напряжено.

– Вы правы, никто. Но сама идея никуда не делась. Это табу.

– О чем вы? – Мой голос тих.

– Думаю, вы понимаете меня.

– Думаю, мне необходимо услышать это от вас. – Когда Форест мне изменил, я заставила его признаться во всех мерзких деталях, хотя большая часть была мне уже известна. Я хотела прочитать между строк, что именно оттолкнуло его от меня. Разве людям не свойственно винить себя?

– Наш танец… Это ошибка. – Ах, теперь ясно. Его напряженные плечи, сжатые челюсти говорят сами за себя. Сожаление. У меня в глазах все плывет. – Я увлекся. Это моя вина. Я переступил черту. – Как благородно с его стороны – взять ответственность на себя. – Этого… Такого больше не повторится.

Ногти впиваются в ладони. Хочу выйти из машины. Прямо сейчас. Я бы все отдала, лишь бы, как по волшебству, оказаться в своей комнате. Льются слезы, но мне все равно. Весь труд Марико испорчен. Смотрю из окна на черное небо, а на нем – ни звездочки. Время, прошу тебя, поторопись.

– Пожалуйста, не расстраивайтесь, – тихо произносит он.

Нет уж, Изуми расстроится. Изуми еще как расстроится. И все благодаря тебе. Я ничего не могу сделать нормально. Да у меня просто черный пояс по невезению.

– Скажите что-нибудь, – произносит Акио уже у ворот.

Сказать что-нибудь? А что тут скажешь? До дворца по извилистой дорожке как будто целая вечность. Вытираю перчатками лицо. Как жаль, что ими невозможно стереть все то, что я натворила.

При виде дворца бросаюсь к двери; машина тормозит, и, дернув ручку, я выскакиваю. Акио догоняет меня.

– Мне очень жаль.

Оборачиваюсь.

– Нет. – Пытаюсь быть беззаботной, даже слегка веселой. Выходит не очень. – Это моя ошибка. Я все неправильно истолковала. Глупая, правда?

– Изуми…

Ветер треплет платье.

– Вы хотели сказать Ваше Высочество? – Опешивший, Акио хлопает глазами. Я бы скорее предпочла его ярость, чем его жалость. Смягчаю тон. – Не хочу размытых границ.

Он глубоко вздыхает.

– Вам еще что-нибудь понадобится сегодня?

Чуть вздрагивает подбородок.

– Нет. Благодарю вас.

– В таком случае доброй ночи. Если вы не против, я дождусь, когда вы доберетесь до входа. – Необязательно. Тем не менее резко киваю.

Десяток шатких шагов, и я проскальзываю в дверь. Вслушиваюсь в тишину в ожидании звука машины, но не слышу. Он все еще там. Живот сводит, крутит узлом, и я опускаюсь на пол.

Боже. Какая же я дура.

18

Меня трясут крошечные, но сильные руки. Да что, черт возьми, такое? Веки разлипаются.

– Изуми-сама, – говорит Марико. – Вставайте, сейчас же.

Я приподнимаюсь, взор мой затуманен. Чувствую себя так, словно меня катком переехало. Нет ничего лучше рева перед сном.

– Чт…

– Наследный принц ждет вас. – Марико обеспокоена. Она носится по комнате с одеждой и обувью в руках. Опускаю с кровати ноги.

За пятнадцать минут она одевает меня. Я мало чем могу помочь. Мои конечности как будто одеревенели, ощущаю себя негнущейся куклой.

– Вы хотя бы умывались перед сном? – цыкает Марико, вытирая мне щеки холодным полотенцем. Несмотря на ее мягкие движения, я прихожу в себя. Легкий макияж, взмах расческой по волосам, и меня выталкивают за дверь.

Коридор кажется ярче обычного, но, возможно, это последствия вчерашних рыданий. Слезы – то еще дерьмо. Господин Фучигами с целой стаей камергеров собрались возле кабинета отца. Дворецкие и камердинеры толкаются, таская чемоданы с монограммами в императорское авто, ожидающее на улице.

– Доброе утро, – осторожно здороваюсь я.

Господин Фучигами мрачен.

– Ваше Высочество. Наследный принц в кабинете.

Сглатывая, киваю. В ушах отдается сердцебиение. Стучусь в дверь и захожу.

При виде меня отец вздыхает.

– Изуми. Пожалуйста, проходи. Присаживайся.

Иду вперед и изящно плюхаюсь в кресло. Отец сидит за столом. В костюме с галстуком он выглядит безупречно, хотя и кажется немного уставшим. Полагаю, у нас обоих выдалась непростая ночка. У меня раскалывается голова и, скорее всего, опухшее лицо. Мне не хватило духу посмотреться в зеркало.

– Чувствую себя как в кабинете директора. – Скрещиваю перед собой руки. – Если это насчет свадьбы премьер-министра…

– Нам нужно поговорить.

Мы говорим одновременно и, резко замолчав, смотрим друг на друга.

– Ты первая, – говорит отец, разводя руками.

Ногти впиваются в ладони. Пытаюсь взглянуть на отца, но подбородок мой направлен вниз, на колени.

– Свадьба премьер-министра… прошу прощения. – При одном воспоминании вспыхивают щеки. Смех близняшек Грейди, унижение отца, жалящее отвержение Акио.

Отец ничего не говорит. Изо всех сил поднимаю подбородок. Зря. Его губы сжаты в тонкую полоску, а пальцы барабанят по лакированному столу.

– Нам повезло, что на мероприятии не было журналистов. Не могу даже представить, что бы написали в газетах и какие бы это повлекло за собой последствия. Фотографии сбегающей со свадьбы тебя были бы на первых страницах всех изданий. Домыслы… или если бы они на самом деле выяснили, что ты оскорбила премьер-министра. – Он качает головой. – Был бы настоящий кошмар.

– Мне очень жаль, – снова извиняюсь. Что может быть ниже дна? – Просто Акико и Норико сказали, что вы забыли упомянуть в своей речи сестру премьер-министра, и я подумала, что должна сказать о ней пару слов… я просто пыталась сделать как лучше, – слабо оканчиваю я.

Он качает головой.

– Между ними открытая и страшная вражда. Уверен, ты не расслышала.

– Но… – изумляюсь я.

Он откидывается назад – конец разговора.

– Неважно, как это произошло. От членов императорской семьи ожидается безупречное поведение.

– Понимаю, – произношу я ровным голосом, хотя, по правде говоря, не до конца. Я извинилась и постаралась объясниться. Мне даже шанса не дадут в этом новом для меня мире? Ты знать не знаешь всех нюансов, и в этом твоя вина. Отец проводит по лицу рукой, не находя слов.

За окном маячат головы. Камердинеры загружают багаж. Смотрю на улицу.

– Кто-то куда-то уезжает?

Отец выпрямляется.

Да. – Он еще немного не в себе. Вернее, мы. – Я уезжаю.

– Вы уезжаете? – Ой. Ничего себе. Мое сердце так и упало – минутку, сейчас подниму. – Когда? Куда вы едете?

– Я должен был уехать сегодня рано утром, но перенес время, чтобы поговорить с тобой. Это незапланированная поездка. Император, мой отец, плохо себя чувствует. – Взволнованно смотрю на него, он машет рукой: – Ничего страшного. Надеюсь, просто переутомление. Слишком много поездок. Меня попросили заменить его.

Остолбеневшая, трясу головой.

– Как… Насколько вы уезжаете?

– На шестнадцать дней, – вздыхает он.

Математика тут несложная. Через пару дней я возвращаюсь домой. Развожу руками.

– Что ж, в таком случае до свидания. – И встаю.

– Изуми. Подожди. Присядь.

Опускаюсь обратно в кресло и высоко поднимаю голову.

– Я все делаю не так. – Он берет тяжелую серебряную ручку и нервно крутит ее в руках. – Я не хочу прощаться. – И откашливается. Я сижу как вкопанная. – Может, нам стоит побыть вместе чуть дольше? – Его глаза на уровне моих. – Я бы хотел, чтобы ты осталась.

Втягиваю воздух. То есть меня не гонят пинками на обочину? Неожиданно. Не слишком простое для меня решение. У нас с девчонками большие планы на весну: завтраки в «Сытом медведе» и купания белых медведей[69] в Касл-Лейк, а затем наши пути разойдутся: Глори отправится в Орегонский университет, Хансани – в Калифорнийский университет в Беркли, а Нура – вообще в Колумбийский. Я же планировала учиться в местном колледже Сискию, чтобы быть поближе к маме. Несколько месяцев – это все, что у нас осталось после целой жизни, проведенной вместе.

Я хмурюсь.

– Я не могу пропустить вручение аттестатов. Может, вы бы смогли приехать, – вырывается у меня. Не знаю, как отреагирует мама. Может, это будет сюрприз. Все любят сюрпризы, так ведь?

Отец поник головой.

– Мне нужно проверить свой график.

– Да, разумеется, – выпаливаю я. – Если, конечно, есть время. – Звучит грубовато.

– Я поговорю с секретарем. – Стуча ручкой, он замолкает. – Ты так и не ответила на мой вопрос. Ты останешься?

– Не знаю, – колеблюсь я, все еще пребывая в растерянности от последних событий. Это самые настоящие американские горки. Остаться на трассе, не ведая, что ждет в конце? Пытаюсь восстановить дыхание.

Он пристально смотрит на меня.

– Изуми-тян, позволь спросить тебя, зачем ты приехала в Японию?

Глядя на самурайский меч за столом, соединяю руки в замок. Лезвие отполировано до блеска. В нем отражаются мои глаза с приподнятыми уголками. Рукоять обвивает дракон. Сначала я думала, что еду сюда, чтобы познакомиться с отцом. Но оказалось все куда серьезнее.

– Я здесь, чтобы понять, кто я и откуда. – Найти свое место.

– История важна, – отвечает он. Затем, с минуту подумав, заключает: – Оставайся. Господин Фучигами предложил Киото. Думаю, это прекрасная идея. Ты увидишь сельскую местность и продолжишь обучение. А когда я вернусь, мы вместе отпразднуем день рождения императора. Это национальный праздник. Нам будет чем заняться. Ты познакомишься со своими бабушкой и дедушкой.

Кручу большими пальцами. Его обещания заманчивы, но я все еще подавлена. Не могу не думать о том, как господин Фучигами и мой отец планируют у меня за спиной, чем мне заняться. Внезапно осознаю, почему Еси хочет жить отдельно от императорской семьи. Трудно не чувствовать себя пешкой на шахматной доске. Камергеры так и вертят тобой, как хотят. Все вокруг решают, что для тебя лучше.

– Мне нужно поговорить с мамой. – Делаю паузу. Задумалась: Киото – это часть страны, которую я еще не видела. Знаю: мои поиски еще не закончены. Нельзя упускать такую возможность только из-за злости. Не отрезай себе нос, чтобы насолить лицу – и все в таком духе.

– Ладно, – медленно соглашается отец. Он, очевидно, ожидал щенячьего восторга. Что ж, видимо, опыт общения с подростками у него небольшой. Могу сказать лишь одно: добро пожаловать в джунгли, дружище.

– Это все? – поднимаюсь я.

– Это все. – И тоже встает. – Я отправляюсь в аэропорт… – смотрит на часы, – через час.

– Я сообщу вам о своем решении.

Мы стоим друг напротив друга.

– Хорошо, – отвечает он.

– Ну, хорошо, – повторяю я и с величавой осанкой покидаю кабинет.

В спальне, возле окна во всю стену, уже стоит завтрак. Взяв телефон, усаживаюсь за старинный стол. Набирая маму, заглядываю под серебряный колпак – вырезка вагю[70] с яичницей, черным трюфелем и шнитт-луком. Очень вкусно, вот только аппетита у меня нет.

Мама тут же берет трубку.

– Зум-Зум! – радостно восклицает она.

– Мам.

– О нет. Рассказывай.

По одному тону моего голоса она сразу может определить, что что-то не так. О боже, как я скучаю.

– Отец предложил мне остаться в Японии. Он хочет, чтобы я съездила в Киото, – на одном дыхании выдаю я. За окном журавль опускается на воду. Нет, лужайку сканирую я точно не из-за Акио. – Мам? Ты здесь?

– Здесь. – Голос у нее взволнованный. – Просто нужно было прийти в себя. Твой отец хочет, чтобы ты осталась?

– Да. – Чувствую боль в животе.

– Что ж, понимаю. А чего ты сама хочешь?

– Мне бы хотелось остаться. Наверное. – Стоит ли рассказывать ей о свадьбе? Об отце? О нашем разногласии? Вся эта отвратительная история вертится у меня на кончике языка. Но представляю ее реакцию, ее обеспокоенное лицо. Ей будет больно узнать, что мне плохо, когда между нами океан.

– Звучит не очень убедительно.

На стекле обвожу пальцем очертания журавлиной шеи. Зачем ты приехала в Японию? – спросил меня отец.

– Я хочу остаться. Понимаю, что придется пропустить учебу, но времени оказалось недостаточно. – Замолкаю, собираясь с духом. Тишина. На том конце провода раздается дыхание. Жаль, что я не могу увидеть ее. Прочитать выражение ее лица.

Она всхлипывает.

– Боже, мама. Ты плачешь? Если хочешь, я вернусь. Почему ты плачешь? Из-за школы? Думаешь, я пропущу вручение аттестатов? Обещаю, что к этому времени я буду дома. Не плачь. Пожалуйста.

– Нет, не в этом дело. – До меня доносится какой-то шум и еле слышное сморкание. – Ни уроки, ни вручение аттестатов меня не волнуют, хотя мне бы очень хотелось увидеть тебя в мантии и шапочке. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. – Вздох. – Мне трудно делить тебя с кем-то еще. Я не готова отпустить тебя. Материнство – это совсем не просто, понимаешь?

Нет, но могу себе представить.

– Да уж.

Опять всхлип.

– Какая я глупая. Поезжай в Киото.

– Ты уверена?

– Уверена. Я полностью поддерживаю твое решение.

С облегчением выдыхаю.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. – В ее голосе слышится легкость. – Я абсолютно одобряю твою независимость, но, может, все-таки стоит созваниваться почаще?

– Поняла. Будет сделано. – Вдруг во мне просыпается аппетит. Беру тяжелую серебряную вилку и, откусывая яйцо, смотрю на журавля: тот поднимает ногу и, сделав большой, медленный шаг, взлетает. – Чем дальше дети улетают из гнезда, тем более защищенно они себя в нем чувствовали.

– Получается, я справилась со своими обязанностями?

– Еще как. На отлично. – Облизываю вилку. Теперь мне спокойнее, увереннее. Курс задан. Я знаю, куда направляюсь. По крайней мере, сейчас. Откидываюсь назад и наблюдаю, как журавль, сделав в воздухе круг, скрывается за деревьями.

19

Сообщения

9:17

Я: Еду в Киото. Возможно, вернусь в США чуть позже.

Нура: Завидую. Я в нижнем белье только что умяла целую пиццу.

Глори: Ого.

Хансани: Слишком много информации.

Я: Скучаю по вам.

Нура: Я тоже. Япония украла у меня лучшего друга. Вот жопа.

Глори: Не то слово.

Нура: Я вообще одна осталась, и мне нужна ваша поддержка.

Я: Короче, вы разозлились?

Хансани: Конечно, нет.

Глори: Не-а. Некоторые лошади рождены быть свободными.

Нура: Не пропадай только, ладно?

Я: Поняла. И еще кое-что.

Нура: Давай.

Я: Знаете, какими бы вы были овощами?

Глори: Если это каламбур…

Я: ОХРЕНительными.

Нура: Я бы поспорила.

Глори: Прекращай.

Хансани: А что там с твоим телохранителем?

Я: Ой. Не спрашивайте. Я выставила себя полной дурой. Мне жутко неловко. Вот что получается, когда я берусь за новое.

Нура: Не парься, у тебя есть я. Я не оставлю тебя одну.

Глори: Да вам обеим нужна помощь.

Смотрю в телефон и улыбаюсь. Откинувшись на спинку мягкого бархатного сиденья, прислушиваюсь к стуку колес поезда, мчащегося в Киото. В персональном вагоне находимся только я, Марико, господин Фучигами и охрана во главе с Акио. Для императорского гвардейца он, кстати, особенно и не показывается на глаза. Естественно, я не подпрыгиваю всякий раз, когда дверь между вагонами открывается, и не избегаю его – было бы совсем печально. Я не жалкая неудачница. Шутка. Это как раз про меня.

В руке жужжит телефон – это отец: Все в порядке? Отъехали? Отвечаю тремя буквами: Ага. Я не стала лично сообщать ему о своем решении, а попросила господина Фучигами сделать это за меня. Теперь мы общаемся только через сообщения. Считайте меня Пэтти Лабелль[71]. Он описывал Киото как возможность узнать что-то новое, вот только складывается ощущение, будто от меня хотят избавиться. Ну, знаете, как это бывает: императорские семьи выгоняют нежелательных членов в деревню и бросают их там.

Убираю телефон и смотрю в окно на пролетающие мимо японские деревни. Мы несемся со скоростью 320 километров в час. Не успев показаться, Фудзияма тут же исчезает, следом за ней – парк развлечений, дома с партийными табличками, открытые бейсбольные поля, страусиная ферма; теперь передо мной на многие километры протянулись рисовые поля, которые обрабатывают люди в конических шляпах и соломенных плащах. Япония сегодня одета в прекрасную солнечную погоду с легким ветром, небо украшают редкие облачка. Это первый официальный день весны. Цветки сакуры унесло порывами ветра, некоторые просто опали на землю. Скоро начнется такэноко – бамбуковый сезон.

Напротив меня сидит господин Фучигами и кивает в сторону окна.

– Видите, как кучкуются дома в деревнях? – О да, я заметила. Теснятся среди рисовых полей и огородов. – Мало кто живет на возвышенностях. Горы считаются владениями богов, – объясняет господин Фучигами. Государственная религия – синтоизм, центральной фигурой в которой является император, мой дед, – символ государства и высшей власти. – И по сей день строить дома на большой высоте – табу.

При слове табу вспоминаю наш последний разговор с Акио. Резко поднимаюсь.

– Прошу прощения. – И направлюсь к двери.

В уборной ополаскиваю руки. Интересно, поможет ли вода охладить незаживающий ожог стыда на моем лице? Вот только Марико сегодня утром потратила добрых полчаса на макияж. Проходит несколько минут. Тело раскачивается в такт поезду. В этом определенно есть что-то успокаивающее. Увы, я не могу остаться здесь насовсем.

Нажимаю на кнопку замка́, и дверь открывается. Несусь с опущенной головой, глядя себе под ноги, и натыкаюсь прямо на какое-то крепкое тело. Да чтоб меня! Это Акио. Какая досада: мой императорский гвардеец, как всегда, привлекателен, но сейчас немного подавлен. Так-то лучше.

– Ваше Высочество. – Как сухо, формально. – Я вас не заметил.

Не могу даже взглянуть на него. Не хочу. В конце концов, глаза – зеркало души.

– Что ж. Я позабочусь о том, чтобы вы были в курсе всех моих будущих передвижений. – Ого. Неслабо. Но, как говорится, лучшая защита – это нападение. Этим и ограничиваются мои знания о спорте.

Он неуверенно смотрит на меня.

– Если хотите другого гвардейца, я пойму. Можно произвести замену прямо з…

– Не вижу никакой необходимости. – Приподнимаю плечо, изо всех сил стараясь передать при помощи языка тела, что все произошедшее между нами – пустяки. – Мы по-прежнему можем работать вместе. Я уже и забыла. – Ложь. Наглая ложь. Я все помню. Не могу забыть. Я все еще храню твою толстовку. Все еще чувствую прикосновение твоих рук, как твои пальцы сжимают меня за талию. – Это была ошибка. Недоразумение.

Он сжимает губы.

– Верно.

Дверь между вагонами открывается, из-за нее показывается Марико.

– Изуми-сама, вот-вот подадут обед.

– Сумимасэн[72]. – Акио кланяется. – Мне нужно провести инструктаж по технике безопасности.

Пытаюсь улыбнуться, но, уверена, ничего не выходит. Акио пристально смотрит на меня и мучительное мгновение спустя уходит. Марико провожает его взглядом. Мысленно хвалю себя, что не сводила глаз с окна. Прогресс.

– Все в порядке? – хмурится она, пытаясь обратить на себя мое внимание. – Вы как будто сама не своя.

– Все просто замечательно, – отрезаю я.

Она глубоко вздыхает.

– Акио сегодня не в духе.

– Да уж. – Я выпрямляюсь. – Вы голодны? Я – да.

Проношусь мимо Марико. Передо мной стоит обед – бэнто[73]. Акио стоит позади меня в конце вагона. Нет уж, даже не посмотрю в его сторону. Зато на себе отчетливо ощущаю всю тяжесть его взгляда. Или я выдаю желаемое за действительное? У меня затылок уже плавится. Оборачиваюсь. Ах, так он все-таки смотрит на меня. Лицо его невозмутимо. Напоминаю себе, что это его работа и он просто выполняет свои обязанности. Незачем искать смысл.

Так, нужно отвлечься. Можно было бы заняться домашним заданием – мне удалось договориться закончить учебу онлайн. Но вместо этого тянусь за сумочкой – дизайнерский аксессуар, напоминающий большой конверт с ручками, – и, достав наушники, подключаю их к телефону. Звучит хип-хоп и The Rose – песня, под которую мы с Акио танцевали.

Музыка заглушает гул поезда, шелест газеты господина Фучигами, болтовню Марико по телефону и, самое главное, мои мысли.

Разочарованно вздохнув, комкаю кусок пергамента и отбрасываю его. Уже поздно, время близится к полуночи. Горит тусклый свет. По комнате гуляет сквозняк, и меня пробирает дрожь. Построенный в конце 1800-х, Императорский дворец Сенто был отремонтирован, но сохранил все свое древнее очарование и привлекательность: черепичную крышу с изящными завитками, огромные деревянные входные двери, половицы из редкой породы древесины кейяки и золотые ширмы, разделяющие комнаты. Если я и могу где-нибудь найти мой японский дух, то только здесь. Ни таблоиды, ни важные события – ничто здесь не отвлекает от главного.

Руки перепачканы чернилами, синий ковер Набешима усеян моими жертвами. Вот уже не один час за высоким столом я учусь писать кандзи. Дом давно уснул. Я осталась наедине со своими неудачами. Взяв еще один лист васи[74], кладу его на ткань и прижимаю отполированным камнем.

Макаю кисть в чернила. На создание чернил – измельчение порошков, смешивание красок (золота, серебра, азурита) и добавление клея – могут уйти часы. Возможно, когда-нибудь и я смогу их сделать. Но это мастерство, а я совсем еще новичок. Принцип ката – повторять какое-то действие снова и снова, пока оно не станет твоим вторым «я». Владение искусством каллиграфии – это отличительная черта императорской семьи, а значит, и моя.

Провожу кистью вниз – первый мазок для слова «гора» – «йама». Ну вот, посадила огромную кляксу. Бросаю кисть, и брызги от чернил разлетаются по всей бумаге. Еще один повержен в прах.

– Вы переусердствуете. – Это Марико. Ее пижама в тонкую полоску застегнута на все пуговицы. Я опешила.

– Думала, все уже давно спят. – Она мешкается в дверях. Вздыхаю про себя. – Вы голодны? – И указываю на тарелку дораяки[75], стоящую на краю стола.

– Я бы не отказалась. – Она проходит вперед и садится рядом со мной за стол. Какое-то время едим молча. Свет лампы освещает ей лицо. – Могу взглянуть? – И она подбирает лист бумаги с испорченной надписью.

Ерзаю на стуле. Марико разглядывает мою работу и даже не пытается скрыть своего неудовольствия. Почему, ну почему я не умею испепелять предметы одним только взглядом?

– Я так и знала. Вы переусердствуете. Из-за этого и выходит слишком жестко и неуклюже. Вы с силой вырисовываете линии, вместо того чтобы позволить этим линиям быть самой силой. Позвольте показать вам.

Она берет кисть, макает ее и на том же листе бумаги делает первый мазок.

– Не думайте о символе, думайте о линии, об одном-единственном движении. Это как танец, понимаете? Если вы будете зацикливаться на финальных движениях, то загубите настоящие. – Еще один мазок, и еще, и вот символ готов. Он прекрасен, хоть на стену вешай. И я говорю ей об этом вслух.

Она качает головой.

– Мне еще многому предстоит обучиться, но получилось сносно. Хотя и идеальным он быть не должен. Кандзи – это отображение души.

Верчу в руках бумагу.

– Поразительно, сколько всего нужно выучить.

Марико кивает.

– Понимаю. Когда я только приехала в Японию, мне было страшно.

Удивленная, внимательно смотрю на нее.

– Вы родились не здесь?

– Нет. Я родилась в Англии. Мой отец японец, а мама – китаянка. Мы переехали сюда, когда мне исполнилось пять.

– Не знала. – Хотя откуда я могла знать?

Она хмурится.

– Вы никогда и не спрашивали.

– Уверена: к тому времени вы свободно владели японским.

– Я знала кое-что, – отвечает Марико. – Но мое образование было полностью на английском. Когда мы приехали, родители отдали меня в международную школу Святого Петра в Токио. Мне пришлось всему учиться с нуля. Но хуже всего, надо мной издевались. До чего жестоки могут быть дети.

Думаю об Эмили Биллингс. Все теплые слова, когда-либо сказанные в мой адрес, – ничто по сравнению с одним мгновением. Я сглатываю.

– И как же вы справились?

Она уставилась на стол.

– Некоторые моменты нужно просто пережить. К концу детского сада я вполне это усвоила.

Уголки губ ползут вверх.

– Да уж, в детском саду и правда учишься всему самому необходимому.

– И в сумо. Я смотрела его с няней и учила имена борцов. – Она барабанит пальцами по бумаге. – «Гора» был моим фаворитом. – Она вздыхает. – Большую часть времени я сливаюсь с толпой, но в некотором смысле я навсегда останусь иностранкой.

– Я оскорбила премьер-министра, – вырывается у меня. – Спросила о его сестре, которой не было на свадьбе. А уходя, я услышала, как мои кузины назвали меня «гайдзин».

Она умеет морщиться с особой грацией.

– Оу.

– Да уж. – Наклонившись, смотрю на бумагу васи. Моей последней попыткой была «гора». А до этого я пробовала написать «небо», «середина» и «солнце». Сосредотачиваюсь на «солнце» – национальном символе Японии. Первый император, Дзимму, родился в лучах солнца. Он считается потомком Аматэрасу[76]. Разве может быть неправильным путь, освещаемый солнцем?

Марико откашливается.

– Ох уж эти девицы. Их мамы почти не бывает с ними, зато отец позволяет им слишком много, будто материальные блага смогут компенсировать ее отсутствие.

– Пожалуйста, только не давите на жалость.

– Ни в коем случае. Они отвратительны, поверьте. Нисколько не удивляюсь – от них и не такое можно услышать. Они атакуют лишь тогда, когда чувствуют настоящую угрозу. – Ну вот, мне капельку легче. Она показывает подбородком на бумагу. – Я бы не стала тратить свое время на мысли о них. Лучше сконцентрируйтесь на кандзи.

– То есть это ваше представление о строгой любви? – Косо смотрю на Марико. – Вам следовало бы знать, что мне она меньше всего нравится.

Вместо ответа Марико поднимает брови. Наконец беру чистый лист бумаги и кладу его перед собой. Окунув кисть в чернила, смахиваю лишнее. Рука легкая, движения неторопливы; думаю только о «здесь и сейчас». О линии, которую рисую, а не о слове. Всего пара секунд, и я отодвигаюсь назад. На моем лице появляется улыбка. Сверху мазок неровный, внизу – слишком толстый. Слабовато, но обнадеживающе. С этим определенно можно работать. Но я все равно довольна. Это выражение моей души – моей измученной, искалеченной души.

Марико внимательно рассматривает мой труд.

– Нужно еще поработать, но уже лучше.

А я в это время рассматриваю ее, и вдруг меня озаряет:

– О боже, я кое-что поняла!

Ее внимание приковано ко мне.

– В чем дело?

Хитро улыбаюсь:

– А я вам нравлюсь.

– Как? – хмурится Марико. – Я не…

– Я нравлюсь вам, – с уверенным кивком повторяю я.

– Прекратите же.

– Я вам нравлюсь, и вы хотите быть моим другом.

– Если кто-то вас услышит, то подумает, что вы свихнулись. – Она сжимает губы и, скрестив руки, фыркает. – Я ценю ваши старания. Это непросто. Вы принимаете вызов. Это… Думаю, это достойно восхищения.

– Ну да, ну да, – и бросаю на нее многозначительный взгляд.

Марико не в состоянии произнести ни слова и просто тяжело и протяжно вздыхает.

– Вы хотите тренироваться писать кандзи или нет?

– Да, – сияя, произношу я, а затем тяну: – Дру-у-уг.

СПЛЕТНИК ТОКИО

Потерянная Бабочка отдыхает в Киото

21 апреля 2021 года

Несмотря на переутомление, из-за которого были прерваны поездки Его Императорского Величества по Южной Азии, приготовления к празднованию восемьдесят седьмого дня рождения императора идут полным ходом. На мероприятии соберутся все члены императорской семьи. Запланирована официальная аудиенция, на которой ее императорское высочество принцесса Изуми впервые предстанет перед своими бабушкой и дедушкой.

Недавно корреспонденты «Сплетника Токио» и местные жители заметили ее императорское высочество принцессу Изуми разгуливающей по Киото. В основном ее видели по вечерам (на фото: принцесса Изуми в храме и доме гейш на прошлой неделе).

Пока ее императорское высочество принцесса Изуми отдыхает в Киото, всю ответственность взяли на себя ее кузины. Принцессы-близнецы выполняют официальные обязанности своей матери, ее императорского высочества принцессы Мидори, которая не покидала императорских земель вот уже несколько недель.

По сообщениям нашего источника во дворце, ее императорское высочество принцесса Изуми и ее троюродный брат, его императорское высочество принц Есихито, нашли общий язык и хорошо поладили. Только что было замечено, как он садился в императорский поезд. И куда он направляется? В Киото.

20

Ширасу говорит, что Киото всегда был городом лавочников. Бамбуковая ферма, в центре которой мы сейчас находимся, принадлежала его семье в течение пяти поколений. И все это время бамбук отсюда поставляется в императорский дом.

Весь в морщинках, худощавый Ширасу напоминает листочек с предсказанием судьбы из тех, что висят на входе в храм, который мы недавно посетили. В носу все еще ощущаю стойкий запах благовоний. Мы ехали сюда на машине целый час по грунтовым дорогам, пролегающим через старые леса. За нами катился туман. Во всем этом чувствуется что-то доисторическое. Когда мы вышли из машины, я ожидала, что из подлеска на меня набросится саблезубый тигр. Но вместо него нам навстречу вышел Ширасу. И мне по-прежнему кажется, что мы путешествуем во времени. Его простой домик покрыт соломенной крышей. Он настаивает, что большего ему и не надо. Мы направляемся в его бамбуковую рощу в двадцать тысяч квадратных метров. Он громко болтает на ломаном английском.

– Много год назад мой отец хотеть продать ферму. Мы поехать в Токио, чтобы заключить сделку с крупная компания. – Ее названия он не помнит. Его спина согнулась под тяжестью лет. – В тот день на городе падать первые бомбы. – Руками он изображает взрывы. – Все исчезло. Я прячусь под стол и выживаю. А вот отцу не повезло. – Он рассказывает, как скончался его отец от ранения в голову. Как повсюду разгорались маленькие огоньки, как плавились дверные замки и бутылки. Как в ожидании возвращения в Киото он с другими детьми играл с пеплом. Его мама привезла его обратно на ферму. С тех пор речи о продаже не возникало. До взросления сына она сама ухаживала за бамбуком и продавала его. Имя его отца написано в парке Йокоамичо в Токио. Обещаю однажды приехать туда и выразить свое почтение.

За последние две недели я выучила самые распространенные иероглифы кандзи, побывала в каждом культурном уголке Киото: в чайных домах, на спектаклях кабуки[77], на изготовлении зонтиков – и вместе с Марико посещала вечерние уроки этикета. Обратите внимание, как я складываю перед собой руки, как мой шаг уменьшился наполовину, как я улыбаюсь не во все тридцать два, как прикрываю рот рукой, когда смеюсь, и как вместо пальца указываю открытой ладонью. И плюс ко всему я занималась японским с Марико и господином Фучигами. Теперь могу хотя бы немного общаться. Конечно, я еще не дошла до конца пути, но определенно продвинулась. Все быстро меняется, и даже я. Горечь по отношению к отцу тоже ослабла. Я уже достаточно взрослая, чтобы признать свои ошибки. Киото мне пошел на пользу. Я благодарна.

– Порой бамбук может вырасти до девяноста футов за два месяц! – восклицает Ширасу. Всматриваюсь в толстые стебли, посаженные далеко друг от друга. Зрелище впечатляет. Как легко проскользнуть между ними и затеряться. Сквозь бамбук проникает солнечный свет, такой густой и теплый, как мед. Шумит ветер. Вспоминаю о синтоизме, о богах, обитающих на холмах и деревьях. Ощущаю здесь их присутствие. – Терпение – ключ. – Ширасу останавливается. Под его ногами трещина. – Бамбук нужна время, чтобы вырасти и укорениться. До появления побеги уходит три лет. Зато потом… – Он делает точно такое же движение, как во время рассказа об авианалетах.

Ширасу садится на колени.

– Лучший бамбук под земля. – Он достает из кармана небольшой инструмент. Скрюченными от тяжелого труда пальцами он обрабатывает землю, пока не достает белую луковицу, а затем ногтем большого пальца демонстрирует степень ее спелости. – Мягкий, – говорит он. – Как яблоко. – И протягивает ее своему сыну. Мальчик помогает ему на ферме и впитывает каждое слово отца как губка. Когда-нибудь он будет заведовать бамбуком. Сын кладет луковицу в корзину.

Ширасу с поклоном предлагает мне насладиться прогулкой.

– Дозо, – произносит он. Делайте, как вам угодно.

С поклоном обращаюсь к нему:

– Домо аригато гозаимас[78].

Он надеется, что вскоре мы вновь навестим его. В июне, например, можно увидеть изумрудных лягушек, цепляющихся к стеблям, и посетить Гион-мацури – фестиваль, на котором женщины одеваются в летние кимоно, а магазины украшены произведениями искусства. Вечером можно увидеть платформы для шествий, а на улицах звучит громкая музыка.

Оставив Марико и господина Фучигами позади, иду дальше, вглубь чащи. Здесь бамбук выше, все так же далеко посажен, но широкие листья закрывают солнце. Ширасу не дает бамбуку расти выше шести футов, но здесь он почему-то одичал. Акио тенью шагает позади меня. Останавливаюсь и прикасаюсь ладонями к стеблю, пытаясь почувствовать внутри присутствие бога.

Периферическим зрением замечаю Акио. Его лицо напряжено, губы побелели. На лбу проступили капельки пота.

– Вы в порядке? – Может, он заболел? Трудно себе представить императорского гвардейца, заразившегося вирусом.

– Да, – натянуто произносит он.

– Ну, раз вы так говорите. – Иду дальше. Бамбук все выше и выше. Листья колышутся и раскачиваются, задевая плечи. Туман, напоминающий дыхание земли, липнет к ногам.

– Вам не кажется, что лес сгущается? – Голос Акио звучит подавленно.

Присмотревшись к нему, вдруг осознаю: это клаустрофобия. Дует сильный ветер. Листик щекочет его в затылок. А в глазах страх. Хрясь. Вот же блин. Акио схватил стебель-обидчика и сломал его надвое. Черт, а он и правда силен. Он продолжает ломать бамбук. Да он же просто в истерике!

– Эй, – подхожу я к нему. – Полегче. Злобного бамбука больше нет. – Касаюсь его плеча, и он успокаивается. – Вот и все. Эй, малыш. Скоро солнце взойдет.

Он оборачивается на меня, затем переводит взгляд на руку. Отдергиваю ее, как ошпаренная. Между нами все еще есть искра.

Бамбук выпадает из его рук.

– Это цитата из «Мстителей»?

– Да. – И мне ни капельки не стыдно.

Он вытирает руки, бормоча себе под нос:

– Если бы я был одним из Мстителей, то точно не Халком.

У меня глаза на лоб лезут.

– Нет? А кем же тогда?

– Разумеется, – усмехается Акио. – Без сомнений, я был бы Тони Старком. Железным Человеком.

Мне смешно, а ему нет. Делаю вдох.

– Вы серьезно?

Его взгляд пуст.

– Точно не Халк и не Соколиный Глаз.

– Да уж, Соколиный Глаз – худший из персонажей. – В смысле, у него прикольная история любви, но лук и стрелы? Серьезно? – А что насчет Доктора Стрэнджа? – И тут же жалею, что спросила.

Акио фыркает.

– Белый парень, владеющий древней китайской магией?

– Хм, проблемка, – отвечаю я. – Азиатского участия могло бы быть и побольше. – Хоть кто-нибудь. Хотя бы один супергерой-азиат. Ведь это не так уж и много.

Мы смеемся. Смотрю себе под ноги, раскачиваясь на каблуках.

– Значит, все дело в замкнутом пространстве?

Акио качает головой.

– Когда я был маленьким, мы с родителями отправились в бамбуковый лес. Прямо как этот. Не ферма. Скорее, туристическое место. И я потерялся, несколько часов блуждал среди зарослей один. Никак не мог выбраться. – Он поднимает руку и пальцами проводит по моим волосам. Я сдерживаюсь. – Листок, – произносит Акио и, показав его мне, бросает на землю.

Все верно. И на этой ноте:

– Пожалуй, нам нужно возвращаться. – Не дожидаясь его ответа, иду. Он не отстает. Не хочу напряжения и неразберихи между нами.

Резко останавливаюсь. Мы чуть не столкнулись. Не желая снова прикасаться к нему, отпрыгиваю.

– Акио…

– Ваше Высочество…

Произносим одновременно. Он вытягивает руку.

– Пожалуйста.

Теперь, когда мне предоставили слово, я не знаю, что сказать. Сглатываю. Как бы мне хотелось лучше понять его. Как бы мне хотелось прикоснуться к нему.

– Я жалею о той сцене в поезде. И за «принцессу» в машине, – добавляю я.

– Понимаю. – Кивает он так, словно ничего не произошло.

– Просто не хочу, чтобы вы думали обо мне неправильно. Я не считаю себя выше вас. – Пауза. – Я не это имела в виду.

– Вы должны были иметь в виду именно это. – Да он сама серьезность.

Шмыгаю носом. Какая я плакса.

– А еще я думаю, что вы были правы.

– По поводу чего?

– По поводу нас. Знаю, что это невозможно. Глупая ошибка. – Набираю в легкие воздуха и даю слезам высохнуть. – К тому же если бы мы встречались, то люди бы считали меня легкомысленной. Из-за вашей привлекательности. – Держусь высокомерно. Все дело в имидже.

Он сухо смеется.

– А меня люди считали бы предателем монархии и бесстыжим оппортунистом.

Туше.

– Этого мне бы точно не хотелось.

– Ну, вот и все. – На короткое мгновение встречаемся взглядами.

– Вот и все.

Почему мне кажется, что я снова что-то теряю?

– Мы можем остаться друзьями, правда? – Я скучала по нашему общению.

Он слегка переминается и подходит чуть ближе. Напряжение уменьшается, будто давление на пружину ослабевает. Он протягивает руку для рукопожатия.

– Друзья, – решительно произносит он.

Моя ладонь скользит по его. Наши пальцы сжимаются. Одно-единственное встряхивание, и мы на мгновение застываем. Руки медленно расцепляются. Возможно, это наше последнее прикосновение. Хочу оставить в памяти ощущение его грубой ладони, тепла.

Идем по лесу.

– Вы помните дорогу? – спрашивает Акио. Ах, так он все еще напуган. Как мило.

– Конечно, – заверяю я его.

Его лоб хмурится от напряжения.

– Можно ли нам как-то забыть о моем маленьком сумасбродстве? Стыд хуже случившегося.

Жестом закрываю рот на замок. А потом открываю:

– Я никому не скажу, но знайте: этот уязвимый императорский гвардеец мне кажется очень даже милым. Это делает вас человеком.

– Правда? – На его лице появляется скупая улыбка.

– О, да. Первый гвардеец мне больше всего нравится. На втором месте – сварливый, неразговорчивый императорский гвардеец.

Он смеется. Напряжение в нем ослабевает. Миссия выполнена: ему легче. На то друзья и нужны.

Я веду его через лес. Во время разговора спрашиваю о его матери.

– С ней все в порядке – настолько, насколько этого можно от нее ожидать, – отвечает Акио. – Я звоню всякий раз, когда есть возможность, но не мог проведать… – Он не договаривает, но я понимаю: дело в расстоянии. Из-за меня. И мне бы очень хотелось это исправить, например, попросить замену и освободить Акио от его обязанностей здесь. Но терять его не хочется. Эгоистично, знаю. Вопреки самой себе, принимаюсь предлагать варианты.

– Если хотите… – Я и правда собираюсь сказать ему об этом. – Если вы хотите поехать домой, я не против.

Он пристально смотрит на меня.

– Если вы этого действительно желаете.

– Нет, – мгновенно отвечаю ему. – И тем не менее я бы поняла. Мне было бы жаль отпускать вас. Я уже привыкла к вашему присутствию.

– Я не хочу уезжать, – шумно выдыхает он. – Я тоже к вам привык.

Облизываю губы.

– Значит, решено. Вы остаетесь.

– Я остаюсь.

Говорит как клятву. Внутри меня что-то обрывается.

Впереди виднеются Марико и господин Фучигами, и наш разговор прерывается. Обратно во дворец Акио едет спереди, а мы втроем сидим сзади.

– Марико, у вас есть бумага и ручка?

Она удивлена, но вопросов не задает. Порывшись, достает из сумочки блокнот и карандаш. Быть подготовленной – ее работа. В ее чудесной сумке чего только нет: там найдешь и нитки с иголками, и мятные конфеты, и тампоны, и даже деньги. Императорская семья не носит при себе наличных. Все оплачено Управлением Императорского двора. Но мамина кредитка у меня всегда с собой. Просто на всякий случай.

Накарябав кое-что на листочке, складываю его вдвое.

– Господин Фучигами. – И протягиваю ему записку.

Он разворачивает ее и читает, его кустистые брови так и ползут вверх.

– Обычно так не делается.

Не понимаю его тона: то ли хватило-же-тебе-наглости, то ли неохотно-уважаю-ваше-проявление-доброты. Возможны оба варианта.

– Онегай шимасу, – прошу я. Пожалуйста. Хлопаю ресницами. Мое сердце застряло где-то в районе миндалин. Выполните одну просьбу. Ради меня. Ради Акио. Ради его семьи.

Он убирает записку во внутренний карман пиджака.

– Я посмотрю, что в моих силах.

– Аригато. – И кланяюсь ему.

21

Бо́льшую часть дороги до дворца Марико распыляется о нарушении правил этикета. Все дело в том, что, прощаясь, Ширасу не поклонился в сорок пять градусов. Ее речь длится минут девяносто. Должно быть, это какая-то запись, не иначе. И вот мы въезжаем на императорскую территорию, ворота за нами наглухо закрываются. Ухоженный участок тщательно продуман; в саду в горшках растут деревья бонсай. Все здесь выполнено в стиле старого Киото.

– Я более чем уверена, что у него проблемы со спиной, – вежливо замечаю я. Честно говоря, я занята общением с мамой и БАД, поэтому слушаю ее вполуха. На мамино ежедневное Как дела? отвечаю Замечательно и отправляю фотографию живописного бамбукового леса. Нура втянулась в какую-то кампанию по общественному одобрению мужчин в коротких шортах. Я отправляю ей два эмодзи – палец вверх.

– Пусть так, – с недовольством в голосе отвечает Марико. – Но не кажется ли вам, что ему следовало бы…

Выглядываю из окна и вскрикиваю. На подъездной дорожке в ряд стоят машины, их багажники раскрыты. Персонал в белых перчатках достает чемоданы с монограммами. Прямо посреди этого действа во всем своем великолепии, озаряемый лучами солнца, стоит Еси.

– Что он здесь делает? – Марико ошеломлена. – У него другой график. – Она просматривает документы на телефоне. Расписание членов императорской семьи доступно всем: каждое утро Управление Императорского двора отправляет на почту сообщение с детальными сведениями о передвижениях каждого.

Отстегнув ремень безопасности, выкарабкиваюсь из машины. Господин Фучигами шипит сквозь зубы. Выйдя из авто, бросаю ему через плечо простите. Бегу навстречу Еси и резко останавливаюсь. С улыбкой он распахивает руки. Бросаюсь к нему, и он горячо, до удушья обнимает меня.

– Какой восторженный американский отклик, – говорит он, еще крепче прижимая меня к себе, и тепло добавляет: – В Японии не принято публично выражать свои чувства, но я рад, что ты не утратила своего духа. – И, прежде чем отпустить, сжимает меня.

Искоса смотрю на него. Его пиджак и соответствующий галстук-кроссовер расшиты золотыми нитями, а в волосах… блестки?

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. Марико и господин Фучигами выбираются из машины. – Ты не говорил мне, что приедешь.

Конечно, мы переписывались. Я рассказала ему о премьер-министре и близняшках Грейди. Он посочувствовал мне и рассказал, как в детском саду Норико описалась, потому что очень стеснялась попроситься в туалет, а Акико никак не могли отучить есть клей. Провели даже целое собрание, на которое пригласили камергеров, учителей и разных экспертов по поведению.

– Ну разумеется, я приехал, чтобы навестить тебя. Нечестно, что ты развлекаешься здесь, в сельской местности, одна. – Он переводит взгляд вниз и со стоном зажимает нос большим и указательным пальцами. – Ты ведь не в бежевых колготках? Пожалуйста, скажи мне. Ситуация страшнее, чем я думал. Видимо, я приехал как раз вовремя. – Он улыбается моему смеху. Боже, как приятно его видеть.

– Ваше Высочество. – К нам подходит господин Фучигами, застегивая пиджак. – Мы не ожидали вашего приезда.

Марико хмурится. Без сомнений, она слышала его комментарий о колготках. Каждое утро моя фрейлина кропотливо подбирает мне наряд.

Еси подмигивает камергеру.

– Так в сюрпризе все веселье. В этом мне нет равных.

– И ваш камергер, господин Вакабаяши. Он с вами? – невозмутимо спрашивает господин Фучигами.

Еси отмахивается.

– Он где-то там! – И замолкает, разглядывая припаркованные в ряд машины. Рейна и Акио что-то обсуждают. – Наши телохранители стоят так близко друг к другу. О чем они могут разговаривать, как ты думаешь?

– Возможно, о безопасности. – Я улыбаюсь так широко, что даже челюсти болят.

– Не-а, – бесцеремонно отвечает он. – Скорее всего, Рейна представляет себе мои похороны. Она зла на меня. И все потому, что я беседовал с ней, когда она была в туалете. Без понятия, почему ей это не нравится. Знаешь, мне кажется, это нас сближает.

– Нет, – просто отвечаю я, – Не знаю. – Хотя на самом деле представляю. Когда дело доходит до уборной, у БАД не остается ни капли стыда. Некоторые лучшие моменты нашей дружбы родились именно там.

Не обращая внимания на мои слова, он расплывается в улыбке. В глазах его сверкает проказник-огонек.

– Пойдем поужинаем сегодня. В какое-нибудь роскошное и до нелепости дорогое место, чтобы нам под ноги бросали лепестки роз. – Он достает телефон и что-то ищет. – Ты когда-нибудь ела кайсэки?

– Даже не знаю, что это.

– Тогда ты просто обязана попробовать его. Только оденься во что-нибудь понаряднее. – Он оценивает меня взглядом. – Шеф-повар, о котором я вспомнил, не валяет дурака. Он человек серьезный.

– Возможно, будет уместно шелковое кимоно? – встревает Марико.

Еси обращает на нее внимание, в его глазах дьяволинка.

– Кимоно – то что надо. Кажется, мы официально даже не знакомы. Сестренка, почему ты не представила мне свою очаровательную фрейлину? – Еси кланяется Марико.

Она вспыхивает. Как легко пасть под его чарами.

– Чтобы собрать ее, мне понадобится добрый час, – мило отвечает Марико. Со мной она никогда так не общалась.

Еси исполняет еще один поклон, глядя на нее так, словно она только что испекла пирог.

– Конечно, я ваш покорный слуга. Если бы мое сердце не было занято одной женщиной, у которой по всему телу спрятано оружие…

О боже, все, хватит.

– Еси, – только и произношу я, пытаясь выразить глазами все остальное.

– Да. Точно. – Он поворачивается ко мне. – Я забылся на минутку. Рейна не из ревнивых, и это плюс. Хотя мне бы хотелось. – Еси тоскливо смотрит на телохранительницу, а затем снова утыкается в телефон. – Я забронирую нам столик. – И, подняв взгляд, кричит придворному, уже доставшему продырявленную сумку и приготовившемуся бежать: – Осторожнее, там животное!

Мы ужинаем в Гионе – район гейш, сердце Киото и его духовный центр. Там можно увидеть хлипкие чайные дома, мастеров по изготовлению мечей и дам в кимоно. В ресторан пускают только по приглашению; мест там семь, но шеф-повар предпочитает принимать до пяти посетителей. Его зовут Комура, и ему помогают две дочери, так же как Ширасу на бамбуковой ферме помогает его сын. Сестры зажигают свечи в бронзовых подсвечниках и расставляют их по всему помещению. Некогда на месте ресторана был дом; стены выкрашены в цвет эбенового дерева из-за дыма, поднимавшегося из открытого очага, что называется куробикари – «черный блеск». Эта жемчужина спрятана между салоном патинко[79] и антикварным магазином.

Столик, за которым мы сидим на коленях, сделан из толстого бруса; в течение долгих лет руки, тарелки и чайные чашечки терли, изнашивали и полировали его поверхность.

Еси улыбается, в его глазах скачет огонек.

– Ну, рассказывай. Тебе нравится Киото? Или ты его ненавидишь? – На нем сатиновый костюм и подходящий галстук, волосы гладко зачесаны назад – очень элегантно. Не хватает только белого хорька на плечах. Известный дизайнер Томо Морияма на неделе моды в Токио представит осеннюю коллекцию с живыми животными, и у Еси один из первых «образцов». Шеф-повар не позволил бы ему зайти с ним внутрь. К счастью, у Еси имеется что-то вроде поводка, и один из телохранителей сейчас выгуливает зверя.

Глубоко вздыхаю. Не так-то просто, потому что моя талия туго перетянута. Марико не иначе как воспользовалась волшебством феи-крестной. На моем шелковом кимоно бирюзового цвета, расшитом серебряными нитями, имитирующими рябь воды, изображены цветные лепестки лилий. Наряд дополняют собранные в низкий пучок волосы с заколкой в виде хризантемы.

– Киото – это мечта, – тихо произношу я. Несмотря на расслабляющую атмосферу ресторана – мягкое освещение, подушки, на которые можно откинуться, приглушенные голоса, единственный шелковый гобелен на стене, – это еще и культурное минное поле, на котором я могу оступиться, и тогда дела пойдут из рук вон плохо. Проверяю, как я сижу, как держу охаси, и вспоминаю, как поклониться и выразить благодарность после еды – готисосама дэсита. Искренне улыбаюсь. – А теперь, когда ты здесь, еще лучше.

Мы потягиваем сладкое вино, поданное на аперитив. Затем сестры приносят хассун – небольшие закуски, разложенные на тарелке, как крошечные драгоценные камни. Во время сервировки мы замолкаем и замираем. Когда сестры уходят, Еси произносит:

– Оишисо.

– Оишисо, – повторяю я. Выглядит вкусно.

Наш разговор возобновляется.

– Я собирался приехать, – говорит Еси. – Здесь живет мой школьный товарищ. Его зовут Джутаро. Он бывший аристократ, а ночами занимается контрабандой диких кабанов.

Что бы это ни значило. Я улыбаюсь.

Еси ждет меня. В Японии самый почетный гость начинает есть первым. И это я.

– Итадакимасу[80], – говорю я, откусывая креветку и держа спину ровно. Кайсэки черпает вдохновение в природе и раскрывает свойства каждого ингредиента. Каждое блюдо отображает ритмы времен года, и для его приготовления выбирают сезонные продукты. Сейчас май, поэтому наше меню весеннее, с бамбуком.

Еси внимательно смотрит на меня, не переставая есть.

– Только посмотри, как ты изменилась.

Откладываю охаси в сторону.

– Нет. Я пока в процессе.

– Как и все мы. – Еси делает глоток воды, глядя на меня поверх стакана. – Изменилась. Я выгляжу великолепно, но ты еще лучше. Изменения – это не самое худшее, что может произойти. Ты могла бы дать мне парочку советов. Я хотел бы улучшить свой медиаобраз. И ты можешь мне помочь.

Сестры уносят наши тарелки и приносят второе блюдо – побеги бамбука, отваренные в родниковой воде. Держу в руках лакированную чашу.

– Медиаобраз? – переспрашиваю в перерыве между глотками.

Бросаю взгляд на Акио. Они с Рейной стоят у входа. Он украдкой достает из кармана телефон и проверяет его. Взгляд его сердит. Ого, хорошо, что вестник – не я. Вдруг Акио переводит хмурый взгляд на меня. Что я натворила? Ломаю голову, но на ум ничего не приходит.

Ну, разве только одно. Моя просьба к господину Фучигами. Но почему Акио недоволен?

Помахав рукой, Еси говорит:

– Знаю, что ты меня обожаешь, поэтому эта новость может немного шокировать тебя. Но я что-то вроде паршивой овцы.

Притворяюсь, будто удивлена.

– Что ты такое говоришь?

Он гладит меня по руке.

– Пожалуйста, не думай обо мне плохо. Это все пресса. Со мной обошлись весьма несправедливо. Младших детей всегда понимают неправильно. Если бы только люди могли заглянуть внутрь. Знаешь, я ведь очень чувствительный. Просто не люблю правила. Мне не нравится быть принцем. Я хочу выйти за пределы моей золоченой клетки. Да я просто ходячее клише, правда?

– Боюсь, что да.

– Ладно. Вернемся к медиаобразу. Я бы хотел, чтобы мною восхищались, почти как божеством. А еще чтобы меня слегка побаивались, словно я посею чуму, если буду недоволен.

– Ах. То есть ты хочешь, чтобы о тебе отзывались как о незрелом придурке, закатывающем истерики?

На лице Еси появляется еле заметная улыбка.

– Ты права. Это тоже не годится. Спасибо, что заставляешь меня думать трезво. Мне нужно сделать что-то такое, что назовут моим именем. Построить больницу или библиотеку, например. Нечто такое, что говорило бы: «Внутри этой большой мужской груди бьется доброе, отзывчивое сердце».

Я смеюсь. Принесли третье и четвертое блюда: сначала сашими, затем маринованных моллюсков и жареную утку кавачи.

– Еси, – говорю я, чувствуя неспешное течение вечера; как ребра веера медленно, одно за другим раскрывают спрятанный на нем рисунок, так постепенно раскрываются и звучания блюд.

– Изуми, – произносит он.

– Я так рада, что ты здесь, что ты стал мне другом. Спасибо тебе.

Его взгляд немного насторожен. Быть может, серьезные вещи не так легки для восприятия. Последний раз, когда мы общались по душам, были пьяны в стельку. Но теперь это просто мы. Трезвые, сидим вдвоем за столиком в тихом местечке. Наконец он признается:

– Я тоже рад, что я здесь.

После ужина на улице возле ресторана мы ждем, пока Еси поговорит по телефону со своим другом Джурато (тем самым, что по ночам занимается контрабандой диких кабанов). Я прогуливаюсь, от сидения сэйдза[81] у меня затекли ноги. Передо мной прудик с крохотным водопадом.

– Во время ужина я получил интересное сообщение.

Вздрагиваю от внезапно раздавшегося голоса Акио.

– Правда?

Он медленно подходит ко мне.

– Маму сегодня навестил императорский врач.

– Серьезно?

Он откашливается.

– И это еще не все.

– Даже не представляю, что еще.

Он опускает взгляд. Длинные ресницы рисуют на его щеках полумесяцы. Так нечестно! Чтобы добиться такого же эффекта, Марико приходится накручивать мои и покрывать их тушью. Все самое лучшее природа тратит на парней.

– Видимо, с сегодняшнего дня ее будут лечить в императорском госпитале.

– Какие замечательные новости! – улыбаюсь Акио. Господин Фучигами справился.

– Я должен вам, – произносит он тихим, магнетическим голосом.

Я отмахиваюсь.

– Пф-ф. Как я уже говорила раньше, я большая поклонница всех мам на свете.

– Мне кажется, что вы столько сделали для меня. Я не знаю, чем отплатить.

Смотрю в небо. Я всегда чувствовала себя неловко, когда мне говорили комплименты, хотя и страдаю патологической необходимостью в них.

– Сегодня особенно звездное небо.

– Ваше Высочество, – мягко произносит он.

– Да? – Перевожу на него взгляд.

Он делает шаг навстречу мне.

– Я перед вами в долгу.

Повисла тишина. На улице прохладно, но мне тепло, как камню, нежащемуся на солнце. Дверь ресторана распахивается, и появляется Еси, переводя взгляд с Акио на меня и обратно. Акио отходит.

– Значит, решено, – говорит он, открывая дверцу машины, и его губы растягиваются в улыбку, озаряющую темноту. От него будто исходят волны, так и заставляя меня ответить взаимностью.

Пытаюсь утихомирить бешено бьющееся сердце.

– Замечательно, – хрипловато отвечаю я, хотя и не совсем понимаю, с чем соглашаюсь. Впрочем, это неважно. Все хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо. Я бы сказала, чудесно.

Умиротворение не покидает меня и в машине. Улицы Киото полупусты; езда плавная, в кругу приятных людей. За рулем Акио, рядом с ним Рейна. Мы с Еси сидим сзади. На его коленях свернулся клубочком хорек, и он, погрузившись в свои мысли, с отсутствующим видом гладит зверька.

Когда до дворца остается около квартала, машина вдруг останавливается. Акио и Рейна о чем-то между собой тихо переговариваются, наклонив друг к другу головы.

Я оживляюсь, пытаясь разглядеть, что там впереди. Мягкое оранжевое освещение, улица как будто покрыта дымкой. Как странно, обычные желтые фонари горят по-другому.

– Что происходит?

Акио берется за наушник.

– Дорога перекрыта. – Он отворачивается, и через стекло вижу какую-то неразбериху. На улице собралась толпа людей; у каждого в руках бумажный фонарик, напоминающий маленькую луну.

– В чем дело? – спрашиваю я. Мы пропустили фестиваль?

– Они здесь из-за вас, Ваше Высочество, – говорит Рейна. Она впервые обратилась прямо ко мне. Ее сухой, хриплый голос успокаивает. – По всей видимости, они здесь уже час, и все это время дожидаются вас.

– Но почему? – вырывается у меня.

– Киото приветствует тебя. Люди выходят на улицы, чтобы отпраздновать рождение, свадьбы и найденных дочерей наследного принца, – тихим голосом отвечает Еси. Подмигнув мне, он подталкивает меня в бок. – Это традиция. Честь. Вперед. Выйди к своим людям, пройдись с ними.

Тереблю край кимоно.

– Даже не знаю… – Жду, когда возразит Акио, скажет, что велика угроза безопасности.

– Все в порядке, – вместо этого произносит он. – В толпе императорская гвардия. Дворец всего в нескольких минутах ходьбы. И если вы желаете пройтись пешком, то проблемы никакой нет.

Что ж, значит, и выбора особенно нет.

– Думаю, я пойду пешком.

Первым из машины выходит Акио, и дверь с моей стороны тут же открывается. На улице воцарилась тишина. Наклоняю голову, складываю перед собой руки и подаюсь вперед. Люди выстраиваются в две параллельные линии, их фонари освещают дорогу. Акио, Рейна и Еси идут позади.

В толпе появляется несколько гвардейцев. Они впереди, а посередине я одна. Благодарю людей улыбками и небольшими взмахами рук. Замечаю Ширасу, он улыбается мне. Периодически сбивается дыхание. Не хочу, чтобы эти чары рассеивались. Я без ума от любви. К Киото, к Японии. Но все заканчивается, мы подходим к воротам, и те распахиваются.

Уже у входа я оборачиваюсь и кланяюсь. Спасибо вам.

Господин Фучигами с остальным персоналом наслаждаются зрелищем.

– Ваше Высочество, вам понравился ужин? – спрашивает он.

Киваю. Разве он не видит, как я счастлива? Как от радости сияют мои глаза?

Он подходит ко мне.

– Вы покорили сердце Киото.

Меня окружают люди с фонариками. Вдруг светящиеся шары ровным кругом взмывают ввысь.

Это поистине прекрасно. Золотая корона.

22

На часах почти полночь, а мне не спится. Я одурманена вкусным японским ужином, шелковыми кимоно, гвардейцами передо мной в долгу и уплывающими в небо фонариками. Если когда-либо и возникал вопрос, способна ли юная особа влюбиться в город, ответ положительный.

Все кругом спят. Марико заснула еще несколько часов назад, Рейна наконец-то уложила Еси в постель. Плетусь по коридорам дворца, вспоминая о Маунт-Шасте и девочке, которая там жила. Порой дома все казалось неправильным, зато здесь складывается так, как должно быть.

На кухне говорит свет, и я направляюсь туда. Комната современная, с четкими линиями, а окна и деревянные балки на потолке отличаются оригинальной архитектурой. Над столом в центре горят лампы, под ними сидит один-единственный человек. Резко останавливаюсь.

– Акио.

Он отрывается от ноутбука и подскакивает, скрипя ногами по мраморному полу. Пиджак и галстук сняты, рукава рубашки закатаны.

– Изуми… То есть Ваше Высочество. – И тянется за одеждой.

Вытягиваю руку.

– Ничего, все в порядке.

Он колеблется, зажав в кулаке пиджак. На его предплечье проступают вены, сужающиеся к запястью. В следующее мгновение Акио кладет одежду на место.

– Вы не спите.

Пожав плечами, захожу в кухню.

– Не могла заснуть.

– В таком случае составьте мне компанию. – И жестом приглашает за стол. – У меня есть сладости.

Вот те самые слова, которая жаждет услышать каждая. Направляюсь прямо к столу и киваю на ноутбук:

– Работаете?

Он проводит рукой по лицу.

– Проверял некоторые нюансы, связанные с безопасностью. С прибытием вашего кузена мне нужно внести парочку изменений.

– Мне очень жаль. – Сажусь на стул рядом с ним.

Он осматривает меня с ног до головы. На мне серая толстовка – та самая, которую он дал мне в машине, когда мы возвращались из караоке. Она застегнута только наполовину, а под ней одна лишь кружевная камисоль. Застегиваю молнию до конца.

– Так что там насчет сладостей?

Акио отворачивается, с трудом сглатывая.

– Точно, – произносит он и ставит перед нами парочку тарелок. Узнаю эти кондитерские изделия: гома данго, маленькие шарики из рисовой муки с анко, сладкой бобовой пастой, и дораяки. Той ночью в машине Акио признался, что он сладкоежка.

Разумеется, сначала я тянусь за дораяки. С первым же укусом мычу.

– Боже, я сейчас проглочу этих малышек-дораяки.

Откашлявшись, Акио закрывает ноутбук. В глаза он не смотрит.

– Почему же вам не спится?

Кладу дораяки на тарелку и раскачиваю ногами, цепляясь за подставку стула.

– О, я… Я думала о Маунт-Шасте, о времени, когда я еще не была принцессой.

Он останавливает на мне свой взгляд. Притворяюсь, будто это сахар от дораяки так действует на меня, заставляя волноваться.

– Опишите, как там.

Трогаю дораяки.

– Это модное туристическое место. Летом люди ходят в походы в лес, а зимой катаются с горы на лыжах. На Мейн-стрит всего один светофор.

– Звучит здорово. – Его губы растягиваются в искреннюю улыбку.

Выпрямляю спину.

– Да, но…

– Продолжайте, – настаивает он.

Чувствую сердцебиение.

– Даже не знаю. Все то замечательное, что там есть – жители, предсказуемость, – вместе с тем и ужасно. Например, на Мейн-стрит полно магазинчиков, продающих всякие безделушки. В одном из них стоял стеллаж с радужными брелоками, на которых были написаны имена. Кстати, он и до сих пор там есть. – Смотрю на Акио – он весь внимание. – Когда мне было восемь, мне очень хотелось подвеску. Но вскоре я заметила, что моего имени среди них не было. Всякие Карлы, Линдси и Эмили – все, кроме Изуми. Я упрекала маму, взъелась на нее. «Почему ты не назвала меня Оливией или Эйвой?» Я возненавидела свое имя. И все это случилось прямо посреди магазина. Уж сцены я умею закатывать. – И лукаво улыбаюсь.

– И что сделала ваша мама?

Я снова сгибаюсь.

– Она просто приняла это. В конце концов я успокоилась, и уже в машине она мне объяснила, что ее родители погибли в ужасной автокатастрофе летом перед ее отъездом в колледж. Как сказала мама, она не могла дать мне ничего, что напоминало бы мне о моих корнях, кроме имени. Больше к этой теме мы не возвращались. Но с тех пор я стала называть себя Иззи. Я выбросила часть себя, чтобы было проще для людей, для меня. Порой просто не хочется головной боли, понимаете?

– По правде говоря, нет. Но я очень сочувствую. – Голос Акио низкий и серьезный. Я опускаю голову и смотрю на колени. Вдруг он накрывает мою руку своей. – Хотя вам нечего стыдиться. – Замолчав, он сжимает мне пальцы, а затем отпускает. – Если бы я мог, я бы взял ваши печали и закопал их глубоко-глубоко.

Ничего себе.

– Вы что тут, сидите и практикуетесь в красноречии?

С невозмутимым видом, глядя мне в глаза, он произносит:

– Да. Именно этим и занимаются все императорские гвардейцы. По средам у нас тематические встречи. Мой приятель Ичиро специализируется в основном в хайку[82].

Улыбаюсь. Интересно, многим ли дано услышать, как шутит Акио, оценить его сухое чувство юмора? Думаю, я одна из избранных.

– Какое ужасное времяпрепровождение, – отвечаю я.

– Я доложу своему шефу о ваших беспокойствах.

Ухмыляюсь.

– Приятно вновь видеть вашу улыбку. – И, потерев рукой затылок, он спрашивает: – Вы устали?

– Ни капельки.

Обернувшись, Акио смотрит через огромные окна в темноту, на лежащий за ними сад.

– Когда я не мог уснуть, мама всегда выводила меня на прогулку и мы считали звезды. Хотите попробовать?

Играя со шнурками на капюшоне, с улыбкой киваю:

– Почему бы и нет.

Незаметно пробираемся на улицу. Легкий ветерок качает верхушки деревьев. Свежо, но не холодно. Темно и тихо; слышится только стрекот сверчков и наше дыхание.

В небе пролетает самолет, мигая красно-белыми лампочками. Поднимаю голову.

– Всякий раз, когда вижу воздушное судно, спрашиваю себя, куда оно направляется, кто там внутри.

Акио тоже смотрит вверх. Вижу его силуэт в профиль.

– Это коммерческий лайнер. Быть может, этот двухмоторный региональный самолет направляется в Токио.

Вздыхаю.

– Ну вот. Не так романтично, как я думала.

И снова идем вперед, в глубину сада. Дворец скрылся за деревьями.

– Значит, самолеты? – Вспоминаю о моделях в его комнате.

– Два года назад, – говорит он, – когда я закончил учебу, я решил пойти в Воздушные силы самообороны Японии.

Изменяюсь в лице:

– Как же вас сюда занесло?

Его шаг замедляется.

– Мы никогда об этом не разговаривали, но в воздухе всегда витала надежда, что после моего возвращения я пойду по следам отца и стану императорским гвардейцем. Потом заболела мама, и папе пришлось уволиться. Я выполнил свой долг.

– Несправедливо.

– Так и есть, – выдыхает он. – Но мои родители были уже не так молоды, когда я появился на свет. Ну, вы понимаете: послевоенное поколение, почитающее павших, дисциплину и долг.

– Ого. Гиму. – Японский язык полон нюансов. В нем существует великое множество слов, обозначающих долг, среди которых гиму – обязательство самого высокого порядка перед семьей или государством длиною в жизнь.

– Да. Гиму, – соглашается Акио. – Мой отец непростой, но хороший человек. Он любит маму, хотя и выражает свои чувства довольно странным способом. Однажды я слышал, как он приказывал матери не умирать без него. Мы, Кобаяши, совсем не автократичны. – И проведя рукой по голове: – Его мечты подходят к концу, а моим бы только следовало начать исполняться.

Над нами арочный мост. Скрещиваю руки.

– Я всегда считала, что мир принадлежит мне, но ошибалась. Это я принадлежу миру. И иногда… я так думаю, что иногда, совершая выбор, мы должны помнить об этом.

– Именно, – тяжело вздыхает он.

Вот мы на мосту, наши шаги эхом разносятся по широкой деревянной палубе. Акио идет следом за мной. Я подхожу к краю и останавливаюсь у поручня с наконечниками в форме перевернутого колокола. Вода внизу омывает усыпанный галькой берег. Даже в темноте от открывающихся видов захватывает дух. Поворачиваюсь к Акио, не в силах сдержать улыбку. Настроение до сих пор приподнятое. Он стоит посреди моста, не сводя с меня глаз. Жесткие линии его лица смягчаются.

– Изуми, – произносит он. – Подойдите сюда.

Отзываюсь. Оказавшись перед ним, вздергиваю подбородок.

– Да?

– Вам знакомо понятие гиму. А слышали ли вы про ниндзё?

Невозможно думать, когда он смотрит на меня таким взглядом. Ломаю голову.

– Ниндзе?

– Ниндзе – это человеческая эмоция, зачастую противоречащая гиму. Классический пример – самурай, влюбленный в дочь сегуна. Связанный долгом, он не может действовать так, как велит ему сердце.

– Или императорский гвардеец, который мечтает сменить карьеру, но из-за обязанности перед семьей не может? – спрашиваю я.

Кивнув, он подходит ближе ко мне.

– У меня есть для вас предложение.

– Неужели?

– Как бы вы отреагировали, если бы я попросил вас быть просто Изуми? А я – просто Акио. Никаких званий. Никаких обязанностей. – Он замолкает. Вижу, как напрягаются мышцы на его шее. – Что, если бы мы поддались ниндзё?

– Я бы сказала, что это практически наш долг как жителей Японии.

Он вскидывает голову.

– Только сегодня?

– Только сегодня, – шепчу я.

– Вот и хорошо. – И протягивает мне руку.

Обвиваю пальцами его ладонь. Перехватывает дыхание. Ночь кажется упоительно бесконечной. За руку он притягивает меня к себе. Чувствую, как его грудь пышет теплом.

Медленно он приближается губами к моему уху.

– Вы нравитесь мне в моей толстовке.

– М-м?

Его руки опускаются мне на талию и скользят вверх.

– Это замечательно, потому что я планирую забрать ее себе… – замолкаю на полуслове, вот-вот перехватит дыхание. Воздух. Мне нужен воздух. Он проводит пальцами по ключицам, по лицевой стороне толстовки.

– Не могу поверить, что когда-то считал вас глупой. – Большими пальцами он ласкает мне щеки. – Каким я был дураком, что не сразу заметил, как вы прекрасны.

Нащупываю пуговицы его приятной рубашки. Мне нужно выговориться, снять груз с плеч.

– Раз уж мы заговорили о прошлых обидах, думаю, мне нужно вам признаться, что как только я приехала в Японию, то первым делом вынула из досье ваше фото и закрасила черным зубы.

Стоя все так же близко, он посмеивается. Тепло его прикосновений проникает сквозь ткань моей одежды. Мы раскачиваемся из стороны в сторону в танце под звуки струящейся воды.

– Правда?

Вздрогнув, утыкаюсь лицом ему в грудь.

– И это не все. Еще я подрисовала парочку сережек в форме пениса. По правде говоря, вышло очень даже мило, без излишеств. Изящно и со вкусом.

Он с глубокомысленным видом кивает.

– Полезная информация. Что-нибудь покрупнее выглядело бы слишком вульгарно.

Губы дрожат, и я поднимаю взгляд.

– Извини.

После напряженного молчания он спрашивает:

– Что-нибудь еще? – Его глаза ярко и лихорадочно блестят.

Качаю головой.

– Нет, думаю, это все.

Он гладит меня по щеке.

– Хорошо. Потому что прямо сейчас я вас поцелую.

Акио – человек слова. Медленно, ласково, нежно он прикасается губами к уголкам моих губ. Отодвинувшись, он улыбается и вздыхает. Мое сердце разочарованно вздрагивает.

– И это вс…

Он больше не медлит. Крепче вцепляюсь в него руками, понимая значение слова раствориться. Наши носы соприкасаются, и мы впиваемся друг в друга губами. Чувствую его колючую кожу, взмахи его ресниц. Между нами возникает что-то вроде диалога. Он выдыхает, я вдыхаю.

Звуки растворяются в тишине. Только мы. Изуми. Акио. И великолепная ночь.

23

Еси остался в Киото еще на несколько дней. Мы гуляем по городу, заглядываем в разные местечки, бродим по узким улочкам, вдоль которых стоят крытые черепицей магазинчики. Два дня подряд мы ужинаем в «Макдональдсе», заказываем бургеры с креветками, сэндвичи с курицей, сладкую кукурузу и шака-чики – жареную курицу в бумажном пакете с приправами на выбор. Через сорок часов все веселье заканчивается.

Мы вместе возвращаемся в Токио. На обратном пути в поезде чего только не случилось. На полпути хорек Еси, выскочив из клетки, устроил переполох. Мне не нравится наблюдать, как императорские гвардейцы гоняются за зверем по вагонам. От слова совсем.

– Я из этого крысеныша воротник сделаю, – угрожает Рейна, возвращаясь на свое место. На лбу ее проступил пот, а черный костюм весь в белой шерсти. Обеими руками вцепившись в хорька, императорский гвардеец пытается засунуть его обратно в кожаную сумку с монограммами.

Еси надувает губы.

– Не могу поверить, что ты способна на такое с нашим любимым ребенком.

Рейна не отвечает, но ее суженные глаза говорят сами за себя. Я от всей души надеюсь, что ты умрешь.

Я поднимаюсь с фиолетового сиденья, покрытого плюшевым бархатом, и, взяв из бара бутылочку Pocari Sweat, отыскиваю между вагонами Акио.

– Ваше Высочество, – кланяется он. Мне нравится, как изменился тон его голоса со мной. Он стал ниже, мягче, теплее. Идеально сидящий на нем костюм застегнут на все пуговицы. Но теперь я знаю, каков на ощупь этот накрахмаленный воротник.

Открываю баночку и протягиваю ему.

– Уверена: терпение Рейны к Еси уже на исходе. – Он берет у меня из руки напиток. Наши руки соприкасаются, и мы замираем. Секунда. Две. Три – и мы расцепляемся.

– Гиму, – с горечью говорю я. Это слово возвращает нас обоих на землю. Только не здесь. Не сейчас. Быть может, никогда.

– Конечно. Гиму. – Он откашливается.

Повернувшись, направляюсь назад в вагон.

– Изуми. – Я останавливаюсь не оглядываясь. Но при одном воспоминании о нашем обжигающем поцелуе вся свечусь. Чувствую в ладони кусок бумаги. Сжимаю ее в кулак.

В вагоне нахожу свободное место в углу и сажусь спиной к двери. Осторожно разворачиваю записку. Пять строк. Тридцать один слог. Вака. Стихотворение от Акио.

Земля забудет,

Я запомню навсегда

Караоке-бар,

Аптеки, чашки чая

И блюдца с дораяки.

Подъезжаем к станции, и мы с Еси расходимся в разных направлениях.

Я направляюсь в Императорский дворец. Улицы, украшенные красными флагами с золотыми хризантемами, готовы к празднованию дня рождения императора. В воздухе витает эйфория, все рассчитано на то, чтобы пробудить гормоны счастья и заставить поверить, будто мир – удивительное и сказочное место. От нервов в животе все сжимается. По сравнению с Токио, в Киото все казалось таким простым, особенно учитывая то, что я так и не поговорила с отцом с момента его возвращения. Мы переписывались, но я отвечала ему расплывчато, в общих словах. Я больше не злюсь на него, но о некоторых вещах лучше разговаривать вживую. Или, быть может, просто избегала разногласий… Пожалуй, так и есть. Я в своем репертуаре. Рядом со мной на сиденье лежит свиток, перевязанный красной веревкой. Это подарок для него.

Марико, уловив мое расположение духа, молчит. Какая же она умная. Мы подъезжаем к дворцу; Акио открывает мне дверь, но я не спеша расправляю темно-синее платье и разглаживаю подол. Я так долго тяну время, что отец сам выходит на порог и ждет.

– Ему понравится ваш подарок, – произносит Марико.

– Наверное, – отвечаю я, напоминая сама себе, что от его мнения мир не остановится и не закружится быстрее.

– Ита-а-ак, я выхожу из машины, хорошо? – медленно произносит Марико. – И помните: у нас запланирована примерка платья на празднование дня рождения императора. Ровно в одиннадцать. – И выходит. Проходя мимо отца, она кланяется.

Досчитав до пяти, следую за ней. В одной руке держу свиток, другую приподнимаю в знак приветствия.

– Добрый день, – говорю. Акио стоит позади меня. Его небольшое стихотворение спрятано в кармашке платья. Напоминание, которое всегда со мной.

– Изуми, здравствуй, – в ответ говорит отец. Мы смотрим друг на друга, как во время нашей первой встречи.

– Как прошла поездка? – интересуюсь я, идя ему навстречу. Дверь машины закрывается. Мне не нужно оборачиваться, я и так знаю: Акио ушел. Шарканье ног, багаж разгружен, и императорское авто уезжает.

– Хорошо, – говорит отец. – А ты как съездила?

– Хорошо, – отвечаю я, щурясь от яркого утреннего солнца.

– Что это? – Отец указывает на свиток.

– Ах, это. – Моя рука сжимает его чуть крепче. – Э-э-э. Честно говоря, это подарок для вас.

– Ты привезла мне подарок? – хлопает глазами отец.

– Ну да. Так, ничего особенного. Я сама его сделала. – Вспоминаю антикварную кушетку в гостиной, подаренную французским послом; часы Patek Philippe на его руке от императора; конюшню с полудюжиной арабских скакунов от султана Брунея.

Он переваливается на пятки, выражение его лица заметно смягчается.

– У меня для тебя тоже кое-что есть.

– Для меня?

– Подарок в кабинете. Зайдем, как ты считаешь?

Дворецкий открывает дверь. Чувствую знакомый запах Восточного Дворца, легкий и свежий, с нотками цитруса. Приятно снова оказаться здесь. Кабинет моего отца все тот же, за исключением одной детали. Смотрю на орхидею, стоящую у него на подоконнике. Она завернута в бамбук и перетянута нитью с фиолетовой кисточкой. Узкие продолговатые листья желто-зеленого цвета с полосками напоминают тигриный хвост. Крошечные белые цветки издают тонкий аромат.

– Фукиран, – поясняет отец. – Выращивается со времен Эдо, преподносился феодалами в качества подарка сегуну или императору. – Он закрывает дверь.

– Знаю. – Я улыбаюсь, потому что узнала его. У мамы в комнате над тумбочкой висит гравюра. Неофинетия серповидная. – Мамин любимый цветок.

– Да. – Поднимаю голову. Улыбка отца немного застенчивая, настороженная. – Я выращиваю их для нее.

Делаю вид, что ничего не происходит, позабыв про сверток в руке.

– Неужели? – Я знала. ЗНАЛА.

Пройдя вперед, отец сжимает кисточку.

– Ты сразу все поняла, как только увидела оранжерею. – Он пожимает плечами, лицо задумчиво. – Думал, так я смогу быть к ней ближе. Когда-то это работало, мне хватало воспоминаний. Но вот ты здесь, и теперь все иначе. Я не должен отрекаться от другой части себя. Вот почему я попросил садовника посадить здесь орхидею. Мне бы хотелось соединить во мне настоящем этих двоих: того, кем я был раньше, с тем, кем являюсь сейчас. Как думаешь, это возможно?

У меня в горле пересохло.

– Думаю, возможно все.

Он кивает, хмуро глядя в пол.

– Я рад, что ты вернулась. Мы расстались нехорошо. Насчет свадьбы. Моя реакция… Прошу прощения, я был зол и…

– Не стоит объяснений. Я все понимаю. – Нет нужды заново переживать этот позор, как из-за меня чуть не разразился скандал в таблоидах, как я унизила отца. Я хочу, чтобы он гордился мной, своим чадом. И докажу ему, что способна. Способна быть принцессой, частью Японии и его дочерью.

– Неужели? – Черты его лица смягчаются.

– Да, – подтверждаю я. – Сначала я думала, что меня отправили в Киото в качестве наказания.

– Что? Нет, я не…

– Но затем я поняла: это шанс. Вы были правы, – радостно щебечу я. – Когда мне было четыре, я проглотила магнит, и мама отвезла меня в отделение неотложки. Я все плакала и плакала: она злилась, а я была в беде. Но за тот день благодаря доктору я узнала много нового о северном и южном полюсах. Киото был чем-то вроде неотложки. Понимаете?

– Прекрасно понимаю, – улыбается отец. – Я прошу прощения. Хочу внести ясность: Киото не был наказанием. Я люблю бывать там, это одно из моих любимых мест. Я искренне надеялся, что тебе понравится Киото.

Его слова тронули меня.

– Все хорошо, правда, – отвечаю я. – Предлагаю оставить эту тему в прошлом.

– С удовольствием, – говорит отец. Насколько я понимаю, можно начать все сначала. Все хорошо. И будет хорошо до тех пор, пока я снова не напортачу.

Отец разводит руками.

– Ну что, обменяемся подарками?

Глядя на свой сверток, сглатываю.

– Да, конечно.

Мы усаживаемся на наши места: он – за столом, я – в кресле с обивкой. Скрестив ноги в щиколотках, протягиваю ему свиток.

– Как я уже говорила, ничего особенного. Просто упражнялась в кандзи. – Осторожно, будто боясь разбить стекло, отец разворачивает бумагу, на которой написано его имя. – Вы не должны ничего делать с…

– Замечательная работа. – Отец смотрит на меня туманным, полным искренности взглядом. – Это лучший подарок, который мне когда-либо делали. Я вставлю его в рамку и повешу вон там, – он показывает пальцем на стену, – чтобы видеть его каждый день.

Плачешь? Нет, я не плачу. Сам плачешь!

– Спасибо, – произносит он, любуясь свитком, а затем берет с угла стола манильский конверт и протягивает мне. – Это тебе.

Принимаю подарок, ощущая тяжесть объемного конверта.

– Я могу открыть его?

– Пожалуйста.

Прикусив губу, достаю содержимое – со страниц срываются черно-белые фотографии.

– История семьи Танака, – читаю я вслух.

– Перед поездкой в Киото я спросил у тебя, зачем ты приехала в Японию. Помнишь, что ты ответила?

– Чтобы найти себя, – шепчу я.

– Мой род как открытая книга, в прямом смысле. Императорская семья регистрируется на протяжении многих поколений. А вот со стороны твоей матери… в общем, я попросил профессора Токийского университета покопаться в ее семейной генеалогии.

Изучаю страницы. Как много истории. Имена и даты тянутся на сотни лет назад. Трудно представить. По маминой линии у меня есть даже камон – семейный герб в виде трехлистного падуба. Провожу пальцами по изображению.

– Твоя бабушка была невестой по фотографии. – Отец встает, обходит стол и, найдя на полу фотографию, протягивает ее мне. Дама в кимоно, стоящая рядом с господином в твидовом костюме. Мама похожа на них обоих. – Видимо, вместо брака по расчету в Японии она предпочла жизнь в Штатах. Хотя в некотором смысле невесты по фотографии тоже выходили замуж по расчету. Полагаю, она хотела строить свою судьбу сама.

– Ну, или приключений. – Разглядываю снимок, затем перевожу взгляд на страницы, на другие фотографии. Невозможно все изучить за раз. Так хочется разобраться. – Это… это лучший подарок, который я когда-либо получала.

– Теперь ты знаешь о своих корнях.

– Спасибо. – Я поражена, меня переполняют эмоции. Я больше не потеряна.

Бьют часы. Уже ровно одиннадцать. Марико или кто-нибудь из камергеров скоро забарабанят в дверь. Наше время нам не принадлежит. Отец тоже это знает. Я встаю. Он провожает меня до двери, но останавливается, перед тем как открыть ее.

Думаю, он мог бы меня обнять, но руки его свободно висят вдоль тела, кулаки сжаты. Еси говорил, что проявление чувств на публике не свойственно для Японии. Поэтому я, сдержав эмоции, просто стою.

– Хорошо, что ты дома, – наконец произносит он.

Не могу с ним не согласиться. На моем лице появляется улыбка. Прижимаю бумаги к груди.

– Хорошо, что я дома.

После ужина нахожу на улице Акио. Заходящее солнце раскрашивает природу в цвета жженого апельсина с пылающими красными нотками. По территории слоняются гвардейцы, отец у себя в кабинете. Если он выглянет из окна, то увидит меня. Лучше поторапливаться.

Осторожно подхожу к нему. В руке у меня записка; сердце, словно встревоженная птица в клетке, рвется из груди прочь.

– Акио, – окликаю я его, и он оборачивается. – Мне кажется, вы кое-что потеряли. – Протягиваю ему руку, и он берет сложенный кусочек бумаги.

Сначала он хмурится, но вскоре его губы растягиваются в улыбке. Догадался. У меня внутри все так и ухнуло.

– Благодарю вас, Ваше Высочество, – с поклоном произносит Акио.

Бросаюсь ко входу. В самый последний момент оборачиваюсь и вижу, как Акио с улыбкой до ушей разворачивает записку.

Теперь я знаю,

Как солнцу одиноко.

Бесконечный труд: —

Снова и снова вставать,

Зажигая все вокруг.

24

Несколько дней спустя я направляюсь в соседнюю больницу с официальным визитом. Уже в машине Марико сыплет наставлениями и обрывками информации.

– Там будут принцессы Акико и Норико, – говорит она.

Токио проносится мимо. Из-за официального императорского визита все светофоры перенастроили, в пробках мы не стоим. Нет времени перевести дух. Никак не могу отдышаться. И от того факта, что мои кузины тоже там будут, легче не становится. В каждой истории должен быть злодей. Просто не хотелось бы, чтобы в моей их было двое.

– Предполагалось, что их мать тоже примет участие. Она почетный член Комиссии. Вот только… она не совсем здорова, – осторожничает Марико.

Пояснения излишни. Принцесса Мидори подверглась критике со стороны прессы. Некогда известная актриса мыльных опер, она пытается справиться с ролью принцессы – ожидания слишком велики. Управление Имперского двора называет ее состояние «расстройством адаптации».

– Ах, со дес ка, – отвечаю я. Понимаю.

После моего японского Марико слегка успокаивается.

– Ваш акцент смягчается.

– Аригато.

А всего через секунду-другую она опять берется за свое.

– Вместе с близнецами вы перережете ленточку, затем посетите новое родильное отделение и раздадите матерям с младенцами одеяла. Помните: не дергайте руками. И не ковыряйте ногти. – Марико прикусывает губу. – Я уточнила: цвет ленточки – белый. А ковер синий. Ничто не должно противоречить вашему образу. – На мне оранжевое платье и кремовая шляпка-таблетка. – Быть может, нам стоит еще порепетировать взмахи рукой?

От этого разговора у меня уже голова кругом идет.

– Марико, – хмурюсь я. Она хмурится мне в ответ.

– Изуми-сама.

– Расслабьтесь.

Она не до конца выполняет мое распоряжение, но по крайней мере угомонилась. Оставшихся трех минут дороги мне вполне достаточно, чтобы прийти в себя. Смотрю на сидящего впереди Акио. Прошлой ночью у себя на подушке я обнаружила бумажный самолетик, с запиской на крыле.

Смотрю в небеса

И знаю, что не в силах

Ходить, бежать. Как

Оставаться на земле

С небом, что всегда во мне?

Вчера я написала ему ответ и под видом шеф-повара, желающего узнать мнение Акио о новом рецепте, передала ему кусочек торта с привязанной к нему запиской.

Я иностранка,

Ношу с собой две маски,

Чтобы быть там, где

Я чужая. Как моти

Для яблочного пая.

Времени на размышления больше нет. Выхожу из машины и иду в больницу через черный вход. Меня сопровождают десятки императорских помощников – толпа в черных и темно-синих костюмах.

Перерезаем ленточку. Все проходит гладко. Раздаются вспышки камер. Вокруг целое сборище журналистов: императорский пресс-клуб, центральные средства массовой информации и пресс-атташе самой больницы. Механически улыбаюсь, держась подальше от близняшек Грейди. Норико тихонько шепчет:

– Какое на тебе яркое платье, кузина. Ты молодец. Я бы никогда такое не надела.

Акико вторит ей:

– Мне нравится твоя способность носить что придется.

Вскоре нас ведут в новое отделение. Там уже несколько пациентов, хотя сдается мне, что их выбрали специально. Новоиспеченные матери с младенцами выглядят подозрительно хорошо: причесанные волосы, кашемировые халаты, плотно запелёнутые розовощекие детки. У Хансани есть младшая сестра. Родители больше не планировали детей, поэтому называют ее киндер-сюрпризом. Через несколько месяцев после родов ее мама сказала, что чувствует себя как полная развалюха. Она признавалась, что больше дюжины раз забывала надеть нижнее белье. А еще во время смеха она писается. Я не хотела знать таких подробностей, но это уже неважно. И теперь всякий раз при виде ее я скрещиваю ноги.

Кровати разделяют занавески. Возле каждой мамы стоит нечто похожее на контейнер с колесиками, в котором отдыхают розовощекие крошечные человечки. Не знаю. Наверняка у колыбелей для новорожденных существует специальный медицинский термин. Близняшки Грейди впереди меня раздают плюшевых медведей с выпученными глазами. На мне – одеяла, связанные вручную самой императрицей и ее отрядом фрейлин. За мной по следам идут фотограф, Марико, господин Фучигами и Акио.

Останавливаюсь и завожу разговор с роженицей чуть старше меня. Она родила всего два дня назад и пока не совсем пришла в норму. Она немного говорит по-английски, а я немного владею японским. С горем пополам мы находим общий язык. Она интересуется, каково это – быть принцессой. Я слегка приукрашиваю, не выходя за рамки политкорректности. Говорю о том, как люблю Японию. Рядом крепким сном спит ее дитя. Я уже собираюсь начать изливать свои чувства к младенцу, как вдруг раздается крик.

Ребенок за соседней шторкой просыпается и начинает плакать. За ним – еще один. И вскоре их голоса сливаются в один общий вопль. Слышу грохот. Выстрел? Не знаю. Вокруг царят полный хаос и переполох.

Не задумываясь накрываю собой лежащего в контейнере ребенка. В нос ударяет детская присыпка. Сердце в груди бьется молотком. Зажмуриваюсь – и жду. Кто-то накрывает меня собой, сжимая руками.

– Пригнитесь. – Это Акио.

Проходят долгие секунды. Вокруг – тишина. Медленно приподнимаю голову. Один за другим люди приходят в себя. Раздаются вспышки камер. Неподходящее время для фотографий.

– Я сказал, пригнитесь, – шипит Акио. Он говорит мне прямо в затылок. Я прекрасно осознаю, как он прижимается ко мне.

– Думаю, мы уже поняли, что я плохо подчиняюсь приказам, – шепчу я. Его хватка крепчает, сковывая мои движения. И все-таки мне удается повернуть голову. Теперь я вижу все. Императорский гвардеец коленом прижимает кого-то к полу лицом вниз, одной рукой удерживая его за запястья. Это новоиспеченный папаша. Я видела его, он сидел через две кровати от меня. Его глаза покраснели от бессонницы. Позади него – перевернутая тележка с одеялами. Близняшки Грейди пищат. Стоя дальше всего от тележки, они прячутся за спинами двух императорских гвардейцев.

Господин Фучигами что-то говорит, подняв руки. Я не все понимаю, зато улавливаю слово дзико – случайность. Должно быть, отец просто споткнулся о тележку.

Тогда Акио медленно высвобождает меня, тяжело вздыхая. Еще одна фотография. Помещение оживает. Лежащая рядом со мной мамаша принимается плакать. Гормоны плюс околосмертные переживания равно не самое лучшее сочетание. Вытянув руку, сжимаю ей плечо. Среди рыданий вперемешку с икотой не могу разобрать ни слова. Она говорит на смеси японского и английского. Наконец полностью переходит на родной язык.

Перевожу взгляд на Акио, он ближе всего ко мне. Мои руки трясутся, а он непоколебим.

– Что она говорит? – спрашиваю я.

Акио прислушивается. Она повторяет свои слова.

– Она благодарит вас. Вы бросились спасать ее ребенка, не жалея себя. – Затем, понизив голос, тихо произносит: – Вы не обязаны были этого делать.

– Конечно, обязана, – выпаливаю я.

Акио медленно выпрямляется и выдыхает.

– Вы правы, – размеренно, неторопливо, мягко произносит он. В его глазах играет ласковый и беспечный огонек. – Я забыл, что вы слушаете свое сердце. Больше такого не повторится.

Вечером того же дня ко мне в комнату стучится Марико, загадочно улыбаясь. За спиной она что-то прячет.

– Можно войти?

Оцениваю ее с опаской. Жаль, что я не обладаю рентгеновским зрением. Что у нее в руках? Очередной график? Перчатки на примерку?

– Я очень устала.

– Я всего-то на минутку, честное слово, – мурлычет она низким, убедительным голосом.

Приоткрываю дверь, и она прошмыгивает в комнату. Дверь со щелчком закрывается. Марико идет по стенке так, чтобы мне не было видно, что она скрывает.

– Газеты завтра не выпускают, зато в интернете много разговоров о вашем посещении больницы.

Внутри все сжимается.

– Мне присесть? – Снова вспоминаю свадьбу и разочарование отца.

– Возможно.

– Марико. – Голос мой звучит грозно.

– Ладно, – отвечает она, доставая из-за спины лист бумаги и протягивая его мне. Это распечатанная статья из «Сплетника Токио». – Я залезла на их сайт.

На одной фотографии я разрезаю ленточку, на другой – бросаюсь на колыбель с новорожденным. Акио накрывает меня собой. До сих пор не понимаю, радоваться мне или плакать. Но судя по воодушевлению Марико, все в порядке.

– Мне нужно время, чтобы перевести.

Марико раздраженно вздыхает.

– Я сама переведу. – И выдергивает у меня из рук статью. – «Ее императорское высочество принцесса Изуми посетила сегодня новое родильное отделение Токийского городского детского медицинского центра. Это первый выход принцессы в свет после возвращения из Киото». – Запыхавшись, она продолжает: – «От имени императорской семьи принцесса Изуми вместе с их императорскими высочествами принцессами Акико и Норико перерезала ленточку. На ней было очаровательное платье А-силуэта оранжевого цвета». – Глядя на меня, Марико улыбается, гордая собственным выбором, а затем снова возвращается к статье. – «Во время посещения родильного отделения произошел небольшой инцидент. Пока раздавали плюшевых медведей и одеяла, новоиспеченный отец, утомленный бессонницей, споткнулся о тележку. “Грохот был как от выстрела! Я не на шутку испугалась”, – говорит корреспондент “Сплетника Токио” Садако Оями, присутствовавшая на месте событий. – “Все бросились в укрытия”, – рассказывает она. – “Все, кроме ее высочества принцессы Изуми. Она накрыла собой новорожденного ребенка”». – Марико замолкает, лучезарно мне улыбаясь.

А вот теперь мне точно нужно присесть. Пятясь, натыкаюсь на кровать и опускаюсь.

Откашлявшись, Марико продолжает:

– «Принцесса Изуми ценой собственной жизни стремилась защитить бесценную, только что появившуюся на свет жизнь. В отличие от нее, ее кузины, принцессы Акико и Норико, спрятались за спинами императорских гвардейцев». – Взволнованная, Марико глубоко вздыхает. Щеки ее горят. Она вся сияет. Вот, значит, что приводит ее в восторг. Так-так, буду знать. – Они сравнивают вас с императрицей во время землетрясения 1923 года! – Засучив рукава, императрица собственноручно закладывала кирпичи для новой школы. Она отказалась уезжать, не убедившись, что горожане накормлены, а дети в безопасности. На одной известной фотографии она обнимает мать, потерявшую сына. Лица обеих перепачканы. – В конце они пишут, что вы – самая настоящая принцесса.

У меня нет слов. Кажется, Марико понимает, что мне нужно побыть наедине с собой. Оставив статью у меня на коленях, она выскальзывает за дверь. Когда она уходит, я беру в руки бумагу. Провожу большим пальцем по последнему предложению. Мне греет душу не моя принадлежность к королевской семье, а слова «самая настоящая». Самая настоящая. Да, это я. Настоящая дочь Японии.

25

Некогда Японией правили сёгуны. В обществе была установлена жесткая иерархическая система, просуществовавшая два с половиной века. Последний сёгун, Токугава, был свергнут в 1868 году, когда два могущественных клана (чьих имен я не помню) объединили силы и установили контроль в стране. Они вернули власть в руки императора и открыли границы. Это был конец феодализма. Классовая система упразднена. Так было положено начало современной Японии. Страна превратилась в мировую державу.

Я стою в новом императорском дворце, построенном на месте Замка Эдо, некогда являвшегося резиденцией Токугавы. На самом деле, здание неоднократно сгорало и перестраивалось. Здесь, в стенах этой цитадели, случались рождения и смерти, восхождения на престол и войны, поражения и победы.

– Быть может, сделаем одну у окна? – спрашивает императорский фотограф, его голос разносится эхом. Зал, в котором мы находимся, обычно служит для торжественных ужинов, но сегодня он просторен и пуст.

Поправив подол платья – на мне нежно-розовый наряд от «Ханаэ Мори» с цветочным мотивом, – подхожу к окну во всю стену, через которое проникает солнечный свет. Пока фотограф снимает меня в профиль, выглядываю на улицу: там уже собирается народ. Они здесь, чтобы отпраздновать день рождения императора. Сегодня в стране государственный праздник. Предприятия закрыты. Территория дворца открыта для посетителей.

Щелчок. Вспышка.

– Благодарю вас, Ваше Высочество. Я поговорю с господином Фучигами, но, кажется, то, что мне нужно, у меня уже есть.

Кланяюсь фотографу. Один из этих снимков будет представлять меня членом императорской семьи. Всякий раз, глядя на него, я буду вспоминать, что он был сделан всего за несколько минут до встречи с моими бабушкой и дедушкой. Сегодня состоится мое официальное знакомство с ними. Отец уже с императором и императрицей. Сейчас я в вестибюле, дожидаюсь его сигнала. Фотограф уходит, и входит Акио.

Он проверяет часы.

– Еще несколько минут. – До встречи с моими бабушкой и дедушкой, он имеет в виду.

От волнения прикусываю губу.

– Не думала, что буду так нервничать. Я выгляжу нормально? – спрашиваю я. – Не прилипла никакая туалетная бумага к туфле? Между зубов ничего не застряло? – И демонстрирую ему свою ослепительно-белую улыбку. Боже, хоть бы все было чисто.

Акио окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Вы выглядите… – Прекрасно? Очаровательно? – Хорошо.

Я смеюсь. Он не перестает меня удивлять.

– Не могу поверить, что когда-то считала, будто вам не хватает обаяния. Хотя, «хорошо» тоже считается. Я просто хочу соответствовать.

Уголки его губ ползут вверх.

– Быть может, вы рождены не для того, чтобы соответствовать, а для того, чтобы выделяться. – Мое сердце вот-вот выскочит из груди. Он кланяется. – Вы прекрасны, Ваше Высочество. – И, колеблясь, опускает взгляд. – Вероятно, мне не стоило этого говорить.

– Вероятно, нет, – отвечаю я. – Просто хочу уточнить: прекрасна как единорог в блестках?

– Нет. – На его решительное «нет» меняюсь в лице. – Я бы так никогда не выразился.

– Ну, конечно, нет.

Он сокращает расстояние между нами. Мы всего в шаге друг от друга. Голос Акио низкий, гортанно-бархатный, с нотками предвкушения.

– Если бы я мог говорить открыто, то сказал бы, что вы напоминаете мне богиню милосердия Каннон. Темные волосы, притягивающие свет, прекрасное лицо, ослеплявшее мужчин… и такое недосягаемое для простых смертных. – Он касается пальцем моих волос, оставляя за собой искры.

– Пожалуй, так лучше.

С неоднозначной улыбкой он отступает.

– Пожалуй.

У меня перехватывает дыхание. Пытаюсь подобрать слова и сказать ему, что, когда мы вместе, мне кажется, будто мы стоим на носу корабля; я словно ощущаю брызги волн и ветер, треплющий мои волосы.

– Акио, я…

– Нам нужно поговорить, – одновременно произносит он.

Его слова прорезают окутавшую меня пелену.

– Звучит серьезно. – Мой тон не слишком убедителен. Я как будто только что проглотила целый рой пчел. У меня внутри все гудит от плохого предчувствия.

Акио хмурится.

– Нет, я не об этом. Это серьезно, но в хорошем смысле. По крайней мере, я так считаю.

– Пожалуйста, – произношу я. – Мне вы можете рассказать все.

Двери открываются, и входит господин Фучигами.

– Ваше Высочество.

Не самое подходящее время, но делать нечего.

– Встретимся во время обеда, – чуть слышно произношу я.

Акио кивает, маска императорского гвардейца уже на своем месте. Я оставила перчатки на подоконнике. Взяв их, следую за господином Фучигами. Акио уже стоит у двери. Когда я прохожу мимо, он незаметно касается пальцем моего запястья. Его прикосновение придает мне мужества. Мои шаги становятся увереннее. Удивительно, каким жизненно необходимым может оказаться одно-единственное прикосновение.

Отец уже ждет в зале. Он мягко улыбается, и мы вместе ступаем на красный ковер. Я иду следом за ним. Коридор украшен бамбуковыми фонарями, висящими друг от друга на равном расстоянии. По ходу я считаю их.

Когда мы уже у дверей, он останавливается.

– Не волнуйся. Помни, что по вечерам они смотрят мыльные оперы и сумо, – шепчет он, подмигивая. – Мы немного побеседуем. Затем я пойду с родителями на балкон. Если хочешь, можешь посмотреть со стороны. Я тоже так делал, когда был маленьким. – Только достигшие совершеннолетия члены императорской семьи могут приветствовать с балкона жителей Японии. Это традиция.

Я немного успокаиваюсь. Улыбаюсь. Храбрюсь. Отец кивает двум придворным в белых перчатках, и двери распахиваются, складываясь как замысловатое оригами. Теперь-то я понимаю: раздвижные двери – это элемент японского мировоззрения. Все мы – части одного целого.

Он входит первым – императорский протокол. Я следую за ним, уже без Марико, господина Фучигами и Акио. Расправляю плечи и делаю несколько вдохов, напоминая себе, что давление – это не беда. Так рождаются алмазы.

Зал для приема огромный и просторный. В комнате присутствуют несколько человек, среди них – старший камергер, босс босса господина Фучигами. Спокойно и неподвижно, как в храме. Но ни капельки не холодно: помещение полностью сделано из кипариса, а стены покрыты тканью с бамбуковыми мотивами. Здесь тепло и приветливо. В центре зала на покрытых шелком креслах сидят императрица и император. Между ними – чайный столик с сервизом. Просто, по-домашнему.

Подхожу ближе и, как в трансе, кланяюсь и произношу правильные слова. Закончив, опускаю взгляд и жду. Уголком глаза вижу отца. Он тоже стоит. Кажется, на мгновение все застыло. Даже время.

– Пожалуйста, – произносит императрица. Голос ее теплый, сухой. – Присаживайтесь.

Приносят кресла, и мы с отцом садимся. Кладу перчатки на колени и, накрыв их ладонями, смотрю на них. Придворный наливает чай и ставит передо мной. Трясущимися руками беру чашку с блюдцем.

– Изуми-тян, – произносит императрица.

Ничего себе, она назвала мое имя с уменьшительно-ласкательным суффиксом. Поднимаю глаза и тут же, смутившись, снова опускаю. Но за это мгновение я смогла разглядеть ее полностью. В ее чертах отражается ее характер: овальное лицо, маленький нос и добрые глаза. Морщинистая кожа цвета пергамента. Блестящие седые волосы разделены пробором и собраны сзади в аккуратный пучок. На ней надето коричневое шелковое кимоно с золотыми и серебряными вставками. Она полна грации.

– Твой отец очень высокого мнения о тебе.

Снова поднимаю глаза. В этот раз окидываю взглядом императора и императрицу. Эти двое окружены безупречной аурой. Мой дедушка маленький, ему почти девяносто лет. На носу у него круглые очки, а под глазами – темные круги: он еще не до конца восстановился после переутомления. Одежда ему немного не подходит по размеру, будто с годами он усыхает. Он принял императорское имя Такэхито. «Хито» означает наивысшую степень добродетели.

– Соно ё на сёсан ни атаи шимасен, – говорю я, отклоняя комплимент.

– Господин Фучигами докладывает, что ты делаешь успехи в учебе, – отвечает императрица. Глаза ее светятся. Изящной, покрытой пигментными пятнами рукой она берет чашку чая и медленно отпивает.

– Мне еще многому нужно научиться, – искренне отвечаю я.

Императрица поджимает губы.

– Да, – подтверждает она, с характерным звоном ставя чашечку на блюдце. – Ты так и не выбрала хобби.

– Нет, но меня увлекает ботаника. – Фух. Сочиняешь на ходу, Изуми.

Она наклоняет голову.

– Годится. У твоего отца пристрастие к орхидеям. – Известно ли ей, что пристрастие моего отца к орхидеям вытекает из его чувств к моей матери? – Чересчур капризные, на мой взгляд. Я предпочитаю азалии. Когда я была маленькой девочкой, я пила их нектар.

Я приободряюсь.

– Я тоже так делала. – По всему участку у нас росли азалии. Маму научила ее мать, а она – меня, как отрывать со стебля цветок и пить нектар. Я всегда думала, что этим наша семья отличалась от остальных. Но, быть может, это нечто большее. Связь с Японией. Невидимая нить. – Есть ли у вас любимый сорт? Мне очень нравится омурасаки.

Я привлекла ее внимание.

– Это замечательный цветок, – отвечает она. – Твоя мама – ботаник?

– Она преподаватель биологии в университете, а ботаника – ее страсть. Да.

Императрица смотрит на меня проницательным взглядом.

Император барабанит большим пальцем по подлокотнику.

– Лучше, если бы твои родители были женаты.

У меня внутри все так и обрывается.

– Пожалуйста, не надо, – говорит мой отец своему отцу.

Дедушка по-императорски взмахивает рукой.

– За все пятнадцать веков, что существует монархия, не было еще ребенка, родившегося вне брака.

– Это неправда. – Отец вспыхивает. – Или вы забыли о комнатах для наложниц, которые теперь переделали в конюшни?

Кустистые брови императора ползут вверх.

– Тебе следовало бы жениться на ее матери. Родить еще детей. Мальчика.

В Японии унаследовать трон могут лишь мужчины, и это идет вразрез с моими взглядами. У нас с господином Фучигами по этому поводу разгорелись жаркие дискуссии. Вплоть до восемнадцатого века в Японии были у власти и женщины. Но в девятнадцатом веке Конституция Мэйдзи запретила женщинам наследовать трон.

– Быть может, самое время изменить законы, – говорит отец.

У меня сердце остановилось. Большинство женщин, рожденных в императорской семье, выходят замуж за людей незнатного происхождения, как моя двоюродная сестра Сачико. Она помолвлена с наследником рисовой империи. Когда они поженятся, Сачико официально покинет императорскую семью. Потеряет свой титул. Видимо, я пойду по тому же пути, дороге в будущее. Но отец предлагает, чтобы когда-нибудь императрицей стала я. Так, потише. Этот ящик Пандоры я открывать пока не готова.

– Изуми-тян, – обращается ко мне императрица. – Поделись с нами своими мыслями.

Марико сделала мне напутствие: Подумайте, что бы вы сказали в обычных условиях, и дайте противоположный ответ. Но я в долгу перед всеми женщинами и, в первую очередь, перед собой. Я должна сказать что-нибудь о гендерных предрассудках. На самом деле, у меня есть некоторые мысли по этому поводу. В конце концов, я дочь своей матери.

Аккуратно ставлю чашечку, обдумывая, как бы подипломатичнее выразиться.

– Закон об императорском доме гласит, что трон могут наследовать только мужчины, чьи отцы были императорами. Однако некоторые специалисты утверждают, что этот закон нарушает принцип равенства между мужчинами и женщинами, изложенный в статье 14 Конституции.

– Ты изучила Конституцию? – пристально смотрит на меня император.

– Да, – ровно произношу я. Спасибо Марико и господину Фучигами. – В истории были случаи, когда правили женщины. – И перечисляю восьмерых императриц, мотивируемая собственными интересами. Я тоже могу. В конце концов, мужчины всегда так делают. И вскользь добавляю: – Можем даже начать с того, что первой правительницей была богиня Аматэрасу.

Отец улыбается, прикрываясь рукой.

Императрица отпивает чай.

– Склонна согласиться с тобой.

– А что насчет традиции? – спрашивает император. – С момента принятия Конституции Мэйдзи прошло уже три поколения. – В его заявлении нет гнева, как будто он наслаждается оживленной дискуссией.

Слово берет отец.

– Традиции важны. Но я считаю, что их можно вводить так же легко, как и отказываться от них. Вы за годы правления пренебрегли некоторыми традициями, например воспитывали детей в собственном доме…

Киваю, понимая, к чему он клонит. Марико показывала мне вырезки из новостей. Император вырос вдали от родителей, и народ был в шоке, когда он не пошел по их стопам. Слишком современно, говорили они. Монархии конец. Мысленно благодарю отца.

Императрица мягко произносит:

– После этого родилась новая традиция.

Дедушка хлопает по коленке.

– Каким бы ни был ответ, не нам решать. Решат люди.

Мы соглашаемся. На кон поставлено немало, и это решение не одного человека. Это работа целого института. Я еще и дочь своего отца. У нас у всех есть свое место.

Это не значит, что историю нельзя изменить. Вопрос лишь в том, как она изменится.

К тому же я не знаю, хочу ли быть императрицей. Быть даже принцессой весьма непросто. Но мне бы хотелось просто иметь право выбора. Все дело в нем. В выборе.

Поднимается император, следом за ним императрица. Помещение оживает. Подходят камергеры и остальной персонал. Отец встает с кресла, а потом и я, крепко зажав в руке перчатки.

Ко мне приближается императрица.

– Ты справишься, – произносит она.

Чувствую, что быть честной – мой долг. И, пренебрегая советом Марико, говорю:

– За то время, что я здесь, не все было гладко, Ваше Величество.

– Нет. Но ты справишься. Это не только предсказание, но и мое личное мнение.

Что ж, с таким спорить трудно. И вслед за императором она уходит.

Отец наклоняется ко мне и шепчет:

– Ты выжила.

Вот и все. Делаю глубокий вдох, будто я нырнула до дна бассейна и после бешеной борьбы наконец-то выплыла на поверхность.

Отец устремляется вперед, и я иду за ним, планируя занять мое место с краю. Но вдруг по залу проносится ропот. Императрица останавливается в дверях и с серьезным выражением лица обращается к императору. Уверенным кивком он соглашается. Услышав их разговор, отец поворачивается ко мне:

– Их величества требуют, чтобы на балкон вместе с ними вышла вся семья. – Он широко и заразительно улыбается. На его лице гордость. – Новая традиция.

Мои руки свободно висят по бокам, в горле ощущаю биение сердца. Не могу произнести ни слова.

В зале собираются разные должностные лица, господа в костюмах, гвардейцы в полном обмундировании и остальные члены императорской семьи. Когда им сообщили о новом плане, что на балкон выйдет вся семья, наступила суматоха. Император и императрица идут во главе, за ними – мы с отцом. Далее идет дядя Нобухито с дочерями, близняшками Грейди. Не хватает только его супруги, их матери. Но никто о ней не спрашивает. Затем следуют дядя Ясухито и тетушка Асако с детьми: Сачико, Масахито и Еси. Он подмигивает мне. Императорское шествие трогается.

Гвардейцы в зеленой форме с красными аксельбантами на плечах распахивают двери, приветствуя процессию. На улице собралось сорок пять тысяч человек, желающих поздравить императора.

Первым выходит император, за ним – императрица. Мы занимаем наши места: мой отец встает слева от императора, я – рядом с ним. Все остальные расположились со стороны императрицы. Балкон защищен пуленепробиваемым стеклом. Вот только оно бессильно против гама – оглушительного, живого, ликующего. В воздухе развеваются тысячи флагов хиномару. Император говорит сразу в два микрофона. Он обращается к людям, благодарит их за то, что они пришли поздравить его в день рождения. В ответ он желает им здоровья и счастья. Зрители приходят в восторг. Император отходит назад, взмахивая рукой.

Толпа скандирует: Тэнно Хейка![83]. Небесный хозяин. Они поют все громче и громче. Аплодируют, шумят, веселятся. Машу рукой вместе с остальными. Все как один. Грудь переполняет радость вместе с гордостью. Это судьба. Яснее быть не может. Я должна быть здесь. Здесь мое место.

26

Праздничный обед проходит в банкетном зале. Я сижу со своими братьями и сестрами. Не хватает только близняшек Грейди: их места пусты. Столы накрыты белыми льняными скатертями, хрусталем и фарфором и украшены низкими цветочными композициями из золотой хризантемы. От люстр льется теплый свет. Подают охлажденное саке с лепестками хризантемы. Произносят тосты за долголетие. Во главе стола сидит император, рядом с ним мой отец. Премьер-министр тоже здесь. Как только он вошел, я поклонилась ему, и он поклонился в ответ. Все замечательно. Мне весело и радостно.

– Я говорю только, – Еси накалывает вилкой кусочек свинины на тарелке с соусом, – что вам на свадьбе вместо голубей следовало бы выпустить белоголовых орланов. Ну, чтобы воздать должное нашей прекрасной американской кузине. Подумайте об этом. – Мой смех только подстегивает его. – Нам нужно импортировать их из Штатов, но, думаю, это не проблема.

– Уверена на все сто: службе охраны рыбных ресурсов и диких животных США эта идея не понравится, – замечаю я.

– Значит, пусть будет курица. Она же должна была стать национальным символом США, так? – спрашивает Еси.

Масахито вздыхает и, откинувшись на спинку стула, бросает на тарелку салфетку.

– Индейка. Национальным символом США предлагалось сделать индейку.

– Ну, тогда все еще проще, – отвечает Еси. – Индейка так индейка. Они не умеют летать и даже близко не стоят рядом с курицей. Но, думаю, в крайнем случае подойдут и они.

Сачико закатывает глаза.

– Я не буду выпускать ни голубей, ни орланов, ни даже индейку на моей свадьбе.

– Да, – тараторит Рю. – Припаси эту идею для своей свадьбы, Еси. Кем бы ни была эта несчастная девушка.

Надув губы, Еси хмурится.

– Что ж, если свадьба будет скучной, вините не меня – себя. А могли бы быть и индейки.

Вытерев салфеткой губы, отпиваю саке и осматриваю зал. За спиной императора, на покрытой шелком стене изображен пылающий закат. По периметру стоят официанты в белых перчатках вместе с гвардейцами. Вдруг я замечаю его. Встретившись глазами, мы отворачиваемся.

Медленно встаю.

– Прошу прощения.

– Не может удержать саке, – произносит Еси, когда я ухожу.

В холле тихо; никого, кроме нескольких человек: сановника, разговаривающего по телефону, пары камергеров, спорящих из-за графиков, фрейлин близняшек Грейди… стоп. Они как будто загораживают уборную. Любопытно. Одна из них со стаканом в руке открывает дверь. Вижу близняшек Грейди, склонившихся над женщиной. Это Мидори. Их мать. Руки ее прижаты к голове. Она одета в элегантное шелковое платье, но, по всей видимости, расстегивает его. Звучат резкие слова, и фрейлина отходит. Стакан воды остался нетронутым. Медленно иду и, остановившись, поворачиваюсь к ним. Фрейлины стоят плечом к плечу, преграждая мне путь. Можно подумать, у них есть шанс. Вся тяжесть моего испытующего взгляда оседает на их плечах, и они, глядя в пол, расходятся.

Захожу внутрь. Убедившись, что дверь плотно закрыта, осторожно спрашиваю:

– Все хорошо?

С тихим стоном Мидори отворачивается. Сощурив глаза, сестры смотрят на меня и встают перед матерью, пряча ее. Сдвигаюсь, пытаясь заглянуть через них.

– Могу я чем-нибудь помочь? Воды? Доктора?

Норико делает шаг вперед. На ней небесно-голубое платье с высоким воротом. Образ ее дополняют золотые искры гнева в глазах.

– Ты никому не скажешь ни слова, – произносит она.

– Конечно, я не…

Акико встает рядом с сестрой. На ней пастельно-зеленый наряд. Руки ее сжаты в кулаки.

– Тебе здесь не место.

Я отхожу.

– Я никому не скажу.

– Стоит тебе хотя бы подумать об этом, и мы тебя уничтожим, – обещает Норико.

– Повторюсь, я никому не скажу. Но это не самое лучшее место. Если можете, перенесите ее.

Сестры переглядываются. Снова выступает Норико:

– Мы сами решим, что лучше для нашей матери. А теперь будь добра, уходи.

Молча смотрю в глаза сначала одной, потом другой. Это и правда не мое дело. Пора уходить. Надеваю улыбку.

– Поправляйтесь, – громко произношу я, обращаясь к их матери. Они смотрят мне вслед.

Оказавшись снова в холле, иду в противоположную от банкетного зала сторону, все дальше и дальше, ища укромное местечко. Поворачиваю направо. В просторном коридоре практически никого, за исключением двух гвардейцев, стоящих под бамбуковыми фонарями. Когда я прохожу мимо, они вытягиваются в струнку. Заглушаемые красным ковром шаги становятся все быстрее и стремительнее, вторя яростно бьющемуся сердцу.

Наконец оказываюсь у дверей. Отворив их, проскальзываю внутрь и тихонько их закрываю. Я в том самом зале, где меня сегодня фотографировали. Сквозь окна просачивается яркий солнечный свет, подсвечивающий застывшие в воздухе пылинки.

На звук открывающейся двери резко разворачиваюсь. Это Акио. Я знала, что он пойдет за мной. Несколько секунд он молча смотрит на меня, наклонив голову. Лучи солнца освещают жесткие черты его лица. Он неотразим. Будто вырезан из мрамора и стекла.

– Вы покинули застолье, – только и говорит он.

Нежно улыбаюсь.

– Вы сказали, что нам нужно поговорить.

– Верно. – Он идет вперед.

Приподнимаю подбородок.

– Итак?

Молчание. Он качает головой.

– Я не знаю, с чего начать.

Смотрю на него как завороженная. Сердце бьется как бешеное, и прочие симптомы. Вытянув руку, он проводит пальцами по предплечью и берет мою ладонь в свою.

– Изуми. Принцесса. Редиска. – Он притягивает меня к себе. – Вы потанцуете со мной?

– Я… я не знаю, – колеблюсь я. У меня кружится голова. – В прошлый раз вышло не очень.

– В прошлый раз я поступил как идиот.

Что ж, когда мужчина прав, тут и спорить нечего. Кладу руку ему на плечо.

– Но у нас нет музыки. – В прошлый раз он сказал мне то же самое.

На его лице появляется улыбка.

– Я пришел подготовленный. – Он достает из кармана телефон и, прокрутив варианты, выбирает песню. Звучит The Rose. – Я не смог найти версию мужского хора геев. Поэтому придется слушать оригинал в исполнении Бетт Мидлер.

– Я переживу. – С выдохом расслабляюсь. С миром все в порядке.

Он опускает подбородок мне на голову, и мы плавно раскачиваемся под музыку.

– Как прошло знакомство с императором и императрицей?

– По-моему, хорошо. – Прижавшись к его груди, вкратце рассказываю об обеде, о шутках Еси, о близняшках Грейди с матерью в уборной.

– Принцесса Мидори уже давно чувствует себя неважно. Пресса будет жестоко критиковать ее за то, что она не вышла вместе с остальными послушать речь императора в день его рождения.

Я останавливаюсь.

– Но это несправедливо.

Взгляд его нежен, а голос жесток:

– Лучше она, чем вы.

– Не говорите такого, – отвечаю я, хотя всегда приятно, когда за тебя кто-то заступается.

– Но это правда.

Стучу его по груди.

– Просто больше не повторяйте.

– Я лучше промолчу.

Продолжаем танцевать. Песня заканчивается и начинается снова.

– Вы поставили песню на повтор?

– Я учился у лучших.

– Не думала, что вы вообще заметили.

– Конечно, заметил. – Он говорит тише, в голосе слышится хрипотца. – Когда речь заходит о вас, я замечаю все до единой мелочи.

Мы снова останавливаемся. Мое дыхание учащается. Его сердце словно рвется наружу.

– Вы скажете мне, о чем хотели со мной поговорить?

– Разве это не очевидно? – Он кладет руки мне на талию, под ними словно горит огонь.

– Я предпочитаю, чтобы мне подробно излагали свои мысли.

Его карие глаза сияют подозрительно ярко.

– Та ночь в Киото. Это была лучшая ночь за всю мою жизнь. И при одной лишь мысли, что она больше не повторится, что вы не будете моей… – Он крепче сжимает меня. – Редиска. Я безнадежно в тебя влюблен. – Я вздрагиваю. Чувства переполняют меня. Это самые ласковые слова, которые я когда-либо слышала. Которые когда-либо хотела услышать. Закрываю глаза и снова открываю. – Пожалуйста, скажи что-нибудь, – просит он.

C улыбкой опускаю голову. Все сошлось, все совпало. Как переплетенные пальцы. Как ключ и замок. Мы подходим друг другу, и нам нельзя быть порознь.

– Я думаю, что ты должен поцеловать меня.

Он выдыхает.

– Лучшая мысль, которую я когда-либо слышал.

Он опускает голову. Его губы касаются моих. Сначала робко, затем решительно. Я отвечаю ему взаимностью. Наши тела пылают. Мы расходимся и, удивленно глядя друг на друга, снова сближаемся. Губы ищут губы. Руки касаются рук. Здесь, на этом самом месте, в этом здании, на этой земле под ним, рушатся тысячелетние традиции.

Некоторые правила созданы, чтобы их нарушать.

СПЛЕТНИК ТОКИО

Срочные новости! Ее высочество принцессу Изуми застали с гвардейцем

15 мая 2021 года

В эксклюзивном материале «Сплетник Токио» раскрывает связь ее высочества принцессы Изуми с императорским гвардейцем Акио Кобаяши! Эти двое тайком ото всех проводили время вместе в Токио и в Киото. По сообщениям нашего источника, искра между ними пробежала во время первой встречи.

Все началось с жаркой дискуссии между ними, когда ее высочество принцесса Изуми прибыла в Японию. Она остановилась, чтобы воспользоваться уборной в кухне аэропорта, что не было предусмотрено графиком.

Помощник официанта Дэндзи Канроджи стал свидетелем напряженного спора между принцессой и ее гвардейцем. «Было очевидно, что они друг другу не понравились», – вспоминает он.

Как же враги превратились в любовников? Переломный момент произошел однажды ночью в Токио.

Принцесса сбежала из дворца, чтобы провести время в городе, и попала в неприятную ситуацию. На фотографиях, предоставленных эксклюзивно «Сплетнику Токио», нетрезвую принцессу из караоке-клуба выносит ее императорский гвардеец. По сообщениям нашего источника во дворце, в Киото эти двое сблизились еще больше.

Конечно, нельзя не вспомнить о том случае в больнице, произошедшем неделю назад. Здесь Кобаяши накрывает собой ее высочество принцессу Изуми после инцидента с тележкой. «Он слишком долго не отпускал ее, – комментирует наш источник. – Даже после того как угроза миновала, он продолжал ее крепко обнимать».

И, наконец, во время праздничного обеда по случаю дня рождения императора их поймали в пустом бальном зале танцующими и целующимися.

Так кто же этот императорский гвардеец, привлекший внимание принцессы? Его зовут Акио Кобаяши, сын бывшего императорского гвардейца Сигэко Кобаяши, удостоенного высоких наград. Несмотря на наследие его семьи, юноша собирался записаться в Воздушные силы самообороны Японии. «Его отец был подавлен, когда узнал, что сын не хочет следовать по его стопам, – комментирует друг семьи, предпочитающий не раскрывать своего имени. – И лишь когда заболела его мать и отец уволился с работы, Акио нехотя согласился стать императорским гвардейцем. Этот молодой человек всегда витал в облаках. Сначала он хотел быть пилотом, а теперь – жениться на принцессе!»

«Он перегнул палку, – говорит императорский блогер Химари Ватанабэ. – Мне жаль принцессу. Очевидно же, что ею воспользовались. Кобаяши по меньшей мере нужно уволить. Какой позор. Принцесса заслуживает лучшего».

Другие же видят ситуацию не так ясно, как Ватанабэ. «Оба виноваты, – заявляет источник в Управлении Императорского двора. – Принцесса сама привлекла внимание гвардейца. Она в душе романтик. Это слишком по-американски. Наглая, дерзкая и упрямая. Так что за рамки дозволенного вышли оба».

Агентство Императорского двора отказалось комментировать ситуацию.

27

На следующее утро я просыпаюсь от вибрирующего на тумбочке телефона. Вытянув руку, хватаю его. Туча сообщений от Нуры и девчонок. В последнем вопрос: «Ты в порядке?». И прикреплена статья. Открываю ее. Перед моими глазами мелькают слова:

Ее высочество принцесса Изуми.

Связь.

Императорский гвардеец.

Прикрываю рот рукой. Как низко. Непристойно. Акио – злодей. Я – американская выскочка. А фото и того хуже: в караоке-баре, возле ресторана в Киото, в госпитале и, наконец, со дня рождения императора. Изображения расплывчатые, словно кто-то снимал издалека. Судя по ракурсу, нас фотографировали от дверей. Кто-то следил за нами.

Пазл складывается. Источник во дворце. Тебе здесь не место.

Близняшки Грейди.

Должно быть, это их рук дело. Возможно, все это время они следили за мной. А я подыгрывала им, практически на блюдечке преподнесла им историю, которая может стать моей собственной гибелью.

О нет, Акио. Мысль о том, что ему может быть плохо, невыносима.

Нахожу его номер и звоню. Абонент отключен. Тогда пишу сообщение: Позвони мне. Прилетает отчет: не доставлено. Снова пишу – то же самое. Что за фигня? По дворцу разносятся голоса. Натягиваю халат и иду в гостиную. Здесь господин Фучигами, Марико, два камергера и куча другого персонала: секретари, пресс-атташе и гвардейцы. Ни Акио, ни наследного принца.

– Добрый день, – говорю я. Мой голос слегка дрожит. Да и тело, по правде говоря, тоже.

В гостиной воцаряется тишина. Все глаза устремляются на меня и тут же отворачиваются. Оцениваю себя: растрепанные волосы, банный халат, на глаза наворачиваются слезы. Плохо. Очень плохо. Как взрыв Звезды Смерти. Как Перчатка бесконечности Таноса.

– Изуми-сама, – произносит Марико.

Обращаюсь к господину Фучигами:

– Я не могу связаться с Акио.

В руке господина Фучигами звонит телефон, но он игнорирует его.

– Ваше Высочество, нам нужно многое обсудить. Возможно, вам стоило бы переодеться и подготовиться. И мы сядем и разработаем стратегию.

– Мы должны все отрицать, – говорит Марико у меня за спиной.

На лице господина Фучигами спокойная улыбка.

– Невозможно. Ущерб уже нанесен. Мы подыграем «Сплетнику Токио»: принцессу использовали.

– Нет, – выпаливаю я, сжимая руки в кулаки. – Только… нет. Акио. Где он? Мне нужно поговорить с ним.

Господин Фучигами смотрит на меня недоумевающим взглядом, почему я до сих пор здесь: разве я не сказал тебе уходить?

– Господин Кобаяши больше не императорский гвардеец. Вам назначат нового, который будет знать свое место.

Уволен. Акио уволен. Это моя вина.

У меня в ушах звенит. Трудно даже представить. Подкатывает тошнота. Выглядит все очень плохо. Какой ущерб я нанесла? Боже, как я на себя зла. Но, возможно, другие злятся на меня еще сильнее.

– Хорошо, а где тогда мой отец? Я бы хотела переговорить с ним.

– Наследный принц сейчас с Его Величеством императором, – отвечает господин Фучигами. – Ваш дедушка измучен вчерашними событиями. Боюсь, их нельзя отрывать от обсуждения императорских дел. Однако ваш отец в курсе событий и встретится с вами сегодня вечером за ужином.

У меня все внутри сжимается. Меня никогда не били под дых, но уверена: ощущения такие же. Не хочу смотреть на господина Фучигами. Вспоминаю слова отца после свадьбы премьер-министра: Не могу даже представить, что бы написали в газетах и какие бы это повлекло за собой последствия. От членов императорской семьи ожидается безупречное поведение.

– Хорошо. – Мой голос срывается. Не могу подобрать слова. К чему беспокойство? Разворачиваюсь и выхожу из гостиной.

За моей спиной снова возобновляется разговор. Я не останавливаюсь. Нахожу нить надежды и цепляюсь за нее. Открываю ящики в шкафу, достаю футболку и леггинсы и надеваю их. Путь мне преграждает Марико.

– Куда вы направляетесь? – осторожно спрашивает она.

– Мне нужно увидеть Акио.

– Изуми-сама, – с сочувствием произносит она.

– Дайте мне пройти. – У меня ноги ватные. Хочу сжаться. Забраться в кровать и дождаться, когда все разрешится. Так, возьми себя в руки.

– Вы не можете увидеть его сейчас.

– Пожалуйста, вызовите водителя, – нетвердым голосом прошу я.

– Это неразумно, – говорит Марико.

Вытираю пальцем нос. Слезы так и текут.

– Вы не понимаете. Мне нужно увидеть его.

Марико кладет руки мне на плечи и сжимает их.

– Если вы поедете к его родителям, то только усугубите ситуацию. Вокруг их дома полно папарацци. Лучшее, что вы можете сделать для себя и для Акио, это дождаться, когда все утихнет.

Стою, не произнося ни слова. Марико права. Незачем подливать масло в огонь. Но я не хочу, чтобы он думал, будто я бросила его. Вдруг мне приходит идея.

– В таком случае, смогли бы вы ему передать кое-что от меня? – Письмо. Я напишу ему письмо.

Ноздри Марико раздуваются.

– Господин Фучигами до сих пор здесь. Он приказал никого не впускать во дворец и никого не выпускать. – В раздумьях она крутит большими пальцами. – Но я случайно узнала, что на вашего кузена Еси, который сейчас у себя дома, эти ограничения не распространяются. Возможно, вы хотите принять душ? С открытым окном? Знаете, на улице такой свежий, приятный ветерок! Конечно, я попрошу охрану расчистить территорию.

Хочу расцеловать ее, но вместо этого улыбаюсь. И печально и радостно одновременно.

– Хорошая мысль. Могли бы вы приготовить мои спортивные кроссовки и бумагу? Ну, вам известно о моем пристрастии мыться с этими вещами.

– Да, Ваше Высочество, – мудро отвечает Марико. – Могу предложить вам толстовку с капюшоном? Что-нибудь темное, что сливается с деревьями на территории? Есть у меня кое-что на примете: как раз в моде этой весной и прекрасно подходит для побега через лес.

28

Акио,

Не вычеркивай.

Меня из памяти, из

Твоего сердца,

Пусть все будет как раньше,

Ты и я против мира.

Мне очень жаль, что так вышло. Встретимся в час дня у знака «40» на проезжей части возле территории дворца.

Изуми

Натянув капюшон, несусь по территории. Вся запыхалась, пока добежала до дома Еси. Современной архитектурой и четкими линиями он напоминает дворец Тогу, но немного меньше размером, не так велик.

Слышу, как за моей спиной хрустит гравий. Взвод курка.

– Когукеисацу но меиреи де, те о агете кудасаи. – Никогда не думала, что знание японского однажды спасет мне жизнь. Как хорошо, что я понимаю его настолько, что могу следовать приказу. Руки вверх.

Поворачиваюсь, держа руки поднятыми. Пальцами зажимаю письмо. Это Рейна. Она целится прямо мне в грудь.

– Ваше Высочество. – Рейна убирает оружие в кобуру и низко кланяется. – Прошу прощения. Я перепутала вас с очередной фанаткой Еси.

– Вс-с-се н-н-нормально, – отвечаю я с возведенными к небу руками.

– Вы можете опустить руки. – Взгляд Рейны суров.

Медленно их опускаю.

– Еси у себя? – Это скорее утверждение, чем вопрос. Куда бы он ни направился, Рейна сопровождает его. Мой пульс зашкаливает. Вдох-выдох. Дышу, пытаясь преодолеть пережитый предсмертный ужас.

Она кивает в сторону дома.

– Он там. Вернулся только в три ночи. Возможно, еще не проснулся. Да и голова у него, скорее всего, раскалывается. Говорите так громко, как можете. А лучше позвоните в звонок – он ненавидит его.

Ого, Рейна. Ну давай, расскажи мне, что ты на самом деле чувствуешь.

– Я не должна быть здесь, – говорю я, глядя на микрофон в ее ухе.

Она пожимает плечами.

– Вы забываете, что я навела на вас пистолет, я забываю, что видела вас здесь.

– Идет. – Мы кланяемся друг другу. Рейна снова сливается с ландшафтом. Я стучу в дверь, а затем – Рейна, только ради тебя – три раза подряд нажимаю на звонок. Проснись. Проснись. ПРОСНИСЬ!

Через несколько минут появляется Еси. Его волосы растрепаны и торчат в разные стороны. На нем белая футболка с V-образным вырезом, а на его велюровых спортивных штанах по бокам золотые полоски. Он протяжно стонет от боли.

– Я же сказал Рейне: никаких посетителей! – кричит он в сторону деревьев. Я не уверена, но догадываюсь: где бы Рейна ни находилась, она показывает ему средний палец. – А, это ты. – Еси смотрит на меня обеспокоенным взглядом. – Как ты, дорогая? Держишься? Так же говорится? Звучит как-то неправильно.

Снимаю капюшон.

– Ты знаешь, что случилось?

Он фыркает.

– Неважно, есть запрет на медиа или нет, вся семья в курсе. Управление Императорского двора разослало уведомление. – Облокотившись на дверной косяк, он ухмыляется. – Грязная, грязная девчонка. Я и не знал, что у тебя с твоим гвардейцем роман. Проходи и расскажи твоему кузену Еси все до мельчайших подробностей. А я принесу тебе выпить. Как там говорят американцы? Где-то сейчас пять вечера[84]. Уверен, здесь я не ошибся.

Еси разворачивается, и я, схватив его за футболку, тяну кузена назад.

– Руки прочь, – ужасается он. – Это «Диор».

Разжимаю руку.

– Послушай, мне нужно, чтобы ты передал кое-что Акио.

Еси вскидывает голову.

– Заинтриговала. Рассказывай.

– Это. – И вручаю ему письмо. – Пожалуйста, это важно. – И говорю ему адрес Акио. – Я не могу отправиться туда сама.

– Вероятно, телефон конфисковало Управление Императорского двора. – Еси крутит в руках письмо. – И что там написано? Не знаю, как сильно хочу быть втянут в твой сексуальный скандал.

– Я просто хочу договориться о месте встречи. Мне нужно поговорить с ним.

Его лицо смягчается.

– Изуми. Что ты делаешь? Ты ведь понимаешь, что ничем хорошим это не закончится, так? Ты же не думаешь, что можешь встречаться с представителем рабочего класса?

– Сачико выходит замуж за простолюдина.

– Сачико выходит замуж за наследника рисовой империи из рода Такамори. Рю способен дать ей тот уровень жизни, к которому она привыкла. Такаи, такаи, такаи. – Эти три слова – всем известное клише. Игра слов: хороший доход, хорошее образование, высокий рост. Идеальное описание потенциального претендента на место возлюбленного. Еси пытается вернуть мне письмо. Я отступаю, отказываясь принимать его.

– Пожалуйста. Ради меня.

Смирившись, он протяжно вздыхает. Он скрещивает руки, держа письмо подмышкой.

– И что случится, если он появится? Вы сбежите?

– Если появится. Никаких побегов.

– А что случится, если не появится?

Звезды взорвутся. Земля остановится. Переминаюсь с ноги на ногу, глядя в пол.

– Не знаю. – Шумно выдыхаю. Япония – это Акио. Акио – это Япония. Крепко зажмуриваюсь, затем открываю глаза. – Просто передай ему записку. Уверена: он придет.

Еси ковыряет языком за щекой.

– Передам.

Улыбаюсь и подхожу, чтобы обнять его.

– Спасибо. Ты даже не представляешь, сколько это значит для меня.

Он обвивает меня руками.

– Знаю-знаю: я лучший. – Сжав меня крепче, выпускает из объятий. – И пожалуйста, умоляю тебя. Приведи в порядок свои волосы. В таком виде ты не покоришь ни одно сердце.

– Ты худший, Еси. Самый худший, – говорю я, впервые за день улыбнувшись.

Он прижимает письмо к сердцу.

– Ты даже не представляешь, как я тронут твоими словами.

Скрещиваю руки.

– Уверена: Рейна тебя просто ненавидит.

– Неправда. Профанация. Она ослеплена своей любовью ко мне. – Еси размахивает передо мной письмом. – С гвардейцем или без, у тебя все будет хорошо. Поверь мне. Я был влюблен полдюжины раз. Ты переживешь.

– Конечно. – Менее убедительно ответить просто невозможно.

Оставив Еси с письмом в руках, мчусь обратно во дворец. Из головы не выходят мысли об Акио. О его великодушии. О его добрых глазах. О нашем поцелуе. Это не конец.

29

Я пришла раньше времени. Марико прикрывает меня: если вдруг кто-то во дворце спросит, где я, то я сплю. Я у знака с отметкой «40», высоко в небе светит яркое солнце. На мне та же одежда, что и утром. Я не прислушалась к совету Еси.

Проверив время, сую руки в карманы. Почти час. Какая-то машина меняет полосу движения, замедляет ход и, мигая красными лампами, останавливается у обочины. Открывается дверь. У меня захватывает дух. Это не Акио. Из авто выходит парочка девушек и, хихикая, уходят.

Прошло уже двадцать минут. Вот теперь он опаздывает. Все в порядке. Пробки в Токио еще те. Быть может, его маме нужна помощь. Или он не смог прорваться сквозь толпу, окружающую его дом. Точно, вот в чем дело. Проходят минуты; ищу ему оправдания, а время тикает. Миновал целый час. Смотрю на пролетающие мимо машины. Забавно, как летит жизнь, когда моя, кажется, остановилась. Уже два. Неподалеку замечаю скамейку и опускаюсь на нее.

Нура начеку и пишет мне сообщения.

Нура: Ну что?

Я: Ничего.

Я: Скажи мне честно.

Нура: Всегда.

Я: Если из-за важного тебе человека тебя увольняют с работы, ты же простишь его, верно? Даже если эта работа была для тебя и твоей семьи всем? Несмотря на то, что должность передавалась из поколения в поколение и означала почитание вековых традиций? И позор, с которым тебя оттуда гонят, навсегда покроет тенью всю твою семью?

Нура: О, милая.

Конечно. Сижу, почти не дыша. Больно, будто сотни ледяных шипов пронзают мне легкие. Надежда моя умерла. Ничего не осталось. Никаких эмоций. Ничто не может мне помочь. Акио никогда не опаздывает – он просто не приходит.

Пора возвращаться. Кажется, внутри меня пусто, тело меня не слушается. Бреду во дворец.

В комнате меня ждет Марико.

– Он не пришел? – спрашивает она.

Качаю головой. Не хочу об этом говорить. Не могу. Слоняюсь по комнате, прикасаюсь к лежащему на кровати пуховому одеялу. О чем я здесь только не грезила. Перевожу взгляд на золотой сундук. Вместо ириса здесь теперь стоит дерево бонсай. Разглядываю его: изогнутые ветки торчат во все стороны. Ну вылитая я. Вывихнутую кость можно вставить на место, но двигаться как прежде она уже не будет. То же и с решившими вернуться в Японию американцами японского происхождения. Внешне они похожи, но на этом все сходство и заканчивается. Они другие. Искаженные. Иностранцы. И это жуткая правда.

Мне здесь не место. Между мной и Японией пропасть. Мне никогда до конца не понять традиций, культуры, правил. Я выучила последний урок: принцессы не встречаются с гвардейцами. Не указывают пальцем, не идут впереди наследного принца. Не носят штаны в аэропорту. Не говорят о сестре премьер-министра. Так не делается.

– Изуми-сама, – обращается Марико.

– Я в порядке, – равнодушно отвечаю я. Ну или по крайней мере буду в порядке. Следующая остановка – шкаф. Не обращая внимания на полки с одеждой пастельных тонов, достаю свою красную спортивную сумку. Яркий цвет выбивается из общей цветовой гаммы. О, какая ирония! И как я могла подумать, что когда-нибудь стану одной из них?

– Что вы делаете? – Марико в растерянности. На ее лице одновременно выражаются огорчение, доброта и несогласие.

– Собираюсь домой. – Факт остается фактом: если бы я не приехала в Японию, ничего этого не случилось бы. Я думала, что мои корни разрослись настолько, что способны пробить возведенные вокруг меня стены. Как я была глупа. Твоя жизнь пропорциональна горшку, в который тебя посадили.

Упаковываю в сумку легинсы, свитшоты и нижнее белье с мишками. Вибрирует телефон. На экране высвечивается корона – смайлик, которым я обозначила в телефонной книжке отца. Он оставляет голосовое сообщение, за которым следует текст. Нам нужно поговорить. Скоро освобожусь. Удаляю с экрана все уведомления.

Марико смотрит на меня.

– И вы не сообщите ему о своем решении?

Нам нужно поговорить. Последний раз, когда я слышала от него эти слова, он был зол. Не могу представить, в каком он сейчас бешенстве. Да и знать не хочется. К тому же…

– Так лучше, – говорю я. Проще разойтись по-хорошему. Все дело в том, что с моим исчезновением все у всех будет хорошо. Возможно, даже лучше, чем прежде. Все вернется на круги своя. Вот только Акио… я никогда себе этого не прощу.

Собираю вещи. Марико стоит рядом; на ее глазах происходит катастрофа. Набрав маму, зажимаю телефон плечом.

– Зум-Зум? – Голос у нее сонный.

– Я хочу домой. Забронируешь мне билет на самолет?

Слышу шарканье, затем – щелчок: она включила свет.

– Что происходит?

Молчу, сжав зубы.

– Изуми. Ответь мне.

Вдох-выдох. Всхлипываю.

– Токио отвратителен.

– А что отец?

– Пожалуйста, мам, – вырывается у меня. – Помоги мне выбраться отсюда. Потом все расскажу.

Я просто хочу вернуться домой живой, пусть и искалеченной.

Она отвечает не сразу. Голос ее ровный.

– Хорошо. Дай мне несколько минут.

Вешаю трубку. Она взялась за дело. Сумка набита, и я застегиваю ее.

– Подождите, – говорит Марико. Она достает из тумбочки папку с историей маминой семьи и протягивает мне. Беру ее в руки, но Марико не отпускает. Начинаем играть в перетягивание каната. – Пожалуйста, подумайте хорошенько.

– Все решено. – Разве она не видит этого в моих глазах? Я непоколебима. Марико ослабляет хватку, и я, убрав папку в сумку, застегиваю молнию.

– Вот и все? – Голос Марико ровный, но глаза блестят. – Вы просто возьмете и уедете?

– Вот и все. – Обе плачем, не в силах остановить слезы. – Но знайте: вы – лучшая фрейлина, которая у меня когда-либо была.

Она еле заметно закатывает глаза.

– Я единственная фрейлина, которая у вас когда-либо была.

– Да, но я уверена: вы – самая-самая. А еще вы замечательный друг. – Она должна была родиться принцессой. – Вы намного выше всяких Акико с Норикой и школьных хулиганов, которые унижали вас. Я никогда вас не забуду.

Марико всхлипывает. Найдя спрятанный в рукаве платочек, она высмаркивается.

– Каков план действий? Как вы думаете уехать отсюда?

– Я поймаю такси на проезжей части.

Она качает головой.

– Нет. Так не пойдет. Я вызову вам машину. Она будет ждать вас у знака на дороге.

– Вы серьезно?

– Конечно, – отвечает Марико, снова вся такая чопорная и правильная. – Я ваша фрейлина. Это мой долг и честь.

30

В 1991 году в Японии провели исследование феномена нейровегетативных реакций на психологический стресс, который приводит к дисфункции левого желудочка сердца. Заболевание получило название кардиомиопатия такоцубо.

Итак, синдром разбитого сердца – это не вымысел.

Полет домой прошел гладко. Когда самолет приземлился, бортпроводница, обаятельно и доброжелательно улыбаясь, пожелала хорошего дня. Выученная речь. Кивнув по привычке, отвечаю:

– Спасибо, но у меня другие планы.

Я устала, хочется рыдать. Как мне хреново. При первой же возможности постараюсь отключиться. К несчастью, я до абсурда эмоциональна. Всплакнула из-за фильмов в самолете. При виде возвращавшейся из медового месяца парочки на глаза навернулись слезы. А когда бортпроводница спросила, чего я хочу – рыбу или салат с козьим сыром и маринованным редисом, я разревелась.

Одиноко бреду по аэропорту. Я привыкла к хмурому Акио, суетящейся Марико и господину Фучигами, рассказывающему об исторических достопримечательностях. Состояние: сжечь-все-дотла. Поэтому все звонки с международных номеров я заблокировала. Связаться со мной могут только мама и БАД.

Спускаюсь на эскалатору. Плечо оттягивает сумка, набитая моими глубокими эмоциональными переживаниями. В следующий раз, когда я узнаю о том, что я принцесса и мне страстно захочется найти отца, то приму разумное решение и убью это желание на корню. Да уж. В следующий раз.

Мама уже ждет меня. Впервые за день улыбаюсь при виде Тамагочи, которого она взяла с собой. Беру его на руки, а он рычит и вырывается. Что ж, отпускаю. И он тут же прячется за мамой.

– Осторожно. Я уверена, что сегодня утром он ел оленьи какашки, – предупреждает мама.

– Он обожает всякое дерьмо.

Глажу Тамагочи по голове, а он кусает меня за руку. Затем, обняв маму, утыкаюсь носом ей в шею. Слезы льются рекой. Я так привыкла кланяться и кивать, что физические прикосновения кажутся чем-то новым и вместе с тем таким долгожданным. Чувствую приятный аромат благовоний и стирального порошка. Как дома. Мир вдруг сразу преображается. По крайней мере, становится чуточку лучше.

Она проводит по волосам, треплет меня за щеки.

– Ох, Зум-Зум. Расскажешь все в машине. А пока – пойдем за вещами.

Обнявшись за плечи, идем к багажной карусели. Я повисла на ней всем телом, отяжелевшим от печали.

Багаж уже ездит по ленте. Нахожу свою сумку и вдруг замечаю ярко-розовую табличку. С возвращением из больницы! Сыпь прошла, ура! Три улыбающиеся девчонки яростно машут. Нура, Хансани и Глори.

– Они сами настояли приехать, – открещивается мама. Она знает, что нет смысла пытаться нас разлучить. То, что собрал сам бог, не разобрать ни одному мужчине (или женщине). – Тебе придется сесть посередине. Будет тесно.

Мне все равно. Я подбегаю к ним и обнимаю каждую.

– А я говорила, что табличка – это перебор, – шепчет Хансани. В начальной школе она отличалась болтливостью. Она верна своим привычкам и не стыдится этого.

Отойдя, смотрю на них по очереди.

– Как же я вас ненавижу. – И, обращаясь к Хансани: – Кроме тебя. Ты потрясная. – И снова прижимаю их.

До дома пять часов езды. Я – главное развлечение и рассказываю им все, вплоть до самых горьких подробностей. Как мы с Акио поначалу возненавидели друг друга. Как развивались отношения с отцом. Как близняшки Грейди на каждом шагу подставляли мне подножки и устроили грандиозный финал, сдав со всеми потрохами мой запретный роман таблоидам. Кустарники за окном сменились сосновым лесом. Пол в машине усыпан фантиками и обертками. Девчонки серьезно подготовились, а у Глори с собой даже бисквит из «Сытого медведя».

– Ты сказала об этом отцу? – спрашивает мама.

Молчу. Конечно, говорила. После свадьбы премьер-министра я пыталась объяснить ему, что близняшки меня подставили, но он отверг мои слова. Приятно? Не очень. Совсем неприятно. Вместо этого говорю:

– Они меня бесят, – и изображаю глупые злые лица близняшек.

– Уверена: любой суд присяжных оправдал бы тебя, – утешает меня Нура.

В зеркале заднего вида вижу мамину улыбку. Хансани сидит впереди. Из нее идеальный второй пилот: жизнерадостная и яркая, она указывает на интересные достопримечательности. Нура и Глори зажали меня, а я и не против. Здорово, как в коконе. С ними ничто не может задеть меня. По крайней мере, могу забыть на время о своих переживаниях.

– Мне уже все равно. – На самом деле нет, но есть вещи посерьезнее, на которые стоит обратить внимание. Мое разбитое сердце, например. – Акио ненавидит меня. Я разрушила его жизнь.

Вот почему он не пришел на встречу. Неудивительно: после всего того, что я натворила. Любовь способна ранить так же легко, как и исцелить.

– Быть может, – осторожно произносит Глори, – тебе нужно дать ему время, чтобы прийти в себя.

Возможно, Глори – скрытый романтик. Я рада, что развод ее родителей не слишком сказался не ней. Она сумеет построить отношения, а вот я…

Я уехала слишком рано? Так просто сдалась?

– Нет, – отвечаю я. Глори не была на моем месте. Она не ждала на тротуаре, глядя на скользящее по небу солнце, с открытым сердцем и обнаженной, избитой душой. – Уже и неважно. Я никогда не была одной из них. В Японии мне не место.

Нура гладит меня по ноге. Откидываю голову назад и закрываю глаза. Не бывает счастливых концов. Сказки – вымысел.

Конец.

31

Прошла неделя. Я сижу в своей комнате. Какое-то время я следила за таблоидами. Они все писали и писали о моем романе, накинувшись, как коршуны, хотя Акио исчез, а я на другом континенте. Не выдержав, я переключилась на низкосортное ТВ и в основном смотрела реалити-шоу. На седьмой день я взахлеб смотрю историю о парне с пятью женами. Жалость к себе побила все рекорды. Да за такое полагается награда! Убеждаю себя, что так и должно быть, что ничего плохого здесь нет. Сама себя обманываю. А еще я не мылась. На улице тепло, а кондиционера нет. Так что обстановка не очень.

Мама неохотно поддерживает мой новый отшельнический образ жизни. Она приносит еду с напитками и проверяет, чтобы жалюзи были открыты, даже когда я шиплю на солнце, как вампир. Заходил Джон. Он принес мне настойку от разбитого сердца и перечную мяту для ароматерапии, чтобы улучшить настроение и повысить уровень энергии.

Залетает Нура. При виде меня в рождественской пижаме, которую я выбрала сегодня, спрашивает:

– Кое-кто забыл, что уже день? – Ее волосы сегодня сияют. Бесит.

Злобно таращусь на нее, молясь о сладком избавлении смертью.

Она принюхивается.

– Сегодня твоя срамная пещера хотя бы пахнет получше. Что это: пачули? Перечная мята?

Перекатываюсь на спину.

– Джонс принес.

– Ты хоть выходила?

– Мама открыла утром окно. – Я не говорю, что целую неделю безвылазно сидела дома. Незачем выходить на улицу. Мир жесток. Через несколько дней вручение дипломов. Мантия и шапочка висят в шкафу. Видимо, придется пойти. Джонс планирует праздничный ужин. Я на тысячу процентов уверена: он просто хочет провести время с мамой. Вижу его насквозь, и даже его безответную любовь. Бедный дурачок. Мне жаль его. Правда.

Жены на экране причитают о том, как подверглись преследованиям за свои убеждения. Закатив глаза, Нура выключает шоу.

– Эй! – холодно вскрикиваю я. – Вообще-то, я смотрела программу.

– Зум-Зум. – Она садится на кровать. – Ты пробила дно.

Поворачиваюсь к ней.

– Я не могу. Просто не могу. Очень больно. – Думаю только о том, что у меня когда-то было. Что я потеряла. Что я сломлена. – Мне казалось, Япония даст ответы на все вопросы. Но я по-прежнему я. Ничего не изменилось. – Зажмуриваюсь. Из уголков глаз просачиваются слезы. За семидневную реалити-шоу-кому я поняла одно: разницы никакой.

Нура ложится рядом, свернувшись клубочком. Мы почти соприкасаемся носами.

– Почему все так плохо? – Ее темные глаза полны беспокойства.

– Ты когда-нибудь чувствовала, будто на земле нет для тебя места? Словно в тебе живут две несовместимые половинки? Я недоамериканка. И недояпонка. – Я надеялась, что поездка в другую страну и знакомство с отцом помогут мне почувствовать себя целой, подскажут, как соединить между собой эти разрозненные части.

Проходит несколько секунд.

– А, ясно. У тебя экзистенциальная дилемма под названием «рожденный в белой Америке человек другой национальности».

– Для нее есть название?

– Наверняка.

– А противоядие какое? – В сердце зарождается крупица надежды.

– Не уверена, что против этого есть лекарство. Некоторые эмоции нужно просто пережить.

– Значит, простого решения не существует?

– Думаю, нет. Прости. Нам всем предстоит выяснить, кто мы и где наше место.

– И где же мое место?

– Ну, я точно не уверена, но думаю, ты неплохо смотришься рядом со мной. И Глори, и Хансани, конечно, тоже. Но со мной лучше всего. Потому что я лучшая. – Нура улыбается. – Это уже кое-что, правда?

Шмыгнув носом, вытираю его о простыню.

– Даже больше, чем кое-что.

– Возвращайся в мир живых, – говорит Нура, беря мои руки в свои и кладя их между нами. – Если и нет ответа на твой вопрос, то мы, вечно сбитые с толку, можем просто быть вместе. Ты нужна нам. – Она кривится. – К тому же тебе нужно постирать простыни. Почему они пахнут кислятиной?

Точно. Несколько дней назад я разлила молоко. Ее побуждения заставили меня задуматься. Нура права: эта деградация не про меня. Мое естественное состояние – быть на солнечной стороне улицы[85]. К тому же мне пора выбираться из трясины реалити-шоу. Я должна сделать этот шаг. Для себя. И для мира. Пора возвращаться на землю живых и приносить пользу обществу. Хотя бы вполсилы.

Мы начинаем с маленьких шагов – разбираем кровать. Нура давится от смеха, когда на пол падают крошки и обертки. Она слишком преувеличивает, спрашивая у мамы, не найдется ли защитного костюма. Так, не заморачиваться.

Мы заряжаем стиральную машинку, как вдруг – в дверь стучат. Я щедро лью средство для стирки в барабан и закрываю люк. Должно сработать.

Снова стук.

– Скорее всего, Джонс, – говорю Нуре, обгоняя ее. Вчера он обещал принести свежего меда. Тамагочи как не в себе несется за мной.

Дверь открывается. Моя челюсть падает. Я так и ахнула.

Нура позади меня резко останавливается.

– Он здесь, – кричит она шепотом. – Азиатский Джордж Клуни. Во плоти.

Я дар речи потеряла. Дыхание перекрыло. Чувствую себя выброшенной на берег рыбой. В дверях, как ни в чем не бывало, стоит мой отец. Наследный принц Японии. Собственной персоной.

32

Он добродушно и приветливо улыбается.

– Я нашел тебя, Изуми-тян, – с поклоном говорит он.

– Что… что вы здесь делаете? – Понюхав туфли, Тамагочи хватает отца за штанину. Нахожу на полу косточку и бросаю в зал. Собака за ней.

– Ты сама пригласила меня, – простодушно отвечает он.

– О боже, – мямлит Нура. – Все, я звоню девчонкам по «ФейсТайму».

– Здравствуй. – Отец поднимает голову, разглядывая стоящую позади меня Нуру. – Я Макото. Или коротко, Мак. Отец Изуми-тян. – И протягивает руку.

Нура мгновенно убирает телефон в карман и отталкивает меня с прохода, что, в общем-то, нетрудно: мои силы на нуле. Она пожимает отцу руку.

– Нура. Моя фамилия Фарзад. Никакой связи с теми Фарзад, что владеют химчисткой.

– Подруга Изуми. Она много рассказывала о тебе. – Нура хихикает. Реально хихикает. И все еще не выпускает руку отца. Так, с этим пора заканчивать. Разъединив их, отпихиваю Нуру бедром. Успокойся, детка.

– Я не ожидала вашего приезда. – Только сейчас замечаю, что моя клетчатая пижама застегнута наискось. Отец, кажется, никогда не видел меня одетой как попало. Как я выгляжу? Хороший вопрос. Отстойно. Просто отвратительно.

– Не ожидала? – Он в недоумении, но делает вид, словно ничего не произошло. Как будто я не поставила его в неловкое положение выдуманным бурным романом. Как будто я не сбежала не попрощавшись. – Я, кажется, приехал чуть раньше вручения аттестатов. Как бы там ни было, я здесь.

Мне нечего сказать.

Нура подталкивает меня, тихо говоря:

– Он здесь.

– Не нужно было, вы не можете… – Тараторю я. Что я пытаюсь сказать ему? – Я и не думала, что вы приедете. Из-за графика. Нельзя брать даже выходные. Вам здесь не место. – Говорить эти слова так же противно, как и слышать их, но моя жизнь разграничена: с одной стороны – Япония, с другой – Америка, а между ними пролегает граница. И эти части никогда не встретятся.

– Разумеется, мое место здесь. Ведь ты здесь, – произносит он, как будто это все объясняет. – Я принес подарок.

Он держит желтую коробочку Tokyo Bananas[86]. Их можно купить в аэропорту. Отец обеими руками протягивает мне подарок.

Приходить с омияге[87] – это традиция. Я не могу отказаться. Обеими руками беру коробочку и благодарю. Затем отхожу и, бросив на стол сладости, кулаком сжимаю дверную ручку. Захлопнуть бы дверь прямо перед его носом! Должно быть, он чувствует мой настрой и потому ставит на порог ногу.

– Изуми. Ты уехала не попрощавшись.

Опускаю голову.

– Так было лучше. Я подумала…

– Что? Что я разозлюсь? Что отвернусь от тебя?

– Да. – Один ответ на все вопросы. Чувствую на плече руку Нуры. – Вы говорили, что от членов императорской семьи ожидается безупречное поведение.

Он морщит лоб.

– Я говорил такое, согласен. Но речь шла о таблоидах. Для членов императорской семьи СМИ завышают планку, и удержаться на этом уровне невозможно. Но никто не безупречен. Я бы никогда не стал винить тебя за ошибки. Ты ведь об этом подумала?

– Вы были в ярости от одной только мысли о скандале в прессе. – Скрещиваю руки и тут же их опускаю.

– Нет, – медленно произносит он. – Я был в ярости из-за того, что своими злобными репортажами таблоиды могут расстроить тебя. Я был в ярости за тебя. Пытался защитить тебя. – Его нога все еще на пороге. – Это моя вина. Я хотел, чтобы ты приехала в Японию, познакомилась со мной и со всей семьей, но не проводил с тобой достаточно времени. Я не оценил в полной мере преподнесенный мне подарок – быть с тобой там, в Японии. Я слишком строго придерживался графика и встреч. Наше совместное время не должно быть ничем ограничено. – Он с улыбкой разводит руки в стороны. – И вот я здесь. Ты пробыла в Японии не одну неделю, изучая, откуда я. Теперь моя очередь узнать, откуда ты.

Я застыла. На сердце легчает. Голова кружится. Он пытался защитить меня, был зол за меня…

Нура снова тыкает меня локтем.

– Чего ты ждешь? Дай человеку зайти в дом, Зум-Зум. Она просто удивлена. – Последние слова Нура говорит моему отцу. Она прикрывает меня по умолчанию. Многолетние проделки даром не прошли – и мы действуем на автомате. – Ей нужно несколько минут, чтобы привести себя в порядок. А мы пока можем пройтись. Я бы с удовольствием показала вам Маунт-Шасту и местные достопримечательности. Если вам интересно разведение коз…

В комнату заходит мама.

– Зум-Зум, ты снова перегрузила стиральную ма…

– Ханако, – произносит отец. Ого! У него лицо проясняется. С силой тысячи солнц.

Резко остановившись, мама хватается за спинку стула. Бледнеет.

– Макото.

Он подается вперед, но мы с Нурой преграждаем ему путь.

– Прошу прощения, что ворвался вот так… – извиняется он поверх нас и замолкает, качая головой, как в приступе. – Прости меня. Ты нисколько не изменилась.

Мы с Нурой одновременно переводим взгляды на маму. Она мнется, проводя руками по волосам.

– Ну… я… э… я еще даже не одевалась. – Как по мне, выглядит она очень даже мило, как обычно в выходной: джинсы, босые ноги и одна из ее футболок с феминистской надписью. На сегодняшней написано «Верьте женщинам»[88]. – Я убиралась.

Отец протискивается между нами.

– Ты выглядишь очаровательно.

– Ты видишь то же, что и я? – тихо спрашивает Нура, сжимая мою ладонь. – Они же пожирают друг друга глазами!

– Заткнись, – шепчу ей в ответ. – Здесь вообще-то взрослые.

Отец стоит перед мамой, закрывая ее собой, так что я ее не вижу.

– Что ты здесь делаешь? – задает она тот же вопрос, что и я.

– Я здесь, чтобы все исправить, – только и отвечает он.

На улице раздается сирена. Сначала одна, потом другая, третья. Вой все ближе и ближе. За окнами мигают красно-синие лампочки. На подъездную дорожку влетает полиция Маунт-Шасты вместе с какими-то темными машинами. От резкого тормоза из-под колес разлетается гравий. Отец отходит от мамы.

– Ах, мне следовало предупредить вас. Я никому не сообщил, куда еду. Похоже, это полиция. Меня поймали. – Он не раскаивается. Нисколько. А потом он делает то, чего я раньше за ним не замечала.

Смеется.

Выпроваживаю Нуру.

Целых два часа разгребали хаос, который создал отец. Здесь и полиция, и посол Японии. Даже президент позвонил и пригласил отца на ужин в Белый дом. Управление Императорского двора уже в пути. К утру здесь будут камергеры и императорские гвардейцы. А пока у нашего дома всего четыре полицейские машины и агенты секретной службы. Поскольку служба безопасности не успела проверить ни один из местных отелей, у нас не было другого выбора, кроме как оставить его у себя.

Отец доволен как слон. И спокоен как удав. Мама вся взъерошена, то с удивлением взглянет на отца, то занервничает. Никогда ее такой не видела. Накрывая стол к ужину, разлила стакан воды. Сожгла равиоли. А потом неистово извинялась.

– Ты, конечно, к такому не привык… – Произносит мама, глядя на стол: макароны в треснувшем блюде, столовые приборы из разных наборов, посуда с блошиного рынка. А еще поверх футболки она надела кардиган, который носит на работу.

– Все замечательно. – Он как будто искренне рад. Плавно расстегнув манжеты, он закатывает рукава. Обычный человек, готовый подкрепиться.

Что до меня, то я еще не поняла своей реакции. Дела определенно круто изменились.

– Хочешь пиво? Ты ведь до сих пор любишь его, так? – спрашивает мама. – Правда, у меня нет ни одной банки, но, уверена, у Джонса что-нибудь найдется. Помнишь, он изучал все этапы пивоварения?

Последний вопрос адресован мне. Ой, ну что за словесный понос.

– Кто такой Джонс? – спрашивает отец, кладя бумажную салфетку на колени. Во дворце я ни разу не видела бумажных салфеток – только хлопковые или льняные, тщательно отутюженные и аккуратно сложенные. В зависимости от поданного блюда столовое серебро или подогревали, или охлаждали. А наши приборы только-только из посудомойки, с каплями.

– Мамин ухажер.

Отец подавился водой.

– Зум-Зум, – с упреком произносит мама. – Наш сосед. Он очень добр.

– Он влюблен в маму.

– Ну, может, слегка запал, – отвечает мама. – Ничего серьезного.

Отец хмурится, глядя на тарелку. Что, царапины от вилок не по душе?

– Его чувства безответны? – спрашивает он.

– Не знаю. Пока я была в Японии, они с мамой сблизились. Ну, одинокие весенние ночи у костра и все такое…

Отец не видит ее выпученных глаз, в которых читается «Что за?..». Положись на меня. Потом спасибо скажешь. В моих романах такие штуки всегда срабатывают. Книги правдивы по крайней мере наполовину.

После ужина мама идет мыть посуду, а я показываю отцу дом. Обходим его за пять минут. Больше всего времени он проводит в моей комнате. Кровать по-прежнему разобрана.

Он обходит по кругу. То же самое я сделала в комнате Акио, вынюхивая и изучая каждую мелочь. Хватит думать об Акио. Мне бы хотелось поделиться с ним. Приехал отец. Он здесь ради меня? Ради мамы? Нас обеих? Он не получил записку, когда я сбежала? Принцесса Изуми пропала.

Отец останавливается напротив плаката «Хедвиг и злосчастный дюйм»[89], который подарила мне Нура, и рассматривает его. Вокруг постера висит гирлянда.

– Разница с твоей комнатой во дворце огромна, – замечает он.

Сгребаю одежду в кучу и охапками запихиваю в шкаф, сдувая с лица челку. Интересно, помнит ли он, как в первую ночь нашего знакомства спросил меня о моей комнате.

– Ох, прошу прощения за небольшой беспорядок. У меня не было времени, – на самом деле желания, – убраться.

Он продолжает осмотр и на этот раз задерживается у комода, на котором стоят рамки с фотографиями Глори, Нуры, Хансани и меня. Два снимка особенно унизительны. Один сделала Нура, когда Тамагочи облизывал меня, а я смеялась. Выглядит так, будто у меня во рту его язык. На втором БАД в полном составе. В пятом классе мы договорились прийти в джинсовых костюмах. Без комментариев.

Пытаюсь понять мысли отца. Он разочарован увиденным? Но тот переводит взгляд выше. Там еще более унизительная фотография – Форест, а точнее, то, что осталось от снимка. Я закрасила его глаза и пририсовала рога. Признаюсь: фотография Акио – не первая, над которой я поиздевалась. Как я рада, что на этой хотя бы нет пенисов. Это этап, когда Иззи еще не рисовала сережки в форме члена, приблизительно период старшей школы. Время одиночества и злости.

– Это Форест. Бывший парень.

Разглядев фотографию, он переводит взгляд на меня.

– Мы никогда не заводили разговор о твоих парнях.

– Не о чем особенно и разговаривать.

– Императорский гвардеец…

– С ним все кончено. – Хотя я до сих пор зациклена на том, как больно любить его. И как больно его не любить. Такой вот парадокс.

Ко мне подходит отец.

– Быть может, оно и к лучшему.

– Вы бы не одобрили? – угрюмо спрашиваю я.

Он морщит лоб.

– Мое одобрение не имеет значения. Хотя я бы хотел, чтобы ты выбрала кого-то, кто будет любить тебя так же, как я люблю… – Твою маму. Он собирался сказать твою маму. – Быть может, кого-то посмелее. Если этот гвардеец не прошел проверку прессой, то, наверное, лучше на этом и закончить. Не каждый способен строить отношения с членами императорской семьи.

– С чего вы взяли, что я сама его не бросила?

– Ты сбежала из Японии. У меня есть некоторый опыт в любви и бегстве от нее. – Он подмигивает мне. – Потому осмелюсь предположить, что ты уехала из-за разбитого сердца.

Да, но не только. Быть может, он и не злится на меня, но вряд ли это что-то меняет. Как я могу объяснить ему? И Акио, и пресса, и близняшки Грейди. Вся императорская семья. Можно всю жизнь изучать обычаи и культуру и в итоге остаться чужаком. Я твинки[90]. Желтая снаружи, белая внутри. Ненавижу это слово. Означает ли это, что и себя я тоже ненавижу? Нет. Просто не переношу разделение.

– Даже если бы он и хотел, то все равно ничего бы не вышло, верно? Простолюдин и принцесса, – повторяю слова Еси.

– Жизнь полна возможностей, Изуми. Но чудеса просто так не случаются. Отношения – это труд. Я боялся этого, когда встретил твою маму. Был слишком сконцентрирован на себе и своей роли. Если я ошибаюсь и у вас с императорским гвардейцем все серьезно, то…

– Нет, – перебиваю я. – Я хотела этого. Но, думаю, он не чувствовал того же.

– Я так и понял. – Он задумался. – Хочешь, чтобы я отправил его за пределы города? В Токио девять с половиной миллионов человек, и вероятность того, что вы встретитесь, ничтожно мала. Но я бы мог вообще запретить ему въезд.

Мои губы растягиваются в улыбку.

– Вы и правда можете?

– Нет, – улыбается отец. – Уверен, что это против всех законов. Но я бы сделал все возможное, чтобы только уменьшить твою боль. – Его улыбка становится шире. – Изуми-тян, возвращайся в Японию.

Я мгновенно прихожу в себя.

– Нет, не могу. – Я ошибалась, когда думала, что преуспеваю. Чтобы изучить все, не хватит и целой жизни. Невозможно идти вперед, когда перед тобой копают яму.

– Хорошо. – Он проверяет время на своих золотых часах. – Завтра приедут камергеры. Но я дам им понять, что останусь здесь вплоть до твоего вручения аттестатов. Кажется, у меня в запасе три дня, чтобы убедить тебя.

– Попытайтесь, – улыбаюсь я, чтобы смягчить удар. Я вынесла урок: мы со Страной восходящего солнца несовместимы.

И тем не менее я рада, что частичка Японии сейчас здесь, со мной.

33

День первый.

В Маунт-Шасту прибывает Управление Императорского двора: камергеры, секретари, личные повара и камердинеры. На нашей кухне проводится частная встреча. Нас с мамой отправляют на подъездную дорожку, где стоят агенты секретной службы, императорские гвардейцы и служебные авто, предназначенные для зарубежных гостей. Сквозь окна доносятся разъяренные голоса. Вдруг на улицу вылетает отец.

– Мак? – зовет его мама.

Держу Тамагочи за поводок, пока он роет гравий.

Хмурый взгляд отца смягчается.

– Все хорошо. Мы уладили все детали. Некоторые встречи придется отменить и перенести. Правда, есть плохая новость: кажется, рядом с отелем нельзя поставить охрану… – и чешет затылок.

Я слышала собственными ушами, как один из камергеров сказал обратное.

– Ой. Что ж, ты более чем желанный гость в этом доме. Боюсь, у меня не хватит места на весь твой штат, но, может, Джонс…

– Спасибо за гостеприимство. В случае необходимости камергеры заночуют на улице в палатках. – Отец триумфально улыбается. Вот хитрец. Из дома выбегают камергеры в черно-синих костюмах с портфелями и прочими принадлежностями. – А теперь мне не терпится посмотреть Маунт-Шасту. – Он протягивает руку. Один из камергеров (или это секретарь?) расстегивает портфель и, пытаясь его удержать, достает путеводитель по городу. – С чего начнем? – Отец листает страницы. – Покатаемся на велосипедах? Отправимся в поход? Или пойдем в центр города?

– Я думала прогуляться по Касл-Лейк, – сглатывает мама. – Быть может, купим в «Берривэйле» что-нибудь для пикника.

Отец улыбается во все тридцать два.

– Я за.

– Зум-Зум, как тебе идея? – Мама приподнимает бровь, бросая мне вызов.

– Отлично! – Изображаю восторг, которого не чувствую. Мама с подозрением смотрит на меня. Она меня раскусила. Она знает, что это не мое. Последний раз, когда мама предложила мне сходить в поход, я ответила что-то вроде Я, скорее, поставлю горилле клизму.

– Вот и замечательно, – говорит отец. – Я хочу увидеть все значимое для вас. – Он взволнован. По правде говоря, я тоже.

День второй.

После вчерашней прогулки у меня до сих пор гудят ноги. Не стоило брать с собой Тамагочи. Примерно на полпути он сдался, и мне пришлось тащить его. Какой ленивый пес.

– Что, это все нужно съесть? – Отец смотрит на бисквит размером с тарелку.

– Ну да. – В «Сытом медведе» пусто. Только сзади нас парочка стариканов рубится в шашки да водитель грузовика пьет у стойки кофе с пирогом. Персонал в подтяжках ведет себя так, будто нас не окружают агенты секретных служб и императорские гвардейцы. Появились папарацци, но почти везде им запретили входить внутрь. Быть может, в Маунт-Шасте ненавидят монархию, зато уважают неприкосновенность частной жизни. Я всегда считала, что этот город меня не любит. Но сейчас он на моей стороне.

Отец берет нож с вилкой и принимается за бисквит. Мама хихикает, прикрывая рот рукой, а он улыбается, как будто это их общая шутка. Он окунает кусочек в масло и теплый джем и ест.

– М-м-м, как сладко. Мне нравится. – И заказывает бисквит на всех за счет наследного принца.

– Значит, здесь ты проводишь время с друзьями? – спрашивает отец, вытирая губы, когда мы покончили со всеми бисквитами, пышными оладьями и жирными сосисками.

– Ага, – подтверждаю я, теребя меню в формате газеты.

К отцу подходит камергер и кланяется.

– Прошу прощения, я всего на минутку, – говорит он, вставая из-за стола.

– Ай! – Это мама наступает мне на ногу.

– Ты ведешь себя странно, – заявляет она.

– Нет, – отвечаю я. – Это ты ведешь себя странно. Вокруг тебя сердечки так и летают.

Мама кладет на стол скомканную салфетку и хватается за голову.

– Ты права. О чем я только думаю?

Ого. Мы с девчонками подписаны на аккаунт в Твиттере под названием «Я скотина?». Люди описывают свои ситуации и просят общественного мнения. Скажите, я скотина, если попросила подружку скинуть двадцать фунтов к моей свадьбе? Я скотина, если попросил жену пройти тест на определение отцовства? Мне ребенок сейчас некстати. Да, я полная скотина.

– Прости. Ты не ведешь себя как влюбленная дурочка. – Она недоверчиво хмурится. – Ну, ладно, если только совсем немного. Так же, как и он. Это отвратительно. Ненавижу, фу, – говорю я, но не всерьез.

– После стольких лет… я даже не предполагала, что у нас есть шанс. Но если ты не хочешь…

Глажу ее по руке. Иногда мама перегибает палку.

– Все в порядке. Я полностью поддерживаю твое решение. Ты только это… закрывайся. Или хотя бы вешай на ручку носок.

– Изуми, – говорит она, снова в своем репертуаре. Отец уже поговорил.

– Просто не хочу видеть ничего, что могло бы травмировать мою психику на всю жизнь, – поясняю я, подняв руки вверх.

Мама прикусывает губу.

– Думаю, нам надо обсудить, почему ты не хочешь поехать вместе с ним. – Во время похода отец снова предложил мне вернуться в Японию, а я вместо ответа указала на попавшийся на пути необычный можжевельник.

– Не понимаю, о чем ты. – Внезапно мое внимание привлекло интереснейшее водяное пятно на стене.

– Милая. – Мама ждет, когда я взгляну на нее. – Впусти его в свое сердце.

– Мы не можем просто наслаждаться обедом и проведенным вместе временем, пока он здесь?

– Думаешь, ему не понравится, что он услышит? – хмурится она. – Ты не должна нравиться всем.

Возвращается отец.

– Что я упустил? – спрашивает он с улыбкой, которая растворяется при виде царящего за столом напряжения.

Мама скрещивает руки и выплескивает злость на отца.

– Вековые принуждения женщин быть любезными и соответствовать нереалистичным эмоциональным ожиданиям.

– Несправедливо, – хмурится отец.

– Неужели, – фыркает мама, сжав челюсти. Уверена: она спит и видит, как бы устроить мятеж. Уничтожить патриархат. Так, мелочи.

Зову официантку.

Счет, пожалуйста.

День третий.

Днем приходят Глори, Хансани и Нура, чтобы официально познакомиться с отцом. Все сказано и сделано, знакомство проходит хорошо, несмотря на реверансы Хансани. Его впечатлило, что Нура в следующем году будет учиться в Колумбийском университете. Я молчу. Общественный колледж, в который я поступила, выглядит все менее и менее гламурно. Потом мама показывает отцу ведро для компоста. Беру на заметку: надо научить маму быть более романтичной.

– Как вы думаете, если мы попросим его наколоть дров, он наколет? – спрашивает Нура, держась пальцами за подоконник. Мы собрались все вместе и через жалюзи шпионим за ними. Мои родители уже раза три как бы невзначай коснулись друг друга. Она указывает на что-то, и он кивает.

– Ему, скорее всего, придется снять рубашку. Сегодня невыносимо жарко, – замечает Глори.

– Хватит пялиться на моего отца, – обращаюсь я к ним. Хансани, как обычно, молчит, но она идет как соучастница. Родители подходят к компостной куче. Вокруг роятся мухи. – Не суй туда руку. Не суй туда руку. Пожалуйста, не делай этого, – взываю я.

– Какая мерзость, – произносит Глори.

– Поздно, сунула, – сообщает Хансани.

Ну все. Мама показывает горсть компоста отцу. Надо отдать ему должное: ему как будто интересно. Одет он сегодня просто, в брюках и рубашке поло. Мама бросает грязь в кучу и вытирает руку о джинсы.

– Следующим пунктом станет ведро с червями. Не могу на это смотреть. – Закрыв глаза, отхожу от окна.

Нура и Хансани следуют моему примеру, а Глори остается.

– Она возле ведра с червями. Вам не понравится, когда вы узнаете, что именно она делает.

– Кино сегодня ночью в силе? – обращается ко мне Нура.

– Да. – Отец пригласил маму поужинать. Мама думала, что индийский ресторан будет в самый раз, но я переубедила ее. За карри потом придется расплачиваться – если вы понимаете, о чем я. Поэтому я забронировала им столик на двоих в местечке с итальянской кухней.

– Хансани предлагала посмотреть «Телохранителя», но я сказала, что прошло еще слишком мало времени, – говорит Нура.

– Я не предлагала, – обижается Хансани.

Нура ухмыляется.

– Никакой романтики, – прошу я, ложась на кровать. – И никаких принцесс.

– Почему бы нам не устроить ТВ-марафон? «Шиттс Крик», например?

– Слишком веселый, – отвечаю я.

Глори отворачивается от окна.

– Просто жесть.

– Да уж, – соглашаюсь я. – Я бы предпочла историю, где рано убивают симпатичного парня.

34

Вот и вручение аттестатов. Не успела и глазом моргнуть. Весь день суматоха. В центре футбольного поля Маунт-Шаста Хай стоят стулья и сцена. Теплый ветер развевает синие мантии. Нура произносит прощальную торжественную речь. Когда мне вручают аттестат, публика вопит особенно громко – это все благодаря БАД и императорским гвардейцам, которых отец по такому случаю попросил одеться в тай-дай. Со своими заправленными в классические брюки футболками и наушниками они прямо-таки сливаются с толпой. Полностью.

Джонс расстарался на славу: он приготовил веганское пиршество в стиле «без ГМО и пестицидов», «с огорода – на стол», «мы не едим то, что родили». Ломящийся от еды деревянный стол украшен гирляндами. На газоне стоят стулья из разных комплектов и даже старый диван. Закатное солнце будто раскрашено розово-оранжевой акварельной краской. Настроение приподнятое. Из колонки звучит The Grateful Dead. Нура, Глори и Хансани празднуют со своими семьями, но скоро заглянут и к нам. Компания собралась приятная: приятели Джонса, мамины коллеги, персонал Управления Императорского двора и гвардейцы. Кажется, все ладят.

Наполнив тарелку овощной паэльей с коричневым рисом, в колючей синей мантии бреду к растущим около дома соснам. Сижу на бревне, наслаждаясь тишиной. Отец скоро уезжает.

По сухой хвое раздаются шаги.

– Ты не против? – спрашивает Джонс.

Он держит тарелку. На нем вельветовый костюм цвета диареи, бордовый галстук и сандалии «Биркенсток». Это отвратительно. Просто отвратительно.

– Конечно, нет, – пододвигаюсь я.

Сквозь деревья за лужайкой наблюдаю, как мама и папа оживленно беседуют, наклонив друг к другу головы, словно два магнита, ищущих вторую половинку.

– Трудно соперничать с принцем. – Вид у Джонса мрачный, вот-вот заплачет над паэльей.

– Так вот к чему костюм.

– Ага. – Он ставит тарелку на землю и хватается за галстук. – Ненавижу эти гребаные штуки. Это не мое. – Галстук соскальзывает с шеи и падает к тарелке. Джонс расстегивает две верхние пуговицы. – Знаешь, нужно быть честным с собой. Я рад, что хотя бы бороду не сбрил. – И проводит рукой по густой растительности на лице.

– Наверное.

– Тебе нравится ужин?

– Ням-ням, – приподнимаю я тарелку и опускаю ее обратно на колени, мысленно желая побыть наедине с собой. – Спасибо тебе.

– Ты хорошая девочка, Иззи, – говорит он, гладя меня по спине.

Отец с мамой, глядя на нас, идут по лужайке в нашу сторону.

– Господин Джонс, – произносит отец, протягивая руку вперед. – Спасибо за праздник. Если вы когда-нибудь соберетесь в Японию, то знайте: во дворце вы желанный гость.

Джонс встает и пожимает руку отца так, словно перед ним соперник.

– Джонс. Просто Джонс. Спасибо за приглашение, но я не сторонник монархии. Она противоречит моим фундаментальным эгалитарным ценностям.

– Разумеется. – Они расцепляют руки. – Я уважаю вашу позицию, – с невозмутимым видом произносит отец.

Джонс поворачивается к маме:

– Ханако, если тебе что-нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти.

Я следующая. Наклонившись, Джонс сжимает большим и указательным пальцами мой нос.

– Би-бип.

Я отмахиваюсь от него. Полный чудак. Зато свой. Думаю, ничего не остается, кроме как присматривать за ним.

Джонс уходит, шумно шагая по хвойным иголкам, и кричит приятелю сыграть что-нибудь на бонго. Наверное, это к лучшему, что отец скоро уезжает. Сначала – бонго, а потом что? Танцы голышом?

– Ваш сосед… личность интересная, – замечает отец.

– Мы привыкли, – отвечает мама. – Он желает добра.

Отец мудро кивает.

– Я скоро уезжаю. Изуми-тян, пройдемся? – Камергеры уже собираются, императорские гвардейцы деловито и шумно снуют, готовые двинуться в путь.

– Конечно. – Я встаю и ставлю тарелку рядом с галстуком Джонса. Мама отходит, но недалеко.

Мы с отцом извилистыми путями бредем вдоль деревьев.

– Готов вернуться домой?

– Я соскучился по кровати, – улыбается он. Он спал на неровном пыльном футоне. – Но нет. Я бы хотел, чтобы ты поехала со мной. – Это его последнее слово. В глазах читается вопрос: Ты не передумала?

Моя мантия развевается на ветру. Руки сжимаются в кулаки. В животе комок.

– Я не могу. – Я останусь здесь, проведу лето с БАД, а осенью поступлю в колледж Сискию. Все решено.

– Ты мне о чем-то недоговариваешь? Случилось что-то еще? Не понимаю, почему ты так упрямишься. Не похоже на тебя. – От разочарования голос его звучит резко.

Что-то внутри меня ломается, и меня прорывает. Не могу сдержать себя.

– Я… – мой голос дрожит. – Вы даже не знаете меня. – В моем взгляде твердость, жестокость, решительность. Я не ведаю, что творю, что несу, но продолжаю: – Я не поддерживаю порядок в комнате. Мама заставляет меня стирать. Учусь я, мягко говоря, неважно. Если бы я подала документы в Колумбийский университет или Гарвард, то смех приемной комиссии был бы слышен на другом конце света. В двух последних новогодних списках обещаний я планировала только одно: есть побольше еды с цветной посыпкой. Я читаю в основном любовные романы, чуть реже – среднесортное фэнтези. Я обожаю своих друзей, но мы творим черт знает что: думаем, поместимся ли в холодильник, покупаем одну виноградинку в супермаркете и целую субботу играем в «Пол – это лава!».

Он хлопает глазами.

– Лава?

– Как будто вместо пола горячая лава, – отмахиваюсь я, – и если ее коснуться, то расплавишься. Это тупо. – Зато весело. Смотрю на отца. – Вы никогда не играли в эту игру в детстве?

– У меня было немного друзей. Мы с братом играли в го. – Ну конечно. Го – это абстрактная стратегическая настольная игра. Цель – завоевать как можно больше территории. Эдакая ознакомительная военная игра для детей.

– Об этом я и говорю. – Сутулюсь. Игры, в которые мы играли в детстве, прекрасно демонстрируют, насколько мы разные. Между нами пропасть.

– О чем ты говоришь? – не понимает он.

– Дело в том, что… что я американка. – Он ошарашен. Раз уж мы играем в открытую, рублю правду дальше. – Как бы я ни старалась, я никогда не стану той, кем вы… кем Япония хочет меня видеть. – Неровно вздыхаю.

Отец задумался.

– Я не хочу, чтобы ты была кем-то, кем ты на самом деле не являешься. С чего ты вообще взяла это?

– Я не идеальна. – С высоко поднятым подбородком говорю я.

– Как и я. – Он тоже поднимает подбородок.

– Я никогда не буду достаточно хороша для Японии. Мне там не место.

– Ты моя дочь. – Ровно, категорично произносит он. – Твое место рядом со мной. – Он медленно выдыхает, глядя на деревья, на птиц. – Я бы хотел сказать тебе, чтобы ты не беспокоилась из-за мнений людей, но на деле все куда сложнее. По правде говоря, беспокойство будет всегда. Ты облажаешься – в газетах напишут об этом. Порой будет казаться, что твоя жизнь тебе не принадлежит. Такая жизнь ждет члена императорской семьи, это ноша, которую мы обязаны нести. Изуми-тян, – мягким голосом говорит он, глядя на меня. – Возвращайся в Японию. Вместе мы справимся. Нет ничего невозможного.

Пытаюсь сказать да, но это слово стоит на моем пути непреодолимой стеной.

– Хорошо. Больше не буду давить на тебя, – вздыхает он. – Я позвал и твою маму, но она тоже отказалась.

Глядя под ноги, переминаюсь.

– Приезжайте в любое время. Вам всегда здесь рады. Прошу прощения.

Он планирует приехать в августе.

– Не стоит извинений, – шутливо говорит он. – Просто пообещай мне, что не вычеркнешь меня из своей жизни.

– Обещаю, – говорю я и замолкаю. Пусть не все идеально, зато отношения между нами с отцом, кажется, идут на лад. Морщу нос. – Может, нам стоит обняться?

– Думаю, если и существует подходящий для объятий момент, то это он. – И разводит руки. Бросаюсь к нему. – Значит, посыпка? – говорит он мне в волосы.

– О, да. Она и правда способна добавить любой еде нотки веселья и создать чувство праздника. – Мы отстраняемся.

– Как я тебя понимаю, – говорит отец, кивая мне. – Дочка.

Я киваю ему в ответ.

– Папа.

35

Мы с мамой провожаем папу до машины. Как будто мы втроем пытаемся замедлить время. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Жить с мамой мне всегда казалось достаточным. А теперь перспектива вернуться к нашему обычному существованию вызывает во мне острое чувство одиночества. Вот уже и дорога. Императорский гвардеец открывает дверь черного городского седана.

– Что ж, увидимся в конце августа, – говорит папа. – Меньше чем через девяносто дней.

– Девяносто дней, – повторяю я.

Он обнимает меня и шепчет:

– Я так горжусь тобой.

К горлу подкатывает ком.

Глядя на маму, папа касается ее лица и, склонившись, целует в щеку. Отвожу взгляд, чтобы не нарушить интимность момента.

– До встречи. – В его голосе слышится обещание.

Окинув нас прощальным взглядом, он кивает и садится в машину. Двери закрываются. Заводятся двигатели. Мы смотрим вслед красным огням, которые скрываются за поворотом.

Нахожу мамину руку.

– Вот и все. – Что-то застряло в горле. Грусть. Сожаление. Смятение. Осмысляю все сказанное отцом за последние двадцать минут. Твое место со мной.

– Что ж, он уехал, – говорит мама.

– Но скоро вернется, – отвечаю ей.

– Да уж. Ахнуть не успеешь. – Она сейчас меня успокаивает или себя?

– Зачем мне ехать в Японию? – беспечно спрашиваю я.

– Ради любви, – задумчиво отвечает мама.

Что я должна доказывать? И что с того, если меня никогда не примут? Я принимаю себя. По щекам катятся холодные слезы. Я плачу – мне и радостно и грустно одновременно. Реальность остра, как бритва. Все вдруг становится очевидным. Откровение ясно и чисто, как закат. Во мне нет ни американской половины, ни японской. Я целостная личность. Никто не смеет тыкать мне, достаточно ли во мне японского или слишком много американского.

– Мам? – зову ее.

– Да, милая? – Она все еще смотрит на дорогу, вслед своему второму шансу.

– Кажется, я приняла неверное решение.

Она переводит взгляд на меня.

– Кажется, я тоже.

Улыбаюсь.

Мы даже не собираем вещи. Нам едва хватает времени найти, где оставить Тамагочи. Джонс соглашается взять его себе, хотя отказывается гулять с ним на поводке. В самый разгар безумия появляется Нура.

– Нам нужно догнать отца, – набрасываюсь на нее.

– Пожалуйста, – Нура сжимает в руке ключи. – Я ждала этого всю жизнь.

И вот мы в машине, мчимся по улице в сторону проспекта Маунт-Шаста. Нура объезжает пробку.

– Что ты творишь? Ты спятила! – кричит мама. – О боже, Нура, знай я, какой ты ужасный водитель, ни за что бы не позволила Изуми сесть к тебе в машину. Фары. Пожалуйста, включи фары. – Темнеет. Нура со смехом слушается маму. Водитель оставшейся позади машины вовсю сигналит.

Смутно помню, что случилось дальше. Мы каким-то чудом добрались из пункта А в пункт Б. У съезда на I-5 мы догнали императорскую кавалькаду. На капотах развеваются флаги Японии. Там, в центральном авто, мой отец.

Вытягиваюсь и жму на сигнал. Бип. Би-би-и-ип. Би-би-и-и-ип. В зеркале заднего вида мигают красно-синие огни. Из-за неразберихи движение практически полностью останавливается.

– Съезжай с дороги, Нура, – говорит мама. – Хватит нарушений.

– Мы так близко, – отвечает она, выезжая на обочину. До них всего несколько машин. Не дожидаясь полной остановки, выскакиваю из авто и отчаянно несусь вперед. Разведя руки, кричу: «Подождите!» В боку резко закололо. Клянусь: если вернусь во дворец, то заново начну бегать. Мантия болтается, волосы разлетаются в разные стороны. Императорская кавалькада останавливается. Распахивается дверь, и из машины выходит отец.

– Изуми-тян.

Стою перед ним, опершись руками в колени. Мимо проезжают машины. Поднимаю палец.

– Минутку, сейчас отдышусь.

Он рявкает по-японски, и мне протягивают бутылку воды.

– Что происходит? – Отец помогает мне выпрямиться. – Ханако? – Он переводит взгляд на маму, идущую в нашу сторону.

– Все это гораздо драматичнее, чем я думала, – говорит она, убирая прядь волос за ухо.

– Мы… – Размахиваю руками, говоря в перерывах между вдохами и выдохами. – Мы хотим в Японию.

– Серьезно? – Правила движения, которые мы нарушили. Образовавшаяся из-за нас пробка. Почти валюсь с ног от изнеможения. Но видеть радость на папином лице… Оно стоит того.

– Найдется еще два местечка? – Мама смущается. Мы еще ту сцену устроили. Императорские гвардейцы сдерживают полицию Маунт-Шасты. Нам едва удалось избежать противостояния с органами власти и скандала на международном уровне.

Отцу, кажется, все равно.

– Всегда, – отвечает он. – Когда угодно.

Мы направляемся домой, чтобы собрать вещи, запереть двери, удостовериться, что Нуру не оштрафуют и не посадят за решетку, и все в таком духе. Отец отменяет рейс и едет с нами.

В небольшом муниципальном аэропорту Реддинг, расположенном неподалеку от нас, садимся на частный рейс. Внутри самолет отделан шикарно: белые кожаные сиденья, вставки из красного дерева, теплое освещение и яркие букетики на столешницах. Камергеры расположились впереди, императорская гвардия – сзади, а наша маленькая семья заняла место посередине.

– Знаете, – говорит отец, когда самолет взлетает, – вы могли бы просто позвонить.

Мама сидит рядом с папой и смотрит в иллюминатор. Она не особенно многословна. В шоке, наверное. Она погружается в неизвестность, рискуя ради любви всем. Сработает ли? Поживем – увидим. Моя история любви не удалась, но на них я возлагаю большие надежды. Я еще тот любитель романтики.

Как только мы поднимаемся на высоту десяти тысяч футов, приходят камергеры. Вокруг нашего нынешнего положения много шума. Решено: мама спрячется во дворце, и ее визит будет держаться в секрете. Это ее желание. Дальше речь заходит обо мне. Как быть со мной и разгрести весь оставшийся после меня кавардак – большой вопрос. Таблоиды все еще мусолят мой роман. Из-за отсутствия нового материала они взялись выдумывать всевозможные небылицы: «Принцесса Изуми беременна от телохранителя», «Наследный принц выслал дочь из Японии за скрытые татуировки».

У камергеров полно разных предложений: провести пресс-конференцию с наследным принцем, запретить масс-медиа распространять информацию или все отрицать, потому что фотографии можно подделать.

– Вы позволите? – Откашливаюсь, чтобы меня было хорошо слышно. Сердце от волнения рвется из груди. – У меня есть предложение.

Приходится прилагать некоторые усилия, чтобы убедить остальных. Больше всех меня поддерживает папа. Мы разрабатываем и согласовываем план. Делаю вдох, глядя в черное небо. Я одурманена этой мощью. Самолет приземляется в аэропорту Японии, а я по-прежнему улыбаюсь.

36

Дворец Тогу ни капельки не изменился. Снова моей фрейлиной назначили Марико. Кажется, я и не уезжала. Боже, как мне повезло: в этом мире у меня два дома. Маунт-Шаста и Токио больше не отдельные, разрозненные детали – это частички меня. Они переплетены, связаны, неразлучны.

С момента нашего прибытия прошло сорок восемь часов. Я сижу в гостиной. Папа здесь, а мама вышла на улицу. Не хочет, чтобы наши посетители видели ее. Вокруг кипит деятельность. Одетые в свои лучшие костюмы камергеры беспокоятся: кто-то меньше, кто-то больше; туда-сюда носятся придворные, предлагая прохладительные напитки. Мой новый гвардеец тоже здесь: у него лицо, напоминающее морду бульдога, с широкой челюстью, и он не снимает в помещении солнцезащитные очки. Пришла Юи Сато с фотографом. Юи Сато – главный редактор модного женского журнала Women Now!, известного своими прогрессивными взглядами. Идея, кстати, моя. Как говорится, если не можешь победить врага, стань его другом. Случай беспрецедентный: член императорской семьи дает эксклюзивное интервью журналисту не из императорского пресс-клуба. Господин Фучигами принес мне на выбор несколько женских журналов, разложив их веером на обеденном столе.

Марико наносит последний штрих – румяна. Интервью выйдет в печать вместе с фотографиями. Фотограф делает несколько снимков для разогрева. Мы условились, что фотографии отправят Управлению Императорского двора на одобрение. У нас будет возможность ознакомиться со статьей до ее выхода в свет, но не для согласования: что бы ни написали в Women Now!, годится.

– Вы точно хотите быть в этом? – Марико прикусывает губу. Она уже в четвертый раз спрашивает, уверена ли я в своем выборе.

Разглаживаю юбку темно-синего цвета и проверяю жемчужные пуговицы на кардигане. Под ним футболка с еле заметной надписью «Бунт, а не диеты», но это ничего: я-то знаю, что она там.

Юи низко кланяется.

– Благодарю вас, Ваше Высочество. Это честь для меня.

Наклонив голову, протягиваю руку. После недолгой паузы она пожимает мне ладонь. Ее рукопожатие сильное, решительное. Нахлынуло чувство неуверенности. Сомневаюсь в своем выборе, в своем здравомыслии. Что я творю? Во что ввязываюсь? Вместо того чтобы отогнать страх прочь, позволяю ему свободно бродить, прощупывая почву. Пусть он убедится: пока я говорю правду, никакой опасности нет.

Юи садится на диван. Ассистент протягивает ей блокнот. О чем меня будут спрашивать – не знает ни господин Фучигами, ни я. Марико отходит. А еще мы заранее условились, что во время интервью никаких перерывов не будет. Сначала отвечать на вопросы буду только я, а потом к нам присоединится отец.

Фотограф поднимает камеру. Натягиваю улыбку. Спина вытянута. Боже, награди меня уверенностью того, кто спокойно говорит в микрофон перед публикой.

– Готовы? – спрашивает Юи. Взгляд ее проницателен. Сюсюкаться со мной она не будет, но мне этого и не нужно. Я готова. Я сошла с тропинки Маунт-Шасты, миновала дорогу принцессы и теперь вступаю на путь созидания себя, чтобы строить жизнь своими руками. Справляться с обязанностями члена императорской семьи, соблюдать традиции и при этом оставаться верной себе не так-то просто, но возможно. Я сделаю для этого все.

– Приступим, – киваю я.

Интервью заняло почти всю первую половину дня. Юи задала несколько трудных вопросов. Думаю, я ответила как надо. Через несколько дней номер пойдет в печать, тогда и узнаем. В Токио пришло лето, жаркое, влажное и ласковое. Несмотря на послеобеденный зной, выхожу на улицу. Видимо, я все-таки не против поработать ногами. Девушка имеет право менять точку зрения. Не загоняй себя в угол: развитие – это часть жизни.

Мама с папой обедают в городе. Специально для них закрыли ресторан. То была целая история, с подписанием соглашений о неразглашении. Меня тоже пригласили, но я отказалась.

Вместо этого брожу по территории имения, за мной плетется новый гвардеец. Глубоко погруженная в себя, разглядываю и изучаю детали, как вдруг за спиной раздаются шаги. Близняшки Грейди. На них одинаковая одежда для бега, волосы гладко зачесаны в конские хвосты. На коже уже проступили капли пота, а щеки покрылись красивым румянцем. Они даже тормозят одновременно. Жуть какая. Никогда не привыкну.

– Кузина, – говорит Норико.

– Слышала, этим утром ты давала интервью, – произносит Акико.

Знаю-знаю, что ждет меня за поворотом. Угроза. Норико проводит языком по зубам.

– Если ты сказала хоть слово про маму…

Мне надоела эта семейная вражда.

– Да-да, вы меня уничтожите. Хотя мне кажется, что вы уже сделали худшее, на что только способны.

Переглянувшись, они переводят взгляды на меня.

– О чем ты? – спрашивает Норико.

Должно быть, она думает, что я бестолковая и ничего не понимаю.

– Я про фотографии нас с Акио. Передать их «Сплетнику»… Ниже просто некуда.

– Мы не передавали никаких фотографий таблоидам, – морщится Акико.

– Ну конечно. – В моем голосе сарказм. Скрещиваю руки. Рядом стоит императорский гвардеец, сложив перед собой руки. Рядом с близняшками Грейди тоже охрана. Интересно, что они будут делать, если мы сцепимся.

– Серьезно, – заверяет Норико.

– Да-да, охотно верю. – Нисколько не верю, и это понятно по голосу.

– Пф. Ты и правда думаешь, что мы поддерживаем контакты с таблоидами? Они были жестоки к маме. К нам. Мы бы никогда так не поступили с другими, – говорит Акико.

Присматриваюсь к ним. Они расслаблены, их поведение не вызывает никакого подозрения. То ли они патологические лгуньи, то ли действительно говорят правду. Хм, все сходится. Помню, как в день рождения императора они защищали свою маму. Значит, они ненавидят таблоиды?

– Мы даже чуть не посочувствовали тебе, – после короткой паузы говорит Норико с таким видом, будто ее это раздражает. Раздражает быть просто человеком.

– Веришь или нет, но мы тебя не выдавали, – вторит ей Акико.

И убегают, задев меня костлявыми плечами. Гвардейцы за ними.

– Но если не вы, то кто? – кричу им вслед, потирая плечи.

– Без понятия, – оборачивается Норико.

Вот и вся помощь, которую я от них получила. Дождавшись, когда они скроются, достаю телефон и тут же пишу в чат БАД:

Я: Только что натолкнулась на близняшек Грейди. Они сказали, что не выдавали меня.

Хансани: Что?

Нура: И ты им веришь?

Я: Ну, они настаивали на том, что никогда бы так не поступили после того, что таблоиды сделали с их мамой.

Глори: Вот так поворот!

Нура: Но если не они, то кто?

Все еще ломаю над этим голову. В статьях упоминается некий источник во дворце. Я была полностью уверена, что речь шла о близняшках Грейди. Но, быть может, за этим стоит кто-нибудь еще… При мысли об одном человеке меня передернуло. Только у него был ко мне неограниченный доступ. Ощущение, будто меня ударили в живот.

Через двадцать минут я уже в доме тетушки и дяди. Обхожу дом и – о чудо! – на переднем дворе нахожу Еси. Он загорает. На столике рядом стоит нелепый коктейль с зонтиком.

– Оставайтесь здесь, – обращаюсь я к своему гвардейцу. – Вам явно не захочется видеть это.

Рейна тоже тут. Отрывисто махнув ей рукой, подхожу к Еси. Тот при виде меня улыбается. Вижу его насквозь.

– Слышал, что ты вернулась. Иди сюда, присаживайся. Вот, выпей. – Он указывает на стоящее рядом кресло. Его грудь без единого волоска намазана каким-то маслом.

– Нет, спасибо. Не пью по утрам. – От резкого звука моего голоса улыбка на его лице исчезает.

– Ты какая-то недовольная, – замечает он.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я, сжимая руки в кулаки.

– Я не совсем понимаю, о чем ты. – Он откидывается на шезлонг, подняв подбородок к солнцу.

– Зачем ты продал фотографии таблоидам? – Ведь с ним я наоборот должна была быть в безопасности.

– Ах, это, – мягко говорит он. Время идет. Солнце припекает мне голову. Пахнет сосной и маслом для загара. – Зачем люди делают что-либо? Ради денег. – Он пожимает плечами. – Мне нужны были средства, помимо тех, что выдает императорская семья. Ты ведь знаешь, что, как принц, я не обладаю никакими профессиональными навыками?

Глубоко вздыхаю. По крайней мере, не отрицает. Хотя бы не придется выбивать из него правду.

– Я думала, мы друзья. – В ссутулившихся плечах, дрожащем голосе, навернувшихся на глаза слезах отражается боль.

Еси приподнимается и, сняв солнцезащитные очки, опускает голову.

– Я твой друг. По крайней мере, был им. Ты пришлась мне по душе больше, чем я рассчитывал. Мне бы хотелось, чтобы все было иначе. Но… – Он качает головой. – Ты даже не представляешь, каково это – вырасти здесь. Какое это бремя – постоянно слышать, что тебе делать и куда идти. Это не жизнь. – Он надевает очки, отстраняясь от меня. Безупречный, беззаботный Еси снова здесь. Маска, которую он носит, – всего лишь хороший трюк. Я-то думала, что за ней он скрывает свою нежную душу, но теперь мне все ясно: он просто неисправимый, потерянный мальчишка, готовый сделать все что угодно, лишь бы получить желаемое. – Как бы там ни было, я оказал тебе услугу. Ты же говорила, что хочешь вернуться домой.

Мне тошно. С ума сойти. Он причинил боль мне. Акио. В поисках заработка разрушил жизни. И что же он получил? Квартиру? Персонального повара?

– Это должна была решать я.

– Изуми, – шипит он. – Что сделано, то сделано. Пока мы тут болтаем, мой камердинер пакует вещи. Как только мою новую квартиру вычистят и обставят мебелью, я съеду. – Еси хмурится. – Как бы там ни было, мне жаль. Если бы только обстоятельства сложились иначе…

– Да, мне тоже жаль. – По нескольким причинам. Мне жаль, что я доверилась ему. Что он такой испорченный мальчишка. Разворачиваюсь и ухожу прочь. Я избавилась от неприятностей, а вот он – нет. Ему еще жить с собой. Моя же совесть чиста. Даже находиться не хочу рядом с ним. Вот только… Стоп. – Письмо. Ты доставил его?

Ответ я знаю без слов. Еси качнул головой.

– Но я и не продал его таблоидам. Хотя мог бы получить за него кругленькую сумму. Хочешь забрать?

Сглатываю, чувствуя пустоту в сердце в том месте, которое когда-то занимал Еси.

– Выброси его, – отвечаю я. Было оно доставлено или нет – не имеет значения. Для Акио все равно бы ничего не изменилось. Он потерял работу, передавшуюся ему по наследству, гордость семьи. Я причинила ему зло. У меня есть все, а вот у него – ничего.

Еси стискивает челюсть.

– Рейна! – вопит он. – Ты нужна мне. Помажь мне спинку лосьоном.

Разъяренная, Рейна идет к нам. Она видела все. Возможно, уже в курсе всех грязных делишек своего босса, знает, в какие игры он играет. Интересно, ей он так же противен, как и мне? Думаю, да. Кажется, я знаю, как отомстить Еси.

– Рейна, – четко и громко окликаю я ее. Она переводит на меня взгляд. – Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы работать на амбициозную, стремящуюся самореализоваться принцессу, которая хоть и совершает кучу ошибок, но живет интересной жизнью и ни за что не станет домогаться вас?

Сглотнув, Рейна осторожно кладет тюбик с лосьоном.

– Ваше Высочество, вы предлагаете мне работу?

Поднимаю голову.

– Подумайте над моим предложением.

WOMEN NOW!

Ее императорское высочество принцесса Изуми,

Стальная Бабочка

21 июня 2021

Травля со стороны таблоидов и раскрытие предполагаемого романа вынудили ее императорское высочество принцессу Изуми покинуть Токио. Но теперь она вернулась, и ей есть, что сказать. В беспрецедентном интервью ее императорское высочество принцесса Изуми поделилась с главным редактором Юи Сато рассказом о своем детстве, о том, как узнала, что она – принцесса, как изучает японскую культуру и второй язык, о своей влюбленности и будущем, полном возможностей.

Все началось с книги о редких орхидеях, рассказывает ее императорское высочество принцесса Изуми. Осанка прямая, ноги скрещены в щиколотках, руки лежат на коленях. Профиль ее величественный, хотя взросление прошло в иных условиях. Легкие веснушки на переносице, красноватый отблеск волос и исходящее изнутри искреннее тепло намекают на ее залитое солнцем калифорнийское происхождение. Она приземленная, хотя веселая и искрометная, особенно когда рассказывает о маме и своих друзьях. «Надпись в книге нашла моя подруга». То было стихотворение, которое восемнадцать лет назад ее отец, наследный принц Японии, написал для ее матери, Ханако Танаки.

Вот уже два десятка лет не умолкают слухи о личной жизни наследного принца. У заядлого искателя приключений, увлекающегося лыжным спортом и альпинизмом, случалось немало громких романов. Последний из них был с британкой японского происхождения Хиной Хиромото, чья семья ведет свою историю от могущественных дайме[91] и виконтов – знати, которая впоследствии была сослана. Его личная жизнь вызывала и вызывает у Управления Императорского двора серьезное беспокойство. Наследный принц Тошихито живет под сильным давлением: он должен родить законного наследника мужского пола. Хотя принцессу Изуми признали членом императорской семьи, она не мальчик и не законная наследница. Возникли вопросы касательно прав женщин на преемственность трона и изменения закона. У принцессы Изуми есть ответ, но об этом позже.

Вернемся к тому, как она нашла своего отца – или того, кто, по ее мнению, им является. «Моя подруга – великолепный сыщик. И вышла она на него благодаря этому таланту. Она начала с архива Гарварда, но нашла его благодаря старому доброму Гуглу». Мама принцессы Изуми – выпускница Гарварда и выдающийся профессор биологии в колледже, но принцесса не разделяет страсть матери к науке. «Боюсь, я твердый среднячок», – весело делится она.

«Когда мы увидели фотографии отца, наследного принца, сомнений не осталось. Мне сказали, что я похожа на него». Не то слово. Нос и высокие скулы говорят сами за себя. «Мама дала мне электронный адрес их общего знакомого из колледжа. Я написала ему короткое сообщение…» Она пожимает плечами. Остальное – уже история. Через неделю СМИ знали о случившемся, и принцесса Изуми была в дороге. Далее случилась череда неудач.

«Мой приезд в Японию не был гладким, – без стеснения делится принцесса Изуми. – Скорее наоборот». Она с нетерпением ждала воссоединения с Японией (особенно ей нравятся дораяки), но столкнулась на пути со множеством препятствий, и главное из них – ее американское воспитание. «Я испытывала двоякое чувство: как будто возвращаюсь домой и одновременно – нет. Быть японкой в Штатах непросто. Живя в городе, где преобладает белое население, я боролась со своей индивидуальностью. Поэтому мои ожидания от Японии были высокими и не совсем обоснованными. Быть может, я никогда не смогу познать культуру так, как человек, родившийся здесь [в Японии]. Я иностранка и в то же время нет. Такой вот парадокс». Трудностей добавляет языковой барьер. Принцесса Изуми изучает японский, но как только она приехала, не поняла ни слова. «После Второй мировой войны [тихоокеанский театр военных действий Второй мировой войны] мои бабушка и дедушка перестали говорить по-японски. Они хотели полностью ассимилироваться в Америке. Я не застала их в живых. Поэтому большая часть истории моей семьи была потеряна».

Таблоиды были безжалостны к ней за оплошности. «Было болезненно читать новости, но вместе с тем они пошли мне на пользу. Я постоянно учусь, а это значит, что оступлюсь еще не раз. Я всего лишь прошу людей быть более терпеливыми ко мне. Я неустанно тружусь, чтобы соответствовать институту монархии и вместе с тем оставаться верной себе. Равновесие очень хрупкое, – говорит она. – Я – дочь моей матери и моего отца».

Ее самый большой проступок – отношения с императорским гвардейцем Акио Кобаяши. На просочившихся фотографиях молодые люди обнимаются и жарко целуются. Эти кадры нарушают сразу две нормы: проявление чувств на публике и отношения члена императорской семьи с человеком, намного ниже по положению. «Технически, на фотографиях запечатлены моменты из личной жизни. Я не отрицаю случившегося. Но при этом не стану вдаваться в детали». Что же, гвардеец и принцесса все еще вместе? «Я согласна с тем, что бóльшая часть моей жизни публична и о ней будут писать в СМИ. Однако некоторые моменты, особенно касающиеся любви, я намерена держать при себе. По крайней мере до тех пор, пока сама не решусь рассказать о них. Мне бы хотелось извиниться перед господином Кобаяши и его семьей. Я и не думала выставлять наши отношения напоказ. И прошу прощения за все последовавшие за этим беды. Мне бы хотелось разъяснить ситуацию. Таблоиды выставили господина Кобаяши в дурном свете. Отношения развивались равномерно с обеих сторон. Никто мной не воспользовался. На какое-то мгновение мы были очень счастливы». В голосе принцессы звучит тоска – как у тех, кто любил и потерял.

Об одном человеке принцесса не слишком распространяется. И это ее мама, Ханако Танака. «Мама очень скрытная, – говорит она. – Но могу сказать одно: она – замечательный родитель: чуткая, добрая и отзывчивая». О возможном союзе наследного принца с ее матерью принцесса не распространяется и заводит разговор о знакомстве с императором и императрицей. «Я очень волновалась, – признается она. – Но в то же время для меня это была огромная честь. Сначала мы немного побеседовали. Думаю, они просто успокоили меня».

На вопрос о том, как император и императрица относятся к роману сына и ребенку, Терри Ньюман (императорский биограф, награжденный премией имени Дзиро Осараги за свою книгу «Император Такэхито: человек и народ») ответил: «Императрица славится своими прогрессивными взглядами на проблемы женщин и детей, рожденных вне брака, что осуждалось до трех последних десятилетий. Также она открыта всему новому. Императрица выросла в схожей ситуации, что и ее новая внучка. Она родилась в бедной деревне и не имела ни малейшего представления о придворной жизни, пока в университете, куда ее приняли на стипендию, случайно не встретила тогдашнего наследного принца. Больше всего на свете император и императрица ориентированы на семейную жизнь. Заголовки газет пестрили сообщениями о том, что они нарушили традицию, решив воспитывать детей в собственном доме. Правда, на принцессу ставки ниже. Будь она мальчиком, тогда споров касательного того, может ли незаконнорожденный ребенок унаследовать трон, было бы гораздо больше».

А что считает сама принцесса Изуми? Не так давно велись обсуждения, может ли женщина унаследовать Хризантемовый трон. Видит ли она себя императрицей? «Даже не знаю, – прямо отвечает она. – Сейчас я учусь быть принцессой».

Что бы ни уготовило ее императорскому высочеству принцессе Изуми будущее, ясно одно: отец примет все. Но самое главное в другом: по-видимому, принцесса Изуми принимает сама себя. Это заслуживает аплодисментов.

На следующей неделе читайте продолжение интервью, в котором принял участие его императорское высочество наследный принц Тошихито.

37

Оказывается, Токио – это город романтики, прощения и милосердия. С тех пор как в журнале Women Now! опубликовали статью, за воротами дворца стали появляться плюшевые медведи, фонарики, оригами, тарелки с дораяки и записки. Гвардейцы собирают подарки в охапки и, убедившись, что они безопасны и кукла каваи не стреляет лазером из глаз, приносят их мне. В основном их шлют девочки-подростки. На записках в форме сердечек они выражают безграничную поддержку моим не сложившимся с Акио отношениям. Приходят письма и от японцев, рожденных за рубежом. В моих словах они узнали себя и хотят поделиться своей историей. Отклик ошеломляющий. Никогда не думала, что способна разжечь такое пламя. Я обязана ответить всем и каждому, кто оставил адрес. Господин Фучигами не в восторге от этой идеи, но все-таки выделил время в графике на ответы. Так и живем.

– Ого, вас приглашают на свадьбу, – говорит Марико. В руках у нее приглашение с изящной надписью. Я обратилась к фрейлине за помощью разобрать груды писем.

– Положите его в стопку «всякое», – отвечаю я.

– А как насчет этого? – Марико держит записку, привязанную к букету. – Это настоящее предложение руки и сердца. – И открывает ее. – Он заявляет, что его годовой доход превышает пять миллионов иен. О, тут еще и фотография! Да и выглядит он небезнадежно. – Она показывает мне снимок. Он вдвое старше меня. Его темная шевелюра срочно нуждается в стрижке.

– «Всякое», – отвечаю я, потирая виски. Возможно, я откусила больше, чем способна прожевать. Мама предложила остаться помочь, но я видела: ей не терпится вернуться в Штаты. Все окружающие меня средства массовой информации приписали ей серьезную степень отшельничества (якобы она испытывает непреодолимое желание сидеть дома с занавешенными шторами и пьет нефильтрованную воду из-под крана). Папа собирается скоро навестить ее. Я поеду с ним. Эти двое по-новому трактуют термин первые шаги – вне границ.

– Все чудней и чудней, – замечает Марико, открывая маленькую коробочку с остатками золотой оберточной бумаги – скорее всего, гвардейцы постарались.

– Что там? – спрашиваю я, продолжая писать ответ. – Если опять дораяки, то их придется пожертвовать. Нам просто места не хватит.

– Это брелок с вашим именем.

Медленно поднимаю голову, глядя на свисающий с коротких пальцев Марико предмет.

Она копается в коробке.

– Здесь записка.

Подскакиваю со стула.

– Дайте взглянуть. – Беру брелок и записку. Он деревянный, на нем нарисована радуга и вырезано мое имя. Очевидно, что сделано вручную. Для меня. Я рассказала об этом Акио в Киото той ночью, когда мы гуляли, когда мы впервые поцеловались. Что он ответил? Если бы я мог, я бы взял ваши печали и закопал их глубоко-глубоко. Повертев в руках, читаю записку.

Теперь я понял,

Что вопреки ветру и

Снегу с дождем я

Перестал верить в любовь,

Пока не увидел листопад.

Это он. Я знаю, что это дело рук Акио, точно так же, как знаю, что Земля вращается вокруг Солнца. Мое сердце стучит, рвется наружу.

– Когда принесли эту коробку? – Но, не дожидаясь ответа, иду к передней двери, надеваю туфли и выхожу. Рейна тут как тут. Она согласилась быть моим новым главным гвардейцем и каждый час таскала мне ящики с записками от ворот.

– Ваше Высочество, – кланяется она мне.

Я не останавливаюсь. Не могу. Несусь со всех ног прямо к воротам. Рейна за мной. А теперь уже рядом. Бегун из меня никакой.

– Не подходящая для бега одежда, – замечает она.

На мне брюки и шелковая блузка. Я наконец-то убедила Марико в достоинствах штанов: во-первых, карманы, во-вторых, удобство и возможность выйти из машины как человек. На пути собирается все больше и больше гвардейцев. Чем ближе мы к воротам, тем больше их. В руке брелок. Глупо так мчаться. Уверена: меня снова ждет разочарование. Акио не может дожидаться меня. А вдруг может? Швы, которыми я зашила сердце, расходятся. Для него там все еще есть место. И всегда будет.

Недалеко от ворот замедляюсь. Почти вечер. Толпа уже разошлась. Гвардейцам ничего не остается, кроме как открыть ворота, чтобы я не врезалась в них.

– Нет. Нет. Нет. – Рейна непреклонна.

– Простите! – кричу ей в ответ. – Не злитесь на меня. Это из-за любви!

Вот я на тротуаре. Меня заметили. Всего через мгновение удивление проходит, и стоящие поодаль друг от друга вновь собираются в толпу. Гвардейцы выстраиваются вокруг меня стеной. Время замедляется и останавливается. Миную ворота, кивая и улыбаясь людям. Делаю вид, что так все и задумано. Сжимая в ладони брелок, ищу глазами высокого темноволосого бывшего гвардейца с выразительными бровями.

– Принц ни разу не пытался обогнать меня. Такое на моем опыте впервые, – сквозь зубы говорит Рейна. Бедная Рейна. Я обещаю себе загладить перед ней вину.

Обвожу взглядом тротуар, кусты, деревья. В двадцати футах от меня замечаю парня. Высокого. Темноволосого. Не в форме. Сердце колотится. Это Акио, в тени от заходящего за его спиной солнца. Неторопливо иду навстречу. Или парю? Кто знает. Он тоже замечает меня. Его полуприкрытые глаза светятся нежностью. По толпе пробегает шепот: узнали. Кто-то сделал фотографию.

– Привет, – говорю я, подойдя достаточно близко.

– Привет, – он глубоко кланяется.

Мне не хватает дыхания.

– Это ты оставил? – Раскрыв ладонь, показываю ему брелок.

– Я. – Приятный, нежный голос наполняет меня.

– Спасибо. – Ничего лучше мне еще никто не дарил.

– Не за что. – Стоим, молча глядя друг на друга.

– Я наслаждаюсь вашей встречей так же, как и все остальные, – комментирует Рейна.

Акио смущается. Его волосы немного отросли. Он убирает их с глаз.

– Хочешь войти? – киваю я в сторону дворца. – Если ты, конечно, не занят.

– Нисколько, – отвечает он. – По правде говоря, я специально освободил следующие несколько дней. Я планировал стоять у дворца, дожидаясь принцессу, столько времени, сколько понадобится.

– Что ж, в таком случае… – улыбаюсь как дурочка.

Вместе направляемся к воротам.

– Новый гвардеец? – Акио указывает на Рейну.

Она что-то шепчет в наушник.

– Украла ее у Еси.

От улыбки вокруг его глаз образуются морщинки.

– Уверен: он был не в восторге. – Акио не знает, что информацию слил мой кузен. Позже расскажу. А пока сконцентрируюсь на более важных вещах.

– Она знает, как переломить кому угодно шею лишь при помощи собственного веса. И обещала потом меня научить, – говорю я.

– Пожалуйста, не показывай ей этот прием, – обращается Акио к Рейне.

– Я уже сказала нет, – отвечает она, глядя вперед.

Мы так близко, что могу взять его за руку. Но вместо этого сжимаю ладонь в кулак. Слишком много свидетелей. Почти у ворот мы вынуждены сбавить скорость: толпа растет. Выкрикивают мое имя, фотографируют. Кажется, будто мы внутри мыльного пузыря, я легка, как воздух. Чувствую трепет в теле. Акио здесь. Ради меня.

Проходим мимо плана дворца. На нем нарисована красная стрелка с надписью . Джензайчи. Вы здесь. За ним – ворота. Они распахиваются, и мы входим на территорию. Дорожка, по которой мы идем, поворачивает, и мы скрываемся из виду. Гвардейцы тоже расходятся. Только Рейна остается на почтительном расстоянии.

– Я видел статью в журнале, – прерывает молчание Акио.

– Правда? И что ты думаешь? – Ответа я не жду. – Прости, Акио. Я не хотела причинить боль ни тебе, ни твоей семье.

– Это я должен просить прощения, – качает он головой. – Ты уехала из Японии из-за статьи в «Сплетнике Токио»… Из-за меня.

– Тебя уволили с работы.

Он изменился в лице.

– Никто меня не увольнял.

Мысли остановились. Время медленно тянется.

– Господин Фучигами сказал… – Господин Кобаяши больше не императорский гвардеец. Вот что сказал господин Фучигами. – Я подумала, что тебя уволили.

– Что? Нет. Я сам ушел, – отвечает Акио. – Как только вышла новость, я подал в отставку. В этом не было ничего особенного. Я все равно планировал увольняться, – легко и спокойно говорит он. Тут же хмурюсь, и он спешит объясниться: – Я хотел уйти из гвардии. Я собирался сказать тебе во время празднования, но мы начали танцевать, а затем… – Он вспыхивает. Затем мы поцеловались, он имеет в виду. Обжигающе.

Чувствую, как и у меня горят щеки.

– Не понимаю. Твои родители, СМИ…

– Сначала было непросто, – кивает он. – Определенно не так, как я хотел сообщить обо всем отцу. Но он понимает – ну или по крайней мере пытается. Ты нравишься ему, и это идет только на руку.

Яростно хмурюсь.

– Я думала, что жизнь тебе разрушила.

– А я думал, что разрушил жизнь тебе, – говорит он. – Вот почему я не появлялся. Я был уверен, что ты не хочешь меня видеть. Но потом прочитал статью. Журналист намекнула, что, возможно, твои чувства ко мне не угасли… Она была… Она ошибается? Есть ли еще надежда? – Он останавливается и поворачивается ко мне. – Знаю: я не тот, кто нужен тебе или твоей семье. Но я стараюсь. Обещаю: если ты дашь мне шанс, я всю свою жизнь буду стремиться стать достойным тебя. Я поступил на службу в Воздушные силы самообороны. Через несколько лет стану офицером и смогу обеспечить хороший доход. Будет непросто, но…

Прижавшись к нему губами, заставляю его замолчать. Нет болтовне – да поцелую. Обняв меня за шею, он поглаживает пальцами мое лицо. Мы отрываемся друг от друга, и он смахивает мне со щеки слезу.

– Редиска, – говорит он. – Не плачь.

– Это слезы счастья, – отвечаю ему. Отныне если и плакать, то только от счастья. Сквозь ветви деревьев проникают оранжевые лучи. Солнце садится. Рейна отвернулась. Снова нежный, долгий поцелуй. – Я даже не думала, что где-то смогу найти свое место, – шепчу ему.

Он снова гладит меня пальцами по лицу.

– Изуми, ты и есть мир. Так построй же свой космос, предназначенный лишь для тебя одной, – повторяет он мои мысли.

Еще один страстный, долгий поцелуй. Глаза Акио – тающий шоколад, обрамленный серебряным кольцом и залитый светом восходящей луны. Неважно, что нет музыки – мы танцуем, раскачиваясь из стороны в сторону. Прижимаюсь лицом к груди, наверное, на его белой футболке останутся следы макияжа. Мы не в силах расстаться – и не расстаемся. Время идет. Пусть наступит ночь.

Что дальше? К чему мы идем? Бывает ли счастливый конец? Не знаю. Зато знаю одно: как же, черт возьми, хорошо. Этот момент достоин фейерверк-шоу.

Да будет так.

Благодарности

Во время редактирования этой книги я узнала, что моего друга больше нет. Она была одной из вдохновителей БАД. После окончания школы наши пути разошлись, и мы мало поддерживали связь друг с другом. Но она, такая смелая и уверенная в себе, сыграла в моей жизни определяющую роль. Мне жаль, что она покинула этот мир. Здесь ее будет не хватать.

Книга становится книгой благодаря многим людям. Есть идейные вдохновители, как, например, моя подруга, о которой я писала выше. Здесь я бы также хотела поблагодарить своего супруга Крейга и наших близнецов. Спасибо моим родителям – они привили мне любовь к чтению, которая, в свою очередь, переросла в любовь к письму, – моим братьям и сестрам, всем моим родственникам и друзьям.

Есть те, кто пачкает руки, работая над книгой вместе с тобой. Спасибо моему агенту Эрин Харрис, которая верила в эту идею с самого начала. Спасибо неустрашимой Джоэль Хобейке за ее правки. Притом она остается такой доброй, что это даже немного подозрительно. Спасибо Саре Шендлер, Джошу Бэнку и всему Alloy. Я благодарна замечательному редактору Саре Барли: она поверила в эту книгу, разглядев ее сердце. Джон Эд де Вера, спасибо тебе за потрясающую обложку. Спасибо всей команде Flatiron: Сидни Джон, Меган Линч, Кристине Гилберт, Малати Чавали, Бобу Миллеру, Клэр Маклафлин, Крисинде Линч, Винсенту Стэнли, Джордану Форни, Катерине Турро, Нэнси Трипак, Эрин Гордон, Амелии Поссанца, Келли Гейтсман, Киту Хейсу, Анне Горовой и Дженнифер Эдвардс, а также всем тем, кого я забыла упомянуть. Для тех, кто не в курсе: автор пишет благодарности задолго до выхода книги в свет. Я пишу эти строки в августе 2020 года. В течение следующих нескольких месяцев эта книга побывает в руках многих людей во Flatiron – тех, с кем мне только предстоит познакомиться. Мне бы хотелось каждому из них выразить свою признательность на бумаге. Прямо сейчас я думаю о вас.

Отдельное спасибо хочется сказать моему другу и сказочному рецензенту Керри из Японии за фактчекинг. У меня не хватает слов, чтобы описать, какая ты замечательная – умная и вдумчивая. Я безумно рада нашему знакомству. Ни с кем больше я бы не стала обсуждать императорские имена. Наохиро и Рута, спасибо и вам за чтение книги и обратную связь.

И, наконец, спасибо каждому читателю. Мне чертовски повезло иметь возможность поделиться с вами этой историей. Моя душа поет.

Об авторе

До писательской карьеры Эмико Жан занималась энтомологией и флористикой, изготавливала свечи и преподавала. Она живет в Вашингтоне вместе с супругом и неуправляемыми близнецами. Эмико – автор книг Empress of All Seasons и We’ll Never Be Apart. Когда она не пишет, она читает.

www.emikojean.com

@emikojeanbooks

Примечания

1

Jersey Shore – популярное американское реалити-шоу, участником которого и был актер Поли Ди, в дальнейшем известный американский телеведущий и диджей.

2

Город в штате Калифорния, США.

3

Возможно, отсылка к персонажу астродельфину из мультсериала «Мистер Пиклз».

4

Американский телесериал 1980-х годов.

5

Метод окрашивания ткани, а также название самого принта. Яркий психоделический узор, появился в западных странах в начале 1970-х годов благодаря движению хиппи.

6

Игра слов. Easy в переводе с английского означает «простой, легкий». Имя Иззи (англ. Izzy) созвучно со словом easy.

7

Улица протяженностью в две мили в городе Беверли-Хиллз, штат Калифорния, США, часть которой известна своими магазинами, торгующими предметами роскоши.

8

Имеется в виду Toyota Prius – первый в мире гибридный легковой автомобиль, который движется за счет как бензинового, так и электрического двигателей.

9

Традиционная одежда народов Юго-Восточной Азии – полоса ткани, обертываемая вокруг бедер или груди и доходящая до щиколоток.

10

Натуральный ферментированный напиток, получаемый за счет брожения бактерий и дрожжей. В России известен как «чайный гриб» (также «японский гриб», «маньчжурский гриб»).

11

Звук, который произносит пес Скуби-ду в мультфильме.

12

Американский художник и иллюстратор. Его работы пользуются популярностью в Соединенных Штатах; на протяжении четырех десятилетий он иллюстрировал обложки журнала The Saturday Evening Post.

13

Существует стереотип, что азиатские школьники преуспевают в математике.

14

Персонаж из мультфильма «Симпсоны» родом из Индии.

15

Трон императора Японии. Название происходит от императорской печати Японии – 16-лепестковой желтой хризантемы.

16

Судья Верховного суда США, известная женщина-юрист.

17

Американский телесериал 1990–2010-х годов.

18

Традиционное новогоднее японское блюдо из лапши.

19

Японский десерт из особого рисового теста.

20

Американская комедия 2001 года, показывающая идеализированную счастливую семейную жизнь двух голливудских звезд-актеров.

21

Вымышленная раса существ из фантастической саги «Звездные войны», для которой характерен невысокий рост.

22

Приятно познакомиться.

23

Вафельная трубочка с творожной начинкой.

24

Крошечная изысканная закуска, которую подают как для подготовки гостя к трапезе, так и для знакомства с фирменным стилем шеф-повара.

25

Также известна как фучжу – густая пленка, снятая с кипяченого соевого молока. Ошибочно известна как «спаржа по-корейски» или «соевая спаржа».

26

Японский разряд в боевых искусствах и настольных играх.

27

Пожалуйста.

28

Приветствую вас.

29

Военно-феодальная система правления в Японии, при которой император выполнял сугубо церемониальные функции, а реальная власть принадлежала военному правителю – сегуну. Существовала до 1868 года.

30

Разрешающий сигнал светофора в Японии.

31

Отсылка к знаменитой французской фразе: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные», ставшей символом отрешенности монархов от проблем их подданных.

32

Гэнкан – зона у входной двери, традиционная для японских домов и квартир, представляет собой комбинацию крыльца и прихожей. Гэнкан предназначен для того, чтобы входящие в дом люди снимали обувь, прежде чем попасть в основную часть дома.

33

– сама – суффикс, демонстрирующий максимально возможное уважение и почтение. Примерный аналог обращения «господин», «достопочтенный».

34

Дверь, окно или перегородка, состоящая из прозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме.

35

Положение игры, при котором игрок атакующей команды успешно перемещается на следующую базу противника и «захватывает» ее, а команда защиты не успевает передать мяч на базу или осалить им бегущего.

36

Цитата из работы английского писателя Бернарда Шоу.

37

Традиционная японская бумага, изготавливаемая вручную.

38

Техника создания изделий из эмалированного металла, украшенных сложными узорами.

39

Суффикс – тян в японском языке – примерный аналог уменьшительно-ласкательных суффиксов в русском. Указывает на близость и неофициальность отношений. Используется людьми равного социального положения или возраста, старшими по отношению к младшим, с которыми складываются близкие отношения.

40

В 1954 году Энди Уорхол, который тогда еще не был королем поп-арта, создал своеобразную «книгу художника» под названием «25 котов по имени Сэм и одна голубая кошечка».

41

Фольклорный персонаж Западной Европы, который, согласно легендам, сыплет заигравшимся допоздна детям в глаза волшебный песок, заставляя их засыпать.

42

Десерт, тип японских рисовых крекеров. Сэмбэй часто едят с зеленым чаем как закуску или предлагают гостям дома в рамках вежливости.

43

Хирагана – японская слоговая азбука, одна из составляющих японской письменности наряду с катаканой, кандзи, арабскими цифрами и ромадзи.

44

Имеется в виду американский актер и продюсер Дуэйн «Скала» Джонсон.

45

Палочки для еды.

46

Популярный в Японии бисквит, появившийся в XVI веке благодаря португальским торговцам.

47

Школа Гакусюин – бывшая Школа Пэров, в которой обучаются только дети элиты.

48

Классическое садовое кресло, чье название происходит от одноименного горного хребта в США, где проживал изобретатель, создавший в 1903 году первую модель такого кресла.

49

Упругий, мягкий мат, использующийся на тренировках и соревнованиях по восточным единоборствам.

50

Редкий японский тутовый шелкопряд, а также полученный из его коконов экстракт самого дорогого шелка Японии.

51

Отсылка к эпизоду американской кинокомедии «Мальчишник в Вегасе».

52

Японские мужские клубы, обслуживающий персонал которых – женщины.

53

Китайские иероглифы, используемые в современной японской письменности наряду с хираганой и катаканой.

54

Белая головная повязка, символизирующая упорство, непреклонность намерений и поддерживающая боевой дух. Также предназначена защищать лицо от пота.

55

Тип японского неформального питейного заведения, в котором посетители выпивают после рабочего дня.

56

Салариме́н (или сарариман) – японский термин, используемый по отношению к работникам, занимающимся нефизическим трудом, особенно находящимся на окладе в крупных корпорациях.

57

Да.

58

Универсальный тост, эквивалент «пей до дна».

59

Японское блюдо из кусочков курицы, поджаренных над углями на бамбуковых шампурах. Часто предлагают к пиву в идзакая.

60

Японский крепкий спиртной напиток на основе риса, ржи и сладкого картофеля.

61

Бренд, а также сам ортопедический ранец, разработанный в Японии в середине ХХ века.

62

Традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраца, расстилаемого на ночь для сна и убираемого утром в шкаф.

63

Десерт изо льда, политого различными фруктовыми сиропами.

64

Яку́дза – традиционная форма организованной преступности в Японии, группировки которой занимают лидирующее положение в криминальном мире этой страны.

65

Флаг Японии.

66

Самурайский род в средневековой Японии.

67

Термин, взятый из японских шахмат и означающий пешку, прошедшую в ферзи. Предполагается, что нарикин приобрел свои богатства за счет обмана или эксплуатации других.

68

Центральный административный район Токио, в котором расположено большинство министерств и здание Парламента Японии.

69

Любители купаться в холодной воде в США называются «белые медведи».

70

Общее название мясных пород коров, выведенных в Японии. Мясо таких коров отличается высоким качеством и стоит очень дорого.

71

Американская певица, считается королевой рок-энд-соула и R’n’B. В данном контексте имя Petty, от слова pettiness. Таким образом, отсылка к популярной GIF-картинке, означает «Считайте меня королевой мелочности и драмы».

72

Извините.

73

Буквально переводится как «еда в коробке». Однопорционный упакованный комплексный обед.

74

Традиционная японская бумага.

75

Популярная в Японии сладость, два бисквита, скрепленных между собой начинкой.

76

Богиня-солнце, одно из главенствующих божеств всеяпонского пантеона синто, согласно синтоистским верованиям, прародительница японского императорского рода.

77

Один из видов традиционного театра Японии. Представляет собой синтез пения, музыки, танца и драмы. Исполнители кабуки используют сложный грим и костюмы с большой символической нагрузкой.

78

Большое спасибо.

79

Игровой автомат, представляющий собой промежуточную форму между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом, необычайно популярен в Японии из-за особенностей местного законодательства.

80

Приятного аппетита.

81

Японский термин для обозначения одного из традиционных способов сидения на полу.

82

Японская форма поэзии, жанр поэтической миниатюры.

83

Традиционное пожелание десяти тысяч лет жизни императору Японии.

84

Отсылка к песне Алана Джексона, в которой говорится: «Налей мне чего-нибудь покрепче… Неважно, что сейчас половина первого. Где-то уже пять…».

85

«На солнечной стороне улицы» (англ. On The Sunny Side Of The Street) – песня, написанная в 1930 году Джимми Макхью со стихами Дороти Филдс. Исполнялась Луи Армстронгом и Фрэнком Синатрой, среди прочих.

86

Японский бисквит в форме банана с кремовой начинкой. Официальный сладкий сувенир из Токио.

87

Традиционный японский сувенир.

88

Believe Women – американский политический лозунг, возникший в результате движения #MeToo. Хештег, подчеркивающий осуждение сексуального насилия и домогательств, мгновенно распространился в соцсетях в октябре 2017 года.

89

Американский комедийно-драматический фильм о вымышленной рок-н-ролльной группе во главе с транссексуалом-эмигрантом из Восточной Германии.

90

Американское пирожное, золотистый кекс с кремовой начинкой. Также этим словом называют человека азиатского происхождения, выросшего в стране с белым населением («желтый снаружи, белый внутри»).

91

Крупнейшие военные феодалы средневековой Японии. Если класс самураев был элитой японского общества X–XIX веков, то даймё – элита среди самураев.

Content

Эмико Джин
Токио. Долго и счастливо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Благодарности

Об авторе

Примечания