Катрина Лено

Не упусти

Copyright © 2019 by Katrina Leno

All rights reserved. First edition: April 2019

© Л. А. Бородина, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Посвящается Венди Шмальц:

я благодарна, что могу назвать тебя своим агентом, и еще больше благодарна за то, что могу назвать тебя другом.

Одна – на печаль,

Две – чтоб ты не скучал,

Три – к девчонке,

Четыре – к мальчонке,

Пять – к серебру,

Шесть – золота ждать,

Семь – это к тайне,

И лучше молчать.

Восемь – загадывай,

Девять – встречай,

Скорее десятую

Птицу хватай.

– Вариация детской считалочки «Одна – на печаль», где говорится о сороках. Они считаются плохой приметой (и, скорее всего, не просто так).

Одна – на печаль

Запах хлорки всегда напоминал Сороке (которую на самом деле звали Маргарет Льюис) о лете, а лето, в свою очередь, напоминало о счастливых временах – тех самых, когда вся ее жизнь еще не пошла под откос. Прошлым летом сестра была дома, отец не изменял, мать не пила, а Сороку целых три месяца никто не трогал. Она все время валялась на водяном матрасе в форме пиццы в бассейне, а ее бывшая лучшая подруга Эллисон плавала рядом на белом лебеде. Теперь на лебеде полно порезов от лезвий, а пицца сдулась.

Сорока коснулась губами клапана матраса и дунула. На языке появился привкус химикатов, солнцезащитного крема, пота и огорчения. Она отстранилась и попыталась сплюнуть.

Кожу ладони покалывало там, куда попала хлорка. Сорока с телефона зашла в поисковик: «Сдохну ли я от порошка хлорки на коже к чертям собачьим, ну пожалуйста» (к сожалению, ответ был «нет»). Она несколько минут подержала руку под струей из садового шланга. Вода была ледяной, и рука онемела, зато кожу больше не щипало. Сорока решила, что это к лучшему.

Она нашла в гараже старый насос для шин и вынесла его на задний двор, где и уселась на траву, скрестив ноги. Матрас-пицца выцвел после трех месяцев каждодневных заплывов прошлым летом. В том месте, где обычно лежала Сорока, узор был ярче – она пользовалась солнцезащитным кремом с SPF 50 и совсем не загорала.

В бассейн нельзя заходить сразу после добавления хлорки, но было 1 мая, а в Новой Англии стояла не по сезону сильная, почти июльская жара. Да и потом, Сорока едва касалась воды со своего места на матрасе. Будь она честна с собой, то призналась бы, как сильно надеялась, что бассейн, матрас или оба сразу подействуют как машина времени и перенесут ее назад, в тот день, когда душа была еще живой и не болела так сильно.

Сорока перекинула надутый матрас через край бассейна, по лестнице взобралась на узкую приподнятую платформу и осторожно пересела на матрас. Она сняла с головы соломенную шляпу, положила ее на лицо и глубоко вдохнула запах хлорки, острый, как нашатырь, как удар под дых. Наверное, она переборщила с хлоркой, но за бассейном последний год не следили, и он позеленел от мха, грибка или чего-то еще.

«От ряски», – внезапно сказала она. Ее голос прозвучал так тихо, что остался в шляпе и на секунду отразился эхом. Сквозь щели в плетении Сорока видела солнце, голубое небо, деревья. До конца десятого класса оставался всего месяц, и она решила, приведя массу доказательств, что весь мир – это чья-то глупая шутка.

Но на солнце было хорошо. Матрас-пицца лениво плавал и мягко стучал о стенки бассейна, дул теплый ветерок, и Сорока на мгновение ощутила, как на нее робко нахлынуло умиротворение. Она опустила руку в бассейн и по запястье погрузила в прохладную воду, но потом вспомнила о свежей хлорке и вынула обратно.

В доме зазвонил телефон. Этот номер знала лишь горстка людей, и большинство из них были продавцами из телемагазинов. Она знала, что ее мать Энн-Мэри сейчас дома – уже напилась и смотрела телевизор, но телефон долго звонил и затих без ответа. Энн-Мэри отключила автоответчик несколько месяцев назад, но отец Сороки по-прежнему звонил каждый день в шесть часов, ожидая, что кто-нибудь возьмет трубку. Сорока любила представлять, что бы он сказал, если бы мог оставить сообщение. Тихий молящий голос вытек бы из дома, прокрался по траве, вскарабкался на край бассейна и заплыл прямо в ухо Сороке.

Он бы сказал что-нибудь простое, например:

«Энн-Мэри, пожалуйста, перезвони. Прошу, поговори со мной. Пожалуйста, дай мне шанс объяснить».

А означало бы это что-то вроде:

«Энн-Мэри, прости, что наша дочь застала меня с твоей сестрой у нас в спальне полгода назад, когда ты навещала друзей за городом, а Сорока должна была находиться в школе, но вместо этого прогуляла третий урок, чтобы залезть в твой прикроватный столик за нашей травкой и накуриться вместе с Эллисон, а потом съесть четыре пакета картофельных чипсов со вкусом барбекю. Прости, что мы с твоей сестрой были голыми и долго стояли, глядя на дочь/племянницу, не зная, что сказать, и даже не додумавшись прикрыться. Как будто время икнуло и застыло на месте, а мы втроем не могли понять, как это исправить и заставить его снова двигаться. Энн-Мэри, прости, что образ моего голого, полуэрегированного члена навсегда останется выжжен на внутренней стороне век нашей младшей дочери. Энн-Мэри, пожалуйста, перезвони. Прошу, поговори со мной. Пожалуйста, дай мне шанс объяснить».

Грохот в доме вывел Сороку из раздумий: Энн-Мэри кинула телефон об стенку, но это был очень старый аппарат, крепче всех известных человечеству, поэтому он непременно переживет такой незначительный пустяк. Сорока потом соберет его обратно, и весь этот спектакль повторится и завтра, и послезавтра, и снова, и снова, и так до бесконечности.

* * *

Сорока валялась на матрасе в бассейне, пока не зашло солнце, а мать не отключилась на диване рядом с громко работающим телевизором. Тогда Сорока вытерлась на платформе бассейна и зашла домой.

В доме на Пайн-стрит, где жили они с матерью, стояла темнота. Жалюзи были надежно закрыты, почти на каждом окне висели тяжелые плотные шторы. Кондиционеры выдували затхлый, холодный воздух, от которого по коже пробегали мурашки, если подойти слишком близко.

Вот уже полгода она готовила себе однообразную еду, потому что еда ее вообще мало волновала. Нужно было лишь не потерять заметно в весе и не наслать на себя подозрения школьного психолога, у дочери которого отказали почки из-за медленного угасания от анорексии. Теперь психолог была одержима весом учеников средней школы города Вдали. Она постоянно бродила по коридорам и всматривалась в тела, ища выпирающие кости – ключицы и локти, на которых кожа натягивалась так, что становилась на три оттенка светлее обычного.

Сорока поставила кастрюлю на плиту и достала из шкафа коробку макарон с сыром. У них закончились молоко и масло, так что придется есть всухомятку, еще и сырный порошок слипся в комочки.

Она подошла и выключила звук на телевизоре. Энн-Мэри шумно сопела на диване: от громкого, прерывистого дыхания дрожали картины на стенах гостиной. На кофейном столике, чтобы можно было дотянуться рукой, стоял высокий стакан со льдом и водкой, потому что водка похожа на воду, и они обе могут притвориться, что там точно вода. Сорока редко подходила к стакану, чтобы понюхать его содержимое, но чувствовала запах от матери, которая утром не приняла душ и источала из каждой поры чистый этанол. От этого у Сороки засвербило в носу еще сильнее, чем от хлорки.

Когда ужин был готов, она съела его стоя на кухне, прямо из кастрюли, единственным чистым прибором в доме – деревянной лопаткой, которой перемешивала еду. На вкус макароны напоминали картон, посыпанный сухими опилками, но это ее почему-то успокаивало: знакомый вкус, мелочь, на которую она могла положиться.

На обед Сорока каждый день покупала жирный бутерброд с жареным сыром и пакетик яблочного сока, а на завтрак иногда ела ложку‐другую творога, если не забывала и если творог не зеленел от плесени.

Она уже давно не ела овощей.

Сорока открыла холодильник и нашла брокколи, покрытую настолько противным белым налетом, что сама брокколи едва распознавалась – виднелось только крохотное зеленое пятнышко. Сорока решила ее не выбрасывать.

– Нет тут никаких овощей, – прошептала она, а затем захлопнула дверцу, оставляя голос внутри, чтобы он остыл.

* * *

Сорока всегда приходила в школу рано. На это было две причины: она хотела выйти из дома до того, как встанет мать, и добраться до своего шкафчика до того, как Эллисон подойдет к соседнему.

Девочка вытащила все учебники на день, чтобы не возвращаться к шкафчику раньше, чем через полчаса после последнего урока, не сталкиваться с Эллисон и гарантированно не видеть ее после школы. Рюкзак заметно скрипел под тяжестью книг, спина – под тяжестью рюкзака.

Сорока пришла на первый урок и обнаружила, что в кабинете английского, как и ожидалось, пусто. Она любила предсказуемость: ей нравилось, что мистер Джеймс каждый день приходил всего за пять минут до начала занятий, а значит, она пробудет одна в темной комнате сорок блаженных, тихих минут. Она села у окна в дальней части класса, вытащила домашнее задание, которое должна была сделать на выходных, и невидящими глазами уставилась на учебную программу, пытаясь сосредоточиться:

Прочтите рассказ «Куда ты идешь, где ты была?» Джойс Кэрол Оутс. Ответьте на следующие вопросы:

Почему Конни уходит с Арнольдом Френдом?

Какое значение придается имени «Арнольд Френд»?

Какое значение придается тому, что Конни одержима расчесыванием волос?

Какой смысл кроется во всем?

Сорока прищурилась и снова перечитала четвертый вопрос. Он распался и преобразовался у нее на глазах во что-то более осмысленное.

Сорока не читала эту историю. Она достала из рюкзака учебник английского языка и открыла его.

Глаза отказывались видеть так, как надо.

Она не могла разобрать ни единого предложения.

Поэтому Сорока вытащила из рюкзака блокнот на спиральной пружине, веселый, желтый, резко контрастирующий с темным облаком, которое постоянно висело вокруг нее. Чернилами в правом верхнем углу обложки было написано: «Город Близь».

Блокнот был изношенным и потертым, желтая обложка выцвела и по краям облупилась до картона. Девочка писала в нем уже несколько месяцев, точнее, полгода – она начала его на следующее утро после того, как застала отца и тетю. Тогда Сорока и придумала город Близь и, открыв первую страницу, написала: «Жаль, что я не живу в другом месте. В крохотном идеальном уголке. Город бы назывался Близь. Он был бы без людей, машин и шума. Просто зеленый широкий холм с яркой травой, почти как лайм».

Теперь она открыла первую же пустую страницу где-то посередине, после тех, что были заполнены аккуратным мелким почерком, и написала:

В Близи всегда настолько тепло, что можно плавать.

В Близи я всегда чувствую себя так, словно плаваю.

В Близи вода теплая, как в ванне.

А потом она услышала, как кто-то поставил сумку на учительский стол. До урока оставалось пять минут, мистер Джеймс пришел как раз вовремя.

– Доброе утро, Маргарет, – сказал он. Она закрыла блокнот и сунула в рюкзак. Мистер Джеймс подошел к ее парте и постучал пальцем по учебнику английского:

– А, решила освежить память? Что думаешь? Знаю, рассказ мрачноватый.

Сорока ничего не думала о рассказе, потому что не читала его. Поэтому вместо ответа она попыталась не встречаться с учителем взглядом.

Мистер Джеймс склонил голову набок и посмотрел на нее с выражением, которое можно описать как осторожный оптимизм:

– Маргарет?

– Простите, – сказала Сорока. Она без особого энтузиазма пыталась придумать какое-нибудь оправдание, но в голове было пусто, огромное белое пятно.

– Маргарет, ты не читала то, что я задавал? С твоими оценками никак нельзя пропускать еще одну домашнюю работу.

– Я могу сделать ее сегодня вечером, – сказала она.

– Я не принимаю работ с опоздаем, Маргарет. Мы это уже обсуждали.

– Я могу сделать ее в комнате для самостоятельных занятий.

– Но у тебя же были целые выходные – как ты объяснишь то, что не прочитала ни одного рассказа?

А как это можно объяснить?

Даже если бы она могла придумать ответ, ей не выдалось такого шанса – прозвучал звонок, и одноклассники прилежно зашли в класс, заполнив пространство, забрав весь воздух. Сорока опустила голову и изо всех сил старалась дышать ровно.

* * *

Обед. Бутерброд с жареным сыром, жир с которого капал на поднос с едой.

Раньше она всегда сидела с Эллисон и гадала, кто еще подсядет к ним за стол. Сидевшие постоянно менялись по мере того, как школьники попадали в расположение или немилость Эллисон.

Теперь быстрый взгляд на стол показал, что люди, которых Сорока когда-то считала друзьями – Элизабет, Николь, Бриттани, – едят вместе и смеются.

Полгода назад она выбрала себе новый стол. В другом конце столовой, подальше от Эллисон. Сорока увидела там пустой стул и спросила, можно ли сесть. Брианна ответила:

– Это свободная страна, девочка.

Люк спросил:

– Ты Мэгс, да?

Клэр сказала:

– Добро пожаловать к Балбесам! Ты не против кровавых жертвоприношений?

А Бен ничего не сказал, только слегка отодвинул стул в сторону, давая понять, что она может сесть рядом.

Сорока знала, что ее приняли, потому что у каждого из них было свое прошлое.

У Брианны в девятом классе начались месячные, и кровь протекла сквозь джинсовые шорты, поэтому ее исключили изо всех культурных разговоров, ведь всем известно, что о месячных надо молчать и отрицать их любой ценой.

Люк встречался с самой блондинистой болельщицей в команде, пока не стал бисексуалом и не сошелся с квотербеком одной из соперничающих футбольных команд Дали.

Отец Клэр покончил с собой, когда они учились в средней школе, и ее стали избегать, словно горе было заразным.

Бен сменил пол на мужской где-то в прошлом году, что приняли совсем немногие за пределами этой небольшой группы.

И Сорока, чьи прегрешения против средней школы города Даль были слишком вопиющими, чтобы их перечислять.

Так, по крайней мере, сказала Эллисон. А люди ее слушали.

Ее версия событий была настолько убедительной, что иногда смущала даже Сороку, которая видела все собственными глазами.

С тех пор Сорока сидела между Беном и Брианной, потому что в отличие от остальной школы не считала, что стоит опасаться трансгендеров и девушек с месячными.

Сорока разломила сэндвич с жареным сыром сначала пополам, потом на четыре части, а потом на восемь.

– Будешь? – спросил Бен, протягивая ей какой-то йогурт в тюбике. – Я говорил маме, что они отвратительные, но она все равно их покупает.

Сорока взяла тюбик с йогуртом и медленно перевернула его. Вкус назывался «Дерзкая черника».

– Сам считаешь его отвратным, но хочешь, чтобы я это ела? – спросила Сорока. Она пыталась пошутить, но в итоге получилось грубовато.

– Я буду, – сказала Брианна и выдернула тюбик из пальцев Сороки.

– А что насчет рассказа от мистера Джеймса? Мрачный, мать его, да? – спросила Клэр.

– Я бы читал все, что даст мистер Джеймс, – сказал Люк, – даже список покупок.

– Фу, снимите номер, – сказала Брианна, закатывая глаза. – И что все так носятся с этим мистером Джеймсом.

– Ну, согласись, у него жгучие глаза. – Клэр вздохнула, уткнувшись в свой контейнер с яблочным пюре.

Сорока не стала участвовать: у нее не было особого мнения о внешности мистера Джеймса. Он был обычным учителем и задавал домашние задания, которые она не делала.

– Поешь что-нибудь, – прошептал Бен Сороке, наклоняясь ближе. – Миссис Хендерсон вышла на охоту.

Сорока оглядела столовую: естественно, школьный психолог ходила от стола к столу, рассматривая обеды школьников.

Сорока демонстративно откусила от своего сэндвича.

– Шпашибо, – пробормотала она Бену.

– Не за что. Как день?

Сорока посмотрела на него. У Бена было открытое честное лицо, на котором читались все мысли. Сороке это нравилось.

– Устала, – ответила она. Прошлой ночью Сорока почти не спала. Она пролежала в постели несколько часов, уставившись в потолок и ощущая тяжесть ночи, как будто ее можно было измерить на весах.

– Ты и выглядишь усталой, – сказал Бен. – Вот, держи.

Он протянул ей остатки своего кофе. До встречи с Беном Сорока почти не пила кофе, но теперь он часто с ней делился. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло разлилось по груди и животу.

Она сидела за этим столом, с этими людьми, всего полгода, но ей было с ними уютно. Они остро осознавали несправедливость мира, старшей школы Дали и свою непохожесть на остальных. Они не знали всей истории Сороки, но слышали шепот, который преследовал ее в каждом коридоре: шлюха.

– Спасибо, – снова сказала Сорока, на этот раз за кофе. Бен толкнул ее плечом.

– Не за что, Мэгс, – сказал он. Разные имена для разных людей.

Для учителей она Маргарет.

За этим столом – Мэгс.

Для себя, мамы, отца, сестры и Эллисон – Сорока.[1]

* * *

У Бена и Сороки после обеда была история, поэтому они вместе шли окольным путем, о котором Бен никогда не задавал вопросов (чтобы избежать шкафчика Эллисон). Сорока плохо знала Бена до того, как подсела к ним за стол, но теперь их можно назвать друзьями, хоть они и виделись только в столовой и в коридорах между столовой и классом истории.

Минуту они шли молча, пока они не добрались до фонтанчика с водой, где Бен остановился, чтобы сделать глоток.

Выпрямившись, он сказал:

– Ты думала о задании мисс Пил?

Сорока уже полгода не следила за историей. Она не могла с уверенностью сказать, что они сейчас проходили – Первую мировую или Вторую, а может, холодную войну, или вовсе не войну, а просто калифорнийскую золотую лихорадку или что-то в этом роде.

– О задании? – повторила она.

– О финальном проекте, – сказал Бен. Он немного подождал, но по глазам Сороки было видно, что она так и не вспомнила. – Она говорит о нем с января, ты правда не…

– А, да, точно, – откликнулась Сорока. Это был самый безопасный ответ. Бен вздохнул с облегчением.

– В общем, я хотел спросить, не хочешь ли ты поработать со мной в паре?

– Конечно.

– Есть идеи на эту тему?

– Я пас. Может, ты выберешь?

– Как насчет… Амелии Эрхарт? И под критерий подходит, сама понимаешь, – «Женщины, которые положительно повлияли на историю».

– Отлично.

– Круто, – сказал он. А потом, так тихо, что она едва его расслышала, добавил:

– Эй… У тебя что-то случилось?

– В смысле?

– Ты и всегда молчалива. И в этом ничего такого! Но сегодня ты кажешься даже тише, чем обычно.

Он отошел в сторонку, когда старшеклассник, которого Сорока не знала, остановился у фонтанчика с водой. Тот сделал глоток, отстранился, перевел взгляд с Сороки на Бена и сказал:

– На твоем месте я бы не стал пить после нее.

Сорока почувствовала, как щеки запылали, когда парень исчез в переполненном коридоре. Бен будто хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать.

Наконец, он откашлялся и произнес:

– Это было так… Мне жаль.

– Ой, да ничего. Все в полном порядке. Я держу себя в руках.

– Правда? Все до сих пор… болтают всякое?

Сорока тихонько рассмеялась, и ее смех больше походил на насмешку.

– Ты же сам все слышал, – сказала она через секунду.

– Я не слушаю, – сказал он серьезно. – Я уже давно научился не слушать.

– Но ты все равно слышал.

На это он слегка ухмыльнулся.

– Справедливо, – ответил он. – И до сих пор слышу. Но не слушаю.

– Но мог бы. – Она пожала плечами. – Все, что обо мне болтают, правда.

Бен склонил голову набок, словно посмотрел на нее под другим углом. Затем чуть нахмурился и сказал:

– Ни на секунду в это не поверю.

* * *

После финального звонка Сорока прождала полчаса в классе алгебры, а потом пошла к своему шкафчику и, как обычно, оставила там все учебники. Теперь в рюкзаке было почти пусто: там лежали только ключ от дома, желтый блокнот и мобильный телефон, которым Сорока не пользовалась уже несколько недель.

Она зашла в продуктовый.

В городе было два продуктовых: «Бейкер Фармс» и «Кентс».

Эллисон работала в «Бейкер Фармс». Сорока пошла в «Кентс».

В заднем кармане лежала мамина кредитка. Она точно знала, сколько денег было на карточке, потому что забирала ярко‐красные счета, которые приходили по почте каждый месяц. Сорока вносила минимальный платеж по карте деньгами, украденными из кошелька матери, чтобы счет не заблокировали. Теперь, когда Энн‐Мэри отказалась от всех своих обязанностей, у Сороки появилось множество мелких забот, но она ловко с ними справлялась.

Ее сестра Эрин…

Сорока не любила думать о сестре.

Эрин больше не собиралась бороться с этими трудностями. Где-то год назад Эрин рассказала Сороке, как плохо когда-то обстояли дела. Сестра старше Сороки на шесть лет. Сорока не помнила мамин прошлый запой, потому что была тогда совсем маленькой.

Эрин сказала, что если мать когда-нибудь снова начнет пить, то она уйдет.

И сдержала слово.

Жила она не то чтобы далеко – Эрин училась в колледже Фэрвью, всего в тридцати милях от Дали, но Сорока чувствовала себя так, словно находилась в другой стране, на другой планете. Казалось, что Эрин умерла, и никому не пришло в голову позвать Сороку на похороны.

Она не знала, что хуже.

Отец, который звонил каждый вечер в шесть часов, чтобы напомнить ей о своем голом розовом теле посреди раскиданных вещей и о том, как он пытался обнять ее, когда наконец оделся – его рубашка прилипла к взмокшей коже, волосы безвольно падали на лицо, по щекам текли слезы, а изо рта – извинения.

Или сестра, которая никогда не звонила.

Сестра, которая сменила номер телефона.

Сестра, которая сказала ей напоследок: «Прости, ладно? Но я не могу жертвовать своим психическим здоровьем только потому, что ты еще недостаточно взрослая, чтобы уйти. Позвони, когда тебе исполнится восемнадцать».

Сорока мысленно сверилась со списком продуктов, который держала в какой-то легкодоступной части своего мозга. Десяток коробок макарон с сыром или чего-то подобного, молоко, масло. Средство для мытья посуды.

Но как Сорока позвонит Эрин, когда ей исполнится восемнадцать, если даже не знает ее номера? Вернется ли Эрин за ней?

Она вспомнила завядшую вонючую брокколи в пустом холодильнике. Когда же Сорока последний раз ела зелень? Она смутно слышала, как какой‐то консультант спросил, не нужна ли ей помощь, но проигнорировала его. Тот пожал плечами и ушел.

Сорока схватила необходимое, уже забыв о брокколи, и взяла крохотный апельсин, собираясь съесть его по дороге домой, чтобы не заболеть цингой.

«Цингой? – подумала она. – Ты барахтаешься в таком дерьме и беспокоишься о цинге?»

* * *

Вечером было недостаточно тепло, чтобы плавать в бассейне, но Сорока все равно пошла на задний двор, почистила бассейн от утонувших раздувшихся жуков и насыпала больше химикатов, чтобы уничтожить все зимние микробы. Она вывалила жуков из фильтра в траву и оттащила к мусорным бакам за домом искромсанного надувного лебедя.

Садовый сарай она обошла стороной. Он заполнен вещами отца, которые тот не успел упаковать: газонокосилка, походное снаряжение и лыжные палки – все это было обмотано сложной сетью паутины.

Сорока мыла посуду, пока готовились макароны. Мать наполовину протрезвела и даже ушла на работу. Она рассеянно поцеловала Сороку в щеку и спросила о школе.

– В школе все отлично, – сказала Сорока.

– Как там Эллисон?

– Великолепно.

– Давненько она не появлялась.

– Она приходила на днях, тебя не было.

Хрупкая экосистема дома поддерживалась только в том случае, если Сорока тщательно избегала правды: что она не разговаривала с Эллисон вот уже полгода, что мать – алкоголичка, а отец спал с тетей.

Сорока легко справлялась, потому что через несколько минут мать обычно теряла интерес к разговору.

– Закажу-ка я пиццу, – сказала Энн-Мэри. – Хочешь пиццу, крошка Сорока?

– Да, мам, замечательно, – сказала Сорока, зная, что никакой пиццы не будет, а сама мама скоро отключится. Если Сорока и впрямь захочет пиццу, то заказать ее придется самой.

Сорока привыкла к макаронам с сыром. Сегодня они были намного лучше благодаря молоку и маслу. Она ела, стоя над раковиной, глядя в окошко на задний двор, бассейн, матрас-пиццу, который вытащила на платформу, чтобы тот не пропитался химикатами, на сарайчик чуть дальше бассейна, в котором находились все вещи отца.

Может быть, когда-нибудь она сожжет его дотла.

* * *

Во вторник утром мистер Джеймс пришел за пятнадцать минут до начала урока вместо обычных пяти, сел за парту рядом с Сорокой и спросил, прочитала ли она рассказ.

– Простите, – сказала Сорока.

– Забудь это «простите», – сказал он. – Нужно больше стараться, Маргарет. Ты хоть понимаешь, что можешь остаться на второй год? Я пытаюсь помочь, но у меня складывается впечатление, что ты не хочешь, чтобы тебе помогали.

Сорока хорошо набила руку, выдавая окружающим ровно столько информации, чтобы от нее отстали.

– Простите. Я… отец ушел от нас несколько месяцев назад. Это далось нам с мамой непросто. Я стараюсь изо всех сил. Правда, стараюсь, как могу.

Мистер Джеймс глубоко вздохнул: наверно, он был благодарен, что она хоть что-то ему рассказала.

– Тебе надо просто попросить. Я уверен, многие готовы тебе помочь. Дай-ка подумаю… Почему бы тебе не почитать сегодня вечером? Рассказ Джойс Кэрол Оутс. Прочти, а завтра я приду сюда пораньше, и мы его обсудим. Согласна?

– Спасибо, – сказала Сорока. Мистер Джеймс кивнул.

Тут он заметил желтый блокнот, который она поспешно закрыла, когда учитель вошел в класс. Он прикоснулся к обложке, и Сорока ощутила это прикосновение где-то внутри себя. Блокнот был частью ее, как кровь, мягкие ткани, толстый кишечник. Все равно, что царапать ногтями сердце. Ощущение не из приятных.

– Я все время замечаю, как ты в нем пишешь, – сказал он.

– Там пустяки, – быстро ответила Сорока.

– Ты – писательница, Маргарет?

Была ли она писательницей? Только если так можно сказать про писанину о выдуманных мирах.

Ладно, об одном выдуманном мире.

О месте, которое она знала так же хорошо, как и свой настоящий город. О месте, куда она возвращалась снова, снова и снова.

О единственном месте, где она была как дома.

– Не совсем, – ответила Сорока.

– Это не мое дело, – сказал учитель, – но если ты когда-нибудь захочешь поделиться и дать мне почитать, я буду польщен.

До того как он зашел в класс, Сорока написала в желтой тетради одну новую строчку: «В Близи я смогу защититься от людей, которые причинили мне боль».

– Я подумаю, – сказала она, имея в виду что-то вроде «нет, даже через тысячу миллионов лет».

* * *

За обедом все говорили о вечеринке в честь конца года, которую Брэндон Фипп устраивал в доме родителей. Желудок Сороки неприятно сжался, когда его имя просочилось в столовую и добралось даже до их столика с отбросами из отбросов. Только Бен заметил, как она пододвинула свой поднос Брианне, Сороке внезапно расхотелось есть. Он протянул ей контейнер с мелкой морковкой. Мать Бена по‐прежнему каждый день давала ему с собой обед. Иногда она даже писала короткие записки, от которых он улыбался, а сердце Сороки разбивалось на сорок семь миллионов осколков. Она взяла морковку и слабо улыбнулась Бену. Он толкнул ей остатки кофе.

«Все, что обо мне болтают, правда».

Почему она так сказала? И почему он ей не поверил?

«Потому что он – хороший парень», – поняла Сорока.

– Какой зашквар, все так носятся с этой вечеринкой, – произнесла Брианна.

– По-моему, для тебя это зашквар потому, что тебя не пригласили, – рассмеялась Клэр. Брианна бросила в нее картофельными чипсами.

– Я точно пойду, – объявил Люк. – Там будет весело.

– Брэндон Фипп однажды купил мне пончик с сахарной пудрой. Такой, с джемом внутри, – продолжила Брианна.

– Так это же здорово! – сказала Клэр.

– С запиской, в которой говорилось: «В следующий раз, когда у тебя протечет прокладка, можешь спереть все на пончик», – закончила Брианна.

– Тупость какая-то, – вмешался Бен.

– Джем даже не был красным. Он был фиолетовым, – добавила Брианна и пожала плечами. – Я все равно его съела.

– Значит, Брианна явно отпадает. – Люк рассмеялся. – Клэр – идет. Я – иду. А как насчет тебя, Мэгс?

Сорока подняла глаза от кофе, украдкой бросив быстрый взгляд на столовую.

А вот и они, сидят вместе, как обычно: Эллисон и Брэндон. В ту долю секунды, когда Сорока позволила себе взглянуть на них, Брэндон пил из банки газировку, а Эллисон изучала свои ногти.

Сорока отвернулась и заставила себя улыбнуться. На самом деле этому трюку она научилась у Эллисон.

Как вести себя так, будто тебя в этом мире ничто не волнует. Надо улыбаться, но не слишком широко, скорее, ближе к ухмылке. И еще чуть-чуть наклонять голову, как будто находишь все это занимательным.

Затем лениво отпиваешь кофе со словами:

– Я, скорее всего, не пойду.

И стараешься не воспоминать тот вечер. Последнюю вечеринку дома у Брэндона Фиппа, на которую ты ходила. Когда так напилась, что почти ничего не видела. Когда так напилась, что пришлось полагаться на чужую версию событий. Когда не доверяешь собственной памяти настолько, чтобы возразить.

Люк пожал плечами:

– Как хочешь. Хотя, я думаю, будет весело. Бен, а ты?

– А не знаю, – сказал Бен. – Дом у Брэндона огромный. Слышал, у него есть крытый бассейн. Здорово было бы посмотреть. Но с другой стороны…

– С другой стороны, это Брэндон Фипп, – вмешалась Брианна. – И не будем забывать, что пончики – не единственное, что он подкладывает девушкам.

Никто не спросил, что имела в виду Брианна: все слышали о том, что Брэндон подсыпает что-то девушкам в напитки.

Ходили слухи, что лучше не ставить стаканчик возле Брэндона и его брата-студента на вечеринке у них дома.

– А мы следим за своими напитками, – сказала Клэр несколько раздраженно. – И пойдем тусить. Необязательно все усложнять.

Но Сорока знала – порой все обязательно усложняется. Даже если ты этого не хочешь.

* * *

Сорока легла спать поздно ночью и проснулась через несколько часов от грохота. Она лежала в постели неподвижно, слушая, как кто-то пытается поднять упавшее. Потом снова раздался грохот, когда что-то опять уронили. Затем послышалось шарканье и глухие удары, будто кто-то врезался в мебель.

Энн-Мэри, дома и пьяная.

Сорока тихонько выскользнула из спальни и прошла по короткому коридору в гостиную. Мать включила лампу, которая теперь валялась на полу вместе с телефоном, стопкой грязной посуды и приставным столиком, на котором все до этого стояло.

Мать тоже сидела на полу, прижимая к себе телефон. Трубка приглушенно гудела ей в рубашку. Сорока взяла трубку из рук матери. Энн-Мэри подняла глаза и моргнула.

– Я упала, – сказала она.

– У тебя кровь идет, – ответила Сорока.

Через весь лоб Энн-Мэри протянулся тонкий порез, как будто кто-то осторожно прижал кончик ножа к коже и провел по ней. Она подняла пальцы к порезу и осторожно надавила, но на лице боли не отразилось.

– Не помню, – сказала она. – Просто иди спать, хорошо? Я сама обо всем позабочусь. Это мама должна заботиться о ребенке.

– Этот поезд уже ушел, – сказала Сорока.

– Ты давно разговаривал с Эрин?

Голос у Энн-Мэри был удивительно твердым для явно нетрезвого человека. Язык почти не заплетался. Но Сорока видела, что она пьяная, очень пьяная. Это было ясно не только потому, что она упала и порезалась, а по налитым кровью глазам, сухим губам, по вони, исходившей от нее и пропитавшей всю комнату, – густой, удушливый, навязчивый запах алкоголя.

– Эрин сменила номер телефона, – ответила Сорока. Она поправила столик и осторожно вернула на него лампу.

– Я пыталась до нее дозвониться, но никто не ответил, – сказала Энн-Мэри. – Я столько раз пыталась дозвониться.

– Это потому, что она сменила номер.

– Но у нее все хорошо? Откуда нам знать, что с ней все хорошо?

– С ней все в порядке, мам. Наверное, ей гораздо лучше, чем нам обеим.

– По-моему, она даже не попрощалась. Никак не вспомню…

Зато помнила Сорока. И знала, почему не помнила Энн-Мэри: та была так пьяна, что заснула на полу ванной в собственной рвоте. Эрин открыла дверь, нашла ее, вымыла, уложила в постель и ушла. Сорока наблюдала за ее уходом, стоя на крыльце с открытой за спиной дверью и с растущей дырой в груди, которая все увеличивалась и увеличивалась. Рана болела и пульсировала все сильнее и сильнее, пока Эрин задним ходом выводила машину с подъездной дорожки и уезжала.

Сорока долго стояла на улице, не обращая внимания на непрерывные трели домашнего телефона (звонил отец) и беспрестанное чириканье мобильного (Эллисон).

Когда она наконец его проверила, то нашла одиннадцать сообщений от будущей бывшей подруги, которая напилась и требовала, чтобы Сорока пришла к ней на вечеринку в богатой части города дома у ее парня, Брэндона Фиппа.

Сорока зашла обратно в дом.

Энн-Мэри оставила на кухонном столе полупустую бутылку водки.

Сорока никогда ее не пила, даже не пробовала, но налила себе стакан апельсинового сока и плеснула туда приличную порцию водки. Она быстро осушила стакан, наслаждаясь обжигающим жаром, налила себе еще, а потом – еще, каждый раз наливая все меньше сока и все больше водки, пока не допила бутылку и не почувствовала внутри теплоту и онемение.

Она оделась и пошла на вечеринку. Если бы в ее силах было изменить прошлое, вместо этого она бы просто легла в постель. На следующий день на нее бы обрушился неизбежный гнев Эллисон, но Сорока бы просто извинилась и ответила, что не хотела выходить из дома. Лучше бы она отключила телефон, надела пижаму, заперлась у себя в комнате, проплакала, пока не уснула, и потом проснулась бы на следующий день, не сделав ничего такого, из-за чего лучшая подруга возненавидит ее так сильно и неистово, что любые надежды возродить дружбу разобьются, только придя в голову.

Но она пошла на вечеринку. Потому что глупее нее на свете еще поискать, потому что ее сердце за вечер разбилось уже раз двадцать, потому что она не способна принимать правильные решения, потому что мать была в отключке и потому что ей не хотелось оставаться с ней в одном доме ни на секунду. Потому что Эрин уехала, отец ушел, а вся семья – дальние тети и дяди, бабушки и дедушки, двоюродные братья и сестры – скоро встанут на сторону тети, потому что та доберется до них первой, а так трудно поверить второй версии истории, если уже слышал первую. Сорока это знала, и ей не стало легче, когда их с матерью не пригласили на рождественский ужин.

– Тебе надо поспать, – сказала Сорока матери, – и попить воды.

– Пожалуйста, передай Эрин, чтобы возвращалась домой, – сказала Энн-Мэри, но позволила Сороке помочь ей подняться и послушно пошла за ней в родительскую спальню. – Пожалуйста, скажи ей, что уже можно вернуться.

– Я скажу, – ответила Сорока, стягивая с матери туфли в пятнах спиртного и толкая ее обратно на кровать.

– Мне надо переодеться, – сказала Энн-Мэри.

– Это неважно, – ответила Сорока. – Ничего страшного.

– Но это не моя пижама.

Сорока натянула одеяло матери до подбородка и усердно его подоткнула. У нее мелькнула дикая идея натянуть одеяло ей на рот и нос, перекрыв дыхательные пути, и удушить ее. Можно было сесть на руки, чтобы Энн-Мэри не могла двигаться и вздохнуть, и тогда мать умрет, а все подумают, что это из-за алкоголя. Сороку отправят…

Куда?

К отцу?

Нет, она просто никому не скажет, что мать умерла. Можно так и жить, пока ей не исполнится восемнадцать. Она купит первый билет из Доджа. Когда тело Энн-Мэри наконец найдут, это будет уже скелет, а от Сороки останется лишь воспоминание, призрак настоящей девушки. Прочь, прочь, прочь.

Она на мгновение прикрыла лицо Энн-Мэри одеялом.

Мать тихонько заскулила сквозь вату.

Сорока спустила одеяло ей под подбородок.

* * *

Сорока читала рассказ «Куда ты идешь, где ты была?» на следующее утро перед школой, и когда мистер Джеймс пришел за двадцать минут до звонка, она как раз заканчивала последний абзац.

История была не из приятных. О девушке Конни, которая была дома одна, когда к ней пришел мужчина по имени Арнольд Френд. Они много говорили – странный, бессвязный разговор о том, откуда Арнольд Френд знает, что Конни собирается уйти с ним. И, в конце концов, она действительно с ним уходит. Сорока так и не поняла почему. Было совершенно ясно, что для Конни это плохо кончится. Совершенно ясно, что от Арнольда Френда ничего хорошего ожидать не стоит. Но он с ней просто поговорил, и она пошла. Полная бессмыслица.

Мистер Джеймс сел за парту рядом с Сорокой. Учебник был открыт, а желтый блокнот надежно спрятан в рюкзаке. Она не хотела, чтобы мистер Джеймс опять его касался. Вместо этого он постучал пальцем по учебнику английского.

– И что ты думаешь? – спросил он.

– Мне не понравилось.

– Ясно! Расскажи почему. – Мистер Джеймс откинулся на спинку стула.

– Она просто взяла и позволила ему себя увести. Так запросто с ним ушла. А он явно собрался ее убить. Ерунда какая-то.

– Интересная психология, не правда ли?

– Но почему она с ним пошла?

Мистер Джеймс затих. На его лице появилось какое-то выражение, которое было очень трудно прочесть, но Сорока вдруг чрезвычайно засмущалась. Она подумала, что Мистер Джеймс все знает – ученические сплетни неизбежно доходили до учителей. Куда бы она ни пошла в этой школе, все видели ее насквозь.

Но потом мистер Джеймс покачал головой, и это выражение исчезло.

– Думаю, у тебя уникальный взгляд на этот рассказ, Маргарет. Я с удовольствием послушаю твои мысли. Давай ты напишешь мне небольшое эссе – ничего особенного, всего несколько абзацев, разовьешь свои идеи. Сдашь на следующей неделе. Без требований к страницам, без подсчета слов, только свое мнение на бумаге. Договорились?

– Это я могу, – сказала Сорока, и в этот момент она чувствовала, что и правда может.

* * *

В коридорах уже было практически пусто, когда Сорока пошла к своему шкафчику через полчаса после финального звонка. Она по-прежнему была полна сил от разговора с мистером Джеймсом, но эта бодрость исчезла в тот же момент, когда Сорока повернула за угол.

Она застыла на месте.

У своего шкафчика спиной к ней стояла Эллисон и убирала вещи.

Спина Эллисон была от нее всего в десяти футах.

Эллисон услышала приближавшиеся шаги в пустынном коридоре и медленно повернулась. Сорока метнулась обратно за угол и нырнула в первую же дверь – в туалет. Никогда еще она не была так благодарна за удачное расположение туалета. Девочка вошла в кабинку, закрыла дверь и досчитала до пяти, прежде чем позволить себе выйти вновь.

Спина Эллисон исчезла.

Сорока сунула учебники в шкафчик и со всех ног помчалась из школы.

* * *

Энн-Мэри не пошла на работу.

Кухня была как после взрыва, но Сорока поняла, что мать, по-видимому, пыталась испечь блины – единственное, что можно было приготовить из домашних запасов, кроме макарон с сыром. Энн-Мэри спала на диване, вся в тесте и липком сиропе, и сильно пахла дешевой водкой. Сорока накрыла мать пледом – не из любви, а чтобы не смотреть на это.

Затем она достала желтый блокнот и кое-что написала на полях свободной страницы: «И я могу попасть туда, когда захочу. Я узнаю это место, когда увижу».

Сорока пошла на кухню и начала складывать грязные миски, сковородки и мерные чашки на стойку. Именно тогда она кое-что увидела через окно над раковиной…

На заднем дворе, в сарае отца… горел свет.

Сорока застыла, как статуя, со стеклянной миской в левой руке, вытянув правую, чтобы открыть кран над раковиной.

В сарай отца уже полгода никто не заходил. Сорока точно это знала. Ключ висел на крючке рядом с задней дверью. На нем скопилась пыль, которую никто не пылесосил и не вытирал, а еще грязь от обуви, которую никто не трудился снимать, заходя в дом.

Дверь сарая по-прежнему была закрыта, а это означало, что замок висел на месте, иначе дверь бы просто распахнулась. Получается, что внутри никого не было, потому что изнутри запереть дверь нельзя. Итак, дверь закрыта, значит, заперта, следовательно, внутри никого… тогда как же там загорелся свет?

Сорока поставила стеклянную миску на стойку и наклонилась, глядя в окно на вечернее небо. Может, шел дождь? Однажды от сильной грозы у них в доме включилась сигнализация. Вдруг и в этот раз случилось что-то подобное? Но небо было ясным и голубым, на заднем дворе никого, мать храпела, а свет в садовом сарае горел. Сорока вдруг поняла, что у нее задрожали руки.

Она подошла к передней части дома.

Самое простое объяснение чаще всего оказывалось верным, и Сорока подумала, что отец припарковал грузовик на подъездной дорожке. Он, наверное, приехал за своими вещами и привел с собой кого-то, чтобы помочь погрузить тяжелую технику в машину. Он собирался сделать это ночью, потому что, как надеялась Сорока, ему было слишком стыдно показываться при свете дня. Именно так ей хотелось представлять отца: ему стыдно существовать до захода солнца.

Но грузовика на подъездной дорожке не было. Сорока вышла наружу босиком и встала на лужайке перед домом. Дальше по улице грузовика тоже не оказалось, по крайней мере, в пределах видимости.

Она повернулась к дому. Все выглядело как обычно.

Район наполняли привычные звуки: орало чье-то радио, стрекотали сверчки, где-то параллельно их улице промчался автомобиль.

Сорока решила, что слишком остро отреагировала. Она обошла дом сбоку.

Свет в сарае все еще горел, но внутри ничего не происходило. В двух высоких окнах по обе стороны двери ничего не двигалось.

Она посмотрела на бассейн слева, блестящий и спокойный в слабом свете сумерек. Матрас-пицца лежал на узкой платформе.

Она снова повернулась к сараю.

Ничего не изменилось. Все осталось на месте, ни одна вещь не пропала и не сдвинулась.

Кроме света. Свет не горел.

Две – чтоб ты не скучал

На следующий день Бен встретил Сороку за обедом с несколькими книгами об Амелии Эрхарт и спросил, не хочет ли она встретиться в эти выходные, чтобы поработать над проектом в библиотеке или у кого-то из них дома. Сорока ответила «хорошо», но на самом деле имела в виду «кажется, у меня что-то с глазами». Потому что свет в сарае прошлым вечером то горел, то гас, то горел, то гас, и так еще три раза, а когда Сорока выходила на улицу, чтобы это проверить, в сарае становилось так же темно, как в ночном небе над головой.

Днем после школы, в безопасности под ярким-ярким солнцем, она открыла дверь, зашла и отвинтила единственную лампочку, которая висела на цепочке под потолком и включалась с помощью шнурка.

Скорее всего, проводка, была неисправной. С глазами у Сороки наверняка все в порядке.

– У тебя есть какие-нибудь предпочтения? – спросил Бен, и Сорока посмотрела на него таким долгим взглядом, что он наконец добавил: – В смысле куда пойдем – домой или в библиотеку?

– Мне нравится библиотека, – сказала Сорока.

Это правда, ей действительно нравилась библиотека, потому что она любила тихие места, где нельзя поднимать голос выше шепота. Но у такого выбора были и другие причины: ей не нравился ее дом и не нравились дома других людей. Она любила нейтральную землю, нейтральную территорию – честные, равные условия для всех.

Она тщательно старалась не закрывать глаза, чтобы не представлять, как горит единственная лампочка там, где должно было быть темно.

– Договорились. В субботу около часа дня? – спросил Бен.

– В час отлично. До этого времени я просмотрю книги.

Словно желая доказать это себе, Бену или Вселенной, Сорока достала из рюкзака ежедневник. Его уже давно не открывали; последние полгода белые страницы были нетронуты. Она нашла 7 мая и аккуратно записала: прочесть книги об Амелии Эрхарт.

– Ладно, мне пора, – сказал Бен. – У меня встреча со школьным психологом.

– Ты будешь доедать? – спросила Брианна, наклоняясь над Сорокой и показывая на остатки бутерброда Бена.

– Все твое, – ответил Бен и протянул ей сэндвич, а затем подвинул к Сороке свою почти полную чашку кофе и пакетик с яблочными ломтиками. – Увидимся на истории, Мэгс.

Обеденный стол без Бена вдруг показался странным и несуразным. Сорока съела кусочек яблока и запила его кофе.

Сорока так сосредоточилась на кофе (она давно научилась с глубоким интересом смотреть на то, что у тебя перед глазами – так тебя обычно оставляют в покое), что почти не заметила, как что-то коснулось ее левой ладони. Кто-то кашлянул. Кофейную кружку достали из рук и убрали. Сорока посмотрела туда, где обычно сидел Бен.

Клэр с улыбкой притворилась, что отпила кофе, но затем поставила кружку обратно перед Сорокой.

– Земля вызывает Мэгс, – шутливо сказала она, заправляя короткие светлые волосы за уши.

Вблизи Клэр была худее и бледнее, чем Сороке казалось раньше. У нее под глазами виднелись глубокие круги, тушь размазалась темным пятном. Возможно, почувствовав пристальный взгляд Сороки, Клэр потерла пальцем под нижними ресницами и издала звук, который Сорока приняла за притворный смех.

– Прости, – сказала Сорока, – я залипла на кружку.

– А ведь за ней открывается такой вид! – сказала Клэр, показывая на стол. Затем она откинулась назад, усмехнулась и добавила шепотом: – Значит, ты и Бен, да?

– В смысле? – спросила Сорока, чувствуя, как горит затылок.

– Не волнуйся, это наш маленький секрет. Мы с Беном – друзья. Я знаю, что ты ему нравишься.

Происходящее за обеденным столом до сих пор оставалось для Сороки загадкой. Раньше она думала, что «обитатели» этого стола сидят вместе по необходимости, а не из-за какого-то родства, но время от времени там проявлялись небольшие союзы. Например, Бена и Клэр. А до этого она узнала, что Брианна и Люк часто накуриваются и вместе ходят по магазинам. Сорока отложила новую информацию в сторонку и заставила себя улыбнуться:

– Это он тебе сказал?

– Да. Он считает, что у тебя… погоди, как он выразился? «Очень аппетитная попка».

Жар Сороки мгновенно испарился с шеи Сороки, отчего ей стало холодно и неудобно.

– Шучу, – быстро добавила Клэр, – он просто сказал, что считает тебя очень милой и умной.

– А-а, – ответила Сорока, – очень приятно.

– Не надо было мне это говорить, – добавила Клэр, – про аппетитную попку. Прости.

– Все в порядке. Просто ты застала меня врасплох.

– Он бы меня убил, если бы узнал, что обсуждаю это с тобой. Но я просто обязана спросить… Он тебе нравится?

– Не знаю, – честно призналась Сорока. – Хотя… конечно, он мне нравится. Как друг. Просто я никогда не думала об этом… У меня сейчас…

– Куча заморочек, естественно, – закончила Клэр. – Иначе зачем тебе сидеть за этим столом? Иначе зачем бы ты разговаривала с Клэр «кучей-заморочек» Браун?

Но она улыбалась. Сороке пришло в голову, что это был самый долгий разговор с Клэр за всю ее жизнь. Неужели Сорока, как и многие одноклассники, записала Клэр в изгои, когда отец Клэр покончил с собой? Им тогда было одиннадцать или двенадцать. Новость распространилась по школе, как лесной пожар. Клэр не было целый месяц, а вернувшись, она оказалась абсолютно чужой. В коридорах ее преследовал шепот. Ученики опускали глаза, чтобы избежать разговора с ней. Учителя к ней не обращались.

– Куча заморочек, – повторила Сорока, но на самом деле ей хотелось сказать что-то вроде «прости, если я тоже тебя избегала».

– Честность – лучшая политика. – Клэр пожала плечами. – Я имею в виду, ничего страшного, если ты пока не знаешь, чего хочешь. Просто будь честна с ним и с собой, и эта хрень сама как-нибудь разрулится. Ты, конечно, не просила моего совета, но я знаю, что Бену в жизни приходится мириться со многим. Некоторые говорят одно, а делают другое, всякое бывает. Люди вначале его поддерживают, а потом сдуваются. Постой-ка, я сейчас похожа на его заботливую старшую сестру?

– Вообще-то да, – сказала Сорока, но снова улыбнулась. Ей нравилась Клэр. Ей нравился Бен. Все нормально. Все в порядке. Она выдумала себе ту лампочку в сарае. Глаза сыграли с ней злую шутку. Надо есть больше овощей.

– Блин, я неспециально. Уже молчу, – сказала Клэр. – Слушай, не хочешь чем-нибудь заняться после школы? Моя мама работает допоздна. Можно посмотреть фильм у нас дома или заняться еще чем-нибудь.

Сорока задумалась: если бы ее спросили неделю, несколько дней или даже пять минут назад, она бы ответила «нет». Это слово сорвалось бы у нее с языка еще до того, как Клэр закончила говорить. Но сегодня, сейчас, она задумалась. И вместо «нет» произнесла:

– Вряд ли у меня получится.

Клэр глубоко закатила глаза: – Так, если это из-за твоих заморочек или чего-то такого, то позволь сказать, что я считаю Эллисон Леффертс огромной кучей дерьма и лгуньей. Я не поверила бы ни единому ее слову, даже если бы она показала на небо и сказала, что оно голубое, поняла? Хочешь – верь, хочешь – нет.

Сорока почувствовала, как грудь наполняется чем-то похожим на счастье. И хотя она знала всю правду (или, по крайней мере, так ей казалось), Сорока ответила:

– Конечно, я зайду.

– Отлично. Мой шкафчик 309. Встретимся после уроков.

* * *

Шкафчик Клэр был далеко от шкафчика Сороки, а значит, и от Эллисон. Чтобы не опоздать, Сорока пришла с рюкзаком, набитым учебниками.

– Господи, ну и нагрузила. Не хочешь что-нибудь оставить? – предложила Клэр. Она отошла в сторонку, а Сорока начала скидывать учебники в ее шкафчик. Клэр растерянно посмотрела на нее, но тут до нее дошло:

– А… Льюис – Леффертс. Ваши шкафчики рядом, да?

Сорока вдруг замерла, прижав к груди учебник:

– Просто…

– Ничего страшного. Мне бы тоже не хотелось напороться в коридоре на какого-нибудь мудака, – сказала Клэр.

Сорока немного расслабилась. Она переложила в шкафчик Клэр еще один учебник. Пальцы нащупали желтый блокнот, и она сжала его так крепко, что на ладони остались отпечатки спиральных колец, когда Сорока его отпустила.

Все вещи наконец были убраны, и Сорока обернулась. Клэр улыбалась, но грустно:

– Знаешь, однажды мне сказали, что отец покончил с собой, потому что я была недостаточно хорошей дочкой. – Она тихо рассмеялась. – Недостаточно хорошей? Как это вообще, да? Как можно быть достаточно хорошей дочкой?

Она глубоко вздохнула.

– В общем, мы с терапевтом много говорили о том, как не обращать внимания. Потому что такие вещи… гораздо больше характеризуют говорящего, чем тебя. И я думаю, так оно и есть. Это все касается только тех, кто распространяет слухи. Кто до сих пор называет Брианну кровавой девчонкой, а Люка словом на букву «п». О самих Брианне с Люком это ничего не говорит, да?

Клэр засуетилась, надела рюкзак и кашлянула:

– Я просто подумала, что должна что-нибудь сказать. В смысле я тебя понимаю. Это ведь Эллисон говорила, что отец покончил с собой, потому что я недостаточно старалась. Так что могу только представить, что она болтала о тебе.

Клэр не стала задерживаться, чтобы посмотреть на реакцию Сороки.

Она повернулась и пошла по коридору, а Сорока изо всех сил пыталась ее догнать. Ей вдруг стало стыдно, как будто она отчасти тоже виновата в поведении Эллисон.

«Это не я, – напомнила она себе. – Я этого не делала».

В ее мозгу возник другой голос: «Но останавливать ее ты тоже не стала».

* * *

Они совершенно не подходили друг другу: Эллисон и Сорока. Эллисон всегда была популярной, красивой. За всю жизнь она не провела и десяти минут в так называемой «неловкой фазе». Ее школьные фотографии выдержат испытание временем как идеальный пример правильной одежды, правильной прически, правильного оттенка детского розового блеска для губ.

– Парням нравится, когда девушки пользуются блеском для губ, Сорока, – сказала однажды Эллисон. Ей было четырнадцать. Очки с сердечками, желто-белое бикини. – А особенно им нравится, когда сосешь их…

– Фу, Эллисон, – ответила Сорока, затыкая уши пальцами.

Эллисон не всегда была такой вульгарной и грубой. Они познакомились, когда им было по пять лет, на уроке плавания в местной ассоциации молодых христиан. Тогда Эллисон была тихой, нежной девочкой, которая расположила к себе Сороку, всегда делясь с ней половинкой сыра-косички. Но с Эллисон что-то случилось лет в одиннадцать или двенадцать.

Она стала одержима собственной самооценкой, которая полностью зависела от того, как она выглядела и сколько людей хотели с ней дружить. Она стала настоящим мастером по созданию собственного образа, ее эстетика была тщательно вырезана из журналов и вставлена в папку, спрятанную в самых глубинах ее души. И хотя она еще отчаянно цеплялась за Сороку, уже тогда Эллисон начала создавать группки из других друзей. Сорока замечала это, но ничего не говорила. Если она начинала расспрашивать Эллисон, то ад вырывался на свободу. Однажды Эллисон зашла так далеко, что швырнула обеденную тарелку над головой Сороки в стену, так же, как в куче фильмов.

Почему? Потому что Сорока предложила Эллисон попросить у отца денег, чтобы купить конфет на заправке на углу. Они делали так тысячу раз, но Эллисон сказала нет. А когда Сорока надавила на нее, та швырнула тарелку, грязную от остатков лазаньи. Куски сыра и овощей разлетелись во все стороны.

После этого Эллисон опустилась на колени (точно так же, как в фильмах – хорошо отработанная поза крайнего волнения, будь то гнев, счастье или смущение) и заплакала, закрыв лицо руками и тяжело вздымая плечи.

– Прости, – всхлипывала она. Им было по четырнадцать? Тринадцать? Годы слились в одно пятно.

Сорока подобрала осколки тарелки голыми руками, стараясь не порезаться, ногой открыла крышку мусорного ведра Леффертсов и все выкинула.

Они немного подождали, но дома был только мистер Леффертс, который засел у себя в кабинете на другой стороне дома. Через несколько секунд стало очевидно, что он ничего не слышал.

А раз никто не услышал, то можно притвориться, будто ничего и не было.

Сорока стояла над Эллисон, и на мгновение, на короткое мгновение, она словно прозрела и увидела, как что-то в ее подруге, что-то очень важное, хрупкое и нежное надломилось. Она глядела в Эллисон, словно кожа подруги стала прозрачной. Сорока увидела, что сердце Эллисон разбилось, а из него вывалилось нечто очень неприятное. Сороке стало ее жалко, несмотря на то, что несколько минут назад Эллисон чуть не проломила ей череп тарелкой. Она наклонилась и положила руки на колени Эллисон.

– Пожалуйста, прости, – повторяла Эллисон.

– Что с тобой происходит?

Но тот вопрос, который Сорока должна была задать (и задала бы, если бы могла вернуться в этот день снова), был намного сложнее: «Почему ты охотнее швырнешь мне в голову тарелку, чем попросишь у отца десять-двадцать долларов?»

– Прошу, прости, – повторила Эллисон, все еще плача. – Пожалуйста, только папе не говори, ладно?

– Не скажу, – ответила Сорока. Она обняла Эллисон и крепко прижала к себе. – Обещаю.

Почему это не она плачет от того, что Эллисон швырнула тарелку ей в голову? Если бы Эллисон попала, то могла бы сломать нос, рассечь лоб или выбить глаз.

Может быть, потому, что, глядя на Эллисон, Сорока по-прежнему видела единственного ребенка в классе по плаванию, который не засмеялся, когда Сорока не успела выбраться из бассейна, чтобы добраться до туалета, и струйка мочи потекла по ногам, заставив ее замереть на краю воды.

Возможно, именно поэтому Эллисон познакомилась с ней в тот самый день во время перерыва на обед, когда все остальные пятилетки разбрелись по группам. Именно тогда она вытащила сыр из своей ярко-синей коробки для завтрака и разломила его пополам, не говоря ни слова и передав половину Сороке с улыбкой. Тогда она наклонилась к ней и прошептала:

– Со мной тоже иногда такое случается. Все хорошо.

Возможно, потому, что Эллисон была такой – когда ты на ее стороне, она яростно тебя защищала. Она была непоколебимой защитницей.

Пока ты не давал ей повода от тебя отказаться.

И Сорока, конечно, расстроилась, когда Эллисон швырнула тарелку ей в голову, но под этим гневом была пятилетняя Эллисон, с мокрыми от воды волосами и свирепым выражением лица, толкающая сопливого мальчика на глубокий конец бассейна, потому что он смеялся над Сорокой из-за того случая.

В семь лет Эллисон проделывала дырки в покрышках велосипеда мальчика, который украл цветные карандаши из рюкзака Сороки.

В десять Эллисон прилепила жвачку к длинным кудрявым волосам девочки после того, как та назвала Сороку уродиной.

Так что, возможно, на мгновение она и расстроилась, но никогда не злилась на Эллисон долго.

– Я не знаю, что происходит, – сказала Эллисон. – Как будто я – больше не я.

Поспорить с этим Сорока не могла.

* * *

Дом Клэр был маленьким и уютным. Ее младший брат Ринго («его вообще-то зовут Тедди, и я понятия не имею, кто познакомил его с The Beatles, но уж точно не я») поприветствовал их в дверях, бросившись в объятия Клэр еще до того, как она вошла в зал.

Сорока знала о нем. Мать Клэр была на девятом месяце беременности Тедди-Ринго, когда ее муж застрелился в семейной машине, заехав в гараж после работы. Теперь у них была другая машина. Другой дом и другой гараж. Мальчику было четыре.

Сорока задержалась в коридоре. На стенах висели школьные фотографии Клэр и одна из садика Ринго. Там была и фотография семьи до того, как мистер Браун покончил с собой. У миссис Браун виднелся живот, а Клэр сильно смеялась. Клэр поймала взгляд Сороки.

– Мы все никак не решимся, – тихо сказала Клэр, – сама понимаешь. Как много можно рассказать Ринго. Фото – это компромисс.

Ринго метнулся назад по коридору, Клэр смотрела ему вслед.

– Мне очень жаль, – сказала Сорока.

– Вроде как уже становится легче, – произнесла Клэр, – а вроде бы и нет.

Она провела Сороку по короткому коридору на маленькую кухню. Пожилая женщина что-то помешивала в огромной кастрюле.

– Привет, Линда, – сказала Клэр. Она бросила рюкзак на кухонный стул, и Сорока сделала то же самое. – Это Мэгс.

– Приятно познакомиться, Мэгс, – сказала Линда. Она заглянула в кастрюлю и поморщилась, будто увиденное ей не понравилось. Линда бросила туда жменю сушеной зелени. – Ты справишься с Тедди, Клэр? Я не могу сегодня остаться.

– С Ринго! – сказал мальчик, влетая и вылетая из кухни так быстро, что казался, скорее, размытым пятном, чем ребенком.

– Ринго, – сказала Линда, закатывая глаза, – я бы предпочла звать его Джордж, но мне-то что?

Она прошла через кухню, протянула Клэр деревянную ложку и поцеловала в щеку:

– Тушите, пока не проголодаетесь, девочки, ладно? Скажи маме, что я приду завтра пораньше, чтобы она успела на встречу. Она ужасно волнуется, ты же знаешь.

– Знаю, – сказала Клэр. Линда ушла, и она встала за плиту. – Ринго!

– Да?

– Хочешь посмотреть фильм?

– Ага!

– Иди, выбери, хорошо?

– Ладно!

– Прости, – сказала Клэр Сороке, – я забыла, что Линде сегодня рано уходить. Обычно она остается, пока мама не вернется домой. Я не знала, что нам придется нянчиться.

– Я не против, – ответила Сорока.

И она не возражала – было приятно сидеть на кухне у Браунов, наблюдать, как Клэр регулирует огонь на плите и помешивает что-то в кастрюле. Клэр была гораздо непринужденнее, чем в школе. Она наклонилась над кастрюлей и глубоко вдохнула, принюхиваясь:

– Есть хочешь? Я умираю с голоду.

– Вообще-то да, – ответила Сорока.

– «РОБИН ГУД!» – завопил Ринго, вбегая на кухню, почему-то без футболки, в которой только что был.

– Конечно, Ринго. Прекрати раздеваться и иди включи фильм, хорошо?

– «Робин Гуд», – повторил Ринго и побежал обратно в комнату, которую Сорока приняла за гостиную.

Клэр открыла шкафчик и достала из него две миски.

– А разве «Робин Гуд» – не жестокий фильм? – спросила Сорока.

– А, нет, не тот, что с кровью. Это тот, где звери разговаривают.

Сорока смотрела, как Клэр разливает по тарелкам две большие порции супа, и ее желудок внезапно громко заурчал, учуяв что-то другое, кроме макарон с сыром.

– Линда летом готовит гуляш, а зимой – салаты. Почему – непонятно, – сказала Клэр. Она бросила ложку в первую миску и подтолкнула ее к Сороке. – Пойдем, поешь, пока идет мультик.

Сорока взяла в руки теплую миску и отправилась за Клэр в гостиную. Первые титры только начались, но Ринго лежал на животе на ковре и громко храпел.

– Неужели он только что…

– Уснул за две секунды? – спросила Клэр. – Да, он моментально вырубается. Что нам только на руку, потому что теперь не надо смотреть «Робина Гуда».

Она нашла пульт и выключила мультфильм, прощелкала несколько каналов и попала на повтор какого-то криминального сериала. Клэр не стала выключать телевизор, но убавила звук. Она подула на суп, затем попробовала. Сорока сделала то же самое. Там были овощи, фасоль и лапша. Ее желудок настолько отвык от всего, что не напоминало на вкус искусственный сыр, что Сорока побоялась не сдержать еду в себе.

– Вкусно, правда? – спросила Клэр.

– Очень вкусно.

– Она хорошо готовит. Моя мама безнадежна. Без Линды и Бена я бы не смогла питаться нормально.

– Бен готовит?

– Он самый лучший, серьезно. Как он готовит вегетарианскую лазанью, боже мой.

– Вы давно дружите?

Клэр грустно улыбнулась:

– С тех пор как умер мой отец, да. Мы дружили и раньше, но после этого он стал для меня настоящим другом. Многие люди просто исчезли, но не Бен.

– Ко мне он тоже всегда был добр, – сказала Сорока.

– Он лучший. Не знаю, что бы я без него делала.

Этот выбор слов: «Не знаю, что бы я без него делала».

В какой-то момент своей жизни Сорока не знала, что бы она делала без Эллисон, без сестры, без отца. Если она чему и научилась, так это тому, что всегда можно обойтись без людей. Всегда можно найти способ.

– Мэгс?

– М-м-м?

– Я просто хочу сказать о вечеринке… Если не хочешь идти, ничего страшного. Я знаю, что там будет Эллисон. Но я настаиваю на том, что сказала до этого. Я думаю, что Эллисон – лгунья. Да даже если она не врет… Ты же никого не убила. Все мы совершаем ошибки.

Все мы совершаем ошибки. Разве не так?

Дело было в том, что некоторые ошибки исправить нельзя.

* * *

Сорока вернулась в темный дом. Она съела две огромных порции гуляша Линды, и ее разум, душа и тело насытились. Она включила свет в гостиной и молча порадовалась, что мать не лежит без сознания на диване. Было восемь часов вечера. После просмотра телевизора Сорока с Клэр вместе сделали небольшую домашнюю работу, и это был самый человеческий вечер, который выдался у Сороки за последнее время.

Она бросила рюкзак на диван и пошла по коридору к себе в спальню. Она справится. Снова заведет друзей, окончит среднюю школу, будет ходить на свидания и забудет об отце, об Эрин, забудет Эллисон. Она все переживет и…

Но нет.

Ничего не выйдет.

Сорока попыталась убедить себя, что кислый, едкий запах, который доносился до ее спальни и резал глаза до слез, не был рвотой. Рациональная часть мозга понимала, что надо собраться, пойти проверить мать, достать из шкафа в ванной тряпку и сделать необходимое – оттереть с ковра этот запах.

Она прошла в спальню матери. Вонь стала еще сильнее, резче.

Что-то жужжало в мозгу – тихий предупреждающий сигнал, который включался только в самых крайних случаях.

Что-то не так.

Дверь в комнату матери была чуть приоткрыта. Сорока толкнула ее, и та распахнулась, явив темную пещеру, наполненную резким запахом водки и густым, тяжелым запахом рвоты.

– Мам? – шепнула Сорока в темноту. Ее рука нащупала на стене выключатель, и комната мгновенно залилась светом.

Мать лежала на ковре рядом с кроватью, полураздетая, с блузкой на шее и голой грудью, свисающей из лифчика.

Взгляд Сороки застыл на груди, потому что кожа вокруг соска и дальше по всей груди была синяя. Бледно-синего цвета.

Рвота образовала вокруг головы Энн-Мэри идеальный нимб. Сорока бесшумно подошла к ней на два шага и заметила пустую бутылку водки. Синева превратила все тело матери во что-то чужое, что-то, чего Сорока не узнавала. Ей пришла в голову дикая мысль о Смурфиках, кошкоподобных существах из фильма Джеймса Кэмерона, о бутылке средства для мытья посуды у них в раковине.

Она опустилась на колени у ног матери и положила руку ей на голень, но затем отдернула отшатнувшись. Никогда еще она не чувствовала такого холода в теле, на мгновение ей показалось, что…

Но нет.

Грудь Энн-Мэри медленно поднималась и опускалась. Вверх-вниз. Медленно. Вверх… Вниз…

Сорока вскочила и метнулась обратно по коридору, споткнулась, упала, подтянулась и пробежала через гостиную к телефону, чтобы набрать 911, хотя тихий голосок у нее в голове подумал: «Подожди. А что, если не звонить? Что, если дать ей умереть? Настолько ли это плохо?»

Но слова Клэр эхом отозвались в ее мозгу: «Ты же никого не убила».

Поэтому Сорока проигнорировала первый голос. Она поступила правильно.

Прокричала свой адрес в телефонную трубку и стала ждать «скорую» на крыльце, как в ту ночь, когда уехала Эрин.

Слышала вой сирен и надеялась, что они найдут ее. А потом стала надеяться, что не найдут. А потом просто ждала, без особой надежды.

* * *

Ночь Сорока провела в болезненном освещении приемного покоя – в свете, который больше не увидеть нигде на всей планете.

Она ехала в задней части кареты скорой помощи вместе с матерью. Фельдшеры работали очень быстро, втыкали иглы в кожу Энн-Мэри и разрезали остатки одежды большими острыми ножницами. Сорока прижалась к задней двери и постаралась стать как можно меньше, а Энн-Мэри то дышала, то нет, но не умирала.

Теперь, в приемной, Сорока снова села в коридоре, как обычно, в дальнем углу— подальше от входа. Она вздрогнула от холодного металлического сиденья. Сорока захватила с собой рюкзак, из которого достала желтый блокнот и написала: «Мне всегда тепло».

И снова убрала.

Врачи сказали ей немного, никто толком ничего не объяснял, но не нужно быть гением, чтобы понять, что Энн-Мэри наконец допрыгалась. Наконец допилась до такого состояния, что угодила в больницу. Мэгс представила себе длинную, крепкую, прозрачную трубку, вставленную в рот матери; огромный аппарат, отсасывающий яд из желудка с таким звуком, будто роженица сцеживает молоко в бутылочку. В глазах у Сороки стояли слезы, но она сомневалась, что плачет. Просто думать о посиневшей голой груди матери для нее было чересчур.

Она повесила трубку, когда звонила в 911, хоть оператор и попросила Сороку оставаться на связи. Оператор говорила спокойно, мирно, безмятежно, а Мэгс нужно было не это. Сороке хотелось, чтобы кто-то кричал, чтобы реальность совпала со смятением чувств у нее в голове и чтобы этот кто-то их заглушил. Сердце отбивало ровный ритм, как барабан: черт, черт, черт, черт.

Ей хотелось позвонить Эллисон, но она не могла. Хотелось позвонить Эрин, но она не могла. Хотелось позвонить отцу.

На мгновение она позволила себе представить, как отец заходит в приемный покой больницы.

Сорока поднимается ему навстречу. Отец, уже плача, подбегает, чтобы ее обнять. Больше никого нет, только они вдвоем. Нет ни стульев, ни телевизоров, ни писка больничной техники. Стены тают, и вот Сорока с отцом уже на облаке, и вдруг время отматывается на полгода назад и оказывается, что отец не спал с тетей, что Эрин не уходила, мать не начинала пить, Сорока ничем не расстроила Эллисон, а мир стал слишком мал, чтобы вместить все счастье, которое сейчас вырывается из кончиков пальцев Сороки и из ее пяток.

Мэгс решила не звонить отцу.

Она почувствовала усталость холодной тяжелой рукой на затылке, закрыла глаза и наклонила голову.

* * *

Через некоторое время вышла врач. Из приемного покоя все разошлись. Пожилая женщина в синем домашнем халате, причитая, ушла. Глаза Сороки округлились как блюдца, когда она с ужасом за ней следила. Страшно наблюдать за трагедией другого человека.

Врачом оказалась невысокая женщина с аккуратными черными волосами. Она представилась как доктор Чо.

Сорока поднялась ей навстречу.

– Маргарет, – кивнула она.

– Хочу сказать, что состояние у твоей матери стабильное, – сообщила доктор Чо. – А еще хочу задать несколько вопросов, если ты не против?

– Конечно.

– Ты не знаешь, принимала ли твоя мать сегодня какие-нибудь таблетки? Что-нибудь кроме алкоголя? Наркотики? Скорее всего, медики это уже спрашивали. Я просто хотела узнать, не вспомнила ли ты что-нибудь.

– Вряд ли она принимала что-то еще, нет. Я видела только бутылку водки.

– Понятно, – ответила врач. – Скажи мне, Маргарет… такое уже бывало раньше? Твоя мать часто напивается?

Сороке шестнадцать. Если врач захочет привлечь органы опеки, ее заставят жить с отцом. Им будет плевать на то, что он сделал, потому что в масштабе вреда его проступок, несомненно, не так значим, как отрубившаяся, едва не сдохшая пьянь.

– Никогда, – ответила Сорока. – Честно говоря, она редко пьет. Мне кажется, это была ужасная ошибка. Она бы ни за что не сделала такого нарочно.

– Никто не хочет, чтобы кто-то делал это нарочно, – тихо сказала доктор Чо. Она огляделась, скорее всего, пытаясь удостовериться, что Сорока пришла одна. – У тебя есть кому позвонить, Маргарет? Отцу, какому-нибудь родственнику?..

– Отец уже едет. Он уезжал из города на деловую встречу и должен быть здесь с минуты на минуту, – заверила ее Сорока.

– Хочешь сейчас повидаться с мамой?

– Я дождусь его.

Доктор Чо кивнула. Она поправила очки на переносице, села на ближайшее сиденье и жестом велела Сороке сделать то же самое. Та послушалась.

– Маргарет… ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросила доктор Чо.

– Например?

– О чем угодно. Почему мама пьет, где твой отец. О жизни дома. О чем угодно.

– Я же вам сказала, отец уже едет. Он уезжал из города на деловую встречу.

– Куда?

– Не знаю, я не запоминаю его расписание, – отрезала Сорока. Глаза горели. Она потерла их ладонями. – Простите. Я не хотела… Я просто волнуюсь за маму. Я хочу на нее посмотреть, вы не против? Я передумала.

На самом деле ей не хотелось видеть мать, она лишь пыталась побыстрее отделаться от доктора Чо. Скорее всего, у нее есть и другие пациенты, наверняка она не может тратить время на личную жизнь Сороки.

Мэгс снова встала, сосредоточившись на улыбке, чтобы не побежать со всех ног к передней двери больницы. Она старалась выглядеть на восемнадцать, казаться законопослушной, обеспокоенной, как подобает случаю, но в то же время уверенной в себе и честной. Но ничего не вышло. Доктор Чо встала и с любопытством на нее посмотрела, прежде чем отвести в палату к матери. Сорока опустила плечи: стоило смириться с тем, что она казалась именно такой, какой была: шестнадцатилетней лгуньей, которой было все равно, жива ее мать или умерла.

Доктор Чо провела Сороку по одинаковым коридорам и остановилась перед дверью, ничем не отличавшейся от тех, что по обе стороны от нее.

– Вечером ее отсюда переведут, – сказала доктор Чо. – На стойке регистрации тебе скажут, где она, как только ее направят в палату.

Доктор порылась в кармане белого халата и вытащила визитку.

– На случай, если понадобится с кем-нибудь поговорить, – добавила она и протянула карточку Сороке.

– Спасибо. За все, что вы сделали для мамы. Я это очень ценю.

Доктор Чо кивнула. Сорока проследила, как та прошла по коридору и свернула за угол, а сама потащилась в другую сторону, к дружелюбно сияющему красному значку выхода, а затем выбралась на теплый ночной воздух.

* * *

Дома Сорока открыла новую бутылку водки и приготовила себе кувшин лимонада.

Она не пила с той самой вечеринки полгода назад, но вид матери, безжизненно лежавшей на полу спальни, отозвался зудом глубоко в животе. Наверное, больше всего на свете ей хотелось доказать, что можно выпить рюмку, не выпив при этом следом семь-восемь других. Или же ей просто хотелось притупить чувства.

Сорока наполнила высокий стакан лимонадом, добавила водки, потом села за кухонный стол с желтой записной книжкой, открыла ее на первой чистой странице и написала:

«Попасть туда смогу только я. И кого туда пустить, решаю я.

Я буду знать, как туда войти, будто ждала этого всю жизнь. Будто этот мир ждал МЕНЯ всю жизнь.

Потому что так оно и есть. И теперь он хочет, чтобы я вернулась домой».

И Сорока заплакала, не успев понять, как это произошло. Она смотрела, как одна крупная, круглая слеза упала на страницу, размыв слово, на которое приземлилась, – «МЕНЯ» – и сердито встала, вытирая щеки.

Потом она разделась догола в гостиной, натянула купальник, вышла на улицу и окунулась в бассейн, который был блаженно холодным. Кожа покрылась мурашками.

– У тебя что, кризис? – спросила себя Сорока вслух, наслаждаясь тем, как голос наполняет тишину ночи. Она думала о многом: о том, каким долгим был этот день, о том, что Клэр Браун хочет с ней подружиться, о том, что она, возможно, нравится Бену, что ее мать чуть не умерла по собственной глупости, что Тедди Браун растет без отца и хочет, чтобы его называли Ринго. Она подумала о рагу Линды и о том, каким теплым оно ей казалось. Думала о том, как мистер Браун поехал домой, заехал на машине в семейный гараж, закрыл дверь и выстрелил себе в висок из маленького пистолета, который семья держала запертым в шкафу с инструментами. Она подумала о машине: кто ее чистил? Кому она теперь принадлежит? Знают ли они, что в ней случилось? Обязан ли по закону продавец подержанных автомобилей раскрывать эту информацию?

Сорока плавала на спине и смотрела вверх, на абсолютную темноту неба, на беспорядочную россыпь звезд, на яркую точку – Марс или Венеру, как она думала, на очень слабое пятнышко света, которое передвигалось невероятно медленно. Спутник. Она насчитала три самолета. Насчитала двенадцать черных пятен на поверхности своего сердца. Попыталась назвать их все, но порой было трудно понять, откуда они взялись.

Сорока выпила полстакана водки с лимонадом и с силой швырнула его через двор. Он упал на траву, на полпути между бассейном и садовым сараем. Не разбился, только подскочил разок и затих. Но не это было странным, а сарай, в котором горел свет.

Выпитая залпом водка согрела желудок Сороки, но теперь она почувствовала холод, который никак не был связан с ночным воздухом или прохладной водой. Девочка выбралась из бассейна и завернулась в потертое пляжное полотенце с вышитыми в углу инициалами сестры: ЭРЛ. Она стояла на платформе бассейна, с нее капала вода.

Свет в сарае не гас.

Маргарет осторожно спустилась на лужайку.

Сделала шаг к сараю, свет которого, как маяк, отбрасывал на траву желтый круг.

Сорока чувствовала, что сердце трепещет, словно птица.

Она подошла так близко, что могла коснуться сарая – и коснулась, позволив руке упасть на висячий замок, который только что был заперт, а через секунду уже открытый лежал у нее в руке, несмотря на то что у нее не было ключа и она даже не пыталась его открыть.

Сорока уронила замок на землю.

Она открыла дверь сарая и дала свету себя окутать. Свет казался осязаемым – словно теплое, мягкое одеяло. Можно было завернуться в него, чтобы себя защитить.

Она шагнула в сарай, и ей показалось, что тот разделился на два разных места – одно поверх другого. Газонокосилка, лыжи, беговая дорожка, которую купил и никогда не использовал отец. Все эти вещи находились здесь, и она их видела, но было и что-то еще. Там было другое место, оно окружало ее, постепенно открываясь.

Сорока зашла в сарай и оказалась на вершине зеленого-презеленого холма.

Вокруг раскинулась трава, мягко клонясь к земле. То тут, то там росли одуванчики, белоснежные ромашки с ярко-желтой сердцевиной, полянки лютиков.

Перед ней, у подножия холма, раскинулся маленький городок. Она видела крыши домов, здания. Машины, припаркованные на подъездных дорожках. Белый штакетник, которым все было огорожено.

При взгляде на него разливалось тепло. Сорока чувствовала себя в безопасности.

Ей казалось, что этот забор обволакивал ее сердце, защищал его, берег от всего, что могло ворваться и ей навредить.

О как это было прекрасно.

Ничего подобного в ее жизни не происходило.

И Сорока могла туда попасть, она это видела. Нужно было лишь сделать шаг.

И Мэгс его сделала.

Она шагнула внутрь, дала полотенцу соскользнуть и упасть на траву. Ее поглотил свет.

Словно Сорока вернулась домой.

Три – к девчонке

Это все, что помнила Сорока, когда проснулась на следующее утро у себя в постели, не зная, как туда попала.

Свет. Он распространился по всему телу, просачиваясь сквозь кожу, в кости, двигался по венам, по легким, по желудку.

Нежное чувство покоя. Теплый летний ветерок.

Холмистая зеленая равнина, возможно, травянистый бугор или склон холма. Трава была такой зеленой, как лайм.

Она нащупала под подушкой желтый блокнот и вытащила его, прижав к груди, как ребенок прижимает к себе плюшевого мишку.

Сорока позволила себе пролежать в постели несколько минут, чтобы насладиться пронизывающими ее чувствами: ощущением безопасности, полноты, легкости.

Воспоминания о прошлой ночи постепенно таяли.

Может, ей приснилось это тепло? Почему ей было так хорошо, так спокойно?

В окне спальни виднелся сарай, который внешне был таким же, как всегда. Обычный садовый сарай, неиспользуемый и заброшенный, расположенный в дальнем углу их участка.

Но там что-то было. Может, приснилось? Лучик солнца посреди ночной темноты Новой Англии?

Чем сильнее она пыталась вспомнить, тем дальше он ускользал. Скорее всего, это и был сон. Сон, после которого она осталась такой счастливой, такой умиротворенной.

Но потом Сорока вспомнила о матери, и все хорошие чувства сменились виной, и возникло неприятное, скользкое, как желе, чувство. Мать одна, в больничной палате.

– Это же просто измельченные коровьи хрящи, сахар и пищевой краситель. Вот и все, – как-то раз сказала Энн-Мэри, когда Сорока была младше и просила маленький пластиковый стаканчик желе из школьной столовой.

Надо навестить ее сегодня перед школой. Будет подозрительно, если она не придет.

Сорока не спеша приняла душ, оделась, возмущаясь про себя. Сорока не виновата, что Энн-Мэри допилась до такого состояния, что пришлось вызывать «скорую».

До больницы Сорока доехала на велосипеде.

Она долго стояла перед сувенирной лавкой и размышляла, стоит ли воспользоваться кредитной карточкой матери, чтобы купить букетик цветов. И поскольку ей нужно было вызвать как можно меньше подозрений к своему положению, Сорока решила, что стоит.

Она выбрала самый дешевый букет и спросила у человека на стойке регистрации, в какой палате лежит Энн-Мэри Льюис.

Мать была на третьем этаже. Стены выкрашены в бледно-голубой, на полу белая плитка в темно-серую крапинку. Сорока нашла нужную дверь и, не дав себе остановиться, зашла в плату, потому что предвидела, что пауза будет вечной, как ловушка, из которой она не сможет высвободиться.

Мать лежала в двухместной палате, но на второй кровати никого не было.

Энн-Мэри спала с открытым ртом, справа по подбородку стекала толстая струйка слюны. Из кожи по-прежнему торчали трубки. Она была бледной, но уже не синей, а болезненно-сероватой, и выглядела в точности как человек, который накануне выпил бутылку водки.

Сорока осторожно положила цветы на тумбочку Энн-Мэри, не потрудившись найти вазу и поставить их в воду. Потом она написала матери записку и бросила поверх букета:

Привет, мама. Я долго сидела, но ты не просыпалась. Надеюсь, тебе уже лучше. Я еще вернусь, после школы, если смогу. Целую, Сорока.

Она не стала ждать больше ни секунды. Все посещение заняло минуту.

* * *

Места за обеденным столом сместились. Теперь Клэр сидела по одну сторону от Сороки, а Бен – по другую.

– Это сбивает с толку, – пожаловался Люк. – Я больше не знаю, кто есть кто.

– Согласна, – добавила Брианна. – Раньше я не пыталась запомнить ваши имена, просто знала, где вы сидите.

– По-моему, Клэр – это самая симпатичная, – ответил Люк. – Мэгс – мрачная, таинственная. Бен – это тот, который до сих пор не дает мне поработать над его гардеробом.

– Без обид, но на тебе футболка с рожками мороженого, – сказал Бен.

Люк изобразил возмущение. Брианна, сидевшая теперь слева от него, притворилась, что облизывает рожок с мороженым. Все погрузились в обсуждение новой рассадки.

– Девчонки, вы теперь что – лучшие подружки навсегда? – спросила Брианна у Клэр и Сороки. – Уже купили себе браслетики-талисманы?

– Ага, – ответила Клэр, – а как же.

– Очень мило, – сказала Брианна. – Ладно, Мэгс, я прощаю тебя за то, что ты больше не хочешь сидеть рядом со мной. Если ты, как и раньше, будешь отдавать мне остатки ланча, то я совершенно не против.

– Договорились, – ответила Сорока, – но только Клэр не попросит. Это входит в договор о браслетах‐талисманах.

Все засмеялись, кроме Люка, который застыл в притворном шоке.

– Кажется… – сказал он, делая паузу для драматического эффекта, – Мэгс, кажется, я первый раз услышал, как ты шутишь.

Сорока улыбнулась:

– Я тренировалась перед зеркалом.

Вскоре после этого тему вечеринки Брэндона Фиппа снова подняли из мертвых, чтобы четко обозначить тех, кто хотел пойти, а кто – нет. Противники: Брианна и Сорока. Сторонники: Клэр, Люк и, как ни странно, Бен.

– Не знаю, я люблю вечеринки, – объяснил Бен, открывая обед и видя перед собой палочки сельдерея вместо моркови. На секунду он нахмурился, но потом откусил половинку одной. – Вечеринки – это весело.

– Превосходно подмечено, – сказала Брианна. – Это вообще все меняет. Вечеринки – это весело. Кто-нибудь записывает?

– Там будет весело, – настаивала Клэр. – Можно взять машину моей мамы, мы все туда поместимся.

– Никого не заставляют идти против воли, – добавил Бен, быстро взглянув на Сороку.

– Ой, спасибо, Бен, что вступился за нас, – сказала Брианна, закатывая глаза.

Клэр наклонилась к Сороке, пока остальные за столом продолжили обсуждение.

– Я не хочу на тебя давить, – прошептала она, – но много думала и считаю, что тебе стоит пойти. Просто чтобы показать Эллисон: тебе плевать на ее болтовню, понимаешь? Она хочет, чтобы ты сидела дома вся такая несчастная. Именно поэтому надо сделать наоборот.

– Конечно… Может быть, – сказала Сорока. В теории это была хорошая идея, но на деле она не купилась. Здесь не будет победителей. Придет Сорока на вечеринку или нет – Эллисон выиграла полгода назад.

Клэр отстранилась, чтобы продолжить спор с Брианной, и к ней наклонился Бен.

– Не позволяй Клэр давить на тебя. – Мы можем заняться чем-нибудь другим этим вечером. Если хочешь.

– Например? – спросила Сорока.

– Например, пойти… в кино.

Сорока попыталась вспомнить последний фильм, на который ходила в кинотеатр, но не смогла. Когда Эрин было шестнадцать, а Сороке – десять, они вместе ходили в кино. Намного позже Сорока узнала, что Эрин за это платили. Что-то вроде работы няни. Сестра сидела рядом с ней на новых мультфильмах и все время с кем-то переписывалась. Сорока казалась себе очень взрослой, когда ехала в машине с Эрин, и не особо возражала, если сестра отказывалась взять ее за руку, купить попкорн или взглянуть на мультик. Иногда Эрин уходила на середине сеанса и возвращалась во время титров, от нее пахло сигаретами и чем-то горьким – потом Сорока поняла, что это был одеколон парня сестры.

– Что думаешь? – спросил Бен.

Сорока изо всех сил пыталась вернуться в настоящее. Она видела перед собой лишь свет мобильного телефона Эрин в темном кинотеатре, запах ее парня и попкорна с маслом, ощущение тупой боли, когда девочку бросали одну в зале, и десятки мультиков, которые Эрин никогда не интересовали.

– Хорошее предложение, – наконец выдавила она, надеясь, что не запоздала с ответом и что он прозвучал искренне. Потому что предложение действительно было хорошим.

– Ладно, отлично! – сказал Бен. – Откажемся от вечеринки в пользу кино.

– Простите, в пользу чего? – спросила Клэр, перегнувшись через Сороку и глядя на Бена свысока.

– Мы просто рассматриваем другие варианты, – сказал Бен.

– Тогда рассмотри вариант пойти на вечеринку или еще лучше – вариант найти новую лучшую подругу, – парировала Клэр.

Сорока подумала, что Клэр, наверное, шутит, но она всегда плохо читала людей, и ей не хотелось, чтобы Бен и Клэр из-за нее ссорились. Не успев как следует обдумать эту мысль, она сказала:

– Клэр, мы ненадолго придем на вечеринку, а потом пойдем в кино.

Клэр прищурилась:

– Мне нужен по крайней мере час на вечеринке.

– По рукам, – сказала Сорока.

Клэр перевела взгляд на Бена.

– Договорились, – согласился он, улыбаясь.

– Отлично, – ответила Клэр, – я ненавижу вас обоих, но ладно.

* * *

Сорока провела субботнее утро на матрасе-пицце, перед этим оттерев наконец рвоту матери с ковра родительской спальни и бросив испачканную желчью одежду в стиральную машину с остатками пятновыводителя, которые нашлись дома.

Звонили из больницы, сказали, что Энн-Мэри выпишут в понедельник.

Сорока старалась не смотреть на садовый сарай. Свет не горел, но в животе оставалось странное ощущение. Будто она не могла что-то вспомнить.

Около одиннадцати она зашла в продуктовый магазин, чтобы закинуть деньги на телефон и купить коробку дешевого стирального порошка.

На парковке Сорока написала сообщение Бену:

Увидимся в час!

Хорошо!

Вернувшись домой, она положила в стиральную машину еще одну стопку одежды и вынесла книги об Амелии Эрхарт на задний двор. У нее оставалось чуть больше часа, чтобы просмотреть их перед встречей с Беном. Сорока села на край бассейна и свесила ноги в воду, которая уже не была зеленой, но еще воняла хлоркой, отчего ей стало спокойно и радостно.

Бассейн был обычным. И задний двор был обычным. Все было обычным, даже садовый сарай с выключенным светом и запертой дверью.

В библиотеку Сорока пришла рано и решила подождать на скамейке перед входом, потому что погода была хорошая и ей не хотелось пропустить Бена, который ровно в час приехал на светло-синем велосипеде.

Маргарет всегда считала, что встречать знакомых там, где ты обычно их не видишь, неприятно, а с Беном они виделись только в школе. Здесь, возле библиотеки, на велосипеде, Бен почти казался незнакомцем. На нем был велосипедный шлем, от которого голова чуть вспотела, а волосы спутались. Бен помахал ей. Сорока встала со скамейки и подошла к нему, пока тот цеплял велосипед к стойке.

Маргарет задумалась, кажется ли она ему такой же чужой.

На ней были майка на тонких бретельках, которую не разрешалось надевать в школу (очевидно, голые плечи – это полный разврат), и шорты, которые тоже не разрешалось носить в школе (потому что, когда она держала руки по бокам, шорты были выше кончиков пальцев).

Во всяком случае, Бен без труда ее узнал и даже сделал жест, будто собирался ее обнять, но Сорока была благодарна, что он передумал и вместо этого поправил ремни на рюкзаке.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила Сорока.

– Хорошо на улице, да?

– И правда хорошо.

– Чем ты сегодня занималась?

– Да ничем особенным. Так, постирала. А ты?

– Помогал родителям во дворе, – сказал он. – Кажется, я немного обгорел.

Он поднял руки, которые действительно стали бледно-розового оттенка.

– Алоэ, – посоветовала Сорока. А потом несколько минут размышляла, не стоит ли вместо книг об Амелии Эрхарт почитать руководство о том, как стать хорошим собеседником, потому что вот это «алоэ» никуда не годилось.

– Ну что, зайдем? – спросил Бен.

Они нашли свободную кабинку в дальней части библиотеки. Сорока достала из сумки книги об Амелии Эрхарт и положила на стол.

– Ну, с чего начнем? – спросил Бен.

– Даже не знаю. – Сорока пожала плечами. – Интересно, что никто до сих пор не знает, что с ней случилось. И это несмотря на то что поиски продолжаются, понимаешь? В смысле, на этой неделе ученые считают, что нашли ее кости, на следующей вдруг находят ее на старой фотографии. Но никто до сих пор не знает наверняка.

– И это печальнее всего.

– Мне так не кажется, ведь это значит, что она могла выжить. Могла все это разыграть, чтобы исчезнуть. Начать новую жизнь где-нибудь в другом месте.

– Если на минутку забыть, что твой сценарий крайне маловероятен, – сказал Бен, улыбаясь, – то зачем ей вообще так делать? У нее же был муж, было все.

– У каждого есть причина хотеть изменить жизнь, – тихо сказала Сорока.

Она не собиралась откровенничать, тем более так едко и остро, но так уж вышло.

Едко, остро и абсолютно честно.

Бен посмотрел на нее так, словно хотел о чем-то спросить. Но потом покачал головой, почти незаметно, и сказал:

– Думаю, об этом и можно сделать наш проект. Я имею в виду, ты права – многие строят догадки о том, что с ней случилось, но пока ничего не доказано. Мы могли бы исследовать основные теории и, возможно, вычислить вероятность каждой. Коэффициент вероятности, что-нибудь такое.

– История и без того плохая, а ты еще хочешь привнести в нее математику? – пошутила Сорока.

Бен рассмеялся:

– Вероятности завораживают.

– Конечно, конечно.

Они провели в библиотеке почти четыре часа. Сорока не обедала и не завтракала, и у нее заболел живот, пока она ехала на велосипеде две мили к дому. Домой она приехала уже после пяти. Сорока приготовила себе ужин, не включая лампы на кухне, чтобы насладится последними лучами солнца, проникающими через окно.

Пока кипела вода с макаронами, Сорока глядела в окно. Все по-прежнему было нормально.

Мир был тихим и обычным.

После ужина она займется сочинением для мистера Джеймса. Он хочет, чтобы Сорока сдала его на следующей неделе, и она твердо решила сделать это раньше, чтобы показать ему, как ей не хочется остаться на второй год.

Она налила стакан лимонада из кувшина, который оставила в холодильнике, и плеснула туда водки.

Коктейль был слабее, чем прошлой ночью, лишь привкус обжигающей водки в противовес сладости лимонада.

Сорока ела макароны с сыром на кухне, стоя над раковиной. Глаза то и дело возвращались на задний двор, просто проверяя, на всякий случай.

Ничего необычного.

Доев, она переоделась в купальник и перенесла коктейль к бассейну.

Ей нравилось тихое оцепенение после первых нескольких глотков, волна спокойствия в груди разливалась все дальше и дальше, к пальцам рук и ног. Было особенно приятно лежать на матрасе-пицце, наслаждаясь последними лучами солнца, которые просачивались сквозь деревья на заднем дворе.

Она сделала еще один большой глоток водки с лимонадом, скатилась с матраса и позволила воде поглотить ее.

Какое точное слово «поглотить» – вода скользнула по голове и сомкнулась. Когда Сорока провела по голове руками, волосы показались шелковыми. Она чувствовала, как вода дергает ее за уголки глаз и рта, заливается в уши, пытается пробиться внутрь.

Она вынырнула после сорока восьми ударов сердца, глубоко вдохнула вечерний воздух и снова провела руками по лбу, приглаживая мокрые волосы.

Открыв глаза, Сорока подумала, что ей померещилось. Она быстро заморгала, чтобы стряхнуть воду с ресниц, и каждый раз, когда моргала, ждала, что он исчезнет, но он не пропадал, а все также упрямо стоял на заднем дворе с безвольно опущенными руками и смущенным выражением лица, на котором отражалось так много чувств: боль, потерянность, одиночество и непонимание того, как он здесь оказался.

– Папа? – спросила она, и это слово отразилось от поверхности бассейна и прозвучало в тишине гораздо громче, чем ожидалось.

Отец ответил не сразу. Он просто смотрел на нее. Однажды, когда Сорока была еще совсем маленькой, она открыла шкафчик под раковиной, где родители держали пластиковый контейнер для переработки отходов. Мама забыла вернуть детский замок на шкаф и вышла в другую комнату, а Сорока тут же заковыляла к шкафу и открыла его. Она смотрела на бак с мусором так, словно это был сундук с неприкасаемыми, бесценными сокровищами. Рассмеявшись, она сунула туда руки. Смех превратился в визг предательской боли, когда что-то острое вонзилось в палец. Она вытащила руку. Повсюду была кровь.

Первым прибежал отец. Он взял Сороку на руки, посадил на кухонный стол и осмотрел рану с озабоченным, но решительным видом.

– С тобой все хорошо, – пробормотал он, когда Сорока завыла, закинув голову и упершись крохотными ножками ему в грудь. – С тобой все будет хорошо.

Мелкий порез сильно кровоточил, но был не очень глубоким. Отец промыл его водой с мылом, обмотал палец бинтом и дал фруктовый лед.

После этого она целый год показывала всем «бо-бо» на пальце, даже когда порез полностью зажил, и ничего уже не было видно.

Сердце Сороки неприятно сжалось в груди. Она помнила острую боль в пальце так же отчетливо, как будто это случилось минуту назад.

– Сорока, – сказал отец.

В вечернем свете все казалось бледным. Отец, вода в бассейне, задний двор. Сорока побледнела как привидение и удивилась, что он вообще ее видит.

– Что ты тут делаешь? – шепнула она.

Ей казалось, что она разделилась на две Сороки: одна счастлива – плавает в бассейне, пьет водку с лимонадом и заводит друзей, а другая попала в ловушку времени почти полгода назад и теперь, когда смотрит на своего отца, по-прежнему видит только бледно-розовый цвет его голого тела.

Две Сороки бушевали: первая была вне себя от радости, что снова видит отца. Больше всего на свете ей хотелось вылезти из бассейна и подбежать к нему в мокром купальнике. Второй Сороке казалось, что она никогда в жизни не сможет вдохнуть свежий воздух полной грудью.

– Я так по тебе скучал, – сказал он.

Отец сделал шаг к бассейну, и она отодвинулась подальше, сохраняя дистанцию между ними, поднимая рябь на воде. Вид у него был дикий, будто он не спал.

– Тебя не было полгода, – сказала она.

– Твоя мать очень ясно дала мне понять, что…

– Полгода. И тут ты просто появляешься, как сталкер, и думаешь, что это все исправит?

– Я не… Я не собирался… Я звонил.

– Точно. Ей. Ты забыл, что это я тебя застукала?

Он поморщился, как будто она пролетела расстояние, разделявшее их, и дала ему пощечину. Она подумывала так сделать, но просто была не готова подойти так близко.

– Сорока, я совершил ужасную, ужасную ошибку, – сказал он.

– Они больше с нами не разговаривают. Ты об этом знал? Никто больше не будет с нами разговаривать.

– Кто?

– Она добралась до них первой. Все почему-то думают, что это мы плохие. На День благодарения мы смотрели телевизор и ели клюквенный соус из банки. Мы никому не нужны.

– Сорока, я об этом не знал.

– Ты знаешь, что Эрин ушла? Ты знаешь, что мама в больнице?

– Помедленнее, – сказал он, закрывая глаза рукой, – помедленнее, Сорока.

Сорока выбралась по лестнице из бассейна и огляделась в поисках сестринского пляжного полотенца, но его не было на месте. Где она его оставила? Сердитая и мокрая, она стояла на платформе бассейна, глядя на него свысока, чувствуя себя замерзшей и уязвимой в одном купальнике.

– Твоя мать позвонила мне из больницы, – сказал он, – и рассказала, что случилось. Она не хочет оставлять тебя одну.

«Ударь его по больному», – произнес тоненький голосок в голове Сороки – яркий, щебечущий голосок, похожий на птичий.

– Я уже одна, – сказала она. – Всегда была одна и всегда буду. Ты что, не видишь?

У отца был такой вид, словно он вот-вот сорвется – заплачет, убежит или закричит.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Я все испортил. Пожалуйста, Сорока, позволь мне загладить вину. Пожалуйста, пойдем со мной домой.

– Домой? Где теперь у тебя дом, папа? Мотель? Однокомнатная квартира?

– Пожалуйста, перестань кричать, – сказал он и потер затылок. – Я же хочу тебе помочь. Хочу все сделать как положено. Идем со мной, Сорока.

– Я никуда с тобой не пойду.

– Я не оставлю тебя здесь одну, – сказал он, и его голос внезапно стал настолько стереотипно отцовским, что Сорока практически ждала, что в конце предложения он добавит «юная леди». – Ты не останешься в этом доме одна. Ты несовершеннолетняя, а я – твой папа.

Маргарет не хотела никуда с ним идти. Она не знала, что делать.

Что бы сделала Эллисон?

Эллисон всегда знала, что именно нужно сказать, как правильно взмахнуть волосами или закатить глаза, чтобы сильнее эмоционально навредить своей очередной жертве. Сорока попыталась представить ее, чтобы вызвать в себе чувство мужества и бесстрашия.

Она рассмеялась, и это был сильный смех. Злой.

Смех Эллисон.

Отец показался обиженным, неуверенным, будто не узнал собственную дочь.

– Ты – мой отец? Вот это новость. С каких пор?

– Тебе нельзя оставаться тут одной, – повторил он, но теперь голос звучал тише, а плечи опустились.

Сорока ясно увидела выход. Это было легко и очевидно.

– А я и не буду одна, – сказала она, расслабляясь и легко закатывая глаза. – Не надо так драматизировать. Ко мне придет подружка.

– Эллисон? – спросил он.

Сорока была к этому готова. Имя Эллисон не укололо ее в сердце так, как могло бы. Она чуть улыбнулась:

– Нет. Моя подруга Клэр. Вы с ней еще не знакомы. Ее мама уехала из города, а отца больше нет, так что мы устраиваем ночевку.

Тщательно подобранное слово «ночевка». Тщательно выбранная интонация – невинная, усталая дочь.

– Клэр, – повторил отец, словно размышляя.

– Папа, я не могу ей сейчас отказать. Мы уже все спланировали. Ей больше некуда пойти.

Тщательно подобранное слово «папа», чтобы надавить на эмоции.

Сработало. Он смягчился.

И кивнул:

– Хорошо, я… думаю, можно и так. Раз ты здесь не одна. Но я хочу познакомиться с этой девочкой, Сорока. Я подожду, пока она придет, хорошо?

– Ладно, – сказала Сорока, пожимая плечами, как будто ей было все равно. – Но ты можешь подождать снаружи. Заходить нельзя. Этот дом тебе больше не принадлежит.

Сорока босиком прошлась по прохладной траве и вошла через заднюю дверь. Она чувствовала, как глаза отца выжигают дыры на спине купальника, но это ее больше не волновало. Ноги оставляли мокрые пятна на ковре. Телефон лежал на кровати. Мэгс взяла его и написала Клэр сообщение:

Эмм, долгая история, объясню потом, но можешь приехать? И притвориться, что твоей мамы нет в городе, а ты пришла ко мне с ночевкой? Но можно будет уйти, как только уедет отец.

Клэр сразу же начала печатать ответ. Сорока держала телефон в руке, ожидая, пока та допишет.

Мне скучно до чертиков, а твое предложение звучит как развлечение. Какой у тебя адрес?

Сорока отправила адрес, и Клэр ответила, что будет через пятнадцать минут.

Маргарет медленно приняла душ, сделав воду настолько горячей, насколько можно вытерпеть.

Когда она вышла, кожа покраснела. Сорока оделась и вышла через парадную дверь на крыльцо.

Отец ждал в грузовике. Он был одновременно и ближе, и дальше, чем за последние полгода. Сорока так остро ощутила это противоречие, что у нее перехватило дыхание.

Отец вышел из грузовика и будто собрался ей что-то сказать, но у тротуара остановилась машина и прервала момент. Клэр вскочила с пассажирского сиденья и помахала маме рукой, а та помахала ей в ответ.

Этого простого, самого обычного общения было достаточно, чтобы вонзить нож в сердце Сороки. Она могла бы умереть от потери крови еще до того, как Клэр дойдет до входной двери.

– Так какая у нас легенда? – шепнула Клэр.

– Твоей мамы нет в городе. Мы собрались устроить ночевку несколько дней назад. Моя мама в больнице.

– Стой, что? С ней все хорошо?

– Не сейчас, – сказала Сорока, потому что к ним подходил отец.

Клэр улыбнулась и повернулась, чтобы поздороваться.

Это была профессиональная улыбка, предназначенная для одной конкретной цели: обмануть родителя.

– Здравствуйте, мистер Льюис, – сказала Клэр и протянула руку. – Я – Клэр Браун.

Отец Сороки тоже протянул руку. Он радовался, что ему есть, за что ухватиться хотя бы на секунду.

– Очень приятно с тобой познакомиться.

– И мне. Спасибо, что разрешили остаться. Мама уехала из города, а тетя, которая меня подвозила, недавно родила близнецов, и по уровню шума ночью это как рок-концерт, понимаете? Поэтому, когда Мэгс рассказала, что случилось с миссис Льюис, я решила ее поддержать.

Она перевесила сумку с вещами с одной руки на другую. Сорока подумала, что это подходящий жест.

– Конечно, – сказал отец, и Сорока заметила, как он расслабился от запутанной лжи Клэр. – Очень приятно с тобой познакомиться.

– Мне тоже, – ответила та. У нее хватило осторожности не добавлять «Сорока так много о вас рассказывала», потому что такого, естественно, не могло быть.

– Ну звоните, если что. Если вам обеим что-нибудь понадобится. Что угодно. Если будет страшно, или захотите пиццу, или… Кстати, вот.

Отец Сороки достал из бумажника две двадцатки и протянул дочери. Сорока сжала их в кулаке, стараясь не дотрагиваться до отца.

– Только не тратьте их на выпивку, ладно? – сказал он дрогнувшим голосом. Шутка промахнулась примерно на восемьдесят семь миль.[2]

– Спасибо, мистер Льюис, – сказала Клэр.

– Я буду дома. Хорошо, Сорока? Если тебе что-нибудь понадобится, я дома.

Отец Сороки подошел к грузовику, сел в него и уехал. Девочки посмотрели, как он заехал за угол, а потом Клэр повернулась к Сороке и спросила:

– Сорока?

– Это просто старое прозвище, – сказала Маргарет, заставив себя улыбнуться. – Большое тебе спасибо, ты можешь уйти, когда захочешь. Держи.

Она попыталась вручить Клэр одну двадцатку, но та ее оттолкнула:

– О чем ты говоришь? Я остаюсь, и мы заказываем пиццу. Пошли, Сорока.

Маргарет последовала за Клэр в дом, чувствуя, как сердце тревожно бьется о ребра. Дома было отвратительно: никто не вытирал пыль с полок и не мыл полы уже полгода.

Клэр сразу остановилась в гостиной, и Сорока поняла, что, скорее всего, та заметила обилие грязи, которая скопилась на каждой поверхности, запустение и небрежность, которые пропитали дом насквозь.

Но вместо того чтобы посмеяться и ткнуть в это носом, Клэр обернулась, посмотрела Сороке прямо в глаза и спросила:

– Что случилось с твоей мамой?

– А, – сказала Сорока, и хотя внутренний голос просил соврать, выдумать что-то, сбежать и спрятаться, она заставила себя откашляться и сказать правду. Это была ее правда, и она расскажет ее, когда захочет. – Она сильно напилась. Кажется… кажется, она чуть не умерла.

– Господи, – сказала Клэр и накрыла руку Маргарет своей. Так Сорока узнала, что руки у Клэр были теплые, мягкие и удивительно сильные. – Мне очень жаль.

Она молчала кивнула на переднюю часть дома:

– Он больше с вами не живет? Твой папа?

– Нет, – ответила Сорока. – И я уверена, что ты знаешь почему.

Клэр была сбита с толку:

– Понятия не имею.

– Ты ничего об этом не слышала?

– Не-а. Но даже если бы и слышала, я прекрасно понимаю, что нельзя верить всему, что говорят. Все ведь действительно думают, что мой отец застрелился. У нас в гараже!

Она закатила глаза, и ее лицо вспыхнуло.

– Никак не могу этого понять, любой же может просто погуглить его имя и… – Клэр пробежала пальцами по невидимой клавиатуре, но тут увидела лицо Сороки и замолчала. – Черт, ты тоже так думала.

– Прости, пожалуйста, – сказала Сорока. – Я такая лицемерка, Клэр, я…

– Все в порядке, честно, – отмахнулась Клэр. Она глубоко вздохнула и оглядела гостиную.

– Он принял таблетки, – продолжила она тихим голосом. – И не в гараже. Он снял номер в отеле. Сказал маме, что у него командировка, но на самом деле был всего в нескольких милях от нас. Наверное, я рада, что он сделал это там, а не дома. И нет, переезжать мы не стали. Это наш дом, в котором мы жили всегда.

– Мне очень жаль, – сказала Сорока. – Я не знала.

Клэр пожала плечами и сказала:

– Может, закажем пиццу?

Сорока посмотрела номер телефона в брошюре на кухне и набрала, а Клэр тем временем положила сумку на диван и выглянула в заднюю дверь.

– У вас есть бассейн? Жалко, что ты не сказала, я бы принесла купальник.

– Можешь одолжить какой-нибудь из моих, – сказала Сорока, прикрыв трубку рукой. – Какую ты любишь пиццу?

– С сыром, баклажанами, грибами, оливками, с чем угодно, – ответила Клэр. – Ужасно хочу есть. А где ванная?

Сорока показала на коридор, и Клэр отправилась на поиски.

Заказав пиццу, Сорока повесила трубку.

Надо было сходить сегодня к матери, глупо было думать, что никто не станет ее искать, шестнадцатилетнюю девчонку, которая едва способна о себе заботиться, оставшись дома без присмотра.

Но так было гораздо лучше. Клэр, пицца…

Это несравнимо лучше, чем больничное освещение, которое впивается в кожу. Лучше, чем вонь медицинского спирта и бесцветной пищи, которая въедается в одежду, как дым.

И вот что странно: несмотря на то что она об этом не думала, несмотря на то что ей удалось отодвинуть эту мысль в дальний уголок мозга, и даже несмотря на то что она решила, будто этого никогда не происходило и вообще было невозможно, а она все выдумала, Сорока откуда-то знала, что свет горит и его надо показать Клэр.

Надо вывести Клэр на задний двор и открыть ей все то прекрасное, что есть в мире, когда знаешь, где искать.

Сорока услышала шарканье за спиной.

– Эй, какой купальник можно взять? – спросила Клэр.

Сделав над собой усилие, Маргарет отодвинулась от окна.

– Сейчас принесу. – Она пошла к себе в комнату и нашла купальник поменьше, который должен был подойти Клэр.

– Что сказали, когда приедет пицца? – спросила девочка с порога.

– Где-то через пятнадцать минут. – Сорока бросила Клэр купальник. – Надо добавить в бассейн хлорку. Она в сарае.

Голос будто не ее. Словно он принадлежал человеку, который говорил в точности как она. Клэр ни за что не отличит.

– А, ладно, – сказала она, пожимая плечами. – Хочешь, я пойду с тобой?

– Конечно.

Они вышли во двор. Уже стемнело.

Ночь была неестественно тихой, тишину не нарушало даже стрекотание сверчков и жужжание мух. Вода в бассейне была спокойной и темно-синей, как и небо над ней. Сорока опустила туда руку, когда они проходили мимо. Не слишком горячая, не слишком холодная.

И Сороке было не жарко и не холодно; напротив, она чувствовала себя прекрасно. Идеальная температура: это именно то, что нужно в правильно выбранное время. В жизни подобное случается так редко, что хотелось нажать на паузу и насладиться моментом. Но у нее были дела, которые нельзя отложить.

– Кто-то оставил включенным свет, – заметила Клэр, глядя на сарай.

Когда они подошли ближе, Сорока увидела большого белого мотылька, который бился крыльями о стекло окна наверху, пытаясь попасть внутрь.

Сорока подошла к замку, чтобы Клэр не видела, как тот соскользнет ей в руку, открывшись без ключа, как по безмолвному приказу.

Она открыла дверь – та поддалась без скрипа.

Маргарет увидела два мира, скрытые в сарае, и, оглянувшись на Клэр, поняла, что та тоже видит невозможное – двойственность сарая, который был и здесь, и где-то еще.

– Мэгс, – прошептала Клэр, ее голос звучал испуганно, но она не попыталась убежать.

– Все в порядке, – сказала Сорока, – я уже бывала здесь раньше.

И в этот момент девочка вспомнила все: она действительно здесь была. Близь была реальной, и Сорока всем покажет, на что способна.

Четыре – к мальчонке

Если дать название чему-то невозможному, то оно перестанет быть невозможным?

Сорока верила, что перестанет, поэтому дала своему месту имя еще до того, как попала сюда, назвав его Близким. Подробно описала в ярко‐желтом блокноте, и теперь оно стало настоящим и прямо перед ними простиралось так далеко, что не оставляло места для сомнений: они ушли из города Далекий, из Новой Англии, из обычного мира и отправились в какое-то иное место. Куда-то рядом. Ближе.

В другой мир, другое место, другую реальность – куда именно, она не могла сказать наверняка. Хотя это было не так уж и важно.

Рядом с ней Клэр с шумом вырвало в мягкую ярко-зеленую траву, покрывавшую склон холма, на котором они оказались.

Они на несколько шагов отошли от сарая и полностью перешли в Близкий, оказавшись на травянистом холме. Хотя Сорока еще видела бледные фрагменты своего мира в сарае, который был одновременно и там, и не там: старую пару роликовых коньков, плетеное кресло, темную щель открытой двери, ведущей в ночь.

В мире, где они оказались, было ярко и светло, веселое желтое солнце сияло высоко в голубом небе среди клубов чистых белых облаков. Ниже по склону, примерно в получасе ходьбы, виднелся небольшой городок. Ровная линия ограды окружала синие, белые и желтые дома.

Живописно, подумала Сорока. Пожалуй, это было самое подходящее слово.

– Все хорошо? – спросила она Клэр, скорее, имея в виду «Ты уже все?» Потому что было невыносимо слышать мерзкий плеск рвоты, льющейся на траву. Он слишком напоминал Маргарет о матери, а это место не стоило пятнать памятью об Энн-Мэри.

Клэр подняла голову, опустилась на колени и вытерла рот рукавом.

– Что за фигня? – спросила она дрожащим голосом. – Что это за место? Где твой задний двор? Где сарай?

Но потом Клэр увидела остальное и выпрямилась. Сорока поняла, что подруга пытается объяснить происхождение здесь сарая, который выбивался из привычной картины, но все-таки существовал. Абсолютно точно. А все остальное было внутри него. Из сарая выкатился целый мир.

Клэр диким взглядом разглядывала все вокруг, а затем ее глаза остановились на Сороке, хватаясь за единственное знакомое существо.

– Я бывала здесь раньше, только не помнила, – сказала Маргарет. Ее голос был спокойным и ровным. – А теперь вспомнила.

– Ты здесь бывала? Что это за место? – спросила Клэр, обнимая себя руками и пытаясь собраться.

– Разве ты не видишь? – спросила Сорока и кивнула в сторону города, единственного небольшого скопления зданий в пределах видимости, окруженного со всех сторон милями и милями нетронутой травы, простирающейся до самого горизонта.

Клэр перевела взгляд, прикрыв глаза рукой.

– Вижу что? – спросила она через мгновение.

– Это город.

– Вижу, – сказала Клэр, – но не хочу туда спускаться.

– Разве ты не видишь, что это такое?

– Не пойму, о чем ты говоришь. Я не хочу туда спускаться, – тихо повторила Клэр. Ее дыхание было прерывистым, неровным. Глаза стали еще шире.

Сорока смягчилась: она поняла, что ведет себя по-свински. Она так самодовольно радовалась тому, что снова в Близком, что все вспомнила и все взаправду, что забыла: она чувствовала себя точно так же, как сейчас Клэр, когда впервые шагнула в сарай.

Прошла сквозь него.

Клэр снова села на траву, подогнув ноги, и опустила голову к коленям. Она делала глубокие, судорожные вдохи, которые сотрясали воздух вокруг. А потом вдруг заплакала.

Сорока опустилась перед ней на колени:

– Клэр, ты в порядке? Все хорошо? Прости. Я бы тебя предупредила, но я не помнила. Клянусь, не помнила до сих пор. Я бывала здесь, но как будто… как будто все забыла. Тебе больно?

Клэр немного успокоилась и подняла голову. Тушь размазалась по щекам. Теперь она просто плакала, плечи дергались в такт прерывистому дыханию.

– Паника, – прошептала она, слово вышло тонким и скрипучим. – Паническая атака. Просто… дай мне минутку.

Сорока положила руки на колени Клэр, когда та снова опустила голову.

Они долго так сидели, Клэр плакала и дышала, а Сорока, положив руки ей на колени, сжимала и растирала их, надеясь, что хоть так сможет помочь.

Наконец дыхание Клэр выровнялось. Она подняла голову и вытерла щеки тыльной стороной ладони.

– Давно у меня такого не было.

– Прости, – сказала Сорока.

– Ты не помнила? Не помнила, что здесь было это место?

– Нет, пока снова сюда не попала.

– Хорошо, – ответила Клэр. – Я тебе верю.

Клэр провела рукой по волосам, сделала еще несколько глубоких вдохов, а потом снова оглядела мир, в который они вошли.

– Мы еще здесь, – сказала она. – Я думала, мне это снится, но у меня никогда не бывало панических атак во сне.

– Он настоящий, – сказала Сорока. – Я уже была здесь раньше. Сарай служит чем-то вроде… портала.

Клэр оглянулась на сарай, прозрачный и чужеродный под ярким солнцем нового мира. Она медленно кивнула:

– И что там за город?

– Я туда еще не спускалась. Все не могла собраться с духом, чтобы подойти ближе, – призналась Сорока. И затем, как будто раскрывая самую большую тайну, которую держала в сердце (а так оно и было), добавила:

– Он называется Близкий.

– Близкий, – сказала Клэр, пробуя слово на язык. – Подожди, если ты никогда не была внизу, то откуда знаешь, как он называется?

– Просто знаю, – прошептала Сорока.

– Как это «просто знаешь»?

– Я не могу это объяснить, – ответила Сорока.

Это легче, чем рассказывать Клэр о блокноте. Легче, чем пытаться объяснить, что она создала это место. И это она так его назвала. Наверное, она и так уже рассказала слишком много. Сорока внимательно наблюдала за Клэр, изучала ее и точно поймала момент, когда та решила, что у нее нет иного выбора, кроме как довериться. Клэр была доброй и стремилась видеть в лучшее в людях.

Сорока снова положила руку ей на колено.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Уже лучше, – медленно кивнула Клэр. Она поднялась на ноги и протянула Сороке руку.

Когда обе встали, Клэр повернулась туда, где по-прежнему виднелся сарай, такой же полупрозрачный и иллюзорный.

– Надо вернуться, – сказала она.

– Думаю, стоит взглянуть поближе, раз теперь нас двое.

Клэр посмотрела вниз, на город.

– Есть в нем что-то такое…

– Какое?

– Что-то знакомое.

Сорока, конечно, знала ответ. Она знала его, потому что сама его придумала, но он ускользнул куда-то глубоко в мозг, в укромное темное место. И второй визит вытянул из нее правду.

– Можно подойти чуточку поближе, – предложила она, – просто посмотреть.

Взгляд Клэр метнулся к сараю:

– Как думаешь, он там останется или пропадет?

– Если мы отойдем?

– Да, – сказала Клэр и оглянулась на город, на место, которое одновременно жило в сердце Сороки и окружало их сейчас.

– Думаю, останется. Разве ты… не чувствуешь, что он останется?

Клэр задумалась и сделала долгий, медленный вдох.

– Точно?

– Мы проделали такой долгий путь, – сказала Сорока, хотя весь путь был всего лишь шагом в сарай. – Думаю, он останется.

– Может, стоит проверить?

– Как?

– Вот так, – ответила Клэр. Взяла Сороку за руку и повела прочь от сарая: пять футов, десять, пятнадцать. Они не сводили глаз с сарая, и тот, хотя все мерцал и мерцал в ярком потоке солнечного света, но оставался на месте. Точнее, и оставался, и не оставался. Но не исчезал.[3]

– Думаю, все в порядке, – сказала Сорока.

– Кажется, теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала Клэр, – как ты это чувствуешь.

– Что сарай не исчезнет?

– Да. Я не знаю, как это объяснить.

– Так что, спускаемся?

– Может быть. Наверное, стоит заглянуть, – согласилась Клэр, – просто посмотреть поближе.

Сорока сделала вдох, чтобы представить, каким был бы этот момент, если бы перед ней стояла Эллисон, а не Клэр. У Эллисон не было бы приступа паники. Она бы этого не допустила. Эллисон вошла бы в дверь сарая без слез и тошноты, подняла бы голову к яркому, яркому солнцу и рассмеялась. Эллисон считала бы себя достойной этого мира, такого открытого, распростертого перед ней. Она стала бы его королевой.

– Идем, – сказала Сорока, взяв Клэр за руку. Сжала ее и позволила себе на мгновение ощутить благодарность за то, что с ней Клэр, а не Эллисон. Это место не заслуживало ее. А она не заслуживала Сороку.

Сороке не нужна была Эллисон. Точнее, больше не нужна.

Они пошли вниз по склону.

Солнце Близкого висело высоко в небе, легкий ветерок дул с вершины холма и мягко кружил вокруг них, пока они шли к городу.

Минут через пятнадцать сарай наконец исчез из поля зрения. Но они знали, что он еще там, просто слишком далеко, чтобы его разглядеть. Они его чувствовали, словно это был магнит, который тянул их к себе и одновременно заставлял чувствовать себя спокойнее.

Теперь они были ближе к городу, ближе к Близкому, и здания в пределах видимости становились все больше и больше. Как при снижении самолета, когда мир сначала кажется размером с кукольный домик, но постепенно снова становится настоящим.

Наконец всего в двух шагах от нее Клэр остановилась и прищурилась. Сорока наблюдала за ней, пытаясь понять, в чем причина.

– Это детская площадка, – сказала Клэр и показала пальцем.

Сорока перевела взгляд туда, на окраину города. Ярко-красная горка, карусель, детский игровой городок в виде пиратского корабля, с флагом и штурвалом.

– Совсем как в начальной школе, – сказала Клэр. – Иногда по выходным я вожу Тедди на детскую площадку. И она… она точно такая же.

– Хм, – ответила Сорока. Конечно, она это уже знала. Просто посчитала, что будет лучше позволить Клэр сделать собственные выводы.

– И здание напротив… – продолжила Клэр. – Это наша школа. Весь комплекс. Старшая школа, средняя, начальная, детская площадка. Видишь?

Клэр осмотрелась. Сорока наблюдала, как ее глаза движутся вдоль дороги, ведущей от школы к знаку «стоп» и заправке на углу.

– И вон там, – сказала Клэр, показывая пальцем, – вон наша заправка.

– Да?

– Неужели ты не понимаешь? Это Далекий. Вот только… не он. Этот город какой-то другой. Например, тут чище. – Клэр повернулась к Сороке. – А, так ты знала…

– Я хотела, чтобы ты сама это увидела.

Клэр повернулась обратно к городу и показала на другие здания:

– Торговый центр. Аптека. Старая мельница. Мэгс, это безумие!

– Знаю.

Близкий был идеален. Как будто туда не пускали ничего грязного, выцветшего или изношенного. В этом смысле город был не похож на Далекий. Совсем не похож. И все-таки ошибиться невозможно. Это был он, точно так же, как сарай был в Близком. И одновременно нет. Как и многое в жизни Сороки, что одновременно было и не было. У нее была сестра и не было. Были родители и не было.

Они подошли ближе.

На автомобилях, припаркованных на обочине у местных бизнес-центров, не было ни пятнышка, ни птичьего помета. Мусорные баки на углах оживленных улиц безукоризненно чистые, на крышках баков ни единой жвачки.

Везде было чисто, воздух благоухал, а небо над ними было цвета голубой сойки. Они добрались до белого штакетника, окружавшего весь город, и Сорока протянула руку, чтобы открыть щеколду, но Клэр ее остановила.

– Погоди, – сказала Клэр. Маргарет замерла, а Клэр оглянулась на холм, который теперь казался просто холмом, без малейшего намека на магический портал на вершине.

– Что? – спросила Сорока.

– Может, не стоит?

– Мы ведь уже тут.

– Ты заметила, что здесь нет людей? – спросила Клэр.

Сорока заметила. И это было лучше всего.

На дорогах не было ни одной машины. Никто не выгуливал собаку, не проверял почту и не заканчивал послеобеденную пробежку. Город казался таким же тихим и безмолвным, как сердце самой Сороки. А поскольку она здесь все знала, то чувствовала себя умиротворенно. Целых полгода она мечтала и писала о месте, где с ней никогда не случалось того, что случилось в реальной жизни. О месте, где она могла бы вершить собственную историю и собственное будущее. И вот она здесь: в Близком, где наконец-то сможет быть свободной.

– Наверное, все на работе, – сказала Сорока. – Или в школе. Или спят.

– Сейчас ведь середина дня.

Сердце Маргарет затрепетало от внезапного осознания того, что если Клэр не пойдет с ней, если решит вернуться на холм, в полупрозрачный сарай, который приведет ее обратно на задний двор, то Сороке придется пойти с ней. Потому что, когда Клэр вернется в их мир, она не вспомнит ничего и не будет знать, куда ушла Маргарет. И что тогда делать?

А что, если Сорока опять все забудет?

Нет, они пока не могли уйти. Она должна увидеть остальное.

– Тебе стало бы легче, если бы здесь были люди? – спросила Сорока, а потом добавила: – Хоть они и ужасны?

Клэр слегка испуганно кивнула, чем напомнила Маргарет кролика.

– Люди не ужасны, – сказала она, и Сорока собралась было возразить, но они одновременно кое-что услышали – еле слышное шарканье ног.

По другую сторону забора стоял мальчик с красным мячиком в руках.

На нем были шорты бледно-розового цвета, белая футболка-поло с воротником, чистые белые теннисные кроссовки. Мячик, который он держал в руке, был совершенно новым, как будто они с мамой только утром купили его в магазине. Он не бросал его оземь, а просто держал и смотрел на Сороку и Клэр, как будто сам удивлялся тому, что там оказался. Он даже посмотрел вниз, на свои ноги, на руки, на мяч в руках, будто только сейчас заметил, что у него есть тело.

Сорока не поняла, кто этот мальчик, но Клэр сразу его узнала, распахнула калитку и бросилась навстречу, прежде чем Сорока успела протянуть руку, чтобы ее остановить. Она схватила мальчика за плечи и сильно встряхнула.

– Тедди? Тедди! – закричала она, встряхивая его каждый раз, когда называла по имени; в голосе Клэр слышалась паника.

Мальчик просто смотрел на нее, как будто и сам не знал, как его зовут. Клэр выхватила у него мяч и отбросила, а потом обхватила его лицо руками и спросила:

– Ринго?

Мальчик сразу расслабился, как будто выбранное прозвище освободило его от каких-то невидимых чар. Он улыбнулся и попытался сделать шаг к мячу, но Клэр крепко его держала.

– Ай, Клэр! Пусти! – пожаловался он.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Клэр, тон ее голоса поднялся до визга. – Как ты сюда попал?

– Пусти! – снова вскрикнул он. – Пусти, Клэр, мне больно!

– Каким образом ты сюда попал? – закричала Клэр, сжимая его руку так сильно, что Сорока увидела, как покраснела кожа.

Тедди прищурился, глядя на нее, и так резко рванулся из ее рук, что упал навзничь, тяжело приземлившись на спину, и, как рак, попятился назад.

– Я же сказал, пусти! – крикнул он, вскакивая на ноги.

Клэр хотела было побежать за ним, но Сорока схватила ее за руку и крепко сжала. Ринго отошел на несколько футов и остановился. Там, где его схватила Клэр, руки выглядели красными и воспаленными. Будут синяки. В его глазах стояли слезы, и он все время отчаянно глядел на мяч, будто это не просто мяч и ему жизненно важно его вернуть.

– Что ты здесь делаешь? – снова испуганно спросила Клэр, ее дыхание стало прерывистым. Она повернулась к Сороке:

– Что он тут делает?

– Откуда мне знать? – Сорока решила, что Клэр успокоилась, и отпустила ее руку. Та сжалась.

– Ты не должен быть здесь, – сказала она.

Мальчик пожал плечами и ответил:

– О чем это ты, Клэр? Я здесь живу.

– Ты живешь не здесь, Тедди, а в другом месте.

Ринго рассмеялся, и его легкий смех странным эхом разнесся по тихому городу.

– Кто такой Тедди?

– Ринго, – исправилась Клэр. – Ринго, хорошо. Просто идем со мной, ладно? Нам пора уходить.

– Я никуда не пойду, – ответил Ринго. – Ты не можешь заставить меня уйти.

– Ринго… – сказала Клэр и шагнула к нему. Мальчик сделал шаг назад, отражая ее движения словно в зеркале, но отставая всего на полсекунды.

– Я есть хочу, Клэр, – сказал он. – Ты придешь домой на ужин? Папа приготовил спагетти.

И слово повисло в воздухе.

Папа…

Клэр сделала вдох, который никак не заканчивался.

А мальчик быстро улыбнулся. Язвительно. А потом бросился вперед и схватил свой мяч, прижав к груди, как будто с ним наконец-то снова смог дышать.

– Знаешь, что я думаю? – сказал он. – Думаю, что тебе вообще не стоит возвращаться домой. Я съем все спагетти сам.

И он показал ей язык. Быстро, как змея. А затем повернулся, побежал и исчез между двумя домами.

Клэр села на траву и снова опустила голову между коленками.

* * *

Сорока позволила дрожащей Клэр плакать, сидя на траве. Эта паническая атака длилась дольше, чем предыдущая. А может, это было ее продолжением. Может, все панические атаки были связаны и не кончались, а просто ослабевали, длясь вечно.

Маргарет ждала.

Клэр выла и всхлипывала, и Сорока понимала, что эти вопли и всхлипывания были вызваны потерей отца, который не застрелился в семейном гараже, а нашел в себе достаточно порядочности, чтобы сделать это где-нибудь подальше.

Сорока пережила много потерь, но ее потери были живы и ходили рядом – Эллисон, Эрин и отец, который нарушил правила и появился в доме, где ему больше не рады.

И Энн-Мэри.

Не умершая, но все равно покинувшая ее.

Которая была и которой в то же время не было, которая передвигалась по дому с раздутыми от алкоголя венами. Она отказывалась есть желе в больничной палате и посылала взрослых проверить Сороку, как будто той когда-нибудь нужны были проверки.

А потом Клэр перестала плакать. Она откинулась на траву, вытерла сопли и пригладила короткие волосы. Сорока поняла, что она собирается сделать, за пару секунд до того, как это случилось. Она решила выйти.

За ворота. Из Близкого. На холм.

– Клэр! – закричала Маргарет и побежала за ней, задержавшись лишь на секунду, чтобы убедиться, что ворота закрыты. – Клэр, подожди!

Клэр иногда умела припустить – Сороке пришлось бежать, чтобы ее догнать. К тому времени, когда она это сделала, обе запыхались, а лицо Клэр было сухим, красным и решительным.

– Это место ненастоящее, – сказала она. – Ты что-то подложила мне в пиццу.

– Я что-то подложила тебе… Что? Клэр, нам же еще не привезли пиццу.

– Ты накачала меня наркотиками. Ты больная, ты это знаешь? Все, что о тебе болтают, – правда, – сказала Клэр. – Даже про твоего отца. Эллисон всем рассказала. Он трахал твою тетю, а ты вошла к ним. Ты настолько ненормальная, что тебе это, видимо, понравилось.

Из ее рта лился яд. Она плевалась едкими словами в Сороку, одно за другим. Клэр отдернула руку, когда Маргарет попыталась схватить ее, и побежала на холм. Сорока изо всех сил пыталась догнать ее, но расстояние между ними становилось все больше и больше. Клэр оказывалась выше и выше, а Сорока отставала все сильнее и сильнее. Когда Мэгс наконец добралась до сарая, Клэр уже прошла через него.

Сорока снова повернулась поглядеть на городок. Ее городок.

Ее Близкий.

Он по-прежнему был там. Маргарет знала, что он останется там и будет ждать, пока не понадобится ей снова. Сорока знала, почему-то знала, что на этот раз его запомнит. И знала, что будет возвращаться, снова и снова, и, может быть… может быть, однажды оттуда не уйдет.

Маргарет глубоко вздохнула и шагнула в сарай. С каждым шагом он все больше проявлялся, пока наконец не появился полностью, а травянистый зеленый холм не пропал. Сорока положила руку на дверь и прошла в свой темный задний двор, на котором стрекотали сверчки.

Клэр стояла перед сараем в купальнике и ела кусок пиццы.

– Долго ты, – сказала она. – Достала?

– Что достала? – спросила Сорока. У нее кружилась голова, было трудно удержать воспоминания, которые изо всех сил пытались ускользнуть.

– Хлорку, что же еще? – сказала Клэр, закатила глаза, засмеялась и снова откусила пиццу. – Ты говорила, что хочешь достать хлорку для бассейна, помнишь?

– Точно, – сказала Сорока, улыбаясь, потому что… у нее получилось. Она запомнила Близкий, а Клэр – нет. И все было хорошо. – По-моему, она все-таки в гараже. Только сейчас это поняла.

– Ну так поторопись! И поешь пиццу. Я хочу поплавать.

Сорока вспомнила, что говорила ей Клэр, пока они бежали на холм.

Ужасные вещи.

Эллисон всем разболтала, что сделал отец Сороки.

Ты больная, ты это знаешь?

Но там была не нынешняя Клэр.

Нынешняя Клэр ела пиццу так быстро, что роняла кусочки сыра на купальник, визжа и смеясь, когда они обжигали кожу, снимая их и стряхивая на траву. Нынешняя Клэр уже не вспомнит, что говорила Сороке, потому что Сорока больше никогда не подпустит ее к Близкому. Теперь она поняла, что это место предназначалось для нее. Для нее и больше ни для кого.

Сердце Маргарет пело, и ноги едва касались травы, когда она зашла в дом за едой.

Пять – к серебру

На следующее утро Клэр проснулась рано и позвонила матери, чтобы та ее забрала.

– Мы собираемся пройтись по аутлетам, – объяснила она, проводя расческой Сороки по волосам, – иначе я бы ушла попозже. Спасибо за пиццу.

– Спасибо, что пришла. Ты очень выручила меня с отцом, – сказала Сорока.

– Обращайся. Ложись спать! Потом напишешь.

Сорока выпустила Клэр на улицу и заперла за ней дверь, потом вернулась в спальню, взяла желтый блокнот и села с ним на кровать, скрестив ноги.

Все, что Клэр ей высказала, эхом отдавалось где‐то в глубине сознания.

Сорока открыла блокнот, достала ручку, которую засунула под спиральный край, и написала на чистой странице:

Там никто не будет на меня злиться. Там меня будет ждать тот, кто знает меня так же, как я сама, тот, кто желает мне только счастья и никогда не предаст.

Она сунула блокнот под подушку, откинулась на спину и закрыла глаза.

Клэр сказала это не всерьез. Сорока знала, она действительно в это верила – Клэр просто была напугана, сбита с толку. Но в тот момент, на холме, Клэр была так похожа на нее – на Эллисон. Такое же лицо, искаженное гневом. То, как она подбирала слова, чтобы ранить сильнее…

Сорока старалась не думать об этом, чтобы разум был пуст, как лист бумаги. Она по-прежнему чувствовала себя измученной и через несколько минут снова уснула, проведя почти все воскресенье в постели с плотно задернутыми занавесками и закрытой дверью. Наконец, ближе к вечеру, она встала, переоделась в купальник и вышла на задний двор.

На улице было душно. Сорока чувствовала усталость и апатию, которые приходят от долгого лежания в постели без сна в ожидании ночи.

Она сразу же опустилась в бассейн, нырнув в прохладную воду и держась за лестницу, чтобы оставаться на самом дне.

Когда они были помладше, Сорока и Эрин заходили в бассейн после обеда, когда дневная жара уже окутала задний двор, а солнце стояло так низко, что отбрасывало длинные тени на воду. Они держались подальше от темных частей бассейна, иррационально боясь того, что не видно, невидимых рук, которые могут их поймать, утянуть под воду и утопить. Они плавали в бассейне до тех пор, пока пальцы не сморщивались, глаза не краснели от хлорки, а в голову не затекало столько воды, что матери приходилось смачивать ватные шарики в спирте и вставлять их в уши, чтобы убрать воду. Они стояли, дрожа на кромке бассейна, под одним полотенцем, их волосы спутались, и весь мир сжался до них двоих, до этого бассейна.

Тогда казалось, что летние ночи длились вечно, но на самом деле Сорока знала, что Эрин быстро повзрослеет и перестанет играть с младшей сестрой. Вскоре она стала приводить друзей. Потом Сороку перестали приглашать в бассейн. Но Маргарет не могла винить сестру, которая была взрослой в свои двенадцать‐тринадцать лет. Волосы Эрин были коротко подстрижены и доходили до подбородка, ноги казались такими длинными, что были едва не на уровне глаз Сороки, а смех – таким заразительным, что случайные прохожие останавливались посмотреть. Ее сестра была волшебной.

Ты утонешь, если останешься внизу.

Сорока открыла глаза под водой. Легкие горели; она так и сидела на дне бассейна. Отпустила лестницу и начала подниматься. Вынырнув, она сделала вдох, от которого стало больно.

– Кто это сказал? – спросила Сорока и резко повернулась в воде, ожидая снова увидеть отца, который пришел без приглашения и глядел на нее сверху вниз.

Но на заднем дворе никого не было.

Она снова повернулась, но в бассейне тоже никого не оказалось. Сорока вылезла на платформу, чтобы оглядеться по сторонам, и все равно ничего не увидела.

Совершенно ничего не изменилось. Вот только… на плавательном матрасе лежало сложенное полотенце.

Сорока не приносила с собой полотенца, она его забыла. Опустившись на колени, Маргарет подняла его и развернула, широко раскинув руки.

Это было старое пляжное полотенце сестры. То самое, которое упало с нее в Близи. То, о котором она забыла, потому что не помнила свой первый визит до прошлого вечера с Клэр. На нем были вышиты инициалы: ЭРЛ.

Сорока обернулась в последний раз, медленнее. Свет в сарае не горел.

Задний двор был пуст.

Тот голос говорил ей на ухо, точно как…

Но вокруг, конечно, никого не было. Если бы на заднем дворе кто-то действительно был, она бы не услышала его под водой.

Сорока опустила руки и задумалась над появлением полотенца – как оно сюда попало? Может, она вообще не роняла его в Близком? Может быть, оно уже лежало на платформе бассейна, аккуратно сложенное, и ждало ее. Неужели она сходит с ума?

– Возьми себя в руки, – шепнула она себе под нос.

Сорока посмотрела на сарай. Свет не горел. В позднем послеполуденном солнце это казалось вполне нормальным. Но она знала секрет; снова могла открыть дверь, могла зайти.

Но не сейчас. Нет, откладывать больше нельзя, потому что телефон трезвонил с восьми утра каждые двадцать-тридцать минут, и она знала, что это была ее мать. Маргарет это знала, даже не глядя на определитель номера. Поэтому Сорока завернулась в полотенце, вошла в дом, приняла душ, заплела волосы в косу и поехала на велосипеде в больницу.

Энн-Мэри сидела на кровати и ела бесцветный кусок какой-то еды, мясного рулета или лазаньи. Сорока стояла в дверях, стараясь быть бесшумной, чтобы ее не заметили. С минуту ей это удавалось, но потом произошло неизбежное.

– Сорока? Это ты? – спросила мать. К ней вернулся прежний цвет лица, кожа уже не была такой серовато‐синей, как в последний раз. Пальцы дрожали, пока она опускала вилку на поднос и брала салфетку, чтобы промокнуть уголки рта.

– Милая?

Когда последний раз мать называла ее милой? Когда хоть кто-нибудь последний раз называл ее милой? Сестра, пока не выросла, не пошла на йогу и не перестала есть сахар, иногда звала Сороку малышкой, потому что та была на много лет младше, потому что, когда та примеряла платья сестры, они волочились по полу и болтались в рукавах.

Малышка. Милая. Сорока.

Сколько имен может быть у одной девушки?

– Прости, что не пришла вчера, – сказала Маргарет, заходя в палату и давая плотному тошнотворному сиянию верхних ламп омыть ее светом.

– Ни за что не извиняйся, – ответила Энн-Мэри. – Ты уж точно не должна извиняться за то, что не пришла в это ужасное место.

– Все не так уж плохо. Гляди.

Сорока указала на поднос матери, где вместо желе на десерт лежала нераспечатанная упаковка рисового пудинга.

– Я подала официальную жалобу, – сказала Энн-Мэри и попыталась улыбнуться, но улыбка быстро превратилась в гримасу, а потом – в мучительные всхлипы, от которых содрогалось ее худое тельце.

Сорока решила быть послушной дочкой, делать то, что положено (на случай, если кто-нибудь будет следить), поэтому бросилась к плачущей матери и обняла ее, поглаживая по волосам и нашептывая слова, которые, как она надеялась, ее успокоят.

В конце концов плакать Энн-Мэри перестала, но еще цеплялась за Сороку мертвой хваткой, как будто знала, что та уже тогда боролась со своим телом, которое кричало ей бежать, убираться оттуда, ползти в Близкий и никогда больше не возвращаться. Но можно ли? Может ли она уйти в другой мир и исчезнуть навсегда?

Сорока осторожно высвободилась из объятий матери и посмотрела на нее. Лицо Энн-Мэри покраснело и покрылось пятнами, а из уголков глаз еще текли упрямые слезы.

Маргарет почти сочувствовала ей. Потом перестала, но затем снова попыталась, потому что это ее мать и Сорока должна была помочь ей стать радостнее, почувствовать себя хорошо и спокойнее. Однако она лишь хотела, чтобы мать перестала всхлипывать. Чего Энн-Мэри, похоже, не собиралась делать в обозримом будущем.

– Вот, доедай свой обед, – сказала Маргарет и услужливо наколола вилкой какую-то подрагивавшую гадость на тарелке матери. – Тебе нужно набраться сил.

Эту фразу она слышала в фильмах и сериалах: «Вам нужно набраться сил». Ей казалось, что это хороший совет, учитывая все обстоятельства.

Энн-Мэри открыла рот, и Сорока сунула в него еду, думая о смене ролей, о том, как воспитатель становится воспитанником, о том, как мать становится все старше и старше, пока не вернется в подгузники или не умрет от пьянства, прежде чем ей представится возможность состариться.

Они вместе опустошили тарелку с едой, затем Сорока отодвинула поднос от кровати, а Энн-Мэри посмотрела на нее так, будто снова собиралась заплакать. Она протянула руку к букету цветов, который Маргарет купила на ее же деньги. Кто-то поставил его в вазу. Энн-Мэри зажала лепесток большим и указательным пальцами и дважды громко икнула.

– Прости меня за все, через что я заставила тебя пройти, – сказала она.

Сорока хотела ответить что-то вроде: «Ну, по крайней мере, я не застукала тебя трахающимся с дядей», но вряд ли момент был подходящий. Поэтому она села на край больничной койки и попыталась изобразить на лице сострадание:

– Не надо передо мной извиняться.

– Конечно, надо. Мне за многое нужно извиниться. Я это знаю. От меня уехал твой отец и сестра, и это чудо, что не уехала ты.

Это заинтересовало Сороку: Энн-Мэри впервые намекнула на то, что проступки ее мужа могут быть отчасти и ее виной.

– Что значит «отец от тебя уехал»?

– Нет никакого оправдания тому, что он сделал. Так что не думай, что я его оправдываю, – пояснила Энн-Мэри. – Я просто хочу сказать, что знаю – в расторжении брака есть и моя вина.

Сорока поймала себя на том, что гадает, не впервые ли за шесть с лишним месяцев у нее состоялся разговор с трезвой матерью. Она вспомнила, что когда-то Энн-Мэри не пила по четыре-пять стаканов, была умна и вдумчива, рассматривала вещи под разными углами. Это было так похоже на нее – исследовать собственную роль в измене и предательстве мужа.

Но это слово.

– В каком смысле «расторжение»? – спросила Сорока.

Энн-Мэри убрала руку с букета и постучала по папке с бумагами на прикроватном столике:

– Видимо, полгода просьб о прощении – это предел твоего отца. И я не виню его, Сорока. Надо было ответить на его звонок. Надо было хотя бы взять трубку, чтобы сказать ему: я не буду ее поднимать, понимаешь?

– О чем ты?

– Он приходил меня навестить. В пятницу, а потом еще раз, сегодня утром. У нас был долгий разговор, и мы оба согласны, что пришло время оформить все официально.

– Что оформить официально? – спросила Сорока, хотя, конечно, уже знала. Холод в животе сбил ее с толку: разве не этого она хотела? Чтобы отец ушел, исчез?

– Мы с твоим отцом разводимся, – сказала Энн-Мэри. На несколько мгновений воцарилась тишина. Сначала Маргарет считала секунды тишины, потом сбилась со счета, потом начала считать заново, потом мать взяла ее руку и нежно сжала:

– Сорока… ты знаешь, как связаться с сестрой? Мне нужно кое-что ей сказать. Вам обеим.

При упоминании о сестре Маргарет резко подняла голову и покачала головой:

– Эрин сменила номер. Я же тебе говорила.

– Знаю, но еще я знаю, что она уехала не так далеко. Я подумала, может, ты съездишь в кампус? Может, попытаешься найти ее? Твой отец… он говорит, что надо позволить Эрин решать самой. И я с ним согласна, но… она – моя дочь. Надо было попытаться найти ее раньше. Надо было поехать в кампус и заглядывать в каждый открытый класс, пока она не нашлась бы.

Сорока никогда не ездила в колледж Фэрвью, даже до того, как Эрин уехала, несмотря на то, что он был так близко, и несмотря на то, что автобус шел прямо от Дали до центра кампуса. Эрин всегда была слишком занята. Даже до того, как уехала, всегда был миллион причин, почему в эти выходные не получится, почему в этом месяце не может быть и речи.

Когда Эрин ушла, Сороке такая мысль и в голову не приходила. Так унизительно умолять ее вернуться.

А может, Маргарет знала: это ничего не изменит.

Эрин не вернется.

– Ничего страшного, – сказала Энн-Мэри после того, как Сорока не ответила. – Я просто решила проверить. Она – твоя сестра, я никогда бы не подумала…

Что она оставит меня здесь тонуть?

Именно это и хотела сказать Сорока, но не стала. Однако эти слова все равно произнес задыхающийся голосок, раздавшийся будто из-за ее плеча и со всех сторон одновременно. Маргарет быстро повернула голову, ожидая увидеть доктора Чо или кого-нибудь из медсестер, решивших пошутить, но там никого не было. Как в тот раз, возле бассейна.

– Милая? – спросила Энн-Мэри, крепче сжимая руку Сороки.

– Я не… Прости… ты что-нибудь слышала?

Губы Энн-Мэри сжались в тонкую недовольную линию. Она посмотрела мимо дочери на открытую дверь коридора:

– Один больной напротив меня так громко включает телевизор. Я уже несколько раз жаловалась.

От такого простого объяснения Сороку охватило облегчение, и она почувствовала, как расслабляется:

– Да, наверно, это телевизор. В общем, нет – я ничего не слышала от Эрин с тех пор, как она уехала. И связаться с ней никак не могу.

Энн-Мэри кивнула, как будто именно этого она и ожидала:

– Я позвоню в колледж. Они передадут ей сообщение. Я ведь ее мать.

Но пока Сорока сидела на больничной койке матери, она невольно задумалась, что, по мнению Энн-Мэри, должно быть ей позволено только потому, что она – чья-то мать. Отбор яйцеклетки и спермы, души, сердца и мозга был настолько случайным, что оставалось загадкой, почему Сорока не родилась в семье, живущей на сыром побережье Шотландии, и не проводит сейчас дни за рисованием овец, чтобы семья знала, как отличать своих мохнатиков от чужих. Это непостижимая, необъяснимая воля судьбы, которая привела ее сюда, в Далекий, и сделала дочерью Энн-Мэри и Габриэля Льюис, младшей сестрой Эрин Рэйчел, племянницей женщины, которая шестнадцать лет спустя все испортила, забравшись в постель к мужу собственной сестры.

Заявление Энн-Мэри «Я ведь ее мать» ничего не значило в великом замысле, ведь великий замысел говорил о том, что люди – это невозможное сочетание миллиарда разных случайностей, сложившихся в верном порядке, которые привели к заселению планеты, к эволюции людского (мужского и женского) рода, к последним родовым потугам и воплю Маргарет Люси Льюис, когда ее первый раз положили в красные, потные руки ее матери, которой могла оказаться Энн‐Мэри или любая другая женщина из сотен миллионов на очень большой планете Земля.

– Сорока… ты ведь знаешь, как мне стыдно, правда? Я стану намного лучше. Обращусь за помощью. Я наконец-то обращусь!

Сорока это уже слышала. Дочь или сестра, или брат, или муж, или мама, или папа, или двоюродный брат, или друг каждого алкоголика в мире слышал это раньше.

И каждый раз, когда слышал… он верил.

* * *

Чтобы избежать очередного визита своего будущего бывшего отца (она знала, что разводы так не работают, но предпочитала думать именно это, учитывая все обстоятельства), Сорока пообещала Энн‐Мэри, что Клэр снова будет ночевать у нее.

– Я позвоню ей, как только выйду на улицу, – бросила Сорока через плечо, махнув на прощание истощенному, худому, как палка, подобию своей матери, пропитанному водкой. – Врачи не любят, когда тут пользуются телефоном.

Но она не позвонила. Маргарет села на велосипед и поехала в магазин «У Кента». То ли из-за вчерашней пиццы, то ли из-за тушеного мяса Линды, от которого у Сороки до сих пор текли слюнки, но она решила попробовать на ужин что-то новое.

Она стояла в проходе с замороженной едой и не торопясь выбирала, читая этикетки на каждой яркой коробке.

А потом услышала звук.

Звук, который она узнала бы где угодно. Звук, который она узнала бы из ряда других.

Высокий визгливый смех. Смех Эллисон.

Несмотря на мурашки по коже и низкую температуру в помещении, Сорока почувствовала, как мгновенно вспотела. В продуктовом было почти пусто. Из динамиков играл какой-то непонятный мягкий джаз. В проходе стоял еще один человек – молодая мама с ярко-красной помадой, держащая малыша подмышкой. Она все время спрашивала его, что он хочет на ужин, а тот все время менял решение.

Сорока сделала несколько шагов к концу ряда. Новый взрыв смеха. Это была Эллисон, которая вечно смеялась, громко объявляя о своем существовании каждому, кто оказался в том же месте, что и она.

Еще шаг – и Сорока остановилась, потому что услышала новый голос, более низкий, мужской:

– Просто выбери уже что-нибудь. Клянусь, если мы опоздаем на этот фильм, я сорвусь, – говорил он.

Сорока узнала и этот голос. Она слышала этот голос против своей воли, в тех уголках сознания, которые не подчинялись приказам, которые не замолкали, когда она этого хотела.

– Не смей меня торопить, – ответила Эллисон.

Сорока сделала еще шаг, и они оказались на виду – Эллисон, естественно, это она, и Брэндон Фипп. Он скрестил руки на груди, а на лице читалось недовольство. Эллисон изучала открытую перед ней холодильную полку.

– Ты единственная ненормальная на планете, которая проносит в кинотеатр шоколадное молоко, – сказал Брэндон. – Просто возьми Reese’s Pieces, как делают все остальные люди на планете.

– Ты бы меня полюбил, если бы я была такой же, как и все остальные на планете? – возразила Эллисон. Она нашла, что искала. Сорока знала, что она возьмет, еще до того, как ее рука сжалась. Это было шоколадно-миндальное молоко в литровой бутылке. Эллисон засунет ее в сумочку и будет пить весь фильм. К титрам она начнет подпрыгивать на сиденье, стараясь не обмочиться.

– Теперь готова? – спросил Брэндон.

– Да, но давай забежим в ряд с конфетами, потому что теперь я тоже хочу Reese’s Pieces, – сказала Эллисон. Сорока видела, как Эллисон чмокнула Брэндона в щеку, а тот схватил Эллисон за задницу, когда она отстранилась. Она хотела шлепнуть его по руке, но промахнулась.

Сорока прижалась к дверце холодильника.

Они прошли мимо, не глядя в ее сторону.

Раньше на месте Брэндона была она.

Эллисон любила романтические комедии и по выходным тащила Сороку посмотреть, что нового шло в кино. Очередь платить всегда была за Эллисон, но почему-то в итоге именно Сороке приходилось наскребать денег, чтобы покрыть их билеты. Эллисон сидела, потягивая в темноте шоколадное молоко, вздыхала от всех романтических моментов и довольно ерзала, когда два главных актера наконец в первый раз целовались.

А потом, если шло что-то еще, они пробирались в другой зал. Обычно они садились сзади, потому что там шло то, что они даже не собирались смотреть: детский фильм, боевик или фильм ужасов.

– Зачем ты заставляешь меня идти в другой зал, если даже смотреть не хочешь? – спросила ее однажды Сорока.

Эллисон ответила:

– Как будто у тебя есть идеи получше.

Но Сорока понимала, что там было что-то еще. Что-то более неприятное. Потому что в последнее время она постоянно просилась переночевать у Сороки, придумывая, чем бы им заняться подольше и подальше от дома Леффертсов. После школы Эллисон почти каждый день ходила в торговый центр. Все выходные она проводила у Сороки.

Семья Эллисон жила в богатом районе города, в большом доме с пятью спальнями, четырьмя ванными и гаражом на три машины. Но в последний раз, когда Маргарет видела их дом, на лужайке висела табличка «Продается».

– А, это? – сказала Эллисон и засмеялась. – Мы ищем дом еще больше. Я хочу собственную гардеробную. Мне некуда девать обувь.

Но потом по коридорам старшей школы Далекого шепотом стали ходить слухи: Мистер Леффертс потерял работу. Они перестали платить по закладной. Дом был в залоге. Они должны были съехать к концу месяца.

Однажды вечером Сорока ее об этом спросила. Сидя в заднем ряду кинотеатра, пока на экране шли ужасы, а на заднем плане звучала пронзительная музыка, под которую убийца преследовал свою следующую жертву.

– Кто тебе такое сказал? – рявкнула Эллисон, и ее глаза сверкнули в темноте.

– Не помню. Я только недавно это услышала.

– Ну и от кого же?

– Не помню я!

– А, так эта новость просто однажды появилась у тебя в мозгу?

– Кажется, в столовой. Вроде бы… Элизабет что-то сказала.

– Элизабет? Ладно. Спасибо, что рассказала. Это чушь собачья, ясно ведь. В этом городе богаче моих родителей только Фиппы.

На следующий день на обеде Элизабет, которая обычно занимала место за столом с Эллисон и Сорокой, сидела совершенно в другом конце столовой.

Слухи резко утихли. Сорока больше никогда об этом не упоминала.

Сорока поверила Эллисон. Она верила, что Элизабет все это выдумала, чтобы отомстить Эллисон за то, что та испортила одно из ее любимых платьев.

Но теперь, в магазине «У Кента», с колотящимся сердцем и кружащейся головой на нее снова нахлынуло прошлое.

Сорока стояла неподвижно, считая. Она досчитала до ста.

Маргарет схватила первую замороженную еду, на которую упала рука – что-то с рисом, киноа и кукурузой, половинками помидоров черри и молодым шпинатом, – и расплатилась на кассе кредитной картой матери. Меньше чем через минуту она уже выбежала из магазина и ехала на велосипеде, яростно крутя педали, а сердце стучало в ушах. Почему Эллисон пошла в магазин «У Кента», а не в пекарню, где работает? Правда, кинотеатр был ближе к «У Кента», и логичнее по дороге заехать туда.

К тому времени, как Сорока добралась до своей подъездной дорожки, она вспотела, и только вид темных окон помог ей успокоиться. Возвращаться в пустой дом она привыкла с тех пор, как отец ушел, а мать снова начала пить. Обычно она не знала, где пропадала мать, но теперь Энн-Мэри была в безопасности. Она лежит на больничной койке и собирается смотреть по телевизору викторину, пока не уснет с пультом в руке, а струйка слюны не начнет медленно стекать по ее подбородку. Все было в порядке. Сорока одна. Эллисон ее не видела. Брэндон тоже.

Она выкатила велосипед на подъездную дорожку и зашла в дом.

Сумерки были ее любимым временем суток: можно побыть одной, а сквозь окна пробивается мягкий и нежный свет, и, если не включать лампы в доме, все вокруг заполнится светом последних лучей. Маргарет поставила ужин в микроволновку, налила себе остатки лимонада, добавила льда с водкой и встала у кухонной раковины, восстанавливая дыхание, делая мелкие глотки, пока лед стучал о зубы.

А потом она каким-то образом вдруг поняла, что не одна, и замерла. Далее произошло много событий.

Короткие мягкие, как перышко, волоски на затылке встали дыбом, кожа на руках покрылась мурашками, дыхание перехватило где-то посередине горла, и оно упрямо отказывалось вырываться.

Что-то происходило, но ей не удавалось этого уловить, что-то совсем тихое, странное, опасное и страшное. Это заставило ее взяться за кухонный нож, который лежал в сушилке.

Поворот. И никого.

Хотя, если быть более точным, ничего. Вот только что-то там точно было.

Там что-то было и одновременно ничего не было. Пока Сорока присматривалась, оно будто становилось более осязаемым.

Нечто невозможное обретало форму. Что-то, для чего у нее не было слов. Что-то, что и было, и не было, так же, как и сарай. Она больше не боялась существа перед собой, потому что оно явно было из Близи, а Близь была резкой, пылающей частью ее самой, Близь не могла причинить ей боли и никогда не сможет. Сорока вздохнула с облегчением и прижала нож к груди.

Ты сейчас выколешь себе глаз.

Как описать этот звук?

Когда оно заговорило, слова словно пронзили душу Сороки и зашептали ей на ухо, каким-то образом отражаясь от каждого угла кухни. Слова наполняли ее, хотя она не могла сказать, был этот голос женским или мужским. Что-то между двумя полярностями, прямо посередине. Это напомнило ей собственный голос во время внутреннего монолога. Так же, как и сейчас: «Боже мой, боже мой, боже мой».

Она положила нож на стойку, понимая, что это было обоснованное предупреждение – ее рука слишком сильно дрожала, чтобы держать что-то настолько острое.

А потом… Как это описать? Тут уже чуть сложнее.

Нечто перед ней имело форму и не имело, имело тело и было прозрачным, стояло и плыло, было одновременно и твердым, и эфемерным, неуловимым и двусмысленным. И чем больше Сорока пыталась сосредоточиться, тем труднее становилось видеть. Оно имело почти человеческую форму. Почти звериную. Было похоже на все, но не было ничем.

– Ты на мне дырку прожжешь, если будешь и дальше так пялиться, – сказало оно.

Именно так Сорока и подумала. А оно повторило.

– Да, мне ведь совсем не обидно.

А потом она поняла, что оно может читать ее мысли.

А потом поняла, что оно, скорее всего, и было ее мыслями. И…

– Ты и права, и не права. Да еще и ведешь себя грубо. Ну скажи уже что-нибудь.

И Сорока сказала:

– Привет.

Существо перед ней продемонстрировало улыбку с миллионом зубов, темную, как зимняя ночь, с острым блестящим языком, каким звери пробуют на вкус окружающий воздух.

И оно сказало:

– Приятно наконец-то с тобой познакомиться.

Шесть – золота ждать

И существо, и сорока не двигались целую минуту.

Не двигаться минуту – это очень долго.

Сами попробуйте. Встаньте. Вы в постели? В кафе? На поезде, в самолете?

Встаньте, посмотрите на часы и не двигайтесь шестьдесят секунд.

И пока вы не двигаетесь, представьте, что стоите на темной кухне, в микроволновке позади вас подгорает замороженный обед, а вы вдруг начинаете жалеть, что отложили кухонный нож. В конце концов, внезапно появляется желание позвонить Клэр, внезапно начинаешь желать кучу вещей, ни одна из которых, скорее всего, сейчас бы не помогла, потому что делать их надо было вместо того, чтобы вернуться в пустой дом на Пайн‐стрит и налить себе стакан водки с лимонадом.

Сороку медленно покидало чувство безопасности и уверенность в том, что это существо, это «оно» не может причинить ей вред, потому что явно пришло из Близкого, а Близкий придумала сама Сорока, создала ее собственным умом, из ее плоти и крови. Собственный разум может тебя ранить. Она это знала. А значит, могло и оно.

– Может, перестанешь меня так называть?

– А как мне тебя называть? – спросила Сорока, понимая, как странно стоять на собственной кухне и разговаривать с существом, которое, скорее всего, было ненастоящим, но казалось настолько настоящим, что делало менее реальным все остальное. Холодильник – смешная выдуманная вещь. Столешницы – как вообще можно считать их твердыми? Единственной настоящей вещью во всем мире была эта тень, стоявшая перед ней, и, возможно еще, сама Сорока (хотя это не точно).

– Придумай что-нибудь толковое, что-то достойное.

Тут имя с такой внезапной силой прыгнуло ей на язык, что чуть не сбило с ног. Существо засмеялось (потому что оно умеет читать ее мысли, помните? Потому что оно и было ее мыслями, если помните).

– Здешний. Мне нравится. Чувствуется направление.

– Ты можешь прекратить? Перестань отвечать мне, пока я ничего не сказала!

– Прости. Но ты сама меня таким сделала. Ты записала меня в свой блокнотик. Как там было? Ах, да… «И будет тот, кто знает меня так, как я себя, и кто желает мне только счастья, и кто никогда меня не предаст». В общем, друг на всю жизнь к твоим услугам.

– Но ты не… В смысле ты…

– Надо было описывать конкретного человека, раз это тебя так волнует. Но ты этого не сделала, и вот я здесь – ни то ни се. В общем, как ты меня и описала.

Как бы в подтверждение своих слов, оно лениво превратилось в нечто похожее на собаку, потом – во что-то вроде гиганта, а затем – в подобие волка.

– Так удобнее будет сожрать твоих врагов, моя дорогая.

– Что? Я не хочу, чтобы ты кого-нибудь сожрал!

– Фу, как скучно.

Оно снова превратилось в подобие человека. Но не в человека. Словно инопланетянину описали, как выглядит человек, и у того почти получилось его изобразить. Почти. Зубы слишком большие, глаза слишком близко поставлены, уши слишком острые, кожа слишком бледная.

– Ты из Близкого?

– Ну конечно. Это – самое прекрасное место в мире. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты создала его таким законченным, пусть и не смогла сделать таким же меня.

– Но я пишу о Близком уже полгода. Почему мне потребовалось так много времени, чтобы ее найти?

Она ждала жертвоприношения. Ждала, пока ты будешь к этому готова.

– Жертвоприношения?

– Жертву, обещание, испытание, слезу.

– Слезу? Мою слезу?

Ночь, когда Энн-Мэри отвезли в больницу. Ночь, когда та чуть не допилась до смерти. Сорока плакала над блокнотом, и одна-единственная слеза размыла слово «МЕНЯ».

– Для грустной девушки ты не так часто плачешь. А жаль, правда. Мне понравилось, когда ты плакала. От тебя пахло дождем.

– Ты какое-то жуткое, ты это знаешь?

– Это потому что ты какая-то жуткая, Сорока. Ты это знала?

Она знала и впустила это слово к себе в сердце – жуткая. Открыла для него крошечную дверцу, чтобы оно вползло и растворилось в крови. Почувствовала, как слово качается в такт с сердечным ритмом, с ритмом тела.

– Близкий существует, – прошептала она.

– Конечно. Ты же там была.

– И я могу вернуться?

– Когда захочешь. Дверь всегда открыта для тебя.

Она выглянула в кухонное окно, и в этот момент в сарае зажегся свет. Сорока обнаружила, что может включать и выключать там свет силой мысли. Она могла открывать и закрывать дверной проем. Она была создательницей и правительницей целого мира.

– Не позволяй ему забраться тебе в голову.

Она покраснела. Здешний затрясся, как от смеха.

– До сих пор не пойму – как мои слезы со всем этим связаны?

– Ты создала мой дом из печали. Оторвала его от себя и превратила в деревья, траву, дома и холмы.

– Твое отчаяние создало Близкий. Оно снедало тебя так глубоко и так долго, что твоя печаль отрастила конечности и ушла от тебя. Ты сдвинула горы, Сорока Льюис, и это ты только начала.

Маргарет не могла отрицать, что ей понравилось, как это звучало. Ей понравился звук голоса, то, как он приятно раздавался эхом на маленькой кухне, как отскочил от шкафов и стен. Она сама показалась себе больше, чем была на самом деле, когда сказала:

– Чем сначала займемся?

И ей нравилось, как Здешний поглядел на нее, тихо, с шипением, своими не совсем глазами, не совсем ртом с бескровной кожей, а затем ответил:

– Моя дорогая, мы будем делать именно то, что ты захочешь.

* * *

Сорока вернулась к Близкому.

Здешний оставался рядом с ней, всегда маячил в поле зрения, всегда танцевал вне досягаемости где-то на периферии.

Не то чтобы ей хотелось коснуться его на самом деле, потому что она представляла, как тело превратится в дым в ее руках, просочится сквозь пальцы, как мутная вода из призрачного сказочного болота.

Она повела его через не‐сарай к светлому высокому месту на холме. Идеальный холм, идеальный день, все голубое и безоблачное, теплое и мягкое.

Ей вдруг вспомнилась больничная приемная – как ее рука дрожала от холода, когда она достала блокнот и написала: «Мне всегда тепло».

И теперь ей было тепло, радостно и спокойно, и перед ней был мир, ее мир в Близком, которая раскинулась впереди.

И все, что она напишет в своем желтом блокноте, сбудется.

– Ой, но сейчас-то тебе не нужно тратить время на блокнот.

– В смысле?

– Писать так утомительно. И к тому же ты даже не взяла с собой ручку. Однако… ты можешь просто ее выдумать.

– Выдумать ручку?

– Пожелай себе ручку. Давай, попробуй. Пожелай ручку. Пожелай все, что захочешь.

Тогда Сорока вытянула руку, ладонью вверх к идеальному небу Близкого, и пожелала себе ручку.

Ничего не произошло.

– Ты это уже делала, так что знаешь, что можешь.

– Я так уже делала?

– С ребенком. Как его там… с Ленноном?

– С Ринго? С братом Клэр. Он был здесь, в Близком, а Сорока уж точно не записывала его к себе в блокнот. Ей даже не хотелось, чтобы он был тут, но…

Клэр хотела. Клэр тогда спросила: «Ты заметила, что здесь нет людей?», а Сорока ответила: «Тебе стало бы легче, если бы здесь были люди?» И потом здесь появился человек. Ринго. Он появился в одно мгновение, и что он сказал об их отце? Что он здесь и что он жив?

– Вот теперь ты поняла.

– Так я просто… пожелала, чтобы он существовал? Я захотела, чтобы существовал целый человек?

– Не забегай вперед. Ты пожелала создать копию человека. Временную копию. Маленький придурок исчез, как только скрылся из виду. Его единственной целью было успокоить твою подругу. Но ты не виновата, что ничего не получилось. Ты старалась изо всех сил, и с твоей стороны это было очень любезно. А я видел твой разум, Сорока. Там не так уж и много добрых мыслей.

– Это как-то грубо, – сказала Сорока.

Переживешь. Теперь давай, попробуй еще раз. Повторение – мать учения.

Сорока снова подняла руку и закрыла глаза, чтобы хоть немного отгородиться от солнечного света и сосредоточиться. Она подумала о ручке.

Или, скорее, ручка возникла, полностью сформировавшись, у нее в голове. Это была ручка, которую она никогда раньше не видела. Яркая, сияющая серебром. Вместо обычного зажима на ней была змея, которая обвилась вокруг колпачка три раза, прежде чем на нем улечься. У нее были кроваво-красные глаза, и Сорока каким-то образом поняла, что это два маленьких рубина. Она мысленно сняла с нее колпачок. Это оказалась авторучка с угольным, глубоким, насыщенным черным кончиком, который блестел от пятен чернил того же цвета, что и рубины. Кроваво-красные и сверкающие.

А затем Сорока ощутила в руке тяжесть, тонкую прохладную линию, которая начиналась на кончиках пальцев и заканчивалась у запястья.

Она открыла глаза, и вот она – ручка из ее разума. Идеальная по своей красоте, такая блестящая, что солнце, отражаясь, резало ей глаза.

– Неплохо для второй попытки. Разве что капельку пафосно.

Сорока пропустила это мимо ушей, сняла колпачок с ручки и посмотрела на кончик. Он казался сделанным из чего-то невозможного, тяжелого и черного, что не могло принадлежать этому миру.

– Но она будет существовать только здесь? Или я смогу… забрать ее домой?

– Ты уже дома. Но если ты имеешь в виду, можешь ли ты забрать ее в Даль, то я думаю, что ответ зависит от того, насколько ты этого хочешь.

Сорока этого очень хотела. Она сунула ручку в карман и почувствовала, как тот успокаивающе прижался к ее бедру под весом ручки. Интересно, что еще она сумеет сделать? Ей приходилось бороться только с ограничениями собственного разума.

– Не забегай вперед. Эти вещи сделаны из тебя. А ты не всесильна.

В прошлом году, еще до того как все случилось, в ее школе проводили день донора. Сороке только недавно исполнилось шестнадцать, и с подписью матери ей впервые разрешили сдать кровь. Теперь она все вспомнила в мельчайших подробностях: крекеры с арахисовым маслом, которые ей тогда дали, гимнастический зал, чистый и аккуратный, с койками, трубками и внутривенными капельницами. У медсестер, которые брали кровь, волосы были аккуратно уложены в маленькие пучки или убраны назад в хвосты. Еще у них были забавные мультяшные халаты. Они подняли ее руку выше головы, когда кровь не сразу полилась. Красная жидкость медленно вытекала из вен и заполняла большой мешок. Неужели это все, что Сорока могла дать?

Она ждала, что почувствует, как из нее выкачивают кровь, но кроме легкого жжения в точке входа иглы и мягкого рывка возле крошечной раны ничего не было.

Потом Сорока сидела и грызла крекеры с арахисовым маслом, покорно съедая их один за другим, пока упаковка не опустела.

Когда Маргарет встала, ей пришлось схватиться за койку. Она почувствовала легкий приток крови к голове, ощущение, которое нельзя назвать неприятным, скорее… незнакомым. Будто она стала легче на пинту. Перед глазами замелькали звезды, все стало светлее. Сорока села обратно и глубоко вздохнула. Кто-то протянул ей печенье с шоколадной крошкой, и она его съела.

Когда Маргарет встала в следующий раз, то почувствовала себя сильнее. Почувствовала, как тело восстанавливается. Но все-таки… ощущение легкости… Ощущение того, что она что-то отдала, у нее что-то забрали… Невозможно сразу это описать, но и невозможно игнорировать. Сорока чувствовала, что стала меньше. Чуть-чуть. Но все-таки меньше.

– Ты не всесильна, – сказал Здешний.

Сорока подумала, что точно знает, как это. Она похлопала себя по карману, где теперь лежала серебряная ручка. «Может и нет, но ты бы удивился, если бы узнал, что с человеком делает отдых и сахар», – подумала Маргарет.

Верно, но усилие, необходимое для пожелания шоколадного печенья, отрицает восстановительные свойства самого печенья.

– Может быть, стоит пожелать, чтобы ты не читал мои мысли все время, – отрезала Сорока, и тут же воцарилось раздраженное молчание, ставшее еще прозрачнее, чем мгновение назад.

Она начала спускаться с холма к Близкому. И поразилась тому, какую потрясающую работу проделала.

Сорока позволила себе оглядеться, чтобы заметить то, чего либо не замечала, либо попросту не было. Например, трава вокруг города не была бесконечной, как она думала. Поле простиралось очень, очень далеко во всех направлениях, но заканчивалась прямо перед горизонтом, где Сорока ясно видела острую зеркальную поверхность огромного водоема. Значит, Близкий был островом.

– Это я так сделала? – спросила Маргарет, но Здешний явно продолжал обижаться и не ответил.

Она попыталась вспомнить, писала ли когда-нибудь в желтой тетради что-нибудь об острове.

– Я же сказал, не все нужно записывать.

– А, так теперь ты со мной разговариваешь?

Оно не ответило.

Сорока продолжила спускаться с холма.

Близкий казался все больше и больше. Ей захотелось, чтобы идти до его окраины было не так далеко. И следующий шаг привел ее прямо к белым воротам.

Она так удивилась, что не сумела вовремя остановиться и врезалась прямо в них.

– Ай!

– Будь осторожна в своих желаниях.

И Здешний, по-видимому, так себя рассмешил, что стал на несколько размеров больше и на несколько оттенков темнее, засмеявшись. Его тело странно задергалось, напоминая что‐то среднее между припадком и дрожью.

Сорока хотела, чтобы прогулка была не такой долгой, поэтому волшебный мир перенес ее на порог.

Точно. Так что, возможно, Здешний был прав. Ей действительно нужно быть осторожнее в желаниях.

Она открыла ворота и вошла в город. Поскольку ее первый визит по-прежнему был туманом в памяти, а во второй визит с Клэр Сороке не удалось ничего исследовать, то это было почти как в первый раз. Она поставила себе задачу внимательно все изучить: как все выглядело. как пахло (как сахарная вата и карамельные яблоки), как все ощущалось (она опустилась на колени и коснулась пальцем бетона тротуара; по сути, это был тот же бетон, что и в Дали, за исключением того, что этот казался более пружинистым, более щадящим).

Сначала она пошла в школу.

Прогулка должна была занять минут десять‐пятнадцать, но ей это удалось уложиться всего в несколько секунд.

Трудно сказать, как это произошло. Сорока стояла перед одной из двух заправок города, и вот один шаг привел ее к средней школе, а следующий переместил к старшей. Словно сон, где время и пространство меняются в мгновение ока, и это кажется совершенно нормальным. Только потом ты осознаешь, что это было невозможно.

Если раньше и были какие-то сомнения, что Близкий – это точная копия Далекого, то они рассеялись, когда Сорока распахнула переднюю дверь школы и вошла внутрь. Коридоры пустовали, но если бы она захотела, если бы постояла и подумала об этом, то услышала бы, как идут занятия. Далекие голоса выкрикивали ответы на вопросы, на бумаге скрипели карандаши и ручки.

И вот кто-то идет к ней. Кто это? Элизабет? Да, так и было – она шла, прижимая к груди стопку учебников, и увидев Сороку, расплылась в широкой улыбке.

– Привет, малышка! – сказала она.

Маргарет чуть не обернулась. Сила привычки: она считала, что никто никогда не будет с ней здороваться, никто никогда не станет с ней разговаривать, особенно друзья Эллисон.

Но это было не в Далеком. И Сороку здесь не травили.

Но все-таки ощущения были несколько странными… Она улыбнулась в ответ и заставила себя заговорить:

– Привет, Элизабет.

– Прекрасный день, не правда ли? – спросила Элизабет. По-прежнему улыбаясь, по-прежнему радуясь Сороке.

– Угу.

– Тебе надо отсюда куда-нибудь свалить. Сходить в торговый центр или еще куда-нибудь. Если хочешь, я пойду с тобой!

– А, нет. Нет, все нормально. Лучше остаться здесь, – сказала Сорока.

– Как хочешь!

На мгновение, всего на долю секунды, по лицу Элизабет пробежала тень. Она была девушкой, но при этом чем‐то еще. Чем-то невозможным, которое могло менять форму и превращаться во что‐то другое.

Но потом она снова стала просто девушкой. Элизабет улыбнулась. Бесконечно улыбаясь, он ушла по коридору.

Сорока обернулась.

Здешний по-прежнему был там. Или он ушел и вернулся? Или был в двух местах сразу? Или в трех-четырех?

– Ты все это время был здесь?

– Да.

– Вот прямо здесь? Все это время?

– Здесь и в других местах.

Сорока закатила глаза. Она вышла из школы, пошла по одной улице, потом по другой; бесцельно бродила, дав ногам волю.

И, возможно, потому что люди – рабы привычки, через десять минут она оказалась в начале Пайн-стрит. Ее улицы. А там, всего через несколько домов, был ее дом.

Точнее – идеальный вариант дома: со свежескошенной лужайкой, без коричневых пятен и ползучих сорняков, с распахнутыми настежь окнами, в которые лил солнечный свет, а на подъездной дорожке стояли три чистые блестящие машины.

Три автомобиля.

Семейный фургон матери и грузовик отца.

А значит, в этом мире она решила стереть то, что произошло. Вернула отца и очистила последние полгода от отголосков его рокового греха. В этом мире ее родители не разводились, потому что отец не изменял матери с ее единственной сестрой. В этом мире их приглашали на рождественский ужин. В этом мире бабушка с дедушкой по воскресеньям брали ее с собой на завтрак и, когда она уходила, клали ей в карман пятидолларовые купюры.

И третий автомобиль.

В этом мире Эрин не ушла, потому что Энн-Мэри больше не пила. В этом мире их идеальная полная семья так и жила в своем маленьком доме. В подвале – в спальне Эрин – горел свет. Сорока перешла лужайку и распахнула входную дверь, прежде чем поняла, что это безумие.

Родители смотрели телевизор в гостиной.

Все было чисто, аккуратно, дома недавно пропылесосили и вытерли пыль. Кухня слева была безупречно чистой. Подставку, полную чистой посуды, поставили на стол, чтобы та высохла. Пахло дезинфицирующим спреем, которым пользовалась мать, – Fabuloso. Справа был коридор, что вел к ее комнате и спальне родителей. А еще правее – лестница, которая вела, туда, где все еще жила ее сестра.

– Милая! – позвала Энн-Мэри с дивана. Она вытянула руки назад над спинкой и не глядя потянулась к дочке.

Сорока зашевелилась.

Она окунулась в объятия матери, и Энн-Мэри неловко обняла ее, смеясь над тем, как сильно ей пришлось выгнуть руки.

Габриэль Льюис протянул руку назад и сжал запястье дочери.

– Ужин в духовке, Сорока, – сказал он. И как только он об этом упомянул, она почувствовала запах лазаньи – ее любимой, с плавящимся сыром и горячими овощами, наполнявшими дом аппетитным ароматом.

Мать отпустила Маргарет, и Сорока с осторожностью, словно слова могли разбиться, спросила:

– Эрин дома?

– Она внизу, милая. Скажи ей, что ужин почти готов, хорошо? – попросила Энн-Мэри.

Сорока подошла к лестнице и посмотрела вниз, на подвал. Она знала, что эта сестра не будет похожа на ее реальную сестру – на сестру, которой нужно было заплатить, чтобы та взяла Сороку в кино, на сестру, которая оставила Сороку на пороге, не научив ее заботиться о себе.

Эта Эрин была бы идеальна, эта Эрин из драгоценного воображения Сороки, старшая сестра, которая ждала, надеялась и хотела любить младшую сестренку, заботиться о ней и проводить с ней время.

Эта Эрин не ушла.

Сорока остановилась на верхней ступеньке лестницы.

Она оглядела гостиную и поняла, что Здешнего тут нет. Неужели он остался снаружи? Разве он не заходил за ней в дом?

Она бросила взгляд на своих родителей – улыбавшихся, довольных, смотревших телевизор. Отец заметил, что она наблюдает, и подмигнул ей. По его лицу пробежала быстрая тень.

Но нет – это все еще отец. Сорока спустилась.

Дверь в спальню Эрин была открыта.

Маргарет увидела ее – свою любимую, идеальную и нужную сестру, которая лежала поперек кровати, согнув ноги в коленках и скрестив в лодыжках. Она читала книгу, но, когда заметила в дверях Сороку, захлопнула ее и улыбнулась. Эта улыбка осветила лицо Эрин. Она была так рада видеть сестру, что вся комната стала светлее.

– Господи, где же ты была? – спросила Эрин. Она перевернулась на кровати, свесила ноги и замахала ими взад-вперед. – Я прождала тебя весь день. Хотела пойти с тобой поплавать.

И Сорока тоже сильно этого захотела – больше, чем когда-либо в жизни захотела пойти поплавать с сестрой, чтобы они вдруг оказались там, на заднем дворе, в бассейне, в купальниках и с пучками на голове. Эрин с бирюзовым пончиком вокруг талии, а Сорока на своей пицце, с руками, опущенными в воду. Солнцем ярко светит, и они не обращают внимания на мать, которая зовет их на ужин.

– Пусть подождет минутку, – сказала Эрин, подплывая к сестре и выливая холодную воду из ладошки ей на живот. – А ты не можешь остаться здесь навсегда?

И она могла, могла, могла.

Сорока закинула руки за голову и поплыла вдоль бассейна, Эрин прыгала рядом, источник бесконечной энергии, пока наконец не поднырнула и не сбросила Сороку с матраса.

– Мне скучно, – сказала она. – Давай сыграем в игру.

– Какую? – спросила Сорока.

– Закрой глаза.

– В «Марко Поло»?[4]

– Закрой, – настаивала Эрин.

Сорока закрыла.

– Марко, – сказала она.

– Поло.

– Марко.

– Поло.

Сорока нырнула и промахнулась. Смех Эрин доносился словно с расстояния в миллион миль. Эрин всегда побеждала в «Марко Поло»: она плавала быстрее Сороки. Казалось, она всегда была в дюжине мест одновременно.

– Марко.

– Поло.

Сорока поплыла вперед, вытянув руки и внимательно прислушиваясь к любому шуму от Эрин, любой ряби на воде, любому дыханию. Конечно, она уже должна была добраться до края бассейна. Она пошла медленнее, осторожнее, размахивая руками. И уже точно должна была добраться до борта. Она что, ходит кругами?

– Марко.

– Поло… – раздался шепот прямо у нее за спиной. Сорока развернулась и резко метнулась вперед, но в руках был только воздух.

– Я больше не хочу играть, – тихо заскулила она.

– Нельзя уйти в середине игры, – ответила Эрин, одновременно и рядом с ней, и далеко, и повсюду вокруг. Сорока обиделась и немного смутилась. Разве Близь не должна была делать все так, как она захочет? Очевидно, что Маргарет уже не хотела плавать в бассейне. Она хотела, чтобы сестра вела себя лучше. Хотела ощущать себя в безопасности…

Сорока открыла глаза.

Бассейн растянулся в бесконечность, невероятное пространство голубой хлорированной воды, покрывшей весь мир. Целый мир стал лазурного цвета.

А потом Маргарет моргнула и очутилась на платформе бассейна. Эрин выжимала волосы, подпрыгивая на одной ноге, чтобы вытряхнуть воду из уха.

– Ты победила, – сказала сестра, и ее глаза на мгновение потемнели. – Ты победила, довольна?

– Но я тебя не поймала.

– Поймала, – возразила Эрин. – Гляди.

Она протянула руку, на которой была красная отметина, уже начавшая исчезать – безошибочный отпечаток ладони и пяти пальцев вокруг кожи.

– Это я сделала? – спросила Сорока.

– Будь осторожна в своих желаниях, – эхом повторила сестра.

– Прости.

– Не позволяй этому повториться, – пригрозила Эрин, но затем улыбнулась так широко, что Сорока не поняла, шутит ли она. Красная отметка исчезла. Они обсохли, оделись и сели за стол ужинать. Отец как раз рассказывал какую-то смешную историю, которая случилась с ним на работе. Мать так смеялась, что стакан чая со льдом дрожал в ее руке, а жидкость плескалась по стенкам, едва не выливаясь. Эрин поймала взгляд Сороки, когда та поднесла ко рту кусочек лазаньи, и подмигнула.

Это время в кругу семьи всегда было у Маргарет самым любимым. Если с отцом не случалось ничего интересного, он что-нибудь выдумывал, плел замысловатые истории, которые вечно доводили Сороку и ее маму до истерического смеха. Порой семья не могла отличить правду от вымысла, они обходили стол и голосовали. Победитель получал дополнительную порцию десерта.

Эрин выросла из этих обедов и все чаще на них не появлялась, но Эрин из Близкого сидела рядом с Сорокой, играючи пинала ее ногами под столом и ела лазанью, хотя в той были сыр и глютен – две вещи, которые Эрин поклялась никогда не есть.

А потом они закончили обедать и сели, скрестив ноги, вокруг кофейного столика, играя в «Монополию». Маргарет победила. И только после того, как солнце давно зашло и родители с сестрой сонно заковыляли спать, Сорока вспомнила, что это не настоящий мир. В реальном мире Энн-Мэри лежала в больнице, Габриэль подал на развод, Эрин, скорее всего, занималась йогой в конце трехдневной соковой диеты, а Сороке завтра надо было в школу.

– Подожди, а мне завтра надо в школу? – спросила она у Здешнего, который появился и лениво развалился в кресле в гостиной, закинув ноги на кофейный столик, что не понравилось Сороке.

Он убрал ноги.

– Ты имеешь в виду, надо ли тебе возвращаться? Или ты можешь жить здесь вечно?

– Да, наверное, именно это я имею в виду.

Здешний задумался.

– Думаю, ты можешь тут остаться. На время.

– Но что будет там? Пока я здесь? Движется ли время? Или это как в книгах: дети заходят в шкаф, и время замирает, пока они сами становятся старше?

– Ты спрашиваешь, похоже ли это на фантастический роман? На сказку для послушных детишек-христиан?

– Ну если говорить об этом так…

– Позволь мне попытаться объяснить. Время, конечно, не замерло, нет. Это невозможно. Точнее будет сказать, что время движется здесь как мгновение ока. Поэтому, когда ты вернешься домой, в тот дом, то будет казаться, что время замерло. Но просто два времени, здесь и там, движутся с очень разной скоростью.

– Мгновение ока, – повторила Сорока.

– Так что, если ты останешься здесь на очень долгое время, это будет похоже на несколько мгновений ока. А там все будет прежним.

– Но Клэр сумела забрать пиццу, – сказала Сорока, – когда ушла раньше меня. Мне потребовалось некоторое время, чтобы подняться на холм, но не так много. И ей потребовалось бы больше времени, чем мгновение, чтобы заплатить за пиццу, взять кусок и вернуться к сараю, чтобы ждать меня.

– Становится сложнее, когда люди входят и выходят в разное время. Это создает путаницу. Лучше всего держаться вместе, не высовывать руки и ноги и следить за знаками.

Сорока закатила глаза:

– Удобный ответ.

– Удобный или нет, но это правда. Ты открыла портал в садовом сарае на заднем дворе, который ведет в мир, одновременно находящийся внутри тебя и снаружи. Ты создала Вселенную и хочешь, чтобы правила были простыми, легкими и понятными? Ну прости, что разочаровал тебя. В этом месте нет ничего элементарного.

– Может появиться, если я захочу.

– А ты быстро учишься. Ну если ты ждешь совета, то я рекомендую уйти. Пока что. Как я уже говорил, ты не всесильна и тебе требуется значительное количество энергии, чтобы удерживать себя здесь так долго, как это делаешь ты. Тебе нужно немного отдохнуть.

Как только Здешний это сказал, Сорока почувствовала, что усталость охватила ее тело. Странная пустота, как после сдачи крови. Тот же самый прилив крови к голове, то же самое легкое головокружение, похожее на волны, которые все обрушивались на нее, постепенно набирая силу.

– Думаю, можно немножко отдохнуть. Пока что…

– Близкий никуда не денется. Ты сможешь возвращаться, когда захочешь. Теперь, когда ты создала этот мир, ему не грозит опасность исчезнуть.

Успокоившись, Сорока кивнула.

Она с трудом поднялась на ноги, кости ломило. Ей не хотелось уходить, но логика в словах Здешнего имелась: она чувствовала, что силы ее покидают, пока выходила из дома на Пайн‐стрит и шла по сумеречно-фиолетовым улицам города, который она создала. Сорока не встретила ни единой живой души, и в этом ей виделось странное утешение. Как часто девушка может ходить одна, по темной улице ночью и не волноваться, не оглядываться постоянно через плечо, не беспокоиться каждый раз, что встретится с кем-то нежелательным.

– Ну ты не совсем одна.

И в голосе Здешнего был какой-то намек – может быть на обиду? Но как это могло ранить его чувства, когда он был продолжением Сороки, ее отражением, через которое она говорила сама с собой?

– Я не отражение, и мне начинает казаться, что ты меня не слушаешь.

Здешний обиженно дематериализовался и оставил ее в полном одиночестве. Маргарет была не против.

Если она захочет позвать его снова, то сможет.

Сорока слишком устала, чтобы вспомнить трюк, который использовала, пожелав сократить расстояние между сараем и городом, поэтому шла медленно, лениво, наслаждаясь одиночеством города без людей. А точнее, города без людей в настоящий момент. Но если она захочет, чтобы появились люди, они появятся. Достаточно вспомнить любого человека в мире, с которым ей хотелось бы прогуляться, и он с радостью появится.

Но она предпочла остаться одна. Пока что.

Чем ближе девочка подходила к сараю, тем больше думала о мире, в который собиралась вернуться. Завтра Энн-Мэри выпишут из больницы. О мире с мистером Джеймсом, который хочет помочь ей не остаться на второй год. О мире, где прошла вечеринка у Брэндона Фиппа. О мире с Бэном и проектом об Амелии Эрхарт. О мире с Клэр и ее покойным отцом. О мире, где Эрин ушла, и отец Сороки ушел, где все ушли. О мире ухода.

К тому времени, как она добралась до не‐сарая, Сорока так устала, что зрение начало расплываться. Но прежде чем пройти, она достала ручку из кармана и, держа ее в ладони, сосредоточилась на ней из последних сил.

Когда Сорока вышла на другую сторону, на задний двор своего настоящего дома на настоящей Пайн-Стрит, с настоящим бассейном и настоящим матрасом-пиццей, наполовину скатившимся с узкой плавательной платформы, с настоящей луной, сияющей над головой, – будто слабое эхо той луны, которая светила в Близком, – Сорока посмотрела на свою руку.

Ручка никуда не делась.

Семь – это к тайне

Сорока спала как убитая, рухнув на кровать с полным после ужина в Близком животом, и проснулась рано утром изголодавшейся и слабой. Она съела остатки пиццы над кухонной раковиной (неужели прошло всего два дня с тех пор, как они с Клэр вместе попали в Близь?), а потом приняла горячий душ, вымыв голову и простояв под ним, пока кожа не стала красной.

После душа Маргарет села с желтым блокнотом и ручкой из Близи, развесив волосы сохнуть на спинке дивана, ощущая вес ручки в ладони, пока писала новое предложение на пустой странице:

– И все они жили долго и счастливо.

Она положила блокнот в нижний ящик своего шкафа среди зимних свитеров, которые не будет носить еще много месяцев, а может быть никогда, потому что в Близи не бывает метелей. А если и будут, то снег будет теплым. Как хлопок. Или как сахарная вата.

Из глубины горла откликнулся Здешний:

– Тратить всю энергию на теплый снег – это напрасно.

Сорока подумала, что в том и смысл, что не все должно быть полезным.

Она почувствовала себя лучше после душа и пиццы. Маргарет собрала сумку для Энн-Мэри: чистую одежду, пару носков и кроссовок, а затем отправилась в больницу. До нее было три мили, но домой они поедут вместе, на такси.

Пока она шла, Здешний то плыл рядом, то отставал, то совсем исчезал, то превращался в многокрылое существо, похожее на птицу, и летал над ней, отбрасывая широкую тень, заслоняющую девочку от солнца.

От Сороки не ускользнуло, что вещь, которая отбрасывает тень, должна быть в некоторой степени реальна.

День был теплый, и Маргарет радовалась, что у нее появился повод не ходить в школу. Хотя до лета оставалось всего три недели, эти три недели казались вечностью. Слабо верится, что они когда-нибудь пройдут. И все-таки она тут, и ей придется их прожить, тягостно прождать бесконечные минуты каждых суток.

По крайней мере, теперь ей было куда возвращаться. В ее собственную Близь.

Ей хотелось туда вернуться – и она вернется, как только приведет Энн-Мэри домой и уложит в постель.

Сорока еще больше задумалась о том, как работает время между Близью и Далью. Если она проведет много-много лет в Близи, будет ли ей снова шестнадцать, когда решит оттуда выйти?

– Ты опять вернулась к этой глупой фантазии? Ты не резинка, ты не можешь растягиваться туда и обратно.

Но Маргарет могла принять решение больше никогда не возвращаться. Как только она достаточно попрактикуется, как только соберется с силами, она сумеет продержаться в Близком всю жизнь. Это будет именно так, как она хочет. Совершенная жизнь.

– Но если я умру в Близком, что тогда? Мое тело снова появится здесь?

– Ты задаешь тупейшие вопросы.

Здешний больше ничего не сказал, и Сорока подумала, что, может быть, он не знает ответа.

Глупо это или нет, но вся ее жизнь вращалась вокруг новой точки притяжения. Теперь Маргарет вращалась не вокруг Земли, не вокруг Солнца, а вокруг Близи – нового места, которое она создала для себя.

Она добралась до больницы почти через час ходьбы. Здешний стал крохотным, как бабочка или краб (или чем-то средним между ними, потому что у него были и крылья, и клешни), и опустился ей на плечо. Она обошла стойку регистрации и направилась прямо в комнату матери. Энн-Мэри подписывала бумаги и слушала инструкции медсестры. Мать радостно помахала рукой, увидев в проходе Сороку, но затем снова обратила свое внимание на бланки на коленях.

Маргарет подождала, пока медсестра уйдет, затем достала из рюкзака одежду и обувь для матери и аккуратно положила их на край кровати.

– Я так рада, что ты пришла. Ты выглядишь усталой, – сказала Энн-Мэри.

Сорока не хотела говорить, как выглядела мама (между прочим, близко подошедшая к холодной пасти смерти). Вместо этого просто улыбнулась и пожала плечами:

– Видимо, я плохо спала прошлой ночью. Просто радовалась, что ты вернешься домой.

Как раз эти слова и нужно было сказать. Глаза Энн-Мэри сразу наполнились слезами, и Сорока отвела взгляд. Она всегда считала, что лучше делать вид, что не замечает, когда другие люди плачут, и мать не была исключением из этого правила. Во всяком случае, она была причиной создания этого правила.

– Задерни занавеску, Сорока, – попросила Энн-Мэри.

Маргарет задернула занавеску вокруг кровати, чтобы дать матери побыть одной, и изо всех сил старалась не смотреть, как Энн-Мэри медленно встает. Такой худой, как в больничном халате, Сорока ее еще не видела. Мать выглядела так, как будто за последние полгода растеряла половину себя, словно уходя отец забрал с собой часть жены, чтобы они ее больше не увидели. Она накинула халат на плечи, и Сорока не смогла удержаться, чтобы не посмотреть на грудь мамы и удостовериться, что она больше не бледно‐синяя, как была, когда девочка нашла ее, полумертвую, на полу спальни.

Энн-Мэри подняла над головой футболку и с опаской в нее скользнула, натянула свежую пару нижнего белья и сунула ноги в шорты цвета хаки, которые принесла ей дочь. Сорока невольно почувствовала прилив любви к маме. Может быть Энн-Мэри больше не захочет пить. Может, столкновение со смертью стало последней каплей. Может, Энн-Мэри теперь будет бледнеть от запаха водки. Может, ей теперь будет становиться плохо при мысли о медицинской трубке, которую суют в горло.

Может, Сороке стоило вылить все полупустые бутылки в раковину, перед тем как уйти из дома? Что полагается делать, когда идешь в больницу, чтобы забрать особо перепившего алкоголика? Полагалось ли уничтожить все улики? Полагалось ли сжечь дом? Полагалось ли создать для них новую жизнь, без воспоминаний обо всех многочисленных неудачах? Несла ли сейчас Сорока личную ответственность за новую трезвую жизнь своей матери? Должна ли она создать для нее мир, который не был бы так сильно зациклен на алкоголе?

– Милая, я спросила, не передашь ли ты мне кроссовки, – сказала Энн-Мэри.

Сорока передала обувь матери. Та надела их и начала зашнуровывать.

– Кролик – раз, кролик – два, у дерева у них игра…

Именно так Энн-Мэри учила Сороку связывать шнурки на своей обуви. Маргарет отчетливо помнила, как в детском саду воспитательница, женщина с короткими вьющимися волосами, показывала им кроссовок из дерева. Со шнурками цвета яблок Гренни Смит. Один за другим воспитанники подходили и завязывали бант. После каждого чужого успеха Сорока чувствовала, как неизбежный провал давит ей на плечи. Она всегда носила обувь на липучках. Какой смысл делать сложные петли и захваты, чтобы завязать шнурки, если можно просто сунуть ногу в туфлю, положить цепкую сторону поверх гладкой, и – вуаля! – готово.

Но ее отправили домой с запиской, и, хотя Сорока не могла ее прочесть, теперь она представляла себе, что там было написано что‐то вроде: «Ваша отстающая дочь должна научиться завязывать шнурки перед поступлением в первый класс», потому что в тот вечер Энн-Мэри усадила ее на ковер в гостиной, вручила ей кроссовок и сказала: «Кролик – раз, кролик – два, у дерева у них игра…»

Сорока не помнила остальную часть стишка.

Неужели Энн-Мэри в тот вечер пила? Когда она перестала пить в первый раз? У Сороки всегда была ужасная память на неприятные вещи, ее мозг стирал прошлое по кусочкам.

Но только не сейчас.

Потому что она помнила последние полгода в мучительных деталях. Каждую минуту каждого дня.

– Клянусь, Сорока, у тебя такой вид, будто ты в другом мире, – сказала Энн-Мэри. Она положила прохладную руку на щеку дочери и нахмурилась:

– Сегодня понедельник, не так ли? О нет. Из-за меня ты пропустила школу.

– Это неважно. По сути учеба закончилась.

– Не верится, что ты почти в одиннадцатом классе, девочка моя.

– Поехали отсюда.

– Надо договориться и сделать тебе ученические права. Я могу научить тебя водить машину. Когда я была в твоем возрасте, то любила ездить за рулем. Мы с твоим отцом часами катались на машине.

– Ты все собрала? – спросила Сорока. – Надо вызвать такси.

Она вывела мать из палаты к лифтам, а когда они добрались до вестибюля, достала сотовый телефон и набрала номер местного такси. Маргарет быстро вспомнила его, потому что это была одна и та же цифра, повторявшаяся семь раз.

Они ждали снаружи, на скамейке.

Стоял солнечный день с голубым небом, и Здешний копался в грязи в поисках чего-то (может быть жуков?). Энн-Мэри задрала голову вверх, открыв лицо навстречу солнечным лучам и грея кожу. Когда она положила свою руку на руку дочери, Сорока едва не отпрянула, настолько она была горячей.

– Разве ты не любишь лето? – спросила Энн-Мэри.

Да, Маргарет любила лето, раньше любила, когда лето пахло хлоркой, виниловыми матрасами в бассейне, до того как…

– Мэгс?

Тень и голос окутали Сороку, когда чей-то знакомый силуэт подошел к скамейке. Девочка освободила руку из руки матери и закрылась ладонью от солнца. У нее перехватило дыхание, когда она увидела Бена, стоявшего перед ней в бледно‐голубых больничных штанах и медицинской блузе, на которой была нарисована радуга.

– Бен?

– Мэгс! Это ты. Я так и думал, что это ты.

Но затем случилось неотвратимое – Бен увидел Энн-Мэри, и его лицо омрачилось каким-то беспокойством. Всего ненадолго, он тут же спохватился.

– А ты… Что ты… – Сорока никак не могла закончить предложение.

– Я работаю здесь волонтером по понедельникам и средам, – пояснил Бен, – во время каникул. Мои родители давно работают волонтерами.

И поскольку Энн-Мэри смотрела на него во все глаза, а не представлять ее становилось уже совсем неудобно, Сорока положила руку на колено матери и сказала:

– Это моя мама. Мам, это Бен. Мы вместе ходим в школу.

– Бен? Очень приятно познакомиться, – сказала Энн-Мэри. Сорока заметила, что рука матери слегка дрожала, когда та подняла ее, чтобы поздороваться с Беном. Так часто дрожит тело, когда его лишают чего-то, к чему оно очень привыкло. Маргарет надеялась, что Бен этого не заметит.

– Я тоже, миссис Льюис, – сказал парень. – Нам тебя сегодня не хватало за обедом, Мэгс.

– Она – моя опора, – гордо сказала Энн-Мэри, похлопав дочь по руке. И это слово, «опора», по какой-то причине повисло в воздухе, как туман.

А потом подъехало такси, и момент был упущен.

Сорока помогла Энн-Мэри сесть в машину, заглянула в салон и прошептала:

– Я на секундочку, ладно?

Энн-Мэри подмигнула, кивнула и сказала:

– Не обращай на меня внимания, милая. Не обращай внимания, Мэгс.

И Сороке захотелось одновременно ударить ее по лицу и поцеловать.

Она выпрямилась и прикрыла дверь, не захлопывая, но ровно настолько, чтобы Энн-Мэри не могла подслушать. Потом Сорока снова повернулась к Бену.

– Прости за это, – сказала она почти тогда же, когда он произнес:

– Прости.

А потом они оба с минуту молчали и нервно посмеивались, не зная куда деть руки.

– Буэ-э.

Сорока почти забыла о Здешнем. Теперь она заметила его, похожего на человека, который расхаживал туда-сюда за спиной у Бена, разыгрывая драму.

Она изо всех сил старалась не обращать на него внимания.

– Тебе не за что извиняться, – сказала Сорока, Это свободная страна. Или хотя бы бесплатная больница. Сам знаешь.

– И все-таки я просто… Не хочу, чтобы ты подумала…

– Подумала что?

– Не знаю. Что я следил за тобой или что-нибудь такое.

Сорока рассмеялась:

– Вряд ли ты следил за мной до самой больницы, Бен.

– Ну и хорошо. Значит, мой план работает.

Настало очень тактичное неловкое молчание.

Если в первый раз ей было странно видеть Бена за пределами школы, то сейчас уж точно странно видеть его в этом халате, с солнцезащитными очками фирмы Ray‐Ban, сдвинутыми на волосы, с некоторой развязностью человека, который обжился в этом месте. Сорока ни за что не хотела чувствовать себя уверенно в больнице. Даже думать об этом было ужасно.

И она знала, что должна сказать ему правду. Маргарет уже говорила Клэр, и было бы слишком рискованно пытаться лгать сейчас. Поэтому она произнесла, понизив голос почти до шепота:

– Ее госпитализировали. Из-за…

– Это не мое дело, – быстро ответил Бен. – Вообще-то я опаздываю. Просто я… увидимся завтра?

– Из-за алкогольного отравления, – быстро добавила Сорока, словно сдирая повязку с глубокой раны. Она сморщилась, будто кровь пролилась и собралась в лужицу у ее ног. Или это был Здешний? Мог он покраснеть и превратиться в лужу?

– Мне жаль, – сказал Бен.

– Она справляется, – заверила его Сорока. – Это вышло случайно.

– Конечно.

– Она не то чтобы…

– Конечно, нет.

– Ну, наверное, мне пора. Надо отвезти ее домой.

– Да, да. Но мы же увидимся завтра? Или я, например, могу занести тебе домашнее задание, если ты завтра еще не придешь.

Сороке пришлось постараться, чтобы не рассмеяться. Она уже давно не делала домашние задания.

– Все хорошо, – сказала Маргарет, – увидимся завтра. Я приду.

Бен улыбнулся, а затем обнял ее – быстро, без всяких предупреждений, так что Сорока была застигнута врасплох и не знала, что делать с руками.

– Можешь попробовать обнять его в ответ.

Точно. Так будет правильно. Она обняла его в ответ.

Было приятно обнимать Бена. От него пахло мятой.

Может, жвачкой или жидкостью для полоскания рта.

– Ты только что сказала, что от него пахнет ополаскивателем для рта?

Когда она отошла, Бен как-то странно отсалютовал ей и зашел в больницу. Сорока открыла дверь заднего сидения такси и села рядом с мамой. Потом она быстро закрыла дверь, чтобы не сидеть в одной машине со Здешним.

За это он превратился в дракона и плюнул огнем в окна.

Водитель такси отъехал от обочины, не подозревая об этом.

– Ну, – начала Энн-Мэри, безуспешно пытаясь показать, что ей лишь капельку интересно, – Бен, да?

– Он просто друг, – сказала Сорока.

– Симпатичный.

– Наверное. Как-то не обращала внимания.

– Я рада, что ты знакомишься с новыми людьми, милая. Ты знаешь, как сильно я люблю Эллисон, но хорошо иметь больше одной подруги.

Эллисон дружила с ней много лет. Она была началом и концом круга общения Сороки. С ней единственной Сорока ходила в кино, обедала, делала уроки, приглашала на ночевки. С ней единственной, и точка.

Что ж.

Больше нет.

Маргарет задумалась, стоит ли ей сказать об этом Энн-Мэри. Может, сейчас настало подходящее время посвятить мать в маленькую тайну, о которой Эллисон и Сорока не говорили уже полгода после того ужасного кошмара, который сотворила Сорока.

И она почти сказала.

Но потом посмотрела на мать и увидела, какой хрупкой и усталой она была. Под глазами виднелись большие темные круги. На сгибе рук, куда вставляли капельницы, остались черные синяки. На безымянном пальце правой руки был сломан ноготь. Когда мама его сломала? Когда упала? Когда ее вырвало прямо на себя? До или после?

Поэтому Сорока прикусила язык и сказала:

– Бен очень милый.

– И Клэр, – вспомнила Энн-Мэри. – С ней я тоже не виделась.

– Клэр и Бен – друзья, – сказала Маргарет. – Мы вместе сидим на обеде в столовой.

– Милая, как здорово. Придется как-нибудь пригласить их обоих на ужин. Я могу что-нибудь приготовить или можно заказать еду. Ты не знаешь, они любят китайскую кухню?

– Не знаю, возможно.

И как будто мысль о том, чтобы заказать китайскую еду, утомила ее, Энн‐Мэри откинула голову на спинку салона и закрыла глаза.

Глухой стук по крыше дал Сороке понять, что Здешний приземлился на автомобиль.

– От меня так просто не отделаешься.

* * *

На следующее утро Сорока обнаружила, что ее мать проснулась раньше нее и готовит завтрак, напевая себе под нос и переворачивая омлет на плите.

Это настолько поразило Сороку, что сбило с толку – неужели она спит? Может, у нее галлюцинации? Неужели она перешла в Близь, сама того не осознавая? Но при ближайшем рассмотрении это действительно оказалась Энн-Мэри – не совсем Энн-Мэри, в комплекте с синяками и темными кругами, которые до сих пор красовались у нее под глазами.

Но в холодильнике не было ни одного яйца, не говоря уже об апельсиновом соке и нарезанной дыне, которые теперь лежали на кухонном столе.

– Мам?

Энн-Мэри подпрыгнула на месте, потом рассмеялась и выключила горелку. Она положила омлет на тарелку, где на соседней уже ждал другой.

– Я тебя не разбудила? Я встала рано и решила немного пройтись по магазинам. Надеюсь, ты в настроении для яиц.

Была ли Сорока в настроении для яиц? Если честно, она не могла сказать. Она даже не помнила, когда в последний раз ела яйца, и вот Энн‐Мэри подошла к столу и положила свежий, обжигающе горячий омлет на тарелку с тремя ломтиками дыни и золотисто‐коричневым тостом.

– Если что, джем в холодильнике. Я купила клубнику и ежевику, – сказала Энн-Мэри, как будто это было обычное утро, как будто она готовила завтрак каждый день последние полгода, как будто для нее было совершенно логично встать раньше Сороки, одеться и не напиться.

Сорока села, не став доставать джем, а мать устроилась напротив нее и принялась резать омлет.

– На улице красиво, – сказала Энн-Мэри, кладя на тост кусочек омлета и откусывая. Маргарет видела перед собою лишь идеальный слепок зубов матери на куске хлеба. Энн-Мэри жевала и глотала. – Я подумала, что можно после школы чем-нибудь заняться. Может, сходим в торговый центр? Уверена, тебе не помешает летняя одежда. У тебя давно не было ничего нового.

Кредитные карты Энн-Мэри были на волосок от закрытия, поэтому Сорока недоумевала, где ее мать собирается взять деньги, чтобы купить дочке что-нибудь новое.

У Энн-Мэри была работа – если можно так сказать. Она работала в парфюмерном отделе единственного универмага в жалком торговом центре Дали. Но в марте ее перевели с полного рабочего дня на неполный, потому что она слишком часто брала больничные (пила), и Сорока давно не видела, чтобы к ним на почту приходили чеки с зарплатой.

Будто догадавшись, о чем думает дочь, Энн-Мэри тихо сказала:

– Я звонила в магазин сегодня утром. На этой неделе мне разрешат несколько смен. Я сказала… сказала, что последнее время нам пришлось тяжело. Но готова собраться с силами. Я ведь не могу вечно сидеть и страдать, правда?

Сорока, честно говоря, считала, что именно этим мать и собиралась заниматься, но не стала озвучивать. Она просто сказала:

– Конечно, мам. Можно пойти в торговый центр. Если хочешь.

– Мне бы очень хотелось, – сказала Энн-Мэри.

В школе Сорока сосредоточилась на том, чтобы стать призраком. Здешний иногда был рядом, а иногда нет, и Сорока подумала, что он каким-то образом использовал себя как плащ, чтобы скрыть ее от любопытных глаз. Во всяком случае, мистер Джеймс не разговаривал с ней перед уроком английского, никто из учителей не вызывал ее к доске, а в коридорах никто не называл шлюхой, и даже Клэр или Бен за обедом, казалось, не замечали ее. Бен только пододвинул к ней кофе, который Сорока с удовольствием выпила. Когда после этого они вместе отправились на историю, плащ был снят, и Бен подтолкнул ее под руку.

– Как твоя мама? – спросил он.

– Ей гораздо лучше, – сказала Сорока. – Мне очень жаль, что ты…

Но она не знала, о чем жалеет. Что он их видел? Что он еще раз заглянул в те неприятности, которые Сорока называла жизнью? Сначала слухи в школе, а теперь это.

Ее мать так много выпила, что ее пришлось увозить с мигалками и сиренами.

– Я не знал, стоит ли об этом говорить, – признался Бен, – но я, конечно, беспокоился о тебе. Чуть не написал тебе вчера вечером, но… не знаю. Если что, я рядом. Если вдруг захочешь о чем-нибудь поговорить. Хорошо?

– Спасибо. Честно, я в порядке.

Сорока была благодарна, что к тому моменту они уже дошли до кабинета истории, и она устроилась за своей партой, снова позволив плащу на нее опуститься. Сорока достала желтый блокнот, тот самый, который, как сказал Здешний, ей больше не нужен, тот, который она вытащила из ящика этим утром, потому что не могла вынести мысли о том, что он будет далеко от нее, открыла новую ручку и просто, на всякий случай, написала:

Моя мать никогда не напивается до смерти. Она никогда не попадает в больницу с синей кожей и синяками от капельницы. У нее есть работа. Она водит меня по магазинам. Все отлично.

Сорока закрыла блокнот и положила руку на стол ладонью вверх.

На ней появилось что-то крошечное, почти нереальное.

Здешний посмотрел на Маргарет и подмигнул.

Какое интересное ощущение.

Сорока не чувствовала его так давно, что едва смогла понять, что это такое.

Ощущение безопасности.

Теперь она могла поднять его и зажать в руке.

И лучше молчать

В пятницу мистер Джеймс сел за стол напротив Сороки и сложил перед собой руки. Она поняла, что не сделала того, о чем он просил. Не писала эссе.

Вместо этого каждый день она практиковалась в том, чтобы становиться невидимой, и каждый вечер ходила в Близкий, ужинала со своими тамошними родителями, своей тамошней сестрой, а потом возвращалась в реальный мир, едва сдерживаясь, чтобы не разболтать свою тайну мирового масштаба.

Во вторник она ходила с Энн-Мэри в торговый центр. Они ничего не купили.

Энн-Мэри, верная своему слову, выходила в парфюмерный отдел по средам и пятницам и собиралась снова пойти туда вечером.

Ей дали паршивые смены, сказала она, потому что у нее был паршивый послужной список в качестве сотрудника.

А потом она рассмеялась, как смеются люди, которые признаются в чем-то тяжелом, но правдивом.

Сорока почувствовала, что съеживается под пристальным взглядом мистера Джеймса, хотя он еще ничего не сказал, а только смотрел на нее неодобрительным взглядом, которому, должно быть, учат всех учителей в магистратуре, перед тем как пустить в класс.

– Маргарет, – сказал он и сделал драматическую паузу. Этому его тоже учили. Сорока была хорошо знакома с драматической паузой и научилась держать в это время язык за зубами. Она была невосприимчива к ее силе.

– Мама была в больнице, – сказала она, – вот почему меня не было в понедельник.

Мистер Джеймс немного смягчился:

– Мне очень жаль это слышать, Маргарет. Теперь все в порядке?

– Она диабетик, – сказала Сорока, не зная точно, откуда взялась эта ложь, просто понимая, что та полностью сформировалась на кончике языка.

– Должно быть, для тебя это очень тяжело.

– Надо сказать, да, – ответила Сорока. – Тяжело.

– Если бы ты пришла поговорить со мной об этом, я, конечно, дал бы тебе поблажку.

– Об этом нелегко говорить.

– Это я понимаю. Конечно, понимаю. Но, учитывая твою ситуацию и тот факт, что ты уже несколько месяцев не делаешь домашнюю работу…

– Я прочла рассказ, – перебила Сорока, – про Конни и Арнольда Френда.

– Да, и мы договорились, что ты напишешь о нем сочинение.

– Но моя мать…

– Я не такой суровый, Маргарет. Прошу прощения, если кажется, что такой. Я не лишен сочувствия. Но не могу позволить тебе продолжать сидеть у меня на уроке день за днем и ничего не делать. Итак, это твой последний шанс: сочинение должно быть на моем столе в пятницу, через неделю после сегодняшнего дня, хорошее сочинение. Теперь я задам количество слов. Две тысячи. Двойной интервал. По полной программе. Или оно будет у меня на столе в пятницу, или ты провалишь английский. Я хочу, чтобы ты предельно ясно поняла, Маргарет. Это понятно?

– Понятно.

– Я даю тебе целую неделю. Знаю, что этот год прошел для тебя нелегко, Маргарет, и понимаю это. Но пора прояснить ситуацию.

– Пора прояснить ситуацию? Кем он себя возомнил?

Здешний в углу класса жонглировал учебниками английского языка. На нем был – непонятно почему – огромный дурацкий колпак. Сорока наблюдала за ним краем глаза, пока не осознала, что настала ее очередь говорить.

– Поняла, – повторила она. – Я напишу сочинение. Обещаю.

Еще один испепеляющий спокойный взгляд, и он оставил ее наконец-то одну.

* * *

Во время ланча Клэр предложила заняться вечером чем-нибудь веселым втроем: Сороке, Бену и ей.

– Неделя была дерьмовая, – заявила она, тяжело ставя поднос на стол. Ее обед состоял из яблочных ломтиков и нарезанного салата, что на самом деле смотрелось не так уж плохо.

– Что случилось? – спросил Бен.

– Просто куча домашних заданий. Ведь до конца учебного года осталось две недели. Если я до сих пор не знаю, как вычислить сложную процентную ставку, то, скорее всего, никогда этого не узнаю.

– На самом деле это не так уж и сложно, – сказал Бен.

– Замолчи, задрот-математик, – возразила Клэр, закатывая глаза. Она бросила в Бена кусочек яблока, который отскочил от его плеча и упал на пол.

– Заняться чем, например? – спросила Сорока.

– Например… ладно, просто выслушайте: боулинг-клуб устраивает каждую пятницу вечер под названием «Галактический боулинг». Там развешивают дискошары и играет супергромкая музыка. Настолько странно, что даже круто.

– Похоже, ты там уже бывала, – сказал Бен. – Погоди, ты что, задротишь в боулинг? Ты – задрот-ботаник, а сама меня называешь задротом-математиком? Хотя боулинг не имеет практического применения в жизни, а математика имеет?

– Я ненавижу тебя, – сказала Клэр. – Тебя не приглашаю. Мэгс?

Сорока пожала плечами. У нее не было никаких планов. Она не возражала против боулинга. Тем более три вечера в Близи выжали из нее силы. Она устала так же необъяснимо, как после сдачи крови. Кроме того, она всегда могла пойти туда потом, если захочет.

– Конечно, я не против.

– Ну надо же, не пришлось даже лезть из кожи вон, – сказала Клэр, закатывая глаза.

– Кто-то не в настроении, – заметил Бен.

– Говорю же, неделя была дерьмовая! И я просто хочу покатать тяжелый шар по ряду в кегли, ясно?

– Кажется, это называется «дорожка», – сказал Бен.

– Ты точно задрот, – огрызнулась Клэр.

– Прости, прости. Я с удовольствием пойду с тобою в боулинг, Клэр.

– Отлично. «Галактический боулинг» начинается в десять. Можем встретиться там.

– У тебя есть собственный шар? – спросил Бен, поддразнивая ее.

– Да, – призналась Клэр, – и я заеду им тебе в лицо.

* * *

На истории мисс Пил дала классу время, чтобы поработать в парах над финальным проектом. Бен с Сорокой сдвинули свои парты, и Бен разложил записи. Он минуту подождал, но Сорока ничего не ответила: она не проводила исследований, которые они назначили друг другу в начале недели.

Не то чтобы Маргарет и не собиралась заниматься проектом. Она собиралась. И чувствовала себя ужасно, наблюдая, как Бен перебирает бумаги, страницу за страницей, все в рукописных заметках, распечатки и статьи, старательно выделенные неоново-желтыми маркерами. Ей было так стыдно, что она не могла подобрать слов – что говорят, когда не сделал то, что должен был? Когда провел целую неделю в тайном мире, вместо того чтобы сделать хотя бы минимум работы над групповым проектом?

– Прости, – наконец сказала она, слова вывалились из нее одной быстрой кучей и рассыпались по столу, пачкая белоснежные бумаги Бена своей виной.

На одну ужасную минуту ей показалось, что он подражает разочарованному молчанию мистера Джеймса. Она съежилась на стуле, а выражение лица Бена растаяло в беспокойстве:

– Мэгс! Все в полном порядке. Я знаю, с чем тебе пришлось столкнуться на этой неделе.

– Клянусь, я хотела сделать, – быстро сказала Сорока. – Я собиралась, честно…

– Ничего не говори, я все прекрасно понимаю. Надо было предложить сделать твою часть.

– Нет, Бен, я этого совсем не хочу.

– Я понимаю, что ты не заставляешь меня обманом сделать больше работы, Мэгс. Правда, все хорошо.

Бен, похоже, говорил искренне. Сорока всматривалась в его лицо, ища хоть намек на обиду, но ничего не нашла. Она почувствовала, как внутри что‐то неловко сжалось: он не обязан ее поддерживать. Никто не обязан.

– Вообще-то я обязан, – поправил ее Здешний, проходя мимо их парт и балансируя со стопкой учебников истории на голове.

– Я поработаю над проектом в эти выходные, – ответила Сорока. – Неделя у меня пропала.

– Я сам поработаю в выходные, чтобы мы не отставали. А ты будь рядом с мамой и займись собой, хорошо? Ты хоть хочешь пойти сегодня в боулинг? Если не хочешь – откажись, я разберусь с Клэр.

– Нет, я хочу, – сказала она, – там будет весело.

Бен вздохнул с облегчением. Он протянул руку через парту и коснулся пальцев Сороки. Какой-то ее части это нравилось, другая же вообще ничего не чувствовала.

* * *

Боулинг был в соседнем городе. Сорока вышла из дома в девять тридцать и поехала на велосипеде по темным улицам, пока Здешний прыгал рядом, игнорируя притяжение Земли и летая по воздуху, как гигантская темная птица.

Она подошла к зданию – большая неоновая вывеска на крыше гласила «ДОРОЖКИ СТРАЙКОВ» – как раз тогда, когда Бен запирал свой велосипед у стойки. Сорока снова заметила, как велосипедный шлем красиво прижимает волосы Бена, особенно когда он проводит по ним рукой.

Ей было хорошо – поездка на велосипеде оказалась приятной, бодрящей, а теперь здесь ждал Бен с забавной полуулыбкой, смешно торчащими волосами и весьма забавной манерой наблюдать, как она запирает велосипед рядом с его, как будто это самое интересное занятие за весь день.

Когда она выпрямилась и повернулась к Бэну лицом, он быстро отвернулся, и будь тут чуть светлее, она могла бы заметить, как он покраснел.

– После тебя, – сказал Бэн, указывая на входную дверь.

– Какой джентльмен.

Клэр добралась туда раньше них и уже сняла дорожку. Она переоделась после школы: на ней была очень короткая черная юбка и темно‐синий блестящий топ. Они втроем сменили обувь на клоунскую местную, которую пришлось взять напрокат, и направились к тринадцатой дорожке.

– Кстати, Тедди постоянно о тебе спрашивает, – сказала Клэр Сороке.

– Правда? – спросила Сорока. Перед ее глазами появился Ринго, в Близи, с красным мячиком в руках.

– «Где же та красивая девочка, Клэр, я хочу снова увидеть ту красивую девочку»! – Клэр рассмеялась, закатывая глаза. – Ты красивая, не пойми меня неправильно, но он мелкий дурачок.

– Кстати о дурачках, ты ведь пригласила Джереми, да? – спросил Бен.

– Да, он должен быть здесь с минуты на минуту, – подтвердила Клэр.

– Кто такой Джереми? – спросила Сорока.

– Мой парень. Разве я тебе не говорила? Он ходит в школу Эджвуд. – Клэр нахмурилась. – Разве я не говорила? У меня дома? Боже, дырявая башка.

– Двойное свидание, – шепнул Здешний на ухо Сороке. Она быстро обернулась, но его уже не было.

– Нет, я не знала, что у тебя есть парень, – сказала Сорока.

– Боже, как тебе повезло. За последние три месяца и двадцать семь дней я только и слышал, что о нем, – сказал Бен.

– Не так уж часто я о нем говорю, – сказала Клэр и стукнула Бена. – Сам послушай, Мэгс даже не знала!

На лице Клэр появилось мечтательное выражение.

– Но да, ты встретишься с ним сегодня вечером. Он крутой. Ну ладно, он очень крутой.

Двойное свидание.

Сорока приготовилась к свиданию с Беном в кино через неделю. Она даже подготовилась к тому часу, который, по настоянию Клэр, они должны были провести на вечеринке у Брэндона Фиппа. Но она не подготовилась к тому, что сегодня будет двойное свидание. Она даже не думала об этом и теперь чувствовала себя обманутой.

Клэр встала и начала возиться с компьютером.

Она записала Бена под именем Говнюк.

Бен сел рядом с Сорокой. Он был смущен и виноват.

– Она мне только после школы сказала, что пригласила его, – прошептал он, чтобы Клэр не услышала. – Я не хотел, чтобы это было…

– Я не злюсь, – быстро сказала Сорока.

– Ведь не так страшно, что он придет, правда? Ведь это не… Ну ведь об этом был разговор, верно? Мы ведь договаривались сходить в кино?

– Я просто не ожидала, но все в порядке.

Бен приуныл, не зная, что ответить.

– Ты ведешь себя как настоящая сука.

– Я веду себя как настоящая сука, – повторила Сорока.

– Вовсе нет, – ответил Бен.

– Все хорошо. Просто я бы надела блузу получше.

– Все хорошо. Я бы… все нормально. Прости, если веду себя странно.

– Не страннее обычного, – улыбнулся Бен.

Клэр записала Сороку как «Красивую девочку». Себя она записала как «Королеву». Четвертое имя, Джереми, она указала просто «Мускулистая задница».

Словно по призыву такого неприличного прозвища, в поле зрения Сороки замаячил парень, которого можно было посчитать той самой Мускулистой задницей. Он подкрался к Клэр сзади и обнял ее, целуя в шею.

– Вот так они вечно, – сказал Бен, закатывая глаза.

– Добро пожаловать на шоу Клэреми.

– Клэреми! – воскликнул Джереми, отстраняясь от Клэр. – Потрясающе. Это самое смешное, что я слышал. Ты, наверно, Мэгс.

Он дал Бену пять, затем протянул руку для рукопожатия Сороке. Она протянула свою.

– Клэреми! Очень смешно.

– Не так уж и смешно, – сказала Клэр. – Ты знаком с Мэгс?

– Я только что с ней познакомился. Она очень милая. Надеюсь, что она… Красивая девочка или Королева, а не Говнюк, – сказал Джереми.

– Говнюк – Бен, естественно, – сказала Клэр. – А Королева – естественно, я.

– Прости, что она с тобой такая язва, – сказал Джереми Бену.

– Я привык, – сказал Бен, пожимая плечами.

– Ладно, сейчас я возьму пару ужасных туфель, а потом приготовлюсь к тому, что меня раздавят в «Галактическом боулинге», идет? – спросил Джереми. Он снова чмокнул Клэр в щеку, и у нее прямо‐таки заблестели звездочки в глазах, пока Джереми скакал к стойке проката обуви.

Здешний изобразил, как его тошнит в стойку с неоново‐розовыми шарами для боулинга, но Сорока подумала, что это было довольно мило. Она почти оправилась от шока, вызванного тем, что ее втянули в двойное свидание, и теперь сосредоточенно искала шар под свои пальцы. Выбор пришелся на оранжевый, весом в девять фунтов. Она потащила его обратно к подставке. Бен выбрал зеленый шар, Клэр – фиолетовый, Джереми вернулся с неоново-розовым, небрежно закинутым за плечо.

– Сто пудов, в эти туфли кто-то нассал, – заявил он, швырнув их на пол и садясь зашнуровывать.

– Ты первый, Говнюк, – сладким голоском сказала Клэр. Бен состроил рожу, и она послала ему воздушный поцелуй.

Сорока никогда не ходила в боулинг с Эллисон – она бы не стала надевать туфли и ей бы не понравилось, что от мяча пальцы иногда пахнут потом и жиром. А еще она не любила проигрывать, поэтому обычно держалась подальше от всего, что требовало подсчета очков, ведь это большой риск.

– Имидж – это все, – сказала она однажды Сороке, погрузив ноги по щиколотку в воду для педикюра. Вода у Маргарет была слишком горячей, но ей не хотелось жаловаться.

– Ай! Больно! – рявкнула Эллисон на своего мастера.

От этих воспоминаний Сороку слегка затошнило. Бен выбил страйк, и все захлопали.

– Ты следующая, Красивая девочка, – сказал он Сороке, стараясь не радоваться, не краснеть и не встречаться с ней глазами, называя ее так.

Сорока встала, нашла свой шар и выбила ничем не примечательные три кегли. Все снова зааплодировали. Она быстро поняла, что здесь аплодируют независимо от того, чей это был ход и какой счет в итоге получился. Эта тройка выступала в качестве личной бригады болельщиков каждый раз, когда на экране появлялось чье-то имя.

Сорока села рядом с Беном, а Клэр вскочила, чтобы кинуть шар.

– Молодец, – сказал Бен.

– У меня же всего три кегли, – ответила Сорока, закатывая глаза.

Второй шар угодил прямо в желоб.

– Ты поворачиваешь руку, – сказал он, – как раз тогда, когда отпускаешь шар. Вот почему он скатился вбок.

– Ух ты, Бен, не знала, что ты такой опытный боулер! Придется тебе преподать мне урок, – сказал Джереми, подмигивая и вставая, чтобы поздравить Клэр с удачным попаданием.

– Он – хороший парень, – прошептал Бен, показывая подбородком на Джереми, который наклонился, чтобы завязать шнурки. – Его тетя – транс. Она привела меня на мой первый Прайд-парад.

– Правда?

– Да, она классная. А Джереми не из Дали, так что он не знал меня раньше, – сказал Бен. – Я даже переживал. Не понимал, как ему сказать. Но он повел себя совершенно нормально, просто принялся рассказывать очень смешную историю, как тетка облила ему лицо из садового шланга. – Бен рассмеялся. – Это не имело никакого отношения к тому, что она была трансом, просто история, ни с того, ни с сего.

Клэр разразилась аплодисментами, Сорока с Беном повернули головы и увидели, что Джереми выбил страйк. После трех игр все выиграли по разу, кроме Сороки, но все устали, и их время истекло, а проигрыш в боулинг друзьям казался Сороке не такой уж большой потерей.

Когда они вышли на стоянку, было уже за полночь. Клэр подвезла Джереми домой, а Бен настоял на том, чтобы проводить Сороку на велосипеде до дома и убедиться, что она доберется без бед.

– Très chivalrous.[5]

– Ребята, можно просто сунуть ваши велики в багажник внедорожника моей мамы, – предложила Клэр.

– Ничего, вечер хороший, – сказал Бен.

– Мэгс? Последний шанс, – сказала Клэр.

– Ничего, – эхом отозвалась Сорока.

Клэр пожала плечами, затем шагнула вперед и одним движением обняла подругу за плечи, сжала ее и снова отошла. Джереми обнял ее следом, а потом они с Беном смешно, по-мужски, обнялись, Джереми сел на пассажирское сиденье внедорожника, и они уехали. Осталось только два боулера. Бен направился к велосипедной стойке, и Сорока пошла за ним. Они отцепили велосипеды и двинулись. Бен то подъезжал к Сороке, то отставал, то разговаривал, то нет. Ночь была и правда хорошая, он прав – дневная влажность воздуха ушла, но тепло еще сохранилось, и были видны звезды, а в воздухе стоял запах дождя. Хорошего, желанного дождя. Дождь, который принесет с собой прохладное утро. Добравшись до дома Сороки, они сошли с велосипедов. В доме не горел свет, но машина Энн-Мэри была припаркована на подъездной дорожке. Неужели она уже спит? Сорока на это надеялась. Она повернулась к Бену, который снял шлем и накинул его на ручку велика. Но он держал велосипед и поставил его на подножку, как будто знал, что дальше этого не зайдет.

– Мне сегодня было очень весело, – сказал он, рассмеялся и коснулся своих волос. – Такая стереотипная фраза, да?

– Мне тоже было весело, – сказала Сорока.

И вдруг ей в голову пришла внезапная дикая мысль. Она должна отвести его в Близь.

Теперь Бен был одним из ее лучших друзей. А в ближайшем будущем она сможет отплатить ему за дружбу. Его слова эхом отозвались в ее мыслях: «Он не знал меня раньше». Сорока слышала, что болтали о Бене, когда он только признался. Она слышала, что Эллисон болтала о нем. Но тогда она его не знала. И ничего не сделала. Зато теперь Сорока могла что-нибудь сделать. Она могла дать ему все, что он хотел. Она могла бы подарить ему машину, кучу денег…

Кучу денег.

– Мне было интересно, сколько времени тебе понадобится, чтобы до этого додуматься.

Сорока могла принести из Близкого деньги. Она могла представить деньги и вынести их.

– На самом деле все не так просто. Деньги – это сложно. Будет много фальшивых.

– Мне пора, – сказала Сорока. Она могла думать только о зелени, льющейся с неба прямо в ведра.

– Ты хочешь сделать дождь из денег? Я и не знал, что ты маленькая капиталистка.

Бен кивнул, потом перевел взгляд с Маргарет на дом внезапно забеспокоившись:

– Твоя мама… надеюсь, ей уже лучше.

– С ней все хорошо, – ответила Сорока. – Наверное, она спит. Спасибо, что поинтересовался.

– Я напишу, – сказал Бен. Он даже не дернулся в ее сторону. Она отступила назад и кивнула.

Ей не хотелось, чтобы Бен ее целовал, потому что тогда у него может сложиться неверное впечатление, будто она из тех девушек, которые так прощаются. А она не такая. Она из тех, от кого надо бежать.

– Напиши мне, – сказала она. – Удачно доехать до дома.

Сорока развернула велосипед между ними. Теперь даже если бы он вдруг подумал подойти поближе, то не смог бы.

– Хорошо, – сказал Бен, снова надел шлем и перекинул ногу через раму.

Казалось, он знал: Сорока не хочет, чтобы он ждал, пока та зайдет. Бен двинулся вниз по улице. А она бросила велосипед на траву и достала из сумочки ключи.

Сорока тихо шла по дому. Дверь в спальню Энн-Мэри была закрыта, и девочка увидела мерцающий свет, идущий снизу. Она спала со включенным телевизором, на котором был убавлен звук.

– Скажи, почему я не могу делать деньги? – шепнула Сорока.

– Ты сделала одну ручку и возомнила, что ты – волшебница.

Здешний занял большую часть дивана, раскидав ненужные конечности по подушкам.

– Я сделала одну ручку, и она меня не убила. Так почему с деньгами должно быть по-другому?

– Хочешь зайти в Близкий и вынести оттуда сотню баксов? Милости прошу.

– Но зачем на этом останавливаться?

– Потому что одна ручка – это одна ручка. А стодолларовая купюра – это стодолларовая купюра. У тебя уйдут месяцы, чтобы создать достаточно денег и накопить на что-нибудь существенное. К тому же после ручки ты ничего не создавала, как я заметил, так что ты до сих пор под ее эффектом.

Не то чтобы Сорока до сих пор ощущала эффект, нет: она ничего не создавала после, потому что ее испугали последствия. У нее словно что-то отняли, да, но дело было не только в этом. Она ощущала силу, с помощью которой могла и создавать, и брать все, что захочет. И желание делать это снова и снова, и снова… А еще страх, что если она поддастся этому желанию, то не сможет остановиться.

Но тогда какой смысл создавать мир, который будет исполнять любой ее каприз, и бояться этим воспользоваться?

Она вышла на задний двор и, прежде чем успела понять, что творит, распахнула дверь сарая, шагнула на яркий, залитый солнцем склон холма Близкого.

Когда Сорока попадала в этом городе, там всегда было солнечно и всегда около четырех часов дня. Конечно, она могла заставить время пойти быстрее или медленнее, это было просто. Сорока могла в мгновение ока устроить ночь, так же, как могла сделать шаг и пройти милю за раз.

Здешний зашел вместе с ней. Он возмущался, его почти человеческие руки скрестились на почти человеческой груди:

– Ну и что ты тут делаешь?

– Доказываю, что ты ошибаешься. Это мой мир, и я могу делать все, что захочу. Могу сделать столько денег, сколько надо.

– Но здесь тебе не нужны деньги. Тут для тебя все бесплатно. Ты здесь богиня.

– Но в реальном мире нужны деньги, – сказала Сорока. – Я могла бы купить себе дом, машину, целый город. Я бы купила Даль и сделала его таким же, как Близь. Я могла бы делать в нем делать все, что захочу.

Она подняла руку ладонью вверх, и на этот раз все произошло гораздо быстрее: порыв ветра, вспышка света, и в руке Сороки оказалась совершенно настоящая стодолларовая банкнота.

Не фальшивая купюра. Такая же реальная, как ручка в кармане, ручка, которую она всегда носила с собой, чтобы напоминать себе, что она сама написала свою судьбу, что все контролирует.

– Я бы на этом остановился. Я уже тебя предупреждал, что ты не всесильна.

– Но ты всего лишь часть меня, – сказала Сорока. – Ты – это то, что создала я. Так что, если ты мне говоришь, что я не всесильна, это просто мое собственное подсознание сомневается в моих силах. И я никогда от этого не избавлюсь, если не попытаюсь.

– Да, логика у тебя хорошая, но все устроено не так. Говорю тебе: ты себе навредишь, если попытаешься сделать что-нибудь еще.

– Я наврежу себе, если ничего не сделаю, – поправила она. А потом… появилась… вспышка света.

И вниз полетела еще одна купюра. И еще одна…

И еще…

Перед глазами Сороки было лишь оно: зеленая туча денег.

Она чувствовала свое торжество, силу, могущество и власть. А потом и вовсе перестала чувствовать.

И мир погрузился во тьму.

Восемь – загадывай

До сороки постепенно дошли две вещи: пение птицы издалека и головная боль, которая стучала в висках так, будто мозг стал слишком большим для черепа, который его окружал.

Она открыла глаза. Где бы она ни была, сейчас стоял день, и солнечный свет больше походил на нож, режущий глаза полосой раскаленного пламени. Она застонала и закрыла лицо рукой.

Она лежала на чем-то мягком. На траве в Близи? Что Сорока запомнила последним? Здешний читал ей какие-то нравоучения. Он говорил ей так не делать, но она все равно сделала по-своему, потому что это – ее мир, а какой смысл иметь собственный мир, если не можешь делать в нем то, что хочешь?

А дальше ничего. Маргарет ничего не помнила.

Она снова застонала и открыла глаза, прикрыв их ладонью.

Солнечный свет стал гораздо терпимее сквозь щелки между пальцами, но кожа от него все равно светилась красным, и было больно моргать. Не моргать тоже было больно. Было больно от всего.

Через пару секунд жалости к себе она убрала руку от глаз и попыталась привыкнуть к солнечному свету.

Сорока обнаружила, что находится у себя в спальне, хотя не могла сразу сказать, какая это спальня – в Близком или Далеком, потому что они были очень похожи.

Она снова застонала. Сорока ничего не могла с собой поделать. Казалось, что кто‐то часто колотит ее по голове кувалдой. Она повернулась налево и увидела на тумбочке стакан воды, рядом с которым лежали две кирпично‐красные таблетки ибупрофена. А рядом с ними, размером с божью коровку, лежал Здешний и смотрел на нее, словно показывая: «Я же говорил».

– Где я? – спросила Маргарет. Ее голос был не громче шепота. Она изо всех сил старалась не застонать еще раз, но проиграла эту битву.

– Разве ты не помнишь?

– Мы были в Близком…

– И ты упала. Потому что думала, что умнее меня. А это значит, что дела обстоят совсем наоборот.

– Мы до сих пор в Близком?

– Я затащил тебя обратно в дверь. Нехорошо было там оставаться в твоем нынешнем состоянии. Тебе надо отдохнуть. Набраться сил. Хотя ты бы не нуждалась ни в том, ни в другом, если бы просто послушалась меня с самого начала.

– Как долго я спала?

– Неприятно долго. Ты эффектно упала.

Воспоминания возвращались к Сороке странными вспышками. Что‐то тащило ее по полю из ярко-зеленой травы. До этого она два-три раза приходила в себя, но почти сразу же снова погружалась в глубокий, тяжелый сон. Энн-Мэри стояла над ней со стаканом, нервничала, заламывала руки и снова и снова звала Маргарет по имени.

– Где мама? – спросила Сорока. – Уже суббота?

– Суббота давно прошла, привет, она уже в прошлом. Сегодня воскресенье, моя маленькая принцесса, которая никого не слушает.

– Воскресенье? Я проспала больше суток?

– К счастью, тебя наградили эгоистичной скотиной-матерью, иначе она бы потащила тебя обратно в больницу, из которой сама недавно выписалась. Так поступила бы любая здравомыслящая мать.

– Да что ты знаешь о матерях?

– Только то, что знаешь ты.

Сорока хотела ответить, но Энн-Мэри выбрала именно этот момент и быстро зашла в комнату.

– Сорока? Мне показалось, ты что-то сказала. Мой бедный ребенок. Тебе уже лучше?

Конечно, Маргарет радовалась, что ее не отвезли в больницу, но невольно почувствовала себя… уязвленной. Какая мать позволит ребенку спать целые выходные, не задумываясь о том, что с ним что-то не так?

Сорока изо всех сил старалась притвориться, что ничего не понимает:

– Мам? Что случилось? Я уснула?

– О, дорогая, это было ужасно. Ты лежала в постели в субботу утром, вот ужасном состоянии. Вся в холодном поту и почти не шевелилась, пока я пыталась тебя разбудить, но я, по крайней мере, знала, что с тобой все в порядке. Ты сказала, что у тебя раскалывается голова. Хуже твоей мигрени я еще не видела. Помнишь, какие были у меня? Они начались, когда я была примерно в твоем возрасте, но, слава богу, сейчас, кажется, перестали появляться. Я так радовалась, что ни у одной из вас их не было, думала, что хоть одно поколение этого избежало. Бедный мой ребенок.

Но Сороке и впрямь полегчало. По крайней мере, Энн-Мэри ее проверяла. И если Маргарет действительно сказала, что у нее раскалывается голова (она не помнила этого разговора, но голова раскалывалась даже сейчас), то Энн‐Мэри считала происходящее просто сильной мигренью. Сорока помнила, что в детстве ее не пускали в комнату к родителям, потому что мама лежала с мигренью, прикрыв глаза мокрой тряпкой, чтобы закрыться от света и охладить вспотевшее лицо. В такие дни ей постоянно говорили вести себя аккуратнее, потому что Энн‐Мэри нуждалась в полной тишине.

– Все равно очень болит, – сказала Сорока.

– Ты точно переучилась и переутомилась, – ответила мать. – Я всегда говорила, что эти школы требуют от детей слишком многого. Можешь забыть о ней завтра. А может, и во вторник. Тебе нужно отдохнуть, Сорока, хорошо?

– Мне надо сделать домашнюю работу…

– Забудь. Проживут и без нескольких домашних заданий. Ты отлично учишься, не надо ради этого подрывать здоровье.

И этого было достаточно, чтобы радостно выкинуть из головы Амелию Эрхарт и Джойс Кэрол Оутс. Она чуть вытянулась в постели и сказала:

– Кажется, я проголодалась. Есть что-нибудь поесть?

– Конечно. Посиди тут, я принесу.

Энн-Мэри наклонилась над кроватью и поцеловала Сороку в лоб.

Поцелуй больше напоминал удар – взрыв боли, который ворвался в голову Маргарет.

Энн-Мэри вышла из комнаты.

– Спорим, ты теперь будешь меня слушать, а?

– Успокойся, – прошипела Сорока, снова положив руку на голову.

– Ты могла умереть. Самое меньшее, что ты можешь сделать, – это поблагодарить меня за то, что я отнес тебя в безопасное место.

– В Близком мне ничего не грозит. Я бы была в безопасности. Наш мир меня беспокоит сильнее.

– Ты уже меня не слушаешь. Может быть, в следующий раз я не буду так стараться.

* * *

Сорока не пошла в школу в понедельник и во вторник, а в среду Энн-Мэри ушла еще до того, как девочка проснулась, поэтому Маргарет, почти выздоровевшая, провела день в бассейне и наслаждалась часами одиночества.

Она почти не смотрела на сарай.

Сорока ощущала его присутствие, как будто он обладал собственной гравитацией, как будто делал все возможное, чтобы притянуть ее к себе. Но она еще чувствовала слабость в собственных венах и ощущение, что у нее что-то отняли, будто Сорока променяла часть себя на что-то другое, и сделка пошла не так.

Она пыталась не признаваться себе, что Здешний был прав, потому что он и так злорадствовал, а Маргарет не собиралась подливать масла в огонь.

Сорока вернулась в школу в пятницу, специально опоздав, чтобы пропустить урок мистера Джеймса, и никто не разговаривал с ней до самого обеда. Вот там Бен и Клэр набросились на нее, будто она только-только вернулась с войны.

– Мэгс! Где тебя черти носили? Я писала миллион раз. Собиралась сегодня пойти к тебе домой, если бы ты не объявилась. Что случилось? – спросила Клэр отчаянным шепотом. Сорока была благодарна: последнее, чего ей хотелось, это внимание остального обеденного стола.

– Прости. Я сильно болела. Честно говоря, даже не проверяла телефон.

– Мы о тебе очень беспокоились, – сказал Бен. Его голос был даже тише, чем у Клэр, так что Сороке пришлось чуточку наклониться, чтобы расслышать.

– Бен думал, что ты не ходишь в школу, потому что ужасно играешь в боулинг, – произнесла Клэр, – но я ему сказала, что нельзя расстраиваться из-за боулинга целых три учебных дня.

Она помолчала, потом задумчиво добавила:

– Подожди… ты ведь не из-за этого пропускала, да?

– Нет, честно. Я просто болела.

– Я так и сказала, но когда ты не ответила на звонок, то, правда, подумала: а может она умерла? Я просила Бена проверить в больничных компьютерах.

– Правда?

– Так и было, – подтвердил Бен. – И это – полное вторжение в частную жизнь на двенадцати различных уровнях, но я был рад, что не нашел тебя.

– Или Джейн Доу, – добавила Клэр. – Я сказала ему, чтобы он заодно поискал Джейн Доу.[6]

– У нас не так часто бывают трупы неизвестных, – сказал Бен, закатывая глаза. – Это же не «Анатомия Грейс».

К счастью для Сороки, этот комментарий закрутился для Клэр и Бена в спираль вопросов (от Клэр) и ответов (от Бена) о том, насколько похожа волонтерская работа Бена в больнице на «Анатомию Грейс» – любимый сериал Клэр по ее собственному признанию (как оказалось, сходства было не так уж много). Сорока воспользовалась этой отсрочкой, чтобы съесть жареный бутерброд с сыром и послушать остальную часть стола.

Там шли ожесточенные дебаты о вечеринке Брэндона Фиппа, которая – у Сороки сжался желудок – должна была состояться завтра вечером.

Завтра вечером?

– Время летит, когда ты почти умираешь в придуманном мире фантазий.

Сорока повернула голову и увидела, что Здешний стоит на ближайшем к ней столе. Он танцевал какую-то сложную ирландскую джигу, а она изо всех сил старалась не обращать на него внимания.

– Мэгс, так ты все-таки не идешь? – спросил Люк.

– Вообще-то, думаю, схожу ненадолго, – ответила Сорока.

– Давайте займемся чем-нибудь другим, – предложила Брианна. – Серьезно, чем угодно. Мой папа – стоматолог. Хотите удалить нервы из зубов?

– Я как-то удаляла зубной нерв, – вставила Клэр. – Это было ужасно. А хуже всего…

– Запах. Мы знаем, девочка. Когда вы уже закончите с зубной темой? – спросил Люк.

– Запах? – спросила Брианна. – В смысле? Как он пахнет?

– Гнилью, – серьезно сказала Клэр. – Там все прогнило. Мой стоматолог сказал, что я была у нее самой маленькой пациенткой, у которой она удаляла нерв.

– Ты так говоришь, как будто этим можно гордиться, – сказал Бен, качая головой. – Я тебя люблю, но ты очень странная.

– И что, мы серьезно возвращаемся к обсуждению вечеринки? – спросила Клэр. – Может поговорим о чем-нибудь другом? В смысле это же просто вечеринка. Там не надо сосать член Брэндона. Ха. Как звучит: сосать член Брэндона… Что?

Стол погрузился в полную зловещую тишину, как будто выключили свет, заглушив шестерых людей настолько, что можно было услышать, как падает булавка. Точнее, заглушив всех, кроме Клэр, которая продолжала говорить, несмотря на эту тишину, пока не поняла, что все глазели на нее и изо всех сил пытались закричать «Заткнись уже наконец».

И тут Клэр поняла, почему. Ее собственные глаза расширились примерно до размеров обеденных тарелок. Она прикрыла рот рукой.

А потом четыре пары глаз соскользнули с Клэр и перешли на Сороку. Она молча собирала вещи со странным выражением лица, потому что, естественно, из всех собравшихся сегодня была единственной, кто в худшую ночь своей жизни сосала член Брэндона Фиппа.

– И правда созвучно, да? – спросил Здешний, когда Маргарет неуклюже встала и вышла из‐за обеденного стола, направляясь к дверям столовой со всей целеустремленностью, на которую способен человек, сгорающий от стыда.

Здешний добавил: «Как, мы уже уходим?»

И пошел за ней в коридор.

* * *

Сорока не подходила к шкафчику в середине дня уже шесть месяцев и три недели, но сейчас ей почему-то было спокойно. Шел обед, и Эллисон ела в столовой со всеми остальными десятиклассниками.

Она старалась не думать о том, как легко Клэр шутила о том, чтобы отсосать Брэндону Фиппу (что при других обстоятельствах было бы совершенно не обидно). Сорока думала об этом так долго, что возле стенки горла появился странный привкус. Что‐то горячее и липкое скользнуло по подбородку. Она не могла вздохнуть.

Слезы жгли глаза. Руки Брэндона Фиппа путались в ее волосах.

Она бросила книги в шкафчик намеренно громко, чтобы отвлечься от мыслей, дико мелькавших у нее в голове. Маргарет чувствовала, что Здешний где-то рядом, но не показывался, а прятался в стороне. Может быть, он боялся того, что чувствовала сейчас Сорока – ярости, которая текла по венам и распаляла кожу.

Хорошо. Пускай боится. Пусть все боятся того, что Сорока может с ними сделать.

Она засунула учебник за учебником в шкафчик и захлопнула его с приятным грохотом, который эхом разнесся по коридорам и отозвался в ее черепе.

Сорока осталась с рюкзаком, где лежал желтый блокнот – тот самый, что, вполне возможно, был частью ее самой, так тесно она была с ним связана. И ручка, которую она создала. И телефон, забытый и отключенный.

Сорока собиралась уйти.

Маргарет не нужна была эта школа; не нужен был этот город, не нужен был этот мир, ведь она могла вернуться в свой собственный.

Поэтому она развернулась, готовясь вырваться из этого ужасного места, спастись от невыносимого воздуха…

Но кто-то преградил ей путь. Два человека.

Первой была Миссис Хендерсон – школьный психолог с радаром на расстройства пищевого поведения. Второй – заместитель директора школы Далекого, женщина по имени Аманда Вуд, с лицом столь же суровым, как и ее имя. Ее рот сжался в такую прямую линию, что по нему можно было проверить ровность линейки.

– Мисс Льюис, – сказала она, и Сорока про себя отметила, что когда взрослый называет тебя по фамилии, хорошего ждать не приходится. За этим никогда не следовало чего-нибудь приятного, чего-то легкого, например: «Я просто хотела сказать, что у вас сегодня красивая футболка. Где вы ее купили?»

Как бы в подтверждение этой мысли Аманда Вуд добавила:

– Пожалуйста, следуйте за мной. Мы бы хотели немного с вами поболтать.

У Сороки было два варианта.

Конечно, первый— пойти с ними. Он казался очевидным.

Второй вариант был чуточку коварнее. Вкратце – развернуться и сбежать.

– Ой, снова ты все драматизируешь. Поболтай с этими милыми дамами, ты от этого не умрешь. Да и вот-вот прозвенит звонок. Ты же не хочешь устраивать сцену, правда? Никогда не знаешь, кто может подойти к шкафчику…

Этого было достаточно, чтобы сделать выбор.

Сорока изобразила на лице улыбку, которая, как она надеялась, говорила между строк: «У меня все хорошо, и я – счастливая ученица, которая ладит со сверстниками». Она кивнула, сказала «конечно» и последовала за двумя женщинами по коридору.

Маргарет уже бывала в кабинете школьного психолога в прошлом году, так что знала, куда они направляются. Миссис Хендерсон взяла за правило встречаться с новичками индивидуально, проводить получасовые занятия, чтобы представиться и раздать брошюры о здоровом питании. С тех пор она сделала небольшой ремонт: в одном углу комнаты стояло новое растение, а большую часть стены занимала картина. На ней было море в спокойный солнечный день, а по морю, вдалеке, плавал единственный парусник – так далеко, что нельзя было сказать, есть ли на нем кто-нибудь. Вода на картине в самом деле казалась мокрой, как будто можно упасть в нее и очутиться в другом мире. Сорока подумала, что читала о чем-то подобном. Раньше бы она и не поверила, что такое возможно. Но теперь поняла, что так действительно бывает.

– Тебе нравится? – спросила миссис Хендерсон, ошибочно приняв молчание Маргарет за восхищение. – Ее нарисовала моя дочь.

Была ли она частью терапии, размышляла Сорока, частью лечения от анорексии? Это она сказала ей нарисовать море, чтобы оно смотрелось как настоящее?

– Ради бога, просто скажи «да».

– Да. Очень нравится, – сказала Сорока.

Миссис Хендерсон, гордая родительница, кивнула, как будто что-то доказала. Потом она указала на один из трех стульев, стоявших кривым треугольником перед ее столом, и сказала:

– Прошу, присядь.

Сорока села.

Обе женщины последовали ее примеру.

На мгновение все уставились друг на друга, но, если они хотят, чтобы Сорока заговорила первой, им придется ждать очень долго, потому что девочка могла молчать годами, питаясь только макаронами с сыром и иногда водкой с лимонадом.

– Это будет непростая дискуссия, Маргарет, – сказала Аманда Вуд. А, так она знает имя мисс Льюис. Сорока не сразу поняла, какое обращение подобрать – мисс Вуд или миссис Вуд, поэтому решила обращаться к заместителю директора, используя полное имя, потому что так поступали и другие старшеклассники.

И, естественно, разговор будет непростой.

Ни один разговор в присутствии школьного психолога и заместителя директора никогда не был простым.

– С нами связалось несколько ваших учителей, – сказала миссис Хендерсон. Ее голос был именно таким, каким должен быть голос школьного психолога: мягким, мелодичным и таким, словно она в любой момент была готова разрыдаться.

– А? – спросила Сорока.

В таких ситуациях лучше говорить меньше.

– Маргарет, похоже, что ты совсем не сдаешь домашние задания, – сказала Аманда Вуд. – И почти не участвуешь в жизни класса. На прошлой неделе тебя не было, на этой неделе ты пропустила занятия три раза, сегодня утром опоздала, а до конца года осталась всего неделя. К прогулам мы относимся очень серьезно, Маргарет.

– Это ведь считается прогулом, только если у меня не было веской причины, да? – спросила Сорока.

– А у тебя есть веская причина, Маргарет? Потому что, если она есть, нам бы уже сообщили об этом в офис, – сказала Аманда Вуд.

– Моя мать лежала в больнице, – сказала девочка.

– Это было на прошлой неделе, верно? Мистер Джеймс нам об этом говорил, да. С ней что-то случилось?

– У меня была мигрень, – сказала Сорока.

С каждым словом ее голос становился все мягче и мягче, и она себя за это ненавидела.

– Понятно, – сказала Аманда Вуд.

– Маргарет, мы хотим тебе помочь. Мы просто пытаемся докопаться до сути, – сказала миссис Хендерсон. Она явно играла роль хорошего полицейского в этой маленькой пьесе, в которой они участвовали.

– Я только лишь пропустила несколько дней в школе. Я могу сказать маме, чтобы она написала записку, если нужно, – сказала Сорока.

– Если бы речь шла только о нескольких пропущенных днях, нас бы здесь не было, – ответила Аманда Вуд. – Мы понимаем, что жизнь иногда встает на пути школы, и все понимаем.

– Так в чем же дело?

– На данный момент учителя алгебры и физики доложили мне, что в этом году ты провалишь их предметы. Учительница истории, мисс Пил, вынесет вердикт в зависимости от финального проекта. И мистер Джеймс сказал нам, что у тебя задание до завтрашнего дня, которое определит, сдашь ли ты его предмет. Позволь объяснить тебе, Маргарет: если ты провалишь историю или английский, то не сможешь закончить десятый класс. Тебе придется пересдавать предметы летом, и окончание школы в этом году будет под вопросом.

Миссис Хендерсон заерзала на стуле:

– Маргарет, ты успеваешь выполнить эти два задания? Мисс Пил говорила, что финальный проект выполняется в паре. Ты уже выбрала себе пару?

– Да, работа будет готова.

– А английский? – настаивала она. – Как насчет задания на завтра?

– Все готово, – солгала Сорока. Вранье получилось так же легко, как на море на картине.

– Маргарет, – продолжила миссис Хендерсон, – позволь мне быть откровенной… Я просмотрела твои оценки за девятый класс. Ты ни разу не попала на доску почета, но хорошо училась. На «четверки» и «тройки». В прошлом году ты пропустила в общей сложности десять дней. Подобного никогда не было. Ситуация совершенно изменилась. Недобросовестно было бы не спросить, что у тебя случилось.

– Просто… Много чего случилось, – ответила Сорока, с трудом подбирая слова и чувствуя, как по щекам и шее начинает разливаться жар.

– Можешь нам рассказать, – сказала Аманда Вуд, – если у тебя какие-то проблемы. Если что-то случилось.

– Ничего не случилось, – произнесла Сорока, наверное, слишком быстро. Миссис Хендерсон поджала губы, словно хотела сказать что-то еще, но не могла подобрать нужных слов.

Аманда Вуд со своей стороны, казалось, стремилась положить конец разговору. Она тихо хлопнула в ладоши и сказала:

– Значит, и у нас больше не будет проблем. Маргарет, ты отстранена от учебы, отстранение будет перенесено на одиннадцатый класс. Ты будешь еженедельно отмечаться у миссис Хендерсон и ежемесячно у меня. Тебе выдадут рабочий лист, который каждый учитель должен будет подписывать в начале и конце урока. Каждое домашнее задание должно записываться в этот лист. Мы свяжемся с твоими родителями, чтобы держать их в курсе происходящего. Так как школа заканчивается на следующей неделе, мы примем на веру, что ты сдашь два обсужденных задания. Я не жду, что тебе понадобится встреча на следующей неделе, но, если она тебе нужна, уверена, мы сумеем ее организовать. Миссис Хендерсон тебе все подробно объяснит. Есть вопросы?

У Сороки было много вопросов. Но один был важнее, чем все остальные.

Потому что больше всего на свете ей хотелось исчезнуть.

Тогда, когда она захочет. Туда, куда она захочет.

Например, сейчас. В это самое мгновение. Просто ускользнуть в другой мир.

Так почему же это обязательно должен быть садовый сарай?

Сможет ли она открыть дверь в Близь где-нибудь еще? Или Близь была привязана к конкретному месту?

– Что ты задумала?

О, дорогой мой друг.

Все. Она была готова ко всему.

* * *

Сорока подготовилась.

В тот день она посетила все уроки.

Потом пошла домой, приготовила ужин, съела его и отключила телефон на случай, если Аманда Вуд будет звонить, когда дома будет Энн-Мэри. Теперь Аманда Вуд услышит только сигнал «занято».

А потом Сорока вышла из дома, вылетела, как только солнце скрылось за горизонтом, и быстро поехала на велосипеде по Пайн-стрит, увеличивая расстояние между ней и садовым сараем.

Она оказалась в поле с рождественскими елками.

Маленькая ферма срубит их в декабре и продаст жителям Дали, чтобы те украсили их мишурой и гирляндами, сунули под них подарки и притворились, что Санта опять доказал, что магия в нашем мире существует.

Маргарет приезжала сюда дважды в сезон каждый год: один раз – с семьей, чтобы выбрать крохотное дерево для их крохотной гостиной, а второй – с Эллисон и ее родителями. В детстве они с Эллисон играли в прятки, бегая между рядов вечнозеленых растений и выпрыгивая из-за них, чтобы напугать друг друга.

Прошлой зимой она вообще не приезжала. Энн-Мэри не вспоминала об этом.

Они ели китайскую еду в Сочельник и остатки китайской еды – на Рождество.

Сорока сошла с велосипеда и с глухим стуком уронила его на землю.

Здешний, естественно, следовал за ней всю дорогу: сначала как дракон, потом как хищная птица, а потом как что-то вроде пантеры, крадясь за ее велосипедом большими плавными шагами. Теперь он с интересом наблюдал, как Маргарет достала из рюкзака желтый блокнот, сняла колпачок с ручки и закрыла глаза.

– Разве я не говорил, что он тебе больше не нужен?

– Мне он нравится. Помогает сосредоточиться.

– Что ты здесь хочешь сделать?

– Разве ты уже не знаешь?

Но она улыбнулась, потому что практиковалась держать мысли при себе, и это сработало. Когда девочка поднесла ручку к блокноту, Здешний внимательно за ней наблюдал, потому что не знал, что именно собирается написать Сорока.

И вот что она написала:

– Я могу попасть в Близь из любого места. Я могу открывать портал с помощью этой ручки. Могу вызывать его к себе. Могу делать его из воздуха.

Маргарет закрыла блокнот и прижала его к груди.

– Понятно.

– Ты меня не отговоришь.

– Наоборот. Я удивлен, что тебе понадобилось так много времени, чтобы до этого додуматься.

– Значит, это можно сделать?

– Полагаю, скоро ты это узнаешь.

Сорока держала ручку в правой руке.

Металл был теплым наощупь, и девочка представила, что ручка пульсирует от невероятной энергии из невозможного мира.

Она подняла кончик ручки и коснулась им воздуха.

Каким-то неведомым образом Сорока почувствовала, будто он на что-то легонько давит. Как будто ручка нашла точку опоры в молекулах ночи.

Сорока медленно потянула ее вниз, и перед глазами появилась тончайшая светящаяся линия. Она нарисовала еще одну линию, потом третью, потом маленькую дверную ручку, чтобы закончить свое творение.

Сорока нарисовала дверь. Из воздуха. Из самой ночи. Из ничего.

Она протянула руку, взялась за ручку двери… и потянула на себя.

* * *

Маргарет шагнула сквозь ряд рождественских елок в другой мир.

Воды, окружавшие остров Близи, теперь были гораздо ближе, чем прежде. В миле отсюда, самое большее – в двух. Она подумала о картине в кабинете миссис Хендерсон. Подумала о своем бассейне. Сорока прищурилась и посмотрела на линию горизонта: вода была такой спокойной и безмятежной, что Маргарет захотелось оказаться на ее краю, но потом она спохватилась и не стала этого делать.

Новый дверной проем исчез позади нее, как только она вошла, а светящаяся линия испарилась в пустоте, едва Сорока повернулась. Ей не нужен не‐сарай. Итак, она могла открыть дверь в Близь где угодно, а после оказаться там, с чего начала – на собственном не‐заднем дворе. Город Близь был таким же идеальным и тихим, как тогда, когда Маргарет его покинула. В один миг она уже стояла у ворот, а в другой – заходила к себе домой на Пайн‐стрит: в воздухе витал запах шоколада, из кухни доносился смех, где мать с отцом пекли огромный трехъярусный торт.

– А вот и она, – сказала Энн-Мари, увидев дочь. – Проголодалась, милая?

– Конечно, проголодалась! – ответил Габриэль. Сорока положила желтый блокнот на кухонный стол, а Габриэль отрезал кусок торта – толстый коричневый треугольник, покрытый глазурью. Он воткнул в него вилку – торт был таким плотным, что выдержал ее вес и подпер так, что вилка стала похожа на флагшток, – и протянул Сороке. Потом отрезал еще кусок и дал его со словами:

– Передай сестре, хорошо?

Балансируя с двумя тарелками в руках, Маргарет направилась вниз. Дверь в комнату сестры была открыта, и Эрин, как и в прошлый раз, лежала на кровати в ожидании Сороки.

– Торт! – воскликнула она. – Вкуснотища, давай сюда!

Маргарет села рядом на кровать, и они кусочек за кусочком ели торт, самый вкусный, какой Сороке доводилось пробовать. Расправившись с десертом, они скинули тарелки с вилками на ковер, и те исчезли, словно их унесла какая-то невидимая служанка. Сорока поняла, что Здешнего рядом нет. Может быть, она так быстро зашла, что тот не успел пройти следом? Но сейчас он был ей не нужен. Он лишь пытался убедить ее в ограниченности силе, а ей нужно абсолютно обратное. Ей нужен тот, кто показал бы, что она может куда больше.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила Эрин, приподняв брови и откинувшись на спинку кровати. – У тебя такой вид, будто ты задумала что-то подленькое.

– А если и так? – спросила Сорока голосом, напоминавшим шипения или рык зверя.

Эрин подняла брови еще выше, потом медленно улыбнулась и сказала:

– Ну и отлично. Тут становится скучно.

* * *

Сорока оставалась в Близи, пока не устала настолько, чтобы захотеть в Даль. Она съела еще два куска торта, но, выйдя на свой собственный задний двор, внезапно ощутила такой голод, будто ничего не ела, поэтому приготовила себе макароны с сыром и съела их над кухонной раковиной, пока Здешний длинной черной змеей скользил вокруг ее лодыжек и по босым ногам. Маргарет была рада, что матери нет дома, и ей не придется ни с кем разговаривать.

В ту ночь она спала хорошо, а когда проснулась рано утром в пустом доме и без единой записки от Энн-Мэри, то с наслаждением растянулась в постели и оставалась там до тех пор, пока ей не стало скучно.

Сорока проверила сообщения на телефоне. Только три, от Клэр.

Прости, пожалуйста, за то, что я сказала.

Я даже не подумала.

Чувствую себя последней сволочью.

Написаны в начале третьего.

Сорока пропустила почти весь школьный день. Почти.

Она не ответила.

Маргарет устроила себе такой горячий душ, что кожа раскраснелась.

Она не спеша оделась, потом поехала на велосипеде в школу, а когда наконец добралась, коридоры уже опустели после финального звонка, и шаги Сороки эхом отражались от стен, пока она шла в крыло английского языка. Маргарет остановилась перед классом мистера Джеймса.

– Мне не нравится выражение на твоем лице.

– Привыкай, – ответила она, но голос выдал легкую дрожь, едва заметную.

– Ты уже все продумала

Продумала ли она? Нет.

Но в ней вспыхнула искра от осознания, что вечеринка состоится сегодня.

Это и подтолкнуло Маргарет к идее, которая все росла и росла внутри нее. А потом привела сюда.

Ей было чуточку стыдно за то, что она собиралась сделать.

За то, что она собиралась попытаться сделать. Но стоило проверить, получится ли.

Поэтому Сорока сделала глубокий вдох, который должен был наполнить ее легкие мужеством и решимостью вместо воздуха, толкнула дверь класса и вошла внутрь, словно это место принадлежало ей, словно все остальные просто платили ей арендную плату.

Мистер Джеймс сидел за столом над стопкой бумаг. Услышав, как открылась дверь, он поднял голову, но тут же разочарованно ею покачал.

– Я не принимаю работ с опозданием.

– О чем это вы? – спросила Сорока.

– Сегодня ты должна была сдать сочинение. Урок окончен. Школьный день окончен. Я не приму работу.

Он снова склонился над бумагами.

Сороке не нравилось, что он так просто игнорирует ее.

– Я пришла сюда не для того, чтобы сдать сочинение, – сказала она. Ее голос был сильным и непоколебимым. Это хорошо.

Мистер Джеймс вздохнул и снова поднял глаза. Он казался усталым. Именно такой усталостью страдали учителя в конце длинного учебного года. Эта же усталость сказывалась на учениках старшей школы Дали. Те же остекленевшие глаза, дикий взгляд.

– Маргарет, нам больше нечего обсуждать, – сказал мистер Джеймс. – Я предоставил тебе все мыслимые возможности, чтобы улучшить оценку. У меня нет выбора, кроме как оставить тебя на второй год.

Сорока закрыла за собой дверь.

– Я хочу вам кое-что показать, – сказала она.

– Я ведь дал понять, что не принимаю запоздалые домашние работы…

– А я твердо дала понять, что здесь не для того, чтобы сдать вам гребаное сочинение! – огрызнулась Маргарет, и сила этих слов застала врасплох и ее, и мистера Джеймса. Он привстал, замялся, снова сел и схватился руками за стол.

– Что ты хотела мне показать?

Его голос приобрел новый тон, осторожный, контролируемый, от которого у Сороки свело зубы.

– Думаю, вам очень понравится, – ответила она.

Девочка сняла рюкзак, сунула в него руку и краем глаза заметила, что мистер Джеймс вздрогнул. Неужели он думает, что у нее пистолет? Смешно.

Но она вытащила лишь ручку, невинную маленькую ручку, и он заметно расслабился.

– Что все это значит?

– Просто наблюдайте. Наберитесь терпения.

– Маргарет, ты ведешь себя очень…

Но он замолк, потому что Сорока сняла с ручки колпачок и нарисовала в воздухе первую полосу света.

Она остановилась.

Мистер Джеймс встал из-за стола. Между ними была полоска света. Если бы Сорока сдвинулась с места, то полоска зрительно разрезала бы ее тело пополам.

– Что это такое?

– Я же сказала, что вам понравится, – ответила она и нарисовала еще одну линию. Верхнюю перекладину.

– Как ты это делаешь?

– Это специальная ручка, – сказала Маргарет, помахав ей. – Смотрите, что еще она умеет делать.

И она провела еще одну линию. Очертания двери светились в классе. Сорока обошла прямоугольник из света, встала рядом с мистером Джеймсом и нарисовала маленькую круглую ручку.

– Это… – Мистер Джеймс замолчал.

– Откройте.

– Что это такое?

– Вы знаете, что это, просто откройте.

Лицо мистера Джеймса освещалось сиянием невозможной двери. Сорока заметила, как дернулась его рука. Она знала, что учителя, в частности, английского языка, понимают, сколько разных форм бывает у дверей, ведущих в другой мир. Если им показать дверную ручку, сделанную из света, ни один из них не сможет устоять.

Мистер Джеймс сделал шаг. Сороке не терпелось, неизвестность ее убивала.

– Ты хоть понимаешь, что творишь?

Маргарет пропустила замечания Здешнего мимо ушей. Все ее внимание было сосредоточено на мистере Джеймсе, который поворачивал ручку…

Повернул ее…

И дернул дверь на себя.

На мгновение в обычном классе английского языка возникло два мира. В мире Дали стояли Сорока и мистер Джеймс. А сквозь дверной проем, освещенный ярким белым светом, виднелся мир Близи. Простиравшееся вдаль зеленое пространство. И голубое небо.

Еще мгновение – и Сороке придется его толкнуть.

Но тут он переступил порог, иона пошла за ним внутрь.

* * *

Мистера Джеймса не вырвало, как Клэр, но он упал на колени, и дыхание стало прерывистым и тяжелым, как будто что-то царапало и рвало ему грудь.

Сорока аккуратно обошла его. Дверной проем застегнулся на молнию.

Не-сарай был от них всего в нескольких футах. Океан стал еще ближе.

– Ты обратила внимание?

– На что? На воду? Почему меня это должно волновать? – вслух сказала Сорока, и при звуке ее голоса мистер Джеймс приподнялся на коленях и посмотрел на нее.

– Где мы? – спросил он, и Маргарет отдала ему должное, потому что его голос не дрожал, как у Клэр тогда. – С кем ты разговаривала?

– Мы в Близком, – ответила Сорока и кивнула подбородком в сторону города, на одинокую фигуру, которая поднималась по длинному и пологому склону холма. – И я разговаривала с ней.

Вообще-то она разговаривала со Здешним, но Здешний уже растаял, а Маргарет решила, что разницы, в общем-то, нет. Здешний, Близь, ее сестра из Близи. Не было нужды их различать.

– Здесь есть кто-то еще? – спросил мистер Джеймс и проследил за взглядом Сороки вниз по склону.

Маргарет подумала, что он не знал ее сестру. Эрин окончила школу до того, как он начал преподавать в старшей школе Далекого.

Именно Эрин торжественно поднималась на холм, чтобы с ними поздороваться. На ней были обрезанные джинсовые шорты и сиреневая майка, волосы уложены в знакомый беспорядочный пучок, а руки раскачивались по бокам.

– Это моя сестра, – гордо сказала Сорока, потому что в этом мире такая сестра, как Эрин, была гордостью, а не тем человеком, которого изо всех сил стараешься забыть.

– Где мы находимся? – снова спросил мистер Джеймс. – Это место, оно похоже на… Ты назвала его Близким?

– Умно, правда? – радостно ответила Сорока. – Я сама все это создала. Пока вы жили скучной жизнью, я создавала Вселенную.

– Я не понимаю.

Мистер Джеймс побледнел. Его дыхание замедлилось, но теперь стало прерывистым.

– Я и не думала, что вы поймете, – ответила она.

– Это из-за того… из-за того, что я собрался оставить тебя на второй год?

Сорока закатила глаза:

– Нет. Вы думаете, меня до сих пор волнует школа? Оценки? Честно говоря, это даже не личное. Может быть, это как с той девушкой из рассказа. Вы так и не ответили на мой вопрос – почему она с ним пошла? Почему она такое допустила? Но я об этом думала… Разве я не была такой же, как она? Позволяла всякому дерьму на меня навалиться. Впрочем, теперь все не так. Я больше не Конни, я – Арнольд Френд.

– Я не… я не понимаю.

– Я больше не хочу быть ведомой, я – та, кто ведет, – тихо сказала Сорока.

Удар сердца, а потом…

– Необязательно это делать. Еще можно передумать.

Голос Здешнего – где же он?

– Оставь меня в покое! – потребовала Маргарет, крутясь на месте и пытаясь поймать его взгляд.

– Кто ты такая… Кто там? – спросил мистер Джеймс, потому что понял, что сестра Сороки еще слишком далеко, чтобы до нее докричаться.

– Ты можешь отвести его домой. Он ничего не вспомнит.

– Он мог просто оставить меня в покое! – запротестовала Сорока, кружась и крича в пустоту. – Все могли просто оставить меня в покое, но никто этого не сделал, и я не виновата в том, что с ними сейчас происходит!

– Маргарет…

Но Эрин уже добралась до вершины холма. Она ласково улыбнулась мистеру Джеймсу, который так же стоял на коленях, затем подошла и обняла младшую сестру за плечи.

– Я так по тебе скучаю, когда ты уходишь, – заныла она.

– Совсем скоро мне не придется уходить, – пообещала Сорока.

– Честно-честно? – спросила Эрин.

– Ну, посмотрим, – ответила Маргарет и пожала плечами. – Эй, мистер Джеймс, хотите узнать, что произойдет, если вы умрете в Близком? Потому что сколько я об этом ни размышляла, все равно совсем не представляю. Интересно, вы просто угаснете и перестанете существовать? И ваш труп не найдут в том мире? Как будто вы вообще не рождались?

Мистер Джеймс пополз, как краб, боком, подальше от нее.

От Сороки и ее сестры.

Эрин убрала руку с плеч Сороки. Маргарет осторожно отступила назад.

Секунду Эрин была просто девушкой.

Просто девушкой в обрезанных шортах и майке, с растрепанными волосами и небрежной улыбкой.

Просто девушкой, которая выглядела так, как Сорока могла бы выглядеть через шесть лет: тот же цвет волос, тот же цвет глаз, тот же цвет кожи.

Обычная девушка с веселой улыбкой на лице. Улыбкой, которая совсем не казалась милой.

А потом, в мгновение ока она стала чуть больше обычной девушки.

Потом еще больше. И еще больше.

На глазах у Сороки и мистера Джеймса зубы Эрин становились похожи на клыки. Ее конечности все удлинялись. А когда та открыла рот, челюсть ушла вниз. Открытое горло было похоже на пещеру.

Она зарычала.

А затем и вовсе перестала быть Эрин.

Девять – встречай

Существо, которое проглотило мистера Джеймса, снова уменьшилось до размеров и формы девушки, которая крепко обняла Сороку и чмокнула в щеку, а потом повернулась и пошла вниз по травянистому холму, обратно в Близкий.

Сорока глядела ей вслед минуту или две, потом повернулась посмотреть, не появился ли снова Здешний, но его нигде не было. Или… Да, он был, но уменьшился до размеров мышки и стал темным и тяжелым, как тень.

В Близком было тихо и спокойно – поразительная тишина, которая накрыла, как одеяло. У Сороки зазвенело в ушах. Она попыталась решить, жалеет ли о том, что скормила мистера Джеймса своей сестре, этому миру.

Но не жалела, вовсе нет. Потому что кое-что этим доказала.

Она ощутила острую боль в затылке. Маргарет устала и проголодалась, а вечер еще не закончился.

Сорока прошла через не-сарай и снова появилась у себя на заднем дворе.

Единственным неизбежным недостатком ее плана было то, что велосипед остался в школе. Но сейчас он ей не был нужен. Маргарет могла пойти на вечеринку к Брэндону Фиппу. Черт, да она могла вернуться в Близь и создать себе машину.

Но боль в голове уже резко поднималась выше. Надо было отдохнуть, поесть и подождать.

Было почти четыре.

Сорока приготовила коробку макарон с сыром и села есть на диван в гостиной. После госпитализации мать несколько раз пыталась прибраться в доме, но это были лишь поверхностные уловки: прошлась тряпкой по полке там, мимоходом пропылесосила тут. По сути дом уже настолько грязный, что легко можно представить, что он больше никогда не будет совсем чистым. Кофейный столик был испорчен кольцами от запотевших стаканов с водкой, на ковре остались дорожки грязи от каждодневной ходьбы от входной двери до кухни, от спальни до ванной. Диван, на котором сидела Сорока, попахивал плесенью, как будто кто‐то однажды пролил на него стакан, а пятно так толком и не высохло.

Последние полгода Сорока каждый день проводила в этом доме, переезжала из одной комнаты в другую, но лишь теперь разглядела его как следует, увидела, во что он превратился. Наверное, это постыдно, некоторые даже воспринимают это как позор, но Сорока никак не могла заставить себя проникнуться беспорядком.

Звук захлопнувшейся дверцы машины прервал ее размышления. Она посмотрела на тарелку с макаронами и сыром и обнаружила, что та пуста. Сорока по-прежнему была голодна, как будто усилия, которые потребовались, чтобы превратить ее сестру из Близи в нечто, способное проглотить человека целиком, выжали из нее все соки. Она оторвала взгляд от миски и уставилась на входную дверь, ожидая, когда та откроется.

Кто-то возился с дверной ручкой, потом в дом посмеиваясь ворвалась Энн-Мэри, с немытыми, засаленными волосами, в блузке, которую от приличия отделяла одна лишняя расстегнутая пуговица.

Она увидела дочь, и ее улыбка стала настолько широкой и большой, что Сорока поняла (как будто еще до этого не догадалась), что Энн-Мэри была пьяна.

И пьяная ехала за рулем в четыре часа дня.

Сорока надеялась, что навеянная смертью трезвость продержится дольше двух недель, но что поделать?

Каждый брал то, что мог получить.

– Милая! Я как будто не виделась с тобой несколько недель, – сказала Энн-Мэри, бросив свое пальто на вешалку на стене, промахнувшись и оставив этот факт без внимания.

– Я была дома, – сказала Сорока.

– Школа уже закончилась? Да, правда?

– Закончилась, – сказала Маргарет, потому что со школой, считай, и правда было покончено – по крайней мере, она не планировала снова ступить в ее коридоры.

– Ой, на улице такой прекрасный день, – объявила Энн-Мэри, бросаясь в кресло напротив дивана. Эта версия Энн-Мэри была не настолько пьяной, чтобы обидеть Сороку. Она просто выпила ровно столько, чтобы провалить тест на трезвость, если бы ее остановили. Ровно столько, что от нее пахло алкоголем. Ровно столько, чтобы забыть, что ее собственная жизнь, бесспорно, была так же разрушена, как и жизнь Маргарет.

Нет, как раньше была разрушена жизнь Сороки.

Сегодня этому наступил конец. Все закончится на вечеринке.

– Где ты была? – спросила Маргарет просто потому, что настала ее очередь заговорить, и Энн‐Мэри смотрела на нее выжидающе, пока ее улыбка с каждой секундой становилась все слабее.

– На работе, – ответила мать, и ложь была настолько явной, что Сороке пришлось заставить себя не засмеяться, засунув пустую ложку в рот и прикусив, чтобы хоть как-то занять язык.

Энн-Мэри нахмурилась, словно пытаясь решить, грубит дочь или нет.

Сорока вытащила ложку и встала.

– Не наелась? – спросила Энн-Мэри. – Там стоит китайская еда. С того вечера. Она еще нормальная.

– Я сыта, – ответила Сорока, потому что от мысли доедать объедки за матерью у нее неприятно скрутило живот.

Она пошла на кухню.

Мышиная тень, в которую превратился Здешний, сидела на кране кухонной раковины и смотрела на нее.

– Что ты тут делаешь? – шепнула она.

– Что, милая? – спросила с дивана Энн-Мэри.

– Ничего! – крикнула Сорока. Потом, снова понизив голос, спросила:

– Ты будешь просто смотреть на меня весь оставшийся вечер или сделаешь что-нибудь полезное?

– Что полезного ты предлагаешь мне сделать? Я просто спрашиваю, чтобы сделать все правильно, иначе ты меня тоже скормишь невозможному существу.

Сорока нахмурилась:

– Если оно невозможное, я бы не смогла никого ему скормить.

– Сорока? – спросила Энн-Мэри, теперь ее голос был ближе.

Девочка обернулась и увидела мать – она стояла в дверях кухни, слегка покачиваясь и держась за дверной косяк, чтобы не упасть.

– Что, мам? – рявкнула Сорока. – Чего тебе надо?

Энн-Мэри была огорошена. Она подняла руку к груди и открыла рот, но не придумала, что сказать.

– Иди спать, – продолжила Маргарет. – Возьми с собой выпивку. Делай, что хочешь. Просто оставь меня в покое.

– Ты с кем-то разговаривала? – нерешительно спросила Энн-Мэри, заглядывая за спину Сороки на кухню, как будто там что-то скрывалось.

– Я разговаривала сама с собой, ясно? Может, если бы ты была рядом последние полгода, то я бы разговаривала с тобой и не пришлось бы изобретать сукиного воображаемого друга!

Слово «сукин», произносимое в присутствии матери, имеет странную манеру раздуваться. Каждая буква превращается в шарик, и пять таких шариков поднимаются до потолка, раздуваясь все больше и высасывая весь воздух из комнаты.

Хотя Энн-Мэри на этот раз казалась не такой огорошенной, будто уже ступила на опасную территорию. Быстрый взгляд на раковину подсказал Сороке, что Здешний ушел, и она осталась одна.

Ну и пусть. Она привыкла быть сама по себе.

Маргарет попыталась протиснуться мимо Энн-Мэри, но мать быстро преградила ей путь.

– Отойди, – сказал Сорока.

– Больше никогда…

– ОТОЙДИ НА ФИГ!

И тут же последовало движение руки, такое быстрое, что превратилось в размытое пятно телесного цвета.

Энн-Мэри ударила Сороку по лицу.

Сильно.

Девочка пошатываясь сделала шаг назад и поднесла руку к щеке. Ей потребовалось несколько ударов сердца, чтобы унять боль. Тепло прилило к лицу, к обжигающему следу, от которого брызнули слезы, скорее, удивления, чем чего-то другого.

Энн-Мэри снова начала:

– Никогда больше так со мной не разговаривай, поняла? Мне плевать, через что ты прошла и на что, по-твоему, имеешь право. Ты все еще моя дочь, а я – твоя мать, и ты будешь меня уважать так, как я того заслуживаю. Ты меня поняла?

Сорока моргнула. И пока глаза были закрыты, увидела, как у сестры из Близи раскрывалась челюсть. Она увидела выражение лица мистера Джеймса в тот самый момент, когда он понял, что сейчас случится. Видела, как на солнце блестит слюна, скопившаяся на чудовищных зубах сестры.

Она могла бы сделать это снова.

Могла бы привести настоящую версию своей матери в садовый сарай.

Могла позвать Эрин на холм и скормить свою мать ее собственной дочке.

Разве это не вариант?

Но вместо этого Сорока сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и сказала:

– Мне пора. Прости.

Но Энн-Мэри не двинулась с места:

– Ты слышала, что я только что сказала?

– Мне пора уходить, – повторила Сорока.

– Вы не покинете этот дом, пока не начнете со мной считаться, юная леди, – сказала Энн-Мэри.

Сорока на секунду задержала взгляд на матери.

Лицо Энн-Мэри было таким же красным, какой Маргарет представляла свою собственную щеку. Глаза матери были широко раскрытые и дикие, в них соединились власть и страх. Казалось, что она или вот-вот снова ударит Сороку, или развернется и убежит. Казалось, она выбирает между двумя вариантами.

– Ты хоть понимаешь, что я могу сказать папе, что ты меня ударила, и он приедет за мной через десять минут? С чего ты решила, что я буду с тобой всегда? Ты останешься совсем одна.

– Я едва тебя ударила, – сказала Энн-Мэри, но ее голос на тон понизился, и теперь она была напугана.

– Пожалуйста, отойди, – ответила Сорока. – Мне кое-куда надо.

На этот раз мать сделала шаг в сторону. Маргарет оттолкнула ее с такой силой, что Энн-Мэри отбросило назад. Она ударилась плечом о дверной косяк, и Сорока лениво подумала, было ли ей от этого больно. Водка имела такой эффект – она притупляла боль. Порой она делала трудное простым, а необходимое – выполнимым.

Но Сороке не нужна была помощь.

Неуверенность, которую она испытывала, пока вела мистера Джеймса в Близкий, пропала.

Сорока решила, что будет действовать, и будет. Ей не нужна водка. Ей ничего не нужно.

Разве что маленькая серебряная ручка.

* * *

Сорока проделала долгий путь к дому Клэр и приехала к ней почти через час после того, как покинула свой дом.

К этому времени желудок уже болезненно урчал, и она обрадовалась, что добралась до подъездной дорожки у дома Клэр как раз тогда, когда с нее съезжал разносчик пиццы. Клэр даже не успела закрыть входную дверь. Увидев Сороку, она завизжала и запрыгала, чуть не уронив четыре коробки, которые держала в руках. К счастью для Клэр, позади нее появился Джереми и смеясь освободил ее от пиццы.

Здешний, который до этого момента был не больше мухи, надоедливо жужжащей над ухом Маргарет, внезапно стал размером со льва и преградило путь в дом.

– Отойди, – прошипела Сорока.

– Так что ты задумала? И почему я тебя больше не слышу?

Похоже, он беспокоился. Это хорошо.

Пускай волнуется.

Пускай весь город волнуется.

Если бы все знали, что их ждет, они бы испугались.

– Отойди, – повторила Сорока, и на этот раз в ее голосе было что-то такое, что превратило льва в котенка размером не больше футбольного мяча, который калачиком свернулся на траве.

Сорока подавила желание пнуть его ногой.

– Мэгс, алло-о-о, тебе нужно письменное приглашение? – позвала ее Клэр к входной двери.

Маргарет не стала пинать воображаемого кота.

Она изобразила на лице улыбку и подскочила к Клэр, позволив себя обнять и даже, хотя это шло вразрез с ее теперешним характером, обняла в ответ.

– Я боялась, что ты не придешь, – сказала Клэр отстраняясь. – Ты так и не отвечаешь на сообщения и…

Клэр нервно глянула на дом, в котором Джереми исчез вместе с пиццами. Она потянулась назад и закрыла дверь, чтобы они остались на крыльце одни.

– Прости. За то, что я вчера сказала. Я была полной сволочью.

Сороке потребовалось время, чтобы припомнить. С тех пор многое случилось.

Но потом она вспомнила, что сказала Клэр:

«Нам там не надо сосать член Брэндона».

В тот момент ее задела легкость, с которой Клэр пошутила. Она даже не поняла, что сказала и что это значило. Тогда было больно, но сейчас…

– А, это, – ответила Сорока. – Честно говоря, я об этом даже не думала.

– Знаю, это было бесчувственно и грубо… Ты просто встала и ушла, а потом не ответила ни на одно мое сообщение…

– Странная выдалась неделя. Я совсем забегалась.

– Лучше бы я промолчала. Прости.

– Все хорошо, – ответила Сорока. Она старалась приободрить Клэр, и ей показалось, что у нее это, в общем-то, получилось.

Клэр заметно расслабилась, глубоко вздохнула и улыбнулась:

– Ладно. Мир?

– Мир. Пока ты не станешь настаивать, чтобы я пошла на вечеринку, – пошутила Сорока.

– Будет весело!

– Поверю, когда увижу. Пойдем в дом – я умираю с голоду.

Маргарет обнаружила, что в гостиной у Клэр было людно: Люк с Брианной уже копались в пицце, Джереми с Беном спорили, перекрикивая стереосистему, а Тедди показывал кукольное представление из кукол-варежек для мягких игрушек, которыми был завален диван. Сорока помахала всем рукой, положила себе на бумажную тарелку два ломтика грибной пиццы и пошла есть ее за стойку.

– Обалдеть, девчуля. Никогда не видела, чтобы ты так много ела, – одобрительно сказала Брианна.

– Она знает, что это лучшая стратегия перед игрой, – вмешался Люк. – Чем больше съешь сейчас, тем больше сможешь вы-ы-ы-пить.

– Ребята, на выпивку отмена, – сказала Клэр, материализуясь рядом с ними. – Мама наверху. Кстати, о втором этаже – Тедди, проваливай!

– Я думала, тебя зовут Ринго, – сказала Брианна.

Тедди пожал плечами, нагреб внушительную кучу кукол-варежек и мягких игрушек и исчез в направлении лестницы.

– Мэгс, – сказал Бен, слегка коснувшись ее руки, и встал рядом. – Привет. Я не знал, придешь ли ты.

Сорока с набитым пиццей ртом в ответ пожала плечами и обвела рукой комнату, словно говоря: «Ну вот и я!»

Бен тихо рассмеялся:

– Я рад, что ты пришла. Ты еще хочешь уйти пораньше и посмотреть фильм?

Сорока сглотнула:

– Конечно. Я быстро управлюсь на вечеринке.

– Быстро управишься?

– Быстро пойму, насколько это скучно, – добавила Маргарет, подмигнув.

Подмигивание означало, что она совсем не это имела в виду.

Коробка за коробкой пицца исчезла, пока не остался одинокий кусок с сыром. Сама Сорока съела четыре куска, хотя точнее было бы сказать «слопала». Теперь по гостиной передавали пластиковую бутылку от минералки, в которой, конечно, была вовсе не вода, а водка, еще и настолько дешевая, что у Сороки заслезились глаза от одного запаха. Она отказалась и передала ее Бену, который тоже отказался, передав Джереми.

– Не буду пить, – сказал Бен. – Я взял мамину машину, чтобы поехать в кино.

– Я все равно не хочу пить, – ответила Сорока, – Так что, если ты в итоге выпьешь, не страшно. Я поведу.

– У тебя нет прав.

Здешний появился в образе крохотной пчелы, усевшейся на макушке Бена. Сорока подавила желание смахнуть его или ответить вслух. Вместо этого она подумала: «Я тебя создала и я же могу рассоздать».

После этого Здешний замолк.

– Спасибо, – сказал Бен. – Может быть, я поймаю тебя на слове.

Сорока схватила последний кусок пиццы и засунула его в рот, чтобы не думать ни о чем другом.

* * *

Компания подошла к дому Брэндона Фиппа в десять. Темнота ночи напомнила Сороке чернила, а чернила напомнили о ручке из Близи, и она похлопала себя по карману, чтобы убедиться, что та на месте. От этого простого чувства ей стало спокойно, так, как никогда прежде.

Так вот каково это – быть хозяйкой собственной судьбы? Быть до мелочей уверенной в каждом последующем шаге, в каждом пунктике?

Сороке это нравилось.

Она чувствовала, что ночь висит вокруг нее, как полотно, которое ей предстояло прорезать. Маргарет представила себе сияющую дверь, которая приведет ее в Близкий откуда угодно и когда угодно. Эта ночь освещена именно ей – дверью, которая служила личным порталом к единственному истинному дому.

– Что-то ты притихла, – сказал Бен. Он шел позади нее, пока остальные танцевали на пустых улицах, спотыкаясь друг о друга, смеясь, и скакали, держась за руки. В конце концов, Бен сделал несколько глотков из пластиковой бутылки с водкой, но в отличие от всех остальных, его опьянение проявлялось спокойно, рука стала тверже, а и без того мягкий характер стал еще мягче.

Сорока посмотрела на него и улыбнулась.

– Просто задумалась, – ответила она.

– О чем?

– Об этой вечеринке. Пару месяцев назад – даже месяц назад – я бы ни за что не пошла.

– Из-за…

Он не закончил фразу, но в этом и не было необходимости. У нее был миллион всевозможных концовок, и каждая была верной.

Из-за того, что случилось той ночью? Из-за Эллисон Леффертс?

Из‐за запаха члена Брэндона Фиппа, соленого и немытого?

Из-за того, как Эллисон ворвалась в комнату смеясь? Из-за того, что ее смех замер на кончике языка, оставив лишь эхо, когда Брэндон отстранился так сильно, что Сорока упала боком на пол, задыхаясь от собственной слюны и чего-то чужого?

И вот опять. Момент, о котором Сорока полгода изо всех сил старалась не думать.

В тот момент, когда ее лучшая подруга вошла, Сорока сосала член Брэндону Фиппу, как лаконично выразилась Клэр.

И Сорока, конечно, пыталась объяснить.

Но Эллисон ничего не хотела слушать. Эллисон вообще не хотела себя с этим связывать.

Теперь, в этой чернильно‐черной тьме, рядом с Беном, который лишь слегка покачивался, но ничем другим не выдавал, что выпил, Сороке показалось, что ту ночь она вспомнила лучше, чем когда-либо прежде. Теперь, когда прошло уже столько месяцев, ей все стало гораздо яснее, чем через несколько дней или недель после случившегося. Теперь Сорока вспомнила так ясно, что казалось, будто она переживает это снова и снова. И хотя она почти поверила в версию Эллисон, в ней всегда оставалась крупица правды. Где-то в глубине души Маргарет всегда знала, событий, рассказанных Эллисон, на самом деле вовсе не было. Эллисон даже не касалась настоящей правды. Не выдала даже подобия.

Наконец-то Сорока была готова вменить вину тому, на ком она лежала.

Бен так и ждал ее ответа, поэтому она улыбнулась и сказала:

– Теперь у меня есть кое-что, чего не было раньше.

Пусть попробует понять, что это значит. Это может быть что угодно.

Друзья. Уверенность.

Волшебная ручка.

Волшебный мир.

Они какое-то время шли молча, потом Бэн откашлялся и сказал:

– Знаю, сейчас не самое подходящее время, чтобы поднимать эту тему, но я просто хотел тебе сказать, что закончил работу по истории.

– Правда?

– Я подумал… что на твою долю выпало много стресса. Ты не отвечала на мои сообщения. Я тебя полностью понимаю, просто… не хотел откладывать до последнего. И решил, что могу избавить тебя хотя бы от одной проблемы.

– Все нормально, я понимаю. Скажу мисс Пил, что не имею к этой работе никакого отношения.

– Нет, нет, я имею в виду… я закончил ее за нас обоих.

Сорока повернулась и внимательно рассмотрела его лицо. Его щеки порозовели, но она не могла сказать, от водки это или от чего‐то другого.

– Я написал на ней твое имя. Вообще-то, я ее уже сдал. Надеюсь, ты не против, просто… Знаю, что ты пережила… В общем, я в курсе, что у тебя был дерьмовый год. Так что тут ничего особенного.

Что-то треснуло возле сердца Сороки – а может, треснуло в самом сердце длинной темной линией от левого предсердно-желудочкового клапана до правого желудочка. Всего на секунду она вновь увидела лицо мистера Джеймса в тот момент, когда он понял, что сейчас произойдет. Трещина в груди была широкой и длинной.

– Прости, – сказала она. – Я собиралась над ней поработать. Правда. Просто…

– Серьезно, все хорошо. Я знал, что мне необязательно это делать. Знал, что в итоге так и выйдет. Просто… Я хотел ее сделать. Ради тебя.

Когда все закончится, Сорока сможет отвести Бена в Близь. Сможет дать ему все, что он захочет – без преувеличения все. Но сегодня, сейчас она не могла дать ему почти ничего. Поэтому дала только самую малость – свою руку.

И когда она почувствовала, как его пальцы сжали ее, то подумала: «В другой жизни, в другой версии меня я бы желала только этого».

Но в этой жизни, в этой версии Маргарет не ощущала его пальцы, тепло его руки и то, как он становился выше, когда она прикасалась к нему. Сорока чувствовала лишь пустоту. Отсутствие эмоций – когда что-то должно быть, но этого нет. Словно что-то из нее вычерпали начисто, оставив лишь пустоту.

– Ты что, не слушала меня? Когда я сказал, что эти вещи созданы из тебя? Из тебя? И что ты совсем не безгранична, маленькая Сорока. Совсем-совсем.

Сорока повернула голову, чтобы взглянуть на Здешнего. Но если он и было там, то теперь стал слишком маленьким, чтобы его можно было увидеть.

И в это мгновение, даже держа за руку Бена, даже с этими людьми, которых она могла спокойно назвать своими друзьями, которые напились и танцевали вокруг нее, даже в ту чернильную ночь, которая приносила ей больше успокоения, чем весь мир за все это время, Сорока понимала: она была совершенно одинока.

Даже воображаемый друг отказался составить ей компанию. Но скоро это не будет иметь значения.

Очень скоро рядом с ней будет целый мир, полный людей, которые будут ее любить.

Людей, готовых сделать все, что она попросит.

Что угодно.

Начиная с сегодняшней ночи.

Десятую птицу…

Брэндон Фипп жил в умопомрачительно огромном доме посреди умопомрачительно огромных полей, в окружении множества умопомрачительно огромных амбаров, где его родители держали призовых скакунов. Это были не унылые кирпично-красные амбары с сушилками для табака, не длинные прямоугольные амбары, где ночевал скот города Даль. Амбары Брендона были восьмиугольными, ими можно было гордиться, каждый из них больше походил на дом интересной формы, нежели на здание, которое приходило в голову при слове «сарай».

Одну из скаковых лошадей Фиппы продали за четыреста тысяч долларов. А один из их самых значимых победителей (которого они не продали), по последним подсчетам, выиграл им больше трех миллионов. На сегодняшний день они растили тридцать семь лошадей.

Так что, как ни крути, семья Фиппов была богата.

Небольшая компания остановилась в конце подъездной аллеи, где заборы, окружавшие всю сотню с лишним акров их собственности, сталкивались с огромными железными воротами, которые казались совершенно неуместными посреди сельского пейзажа. Ворота были настолько велики, что в них врезали дверь обычного размера, на которой была панель с кнопками. Собравшись, Клэр уверенно подошла к ней, набрала несколько цифр, и дверь с довольным жужжанием открылась.

– Ты знаешь код? – спросил Люк.

– Брэндон поместил его на закрытой странице вечеринки в «Фейсбуке», – отозвалась Клэр.

– Естественно, Брэндон создал закрытую страницу для своей вечеринки, – проворчала Брианна.

– А как иначе он дал бы людям знать, как найти эти совершенно неприметные ворота? – ответил Джереми смеясь. Он взял Клэр за руку, и они прошли в дверь. Брианна и Люк последовали за ними, а Сорока с Беном замкнули шествие. Маргарет дала двери захлопнуться позади себя, закрыв компанию на территории собственности Фиппов.

Главный дом располагался в доброй полумиле от подъездной дорожки, и по мере того, как они подбирались все ближе и ближе, воспоминания Сороки о том вечере (шесть, а на самом деле – почти семь месяцев назад, да?) – становились все четче и четче, пока не стали настолько ясными, как будто это было вчера.

Маргарет тогда так напилась, что путь от парадных ворот до дома показался ей вечным, каждый шаг был личным наказанием за то, что она посмела родиться. Воспоминания о голых телах отца и тети были такими яркими, как след после того, как посмотришь на огонь и отведешь глаза, а потом видишь его очертания еще несколько минут. Куда бы она ни посмотрела, там были они: отец, обнаженный и застывший от стыда, и тетушка, прикрывшаяся руками.

Сороке хотелось сказать: «Не утруждайтесь. То, что я видела, вам из моей памяти никак не стереть». Но она не смогла ничего сказать. Не смогла выйти из комнаты. Не смогла отвернуться. Она даже моргнуть не смогла.

Это мгновение длилось целую вечность. Оно накрывало ее даже сейчас, черная дыра, которая засасывала все обратно, пожирала вселенную, меняла извилины мозга.

– Передумала? – спросил ее Бен.

Она поняла, что застыла на месте. Бен остановился в нескольких шагах перед ней. В какой-то момент им пришлось разомкнуть руки. Остальная часть группы шла в сорока-пятидесяти футах впереди. Чтобы догнать их, придется бежать трусцой.

Сорока моргала до тех пор, пока прошлое не исчезло настолько, чтобы она наконец-то смогла четко разглядеть Бена. Маргарет попыталась улыбнуться, а когда это не сработало, постаралась хотя бы не морщиться. А когда и это тоже не получилось, просто кивнула.

– Некоторые люди на вечеринке будут мне не рады, – сказала она.

– Кто, Брэндон? Эллисон? Шли их на хрен.

– Но это их территория. Я здесь незваная гостья.

– Это вечеринка. На странице в «Фейсбуке», о которой говорила Клэр, было сказано «рады всем». Мы попадаем под категорию «все», правда? И ты видела размеры этого дома? Есть шанс, что ты их даже не встретишь.

Да, Сорока видела размеры дома. Ей приходилось бывать в этом доме. Она видела те его части, видеть которые было нельзя, все темные закоулки, куда обычно в такие вечера заходить запрещено.

Такие, как спальня Брэндона Фиппа.

Как тихие коридоры, которые их туда привели.

Как он тогда сказал?

«Я просто хочу поговорить».

Точно. Он просто хотел поговорить.

– Где Эллисон? – спросила тогда Сорока.

Ей нужно было найти Эллисон.

Она была очень, очень пьяная, а дом кружился перед глазами, и коридор кружился, и спальня Брэндона Фиппа.

Эллисон сумеет все исправить: Эллисон знает, что делать.

Эллисон всегда знала, что делать.

Кроме сегодняшнего вечера.

Сегодня вечером Сорока знала, что делать, и пусть земля теперь уйдет из-под ног Эллисон.

* * *

Два раза по дороге от передних ворот до парадного входа Бен спросил Сороку, не хочет ли она развернуться и свалить, пойти в кино, куда угодно, в любое место кроме вечеринки.

– Правда, – сказал он во второй раз, когда дверь была так близко, что Клэр уже протянула руку, чтобы ее открыть. – Можно заняться, чем ты захочешь. Я не против. Я и вечеринки не особо люблю.

– Мы пришли, – решительно сказала Сорока. – А мне надо в туалет.

– Можешь пописать в кустах. Я тебя прикрою.

Предложение было очаровательным, но Маргарет покачала головой и одним решительным движением, быстрым, чтобы не успеть передумать, позволила входной двери дома Брэндона Фиппа затянуть себя внутрь и совершенно неожиданно оказалась в громадной прихожей.

Дом был как живой.

У него имелись пульс и сердцебиение – такт громкой музыки, которая неустанно стучала откуда-то издалека. В прихожей было относительно пусто, но в арке слева от них Сорока видела то, что можно было точно описать только как рой тел. Она различила несколько человек, которых знала, но гораздо больше там присутствовало тех, кого она никогда раньше не видела.

– Я знаю вон того парня, – сказал Джереми, показывая пальцем. – Он из Эджвуда.

– У Брэндона много знакомых, – сказала Клэр, кивая со сведущим видом, как будто они с Брэндоном когда-то разговаривали, да еще и о его друзьях.

– Неужели музыка так и будет орать постоянно? – пожаловалась Брианна.

– Я опять голодный. Еда тут есть? – добавил Люк.

Сорока сделала шаг в сторону гостиной (точнее, в сторону этой гостиной, потому что дома у Брэндона Фиппа было несколько помещений с одинаковым назначением).

– А где мы возьмем выпивку? – спросил Джереми.

Сорока сделала еще один шаг в сторону гостиной.

– Здесь, кажется, жарко – сказала Клэр и понюхала свою подмышку.

– Обожаю эту песню! – взвизгнул Люк.

А Маргарет сделала еще шаг в сторону гостиной и, никем не замеченная, прижалась к стене из тел. Позволила втянуть себя в самую гущу.

* * *

Сороке стало легче, как только она скрылась из виду от Бена, Клэр и остальных, потому что тут она должна была справиться сама, а каждая секунда с ними была бы потрачена впустую. Маргарет не могла допустить, чтобы кто-то за ней проследил. Положиться можно только на себя, уже пора с этим смириться и жить дальше.

И она смирилась.

В доме Фиппов были установлены стробоскопы, которые мигали в такт музыке. Родители Брэндона часто уезжали из города, и они со старшим братом этим пользовались, чтобы устраивать глупые вечеринки. После этого приходилось вызывать уборщиков, чтобы те все почистили, починили, выловили пустые пивные банки из бассейна, и на этом все заканчивалось – до следующего раза, когда мистер и миссис Фипп отправлялись на юг Франции или куда там ездят отдыхать неслыханные богачи.

Толпа вокруг Сороки воняла дешевой выпивкой и пивом. Она старательно пробиралась сквозь нее, заглядывая в каждое лицо и ища то, которое хотела увидеть больше всего, что было несколько странно, потому что последние полгода она изо всех сил старалась его не замечать.

Но теперь ситуация изменилась, и вот Сорока здесь, все ищет, ищет и ищет.

Вечеринка и дом никак не кончались.

Комната шла за комнатой, все были набиты потными людьми, которые танцевали и пили, сидели на диванах или стояли в углу, пытаясь набраться смелости, чтобы сделать что-нибудь из перечисленного.

Здешний оставался маленьким, как блоха, приютившись где-то у нее в волосах. Она его не видела, но чувствовала, и от этого было не так одиноко.

Сорока прошла на кухню и прошмыгнула через французские двери на патио на заднем дворе. Она удивилась, что никто еще не успел прыгнуть в бассейн в одежде, но, если верить прежним событиям, это лишь вопрос времени.

Музыка здесь звенела так же громко: она лилась из наружных динамиков и отражалась от поверхности неподвижной воды.

И там, у ряда бочонков, склонившись над краном и пытаясь понять, почему он не работает, стоял человек, которого искала Сорока.

Брэндон Фипп.

И что еще лучше, Эллисон с ним не было.

Сорока укрылась в тени на заднем дворе и держалась там, подбираясь все ближе и ближе к бочонкам, оставаясь невидимой для любого, кто мог взглянуть в ее сторону.

Брэндон с кем-то спорил. Сорока узнала паренька, но не смогла вспомнить, как его зовут.

– Господи, я же сказал держи, мудила, – сказал Брэндон и грубо толкнул друга.

Сорока никогда не понимала эти «самцовые» выходки, когда парни обменивались тычками и подколами, яростно пытаясь доказать, что они не геи. Чем сильнее ты бил, тем больше становился похож на мужчину. И Брэндон ударил сильно. Пацан схватился за плечо и потер, а потом поднял средний палец:

– Отвали, говнюк, эта штука тяжелая.

– Ты – задница, – парировал Брэндон.

– Не такая, как у твоей мамаши.

А потом они оба рассмеялись, громко, гулко, взбесив Сороку.

– Не пашет. Какая-то гнида сломала. Какой придурок сцепил ручки? Сходи в дом, загляни под кухонную раковину. Мне нужен молоток, надо его чем-нибудь сдвинуть.

Парнишка, имя которого Сорока так и не вспомнила, послушно поднялся и прошел в двух футах от нее, чтобы выполнить приказ Брэндона.

Маргарет вышла из тени, по-прежнему оставаясь невидимой. Здесь были только она и Брэндон, а еще Здешний, маленький, как мошка, ночь и музыка, а потом…

Он обернулся.

– Боже мой! Я чуть не обосрался. Какого хера ты тут делаешь? – спросил он, подпрыгнув на месте.

Сороке это понравилось. Захотелось снова увидеть, как он подскакивает.

– В твоем посте на «Фейсбуке» сказано, что позвали всех, – сказал Сорока и улыбнулась.

– Да, тебе повезло, что Эллисон еще нет. Но она уже едет, так что на твоем месте я бы уже свалил домой.

– Меня не волнует Эллисон, – сказала Сорока. – Предложишь мне что-нибудь выпить?

Брэндон ухмыльнулся:

– Не верится, что у тебя хватает наглости тут появляться, Мэгс. Хотя подожди, как тебя звала Эллисон? Сорокой? Да уж, болтать ты умеешь. – Он оглядел ее с ног до головы. Явно не из хороших побуждений. – Так зачем ты сюда на самом деле явилась?

– Хочу показать тебе кое-что интересное.

– Что показать?

Сорока потянулась к своей рубашке. Именно для этой цели она завязала ее на талии узлом. Она долго продумывала этот момент, и все получилось именно так, как она себе представляла.

Она расстегнула верхнюю пуговицу.

– Кое-что очень интересное, – сказала она.

Брэндон поглядел ей за спину.

– Ты серьезно? – спросил он. – Я же сказал, что Эллисон уже едет.

– Значит, она еще не пришла, так?

Это был долгий момент.

Долгое мгновение, в течение которого Сорока лениво размышляла, вырос ли Брэндон Фипп в такого парня, который не станет пользоваться телом, которое может достаться ему просто так. Она допускала, что такое возможно, потому что в теории возможно что угодно. Так же возможно, что он отрастит крылья и начнет летать.

Но была ли такая вероятность?

– Иди сюда, – сказал он и махнул рукой в ее сторону. Когда Сорока подошла достаточно близко, он схватил ее за руку, без нежностей, и повел за собой вокруг задней части дома, подальше от кухни, от шума вечеринки, к другим французским дверям, которые были заперты. Он достал из кармана ключ, открыл их, и они скользнули внутрь.

Длинный коридор. Лестница.

Лестница, по которой когда-то вели Сороку.

Она снова позволила себя вести.

Но теперь она не была похожа на девушку из той истории. Она просто ненадолго ей притворилась.

Было так безумно приятно позволить другому человеку думать, что у него все под контролем, когда на самом деле было совершенно не так.

Дверь в конце коридора была закрыта. Брэндон открыл ее, втолкнул Сороку внутрь и проскользнул следом. Он бросил взгляд в коридор, чтобы убедиться, что за ними никто не шел, и быстро закрыл дверь.

В шкафу горел свет, который заливал спальню Брэндона Фиппа бледно-желтым сиянием.

Прежде чем Сорока успела остановить его, он прижал ее к стене.

И в следующее мгновение наклонился, чтобы ее поцеловать.

А еще через секунду она сильно оттолкнула его и сказала:

– Я же говорю, что хочу тебе кое-что показать.

– Мне не интересно с тобой болтать, сука, – ответил Брэндон. Его голос стал совсем хриплым и напряженным. Сорока закатила глаза:

– Поверь, ты захочешь на это посмотреть, – сказала она.

Прежде чем он успел ответить, она вытащила из кармана ручку и тут же сняла колпачок, а в следующую секунду махнула по воздуху три раза и нарисовала идеальную освещенную дверь.

– Какого хрена? – спросил Брэндон. Он толкнул Сороку, несмотря на то что она уже была прижата к стене и не могла никуда уйти. – Что это за хрень?

Взмах запястья – а вот и дверная ручка.

Еще один взмах – и дверь открылась.

Сильный толчок – и вот Брэндон Фипп уже упал в Близкий.

Сорока грациозно шагнула вслед за ним и захлопнула дверь.

* * *

Брэндона Фиппа к исключительному восторгу Сороки вырвало.

Долго, тяжело и громко, на четвереньках, его рвало в траву, и он едва дышал.

– Теперь ты уже не такой крутой парень, правда, Брэнди? – дразнила его Маргарет, пнув ботинком, а потом пнула еще сильнее, потому что ей это понравилось.

– Что за дрянь ты мне дала? Что случилось?

– Думаешь, я накачала тебя наркотой? Вот блин. Надо было тебя накачать. Получилась бы первоклассная карма, да? То есть знаю, меня тогда не пришлось накачивать, но еще я знаю, что ты не стесняешься подсыпать дрянь девушкам в стаканчики. Верно, Бренди?

– Хватит меня так звать.

– Встань с травы. Смотришься убого.

И хотя Брэндон Фипп прожил всю жизнь в безопасности и никто его ни разу не называл убогим, это слово его несколько оживило. Он медленно поднялся на ноги и стер с подбородка брызги рвоты.

– Где мы? – спросил он. Его голос стал тише. Он сам стал меньше ростом. Либо это было воображение Сороки, либо Близкий сжал Брэндона Фиппа на целых два дюйма.

– Добро пожаловать в Близкий. Круто, да?

– Мы были… у меня в спальне…

– И теперь мы тут, ага. Привыкай скорее, если получится, а то ты начинаешь повторяться.

– Ты использовала меня, – сказал Брэндон. Положил руку на затылок и потер его.

– Не больше, чем ты использовал меня, – ответила Сорока.

Тут глаза Брэндона расширились, и Маргарет поняла, что он вспомнил ту самую ночь, которую вспоминала и она. Ночь, которую они оба пытались вспомнить и не хотели вспоминать – каждый день с тех пор, как это случилось.

Ту самую ночь, которая изменила ее память. Проскользнула в нее, деформировалась и мутировала, порой вспоминаясь ясно, а порой – расплывчато.

Но не теперь.

Теперь она наконец знала.

Или… наконец позволила себе узнать.

Наконец Сорока позволила себе вспомнить, что произошло.

Ночью Брэндон Фипп привел ее к себе в спальню и не давал уйти.

– Знаешь, о чем я ужасно много думала, Брэндон? – спросила Маргарет. Она посмотрела вниз на Близкий – туда, где фигура вдалеке как раз выходила в маленькую белую калитку, которая хранила город в целости и сохранности. – Я ужасно много думала о том, сколько раз девушка должна сказать «нет», прежде чем парень действительно ей поверит. Ты просишь девушку пососать член, а она говорит «да» – ну и отлично, правда? Но что, если она говорит «нет»? Тут ее приходится убеждать.

– Ты не делала ничего такого, чего сама бы не хотела.

– Что я хотела, так это найти лучшую подругу. И ты сказал, что поможешь, помнишь? Сказал, что знаешь, где она.

– Слушай, это ты начала меня целовать, – сказал Брэндон, – и логика психички этого не изменит.

– Да, – сказала Сорока кивая, – такое было. Я поцеловала тебя, Брэндон. Это была худшая ночь в моей жизни, и я думала, что смогу изменить ее, поцеловав тебя. Но теперь я вспомнила. Помню, как отстранилась. И извинилась. И попыталась уйти, чтобы найти Эллисон.

– Я не обязан выслушивать это дерьмо, – сказал Брэндон, но не сдвинулся с места. Может быть, он не мог пошевелиться. Казалось, он прирос к земле и только чуть покачивался на воображаемом ветру.

– А ты схватил меня за руку и… Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. Ты все сам знаешь.

Он схватил ее за руку так сильно, что на следующий день она проснулась с синяками.

И толкнул ее на колени так сильно, что на следующий день она проснулась с синяками.

И схватил ее за волосы, чтобы она не могла поворачивать голову.

И сказал: «Открывай, а не то я вставлю его куда-нибудь в другое место».

Сорока зажмурилась так, что яркий день Близкого стал красным сиянием, просвечивавшим сквозь кожу век.

Сколько раз она говорила «нет»?

До того как в итоге сделала это.

– Знаешь, о чем еще я много думала? – спросила она, снова открывая глаза. Брэндон по-прежнему оставался на месте. Фигура, поднимавшаяся по склону холма, была как нельзя вовремя.

– О чем? – спросил он.

– Почему девушки верят своему парню больше, чем лучшей подруге. – Сорока сделала паузу. Ее сердце, когда она подумала о Эллисон, сжалось вдвое. Застряло в узком месте не по размеру. – Думаю, это потому, что она, скорее всего, уже не была моей лучшей подругой. И, видимо, она перестала ей быть еще до того, как все случилось, да? Иначе… почему Эллисон не поверила, когда я сказала ей, что ты меня заставил?

– Я НЕ ЗАСТАВЛЯЛ тебя НИЧЕГО делать! – крикнул Брэндон, и его голос отозвался эхом, хотя отразиться нигде не мог. Он просто повторялся и повторялся, пока не отдалился настолько, что его уже было не услышать.

– Именно так я себе и говорила, – призналась Сорока. – Так было легче заснуть ночью, если в это верить. Но теперь будет легче, если я просто скажу правду, и мы все будем дальше жить своей жизнью. Правда, Элли?

Глаза Брэндона расширились. Он так быстро обернулся, что чуть не упал, а прямо за ним была Эллисон – такая же красивая, злая и жесткая, какой ее помнила Сорока.

– Это как-то нездорово, – сказала Эллисон-из-Близи.

– Детка? Детка, где мы? – спросил Брэндон и бросился к Эллисон, но она ловко уклонилась от него, шагнув в сторону, и он промахнулся, упав на колени.

– Я имею в виду, ты могла бы позвать кого угодно, – продолжила Эллисон, – но меня? Это совершенно нездорово, Сорока. Мне нравится.

– Я так и подумала, – сказала Маргарет.

Эллисон повернулась к Брэндону, который снова поднялся на ноги и поворачивал голову то к одной, то к другой девушке. На его лице появилось беспокойство, когда он понял, что здесь что-то не так.

– Ладно, давай покончим с этим? Тебе повезло, что я мало ела в обед.

И она стала расти.

И раскрываться.

А потом крики.

И кровь.

Сорока уселась на траву, вытянув перед собой ноги, скрестив их в лодыжках, и откинулась на локти, чувствуя тепло близкого солнца на лице. Лучше и описать нельзя. Мистер Джеймс аккуратно скользнул в горло своему монстру, а Брэндон боролся и махал руками. Эллисон словно играла с ним, вгрызаясь в кости ног, а потом почти позволила ему сбежать ползком по траве, прежде чем опуститься на колени и снова его схватить.

На тенниски Сороки брызнула аккуратная струйка крови.

На этот раз ее было значительно больше.

Сорока поняла, что так ей нравится даже сильнее.

* * *

Когда все закончилось, и Эллисон-из-Близи спустилась с холма, вытирая красное пятнышко в уголке рта, Сорока повернулась, чтобы уйти на собственный двор (ну когда же ей больше не придется туда возвращаться!), и увидела Здешнего, теперь уже почти похожего на человека, который преградил ей путь.

– Ты заметила воду?

Сорока не замечала, но теперь она огляделась и увидела – просторный темный океан Близкого теперь был ближе, чем когда-либо. Еще немного, и он достал бы до города.

Сорока нахмурилась: «Зачем он это делает? Я такого не приказывала».

– У тебя сложилось впечатление, что можно отдать приказ подсознанию, и оно всегда тебе будет подчиняться?

– Господи, неужели ты только и делаешь, что несешь какую-то загадочную чушь, пока я пытаюсь исполнить реальные полезные вещи?

Здешний задумался:

– Ты намекаешь, что было полезно проглотить учителя английского и парня, который однажды сунул свой член тебе в горло?

– Наверное, полезно – не совсем то слово. Но это точно было оправданно.

– Ты уже закончила?

– Закончила с чем?

– С местью.

– В твоих устах это звучит так серьезно.

– Из твоих уст это звучит пренебрежительно.

– Ну тогда ответ – нет. У меня еще несколько человек на примете.

– И тебя не волнуют последствия?

– Какие последствия?

– Как твоя голова, Сорока?

Она коснулась затылка, только сейчас заметив тупую пульсацию, которая вернулась после окончательного исчезновения Брэндона Фиппа.

– Все нормально. Я становлюсь сильнее.

– Ты становишься слабее. Ты не можешь так продолжать.

– Вот увидишь.

Она попыталась обойти его, чтобы добраться до садового сарая, но существо выросло до размера слона с несколькими парами огромных бивней.

– У меня здесь есть тело, Сорока. Есть твердость. Я бы не стал испытывать удачу.

– Мне не нужна удача, – возразила Маргарет, – у меня есть кое-что гораздо лучше.

И движением, которое стало у нее хорошо получаться, она сняла колпачок с ручки и нарисовала дверной проем.

Она не пробовала этого раньше – рисовать проем в Близкий.

Чтобы вернуться в Далекий, она всегда пользовалась сараем.

Но все шло так хорошо.

И все, чего она хотела, исполнялось.

Поэтому она решила попробовать.

И, конечно же, все получилось.

Дверь привела ее прямо в спальню Брэндона.

Обратно на вечеринку. Обратно…

* * *

К Эллисон.

Сорока еще не успела переступить порог и уйти из Близкого, как дверь в спальню Брэндона распахнулась, и вот она, настоящая Эллисон, с шелковистыми светлыми волосами, безупречной кожей, скулами, руками и ногами, со ртом, сжатым в злую линию, с которой Сорока уже была знакома, и, несмотря ни на что, почувствовала себя сейчас как дома.

– Элли, – сказала Маргарет.

– Какого хрена ты здесь делаешь, Сорока? – сказала Эллисон. Язык у нее был точно таким же, каким его помнила подруга: злобным, острым, способным в одно мгновение свернуться и стать сладким, приторным. Сорока больше никогда не встречала никого, кто мог бы так контролировать свой голос, как Эллисон. Она умела говорить на все лады. Быть близкой подругой или страшным врагом. Нежным шепотом или криком, который соперничал с громом. В этом голосе было что-то от бабочки и что-то от дракона.

Когда Сорока не ответила, Эллисон ворвалась в комнату, как ураган, прямиком направляясь к шкафу Брэндона, где по-прежнему горел свет, и яростно распахнула дверь:

– Где он?

Сороке пришлось сдержать смех, скомкать его и отбросить прочь:

– Думаешь, Брэндон прячется в шкафу?

Эллисон не ответила, но встала на четвереньки и заглянула под кровать.

На этот раз Сорока не удержалась и расхохоталась так громко, что комната раскололась надвое:

– Думаешь, Брэндон под кроватью? Да ладно, Элли, это ведь не мыльная опера.

– Элизабет с Бриттани видели, как вы вместе шли позади дома. Я знаю, что он где-то здесь.

– Может, за занавесками? Можно включить свет, так искать проще.

Эллисон и впрямь включила свет и действительно заглянула за шторы, а потом засомневалась, потому что хоть спальня Брэндона была больше, чем у среднего старшеклассника, мест, где он мог бы спрятаться, здесь не так много. Стоя у одного из окон, она сложила руки рупором, приставила их к стеклу и выглянула в ночь.

– Ты думаешь, Брэндон выпрыгнул из окна второго этажа? Господи, Эллисон, если его первый раз особо не заботило, что его могут застукать, почему ты думаешь, что на этот раз будет по-другому?

– На этот раз? Так ты признаешь, что он был здесь? – спросила Эллисон, обернувшись так быстро, что волосы веером разлетелись вокруг головы.

– Он был здесь. Ему пришлось уйти. Он передавал тебе привет.

– Что ты несешь? Что ты тут вообще делаешь?

– Здесь – в смысле в спальне у Брэндона? Или здесь, на вечеринке?

– И то, и другое.

– Ну это же вечеринка. Ты же знаешь, как я их люблю.

– Клянусь богом, Сорока… – Эллисон начала ходить мелкими кругами по ковру Брэндона. – Может, ты просто скажешь мне, где он?

– Будет трудно объяснить. Но я могу тебе показать.

– Показать? Для тебя это какая-то гребаная игра? Я однажды уже разрушила твою жизнь, Сорока, мне для этого и стараться не пришлось. Представь, что я могу сделать, если действительно захочу.

– От страха трясусь, честно, – сухо сказала Маргарет – Так ты хочешь, чтобы я отвела тебя к нему или нет?

– Да. Я хочу увидеть Брэндона.

– Тогда ладно. Иди за мной.

Скорее хватай

Эллисон не упала на колени, когда вошла через дверь в яркий день Близи, потому что она не позволяла себе проявлять слабость. Эллисон не тошнило, она не держалась за живот и никак не реагировала, только сцепила руки перед пупком. Сорока уловила едва участившееся дыхание, но кроме этого бывшая лучшая подруга вела себя так, словно это было совершенно нормально – пройти в дверь спальни и оказаться в совершенно новом мире.

– Что это за место? – спросила Эллисон.

– Тебе нравится? Я сама его создала. Оно называется Близь.

Сорока наблюдала, как подруга это приняла. Ее глаза метнулись над крошечным городком у подножия холма и водами, которые стали за такое короткое время еще ближе и теперь уже подбирались к основанию белого деревянного забора, окружавшего фотографически точную копию Дали.

Наконец взгляд Эллисон остановился на маленьком клочке травы в пяти-шести футах от них.

Клочок травы, на котором было что-то очень похожее на…

– Это…

Но Эллисон не смогла закончить фразу. В золотистом солнечном свете Близи сияло пятно крови Брэндона Фиппа, словно сотканное из тысячи огоньков. Пятно было таким ярким, что у Сороки защипало в глазах, но она заставила себя на него посмотреть, потому что нашла в этом что-то успокаивающее – физическое доказательство того, что Брэндон Фипп был здесь, живой, а теперь – погляди! Кровь! – он неоспоримо умер.

– Что ты с ним сделала? – спросила Эллисон тихим, но ровным голосом.

– Я его не трогала, – ответила Сорока и с радостью подумала, что это действительно так.

– Где мы?

– В Близи. Я же тебе сказала.

– Не бывает такого города – Близь.

– Просто это ты там не была.

– Ты сказала, что сотворила его. Что ты имела в виду?

– Именно то, что сказала. Это не фокус.

– Ты создала… город?

– Мир, – поправила Сорока.

Эллисон кивнула.

– Близь, – повторила она, и из ее уст это слово прозвучало куда значительнее, чем было на самом деле. Как проклятие. Как воспоминание.

– Где Брэндон?

– Ему нездоровится.

– Так, может прекратишь это дерьмо, Сорока? Может хоть раз в жизни попытаешься вести себя нормально? Ты можешь мне просто ответить? Я знаю, что ты его ранила или…

Она замялась, не в силах заставить себя высказать другой вариант – что Сорока не ранила Брэндона, а убила.

– Ладно, – фыркнула Маргарет, недовольная тем, что Эллисон попала в мир, созданный Сорокой, и повела себя равнодушно, непочтительно, без благоговения, словно от нее просили слишком много, ине испугалась.

– Он умер. Я его убила. Теперь ты довольна?

Эллисон не заплакала. Честно говоря, выражение ее лица почти не изменилось. Она просто кивнула, как бы в знак того, что поняла, а потом долго молчала, и с каждой секундой молчания Сорока становилась все злее и злее.

– Тебе нечего сказать?

– А что ты хочешь от меня услышать, Сорока? Я не буду умолять тебя его вернуть. Это так не работает.

– Может быть, здесь это так и работает, – возразила Маргарет.

В глазах Эллисон загорелись маленькие огоньки – крохотный проблеск надежды.

– Неужели? – спросила она.

– Нет, прости, – ответила Сорока, наслаждаясь тем, как опустились плечи Эллисон, как она закрыла лицо руками, как покраснели ее щеки и покрылись пятнами, когда она убрала руки.

– Ненавижу тебя, – сказала Эллисон, и слова вышли криком, хоть и были не громче шепота. – Я всегда тебя ненавидела. С той минуты, как встретила. Знаешь, в чем твоя проблема, Сорока? Ты была одержима мной. Поначалу было забавно с тобой дружить – ты исполняла практически все, что я просила. Это как иметь личную группу поддержки. Но довольно скоро это стало просто противно.

– Пытаешься задеть мои чувства?

– Как будто у тебя есть чувства, которые можно задеть, – парировала Эллисон. С минуту они просто смотрели друг на друга.

И тут – совершенно ни с того ни с сего – Сорока поняла, что Эллисон начала плакать.

– Черт, – сказала она, вытирая щеки дрожащими руками. – Ты убила его?

– Он заслужил то, что получил, – сказала Сорока.

– Потому что был моим, а не твоим? Потому что я бы тысячу раз предпочла его тебе? Потому что однажды он заставил тебя сосать его член на вечеринке?

Сорока так сильно прикусила нижнюю губу, что перед глазами поплыли белые точки.

– Что ты сказала? – спросила она.

– Думаешь, я обрадовалась, что мой парень сунул член тебе в рот, Сорока? Естественно, нет. Но неужели из-за этого надо было его убивать?

– Ты сказала…

– Да знаю я, что сказала. Я говорила, что не верю тебе, да? Говорила, что ты дерьмовая подруга, которая пыталась увести у меня парня, да? Не смеши меня, Сорока. Хотела бы я, чтобы ты была мне настолько интересна, чтобы до такого докатиться.

Маргарет слышала шум океана у себя в ушах, и на мгновение ей показалось, что вода подобралась так близко, что теперь волны эхом отдаются в ней самой, но нет. Это шумела ее собственная кровь, густая и горячая, пульсировавшая по венам.

– Ты знала, что он со мной сделал и…

– Ну хватит уже, Сорока. Если бы у меня был доллар за каждого парня, который совал член мне в рот, не спросив, я бы уже была офигеть как богата, и мне не нужны были деньги с лошадей Брэндона Фиппа. Так что да. Мне бы чертовски хотелось, чтобы ты не убивала моего парня, но не столько из‐за того, что я его сильно любила, а потому, что ты разрушила все мои планы на жизнь.

Эллисон перестала плакать, и ее лицо уже было не такое красное, но руки по-прежнему дрожали. Лишь теперь Сорока поняла, что они дрожали не от печали, а от гнева – того, который наполнял тело Эллисон с самого момента ее зачатия.

Надо же.

И подумать только, Сороке когда-то нравилась эта девушка.

Перед ней стояла бедная, злая девчонка в очень короткой юбке и лифчике, который едва не выталкивал грудь из футболки. Сердитая, потерянная девчонка, которая научила Сороку, как наносить блеск для губ и не слизывать его, как надевать презерватив на банан, как заплетать волосы, и как вести себя так, как будто тебе нет дела ни до чего на свете. Сорока думала, что эта последняя часть была трюком, очередной уловкой, которой Эллисон Леффертс цепляла парней, но это было совсем не так. Эллисон действительно не заботило ничто на свете.

Было приятно наконец-то это узнать.

Но не настолько приятно, чтобы взять и передумать, но все равно. Прелесть была в том, что Эллисон погибнет именно такой, какой была при жизни: бешеной безжалостной сукой.

Сорока наблюдала, как далекая фигура открыла ворота, которые защищали крохотный городок Близкий от посягательств моря. Ей пришлось пройти несколько футов по щиколотку воды, прежде чем начался склон, и она снова оказалась на холме, послушно тащась к Сороке и Эллисон.

– Если ты не против, я бы хотела попасть домой, – сказала Эллисон. Но это было больше похоже на требование. Она скрестила руки на груди, и краем глаза Сорока увидела, как фигура у подножия холма остановилась, не зная, что ей делать.

– Домой? – повторила Сорока. – К сожалению, я вынуждена тебе сообщить, что это недопустимо.

– Ты что, пытаешься мне угрожать? – Эллисон фыркнула. – Обхохочешься.

Она нетерпеливо огляделась.

– Нас сюда привела дверь, так что я предполагаю, что та же самая дверь выведет нас обратно.

– Я же сказала, что это недопустимо.

– Серьезно, Сорока, ты собираешься меня убить?

Начались гляделки.

МаргаретСорока моргнула первой.

Эллисон снова осмотрелась и остановила взгляд на чем-то, что было в стороне от Сороки. Маргарет тоже это увидела: тонкий контур двери, которую Сорока нарисовала в спальне Брэндона. Должно быть, она забыла закрыть ее за собой, потому что сквозь нее мерцая, как дрожавший от жары воздух, виднелись очертания спальни Брэндона Фиппа – не застеленная кровать, одежда, лежавшая кучей перед тумбочкой, комод, на который кто-то поставил фотографию в рамке, где он с Эллисон смеется, пока они вместе едят рожок с мороженым (может, это подарок от Эллисон?).

Сорока сделала шаг вперед, преграждая ей путь, но она стояла слишком далеко, чтобы дотянуться и закрыть дверь. Кроме того, Эллисон увидела сарай Близкого и его дверной проем, который приведет ее на задний двор Сороки. В тихую ночь Дали, наполненную стрекотом сверчков. В свет луны на неподвижных водах надземного бассейна. К плавучему кругу в форме лебедя, который теперь стал бесполезен из-за тысячи порезов от лезвия бритвы.

Фигура у подножия холма так и стояла неподвижно, и Сорока чувствовала, как что-то внутри нее тоже застряло, как шестеренка, которая перестала вращаться от грязи и долгих лет плохого ухода, потому что ее как следует не чистили, кормили макаронами с сыром над кухонной раковиной, пока мать рвало в ванной.

– Ты была моей лучшей подругой, – прошептала Сорока.

Эллисон закатила глаза:

– Серьезно? Назови хоть три вещи, которые бы нас объединяли, Сорока. Ты как пиявка. Или та зверюшка, которая сигает за друзьями со скалы…

– Лемминг, – прошептала Маргарет.

– Сначала Эрин… В смысле, боже мой, она же на шесть лет старше тебя, а ты ждала, что она останется твоей лучшей подругой, будет с тобой тусить и повсюду брать с собой. Потом была я, а теперь кто? Клэр Браун? Бен? – Эллисон снова закатила глаза и на этот раз рассмеялась от души. – Я вижу, как ты сидишь с ними на обеде. Совсем скатилась, Сорока. По крайней мере, теперь у тебя есть хороший шанс, что ты кому-то понравишься в ответ. Только жаль, что они неудачники.

– Я тебе не верю, – ответила Маргарет. – Я не верю тебе – мы были подругами много лет, Эллисон, и ты говоришь…

– Я говорю, что ты раздражала меня с самого начала, именно это я и хочу до тебя донести. Но и от тебя была польза. Ты всегда была рядом, когда мне было скучно, когда я хотела чем-нибудь заняться. Но потом ты очень быстро стала бесполезной, Сорока. Потом ты пошла и отсосала моему парню. Ясно, как это работает?

– Но я не…

– Не напивайся до потери сознания и не позволяй парням увести тебя к себе в спальню. Тут же все чертовски ясно, – сказала Эллисон.

– Это не так работает, – возразила Сорока, и ее голос стал немного громче, а фигура у подножия холма сделала еще один неуверенный шаг вверх. – Тут нет моей вины.

– Как скажешь. Вещай и дальше, чтобы тебя перестали клеймить шлюшкой. Мне это не интересно. И я иду домой.

Эллисон пошла так быстро, что застала Сороку врасплох, и прежде чем та поняла, что происходит, Эллисон сильно ее толкнула. Маргарет упала на колени на вершине холма, а яркое солнце припекало, пока она смотрела, как Эллисон решительно заходит в спальню Брэндона, ни разу не оглянувшись, как она захлопывает за собой дверь, закрывая склон холма, закрывая солнечный свет, закрывая Сороку, также как почти семь месяцев назад, когда она приняла сторону Брэндона Фиппа и больше ни словом не обмолвилась с Маргарет.

Сорока осталась стоять на коленях. Она позволила себе сесть и дала солнцу согреть лицо, дала звукам океана заглушить все остальное.

А потом она глубоко вздохнула и поднялась на ноги.

Что ты делаешь? Я думал, что на этом все и закончится.

Но Сорока никак не могла сосредоточиться. Она до сих пор слышала, как кровь стучит у нее в ушах. Кожа была горячей и липкой. Ее переполнял гнев, который гудел и пульсировал, который никак не хотел стихать, который нужно было выпустить.

И поэтому Маргарет решила дать ему выход.

Она позволила гневу овладеть собой.

Девочка достала ручку. И открыла еще одну дверь.

* * *

Сорока не была уверена, что это сработает, потому что никогда раньше не была в этой комнате, но как только она вошла внутрь, то поняла, что у нее получилось. Вот мини-холодильник в углу. И узкая двуспальная кровать. И письменный стол, и шкаф. Все обычное и одинаковое в своей простоте.

В углу стоял аккуратно свернутый коврик для йоги. На кровати лежали сложенные тренировочные штаны. На стене висел плакат с изображением женщины, стоявшей по щиколотку в океане. На нем каллиграфическим почерком было написано: «У тебя есть лишь ты сам! Погляди! Сделай! Стань!»

Рюкзак цвета хаки, прислоненный к тумбочке.

Стены из шлакоблоков, которые объединяли все комнаты общежитий в Америке.

Эрин не было дома.

Сорока заставила себя успокоиться. Она нашла в себе гнев, который тек по телу, и сосредоточилась на том, чтобы успокоить его, сфокусировать, направить на единственную цель.

Она осмотрела то место, в которое ушла из дома сестра.

Там не было даже фотографии кого-то из семьи Льюисов. Нет, здесь была Эрин и группа девушек в одежде для йоги. Здесь была Эрин с парнем, который, возможно, был ее бойфрендом. Они обнимались, и камера поймала их смех. Парень повернулся к Эрин, как будто только что поцеловал ее или только-только собрался это сделать. Здесь была Эрин в сложной асане, ее ноги были скрещены так, что даже смотреть больно, а одной рукой она касалась земли. Ее глаза закрыты, а лицо выглядело совершенно безмятежным, как будто это движение легкое, естественное, удобное.

Она подняла последнюю фотографию, осторожно открыла простую металлическую рамку и вытащила снимок, как археолог, выкапывающий что-то хрупкое и старое.

За первой последовали еще две фотографии Эрин, и на обеих она была изображена в одинаковых позах, с одинаковым выражением безмятежности на лице.

Сорока аккуратно разорвала их пополам.

Потом она переключила внимание на остальную часть комнаты. И начала методично все уничтожать.

В корзинке на холодильнике Маргарет нашла острый кухонный нож, которым разрезала простыни, одеяло и занавески Эрин – сделала длинные глубокие разрезы, когда добралась до подушек, от которых перья разлетелись по воздуху. Потом разбила остальные рамки и разорвала все фотографии на куски. Она испытала особое чувство удовлетворения, когда сорвала плакат со стены – что эта фигня вообще значит? «Погляди! Сделай! Стань!» Это было так похоже на Эрин – вкладывать столько энергии в мотивирующие надписи, которые на деле оказываются бессмысленными, если над ними задуматься.

С помощью ножа Сорока разрезала всю одежду Эрин на ленты, опустошила шкаф, убедившись, что ничего не осталось нетронутым. Чувственные бюстгальтеры. Дорогие штаны для йоги. Футболки с надписями типа «Дыши», «Будь», «Люби». Потом она сосредоточила внимание на столе, разрезала все бумаги, перевернула ящики и наконец молотком, который нашла в небольшом наборе инструментов под кроватью сестры, разбила ноутбук, вдребезги, на миллион кусочков пластика, металла и проволоки. Невосполнимый урон.

Сорока на минуту остановилась посреди комнаты, чтобы поискать Здешнего.

Вон он, в одном из верхних углов комнаты, где стена соединялась с потолком: крохотный паучок на крохотной паутинке, который наблюдал за ней.

Закончив, Маргарет подумала, не оставить ли записку.

Но решила воздать должное сестре.

Если Эрин всерьез задумается, то и так точно поймет, кто это сделал.

Поэтому Сорока просто нарисовала себе другую дверь и оставила беспорядок за спиной.

* * *

Следующий человек, которого она посетила, оказался дома. Сорока осознала это мгновенно, так чувствуешь покалывание на коже, когда кто-то за тобой наблюдает.

Она оказалась в гостиной небольшого домика. В центре комнаты, напротив телевизора, стоял синий двухместный диванчик, который казался слишком большим для такого жилья. Ей было видно кухню через проем в стене и ванную в конце короткого коридора, который заканчивался открытой дверью.

А вот и он, Габриэль Льюис, крепко спит.

Отец Сороки всегда рано ложился спать. Ей часто приходилось будить его на диване во время финальных титров фильма, который он потом совершенно не помнил. Он всегда просыпался раньше всех в доме, всегда готовил что‐нибудь к завтраку, потягивал кофе из зеленой кружки, на которой красными буквами было написано: «Папа № 1!» Это был подарок от Сороки и Эрин на какой-то День отца.

Почти смешно, насколько не права оказалась та кружка. Сороке даже пришлось прикрыть рот ладошкой, чтобы приглушить хохоток, который поднялся из живота.

Она задумалась, сумеет ли найти ему кружку с надписью: «Засранец № 1!» или «Мудак № 1!» Или «Разрушитель семей № 1!»

Любое из этих высказываний было бы более точным, чем то, которое они выбрали.

Что ж, ты пожила, получила урок и перестала покупать дешевые кружки из «Холлмарка» для тех, кто их не заслуживает.

Сорока пошла по коридору.

Она снова увидела под потолком Здешнего и снова в образе паука. Он все еще наблюдал за ней.

На мгновение Маргарет задумалась, спит ли тетя рядом с отцом. Что, если они прижимаются друг к другу в каком-то нежном сонном объятии.

Станет ей от этого легче или труднее?

Если бы они оказались вместе, разве бы это что-нибудь изменило? Разве бы это как-то загладило оскорбление от того, что Сорока вошла к ним посреди полового акта? Разве это уменьшило бы шрамы, которые она неизбежно перенесла, увидев отца и тетю голыми?

Если бы это была, как говорят, настоящая любовь? Изменило бы это что-нибудь?

Сорока так не думала, но почувствовала некоторое облегчение, когда открыла дверь спальни и увидела, что отец спит один, высунув ногу из‐под одеяла. Он тихо похрапывал, звук был похож на кошачье мурлыканье.

Она позволила себе секунду понаблюдать за ним, а потом включила свет.

Он мгновенно пошевелился, прикрыл глаза рукой, потом потер их и поднял голову, недоуменно моргая, привыкая к внезапному яркому свету:

– Сорока? Милая? Это ты?

Маргарет заставила себя улыбнуться:

– Папа, я хочу показать тебе кое-что очень крутое. Тебе понравится.

* * *

Она задумалась.

А что если привести в Близкий Энн-Мэри.

Можно, если Энн-Мэри дома.

Но дом оказался пуст, когда Сорока покончила с отцом, и теперь она чувствовала себя спокойнее, гнев в ее теле утихал с каждой минутой.

Она не смогла найти ничего, что привело бы ее к матери.

Маргарет даже прикоснулась рукой к своей щеке, чтобы проверить, не осталось ли боли на том месте, куда Энн-Мэри ее ударила.

Но и она исчезла.

Она подумала о том, чтобы оставить записку. Но что бы она ей написала?

Ты была дерьмовой мамой. Теперь я в лучшем месте.

Все, что она писала, слишком походило на обычную записку самоубийцы.

Но это не было самоубийством. Это было почти полной его противоположностью. Это совершенно новая жизнь.

Значит, Сорока не оставит записки.

Вместо этого она стояла в дверях спальни матери и пыталась вспомнить что‐нибудь приятное. Счастливые времена и трезвую Энн-Мэри.

И вспомнила: Эрин и Сороку. Сороке было около четырех, а Эрин – десять. Они смеялись и тогда еще дружили. Они прокрались в спальню родителей рождественским утром. Дома пахло сосновыми иголками и глинтвейном. Они заползли под одеяло. Их ноги и руки спутались с родительскими. Мягкость и тепло. Кто-то целовал Сороку в голову. Кто-то назвал ее милой. Девочка натянула на голову одеяло, и ей почудилось, что она под водой.

А потом наступила летняя ночь. Сороке – пять или шесть, Эрин – одиннадцать или двенадцать. Габриэль бросился в бассейн. Энн-Мэри загорала на платформе бассейна. Сорока держалась за лестницу, чтобы оставаться на дне. Эрин плавала под водой. Их глаза были открыты, они смотрели друг на друга через жжение хлорки и горящие легкие, которые молили о кислороде.

Дома не всегда было ужасно. Если она попробует, то точно это вспомнит.

Но и это счастье померкло. Так же, как и гнев. Его место заняла пустота.

Она отдавала предпочтение пустоте. С ней было по-домашнему уютно.

Она переоделась в купальник. Сорока любила купаться в лунном свете.

Ее кожа казалась серебристой, когда она держала руки под водой, и в этом свете легкая рябь делала ее похожей на морское существо, выросшее в глубине океана, который просто гость на суше.

Матрас-пицца врезался в стенку бассейна и поплыл к ней обратно, он мягко отскакивал от руки или ноги и продолжал свой цикл.

Сорока плавала на спине и смотрела в небо. Если сложить ладони по обе стороны лица, то не будет видно ничего, кроме кольца верхушек деревьев, окружавших их маленький участок на Пайн‐стрит, яркого шара почти полной луны, сияющих точек тысяч и тысяч звезд. На ночном небе было больше звезд, чем можно разглядеть. Во Вселенной было больше звезд, чем можно себе представить. Сорока это знала, и от этого ее переполняли чувства и радость, смирение и в то же время страх.

Она пробыла в Близком около часа.

Отец не закричал, когда мать из Близкого встала перед ним и раскрыла челюсть.

В его глазах было такое выражение… Как сказать. Как будто он знал, что заслужил это.

День выдался долгий.

Тело Сороки ныло от усилий, с которыми она переходила из одного мира в другой. Голова раскалывалась, даже когда она погружала ее в прохладную воду, даже когда закрывала глаза и сжимала большим и указательным пальцами то место на руке, которое Эрин когда-то назвала точкой давления.

От отца было не так много крови. Всего один аккуратный глоток – и все кончено.

Она осталась посмотреть, как ее мать из Близкого медленно спускается с холма.

– Когда ты вернешься, чтобы остаться? – спросила она, и Сорока улыбнулась, сказав:

– Скоро. Думаю, я уже со всем закончила.

Но в этом мире, в Дали, ее любимым занятием было оставаться в бассейне до тех пор, пока пальцы не сморщатся, пока в ушах не заплещется вода, пока глаза не покраснеют от хлорки. Она решила позволить себе провести еще одну ночь в чистой воде.

В запахе хлорки. Он ее успокаивал.

Как и маленькое красное пятнышко на ярко-зеленой траве, как и звук от одеяла Эрин, когда Сорока разрезала его кухонным ножом, как и выражение на лице отца.

Как и одиночество. Так же, как и звездное небо над ней, мерцавшее и сверкавшее, как будто оно было заполнено алмазами, а не шарами светящегося газа. Как и ощущение невесомости, погруженности в воду, плавучести, достаточной для того, чтобы плыть.

Все?

Сорока даже не заметила Здешнего, но вот он здесь, отдыхает на матрасе-пицце, маленькое существо, похожее на кошку, с когтями, которые опускались так низко, что касались поверхности воды.

– Приятно видеть в тебе не только насекомое.

Хорошо быть тихим. Можно сидеть, наблюдать и ни о чем не беспокоиться.

– Почему бы тебе не продолжить просто сидеть и наблюдать?

Я больше не в настроении слушать лекции.

Ты до сих пор не прислушивалась ни к одному моему совету. С чего ты взяла, что я пришел попробовать еще раз?

– Тогда зачем ты здесь?

Я всегда здесь, независимо от того, осознаешь ты мое присутствие или нет.

– Ну и ладно. Только не приставай ко мне. Мне нравилось быть одной.

Мы никогда не бываем по-настоящему одни. С нами всегда рядом мы сами.

Сорока фыркнула:

– Вот поэтому я тебя терпеть не могу. Никто так не говорит.

Ха, но ты так говоришь, – сказал он, а потом замолчал, и когда Сорока снова посмотрела на него, превратился во что-то вроде ребенка, поднявшего лицо к небу и смотревшего на звезды.

И поскольку ничто хорошее или мирное не длится вечно, Сорока начала различать голоса.

Два из них были со знакомыми тембрами, они поднимались и опускались, скользя вокруг дома, так что Маргарет узнала, кто это, прежде чем их увидела, прежде чем они вышли на залитый лунным светом задний двор и остановились, увидев ее. Один из них расхохотался.

– Погляди! Я же говорила, что с ней все в порядке, – сказала Клэр и, прежде чем Бен успел ответить, сняла платье и поднялась по лестнице на платформу, а потом прыгнула в бассейн с таким всплеском, что даже Бен, стоявший в трех или четырех футах от нее, промок.

– Клэр, какого черта? – сказал он, вытирая руки о шорты.

– Залезай, ворчун! Вода теплая! – отозвалась Клэр.

Она была пьяна. Сорока почувствовала запах, исходящий от нее волнами, еще до того, как Клэр приплыла к ней и обвила руками ее шею, словно не видела ее несколько недель.

– Почему ты ушла-а-а? – заскулила Клэр. Сорока изо всех сил старалась вырваться из ее мертвой хватки, не показавшись при этом грубой.

– Вечеринка была скучная, – сказала Маргарет. – Прости.

– Согласен, – поддакнул Бен. Он добрался до края бассейна, перегнулся через край и опустил руки в воду.

Сорока приблизилась к нему на шаг или два. Она понизила голос до шепота:

– Прости за кино. Мне просто надо было оттуда убраться.

Он пожал плечами:

– Не волнуйся, Мэгс. Я понимаю.

– Как-нибудь в другой раз, – сказала она, и он стал чуточку веселее.

– Сорока, твоя мама дома? – спросила Клэр. – Мне надо в туалет. Может мне просто пописать на улице?

– Ее нет, – ответила Сорока. – Можешь зайти. Дверь не заперта.

– О, хорошо. Когда я пытаюсь сходить в туалет на улице, то постоянно мочусь на себя.

– Это правда, – сказал Бен, когда Клэр выбралась из бассейна и, спотыкаясь, направилась к дому. – Я сам видел.

– Заткнись! – крикнула Клэр и с грохотом захлопнула за собою дверь.

Настал миг неловкости, когда Сорока и Бен внезапно остались одни.

– Так как прошла остальная часть вечеринки? – спросила Сорока.

– Ты ничего не упустила. Эллисон Леффертс все свернула минут через пятнадцать после того, как мы туда пришли.

– Неужели? – спросила Сорока. Она попыталась изобразить на лице удивление.

– Прости. Я знаю, она не твой любимчик.

– Вот уж точно нет, не волнуйся, от звука ее имени мне не хочется никого спонтанно обрызгать.

– Ха! Ладно, и то хорошо. Но да. Было очень странно. Она была… совершенно невменяемая. Вот просто бегала, выключала везде свет, отрубила стереосистему. Когда друзья Брэндона попытались с ней поговорить, она просто вышла из себя. Взбесилась. В смысле наехала на всех, разоралась… Взяла чей-то телефон и позвонила в полицию. После этого народ начал расходиться. Ну сама знаешь, чтобы добраться от дома Брэндона до улицы, нужна неделя. Но клянусь, я слышал, как она сказала по телефону, что…

– Что? – спросила Сорока через несколько секунд, потому что Бен так и не договорил фразу.

– Да ничего особенного. Было громко и как-то суматошно, так что я, наверное, ослышался… Могу поклясться, что слышал, как она сказала, что он мертв. Что Брэндон мертв. Вот что она сказала в трубку полицейским. Что он мертв.

– Гм, – протянула Сорока, а потом поняла, что это и близко не та реакция, которая тут нужна, и добавила:

– Убили. Надо же. Это ведь ужасно.

– Не убили – мертв. Она просто сказала, что умер. – Бен помолчал. – Но, честно говоря, Эллисон явно под чем-то была. Ей что-то мерещилось, она отмахивалась от чего-то невидимого. Вряд ли Брэндон действительно умер. Думаю, она просто наглоталась плохой кислоты, которая была на вечеринке, сама понимаешь. Я видел, как одиннадцатиклассница Николь Лэмб стояла в туалете и разговаривала с раковиной. Мне пришлось писать при ней, потому что она ни в какую не хотела уходить, пока они не договорят.

– Ты серьезно?

– Я принес ей воды, а в остальном Николь выглядела нормально.

– Ну, надеюсь, что с Брэндоном все в порядке, – сказала Сорока чуточку безучастно.

– Я тоже.

– Но не стану врать, мне бы хотелось посмотреть, как Эллисон сходит с ума.

– Честно говоря, было даже забавно, – признался Бен улыбаясь.

– Ты рассказываешь ей об Эллисон? – спросила Клэр, неожиданно появившись рядом с платформой для купания и протянув руку к пакету с чипсами:

– Можно?

– Конечно, – ответила Сорока.

– Это была дичь. – Клэр опустилась в воду, стараясь не намочить чипсы. – Она съехала с катушек. Как я рада, что не принимаю наркотики. Как там в знаменитой рекламе? «Это твой мозг под наркотиками»? Ну и вот, я посмотрела на мозг Эллисон под наркотиками, и это страшно, очень страшно.

Сорока улыбнулась. Ей бы очень хотелось на это поглядеть, увидеть Эллисон, растерянную, дрожащую, которая не переставая твердит, что Брэндон мертв. Если кто-то и сумел выйти первый раз из Близкого и сохранить воспоминания об этом месте, то это была Эллисон. Сороке почти пришлось отдать ей должное.

– Ты права, Мэгс, – сказала Клэр с полным ртом чипсов. – Вот это – жизнь, прямо здесь. Не помню, когда в последний раз была в бассейне.

Маргарет рассмеялась:

– Ты же была у меня в бассейне на прошлой неделе! Помнишь?

– А, точно, – сказала Клэр, но немного смутилась, как будто воспоминания были нечеткими, и вместо того, чтобы сказать что-нибудь еще, она сунула еще одну горсть чипсов в рот и медленно жевала, пока Бен продолжал рассказывать о вечеринке, о встрече с парнем Люка до того, как Эллисон все испортила.

Но Сорока его не слушала. Она изучала Клэр.

Может, это из-за того, что она была пьяна, но глаза Клэр блуждали по заднему двору, как будто она пыталась что-то вспомнить.

Наконец ее взгляд остановился на садовом сарае. Она долго на него смотрела.

А Бен все говорил. Он считал, что Люк и его парень – милая пара.

А Клэр все смотрела на садовый сарай.

Сорока продолжала смотреть на Клэр.

Ни одна из девушек не моргала целую минуту, а потом моргнула Клэр, медленно, мечтательно, как будто выходя из дремы. Она покачала головой, обернулась и встретилась взглядом с Сорокой. У Клэр было такое выражение лица, как будто что-то вертелось на языке, но она не могла сказать точно.

– Нам пора, – сказала Клэр громко, возможно, громче, чем собиралась, и Бен остановился на полуслове, чтобы посмотреть на нее.

– Пора? Мы же только пришли.

– У меня комендантский час. Мама сойдет с ума. И я не хочу идти домой одна, – сказала Клэр.

Сорока не сомневалась, что все это правда и у Клэр почти наверняка есть комендантский час, а ее мать будет волноваться.

Но было и что-то еще, какая-то осторожность, которая затаилась в глубине ее глаз.

Сорока знала, что Клэр не помнит.

Но еще она знала: Клэр поняла, что чего-то не помнит и что это место, этот задний двор, такая близость к сараю, к дверному проему в Близкий – все навевало воспоминания.

Сорока нисколько ее не винила.

Это естественно – бояться того, чего мы не понимаем.

Еще естественнее – бояться того, чего мы не можем вспомнить.

– Ничего, – сказала Маргарет, обращаясь в основном к Бену. – Увидимся на выходных. А потом у нас будет целое лето. Я даже не буду брать с вас плату за вход в бассейн.

Клэр уже забралась на платформу для купания. Она переминалась с ноги на ногу, пытаясь обсохнуть и снова надеть платье. Бен по-прежнему стоял, прислонившись к краю бассейна, и смотрел на Сороку так, будто меньше всего на свете хотел оставлять ее одну.

Маргарет ему улыбнулась.

– Я не могу позволить ей идти одной до дома, – сказала она, кивнув подбородком в сторону Клэр, которая даже сейчас была так пьяна, что с трудом натягивала платье через голову. Бен продолжал смотреть на Сороку, и она поняла, что в другой жизни, в другом мире, это было бы именно то, что Маргарет Льюис хотела бы для себя в шестнадцать лет: ночей, достаточно теплых для купания, лунного света, такого яркого, что он был похож на полдень, звезд везде, насколько мог видеть глаз, и доброго прекрасного парня перед собой, который стоял с таким видом, что если бы Клэр не воспользовалась моментом и не сбежала в кусты у бассейна из-за рвотных позывов, он мог бы ее даже поцеловать.

Бен и Сорока засмеялись, а Клэр застонала.

– Я пойду, – сказала она. – Кажется, я немного перепила. Мэгс, я завтра тебе позвоню.

Сорока и Бен наблюдали, как она обошла дом сбоку. Бен отступил на полшага, и Маргарет почувствовала то же, что и он: момент прошел. Просто он чуть запоздал. Волшебное мгновенье скисло и стало затхлым.

– Бен, – начала Сорока, стараясь говорить шепотом, втайне от Клэр и всей вселенной. – А если я тебе скажу о таком месте, где ты можешь получить все, что захочешь? Все, что угодно в целом мире. Где можно просто пожелать что-то, и оно перед тобой появится?

Бен на мгновение задумался, и Сорока поняла, что это – лишь одно из многих замечательных качеств Бена: когда ему задаешь вопрос, он находит время, чтобы его как следует обдумать, выслушать, а не просто ждать свою реплику.

– В теории все звучит неплохо, – сказал он наконец. – В смысле… Конечно, есть то, чего я хочу. Есть то, чего хотят все.

– И ты мог бы это получить. Все, что захочешь, – сказала Сорока, стараясь, чтобы в голосе не было нетерпения, стараясь, чтобы он звучал легко.

– Гипотетически? – спросил он.

– Гипотетически, да.

– Гипотетически, да, конечно.

Он замолчал, глядя вверх, его взгляд был рассеянным и отсутствующим.

Голова у Сороки все еще гудела в самом центре черепа.

Бен снова посмотрел на Маргарет и улыбнулся:

– Но я не знаю. Я очень счастлив здесь. Наверное, там даже может стать скучно. Не над чем работать, понимаешь? Никаких проблем, ничего не нужно делать. Не знаю. Похоже, это быстро надоест.

Сорока улыбнулась, и Бен слегка наклонил голову, может, потому, что не мог понять, почему от его ответа улыбка Маргарет стала такой грустной.

– Тебе пора, – сказала она. – Клэр ждет.

– Я скоро с тобой еще поговорю, Мэгс, хорошо?

– Да, спокойной ночи.

Бен махнул ей рукой и пошел вслед за Клэр за угол дома.

– Он мне нравится.

«И мне он тоже нравится», – подумала Сорока.

– Еще можно передумать. Ты можешь остаться. Ты могла бы быть с ним.

– Допустим, я так и сделаю, – сказала Сорока. Она разговаривала со Здешним, но в то же время сама с собой. Или это было одно и то же. – Допустим, я останусь. И допустим, мы будем вместе – Бен и я. И допустим, спора ради, что пропажу отца, учителя английского и моего сексуального насильника никак не свяжут со мной. Давай притворимся, что все вышло без сучка без задоринки. Такое ведь может быть, верно? Мы с Беном начинаем встречаться, Клэр и я становимся лучшими подругами, Эллисон никогда полностью не вспомнит, что произошло в Близком…

Сорока посмотрела на звезды. Их было так много, и каждая в миллионе миль отсюда. Каждая недостижима и невозможна.

– Допустим, все получилось. Меня не оставят на второй год. Мать наконец-то перестанет пить. Сестра не заявит на меня в полицию за разгром ее комнаты в общежитии… Но даже если все это случится, даже если все сойдется, вот так… Кто сказал, что это продлится долго? Бен и я – нам по шестнадцать. Сколько мы будем вместе – год, два? Сумеем ли мы остаться парой, когда начнется колледж? – Сорока перевела дыхание. – Так что нет, я не могу передумать.

– Не все длится вечно.

– Но я могу получить все, что захочу. Навсегда. И вот тут мы с Беном расходимся во мнениях: я считаю, что совершенство не надоедает.

И Сорока выбралась из бассейна. Она завернулась в полотенце сестры: ЭРЛ. И, со Здешним за спиной, шагнула за порог садового сарая в мир, созданный ею самой.

* * *

Идеальный городок Близь исчез. Под водой.

Его наконец поглотил грохочущий бескрайний океан. Холм был единственным зеленым нетронутым пятнышком в этом мире, и Сорока стояла на его вершине в длинном развевающемся белом платье (пожелала ли она это платьеили это место просто подарило его ей?). Здешний стоял рядом, теперь уже в образе льва, с клыками, сверкавшими в утреннем солнце.

– Теперь я понимаю, почему здесь была вода, – сказала Сорока.

– Что будешь делать?

– Просто плавать, – ответила она.

Сорока достала ручку из кармана платья и начала рисовать.

В Дали ее никогда не тянуло рисовать, но здесь, в Близи, линии текли из-под пера, словно она всю жизнь изучала искусство. Сорока сосредоточилась на единственной цели, и, когда закончила, перед ней был прекрасный деревянный парусник, в котором хватало места для нее и Здешнего. Там была маленькая каюта с аккуратно застеленной кроватью и письменным столом, заваленным картами и приборами, которые позволяли ориентироваться при свете звезд. Она выглядела почти так же, как маленькая парусная лодка на картине в кабинете у миссис Хендерсон.

– Значит, я иду с тобой?

– Ты всегда со мной, – сказала Сорока. – Ты всегда был со мной. Голос в моей голове, который пытается убедить, что все будет хорошо. И погляди, теперь я стала сильнее. Это ты помог мне стать сильнее. У меня даже голова больше не болит. Когда я вернулась в Близкий, боль просто ушла. Теперь я могу остаться здесь. Могу сотворить все, что захочу. Все действительно будет хорошо. Так что, может быть, тебе наконец-то выпадет шанс передохнуть.

Маргаретступила на лодку, и Здешний, теперь уже в образе большой морской птицы, последовал за ней, уселся на высокую мачту и каркал, пока Сорока разворачивала парус.

Вместе они повернулись к морю. Вода услужливо поднялась им навстречу. И они поплыли.

После

Прошло почти семь месяцев.

К тому времени, когда полиция прибыла в резиденцию Фиппов, Эллисон Леффертс уже не могла вспомнить, что имела в виду, когда говорила диспетчеру, что ее парень Брэндон Фипп мертв.

Полиция предположила, что это была шутка. Вечеринку разогнали.

Эллисон Леффертс не спала ни в ту ночь, ни в следующую, и только на третий вечер она задремала, но тут же раздался звонок в дверь.

Полиция.

Родители Брэндона вернулись из отпуска и обнаружили, что их младший сын пропал.

Внезапно люди снова заинтересовались тем, что именно имела в виду Эллисон, когда сказала, что он мертв.

Началось расследование.

Какое-то время Эллисон считалась подозреваемой.

Но она продолжала твердить, что ничего не знает, что перепила в тот вечер и не может объяснить, зачем вообще вызвала полицию. Не могло быть убийства без тела, без единого клочка улик, чтобы это подтвердить, и в конце концов полиция перестала ее допрашивать.

Началось и закончилось лето.

И вот в один из обычных вторничных вечеров мистер Фрэнклин Джеймс, пропавший вместе с Брэндоном, Сорокой и отцом Сороки, появился у собственной входной двери.

Он похлопал себя по карману в поисках ключей, но не нашел их. Затем позвонил в дверь и терпеливо ждал.

И только легкий холодок в воздухе подсказал ему, что что-то не так.

Потому что мистер Фрэнклин Джеймс помнил, что утро было теплым. А сейчас было почти как осенью.

Дверь открыла его жена. Она закричала, заплакала и очень ему обрадовалась. Фрэнклин Джеймс не мог этого понять.

Жена позвонила в полицию.

Ему показали газету. Он сказал, что ничего не помнит об этом лете. Только класс, где преподавал в старшей школе Дали, очень яркий свет, а потом – собственное крыльцо.

На нем была та же одежда, в которой он пропал.

И ни одной царапины.

Родители Брэндона Фиппа не верили, что Эллисон имеет какое‐то отношение к исчезновению их сына. Они не закрывали глаза на многочисленные проступки сына и решили, что Брэндон в конце концов разозлил не того человека. Вскоре родители освободили его спальню.

Однажды вечером они пригласили Эллисон к себе на ужин.

После него осталась коробка с вещами, и мы думали, что ты захочешь их забрать. Она в спальне Брэндона.

И Эллисон пошла за ней. И всего на секунду…

Наверное, она устала. Глаза сыграли с ней злую шутку. Прошел еще месяц. И еще один.

А однажды днем Энн-Мэри Льюис открыла дверь и обнаружила на лужайке, перед домом, своего бывшего мужа, грязного, в лохмотьях и синяках.

Как и мистер Джеймс, Гэбриэль Льюис ничего не помнил с того месяца, как пропал.

В отличие от мистера Джеймса, с одеждой у него было чуть хуже. Он провел неделю в больнице, восстанавливаясь (как Бен передал Клэр в кафетерии) от странного случая переохлаждения.

Через несколько дней после его появления у Эллисон зазвонил мобильный.

Это был домашний номер телефона Сороки.

Она долго на него смотрела. Интересно, это она?

Но звонок перешел на голосовую почту, и, когда Эллисон ее прослушала, на другом конце провода раздался не голос Сороки, а голос Энн-Мэри, ее речь была путанная и невнятная, она умоляла Эллисон перезвонить.

Был поздний вечер среды.

Эллисон перезвонила, почему бы и нет. Когда Энн-Мэри сняла трубку, она заплакала.

Ты не знаешь, где моя дочь?

Не знаешь, где обе мои дочки?

Простите. Но я совершенно не имею понятия.

Начался одиннадцатый класс.

В школе все было по-другому.

Сама Эллисон стала тише. Она держалась особняком, делала домашнюю работу и избегала людей в коридоре. Она существовала.

Иногда Эллисон сталкивалась с ними в очереди в кафетерии или проходила мимо их шкафчиков – Клэр и Бена. Они, казалось, все время были вместе, вдвоем, тоже чуть тише, чем раньше.

Бен разговаривал с Эллисон всего один раз. У кабинета высшей математики. Он быстро прикоснулся к ее запястью, чтобы привлечь внимание, наклонился к ней и спросил:

– Ты что-нибудь знаешь?

На секунду ей захотелось отстраниться. Крикни на него. Скажи, чтобы отвалил.

Но сейчас это казалось ей слишком утомительным. Поэтому она просто покачала головой и сказала «нет».

И больше Бен ее не беспокоил. А однажды на уроке английского… Хотя нет. Какая-то глупость.

А потом настала зима, а вместе с ней пришла пора горячего яблочного сидра, венков из темных еловых веток, ягод падуба и Рождества. А с Рождеством пришла пора елок.

Эллисон отправилась на ферму рождественских елок вместе с родителями, тащась за ними в белой вязаной шапочке, которая закрывала уши и в которой мир звучал приглушенно. Ей это нравилось.

Для Эллисон эти почти семь месяцев выдались трудными. Странные почти семь месяцев.

Какое-то время после возвращения мистера Джеймса и Габриэля Льюиса она надеялась, что Брэндон тоже скоро появится, растерянный и побитый, но в конечном счете живой. Однако потом она решила, что, куда бы ни пропал Брэндон, он наверняка не вернется.

Эллисон сжала пальцами зеленую иголку и понюхала ее.

Издалека донесся голос ее отца. Девочка обернулась, но не увидела родителей, видимо, она отошла от них.

Иду!

Эллисон пошла было на звук голоса, но… В общем, вышло странно.

Было почти что как…

Ей словно понадобилось в другую сторону… Она заметила нечто невозможное.

Прошло почти семь месяцев, но наконец Эллисон увидела то, что видела уже два раза, но не позволила себе в это поверить.

Нельзя открыть дверь в другой мир и ждать, что все исчезнет, когда ты ее снова закроешь.

Эллисон протянула руку в темноту. И рука нашла опору.

Она ухватилась за дверную ручку невозможной двери и шагнула в невозможный мир.

Мир, созданный почти полностью из воды, где над волнами поднималась лишь верхушка зеленого холма.

Мир яркий, сияющий и новый. Ну почти новый.

И теперь Эллисон вспомнила. Она уже бывала здесь раньше.

– Тебе нравится? – спросила тогда Сорока. – Я сама его создала. Он называется Близь.

И Брэндон действительно был мертв. Маргарет убила его.

Эллисон закрыла глаза.

Над ней пылало солнце, отражаясь от воды и волн этого места. Этого мира.

Она держала руки перед животом, сжимая палец за пальцем.

Эллисон почуяла запах хлорки.

Запах хлорки всегда напоминал Эллисон Леффертс о лете.

А лето в свою очередь напоминало ей о бассейне Сороки. Был ли этот океан создан из воды бассейна?

Она любила бассейн Маргарет. Они вдвоем играли в Марко Поло. Притворялись русалками. Соревновались, кто дольше задержит дыхание. Когда-то они дружили. Они познакомились в бассейне, росли в бассейне, стали старше в бассейне и в какой-то момент – Эллисон не могла точно определить, когда именно, – они отдалились друг от друга в бассейне.

Она наговорила Сороке столько ужасного.

Я тебя ненавижу. Я всегда тебя ненавидела. С той самой минуты, когда с тобой познакомилась.

Но на самом деле это было совсем не так. Потому что она не всегда ненавидела Сороку. И даже теперь она не испытывала к ней ненависти. Ну, может быть, чуточку.

Но в основном ей было грустно.

Закрыв глаза, почуяв запах хлорки, Эллисон впервые за долгое время ощутила легкий бриз счастья. Он ласкал ее кожу. Проникал в кровь. Согревал тело.

Сколько часов она провела, лежа на огромном матрасе в форме лебедя, с Сорокой, которая плавала рядом на матрасе-пицце, мягко натыкаясь друг на друга, загорая на жарком летнем солнце?

Это было все, чего ей сейчас хотелось. Снова вернуться на лебедя. Снова вернуться на воду.

Просто плыть.

Она открыла глаза.

И ей потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к яркому, яркому солнцу Близи.

А потом она увидела его. На траве рядом с собой. Плавучий матрас в форме лебедя.

Словно Эллисон его пожелала – и он появился.

Она повернулась к двери, через которую вошла.

И закрыла ее.

О, Сорока. Разве ты не знаешь, что всегда нужно запирать за собою дверь?

Эллисон осторожно ступила на лебедя и оттолкнулась ногой в море.

Слова благодарности

Если бы я могла придумать такое идеальное место, как Близкий, то там бы оказались все замечательные люди, которые помогли мне воплотить эту книгу в жизнь (и я обещаю, что никого из них не съедят невероятные чудовища). Всему издательству Little, Brown Books for Young Readers, особенно Меган Тингли, Джеки Энгел, Альвине Линг, Эрике Брегли, Линдси Уолтер‐Грини, Дэвиду Хоу и Ханне Милтон, я очень благодарна за участие в этой книге. И огромное, особенное спасибо Пэрришу Тернеру за то, что ты одолжил свой острый глаз для точности построения персонажей.

Мне очень нравится обложка этой книги, и все это благодаря Марси Лоуренс и Говарду Хуангу, а также прекрасной Джессике, которая так хорошо воплотила Сороку (этот крик!). И, кстати, о Сороке: я очень благодарна за всю закулисную поддержку Элене Йип, Стефани Хоффман, Натали Кавана, Валери Вонг, Сиене Конксол и Виктории Стэплтон.

И, конечно же, человеку, заслуживающему собственную волшебную ручку для создания дверей – моему редактору Пэм Грубер, которая сделала эту книгу намного лучше. Я очень рада, что Сорока привела тебя в мою жизнь.

Огромное, огромное спасибо моему агенту, Венди Шмальц – неутомимой, прекрасной, сильной женщине.

Впервые идея этой книги пришла мне в голову в мае 2016-го, когда я лежала в бассейне на матрасе-пицце в Палм-Спрингс, штат Калифорния. Я натянула соломенную шляпу на лицо и вдруг почувствовала ее, Сороку, так ясно, словно мы росли вместе. Самым первым человеком, которого я с ней познакомила, был мой большой друг и замечательный писатель Аарон Каро, и я так рада, что спустя почти ровно три года я знакомлю Сороку со всеми вами (осторожно, она кусается).

Меня окружает столько участливых и замечательных людей – семья, друзья, мои дорогие читатели, которые были со мной с самого начала (вы и так знаете, кто). Особое спасибо Шейну – бессменному, нескончаемому лучику поддержки, который гордится мной, даже когда я собой не горжусь. И, конечно, наоборот.

Писать эти благодарности – одно удовольствие, потому что это значит, что мне разрешили издать еще одну книгу. И хотя писательство порою кажется делом очень личным, не рассчитанным на посторонних, эти благодарности доказывают, что это не так. Меня окружают замечательные люди. Мне бы хотелось всем вам купить по коробке макарон с сыром, матрасу-пицце и целому океану хлорированной воды.

Примечания

1

Magpie (англ.) – «сорока».

2

Около 140 километров (прим. ред.).

3

В одном футе 30,48 см (прим. ред.).

4

Популярная игра, где ведущий должен ловить других игроков с закрытыми глазами, выкрикивая слово «Марко», а они – убегать, отвечая «Поло» (прим. ред.).

5

Очень по-рыцарски (фр.). – (Прим. пер.).

6

Имя, которое дается неопознанному телу женщины (прим. пер.)

Content

Катрина Лено
Не упусти

Одна – на печаль

Две – чтоб ты не скучал

Три – к девчонке

Четыре – к мальчонке

Пять – к серебру

Шесть – золота ждать

Семь – это к тайне

И лучше молчать

Восемь – загадывай

Девять – встречай

Десятую птицу…

Скорее хватай

После

Слова благодарности

Примечания