А. К. Ларквуд

Неназываемый

Посвящается Мэз

Что длиннее, чем путь?

Действующие лица

В Доме Молчания

КСО́РВЕ, Избранная невеста Неназываемого

СА́НГРАЙ, настоятельница

ОРА́ННА, хранительница архивов

ÁНГВЕННАД, послушница

КВЕ́РЕН, преемница Санграй

У́ШМАЙ, прислужница

ЦУ́РАЙ, младшая послушница

В Сером Крюке и Тлаантоте

БЕЛТА́НДРОС СЕТÉНАЙ, маг

ПА́РЦА, учитель наречий

ТАЙМИ́РИ, кухарка

ТАЛАССÉРЕС ЧАРО́ССА, несчастный молодой человек

ГЕНЕРАЛ ПСАМА́Г, наемник

БОЛЬШАЯ МО́РГА, правая рука Псамага

ТЕНО́КВЕ, офицер армии Псамага

ША́ДРАН, другой офицер

АТАРА́ИС, змея

ОЛТА́РОС, старинный враг Белтандроса

НИРА́НТЕ, сестра Олтароса

АКА́РО, один из агентов Олтароса

Подданные Империи Карсаж

ДА́РЬЮ МАЛКХА́Я, cтраж

ДОКТОР ЛА́ГРИ АРИ́ЦА, церковнослужитель и ученый

КА́НВА ШУТМИ́ЛИ, адепт

КА́НВА ЖИУ́РИ, Верховный инквизитор

ЦА́ЛДУ ГРИЧА́ЛИЯ, помощник Верховного инквизитора Канвы

Имперский Квинкуриат

БДЕНИЕ, квинкурия при Инквизиторате

РУБИН, главная исследовательская квинкурия

МЕЧНИКИ, боевая квинкурия среднего ранга

Божества

НЕНАЗЫВАЕМЫЙ, в Ошааре

ИРИСКАВАА́Л ТЫСЯЧЕГЛАЗАЯ, в Ормарии и Эчентире

ЗИНА́НДУР, Дракон Карсажа

СИРЕНА, в Море Безмолвия

I

Избранная невеста

Под прикосновением твоей руки распустится черный лотос —

Так мы узнаем тебя, рабу опустошения,

Моря будут осквернены,

Все поблекнет,

Имя твое забудется, и ты станешь моей невестой.

Так рек Неназываемый на опустошенной равнине.

Из Книги Небытия

1

Дом Молчания

В далекой северной глуши есть Святилище, что вырублено в скале. Лес саваном покрывает близлежащие холмы. Это негромкий край, но Святилище Неназываемого куда тише. Птицы и насекомые не тревожат этого места. В долине под Святилищем стоит храм, называемый Домом Молчания. Его прислужницы оставляют подношения у подножия лестницы, что ведет к Святилищу, но подниматься выше они не смеют.

Раз в четырнадцать лет, весной, когда с холмов стекают ручьи, из Дома Молчания выходит процессия. Шесть носильщиков несут паланкин, где восседает настоятельница. Невзирая на холод, носильщики обнажены по пояс. В любой другой день любого года это простые фермеры и лесорубы, но сейчас они служат древней цели. Процессия идет по белокаменной дороге в сторону холмов.

Возглавляет ее девушка четырнадцати лет – на голове ее венок из цветов, а лицо прикрывает белая вуаль. Она ведет белоснежного бычка на позолоченной цепи. Процессия останавливается у подножия лестницы, что ведет к Святилищу. Здесь, на каменном алтаре, выбит желоб. У самого конца желоба стоит сосуд и лежит острый блестящий нож.

Девушка приводит бычка к алтарю, и там ему перерезают горло. В тусклом свете весеннего солнца кровь кажется черной. Она выплескивается на стылые камни и течет к сосуду.

Девушка берет чашу с кровью и поднимается по ступеням к Святилищу. Больше ее никто не увидит.

За месяц до дня смерти Ксорве в Дом Молчания явился странник. Ксорве пропустила его появление: внизу, в крипте, она прислушивалась к мертвым.

В подземелье Дома было много пещер, выдолбленных в серых пластах священной горы. Глубже всего находились склепы, где были запечатаны в поисках вечного покоя могущественные мертвецы из числа Последователей Неназываемого. Но здесь, так близко к Святилищу бога, покой было не так-то легко заслужить. Мертвецы царапали стены и шелестели, будто пели печальную песнь.

Ксорве, как это часто бывало, сидела в подземелье, пытаясь разобрать слова, и тут кто-то прошел вниз по проходу. Она с ногами забралась в нишу, надеясь, что ее не заметят. Дрожащий огонек свечи приблизился. Это была Ангвеннад, одна из послушниц.

– Ксорве, дорогая, пойдем, тебя ждут наверху, – сказала Ангвеннад. Другие послушницы обращались к Ксорве на «вы» или, что еще хуже, «госпожа», но Ангвеннад нянчила Ксорве, и ей разрешались некоторые вольности.

Ксорве соскользнула с насиженного места. Ей казалось, что до вечерней молитвы было еще далеко, но здесь так легко было потеряться во времени – пусть даже, знала она, дни ее сочтены.

– К тебе пришел паломник, – сказала Ангвеннад. – Чужеземец. Весь истрепанный, ну да что с него взять. Говорят, он проделал весь путь из-за холмов пешком.

Паломники не были редкостью в Доме Молчания. Большинство из них всего лишь искали благословения Ксорве, но в глазах Ангвеннад читалась легкая тревога, а значит, этот странник прибыл с иной целью.

Они поднялись наверх, и Ангвеннад заняла свое место в глубине зала. Жрицы преклонили колени в другом углу. Настоятельница Санграй отвела Ксорве в сторону и объяснила, что паломник пришел за пророчеством и ему нельзя отказать.

Прислужники расставили лакированные подносы и тонкие восковые свечи. Хранительница Черного Лотоса проходила от подноса к подносу, разбрасывая высушенные листья и стебли лотоса из курильницы.

Когда пришло время, Ксорве уселась в одиночестве в центре зала напротив возвышения в дальнем углу. Единственным источником света в зале служили свечи и тусклое сияние тлеющего лотоса. Чужие лица проступали сквозь тьму бледными пятнами.

Настоятельница и хранительница архивов стояли на возвышении вместе с чужестранцем. Ксорве едва разглядела его, она шла с достоинством, опустив глаза. На возвышении стояло кресло с высокой спинкой. Ксорве опустилась в него, держа голову прямо и устремив взгляд перед собой. Жрицы и прислужницы, настоятельница, хранительница архивов, чужеземец – они остались на периферии зрения размытыми, исчезающими пятнами. Взор заслоняли тьма и пустота под огромным сводом зала.

Сладковатый, едва уловимый дым от лотоса поднимался меж колонн. Хранительница Черного Лотоса, обойдя по кругу, приблизилась к Ксорве с фарфоровой чашей, где в смоле мерцали семена и бутоны лотоса. Над чашей вился тонкий черный дым.

Последователи Неназываемого склонили головы, их тихие голоса слились в один:

– Неназываемый и Неизреченный, Рыцарь Бездны, Надзиратель Поглощенных Миров, хвала и почтение твоей Избранной невесте. Да будет она нашей заступницей.

Ксорве подняла чашу и вдохнула. Кедр, перец, благовония, а в основе всего – дурманящий аромат лотоса. Перед глазами потемнело, руки и ноги охватила приятная боль, которую затем сменило онемение. Пятна света в зале казались необычайно далекими, они мерцали, будто из-под воды. С каждым вдохом свет становился все более тусклым.

Наяву Ксорве давно обошла все склепы и подземелья под Домом Молчания. Она знала их на вид и на ощупь, по опыту и по памяти. Под влиянием лотоса она будто чувствовала их очертания во рту. Вся гора была расчерчена впадинами, а в самом ее сердце находилась огромная пещера.

Провалившись во тьму, она почувствовала на себе взгляд из пустоты.

Присутствие Неназываемого осознавалось не сразу – сначала это напоминало первые робкие волны прилива, которые проскальзывают в норы песчаных обитателей. А затем его сменяло тяжелое невидимое давление, целенаправленное любопытство, которое оценивало ее с беспристрастным интересом.

Появился голос, затем лицо. Где-то там, в зале Дома Молчания, странник опустился перед ней на колени, без слов приветствуя ее. По его лицу пробегала сверкающая рябь, будто отражаясь от поверхности воды. Хотя ему было не меньше сорока, у него не было ни одного клыка.

Ксорве никогда раньше не встречала чужеземцев и досадовала, что не может лучше разглядеть его.

– Избранная невеста, я смиренно прошу Неназываемого о милости, – произнес странник. Он говорил на ошаарском с необычным акцентом.

– Чего ты ищешь? – раздался голос Ксорве, но она не чувствовала, чтобы ее губы шевелились: ей овладел Неназываемый.

– Знания, – ответил странник.

– Знания о прошедшем или же знания о грядущем? – спросил Неназываемый. Он изучил мысли Кcорве, проверяя, не сопротивляется ли она. Но она прошла обучение. Она была чистым сосудом для божественного гласа.

– Знания о настоящем, – ответил странник.

Это было необычно. Даже неуважительно. Ксорве приготовилась к гневу Неназываемого. Он, очевидно, заметил ее состояние, и она ощутила прилив безмятежности – так успокаивает прохлада, что исходит от открытой гробницы.

– Говори же, – велел Неназываемый голосом Ксорве.

– Неназываемый и Неизреченный, где находится Реликварий Пентравесса?

Ксорве снова почувствовала, как проваливается в ничто. Вспыхнули яркие предметы и пропали из ее поля зрения. А затем она вновь ощутила, как Неназываемый направляет ее внимание.

Она увидела палисандровую шкатулку – восьмигранную, инкрустированную золотом, размером со сжатый кулак. Казалось, до нее вот-вот можно было дотронуться, но это было не первое пророчество Ксорве, и даже сквозь туман лотоса она осознавала, что это лишь видение.

Густая тьма, словно шелковый мешочек, окутала шкатулку, и та исчезла. Видение прекратилось, будто бы его намеренно похитили. Ксорве попыталась мысленно дотянуться до шкатулки сквозь тьму, но ничего не получалось.

– Он сокрыт от моего взора, – сказал Неназываемый. Раздражение и отрицание едва ли присущи богам, но Неназываемый был совершенно точно недоволен.

– Но он все еще существует? – спросил странник. Хотя он старался контролировать свой голос, от Ксорве не ускользнула нотка удовлетворения.

– Он цел, – ответил Неназываемый.

И это был его последний ответ. Неназываемый покинул ее разум – словно бы волна откатилась от берега: отблеск на песке, а затем – пустота.

Она снова была собой – на возвышении в Доме Молчания, – а во рту чувствовался горький привкус лотоса. Голова закружилась, чаша выпала из ее рук, и она потеряла сознание.

Ксорве проспала полуденную молитву и, очнувшись в своей келье, спустилась на подкашивающихся ногах в трапезную к ужину. Черный лотос был довольно безжалостен. Голова казалась тяжелой и хрупкой, будто сваренное вкрутую яйцо, а в горле саднило, как после крика.

Вокруг одного из столов собрались послушницы – все ровесницы Ксорве. Кто-то оглянулся, когда она вошла, но большинство не обратили внимания.

До тринадцатого дня рождения Ксорве жила и училась вместе с послушницами, но дружбы она ни с кем не завела. Избранная невеста Неназываемого была отделена ото всех не только по протоколу, но и из прагматических соображений. Дружба с Избранной невестой не имела смысла. Большинство послушниц родились в фермерских семьях, и им было прекрасно известно: ни к чему привязываться к поросенку, который предназначен на убой.

Ксорве взяла миску с супом из капусты и села за другой стол. Беседа шла о страннике. По всей видимости, он был магом из столь отдаленного города, что никто не мог выговорить его название. Они говорили все тише, и вот слово взяла Ушмай – она прошептала, что странствующий волшебник недурен собой.

Ксорве сидела и ела суп, размышляя. Осталось тридцать дней. Это значит, что впереди у нее еще двадцать девять ужинов. Она попыталась сосредоточиться на супе – медленнее жевать, распробовать его как следует, – но после лотоса любая еда имела привкус ржавчины.

Мысли ее то и дело обращались к страннику. Если он и впрямь маг, то почему он носит лохмотья? Где его слуги? Чего он так отчаянно жаждал, что проделал весь этот путь в одиночестве? Должно быть, шкатулка из ее видения очень ценная или священная – а может, и то и другое.

Разговоры вдруг стихли, и Ксорве обернулась, чтобы узнать причину. На пороге трапезной стоял странник. Ему пришлось пригнуться, чтобы войти.

Ксорве бросила на него быстрый взгляд, делая вид, будто поглощена супом. Темно-коричневая кожа, длинные волосы собраны заколкой, длинные острые уши, густая борода. Она впервые видела такого человека. У ошаарцев, к числу которых принадлежала сама Ксорве, кожа была серой, глаза золотистыми, а те несколько мужчин, которых ей довелось видеть, брились начисто.

Плащ у странника был длинный, изношенный, непривычного кроя, и весь в заплатах – невозможно было угадать, из какой ткани он соткан. Под заплатами кое-где виднелась вышивка, золотые и серебряные нити сияли при малейшем движении. Вероятно, когда-то давно он был богат, но с тех пор обнищал.

Но все же он не походил на бедняка – по крайней мере, на тех бедных фермеров, что жили в окрестностях Дома Молчания. Он явно не привык склонять перед кем-то голову.

В трапезной он огляделся, а затем, к ужасу Ксорве, сел напротив нее.

– Мое имя – Белтандрос Сетенай, – сказал он. – Мы уже встречались, но тогда мне не удалось представиться.

Она промолчала, опустив взгляд на чашу, в которой еще оставался суп.

– Не волнуйся. Я поговорил с настоятельницей. Она считает наш разговор допустимым с теологической точки зрения.

Ксорве волновала отнюдь не теология, а зоркие глаза послушниц, но все же она посмотрела на него. Как это необычно – видеть взрослого без клыков. Из-за их отсутствия его лицо казалось таким простодушным и открытым, что по нему трудно было понять, о чем он думает.

– Благодарю тебя за потворство моей любознательности, – продолжил он.

Ксорве уставилась на него. Принимать благодарность за пророчество было нелепо и даже неприлично. Все равно что поблагодарить бутылку после того, как нальешь себе бокал вина.

– Надеюсь, тебя это не затруднило, – сказал он. Она покачала головой. – Жаль, я не могу объяснить, как много для меня значит эта информация. Я провел столько лет, изучая историю Реликвария – и даже не надеялся, что он мог сохраниться фрагментарно, не то что целиком, – но я не буду надоедать тебе давней историей. Мне всегда кажется, что людям интересны мои поиски, хотя я постоянно получаю подтверждение обратного, – улыбнулся он. – Не уделишь ли ты мне еще немного времени? Настоятельница сказала, что ты можешь проводить меня в архивы.

Переплет одной из книг в библиотеке Дома Молчания был сделан из кожи убитого короля – по крайней мере, такие ходили слухи. Здесь хранились зашифрованные книги, книги из обсидиана, книги из китовых шкур. Атласы стертых с лица земли городов и разрушенных миров. Бесполезные карты, указывающие местоположение любых ныне забытых сокровищ, словари для каждого ныне мертвого языка. Библиотека Дома Молчания представляла собой памятник хаосу.

А еще здесь было тепло и уютно, потому что хранительница архивов вытребовала у Ангвеннад двойную порцию дров.

Когда Ксорве в сопровождении Белтандроса Сетеная вошла в комнату, хранительница сидела за столом. Ее звали Оранна. Она была довольно молодой: Ксорве помнила, как из служительницы она стала жрицей. Ее глаза были цвета пчелиного воска, а клыки она украсила серебряными наконечниками. Оранна не взглянула на вошедших, но прекрасно знала, кто здесь: этому трюку она выучилась еще будучи послушницей, и он не подводил ее до сих пор.

– Ну что же, – сказала Оранна, – Реликварий Пентравесса. Спроси вы меня о нем вчера, я бы ответила, что вы обратились по адресу.

– А сегодня? – спросил Сетенай.

– А сегодня выяснилось, что, вопреки любой логике, Реликварий еще существует. А тому, что существует, здесь не место. Здесь можно отыскать правду только о мертвых – или о том, что обратилось в прах.

– Жаль, – отозвался Сетенай, блуждая вдоль полок. Руки он засунул в карманы своего кошмарного плаща, будто пытаясь удержаться от прикосновения к книгам. – Но мне все равно хотелось бы ознакомиться со сведениями о Реликварии. Пусть даже все это ложь.

Оранна слегка нахмурилась.

– Ксорве, – позвала она, – хватит торчать у двери, подойди и сядь у очага.

Ксорве послушалась и села, глядя как сноп искр лижет полено. Когда она была совсем малышкой, Ангвеннад рассказывали ей о бесятах, живущих в очаге и дерущихся из-за золы. Теперь эти воспоминания причиняли боль. Лучше оставить все это позади.

Она села и вполуха слушала беседу Оранны и Сетеная. Хотя хранительница и без того не любила доставать книги, а ее неприязнь к страннику была ощутимой, она все-таки открыла тяжелый фолиант в поисках нужной записи.

– Считается, что Реликварий Пентравесса оставляет следы в мире – так же как серп оставляет за собой скошенную траву, – прочла она. – Ищите их внимательно. Слушайте истории о необычайных происшествиях, ужасающих совпадениях, событиях, изменивших ход вещей. Так вы сможете проследить путь главного творения Пентравесса сквозь ни о чем не подозревающий мир. В этом и заключается природа проклятия Реликвария.

– Его подгоняют алчность и властолюбие, – заметил Сетенай, как будто тоже читал. – Неудачи, неосмотрительность, нежелательные последствия следуют за ним, – он улыбнулся Оранне, – но сопротивляться самой идее невозможно.

Ксорве подняла голову и заметила взгляд, которым обменялись хранительница архивов и маг – словно два шпиона случайно встретились на улице и узнали друг друга, а затем исчезли в противоположных направлениях. Привычная настороженность сменяется изумлением, радостью, страхом, – а мгновение спустя все уже идет своим чередом.

После этого Ксорве лишь один раз видела Белтандроса Сетеная в Доме Молчания. Он жил в гостевом крыле, то и дело заглядывал в библиотеку, и, насколько она могла судить, никому не мешал. Все время Ксорве было поглощено подготовкой к приближающемуся дню. У этой церемонии не было названия. В своих мыслях Ксорве называла ее ЭТОТ ДЕНЬ. Она проводила часы в молитвах и размышлениях. Вместе с настоятельницей читала «Книгу Небытия» и «Сон о Мухоморе». Как предписывали книги, она постилась и жгла лотос.

Все эти приготовления изнуряли ее. Поначалу каждую ночь она засыпала, и сон ее был подобен смерти. Затем она стала то и дело просыпаться от ужаса, как будто только теперь осознала, что именно ее ждет. Как будто это не объяснили ей давным-давно. В свой четырнадцатый день рождения она должна будет подняться к Святилищу Неназываемого – и на этом для нее все закончится.

Настанет лето. Найдется другая Избранная невеста. Послушницы обзаведутся коренными клыками, принесут клятвы и станут служительницами. Мир будет продолжаться – без нее.

Как-то раз ночью она встала со своего ложа, не в силах больше лежать, и вышла в коридор. Вот она – я, думала Ксорве. Я через две недели. Вот я поднимаюсь к Святилищу. И наступает конец. Вот что меня ожидает. Имя твое забудется, и ты станешь моей невестой.

Каменные плиты холодили ступни. Света нигде не было, но она знала Дом Молчания как свои пять пальцев. Ксорве поднялась по ступеням к библиотеке, думая о других ступенях, вырубленных в скале. Но затем ее внимание привлекла полоска золотистого света, пробивавшегося из-под двойных дверей библиотеки, и мысли ее обратились к теплому очагу, чудесному аромату сосны, правде о мертвых и о том, что обратилось в прах.

Ксорве тихонько вошла в комнату, стараясь не задеть скрипящую дверь. Ей почему-то казалось, что здесь не будет ни души. Она уже представляла, как в очаге горит огонь, и некому наслаждаться теплом и светом.

Но она сразу же осознала свою ошибку. Здесь были хранительница архивов и маг. Сетенай, сидевший возле очага, казалось, купался в отблесках пламени. Потрепанный плащ висел на спинке стула. Оранна как раз снимала том с дальней полки, но стоило только Ксорве войти, застыла, как кошка, пойманная врасплох при краже объедков. Ксорве попятилась, дверь за ней захлопнулась, и она растворилась в темноте.

Она сразу поняла, что стала свидетельницей чего-то недозволенного. Что бы ни делали эти двое в библиотеке, это не предназначалось для ее глаз, а за праздное любопытство здесь наказывали сурово.

За ее спиной раздались торопливые шаги. На стене чередовались пятна света и тени – кто-то спешил за ней с лампой в руках. Оранна без труда догнала ее.

– Что ты здесь делаешь, Ксорве? – спросила она шепотом, чтобы не потревожить ничей сон. До Ксорве дошло, что она не единственная нарушала правила. – Посреди ночи.

Объяснений у нее не было. Она вжалась в темноту. Спустя мгновение за спиной Оранны возник Сетенай.

– Тебе не спалось? – спросила Оранна, а затем лицо ее прояснилось, будто она поняла причину, и это принесло ей облегчение. – Тебе страшно.

Ксорве кивнула. Но сейчас трудно было сказать, что вызывало у нее больший страх – Оранна или Святилище.

– Это же Избранная невеста, – сказал Сетенай. Он стоял в темноте позади Оранны, и Ксорве не могла понять по голосу, напряжен он или просто любопытствует. – Тебя тревожат сомнения?

Не обращая на него внимания, Оранна продолжала в упор смотреть на Ксорве.

– В страхе нет ничего предосудительного, – процитировала он Книгу. – Страх перед Неназываемым оправдан. Неправильно лишь искать утешения во лжи.

Ксорве кивнула, не отрывая взгляда от босых ног.

– Я знала Избранную невесту – ту, что была до тебя, – сказала Оранна.

Ксорве застыла. Эта тема не была запретной, скорее – немыслимой. Ксорве считала, что никто больше не задумывался об этом.

– Мы были послушницами в одно время. Поначалу она испытывала страх, но в назначенный день она была спокойна. Я уверена, что ты тоже обретешь покой. Не забывай о медитациях.

Ксорве кивнула, и Оранна проводила ее до кельи. Раньше хранительница архивов никогда не была такой заботливой. Ксорве решила, что так Оранна отдавала должное предыдущей Невесте. Жаль, что хранительница архивов не рассказала о ней больше. Как ее звали? О чем она говорила, как она держалась? Возможно, о ней забыли все, кроме Оранны.

К тому времени, как Ксорве, наконец, уснула, она почти забыла о Сетенае.

За неделю до дня жертвоприношения Ксорве снова не могла уснуть. Стояла глубокая ночь. Завернувшись в одеяло, Ксорве спустилась в крипту. В пыли за ней оставались следы.

Мертвые никогда не затихали в своих могилах, но больше всего шума от них было ночами: нестройными голосами они тянули песни без слов и колотили в двери. Ксорве миновала небольшие усыпальницы и прошла к центральному залу, где за массивной железной дверью были похоронены и замурованы настоятельницы былых времен.

Некоторые из них были столь добродетельны, что зашили себе рты: они скорее умерли бы от жажды, чем из их уст вылетело бы нечестивое слово. На двери был начертан символ сомкнутых уст, и Ксорве машинально отдала приветствие, прижав три пальца к губам между клыками.

Железный засов, стоило к нему прикоснуться, обжег пальцы холодом, словно вытягивая жизненное тепло из костей Ксорве. Металл заскрипел, поддаваясь, когда Ксорве потянула засов и подняла щеколду. При звуке открывающейся двери мертвые затихли.

Ксорве увидела круг из свечей, а рядом – мертвых, которые стояли вокруг своих могил, будто гости, ожидающие приглашения сесть. Потихоньку, словно стесняясь, они обступили ее. Десятки мертвых, закутанных в саваны, подходили и ждали. Закрыв за собой дверь, Ксорве сделала шаг им навстречу и прошла вглубь толпы. Костлявые пальцы ласкали ее волосы и дотрагивались до ее кожи с отчаянной нежностью.

Ксорве села на краешек одного из саркофагов, и мертвые обступили ее, словно в ожидании новостей из мира живых. Настоятельницы жили и умирали здесь, в Доме Молчания, и хотя присутствие Неназываемого оживило их тела, их души вернулись на землю. Вместо глаз у них были пустые глазницы. Им нечего было ей сказать.

Настал этот день. Ксорве перемещалась с места на место как марионетка, не осознавая толком, где она и что происходит. Ее нарядили в белый шелк и кружева, а на голову водрузили венок из белого шиповника. Ангвеннад сказала ей, что она молодец, что годы промчались незаметно, и она не верила, что этот день когда-нибудь наступит.

Лоб ей умастили смолой. Аромат лотоса смешивался с животным запахом жертвенного бычка. Все было готово. Это был конец. Оставалось уже недолго.

Процессия достигла алтаря у подножия лестницы. Жрицы выступили вперед, чтобы убить бычка, их желтые одеяния выделялись ярким пятном на фоне покрытой мхом скалы. Ксорве смотрела прямо перед собой, отблеск ножа она увидела краем глаза как вспышку.

Кровь бычка до краев наполнила чашу и выплеснулась. Ксорве передали чашу, и она с трудом ухватилась за скользкие металлические ручки.

Затем все присутствующие – жрицы, служительницы, настоятельница, носильщики паланкина – отошли по обе стороны от нее и разом поклонились ей. Хранительница архивов внимательно следила, как Ксорве повернулась к лестнице.

Ступени были крутыми. Если бы Ксорве оглянулась, она увидела бы макушки жриц, а за ними – Дом Молчания, а еще дальше – леса, поднимающиеся и опускающиеся черными волнами. Возможно, где-то там находилась деревня, где она появилась на свет. Но Ксорве не оборачивалась. Она смотрела вниз, на свое отражение, подрагивающее в чаше с кровью.

Ступени закончились. Ветер развевал подол ее платья, лодыжки покрылись гусиной кожей. Плечи болели. Сорняки, проросшие среди камней, клонились под порывами ветра. Мох, мелкие травы и цветы пережили морозы.

Столетиями сюда не ступала ничья нога – кроме избранных. Таких, как она.

Она постаралась не думать о цветах. Они не пахли. Она видела их множество раз. Она вдоволь насмотрелась на цветы. Вдоволь наелась супа из капусты. Вдоволь наслушалась, как мертвецы скребут стены. Время пришло. Если она не решится сейчас, она не решится никогда.

Ксорве перевела взгляд на проем, зияющий в скале, – неотесанный, ничем не прикрытый, неосвещенный. Здесь не росли ни мох, ни трава. Живым сюда путь был закрыт – всем, кроме нее, Избранной. Ксорве направилась ко входу и шагнула внутрь.

Она оказалась в круглой пещере – стены были усеяны проемами, за которыми начинались проходы, ведущие вглубь горы. В центре пещеры располагалось углубление, его границы очерчивал слабый свет, дотягивающийся сюда от входа.

На краю ямы находилась выемка из гладкого камня, достаточно широкая, чтобы она могла опуститься на колени. То ли камень специально отесали, то ли он просто сгладился за столетия использования.

Ксорве подумала о своих предшественницах, что приносили с собой кровавое подношение Неназываемому. Они были избраны, им была оказана такая честь, и, возможно, здесь, в тишине сводов под горой, они тоже испытывали сомнения. Возможно, они вот так и проводили последние минуты своей жизни, настороженно вглядываясь в темноту. А может быть, для них это было просто. Может быть, они делали, что должно, и просто шли дальше навстречу своей участи.

Ксорве опустилась на край углубления и склонила чашу. Кровь стекала в яму, сияя в темноте. Это привлекло внимание Неназываемого, и она снова почувствовала всю мощь его взгляда на себе. Он знал ее. Узнал ее. В пещере никого не было, Ксорве слышала лишь свое дыхание. Неназываемый ждал ее в глубине горы.

Вскоре она почувствовала себя неуютно. Колени и плечи затекли от долгого сидения в одной позе. Яма впитала в себя всю кровь. Неназываемый был здесь, но не давал никаких подсказок. Здесь было все так же сумрачно, а в проходах клубилась тьма.

– Так не должно быть, – громко сказала она. – Что мне делать?

– Прекрасный вопрос.

В одном из проходов показался мужчина. Она вскочила на ноги, и пустая чаша ударилась о камень с кощунственным грохотом.

– Как по-твоему, что ты должна делать? – спросил непрошеный гость. Это был голос человека могущественного и уверенного в себе, – но не бога. Страх Ксорве сменился гневом.

– Вы… я знаю, кто вы, – сказала она, уперев руки в бедра. – Вам сюда нельзя. Уходите, иначе умрете.

Белтандрос Сетенай шагнул в комнату, мягко улыбаясь. В руке он держал лампу и смотрел на Ксорве почти так же внимательно, как Неназываемый.

– Ты все-таки можешь говорить, – заметил он. – А то я сомневался.

– Если вы не уйдете, он убьет вас, – сказала Ксорве. Неназываемый был в этой самой пещере, в самом воздухе. – Это кощунство. Вам нельзя здесь находиться. Никто не может покинуть это место живым.

На лице мужчины играла улыбка, и при этих словах она стала только шире.

Ксорве скрестила руки и впилась ногтями в нежную кожу чуть выше локтя.

– Не смейтесь надо мной. Как вы смеете. Меня ожидает смерть. Она была мне предназначена.

– Да, я знаю, – сказал он. Он пересек комнату, чтобы получше разглядеть ее, слегка заступил за яму и поднял лампу. Рукава его плаща были закатаны, он носил тяжелые кожаные перчатки. – Всех нас ждет смерть, Раба Опустошения. Но мне необязательно умирать здесь, как и тебе.

Она никогда не позволяла себе даже мечтать о том, что произойдет нечто подобное, что кто-то сочтет это ошибкой. Одна мысль об этом уже казалась кощунственной.

– Я не пойду с вами, – ответила Ксорве. – Это ложное утешение. Вы не заставите меня уйти.

Сетенай прислонился к стене.

– Я не буду заставлять тебя, – ответил он. – Если тебе хочется спуститься вглубь пещеры и узнать, что Неназываемый делает с подношениями, то пожалуйста. – Вздохнув, он выпрямился, словно собираясь с мыслями. – С моей стороны некрасиво было испортить величайшее достижение твоей жизни своим появлением и бестактными замечаниями. Если ты уверена в том, что хочешь этого, я тут же исчезну, и ты продолжишь недоступный другим процесс познания.

Почувствовав, что он насмехается над ней, Ксорве схватилась за юбку.

– Мне оказали честь, – произнесла она. К глазам подступили злые слезы. – Я была избрана.

– Ну что же, – сказал Сетенай, – а теперь тебя избрали для другого, разве что ты предпочтешь смерть во тьме работе на меня. Неужели ты думаешь, что до тебя ни одна Избранная не ставила под сомнение неизбежность своей участи? Многие твои предшественницы сбегали прочь, лишь бы не встречаться с Неназываемым в его логове. Большинство из них замерзли в лесу, и их останки так там и лежат.

Ксорве повернулась к нему спиной. И напрасно: теперь она смотрела прямо в сторону выхода – туда, где над холмом светило неяркое солнце и росла трава, покрытая инеем. Святилище находилось слишком высоко: она не видела крыши Дома Молчания, но смогла разглядеть мерцание гор вдалеке, лес, холмы, белые стаи птиц, рассекающих воздух.

– Я не могу, – сказала она. – Куда мне идти? Я тоже замерзну и умру.

– Сбегать в одиночку очень трудно, – ответил Сетенай. – Но ты будешь не одна. Ты будешь со мной.

Он больше не смеялся. Брови в напряжении сошлись к переносице. Руки в перчатках были крепко прижаты к бокам. Внутри горы Неназываемый ощутил его присутствие.

– Настоятельница… – начала было Ксорве.

– Она никогда не узнает о твоем побеге, – перебил ее Сетенай. – Выбирай, Ксорве. Или ты останешься здесь, или пойдешь со мной. У нас мало времени.

– Но Неназываемый узнает, – возразила Ксорве. Она уже чувствовала, как в нем просыпается ярость, как она поднимается и клокочет в глубине.

– Да, – ответил Сетенай. – Узнает. Секрет величия заключается в том, чтобы понимать, когда именно можно разозлить бога.

Сняв перчатку, он протянул ей руку, и она ее приняла. Его рука была мягкой, пальцы длинными, и он носил золотой перстень. Ее же рука была маленькой, загрубевшей, до запястья залитой кровью бычка.

– Идем, Ксорве, – позвал он, – пусть Неназываемый оплакивает тебя в своей яме.

2

Лабиринт Отголосков

Ксорве отправили на смерть еще до завтрака. Вечером того же дня они с Сетенаем были уже далеко от Святилища, на борту лодки. Это стало еще одним новым впечатлением – а их и так было достаточно. Всю первую ночь и весь первый день она провела, лежа на куче веревок на дне лодки, призывая смерть, которую она заслужила. На второй день случилось нечто похуже, несравнимое с чувством вины. В «Книге Небытия» была глава, которая особенно нравилась Ксорве: в ней подробно рассказывалось о наказании за предательство. У берега оскверненного моря, в тени угольно-черной башни она отреклась от Неназываемого. Да поглотит хаос нарушительницу клятвы! Да обглодают личинки плоть с ее бренного тела! Да забудется имя ее навеки!

– Как бы вы поступили, – спросила она, тщательно подбирая слова, – если бы настоятельница узнала и пришла за мной?

– Как она может узнать? – ответил Сетенай. – Ты поднялась на гору и не вернулась. Если бы настоятельница хотела удостовериться, что ты принесена богу в жертву, а не, скажем, сбежала с каким-то незнакомцем, пожалуй, ей следовало бы получше за тобой присматривать.

– Она может заметить ваше отсутствие, – заметила Ксорве и дерзко добавила: – Как и хранительница архивов.

Сетенай рассмеялся.

– Оранна только обрадуется моему уходу.

– Но все-таки как вы поступите, если она явится за мной?

– Тогда мне придется ее убить, – жизнерадостно ответил Сетенай. Он сидел на носу и смотрел на проплывающие мимо темные берега. – Ксорве, даже если она догадается, что ты жива, – даже если на нее снизойдет удивительное озарение, и она поймет, что ты со мной, – как она сможет нас отыскать? Мы уже очень далеко.

Они переплыли реку и в конце концов добрались до одних из Малых Врат Ошаара – зеленые, точно кошачьи глаза, они утопали в скале у подножия заросшей долины.

Ксорве доводилось слышать о Вратах и видеть их на картинках, но никогда собственными глазами. На картинке все было просто – кольцо зеленого огня, горящего внутри камня, достаточно большое, чтобы через отверстие можно было пройти – но в реальности Врата оказались куда больше и удивительнее, чем в воображении.

Шириной Малые Врата были в два человеческих роста, а исходивший от них мерцающий свет придавал земле и подлеску неестественно зеленый цвет. Всполохи жидкого света пробегали по их поверхности, напоминая колыхание листьев на ветру.

От Врат исходило легкое гудение, как от стеклянного колокола, по которому ударили один раз, но он продолжает вечно резонировать.

У Ксорве возникло неприятное ощущение, что ей, возможно, запрещено покидать Ошаар, но она постаралась выкинуть эту мысль из головы. Сетенай был прав: они уже очень далеко.

– Нужно просто пройти сквозь них? – спросила она. – Они обжигают?

Сетенай протянул к ней руку, мерцавшую в свете Врат, и Ксорве ухватилась за нее. Они вместе шагнули вперед, а затем закружились, будто две веточки в водопаде. Ксорве проваливалась в бездну, не чувствуя собственного веса.

Первым, что она услышала, когда они приземлились, был шум ветра. Ксорве подставила свободную руку – второй она накрепко вцепилась в Сетеная, – под воздушный поток. Какое-то время единственным, что она осознавала, был ветер под ладонью.

– Это Лабиринт Отголосков, – произнес Сетенай. Зрение потихоньку возвращалось, и она уставилась на Лабиринт, пытаясь разобраться в нем. Они стояли на выступе, а вниз резко уходила лощина, так глубоко, что туда не доходил свет. Из темноты проступали очертания скалистой тверди – они напоминали уродливых невест, укутанных фатой и кольцами тумана. Небо, будто яичная скорлупа, проглядывало фрагментами, – но не там, где полагается быть небу.

Сетенай указал на тропинку, змеившуюся вдоль скалы.

– Сюда, – сказал он – Это недалеко. Лабиринт – это просто остановка. Великий перевалочный пункт между мирами.

Ксорве кивнула, хотя не поняла ни слова, и последовала за ним. Он говорил о путешествиях по Лабиринту словно о передвижении на лошади или повозке. Ксорве знала, что через Лабиринт проходят, чтобы попасть в другие миры, чужие земли, опасные места, так непохожие на Ошаар, – но она и вообразить себе не могла ничего подобного.

Они шли и шли, и Ксорве задалась вопросом, что по меркам Сетеная означает недалеко. Это был самый долгий путь в ее жизни. Они миновали расселины под каменными арками и протискивались сквозь узкие проходы в скале. Они шагали по дну ущелья, в стенах которого высоко вверху, недостижимые, сверкали пещеры, похожие на огромные изумруды. Звук, который они издавали, словно пели друг другу над бездной, напоминал далекий хор. Ксорве поежилась.

Время от времени они устраивали передышку, и Ксорве спала. Как-то раз они увидели вдалеке корабль, проходивший сквозь Лабиринт: остов из отполированного дуба, надутые паруса, похожие на грибы. Будь они рядом, он показался бы Ксорве огромным и ярким, но туман Лабиринта приглушил его краски, и корабль миновал их в полнейшей тишине.

Из-за всех этих чудес она далеко не сразу поняла, что скучает по Дому Молчания. Ей не хватало ее кельи. Она скучала по распорядку дня: молитвам в определенные часы, подношениям богу, ужинам в трапезной и всему прочему. Она навсегда лишилась этого. Даже если бы она осталась, этому уже не бывать. Не забери ее с собой Сетенай, она была бы уже мертва.

Эти мысли маячили у нее за спиной, точно огромные тучи, от которых нельзя было скрыться, но она делала все возможное, чтобы не смотреть правде в лицо: она предала свой народ. Предала свое предназначение. Предала своего бога.

Она скучала по дому. Ее убили бы, если бы она осталась. Но она все равно скучала.

Ну что ж, сказала она себе, теперь она далеко, и у Сетеная на нее другие планы.

В конце концов они покинули Лабиринт, перейдя через другие Врата в другой мир.

Ксорве изо всех сил пыталась скрыть от Сетеная, что все это было ей в новинку и ужасно пугало. В прошлой жизни ей случалось сопровождать настоятельницу, когда та совершала ежегодную церемонию посещения верующих в деревнях в нескольких днях пути от Дома Молчания. Теперь же она не могла и представить, как далеко они забрались. Очень далеко не только от Дома Молчания, но и самого Ошаара, где царствовал Неназываемый.

Покинув Лабиринт, они оказались на берегу озера. Клин белых птиц пролетел мимо, напомнив россыпь лепестков на темной листве.

– Что это за мир? – спросила Ксорве, потому что «Где мы?» прозвучало бы слишком по-детски. Птицы стали первыми живыми существами, которые встретились им за это время.

– Древний и спокойный, – ответил Сетенай. – Как ни прискорбно, я не знаю его названия.

– А здесь есть люди? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Думаю, нам пока лучше их избегать. – Взгляд его был мрачен, но заметив, что Ксорве на него смотрит, Сетенай улыбнулся. – В университетах Тлаантота десятки мудрецов заняты тем, что составляют списки миров и описывают их население. Боюсь, я к ним не отношусь. Но когда мы там окажемся, ты можешь спросить их, если тебе все еще будет интересно.

– Вы родом оттуда? – Ксорве не рискнула выговорить «Тлаантот». Учитывая ее клыки, это слово скорее походило бы на плевок. – Мы собираемся туда?

– Конечно, – ответил Сетенай. – Однажды. Тлаантот – великолепнейший из городов. Тебе там понравится.

Он прошелся вдоль берега, изучая камни. Пару раз он поднимал плоский камешек и отправлял его по воде.

– На что он похож? – спросила Ксорве, подбежав, чтобы догнать его. В Доме Молчания было не принято задавать много вопросов, но Сетенаю, по всей видимости, нравилось давать объяснения.

– Тлаантот – университетский город, – сказал он и тут же нахмурился, осознав, что это слово ей незнакомо. – Это место обучения. Или, по крайней мере, было таковым. Не знаю, что сотворили с ним мои враги. – Он криво усмехнулся. – Я должен кое в чем признаться тебе, Рабыня Опустошения. Ты доверилась скитальцу. Тлаантот находится далеко отсюда, а я такой же изгнанник, как и ты. Путь туда мне заказан. Враг отобрал мой город и вышвырнул меня оттуда.

Ксорве смотрела на круги, расходящиеся по воде, и пыталась осознать сказанное.

– Он тоже маг?

– Не особенно искусный, – ответил Сетенай.

– Значит, вы все-таки маг, – с лукавым видом сказала Ксорве. – Все вокруг называли вас волшебником, но я ни разу не видела, чтобы вы использовали магию.

Сетенай рассмеялся.

– Я слишком далеко от моего божества, – сказал он. Склонив голову, он ненадолго задумался. – Маги твоего народа обращаются к Неназываемому. Они черпают свою силу в Святилище. Но моя богиня слишком далеко. Она вряд ли услышит, если я буду взывать к ней, а я не хочу понапрасну тратить силы.

– А я… то есть вы… вы хотите обучить меня магии? – спросила она. Ее охватила тревога: она ничуть не хотела обращаться к Неназываемому.

– Нет, – ответил он. – Магии нельзя научиться, как ремеслу. Она дается от рождения. Само собой, маг должен учиться и развивать свои умения, как все, у кого есть дар, но сам по себе этот дар нельзя развить. И от него нельзя избавиться. Я от рождения связан с богиней и никогда не смогу освободиться. Неназываемый не обладает над тобой такой властью. Он говорил твоими устами, но ты никогда не использовала его могущество в своих целях.

Он швырнул еще один камень, но тот отскочил лишь раз, а затем плюхнулся в озеро.

– В определенном смысле для тебя так даже лучше, – заметил он. – Использование магии истощает тело.

– Даже ваше? – спросила Ксорве.

Он улыбнулся.

– Секрет в том, чтобы уметь заранее предсказать расплату. Но я не использую магию без нужды.

Он наклонился и выбрал другой камень.

– Мой враг считает, что раз я не могу попасть в Тлаантот, то я отрезан от божества. Он расставил мне препятствия на каждом шагу. Но он недооценивает меня.

На этот раз камень трижды отскочил от поверхности воды, и радостный Сетенай повернулся к Ксорве.

– И он едва ли мог предугадать твое появление.

На дальнем конце озера располагались следующие Врата, и они снова попали в Лабиринт. Вскоре Ксорве уже привыкла к нему. Они проходили сквозь множество горных проходов, через серые пустоши и голые склоны холмов, в другие миры – и снова оказывались в отдаленных уголках Лабиринта, двигаясь подобно иголке, что тянет за собой нить с одного конца холста в другой. Порой они видели птиц и деревья, но люди им не встречались. Ксорве это больше не удивляло, поскольку она знала, что Сетенай избегает какого-то могущественного врага.

А затем они вышли из Лабиринта Отголосков, и Ксорве впервые в жизни увидела город.

Сначала он показался ей грязным и бестолковым. Стояла невыносимая жара. Воняло навозом, по́том и опилками. Пыль забивалась в нос и рот. А хуже всего было то, что вокруг стоял ужасный гвалт, все перебивали и перекрикивали друг друга.

Ксорве прикрыла уши руками и спрятала лицо в одежде. Они стояли у некоего подобия конюшни, где Сетенай договаривался о покупке повозки. Едва повозка перешла в их распоряжение, Ксорве с несчастным видом забилась в дальний угол.

На постоялом дворе было еще хуже. Из других комнат слышались кашель, ворчание и взрывы противного, злобного смеха. Ночью лучше не стало. Окруженная голосами, Ксорве не могла отделаться от ощущения, что за ней наблюдают.

На следующее утро ее разбудил Сетенай. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он в прекрасном настроении: его острые уши трепетали, глаза сияли, и он словно пружинил каждой клеточкой. Ему явно не хватало городской жизни. Ксорве натянула на голову одеяло.

– Мы идем на рынок, – объявил он.

Рынок был еще более грязным, шумным и сумбурным, чем она представляла. Вокруг сновала многоголовая толпа, все кричали, глазели, хватали. Сжав кулаки, Ксорве прижала руки к бокам. Она слышала от жриц, как отвратительны и испорчены города, и теперь убедилась в этом своими глазами. Она не могла взять в толк, как можно жить в таком месте и не сойти с ума.

В попытках сохранить спокойствие Ксорве молилась про себя, чтобы Неназываемый разверз землю и поглотил город.

– Ты привыкнешь, – сказал Сетенай.

В это верилось с трудом. Толпа напоминала ей Неназываемого, только люди вели себя еще агрессивнее. Они бездумно напирали на нее, грозя смести прочь.

Держаться за руку Сетеная она отказалась. Если бы он осознал, насколько она беспомощна, он бы тысячу раз пожалел, что спас ее из Святилища.

Толпа все разрасталась и сгущалась, и Ксорве споткнулась о чью-то ногу. Она упала навзничь, и небо тотчас же исчезло – его заслонили клетки с цыплятами, три цепные собаки, гурьба детей в лохмотьях, – но прежде чем ее затоптали до смерти, Сетенай пришел ей на выручку. Он отпихнул продавца цыплят и помог Ксорве подняться.

– Держись за мою руку, – сказал он. – Ты скоро разберешься, как здесь надо идти. После этого станет куда легче.

Прокладывая путь сквозь толпу, он подвел ее к лестнице у бокового входа в какое-то здание. Встав на нижней ступеньке, она покачала головой.

– Ну же, – сказал он, – доверься мне.

Она последовала за ним, опираясь на его руку, и вскоре они очутились в саду на крыше, где пышно росли папоротники и необычные высокие цветы. Здесь никого не было, и Ксорве понемногу начала успокаиваться. В центре сада стояла старая колокольня. Сетенай указал на лестницу.

С вершины колокольни открывался вид на весь город. Он хаотично разросся от серых холмов вдали, будто лишайник на камне, обрушиваясь на собственные древние стены. Он был громадным, но теперь она хотя бы могла видеть его границы.

– Тебе страшно? – спросил Сетенай.

Ксорве сглотнула. Она не могла заставить себя кивнуть.

– Ничто в этом мире не должно тебя пугать, Ксорве, – сказал он. – Ты посмотрела в лицо своей предначертанной смерти и отреклась от нее. Ничто в этом или любом другом мире не заслуживает твоего страха.

– Да, господин, – сказала она. Она слишком плохо себя чувствовала, чтобы обратить внимание на его слова, но позднее часто их вспоминала.

– Видишь Врата? – спросил Сетенай.

Они парили над пристанью в отдалении. Из-за дымки Врата казались поблекшими и желтоватыми, как болезненная луна, плывущая в мареве.

– Мы здесь не навсегда, – сказал Сетенай. – Мы укроемся здесь на какое-то время от моих врагов, чтобы отдохнуть, и ты сможешь учиться без постоянной оглядки. Но это не дом. За теми Вратами – Тлаантот, и он ждет нас.

Этот город носил название Серый Крюк. Сетенай сразу объяснил, что выбрал в качестве прибежища именно его, потому что люди здесь говорили на родном языке Ксорве, а еще потому, что они любезно не лезли в чужие дела.

Сетенай, однако, не стал объяснять, как именно теперь будет устроена их жизнь. По всей видимости, он надеялся, что она сама во всем разберется – и так оно и случилось.

Он по-прежнему разговаривал с ней так, будто ему было с ней интересно. Она часто сопровождала его, когда он ходил в город по делам, и они вместе обедали. Чаще всего они питались тушеной чечевицей, которую покупали у одного из торговцев на площади возле постоялого двора, потому что готовить Сетенай не умел.

Оказалось, что Сетенай был всерьез намерен платить ей содержание. Она не понимала, за что именно, но спросить не рискнула. Что, если она спросит, зачем он привел ее сюда, а он признает, что совершил ошибку?

С учетом трат на жилье и еду выходит невесть какая большая сумма, признался Сетенай, но все же это были деньги – Ксорве едва ли когда-то видела деньги, и уж тем более ей не доводилось их иметь.

Честно говоря, она ненавидела эти деньги, потому что считала их незаслуженными. Горстка медных монет за то, что она сидит в комнате и трясется от страха перед внешним миром? Так не может продолжаться вечно. Рано или поздно Сетенай поймет, что оплачивает ее страхи. К этому моменту ей пора бы собраться с мыслями.

В первый раз она заставила себя выйти за порог постоялого двора в одиночестве, чтобы решить вопрос с завтраком. Сетенай не был ранней пташкой, а есть было нечего. Было бы неплохо раздобыть завтрак до того, как он проснется. Ксорве знала, где продается еда. Рынок на площади оживал на рассвете. В этом нет ничего сложного. Здесь говорят на ее языке, так что ее все поймут. Ей уже четырнадцать. Большинство девушек ее возраста уже зарабатывают себе на жизнь.

Ничто в этом или любом другом мире не заслуживает ее страха. Все это чудесно, но взбираться по ступеням к Святилищу Неназываемого – совсем не то же самое, что покупать еду. Ксорве всю жизнь готовилась к смерти, а не к разговорам с незнакомцами.

На рынке торговали вкусностями, которые Ксорве никогда не доводилось пробовать, она и названий таких никогда не слышала – томаты, острый перец, корзины фруктов, похожих на огромные хрупкие самоцветы – зато яйца, хлеб и лук стоили дешево и были ей прекрасно знакомы.

– Будьте любезны, шесть яиц, – сказала она у прилавка торговца курицей. Она постеснялась спросить, сколько они стоят, поэтому просто протянула ему горсть монет в кулаке в надежде, что он ее не обманет.

Торговец был родом из Ошаара, что могло бы помочь, но, услышав выговор Ксорве – такой знакомый чистый выговор родных земель, – он прищурился, прикидывая, не насмехается ли она над ним. И решил вместо этого посмеяться над ней.

– Сколько яиц, госпожа?

Она повторила. Внезапно она разозлилась. Знай он, кто она такая, он не посмел бы так с ней разговаривать.

Ксорве постаралась подавить гнев. Она больше не та, кем была. Не Избранная невеста. Никто больше не придет к ней за пророчеством. Она всего лишь очередной безликий покупатель, и к концу дня торговец о ней и не вспомнит. Тем лучше.

Торговец был слегка разочарован тем, что она ему не подыграла, но от денег не отказался.

– Ты сегодня одна, без своего господина? – спросил он, передавая ей яйца.

– Верно, – ответила Ксорве, чувствуя прилив гордости. – Я покупаю завтрак.

Вернувшись, она пожарила лук на сковороде над очагом и добавила туда взбитые яйца. Вышло не то чтобы красиво, зато очень вкусно: кремовые яйца с вкраплениями золотистого лука. Свою порцию он съела прямо со сковороды. Когда она собирала остатки коркой хлеба, появился Сетенай.

– Я и не знал, что ты умеешь готовить, – сказал он. Он все еще был в ночной рубашке, с повязанным вокруг головы шелковым шарфом.

– Ешьте, а то будет невкусно, – сказала она, протягивая ему тарелку.

Он моргнул и протер глаза, словно не мог поверить в происходящее.

Ксорве была рада, что он не задавал вопросов. Ей не хотелось объяснять, что в Доме Молчания ей приходилось работать на кухне. Пусть лучше Сетенай думает, что у нее прирожденный талант. Свою порцию он съел с видимым удовольствием.

После завтрака он взбодрился и стал расспрашивать Ксорве о ее беседе с торговцем.

– Ошаарский сгодится здесь, в городе, – сказал он, – но когда мы вернемся домой, ты должна разговаривать на языке моего города как на родном. Тлаантотский язык очень красив, и я буду учить тебя сам. Тебе когда-нибудь приходилось изучать другой язык?

– Оранна, хранительница архивов, пыталась научить меня, – ответила она неуверенно. – Я умею читать старые книги.

– Вот как, – заметил Сетенай. Его глаза лукаво сузились. Ксорве тут же вспомнила о том, что он тоже знаком с Оранной, вспомнила, как она подсматривала за ними, когда они что-то замышляли в библиотеке в неурочное время.

Ксорве внимательно следила за тем, что ответит Сетенай. С каждым новым днем в Сером Крюке Дом Молчания становился все менее реальным, будто четырнадцать лет ее жизни были всего лишь видением, навеянным лотосом. Она не знала, каково это – заговорить с Сетенаем обо всех, кто остался в прошлой жизни – станут ли они от этого снова реальными, и хорошо это или плохо.

– В течение многих веков Неназываемого прославляли на разных языках, – продолжал Сетенай. – Хотя он явно предпочитает, чтобы они молчали. Забавно. И как продвигались ваши занятия?

Оранна была не слишком терпеливой учительницей. Ксорве честно старалась, но в библиотеке было так тепло и уютно, что ее клонило в сон, и сосредоточиться было нелегко.

– Я умею спрягать глаголы в настоящем времени, – ответила она. Если Сетенай считает ее достойной обучения, она не собирается признаваться в обратном. «Королева спит в замке, слуги несут послание своему господину».

– Отлично, – сказал Сетенай. – Если ты освоила это бестолковое занятие, то дело за малым. Подходи и садись рядом. Мы начнем с тлаантотского алфавита.

Как-то раз Сетенаю пришло зашифрованное письмо, содержащее какую-то важную информацию.

– Значит, у меня еще остались друзья – он подмигнул Ксорве.

Они съехали с постоялого двора и переселились в комнаты над винной лавкой. Зашифрованные письма приходили один-два раза в месяц: в них друзья из Тлаантота сообщали ему о действиях врага.

Ксорве узнала, что имя врагу было Олтарос Чаросса, и хотя Сетенай произносил его только шепотом, это имя из шести слогов звучало неприязненно. Маг-узурпатор, это он отправил Сетеная в изгнание.

Пока Сетенай строил планы, Ксорве училась. Трижды в неделю они говорили только на тлаантотском, и язык давался Ксорве легче, чем она думала. Ей нравилось говорить с Сетенаем на его родном языке, хотя она по-прежнему не понимала его шуток.

Сетенай настоял, чтобы она потратила часть своих денег на одежду. Ее нынешний гардероб состоял из порядком изношенных и плохо сочетающихся между собой накидок и обтягивающих штанов, приобретенных с рук на рынке в Сером Крюке. Платье, в котором она была в тот день, когда поднималась по ступеням к Святилищу, теперь было аккуратно сложено и спрятано в ящик, к которому она не прикасалась.

Сетенай не дал никаких указаний, так что она задумалась. Одежды самого Сетеная были богато расшиты, пусть даже наряды эти порядком истрепались и не раз штопались. Ксорве подумала, не стоит ли ей подобрать что-то похожее, но отказалась от этой идеи: ей не хотелось выглядеть кошкой, пытающейся подражать тигру.

Ей никогда раньше не доводилось выбирать себе одежду, и она не хотела оказаться посмешищем. Все было гораздо проще, когда она была Избранной невестой – Ангвеннад просто приносила ей наряд, подобающий каждому дню. В конце концов лавка портного надоела Ксорве, и она выбрала пару простых накидок и плащ из кожи ягненка.

Когда она вернулась, Сетенай был в хорошем расположении духа.

– Я тоже купил себе подарок, – сказал он, подзывая ее. – Подойди и полюбуйся на себя.

Подарок оказался зеркалом из посеребренного стекла – оно висело в гостиной. Ксорве никогда не видела ничего подобного. Настоятельница Дома Молчания боролась с тщеславием, так что послушницам и служительницам дозволялось иметь лишь небольшие зеркальца из полированной меди.

Ксорве постаралась умерить свой восторг по поводу зеркала и собственного яркого, такого непривычного, отражения. Серая кожа, серые веснушки и желтые глаза, копна слишком длинных черных волос. Оказалось, что нос у нее с горбинкой – ей это понравилось. В уголках рта виднелись молочные клыки.

И тут ее осенило, что она могла бы не дожить до коренных клыков. Обычно они вырастали в пятнадцать-шестнадцать лет, так что она никогда не задумывалась, как бы они выглядели. Она еще немного посмотрела на себя, а затем спрятала свои чувства, совсем как платье, в дальний уголок, чтобы не думать о них.

Выбор одежды оказался удачным. Она выглядела хорошо, но ничем не выделялась среди посыльных и подмастерьев, бродивших по улицам Серого Крюка. Никто не догадается, что она могла когда-то переступить порог Дома Молчания.

– Что скажешь? – спросил Сетенай. Ксорве, осознав, что все это время не отрывала взгляда от зеркала, отошла и спрятала руки в карманы нового плаща.

– Кажется, мне не мешает подстричься, – сказала она.

На пятнадцатый день рождения, в ознаменование ее первого украденного года, Сетенай подарил ей словарь, озаглавленный «Разнообразные наречия Лабиринта Отголосков для путешественников».

К этому времени молочные клыки у нее выпали, а сама Ксорве занималась с наставником из Карсажа по имени Парца. Изгнанник, он тосковал по родине, а с Ксорве был еще менее терпеливым, чем Оранна.

– С карсажийцами ладить нелегко, – сказал Сетенай. Для Ксорве это новостью не стало. Империя Карсаж, раскинувшаяся во многих мирах, была древней, богатой и достаточно огромной, чтобы слух о ней дошел и до Дома Молчания.

– А ладить с Парцей и того труднее, – продолжил Сетенай. – Но не волнуйся. Тебе нужно узнать их обычаи, для этого необязательно нравиться Парце.

Ксорве слышала, что Карсаж – жестокое и испорченное место, но Парца был холеным и экзальтированным человеком небольшого роста с кожей цвета меди, аккуратной заостренной бородкой и мягкими седыми волосами, которые он собирал в косичку и сворачивал. Еще он постоянно пил кофе, тосковал по родине, страдал из-за слабого желудка и был очень религиозным – но Ксорве трудно было сказать, что из этого характерно для жителей Карсажа в целом, а что – просто личные привычки Парцы.

Карсажийский давался ей с трудом. Слова были непростыми – что-то цеплялось, что-то проглатывалось – и Парца все время критиковал ее произношение. Но Сетенай хотел, чтобы она училась, и она старалась изо всех сил.

У нее и без того была серьезная программа обучения и вереница наставников – большинство из них были чудаками, а некоторые явно преступниками. И языками дело не ограничивалось. Она научилась ориентироваться в городе. Научилась готовить яйца, как принято в Сером Крюке – с острым перцем и маринованными огурцами. Научилась управлять катером и драться – сначала голыми руками, потом ножом, а затем и мечом.

Странное это было место – Серый Крюк. Как-то раз она видела парочку на Мушином мосту – они целовались на виду у всех. В другой раз она уснула после обеда во дворе и обгорела до базальтового цвета. Она познакомилась с ночным городом, научилась различать его голоса, крики, музыку в отдалении. Научилась есть мучных червей и говорить на родном языке с местным акцентом, научилась бегать, карабкаться и красться по темным улицам, научилась правильно сжимать пальцы в кулак перед дракой.

От старых пройдох и солдат, которые были ее наставниками, она узнала о том, какие желания живут в сердце каждого города. Ее научили угрожать, обещать и искусно применять насилие.

Были в Сером Крюке и другие изгнанники из Тлаантота – по большей части такие же высокие и темнокожие, как Сетенай, с длинными заостренными ушами. Но они обитали на другом конце города, и Сетенай не проявлял интереса к общению с соплеменниками.

Вместо этого он под именем «доктор Пелтари» устроился лекарем к Синим Вепрям – обществу наемников, чьи казармы находились на другом конце площади.

Порой Ксорве задавалась вопросом, не скучает ли Сетенай по еде и обычаям Тлаантота, как она, бывало, скучала по капустному супу и напевам, но он никогда и виду не подавал. Он не вдавался в детали, но Ксорве знала, что его изгнали из Тлаантота, что его враги лгали, строили заговоры и настраивали народ против Сетеная. У него до сих пор оставались друзья, которые присылали ему зашифрованные послания, но любой незнакомый тлаантотец мог оказаться шпионом Олтароса Чароссы.

На шестнадцатый день рождения Ксорве Сетенай вручил ей торосадский меч из многослойной стали и получил для нее разрешение проходить тренировки вместе с новыми рекрутами Синих Вепрей.

Ксорве с ужасом ждала этого. Она отвыкла от общества сверстников. Наверняка все эти Синие Вепри хорошо друг друга знают. Они будут шутить на понятные им одним темы и презирать незваную гостью.

Все оказалось даже хуже. Единственная ошаарка и девушка в команде, она к тому же была самой юной и самой низкорослой, и Вепри не воспринимали ее всерьез. Но вскоре они осознали, что она также самая проворная и безжалостная, и что она тренировалась дольше многих. Когда однажды во время тренировки она свалила наземь огромного капрала Валмина, с ней стали считаться.

Синие Вепри отпускали длинные волосы с одной стороны и полностью сбривали их с другой. Через несколько месяцев они взяли Ксорве с собой к цирюльнику, чтобы сделать ей такую же стрижку.

Когда вечером она вернулась домой, Сетенай был полностью погружен в одно из зашифрованных посланий. Только когда она принесла ему бокал вина, он поднял взгляд и заметил перемену.

– Ты окончательно вступила в ряды Вепрей? – спросил он. Под обычной веселостью крылось еще какое-то выражение. Ксорве уставилась на него и с ужасом подумала, что он расстроен, что она чем-то обидела его.

– Нет! – ответила она. – Нет, они просто ходили стричься, я не думала, что вы будете возражать…

– С чего ты взяла, что я против? – к нему тут же вернулось хорошее расположение духа. Ксорве решила, что ей могло померещиться. Не мог же он решить, что она собирается бросить его и стать наемницей?

Иногда она думала – жаль, что они не могут остаться в Сером Крюке навсегда. Жаль, что она не сможет вечно знакомиться с крышами города, готовить яичницу и заучивать глагольные формы с Парцей.

Однажды они покинут город – день отъезда всегда маячил перед ней на горизонте. Ей нравились Валмин и другие, но только благодаря Сетенаю у нее вообще появились эти годы.

– Вепри – очень уважаемое сообщество, – добавил он, – и если ты хочешь остаться с ними…

– Нет, – страстно перебила она, мысль о том, что он мог счесть ее такой неблагодарной, едва не разозлила ее. – Я не присоединюсь к ним. И вообще они обращаются со мной, как с ребенком.

Так и есть, сказала себе Ксорве, вспомнив к своему стыду, как она ехала на плечах Валмина, возвращаясь от цирюльника.

– Если тебя влечет солдатская жизнь, я не буду тебя останавливать, хотя должен предупредить, что с большой вероятностью ты лишишься какой-нибудь конечности, – сказал он. – Но ты сама знаешь, что мы не останемся здесь навсегда.

– Я знаю, – сказала она. У них не было будущего в Сером Крюке, и ни к чему было здесь обустраиваться. – Тлаантот.

Сетенай наконец-то улыбнулся – какое облегчение. Напряжение Ксорве спало с легкостью чаинок, всплывающих на поверхность.

За Вратами Серого Крюка, за Лабиринтом, город Сетеная по-прежнему ждал их. Для этой цели ее избрали, к этому ее готовили. Однажды – возможно, совсем скоро – они отправятся домой, чтобы свергнуть Олтароса Чароссу.

3

Оберег

Однажды им пришло новое письмо – Сетенай тогда был в отъезде с Вепрями, а Ксорве в очередной раз билась над сослагательным наклонением прошедшего времени.

– Почему ты такая непонятливая? – возмущался Парца. – Ты не можешь отправиться в Карсаж, разговаривая так, как ты говоришь, иначе тебя примут за варвара и будут смеяться тебе в лицо. Еще раз. Мы проходили это на прошлой неделе. Если бы я тогда поехал в город, – нараспев читал он, постукивая пальцем по обложке словаря в такт словам. Клинышек его бородки качался вверх-вниз, точно клюв птицы, клюющей червяка.

– Если бы ты тогда остался дома, – пробурчала она, выставив вперед клыки, пока он не видел. Ее коренные клыки начали расти в прошлом году. Они почти достигли нужной длины, но иногда десны болели, особенно во время уроков Парцы. Служанка из винной лавки постучала в дверь – пришло письмо, и Парца недовольно поморщился, но Ксорве не обратила на это внимания.

Послание было на редкость увесистым – тяжелый сверток, обернутый вощеной бумагой, перевязанный несколько раз шнуром и запечатанный куском сургуча без клейма. Сверху аккуратным почерком было выведено имя: «Белтандрос Сетенай».

Ксорве не спеша расплатилась и поблагодарила служанку. До конца занятия с Парцей оставалась четверть часа, и она не собиралась упускать ни одной минуты передышки.

– Хватит тянуть, – крикнул Парца из гостиной. – Я не уйду, пока ты не скажешь это без ошибок. Мне некуда спешить.

– Ясно теперь, почему тебя выгнали из Карсажа, – пробормотала Ксорве себе под нос и вернулась в комнату с посылкой в руках.

– Я должна это прочесть, – сказала она. – Это может быть что-то важное.

Отчасти это было правдой. Она часто помогала Сетенаю с перепиской. Для нее это было хорошей возможностью поупражняться в языках. Если это письмо зашифровано, она не сможет его прочесть, но пока распакует и изучит содержимое в комнате Сетеная, сократит время занятия с Парцей еще секунд на тридцать.

Парца вздохнул и принялся перебирать свои бумаги – вмешиваться в дела Сетеная он не собирался. Ксорве села за стол и принялась обрезать бечевку.

Перерезав последний узел, она вдруг осознала, что упустила нечто важное. Письма для Сетеная всегда присылались на имя Пелтари. Его настоящего имени никто не знал.

– Черт, – сказала она.

– Ну и выражения, – заметил Парца, прищелкнув языком. – Но иного и не следовало ожидать, раз доктор Пелтари позволяет тебе якшаться с уличным отребьем…

Ксорве не слушала его. Пульс участился, в груди начал разрастаться ужас. Она судорожно оттолкнула сверток – сургучная печать начала разваливаться на куски и превращаться в пыль.

За печатью на бумаге обнаружился бурый символ из завитков и спиралей. Ксорве почувствовала себя так, будто откусила кусочек персика и обнаружила внутри клубок червей.

– Что ты… – сзади подошел Парца. – Колдовство, – произнес он тихим, но суровым тоном, какого от него никогда не слышала Ксорве. – Клянусь Матерью всех городов, это нечестивый дом…

– Это прислали почтой, Парца, – сказала Ксорве. Она отодвинула стул и встала, не отрывая взгляда от свертка. Задержала дыхание, как учили, изо всех сил пытаясь подавить подступающую панику. Что, если сверток взорвется? Она почти ничего не знала о магии – что ей делать?

Парца, продвигаясь к двери мимо дивана, молился на карсажийском. Ксорве было не до него.

Письмо начало распечатываться само по себе. Листки бумаги разворачивались с сухим жестким шелестом, подобным шороху чешуи на песке. Резко запахло раскаленным металлом, опаленными волосами – и чем-то еще, с чем Ксорве давно не сталкивалась. Аромат благовоний, намек на лотос.

– Во имя богов, – выдохнул Парца. Прижавшись к входной двери, он сражался с засовом. – Беги же, дуреха, нельзя на это смотреть.

Ксорве вовсе не хотела видеть содержимое свертка. Но как она будет смотреть в глаза Сетенаю, если вдруг их дом сгорит, взорвется, или случится что-то еще?

Со спокойствием, которого она от себя не ожидала, она вернулась к столу, за которым проходили занятия, и схватила словарь Парцы – внушительный том из кожи и пергамента, тяжелый как булыжник.

Письмо все еще разворачивалось. Ксорве подняла книгу над головой и обрушила ее на сверток. Что-то хрустнуло, и наступила тишина.

Ксорве опустилась на стул – до нее дошел весь ужас положения – и молча наблюдала. На всякий случай. Удостоверившись, что сверток не собирается оживать, она выбралась из квартиры на лестницу и встретила там Парцу.

– Я разобралась с этим, – сообщила она.

– Ты не можешь разобраться с магией, – ответил он, испепеляя ее взглядом. Парца часто так делал, но в этот раз к злости примешивался страх.

– Видимо, мне стоило последовать вашему примеру и сбежать, – заметила Ксорве.

– Да, – ответил Парца. – Если бы ты воспитывалась в цивилизованной стране, ты бы это знала. Убежать прочь и сообщить в Инквизиторат – правда, едва ли в этом проклятом мире есть отделение…

– Я просто уронила на него словарь, – сказала Ксорве, зная, что он взбесится.

– Мой словарь! – вскричал Парца. – Что… – он осекся. Она проследила за его взглядом и увидела, как что-то просачивается из-под входной двери.

Клубы какого-то темного вещества, похожего на жидкий дым, струйками расходились в разные стороны и ползли по полу к ним.

– Клянусь Матерью всех городов! – взвизгнул Парца. – Ты же якобы разобралась с этим?

Дым распространился уже на несколько метров от двери, он двигался куда быстрее, чем можно было ожидать. Дым поднимался вверх толчками, а затем собирался в тонкие черные щупальца. Ксорве казалось, что они тянутся к ней. Она пожалела, что оставила меч внутри, пусть даже толку от него было немного.

На мгновение она застыла, испытывая чувство вины и ужаса и глядя на движущийся дым. Парца вытолкнул ее перед собой, чтобы щупальца не добрались до него.

– Магия отвратительна богам, – сказал он. – Да простят нас Девятеро…

Она должна предупредить тех, кто внизу. В винной лавке это час самой оживленной торговли. Там собрались десятки людей, не подозревающих о том, что творится наверху.

Сетенай изо всех сил старался жить неприметно. Он никогда не пользовался магией. Но теперь им придется покинуть Серый Крюк. Парца видел слишком много, а уж если десятки завсегдатаев вынуждены будут сбежать из винной лавки – и того хуже. На этом их безбедная жизнь закончится.

Ксорве знала, что рано или поздно так и случится, но ей невыносимо было думать, что она сама поставила на этой жизни крест своими бездумными поступками. Зачем она приняла послание? Она все испортила просто потому, что ее раздражал Парца.

Парца тем временем продолжал что-то бормотать. Она открыла дверцу стоявшего рядом бельевого шкафа и запихнула его туда. Что делать с ним, она разберется потом – или решит Сетенай.

– Сидите здесь, – сказала она, не слушая его возмущение, – я со всем разберусь.

Ксорве захлопнула дверцу и направилась к квартире, расправив плечи и щелкнув клыками, как будто ее напускная бравада могла чем-то помочь.

Она запоздало поняла, что надо было уничтожить символ на конверте. О магии она знала немного, но Сетенай предупреждал ее о подобном. Если удастся избавиться от ключевого знака, остальное развалится на куски, как повозка со сломанной осью.

Если она сможет добраться до стола и порвать бумагу… она не знала, что тогда произойдет, но другого плана у нее не было.

Ксорве открыла дверь в квартиру и шагнула внутрь. Там стояла кромешная тьма. Дым поглотил весь свет, который проходил сквозь ставни. В воздухе пахло могильной сыростью, и этот запах смешивался с ароматом горящего лотоса. Вдохнув, Ксорве испытала знакомое ощущение – тело онемело, в глазах потемнело, во рту она почувствовала привкус ржавчины – и на мгновение поверила, что они возьмут над ней верх. Нежеланные воспоминания затопили разум: зал Дома Молчания, намек на присутствие Неназываемого, тяжесть чаши с кровью в руках.

Сжав кулаки, она отогнала воспоминания. Еще один вдох – и она упадет, начнет бормотать что-то и не сможет ничего сделать с печатью. Задержав дыхание, Ксорве бросилась к столу. Она будто преодолевала сопротивление густого сиропа. На каждый шаг уходило столько сил, словно не было трех лет тренировок, словно она снова стала слабой. Где-то на полдороге она споткнулась о скамейку для ног. Колени подкосились, и, несмотря на все усилия, она вдохнула отравленный воздух. В глазах померкло, ей почудилось, что она падает, под ногами будто разверзлась пропасть.

Нет конца криптам под Домом Молчания, подумала она в панике. Ей никогда не освободиться от них. Куда бы она ни направлялась, они всегда были у нее под ногами, и теперь предъявили свои права на нее.

Нет. Доски пола под ее руками и ногами были настоящими. Она была настоящей и находилась в квартире Сетеная. Она уже не та девушка, что поднималась к Святилищу, не подозревая, как огромен мир за его пределами. Все это осталось позади.

Тело онемело, малейшее движение давалось с трудом. Но ей удалось встать на колени и добраться до стула, а затем и до стола, где по-прежнему поверх растерзанного письма лежал словарь Парцы. Из-под книги клубился дым. Здесь запах был еще сильнее, и Ксорве ощутила сокрушительное давление лотоса на зрение и разум.

Непослушными, напоминавшими пустые перчатки руками она схватилась за книгу, но сил ее поднять у нее не было. В конце концов ей удалось взяться за край свертка и вытащить из-под словаря. Вокруг нее собралось облако дыма, лотос увлекал ее в мир видений.

Поддаться было бы так просто. Один лишь вздох – и она заснет, увидит сон, отдастся на волю темной бездны.

Нет, нет! – подумала она, но колени подкосились, и она оказалась на полу с бумагой в руках. Ксорве злили слабое тело и притупленный разум. Слишком поздно. За эти годы тело ее укрепилось, однако она утратила способность сопротивляться влиянию лотоса. Лишаясь чувств, она успела услышать звук разрываемой бумаги, но уже не могла осознать, что это может значить.

Кто-то поднял ее и понес, она слабо сопротивлялась.

– Ксорве, – сказал чей-то голос, – лежи спокойно. – Это был Сетенай.

Он уложил ее – теперь она это поняла – на диван в их квартире. Дым от лотоса рассеялся. Облегчение быстро сменилось тревогой: Сетенай выглядел безрадостным. Он был одет в униформу Вепрей. Очевидно, он вернулся домой и застал разгромленную квартиру и Ксорве в бессознательном состоянии. Он наверняка в ярости.

– Что случилось? – спросил он ровным голосом, которого она никогда прежде не слышала.

Ксорве было холодно, она чувствовала себя так, будто промокла под дождем. Она разжала негнущиеся пальцы – в кулаке обнаружился клочок вощеной бумаги.

Сетенай взял его и развернул, разгладив на коленке – на бумаге обнаружилась часть символа, разорванного пополам. Он больше не извивался – совсем как жук, проткнутый булавкой.

Сетенай отдернул руки от символа, как будто тот мог ужалить.

– Это было частью оберега, – сказал он. – Почему ты решила, что сможешь справиться?

– Я не хотела раскрывать наше инкогнито, – сказала она. – Простите.

Закрыв глаза, он медленно выдохнул, явно пытаясь совладать с собой.

– Кажется, тебе придется объяснить, что именно здесь произошло.

Покраснев от стыда, она начала рассказ. Сетенай немного расслабился, узнав, что единственным свидетелем случившегося был Парца.

– Он не из болтливых, – заметил Сетенай. – Возможно, стоит поднять ему жалованье.

Но он все еще казался мрачным. В желудке поднималась тошнота – в дополнение к пульсирующей головной боли от лотоса.

– Там был лотос, – сказала она. – Такой же, как в… вы знаете.

– Знаю, – кивнул Сетенай.

– Простите, – повторила она, опустив взгляд. Он вздохнул.

– Ты приняла неверное решение, – сказал он. – Я ждал от тебя большего. Но ничего страшного не произошло, чему я очень рад.

– Нам придется уехать из города? – спросила она. – Это прислал Олтарос?

Сетенай взял со стола вторую часть письма, развернул и приложил обе половинки так, чтобы ключевой знак совпал.

– Нет, не думаю, – ответил он. Ксорве с облегчением отметила, что его голос звучал заинтригованно. Когда что-то привлекало его внимание, он переставал гневаться. – Если бы Олтарос знал, где мы, он бы явился лично.

Он снова посмотрел на бумагу. Изорванный символ напоминал застарелое пятно крови – неподвижное, но яркое.

– И я очень сомневаюсь, что Олтарос стал бы добавлять к оберегу пепел лотоса. Нет. Это кто-то другой. Кто-то, кто еще меньше расположен ко мне, – он задумчиво улыбнулся, – и все еще лелеет свою обиду.

– Не понимаю, – сказала Ксорве. Она ни за что бы в этом не призналась, не будь она такой измученной. Голова будто наполнилась слизью и булавками. Напряжение сменилось облегчением, и ее клонило в сон. – Мы в опасности?

Сетенай продолжал улыбаться. Казалось, Ксорве пропала из его списка неотложных проблем.

– Не особенно. Это едва ли можно счесть серьезным покушением на мою жизнь. А ты и вовсе не должна была открывать послание.

– Я знаю, я не… – ответила она.

Он покачал головой.

– Оно предназначалось мне. Своего рода ход в игре. Маленький отравленный дротик. Оранна может преследовать разные цели, но она не желает мне смерти.

– Оранна… та самая Оранна? Хранительница архивов? – удивилась Ксорве.

– Она не простила мне того, что я оставил ее в Доме Молчания, – ответил он.

Ксорве прекрасно помнила, как застала Оранну в архивах вместе с Сетенаем, и взгляд, которым эти двое обменялись. И тут ее осенило, что мог означать этот взгляд.

– Вы хотите сказать… – начала она, но не могла придумать, как сформулировать.

Ей было удивительно трудно представить, что Сетенай мог… вроде как мог… ну, он вовсе не старый… но, может быть, она не так все поняла?

– Между вами была… любовь? – спросила она, не поднимая взгляда. Неправильное слово. Слишком примитивное и обыденное.

– Любовь? – переспросил Сетенай. В его голосе слышалось изумление – как будто Ксорве была попугаем, неожиданно выучившим новое слово. Ксорве вжалась в диван. – Нет, не думаю, – продолжил он задумчиво, как будто такая идея никогда не приходила ему в голову.

От Синих Вепрей она набралась знаний о том, как люди могут проводить свободное время, и узнала всевозможные слова, которыми эти занятия описываются, но думать об этом и Сетенае в одном предложении было выше ее сил.

В последнее время она чувствовала себя умной и искушенной, она научилась владеть мечом и склонять глаголы, но тут она допустила промах. Ксорве зарылась лицом в подушки, чтобы скрыть румянец. Но мысли Сетеная уже снова обратились к письму. Тема была закрыта.

Столешница была припорошена пылью от лотоса, осевшей спиралями вокруг словаря Парцы.

– Хм, – сказал Сетенай, ткнув в книгу кончиком пера. – Безопасность прежде всего.

Он достал перчатки из внутреннего кармана плаща. Ксорве почти никогда не видела, чтобы он их носил: видимо, они предназначались для магических ритуалов.

Перчатки были сделаны из мягкой темной кожи, и, как и все вещи Сетеная, когда-то были расшиты, но за долгие годы вышивка поблекла и стерлась.

Сетенай взял в руки словарь и осмотрел его, подняв бровь. Задняя обложка обуглилась, в ней зияла дыра, и многие страницы оказались прожжены насквозь.

– Придется заплатить за него Парце, – сказал он.

– Простите, – сказала Ксорве. – Это первое, что попалось под руку.

Сетенай хитро улыбнулся ей. К нему вернулось хорошее расположение духа, как будто послание Оранны было дружеским письмом.

– А ты сообразительная. И я рад, что раз уж пострадала книга, то не моя, а Парцы.

Он осмотрел стол. Там, где прежде лежал словарь, теперь зияла дыра в столешнице, напоминавшая фолиант очертаниями. Ксорве поежилась – стол был недешевым, но Сетеная, казалось, это совершенно не беспокоило.

– Смотри-ка, – сказал он, собрав пригоршню каких-то тонких предметов с испорченного стола. Ксорве вытянула шею. На ладони Сетеная лежали чьи-то косточки не длиннее спички. Они были плохо очищены – тут и там виднелись высушенная кожа и хрящи. – Нам повезло, что ты уничтожила не все. Мне они пригодятся.

Ксорве отодвинулась в дальний угол дивана, слушая его вполуха. Ей хотелось пить, чтобы избавиться от привкуса ржавчины во рту, но она не могла заставить себя подняться. Новость об Оранне выбила ее из колеи, но она не могла найти этому объяснения. Она не то чтобы считала, будто Дом Молчания и его обитатели перестали существовать после ее побега, – скорее неприятно было осознать, что они все еще так близко.

– А как Оранна узнала наш адрес? – спросила она с дивана.

– Боюсь, дело в том, что я рискнул ей написать, – ответил Сетенай. – Когда-то давно мы обсуждали совместные поиски. Я хотел узнать, интересует ли ее это по-прежнему. Судя по всему, это ответ.

Он сидел за столом, сортируя кости – череп размером с наперсток, зазубренные кости и прочее.

– Видимо, это значит «нет», – с надеждой заметила Ксорве.

– Хм, – ответил Сетенай. – Не уверен. Видишь ли, это скелет маленькой летучей мыши.

Он почему-то был очень доволен. Ксорве заглушила стон подушкой.

– Такие животные не водятся в северном Ошааре. Они предпочитают теплые края. Оранна по собственной воле покинула Дом Молчания. Это не отказ – это приглашение. Очевидно, она напала на след Реликвария.

После того, как Ксорве легла спать, Сетенай ушел, забрав с собой скелет летучей мыши. Он не впервые исчезал ночью. Обычно к утру он возвращался, но в этот раз Ксорве предпочла бы, чтобы он остался. Едва ли Оранна появится в винной лавке и потребует, чтобы Ксорве вернулась к Святилищу или что-то в этом роде – но без Сетеная комнаты казались менее безопасными: совсем как чашка, которая дала трещину, хотя из нее по-прежнему можно пить.

Ксорве никак не могла выкинуть из головы мысли об Оранне и Сетенае. Как будто она упустила из виду важные черты его личности и не знала об этом. Она задавалась вопросом – какой он, когда его нет рядом.

Ее разбудил стук в дверь. На дворе была ночь, Сетенай вернулся. Он вручил ей финиковое печенье и попросил собрать вещи.

– Почтовый корабль отплывает через час, – сообщил он как нечто само собой разумеющееся.

– Я тоже еду? – спросила она, не проснувшись окончательно. – Куда мы отправляемся?

Она уже понимала: бессмысленно напоминать ему, что утром ее ждет тренировка, а днем занятия.

– В Эчентир. Истребленный город, – ответил он. Ей это ни о чем не говорило. – Возьми с собой меч и теплую одежду.

– Как обычно, – заметила она, роясь в шкафу в поисках зимней одежды. – Мы надолго уезжаем? – спросила она, но Сетенай уже вышел из комнаты.

Ночь была в самом разгаре, но на пристани толпились люди. Впереди вырисовывался силуэт почтового корабля – это было огромное, тяжело нагруженное, слегка накренившееся судно. Ксорве и Сетенай прошли мимо женщины, спорившей с матросом по поводу перевозки контейнера с живыми угрями, мимо грузчиков, кативших бочки с араком, а затем поднялись по трапу и оказались на борту.

Сетенай взял им отдельную каюту. Ксорве бросила сумку на верхнюю койку и уставилась в иллюминатор. Корабль успел отчалить и уже летел в сторону Врат Серого Крюка.

– Где находится Эчентир? – спросила Ксорве. – Я слышала разговоры на борту: все остальные, похоже, думают, что мы летим в Торосад.

Торосад был крупнейшим городом Ошаара. Оттуда до Дома Молчания было очень далеко, но Ксорве подобное соседство все равно не радовало.

– Они летят в Торосад, – ответил Сетенай. Заметив ее угрюмое лицо, он добавил: – Эчентир расположен в мертвой зоне. Никто в здравом уме не отправится туда. Когда корабль остановится на заправке, мы наймем лодку и полетим туда сами.

Врата были уже совсем близко. Иллюминаторы наполнились зеленым светом, мерцающим так, будто внутри бились тысячи крыльев. Ксорве выглянула и увидела очертания Врат – сквозь эту громадину могла пройти дюжина почтовых кораблей.

Это было первое путешествие Ксорве сквозь Врата с тех пор, как они осели в Сером Крюке. Оказалось, что пересекать их на борту корабля гораздо приятнее, чем пешком. Чувство выпадения из реальности никуда не делось, но толстые доски корабля придавали устойчивости. Это успокаивало: Ксорве казалось, что она выпала из реальности с того момента, как открыла проклятое письмо, и падение никак не закончится.

– По-вашему, Оранна в Эчентире? – спросила она, тщательно подбирая слова. Сетенай не любил, когда ему задавали много вопросов – или задавали глупые вопросы. – Летучая мышь была подсказкой.

– Верно, – ответил он. – Эта летучая мышь была жива много столетий назад, когда джунгли Эчентира были зелеными и густыми. Но если внимательно присмотреться к структуре костей, станет ясно, что они истончились из-за магии. В Эчентире случилась катастрофа, погубившая все живое – отсюда и мертвая зона, – а затем кости подверглись еще одному магическому вмешательству. Кажется, она оживила несчастное создание.

При других обстоятельствах Ксорве просто кивнула бы с умным видом, но сейчас она все еще пыталась понять, какое место занимает Оранна в картине мире Сетеная.

– И вы думаете, что она нашла Реликварий, – предположила Ксорве. – Или что она знает, где его искать. Что-то в этом роде.

– Хм, – протянул Сетенай, устраиваясь на нижней койке – Не уверен. Я удивлюсь, если так оно и есть. Скорее, она думает, что у нее есть зацепка.

Сетенай явно собирался спать, поэтому Ксорве забралась на верхнюю койку и положила рюкзак под голову.

– Но мне интересно узнать, почему она пришла к такому выводу, – сказал он. – Я начал поиски Реликвария еще до твоего рождения. Разве что она наконец-то отыскала что-то в библиотеке Дома Молчания…

Спустя все эти годы Ксорве ничего не знала о Реликварии Пентравесса – только то, что она видела в своем видении. Палисандровый восьмигранник – древний и драгоценный. Еще она думала, что Пентравесс – это имя, а не место, но это была просто догадка.

По натуре Ксорве была не очень любопытна, а в Доме Молчания сразу давали понять, что будет, если сунешь нос не в свое дело. Но ей было очень интересно, что же могло заставить Сетеная проглотить гордость и поспешить к Оранне. Пусть даже она ему нравилась – или когда-то нравилась, или между ними было что-то близкое к взаимному интересу – его не так-то легко было заставить тут же сорваться с места.

Не сводя взгляда с перекрещенных балок на потолке каюты, она старалась придумать, как же ей аккуратно поднять эту тему.

– Кем он был? – спросила она в конце концов. – Пентравесс.

– А, – ответил Сетенай. Она не видела его лица, но голос звучал тепло и сонливо. Он умел быстро расслабляться, даже если всю ночь бегал и строил планы. – Пентравесс. Повелитель Механизмов.

Ксорве должна была понимать, во что ввязывается. Она натянула одеяло на себя и стала слушать.

– Пентравесс родился более трех тысяч лет тому назад в Ормарии, ныне не существующей стране. Неизвестно, кем были его родители, но он стал величайшим волшебником – величайшим изобретателем – возможно даже, величайшим гением всех времен.

Пойми правильно: до Пентравесса магия была просто молитвами. Волшебники были пророками, связанными с божествами, сумасшедшими и истерзанными собственными силами. Они умели исцелять и ранить, вызывать видения, пропускать магию прямо через себя, но их ограничивали собственное тело и разум.

Пентравесс первым открыл, как можно направлять силу божества в материальный мир, легко контролировать и ограничивать ее, закреплять заклятья ключевыми знаками. Корабль, способный пересечь Лабиринт, алхимический двигатель, добрая половина современной медицины – все это его открытия. Его покровителем была богиня старого порядка, которая требовала поклонения, верности и жертвоприношений. Но я думаю, она тоже смотрела в будущее.

Кое в чем Пентравесс, конечно, ничем не отличался от других магов. Плоть человека слаба. Божественная сила – это чудо, но это же и яд. Говорят, что когда Пентравесс понял, что смерть уже близко, он кое-что придумал. Все его знания, все неоконченные работы, планы, проекты, предсказания, секреты, идеи – все это он вложил в Реликварий.

Никто доподлинно не знает, что там внутри. Ученые в большинстве своем не очень оригинальны – чертежи смертоносного оружия, формула вечной жизни… Мне хочется думать, что Пентравесс был умнее. Тот, кто отыщет Реликварий, сможет разгадать величайшую загадку в истории – но не только. Пентравесс навсегда изменил свой мир – и вообще все миры. Тот, кто добудет Реликварий, получит его наследие. Представь только, Ксорве, что я мог бы сделать с этим знанием.

Раньше Ксорве всегда считала, что Сетенай и так уже все знает о магии. В полудреме ей привиделся Сетенай – одетый в золотые одежды, он был коронован как Верховный канцлер всех миров. В здравом уме она поняла бы, что это глупо и смешно, но сейчас это видение казалось ей захватывающим. Оранна и Олтарос Чаросса давно повержены, в руках Сетенай держит Реликварий. Рядом с ним стоит Ксорве, его правая рука. Он стал наследником Пентравесса, а она – единственной, кто заслужил его безоговорочное доверие.

Негромкий голос Сетеная сливался со скрипом балок, приглушенным свистом ветра, отдаленным гулом Врат – и она начала проваливаться в сон.

Пускай ее разбудили ни свет ни заря, пускай в голове все еще шумело от лотоса, а Сетенай говорил загадками – она все равно чувствовала себя довольной. Сетенай простил ее за оплошность с письмом. Он решил, что стоит взять ее с собой, что она может ему пригодиться.

Ксорве отгоняла мысль о том, что в конце путешествия их ждет встреча с Оранной. Может, да, а может, нет. Чего бы ни добивалась Оранна, Сетенай защитит Ксорве. Глупо думать, что Оранна каким-то образом заставит ее вернуться в Дом Молчания. Сетенай никогда этого не допустит.

4

Истребленный город

Ксорве проспала весь остаток пути и, все еще сонная, сошла вслед за Сетенаем на станции, где корабль дозаправлялся. Когда она окончательно пришла в себя, выяснилось, что она сидит во взятом напрокат катере и вертит в руках пирожок, который Сетенай купил ей в столовой на станции. Сетенай сидел за штурвалом, сосредоточившись на управлении. Сначала они были частью огромного потока кораблей, но он понемногу иссякал: корабли брали курс на разные Врата, которые вели в Ошаар, Касманситр, Карсаж, Тарасен. При первой же возможности Сетенай отделился от потока, облетев станцию по широкой дуге. Они миновали узкие мерцающие Врата и очутились в Лабиринте – той его части, где вверх устремлялись заостренные шпили. Других кораблей поблизости не было. Ксорве свернулась калачиком на дне катера, спрятав руки в рукавах зимнего плаща.

В Лабиринте невозможно было определить время. Когда небо было видно, его цвет постоянно менялся – то это был золотистый псевдорассвет, то голубой псевдополдень, то сиреневые псевдосумерки, а иногда даже оно становилось багровым или сине-зеленым, каким никогда не бывает настоящее небо. По расчетам Ксорве, они летели уже полтора дня, время от времени делая остановки, чтобы перекусить пирожками, которые по мере остывания становились все менее съедобными.

Ксорве и Сетенай были уже далеко от проторенных маршрутов. Они миновали еще несколько Врат, но так и не встретили ни единого корабля, ни единой живой души.

Ксорве научилась определять настроение Сетеная по его позе. Конец путешествия был уже близок, и он сидел прямо – не напряженно, а сосредоточенно.

Ксорве уже почти привыкла к путешествиям сквозь Врата, но переход из Лабиринта в Эчентир потряс ее: серая груда камней и холодный ветер сменились засухой. Стало слишком тепло, воздух отдавал копотью. Под ними простирался пейзаж, плоский и желто-серый, расплывчатый и погребенный в дымке. Вдалеке виднелось нечто вроде башен, окутанных столпами пыли.

С небом было что-то не так. Сначала оно было тусклого серого цвета, а в следующий момент расцвело свежими шипами и каменными мысами. Небо то и дело пронзали столбы размером с гору, а затем исчезали. Все это происходило в тишине, как будто это была всего лишь причудливая игра облаков.

– Поэтому это место и называют мертвой зоной, – заметил Сетенай, быстро направляя корабль к нагорью возле Врат. – В воздухе небезопасно. На земле все будет хорошо, если мы не будем мешкать.

Они приземлились, и Ксорве выпрыгнула из катера, закинув рюкзак на плечи. Сетенай впервые взял ее с собой на вылазку, и она намеревалась приложить все усилия, чтобы он об этом не пожалел. Если им встретится Оранна, Ксорве будет держаться исключительно профессионально.

Они начали спускаться с нагорья. Насколько хватало взгляда, равнина была усеяна рухнувшими колоннами или столпами. Чем именно, было трудно различить из-за пыли, повисшей в воздухе, и только когда они были уже совсем близко, Ксорве разглядела, что это. Не колонны, а стволы гигантских деревьев. Тысячи павших деревьев, словно их снесло единым взрывом, который пришел откуда-то издалека.

Ксорве боялась, что необходимость перелезать через деревья сильно замедлит их путь, но она не осознавала истинные размеры бревен. Каждый ствол в ширину превышал ее рост, и расстояние между ними было таким же, как на городских улицах. Деревья и прогалины были густо усеяны пылью цвета старой бумаги. Ксорве подошла к ближайшему дереву и дотронулась – запястье погрузилось в пыль. Следы, которые они оставляли за собой, были очень глубокими.

Они шли вперед, оставив нагорье позади. Поначалу Ксорве шарахалась от каждой тени, но это были причудливые сущности, которые поднимались в воздух и исчезали в небе.

– Напоминает Лабиринт, – заметила она. Рядом появилась широкая спираль, похожая на отражение аммонита в разбитом зеркале.

– Верно, – подтвердил он. – Мир живых распадается, и сквозь него проступают кости Лабиринта. Лабиринт произрастает из мертвых миров, как грибы из пней. Примерно через тысячу лет это место будет полностью поглощено.

В Доме Молчания упоминали о поглощенных мирах. Ксорве тогда не поняла, что это значит. Поглощенные миры, распад всего сущего… она шла, качая головой, словно пыталась выбросить из головы эту мысль.

Впереди между двумя огромными стволами показались цепочка следов и колея от колес. Ксорве подтолкнула Сетеная локтем и показала пальцем:

– Смотрите! Это Оранна? Она могла прийти этой дорогой?

Сетенай кивнул, глядя на нее с гордостью.

– Должно быть, она направилась в сторону города, – сказал он. – Не то чтобы здесь было много вариантов.

Ксорве радостно шла вслед за Сетенаем – его гордость согревала ее как горячий напиток в холодный день. Она так замечталась, что чуть не наступила на скелет.

Его легко можно было принять за очередное упавшее дерево – массивный, покрытый слоем серо-коричневой пыли, он валялся, словно выброшенный за ненадобностью. Но, приглядевшись, можно было заметить частокол изогнутых ребер, а затем всю спираль, огибающую разрушенный лес – сухие кости гигантской змеи.

При виде огромного черепа Ксорве вжалась в ближайшее дерево. Она спокойно могла бы поместиться внутри глазницы. А каждый зуб был в несколько раз длиннее ее меча.

– Не волнуйся, – сказал Сетенай. – Они не причинят вреда.

– Есть и другие? – спросила Ксорве.

– Их очень много, – ответил Сетенай. – И все они мертвы.

Его голос звучал почти печально, и от удивления страх Ксорве как рукой сняло.

– Ты увидишь и другие. Но они мертвы уже много столетий и ничего тебе не сделают.

Сетенай уже продолжал путь. Ксорве, то и дело оглядываясь, миновала огромный череп, пытаясь представить, как выглядело это создание при жизни, как оно передвигалось и чем питалось.

Вскоре они добрались до стены. Внизу ее плотным слоем покрывала пыль, но выше стена была сплошь украшена фризами: деревья, змеи, реки – все они слились воедино, будто сам камень так причудливо оплыл вниз.

– А вот и Эчентир, – сказал Сетенай.

Огромный круглый проем в стене указывал на место, где, очевидно, когда-то находились ворота. За ними и над стеной Ксорве разглядела те самые башни, которые заметила с воздуха. Они были непохожи ни на одно знакомое ей здание – строения то сужались, то расширялись, и разветвлялись, как кораллы. Находиться в этом безмолвном городе было не по себе. Единственным признаком того, что кто-либо когда-нибудь входил в него, была цепочка следов Оранны, тянувшаяся сквозь проем.

– Так я и думал, – сказал Сетенай, направляясь в город.

Широкие и глубокие, как речное русло, улицы повсюду, насколько хватало взгляда, были усеяны змеиными останками. Должно быть, они погибали здесь тысячами.

– Неужели и в городе были змеи? – спросила Ксорве. Ей представлялось, что стену воздвигли специально для защиты от них.

– Это был их город, – ответил Сетенай. – Они не были монстрами, Ксорве. Змеи Эчентира были учеными, философами, поэтами. В зените своей славы этот город манил многих.

Он вел Ксорве по улицам. Иногда кости складывались настолько плотно, что приходилось пробираться между ребрами. Однажды Ксорве довелось увидеть, как на верфи Серого крюка строили фрегат – некоторые из этих ребер были ненамного меньше корабельных балок.

Следы привели к круглой открытой площади, густо усеянной скелетами. Если бы не Оранна, они едва ли нашли бы путь сквозь лабиринт ребер.

Когда-то это была оживленная часть города, подумала Ксорве. Может быть, рыночная площадь. Все философы и ученые, наверное, время от времени посылали слуг за едой. А потом они все умерли. Была ли их смерть медленной? Понимали ли они, что происходит?

– Что с ними случилось? – спросила она. Он упоминал что-то о магической катастрофе, но подробностей она не знала. – Кто их убил?

– Богиня, – ответил Сетенай. Он выглядел задумчивым – возможно, его волновала перспектива встречи с Оранной. Чуть помедлив, он указал на возвышение в центре площади. Ксорве, которая смотрела под ноги, заметила его далеко не сразу. На возвышении стояла громадная статуя змеи с капюшоном. Скульптор вырезал каждую чешуйку как отдельный лепесток. Ксорве никогда не видела таких змей. Три пары глаз венчали голову, подобно короне, еще четыре пары располагались на капюшоне, и множество глаз – по всему богато украшенному телу. Огромные незрячие каменные глаза, которые веками не смыкались…

– Такой они представляли себе богиню, – сказал Сетенай. – Ирискаваал Тысячеглазую.

– Их убила их собственная богиня, – повторила Ксорве. В это было не так уж трудно поверить. В конце концов, Неназываемый тоже требовал жертвоприношений.

– Да, – кивнул Сетенай, – змеи поклонялись ей на протяжении многих столетий. Судя по всему, они любили ее. Они сражались и умирали за нее, их волшебники черпали магию в ее могуществе.

Он задержался у маленького скелета – череп доходил Ксорве до плеча.

– Ирискаваал нажила себе врагов: таков удел сильных. В конце концов некоторые жители Эчентира утратили веру и предали ее.

Ксорве поежилась. Плохо, что они обсуждают такое рядом со статуей. Казалось, ее глаза приходят в движение.

– Трон Ирискаваал разбили на осколки, – сказал Сетенай. – Ее земную обитель разрушили, святилища осквернили. В отличие от нас, Ксорве, боги не могут умереть, но их могущество можно ограничить, и они способны страдать.

Глядя на статую, он сделал своего рода полужест, подняв руку к лицу. Совсем как Ксорве, которая порой начинала воспроизводить символ сомкнутых уст, забыв, что больше не обязана оказывать почтение Неназываемому.

– Страдания Ирискаваал были столь сильны, что она отвратила свой взгляд от мира, – продолжил Сетенай. – Но перед этим она навечно прокляла Эчентир. Единственного ее слова хватило, чтобы уничтожить весь этот мир. Все храмы. Все центры наук. Все их знания исчезли без следа.

Он поднес ладонь к нижней челюсти скелета маленькой змеи, смахнув пыль и обнажив кость.

– За свое предательство они заплатили сполна, – заключил он.

Ксорве никогда не видела его таким печальным. Было неясно, горюет ли он по Эчентиру, по их богине или же по исчезнувшим знаниям. В городе было еще более пыльно и жарко, но ее внезапно пробил озноб.

– Идемте, – сказала она, осмелившись дернуть Сетеная за рукав. – Следы ведут дальше.

Один урок Ксорве усвоила особенно хорошо: в конце концов привыкаешь ко всему. Пара часов в разрушенном городе – и ее уже не удивляли ни пыль, ни кости, ни громадные сооружения. Даже статуи Ирискаваал больше не тревожили ее. Даже горы, исчезавшие в небе, перестали пугать.

Следы вывели их по извилистому проходу к дверям огромного круглого здания. Под слоем пыли все еще можно было разглядеть, что его стены были некогда богато украшены: змеи в коронах и венках, змеи, устанавливающие подмостки, церемония сбрасывания кожи, сражения и победы. Здесь была запечатлена история целого мира. Ксорве начала понимать, почему Сетенай так молчалив.

– Некоторые люди никогда не меняются, – сказал он, подводя Ксорве к другому круглому проходу. – Где еще ей быть. Это Королевская библиотека Эчентира.

Внутри десятки полукруглых галерей возвышались в несколько ярусов над главным вестибюлем, где с легкостью поместился бы целый квартал Серого Крюка. Королевская библиотека, как и весь город, поражала своими размерами и была совершенно пустой. На полках не было ни единой книги, и Ксорве решила, что они обратились в прах, как и все остальное в Эчентире.

Они пересекли вестибюль. С потолка то и дело сыпалась пыль, и Ксорве подпрыгивала. Она чувствовала себя мышкой, которая бежит по полю, зная, что в небе над ней кружит ястреб.

– Все в порядке, – сказал Сетенай. К ее удивлению, он не понизил голос, и эхо начало отдаваться от сводов. Видимо, в планы Сетеная не входило застать Оранну врасплох. – Это место уцелело.

Они дошли до стеллажей, расположенных в дальнем конце вестибюля. Ксорве поняла, что ошиблась: большинство из полок были забиты узкими глиняными цилиндрами, закрепленными на стержнях. Цилиндры были испещрены надписями, но язык был столь непохож на ошаарский, тлаантотский или карсажийский, что не будь Ксорве уверена, что находится в библиотеке, она не назвала бы их письменами.

Цилиндры были размером с Ксорве. Когда она коснулась одного, он легко повернулся вокруг своей оси, как будто механизм недавно смазывали. На ощупь глина была шершавой, а пальцы обожгло холодом.

– Вообрази только, как все это выглядело, – сказал Сетенай. В его голосе на мгновение проскользнула тоскующая нотка. – Но я не понимаю, на что она рассчитывает. Я здесь уже бывал. Много лет тому назад я прочесал все здесь в поисках записей о Пентравессе, я не мог ничего упустить.

– Ты никогда не ошибаешься, Белтандрос? – раздался голос с верхнего балкона.

Ксорве надеялась, что у нее будет время подготовиться к встрече. Она не думала, что это Оранна застанет их врасплох.

Хранительница архивов склонилась, опершись на балюстраду. На ней были желтые одежды Дома Молчания, но она опустила капюшон и закатала рукава по локоть.

Она ничуть не изменилась за эти годы, но теперь Ксорве было с кем ее сравнивать. Мягкие черты лица, округлая фигура, – а стоило ей замереть, в ней появлялось неземное очарование, как у лебедя, плывущего вдали. Вблизи же ее взгляд и сардоническая усмешка служили напоминанием, что лебедь способен сломать руку.

Сетенай, конечно же, нисколько не удивился. Он рассмеялся.

– Я признаю свои ошибки не больше, чем ты. Нам подняться или ты спустишься?

– Я занята, – отрезала она. – Раз тебе нужно, ты и поднимайся.

– Я и забыл, как ты не любишь снисходить до моего уровня, – заметил он, указывая Ксорве в сторону прохода, который вел на верхний этаж.

Оранна разложила книги и бумаги на куске холста под одной из полок. Судя по количеству записей и набросков, она просидела в галерее довольно долго.

Оранна оглядела Ксорве с головы до пят, и теперь Ксорве была рада своему наряду, мечу и даже странной стрижке в стиле Синих Вепрей. Оранна не узнала ее.

– Это моя помощница, – сообщил Сетенай так, будто это все объясняло. – Я удивлен, что настоятельница тебя отпустила, – заметил он, прислонившись к балюстраде.

Оранна ничего не ответила. Она взяла в руки ближайший цилиндр и стала водить пальцем по символам, читая.

– Или же ты здесь самовольно, – добавил он. – Адепт Неназываемого в цитадели его старейшего врага.

– Санграй простит меня, когда я вернусь с Реликварием, – ответила Оранна, не поднимая глаз. – И это место уже давно перестало быть чьей-то цитаделью.

Поджав губы под клыками, она повернула цилиндр, словно в поисках чего-то.

– Рискуешь вызвать гнев Неназываемого ради мифа? – спросил Сетенай. Он опустился на колени над холстом, разглядывая рисунки.

– Ты прекрасно знаешь, что Реликварий существует, – ответила она. – Целый и невредимый, если помнишь.

– Ну, здесь его точно нет, – сказал Сетенай.

– Потому что ты не смог его отыскать? – парировала Оранна. Она по-прежнему не отрывала взгляда от цилиндра, но перестала его поворачивать. – Ясно.

– Если бы мое мнение тебя не интересовало, ты бы не стала мне писать, – сказал он.

Ксорве разрывалась между облегчением оттого, что Оранна ее не замечала, и смущением оттого, что оказалась свидетельницей происходящего. Она никогда не слышала, чтобы Сетенай разговаривал с кем-либо в подобном тоне – и чтобы кто-нибудь ему в таком же тоне отвечал.

Помолчав, Оранна заговорила снова:

– И почему бы ему не быть здесь? Ирискаваал была покровительницей Пентравесса, разве не так? Известно, что он посещал Эчентир незадолго до его разрушения. Часть моих источников говорит, что Реликварий был создан здесь.

– Даже если так, – сказал Сетенай. – С момента создания Реликварий не раз крали, перевозили и перепрятывали во множестве миров.

– Такова легенда, – ответила Оранна. – Но что, если мы ошибаемся? Я готова смиренно признать, что это возможно.

– Ерунда. Он бы не пережил катастрофу.

– Не понимаю почему, – сказала Оранна. – Ирискаваал вполне могла его пощадить.

– Эчентир она тоже могла пощадить, – сказал Сетенай.

– Эчентир предал ее, – возразила Оранна. – А Пентравесс был верен ей до самой смерти. Выслушай меня. Впервые о похищении Реликвария было сообщено более двенадцати веков назад, и это считалось правдой. Но я нашла новый источник того же времени, который намекает на то, что это вымысел.

– Неужели? – протянул Сетенай. Ксорве ощутила, что за его иронией скрывается интерес. Уши Сетеная дернулись, как у кошки.

– Это «Анналы Исшесса», – сказала она.

Сетенай нахмурился.

– «Анналы» отрывочны. Я читал фрагменты, и там нет ничего о…

– Ты читал не все, – сказала она. Она достала из кармана тонкий кожаный футляр и протянула его Сетенаю, хотя на самом деле отдавать не собиралась.

– Оранна… – начал он.

Ксорве держалась в стороне от них, считая себя лишней, но она обратила внимание на предупредительную интонацию Сетеная. Брови сошлись к переносице, уши плотно прижаты к голове.

Внутри футляра лежал клочок сморщенного папируса размером с ладонь Ксорве, покрытый тонкими выцветшими письменами.

– Я уже видел его, – ответил Сетенай. – Перевести мне не удалось, но его пытались продать мне много лет назад. Это ловушка.

От его тона у Ксорве встали дыбом волоски на шее. Что-то случилось, они были в опасности. Она отошла от Сетеная и Оранны и посмотрела вниз, в сторону вестибюля. Сколько здесь выходов? К верхним ярусам вели разные проходы и мостики, но на их галерею можно было забраться только тем путем, которым они пришли.

– Глупец, – сказала Оранна. – Я перевела его. И задала вопрос Неназываемому. Это подлинник.

– Я не сомневаюсь, что это подлинник, – сказал Сетенай. – Но это ловушка. Это документ из личной библиотеки Олтароса Чароссы в Тлаантоте. Не знаю, почему он отдал его. Но теперь ясно, что он хотел заманить меня сюда.

Глаза Оранны сузились от гнева.

– То есть все вертится вокруг тебя, – сказала она.

– Да, – ответил Сетенай. – И я вижу, как тебе это неприятно. Поверь, я куда больше корю себя за то, что обратил внимание на твое письмо. Но теперь уже ничего не поделаешь. У Олтароса наверняка был шпион у Врат. Здесь небезопасно. У нас очень мало времени на подготовку.

Ничто не указывало на незваных гостей на других галереях. Ни звука шагов, ни голосов при входе, – но тогда они не предполагали, что за ними могут следить.

Ксорве выглянула с балюстрады. У главного входа в Королевскую библиотеку собралось облако пыли, похожее на дымку у подножия водопада.

– Смотрите! – воскликнула она.

– Время вышло, – сказал Сетенай. – Олтарос здесь. Или кто-то из его приспешников.

– Пусть Неназываемый съест твое сердце заживо, – бросила Оранна, запихивая книги и бумаги в сумку. – Кто такой Олтарос?

– Старый друг, – ответил Сетенай.

– Ну что же, – сказала она, закинув сумку на плечи. – Раз уж ты полностью разрушил мою работу здесь, не смею мешать вашей встрече.

– Кажется, ты больше не заинтересована в сотрудничестве, – заметил Сетенай.

Оранна горько рассмеялась.

– Тебе незнакомо это слово, – ответила она и ушла прочь. Несмотря на происходящее, ее уход принес Ксорве некоторое облегчение. Что бы ни было между ней и Сетенаем, теперь все кончено.

С удивительным проворством Оранна запрыгнула на ярус выше, а оттуда – на арочный мост над вестибюлем. Значит, сверху должен быть еще один выход. Еще не слишком поздно сбежать.

– Нам за ней? – спросила Ксорве, когда шаги Оранны стихли, а подол ее желтой мантии скрылся из виду. Она не стала спрашивать «Мы сбежим?», потому что Сетенай так никогда бы не поступил.

– Нет, – ответил Сетенай. – Я хочу посмотреть, кто это и что они скажут.

Такая прямота была ему несвойственна. Он уже снимал перчатки.

Внизу, в вестибюле, облако пыли двигалось им навстречу, разрастаясь и вытягиваясь. Теперь они слышали шелест. Пыль клубилась, будто стая пиявок, вокруг центра, темного пятна в сердце бури.

– Ксорве, ложись, – прошептал он, вытянув руки и напрягая пальцы.

Она тут же послушалась, наблюдая за происходящим между перилами. Рядом с ней опустился на колени Сетенай.

Пыль улеглась. На ее месте теперь стоял человек в черной широкополой шляпе. Он дошел до середины вестибюля, остановился и огляделся. Ксорве показалось, что он принюхивается.

Под шляпой обнаружилось металлическое забрало, от шеи до щиколоток незнакомец был укрыт черными шкурами и пластинами из смоленого металла. Они хлопали и звенели при каждом шаге.

Ксорве, притаившись, не отрывала взгляда, будто так она могла контролировать происходящее. На самом деле она понятия не имела, что будет дальше. Насколько она знала, Олтарос был единственным, кто одержал над Сетенаем верх. Ксорве вцепилась ногтями в каменные перила.

– Я могу помочь, – сказала она, превозмогая страх. Сейчас от него не было никакого толка. Бояться нельзя. – У меня при себе меч.

Не стоило упоминать, что она пользовалась им только на тренировках.

– Я знаю, – ответил Сетенай. – Но если придется, беги.

– Не придется, – сказала она, уставившись на него. Одно дело знать, что что-то может случиться с ним. Совсем другое – слышать, как он сам это признает.

– Олтарос безжалостен…

– Неважно, – перебила она. – Вы же знаете, что я никуда не убегу.

– Белтандрос! – воззвал мужчина в черном, не дав Сетенаю ответить.

Незнакомец смотрел на галерею: он прекрасно знал, где они прятались. Сетенай едва слышно рассмеялся и, казалось, успокоился.

– Явиться лично он не удосужился, – пробормотал он. Поднявшись, он скрестил руки и оперся на балюстраду.

– Акаро, – откликнулся он. – Рад тебя видеть. Наконец-то решил перейти на мою сторону?

– На твою сторону? – переспросил Акаро. Судя по голосу, он был моложе Сетеная. Возможно, намного моложе. Он оглядел галерею в поисках прохода. – Спустись и встреться со мной лицом к лицу.

– Как скучно, – громко произнес Сетенай и повернулся к Ксорве. – С этим я справлюсь. Он идеалист. Оставайся здесь. Он не тронет тебя.

Сетенай неспешно выпрямился и спустился к Акаро.

– Я так полагаю, тебя подослал Олтарос, – заметил Сетенай с нижней ступени.

Акаро отвел взгляд.

– Олтарос – канцлер Тлаантота, правитель моего города, мой наставник и друг. Да. Он отправил меня на поиски.

– Олтарос был моим другом, – заметил Сетенай. – Другом, учеником и соратником. Совсем как ты. Но он возжелал Тлаантот, предал меня и отправил в изгнание. А теперь подослал тебя, чтобы ты меня убил. Это уже слишком, тебе не кажется? Я пытаюсь жить обычной жизнью. Олтарос уже получил все, что хотел.

– Он знает, что ты по-прежнему разыскиваешь Реликварий, – с несчастным видом признался Акаро. – Сетенай, он сохранил тебе жизнь только потому, что ты обещал прекратить поиски.

– Если он мне поверил, то он еще глупее, чем я думал.

– Это опасно, – сказал Акаро. – Посмотри, что стало с тобой. Посмотри, что сотворила Ирискаваал с собственным народом! Эчентир обратился в пыль, Ормарии больше не существует. Этому знанию лучше быть утраченным. Она была чудовищем, а Пентравесс – ее послушной марионеткой.

Сетенай рассмеялся.

– Мудрые слова из уст самой преданной куклы Олтароса.

– Хватит. Пойдем со мной, – сказал Акаро. – Я скажу ему, что ты не сопротивлялся, и…

Сетенай расхохотался, и Акаро совсем сник.

– Ты понимаешь, что Олтарос послал тебя потому, что знал, что это причинит тебе боль? – спросил Сетенай. – Он мог послать любого из своих боевых псов. Псамага, например, – вот это была бы настоящая потеха. Но он помнит, что ты был предан мне. Он испытывает тебя. Хочет знать, как сильно ты готов прогнуться под него.

Плечи Акаро поникли, но Ксорве это не одурачило – он принимал боевую стойку. Оружия она не видела, но магу оно и не требуется. Ксорве от всей души надеялась, что Сетенай не упустил это из виду.

– Знай, что я очень сожалею об этом, – сказал Акаро.

– Не больше, чем я сожалею о твоем упрямстве, – ответил Сетенай. – Печально. Я думал, ты умнее, чем остальные приспешники Олтароса.

– Надеюсь, что смогу доказать, что я столь же храбр, – произнес Атаро глухо, как будто боролся с подступающими слезами. Шагнув к Сетенаю, он поднял руки. Сетеная отбросило назад, но он вовремя собрался и приземлился на обе ноги, развернувшись на пятках – лицо Акаро окатило волной пыли.

Ксорве никогда не видела подобных сражений в Сером Крюке. Но именно так она себе их и представляла: два волшебника из древнего мира сошлись в битве посреди руин. Со стороны это было красиво, но она застыла на месте, а по шее ручьем стекал пот.

Акаро и Сетенай дрались в тишине, – лишь иногда нарушаемой шипением или кряхтением – насылая друг на друга невидимые волны и клинки силы. Они двигались как дуэлянты без шпаг, нападая и защищаясь, но ни при каких обстоятельствах не касаясь противника. Черные пластины и зеленая парча мелькали, когда они уклонялись и наносили удары. То, как они отзеркаливали движения, напоминало танец, только вот от каждого столкновения библиотечные цилиндры вдалеке потряхивало.

Сначала казалось, что противники в равном положении, но Ксорве знала, что Сетенай не ожидал этого и не успел подготовиться к сражению. Он терял темп. Ксорве припомнила все, что Сетенай когда-либо рассказывал о магии и о том, как она ослабляет тело и разум. Она не знала, сколько он сможет продержаться.

Если с ним что-нибудь случится… нет. Она заставила себя посмотреть правде в глаза. Если он умрет здесь, для нее все закончится, пусть даже Акаро и пощадит ее. Она станет никем – хуже, чем никем, – она станет той, кто предал своего бога и подвел своего господина. Кому она будет нужна? Что ей делать?

Неназываемый, воззвала она мысленно. Дай ему силы. Сохрани ему жизнь, умоляю. Пусть она не маг, но она может молиться. Она подавила чувство вины за то, что обращается к богу, от которого сама же и отказалась. Сетенай заслуживал этого.

Между тем Сетенай сделал выпад в сторону Акаро, и под его ногами вспыхнули искры. Акаро отбил атаку и нанес ответный удар – на долю секунды показалось, что Сетенай не справится.

И тут в голове у Ксорве все встало на свои места. Это решающее сражение. Ей не нужен Неназываемый. У нее есть свой меч, а Акаро не подозревает о ее присутствии.

Сетенай сказал, чтобы она не высовывалась и что Акаро не причинит ей вреда. Но жизнь Ксорве не имеет смысла, если она отвернется от него сейчас. Все предельно просто: если Сетенаю суждено погибнуть, она должна либо отомстить за него, либо умереть вместе с ним. Для этого она тренировалась. В этом был смысл ее существования.

Держа меч наготове, Ксорве бесшумно поднялась и тайком прокралась к проходу вниз.

А дальше все было четко и ясно, как будто кто-то рассказал ей эту историю. Сетенай отступил, собирая силу для убийственного удара. Акаро сделал ложный выпад под углом, и Сетенай попался. Он поспешно выставил блок, но Акаро успел нанести удар в грудь с такой силой, что галереи тряхнуло, а с потолка посыпалась пыль.

Нога Сетеная скользнула по камешку, и он споткнулся. Акаро не упустил эту возможность. Он дал подножку, и Сетенай упал на колени.

– Сдавайся, – тяжело дыша, сказал Акаро. – Дома… дома я скажу, что ты согласился по доброй воле.

Сетенай молча смотрел на него. Ксорве прокралась ближе. Сердце стучало. Ей казалось, что при каждом шаге раздается грохот. Рукоять меча стала горячей. Она обхватила ее обеими руками.

– Сетенай! – крикнула она и тут же ударила мечом в спину Акаро, туда, где пластинки брони наслаивались одна на другую. Послышался ужасный скрежет. Акаро взвыл и упал ничком, его руки и ноги подергивались в пыли. Ксорве вытащила меч и ударила снова, пригвоздив Акаро к земле и удерживая, пока он не перестал биться в конвульсиях.

Он был мертв. Удивительно, как легко это было. Будто еще одна тренировка. Ксорве вытерла лезвие. Кровь тлаантотцев была ярко-красной, но Ксорве рассеянно отметила, что лужи на полу библиотеки под телом Акаро казались такими же тусклыми и темными, как ее собственная кровь.

Сетенай поднялся на ноги, пытаясь отдышаться. Он посмотрел на Ксорве и счастливо рассмеялся.

– Великолепно! – сказал он. – Боги. Просто превосходно, Ксорве. Жаль, конечно. Какая жалость. Акаро не был так глуп в бытность моим учеником.

Ксорве молчала. Она не знала, что сказать. Обычно она куталась в похвалу Сетеная как в меховой плащ, но сейчас она едва слышала, что он говорит. Ксорве поразил его смех, но, возможно, он радовался, что остался жив.

Она выросла среди мертвецов, но никогда прежде никого не убивала. Это было трудно осознать – мужчина, который минуту назад сражался и говорил, теперь стал таким же, как костлявые жрицы в криптах Дома Молчания. И в отличие от них, он никогда не воскреснет.

Ксорве помогла Сетенаю перевернуть будто спящего Акаро на спину. Он был тяжелым. Сколько, должно быть, в нем было силы, раз он так легко двигался. Ксорве осознала, что вся дрожит, и убрала меч в ножны, чтобы не выронить.

Сетенай опустился на колени у лица Акаро и, сняв забрало, положил его на землю – просто кусок металла.

– Дурачок, – снова сказал Сетенай. Акаро был молод, по крайней мере, по меркам Тлаантота. Глаза закатились, ручейки крови, сбегавшие из носа и рта, портили тонкие черты лица. – Глупый мальчишка. Возможно, Олтарос думал… ладно. Что уж тут. Его нельзя было переубедить.

А теперь нельзя это исправить, подумала Ксорве. Я не могу ничего изменить. Акаро мертв. По-другому защитить Сетеная было невозможно. И теперь ей нужно научиться с этим жить.

Сетенай сложил руки Акаро на груди, укрыл плащом, и они с Ксорве покинули библиотеку Эчентира.

Пару недель Ксорве и Сетенай укрывались в глуши. Сетенай выбрал сложный маршрут по Лабиринту, следуя каким-то своим планам. Он делал это не задумываясь, как будто это была его собственная прихоть и ему просто нравилось ходить кругами и оставлять ложные следы.

Ксорве радовало, что она снова в пути. Новые места, необходимость все время оставаться настороже, изнурительная ходьба с тяжелым рюкзаком – все это позволяло отгонять от себя мысли о смерти Акаро, хотя порой он появлялся в ее снах, окровавленный, но живой.

Как-то раз они остановились на ночь в разрушенной часовне в необитаемом мире на границе с Карсажем. Сетенай разжигал костер. Лежа на походной постели, Ксорве смотрела на истертые изображения богов Карсажа и думала о Парце. Он так и не узнал, что случилось с его словарем.

– Мы вернемся в Серый Крюк? – спросила она. Синие Вепри уже должны были вернуться с задания, и ей было интересно, как все прошло. Если они вернутся домой, к привычным занятиям, она наверняка сможет чувствовать себя как прежде.

Сетенай, все еще занятый костром, ответил не сразу.

– Я не уверен, что для нас будет безопасно вернуться, – сказал он. – Ты очень расстроишься, если мы оставим все это позади?

– Думаю, я буду скучать по своей кровати, – сказала Ксорве. Она не хотела признаваться, что будет скучать по Вепрям. Довольно того, что Сетенай уже усомнился однажды в ее верности. – И там остались все наши вещи. – Произнося эти слова, она уже знала, что этого не случится. Если бы Сетенай хотел вернуться, они бы уже вернулись. – Но я не возражаю, – поспешно добавила она.

Как бы она ни хотела остаться, пришло время двигаться дальше. Серый Крюк теперь в прошлом, а ее будущее было рядом с Сетенаем.

– Я принял решение, – сказал он. – Раз Олтарос нашел меня однажды, он найдет меня снова, а я не хочу, чтобы злосчастное происшествие с Акаро повторилось. Ты доказала, что готова. Передышка была прекрасной, но нас ждет Тлаантот.

5

Две абсолютные неизбежности

Пустыня, именуемая Морем Безмолвия, состояла из черного песка, усеянного сияющими как звезды осколками вулканического стекла. На горизонте вздымалась цепь холмов, словно рядом позвонков пробивающая ночное небо. На самом высоком из холмов раскинулся Тлаантот.

По периметру город окружала гигантская и уродливая шестиугольная стена из сверкающего черного камня. На внешней стороне застыли потеки лавы, похожие на сосульки. В каждом углу шестиугольника располагалась сторожевая башня, а с южной стороны ее, как гранат в кольце, торчала крепость из того же оплывшего камня. Снаружи, неподалеку от крепости, на холмах раскинулось поселение: вид у него был такой, словно караван потерпел крушение и из его обломков возникли дома.

Прежде чем продолжить путь в сам город и его Врата, почтовый корабль сделал остановку в этом поселении, и Сетенай сошел. При себе у него были все те же поддельные документы на имя доктора Пелтари, но теперь он надел шапочку и мантию тлаантотского законника.

Ксорве, изображавшая его слугу, надела форму с жестким воротничком и то и дело почесывала шею. Сетенай, как ребенок, обожал менять личины, а вот ей до смерти надоел этот костюм.

Чиновник поставил штамп на их бумагах и пожелал доктору Пелтари приятного пребывания. Другой служащий осмотрел их багаж, но не нашел ничего предосудительного. Они путешествовали налегке, большая часть их вещей осталась в Сером Крюке.

Они сняли комнаты на захудалом постоялом дворе через дорогу, словно это был ничем не примечательный визит в ничем не примечательный город. У подобных ночлежек был свой особый запах. В этом пахло луком и слегка отдавало сточными водами. Чтобы успокоить нервы, Ксорве принялась чистить меч.

Из их окон открывался вид на Тлаантот и стену – неумолимую и недостижимую, как грозовая туча.

– Как мы попадем внутрь? – спросила Ксорве, не отрывая взгляда от города. У Сетеная должен быть план. Он производил впечатление человека, у которого всегда есть план.

Сетенай сидел за столом у окна, сложив руки на животе и переплетя пальцы.

– Даже не думай о том, чтобы перелезть через стену, – сказал он. – Многие пытались и погибли. В Тлаантот можно попасть лишь одним путем – через крепость в стене.

Будь все так просто, Сетенай мог бы уже давно вернуться домой, но он явно что-то замыслил.

– Олтарос наверняка расставил там стражу, – сказала Ксорве.

– И не только, – сказал Сетенай. – В крепости расположился целый батальон наемников. Олтарос призвал их, чтобы они помогли вышвырнуть меня из Тлаантота. Никто не может войти в город и покинуть его через цитадель или Врата без досмотра с их стороны, – откинувшись на спинку стула и положив ноги на стол, Сетенай смотрел в потолок. – И все это ради меня. А ведь прошло столько лет. Представь, как сильно Олтарос меня ненавидит.

– Из-за Реликвария, – вставила Ксорве.

– В том числе, – сказал Сетенай. – Надеюсь, ты не слишком прислушивалась к болтовне Акаро. Олтароса не волнует, опасен ли Реликварий. Он не собирается его использовать. Он просто не хочет, чтобы его нашел я, потому что ему невыносима сама мысль, что кто-то другой получит то, чего нет у него, – он закатил глаза. – Поэтому он и отобрал у меня город. Он из старинного рода, и ему претила мысль, что канцлером может быть кто-то вроде меня. Реликварий просто станет еще одним плевком в душу.

– Кто-то вроде вас, господин? – спросила Ксорве. Она никогда не спрашивала его о прошлом. Ей казалось, что Сетенай не хочет бередить старые раны – и, честно говоря, ее он тоже не расспрашивал о прошлой жизни.

– О, я никто, – в голосе Сетеная прозвучало глубокое удовлетворение. – Или, вернее, был никем. Увы, в том, что ты становишься кем-то, есть свои недостатки. Я никогда не смогу пройти мимо охраны в город.

– А они точно узнают вас? – спросила Ксорве.

– Ну, у меня запоминающаяся внешность, – ответил он. И это действительно было так: Сетенай был выше и в два раза шире в плечах среднестатистического тлаантотца. Он мог бы сбрить волосы и бороду, но рост никак не скроешь. – И у Олтароса есть причины желать, чтобы я держался подальше даже теперь.

Он сел прямо, опершись на стол, чтобы лучше рассмотреть город.

– Я так давно не был в Тлаантоте, – сказал он. – А я всей душой люблю этот город. Но дело не только в тоске по родине. В этом городе – обитель моей богини-покровительницы. Я слишком долго находился вдалеке от Сирены. Мои силы обмелели, как ручей после долгой засухи. Юный Акаро едва не победил меня, как ты и сама видела. Но стоит мне вернуться в город… Олтарос знает, что не может противостоять мне, когда я полон сил. Чтобы изгнать меня, ему потребовался целый рой союзников, с которыми он теперь уже не так дружен. Стоит лишь пройти через крепость, и он мой.

– Они будут настороже, – заметила Ксорве. Она лишний раз протерла клинок промасленной тканью. – Ведь я… ведь Акаро не вернулся. Солдаты будут искать вас.

– Несомненно, – откликнулся Сетенай.

– Я могу это сделать, – сказала Ксорве. До этой секунды она не понимала, к чему клонит Сетенай. Она убрала меч в ножны и постаралась выражением лица не выдать своего беспокойства и волнения. – Даже если они знают, что у вас есть помощник, – добавила она. – Никто не знает, как я выгляжу. Люди меня не замечают. У меня получится.

Порой она волновалась, что Сетенай может подумать, будто она забыла, чем обязана ему. Он никогда не говорил об этом, но он спас ей жизнь, и этот долг грыз ее, как червяк – яблоко. Теперь она могла сделать для него что-то в ответ.

Сетенай улыбнулся.

– Да, получится.

Но сначала надо было подготовиться. Отлучившись на несколько дней с постоялого двора, Сетенай наладил переписку со своими сообщниками и встретился с их агентами. Труднее всего было пробраться в город, но и внутри их поджидали некоторые препятствия, и здесь помощи Ксорве было недостаточно.

В его отсутствие Ксорве тренировала свое умение подкрадываться и карабкаться, пока не научилась бесшумно передвигаться по потолочным балкам и скрипучему коридору. Кроме того, впервые после убийства Акаро она упражнялась с мечом. Приятно было снова держать его в руках – Ксорве чувствовала себя ножом, который наконец-то заточили после долгих недель бездействия.

Вернувшись, Сетенай застал ее за отработкой приемов перед покрытым патиной зеркалом.

– Боюсь, в крепости тебе придется обойтись без меча. Тяжело дыша, Ксорве опустила клинок.

– Что? Почему, мой господин?

– Ты будешь изображать служанку, которая ищет работу в замке, и они будут весьма удивлены, обнаружив смертоносное оружие.

Ксорве вздохнула, плечи опустились.

– Я думала, что смогу сойти за новобранца.

Она усердно тренировалась с Синими Вепрями, и ей хотелось доказать, что время, проведенное с наемниками, сделало ее более полезной для него. Ксорве до сих пор чувствовала угрызения совести при воспоминании о том, как Сетенай однажды решил, что она покинет его и станет одной из Вепрей.

– Будь это обычные наемники, я бы согласился, – сказал он. – Но сейчас нельзя рисковать. Их возглавляет генерал Псамаг, – он посмотрел на нее, но не дождался никакой реакции. – Ха! Все время забываю, насколько ты юна. Псамаг – знаменитый военачальник Ошаара, или, вернее, был им. Это дурная слава. Задолго до твоего рождения он командовал армией вассального клана Торосада.

Ксорве почти ничего не знала о своей родине. Она никогда не бывала в Торосаде или любом другом великом городе Ошаара. Не то чтобы ее туда тянуло, но ей казалось странным, что хотя клыки сразу же выдавали в ней уроженку Ошаара, она ощущала куда меньшую связь со своим миром, чем Сетенай.

С другой стороны, Торосад, военачальники, вассальный клан – все это было так далеко от Ксорве. Дом Молчания занимал крошечный клочок гор и леса в дальнем уголке карты Ошаара, но и его Ксорве давно оставила позади.

– У Псамага кошмарная репутация, – продолжал Сетенай. – Убийство пленных, резня населения, спаленные деревни, головы на кольях – ему приписывают все, что только можно, но большинство слухов правда: ну, за исключением байки о том, что у него была личная гвардия из мертвых солдат. Кончилось все тем, что вассальный клан Торосада счел его обузой. Его изгнали, но Псамаг, осознав, что всегда найдется кто-то, кто будет готов заплатить за его умения, стал наемником. Богачи нанимали Псамага для темных дел – таких, о которых не принято рассказывать в приличном кругу. Вполне естественно, что именно такой человек понадобился Олтаросу, чтобы избавиться от меня.

– Все равно не понимаю, почему я не могу притвориться, будто хочу на него работать.

– Он умен, – сказал Сетенай. – Он хитрее Олтароса. И если он тебя раскроет, смерть будет долгой и неприятной.

– Но ведь я все равно собираюсь пробраться в его крепость, – заметила Ксорве.

– Он едва ли обратит внимание на служанку. Все решат, что ты не способна причинить вред, и ты сможешь передвигаться по всей крепости под предлогом поручений.

Ксорве вздохнула. Правда была на его стороне, хотя ей очень не хотелось оставаться без меча.

– Могу я взять нож?

– Бери, если без этого никак, – сказал он. – Но нельзя недооценивать Псамага. Он остается здесь только потому, что считает, что Олтарос ему должен. Признаюсь, меня несколько веселит, что Олтарос не знает, как от него избавиться. Псамаг называет это «охраной собственных вложений». Он опасен и злопамятен. Постарайся не попадаться ему на глаза.

Три дня спустя Ксорве отправилась через Море Безмолвия к стенам Тлаантота. Ночевала она в расселинах, уподобившись скорпионам.

В крепость вела огромная дверь, такая же тяжелая, уродливая и непробиваемая, как и стена вокруг нее, но ближе к земле были прорублены еще несколько дверей более скромных размеров. Все входы в любое время дня и ночи охранялись вооруженными стражниками, проверявшими документы у тех, кто входил на своих двоих или въезжал на повозке.

На подъездах к городу движение было медленным и непрерывным. Очередь из повозок, фургонов, стада скота и небольших кораблей растянулась на милю по пустыне, а в многочисленных палатках, раскинутых на обочине, торговали отваром железницы и горячими закусками.

Вблизи крепость напоминала огромный неровный булыжник, торчащий посреди пустыни. Она казалась древней, как будто земля поперхнулась и выплюнула шершавый каменный сгусток. На вершине крепости, словно изумруд, венчающий очень некрасивую шкатулку, располагались Великие Врата Тлаантота, через которые прилетали большие корабли.

Ксорве выбралась из расселины, перескакивая с уступа на уступ. Было раннее утро, еще не рассвело. Она заняла место в очереди ближе к входу, за огромным фургоном с эмблемой ткацкой гильдии Карсажа.

Возчики подали бумаги стражникам. Затем с неприятным скрипом одна из маленьких дверей распахнулась. Фургон въехал внутрь, и дверь захлопнулась.

Фальшиво улыбаясь, Ксорве поприветствовала стражников. Она впервые говорила на тлаантотском с кем-то, кроме Сетеная, и стеснялась своего произношения.

Стражники томительно долго изучали ее удостоверение и рекомендательное письмо, но Сетенай не пожалел сил на подделку документов, и это сработало – стражники вернули ей бумаги.

– Теперь сними плащ, – сказал один из стражников.

– Что? – вскинулась Ксорве. – Почему?

Под плащом из кожи ягненка у нее была простая накидка до колен и сандалии – подходящий служанке наряд. Но, помимо этого, к ее ноге был привязан очень острый нож.

– Мы обыскиваем всех, кто входит в крепость, – сказал он. Хорошо хоть, в его голосе не слышалось ни намека на непристойность. Возможно, для этого утро было еще слишком ранним.

Она послушно сняла плащ и с каменным лицом протянула его стражникам. Один из них встряхнул плащ и обыскал карманы: пусто. Хорошо, что она спрятала весь свой походный скарб у холмов. А вдруг они сочтут странным, что у нее при себе ничего нет? Насколько тщательно они собираются ее обыскивать? Сетенай был прав. Не надо было брать с собой оружие. Что ей сказать? Притвориться, что она боялась встретить разбойников по дороге? Задумавшись, она не сразу заметила, что охранник протягивает ей плащ.

– Проходи, – сказал он.

Ей указали на самую маленькую дверь. Она вела в огромный внутренний двор, где толпились люди, вьючные животные и повозки. Никто не обратил внимания на девочку-служанку. Ксорве еще не пришла в себя после встречи со стражниками и была рада, что к ней не проявляют интереса.

Опустив голову, она двинулась в сторону кухни. Это была ее собственная идея, и она ей гордилась. В огромной крепости всегда нужен кто-то, кто готовит и моет посуду, а с этим Ксорве всегда управлялась хорошо.

В кухне было шумно и многолюдно. Ксорве тут же принялась за дело – таскала воду, резала чеснок, крутила вертел для жарки. Только несколько часов спустя на кухне поняли, что она посторонняя.

– Я новенькая, господин, – сказала она, не поднимая взгляда от белоснежного фартука и пышных усов, торчащих над парой узких клыков.

Повар изогнул бровь.

– Только сегодня приступила, – добавила она. – Возможно, я ошиблась местом.

– Хм, – протянул повар. – Может быть.

– Прошу вас, господин, – она старалась говорить жалобно, – мне сказали, что здесь есть работа.

Она протянула ему поддельное удостоверение и рекомендательное письмо от мнимого доктора Пелтари.

Повар перевел взгляд на дыню, которую чистила и резала Ксорве. Она хорошо управлялась с ножом, и все было сделано аккуратно. Каждый кусок был таким тонким, что мякоть дыни казалась прозрачной, как ледяная вода. Повар огляделся и пожевал губу, при этом кончик усов у него закрутился.

– Ну что же, нам и впрямь не помешает еще одна пара рук. Хорошо.

Он вручил кому-то ее бумаги, и больше она их не видела.

Остаток дня она нарезала дыню, а после захода солнца проследовала с другими девушками в общую спальню.

– Новенькая? – отрывисто, но беззлобно бросила одна из них. Большинство работников кухни были родом из Тлаантота и из Ошаара, но эта девушка выглядела как уроженка Карсажа – худощавая и миловидная, с медной кожей и очень прямыми черными волосами, убранными в длинную косу. – Я Таймири. Давай покажу тебе, где взять белье и все прочее.

Таймири указала ей на свободную койку. Внезапно охваченная страхом, Ксорве по большей части молчала. Ее план был плохо продуман. Совсем скоро кто-нибудь поймет, что она не та, за кого себя выдает, и ей не следует здесь находиться.

– Ты что-то притихла, – сказала Таймири, – наверное, по дому скучаешь. Но здесь не так уж плохо, ты привыкнешь. Завтра я покажу тебе окрестности.

Ксорве лежала на койке, сон не шел. Она привыкла к звукам Серого Крюка по ночам. В крепости все было по-другому: шаги, эхо, звон цепей, грохот подъемных механизмов.

В комнате не было окон, а дверь на ночь закрыли. Единственным источником света был мерцающий свет лампы, пробивавшийся сквозь щель.

Все, что от нее требовалось – найти способ, как Сетенаю незаметно пробраться через крепость. Они согласились, что прямая дорога для него закрыта. Но должен был быть и другой путь. Эта крепость, сказал Сетенай, была построена раньше, чем город, и в подземельях было много странного: тайные ходы, потайные комнаты, глубокие пещеры, которые простирались за пределы пустыни.

Она потратит каждую свободную минуту на изучение крепости, ее ходы и распорядок дня. Она отыщет путь для Сетеная. Все как всегда: она будет работать, наблюдать, слушать и выжидать.

Когда все уснули, она отвязала нож от ноги и спрятала под матрас. На всякий случай.

К концу первой недели все уже привыкли к Ксорве. После трех лет странствий с Сетенаем Ксорве боялась, что утратила навык общения с ровесницами, но это было все равно что вернуться в Дом Молчания. Она умела жить так, бок о бок с другими. Суть всегда была одна и та же. Раздражение, разрушенные надежды и сплетни: они были неотделимы друг от друга, как трехглавая змея, которую выставляли на Рынке диковинок в Сером Крюке. Большинство девушек происходили из бедных семей из захолустья. Ксорве их не интересовала, но они были благодарны ей за то, что она брала на себя обязанности, которые им не нравились: например, таскала бочки вверх-вниз по лестнице. А главное, они не обращали внимания на то, что Ксорве всегда вызывалась первой, когда задачи приходились на охраняемые или труднодоступные места в крепости.

Таймири, как выяснилось, была главной в комнате: она пробыла здесь дольше других и была одновременно спокойной и жесткой. Ей нравилась Ксорве – или, по крайней мере, ее расторопность. Честолюбивые планы Таймири простирались за пределы кухни, и она рассматривала Ксорве в качестве орудия или даже союзника.

Ксорве узнала, что мать Таймири отлучили от дома и церкви в Карсаже за то, что та зачала вне брака. Таймири мечтала разбогатеть, отыскать родителей матери в Карсаже и вышвырнуть их на улицу.

Как-то раз после обеда Ксорве дремала в комнате, наслаждаясь положенным получасовым отдыхом перед подготовкой к ужину. Таймири подошла к ее койке и тронула за плечо.

– Тссс! – сказала она. – Пойдем со мной. Не хочу, чтобы остальные знали.

Ксорве торопливо оделась и нырнула вслед за Таймири в темный коридор. В узких проходах всегда было душно и жарко. Ксорве пожалела, что не взяла с собой нож, но ей не удалось бы достать его тайком от Таймири.

– Что случилось? – спросила она, когда спальня скрылась из виду.

– Кое-кто из тех, кто прислуживает генералу за столом, заболел, – ответила Таймири. – А сегодня ожидается важный ужин, и им нужны двое с кухни, чтобы подавать блюда и уносить посуду.

Ксорве кивнула, пытаясь унять возбуждение и тревогу. Сетенай предупреждал, чтобы она не попадалась на глаза Псамагу. Но с другой стороны… Она никогда не бывала в покоях генерала, а ей нужно больше информации, если она хочет приблизиться к цели. Она тщательно изучила крепость от погребов и выше, но в часть помещений у нее не было доступа. Были еще нижние ярусы погребов, пещеры под нижними ярусами и пустоты в стенах, у которых не было входа. Опасно встречаться с генералом, но будет глупо упустить такой шанс исследовать новую территорию. В роли прислуги она не будет привлекать внимания, это совершенно безопасно.

Таймири была необычайно взволнована.

– Конечно, я не такая, но вполне могу заинтересовать кого-нибудь из офицеров, – сказала Таймири, пока они спешили по лестнице на верхний этаж.

– Разумеется, – ответила Ксорве. И не такое случалось.

– Может, мы и тебе кого-нибудь подыщем, Сору, – великодушно добавила Таймири. Здесь все звали ее Сору – это была вариация ее настоящего имени, подходящая для Тлаантота. Она означала «воробей». – Какие мужчины тебе нравятся?

Растерявшись, Ксорве попыталась представить, что важно для Таймири.

– Богатые?

Таймири зажала ладонью рот, чтобы заглушить смех, звеневший в коридоре.

– Само собой. А еще?

– Не знаю, – ответила Ксорве. – Высокие?

Какое-то время, еще в Сером Крюке, Ксорве казалось, что ее привлекает один из ее наставников – широкоплечий бывший наемник с приятной улыбкой. Однако после тщательных наблюдений она заключила, что его-то интересуют исключительно юноши из дома развлечений «Пташки».

– Они все высокие, – сказала Таймири, но отстала от нее.

В кладовой Ксорве и Таймири встретил служащий примерно их лет и выдал им другую форму.

Служащий этот был тлаантотцем. У него, как и у Сетеная, была темно-коричневая кожа, заостренные уши, напоминающие формой листья, и коротко подстриженные курчавые волосы. А еще прямая, как стержень, спина и тревожный вид. Уши его дергались не менее двух раз в минуту.

– У генерала Псамага есть определенные требования к тем, кто прислуживает за ужином, – сказал он простуженным голосом и уставился на Ксорве и Таймири с таким видом, будто сомневался в их способностях. Затем последовала нудная лекция о сервировке столовых приборов. – Сначала нужно подать напитки, генерал произнесет речь, после чего должно быть три перемены блюд, как я уже сказал. Вопросы?

– Думаешь, у тебя получится заарканить его, Таймири? – спросила Ксорве, когда он ушел.

– Это же Талассерес Чаросса, – ответила Таймири. – Напыщенный болван. Скорее всего, его прислал канцлер Олтарос. Будет указывать генералу, что делать, хотя все знают, что если генерал Псамаг захочет, он вышвырнет Олтароса прочь так же, как прошлого канцлера.

Ксорве порадовалась, что у нее хорошо получается изображать безразличие.

– Ты сказала Чаросса? – спросила она, помолчав. – Разве не так зовут канцлера?

– Ага, – ответила Таймири. – Это его племянник. Видимо, так он и получил эту работу.

Ксорве запомнила это на будущее. Возможно, ей лучше избегать Талассареса Чароссу. А может, ей как раз стоит держаться поближе и узнать, с кем он общается, на случай если он что-то знает? Без советов Сетеная она чувствовала себя в растерянности. Муки выбора, сотни различных вариантов действий.

Ксорве напомнила себе, что у нее есть план. Этим вечером она постарается держаться в тени и разузнать, кто заправляет всем в цитадели, с кем они в союзе, кому присягнули на верность. Это хорошее начало, и она сможет остаться вне подозрений. Сетенаю нечего было бы на это возразить.

Верхние этажи цитадели были на удивление красивыми. Паркет натерт, стены увешаны изящными гобеленами, в солнечных лучах посверкивает пыль. Где-то поблизости пела женщина. Ксорве ощутила разочарование – она совсем не так представляла себе комнаты генерала.

Стены в обеденном зале были увешаны охотничьими трофеями. Кабаны, олени, поджарая антилопа из Моря Безмолвия, львы и тигры, головы слонов и мамонтов соседствовали друг с другом, воплощая философию смерти: они таращились на живых стеклянными глазами с темных панелей. Стены ощетинились рогами, шипами, гребнями, покрывавшими панели, будто буйный костяной мох. Псамаг заполучил богатства множества миров и сделал из голов чужестранных животных чучела.

– Что ты копаешься, – одернула ее Таймири, которая уже увидела все, что ей нужно. Схватив Ксорве за руку, она повела ее к широкому обеденному столу, где прислуга уже расставляла приборы. Их появление никого особо не обрадовало, но возражать они не посмели.

Позади стола, в дальнем углу зала в полу была сооружена яма. Никаких ограждений вокруг не было, полированные доски резко обрывались в пустоту. Со своего места у стола Ксорве не видела, что находится в яме. Остальные слуги слаженно перемещались вокруг стола, не обращая на яму ни малейшего внимания. Ксорве, как обычно, держалась молча и прислушивалась.

Оказалось, что ужин давали в честь капитана Тенокве, любимчика генерала Псамага – тот одержал какую-то победу в пустыне от его имени. По слухам, Тенокве был столь же красив, сколь и грозен, и во всех делах он служил правой рукой генерала.

– Значит, это он делает левой рукой… ну, вы поняли, – засмеялась одна из служанок.

– Ну, не знаю даже, – сказала другая. – Тенокве очень самоотвержен.

Ксорве покраснела. Она слышала множество подобных шуток в кругу Синих Вепрей, но никогда не знала, как ей реагировать.

Никто не обсуждал яму в полу. Никто даже не смотрел в ту сторону. Ксорве некогда было подойти поближе, но она не могла выбросить ее из головы. Прежде чем ей удалось утолить любопытство, она услышала приказ выстроиться в задней части зала и ожидать прибытия гостей.

– У меня право первого выбора, запомнила? – прошептала Таймири, покачиваясь на носках. Ксорве кивнула.

В зал вошли офицеры. Все они были ошаарцами огромного роста, со множеством шрамов и потрескавшимися клыками. У одного из них и вовсе не хватало клыка, отчего лицо казалось перекошенным и искаженным. Ксорве посочувствовала ему, стараясь не задумываться, как больно ему было потерять клык.

Всех их привел с собой Псамаг, чтобы работать на Олтароса. Тенокве, почетный гость, был моложе других, но не менее потрепан в битвах. Строй замыкал единственный не военный и единственный тлаантотец – Талассерес Чаросса, одетый в изысканные одежды. На фоне других он казался самым юным, несчастным и взвинченным. Его уши беспрестанно дергались. Ксорве задумалась, что же его так беспокоит. Он и при первой их встрече казался встревоженным, но теперь он представлял из себя сгусток нервов.

Под звуки серенады, исполняемой двумя певцами, все расселись за столом. Ксорве уже слышала эти голоса, но раньше она думала, что они принадлежат женщинам. Оказалось, что это были юноши – симпатичные карсажийцы, – но голоса их были высокими, тонкими и нежными.

– Им отрезали их свистульки, чтобы лучше пели, – прошептала Таймири. – Порой в Карсаже такое делают, – добавила она не без гордости.

Прошел почти час, от музыки у Ксорве разболелась голова. Наконец, парадные двери открылись, и в зал вошли двое солдат-ошаарцев. Они казались копиями друг друга – лысые, мускулистые, они были полностью обнажены, за исключением сандалий и набедренных повязок. Клыки их были украшены блестящими латунными крюками, и они совершенно явно были мертвыми. Кожа их была бледной, сквозь нее просвечивали черные вены, а пока они шли к столу, за ними тянулся аромат благовоний. Вслед за ними, глядя прямо перед собой, вошли двое других – такие же одинаковые мертвецы с затуманенными глазами.

Ксорве моргнула. Сетенай отмахнулся от слухов о том, что генерал Псамаг окружил себя воскрешенными стражами, но это были именно они. Влажными ногами они маршировали по паркету. У Таймири отвисла челюсть.

Ксорве чувствовала себя волчком, сбившимся с курса. Она не видела воскрешенных с тех пор, как покинула Дом Молчания. Это была некромантия прежней страны.

Хотя прошло всего три года, она приучила себя думать об Ошааре, как о прежней стране, а не о доме, потому что возвращаться туда она не собиралась.

Гвардейцы заняли свои места, словно на автомате, и в зал вошел генерал Псамаг. Несмотря на все слухи и рассказы, Ксорве оказалась не готова к этой встрече. Одноглазый и белый как призрак, он был красив как акула. Псамаг носил черную кольчугу, а из-за спины у него виднелся меч. Его клыки были заостренными, как ножи, а глаза сверкали, словно ограненные алмазы.

Но самой важной была физически ощутимая мощь его присутствия. Жизни всех вокруг зависели от него. Таймири едва слышно вздохнула. Пальцы Ксорве нервно сжались вокруг завязок фартука, она пыталась успокоиться.

Офицеры отдали честь, и Псамаг прошествовал к своему месту. В комнату вслед за Псамагом незаметно вошли еще четверо воскрешенных и заняли свои места.

– Что ж, друзья мои, – начал Псамаг. – Вот мы и собрались. Давайте же выпьем!

Над столом пронесся рев одобрения и звон чаш, расставленных Ксорве и другими служанками. Какое-то время Ксорве была занята тем, что наполняла чаши и подливала напитки всем желающим. Офицеры пили много, особенно Тенокве, который наслаждался статусом почетного гостя. Ксорве обратила внимание, что Псамаг едва ли осушил хоть одну чашу, и его глаза так и не потеряли холодного блеска. Что-то было не так.

Офицеры постарше, сидевшие рядом с Псамагом, тоже это почувствовали. Они смеялись и хвастались, но в этом было нечто напускное, словно они тянули время в ожидании чего-то. Ксорве наполняла то один, то другой бокал и наблюдала за ними, пытаясь разгадать эту загадку, пока не стало слишком поздно – как будто в ее силах было повлиять на происходящее в комнате.

Вторая по старшинству среди собравшихся, здоровенная немолодая женщина с бритой головой, ни разу не засмеялась. Не смеялся и Талассерес Чаросса. Постепенно дурное предчувствие охватило всех собравшихся за столом, и они наконец замолчали. Ксорве затаила дыхание.

– Что ж, – произнес Псамаг, не повышая голоса. Тенокве шикнул на своих друзей. – Вы все знаете, по какому поводу мы собрались, но вдруг кто-то уже слишком опьянел и забыл… Чаросса, напомни-ка нам?

Псамаг буквально выплюнул это имя. Талассерес Чаросса вздрогнул.

– В честь победы капитана Тенокве, господин, – сказал он таким тоном, будто сам в это не верил.

Псамаг улыбнулся, обнажив ряд острых зубов между мощными клыками. Талассерес расслабился, но тут же подпрыгнул – Псамаг обрушил могучий кулак на стол. Агатовая подвеска на его шее взметнулась вверх.

– Неверно! Гадаем дальше. Большая Морга, твоя очередь.

Большая Морга оказалась той самой второй по старшинству. Она с вымученным весельем наблюдала за сценой из-под тяжелых век.

– Мы здесь, потому что ты так приказал, мой господин, – сказала она.

– Что же, Морга была со мной еще в те времена, когда у большинства из вас клыки не прорезались. Знаете почему? Есть догадки? У таких сообразительных парней найдется для меня ответ?

Молчание.

– У Морги крепкая голова на плечах. Она знает, благодаря кому здесь оказалась. Умеет держаться за свое место. Знает, кому хранить верность. И она дожила до пятидесяти. Видите в этом связь, друзья мои? Подумайте об этом.

Повисла пауза, и прислуга, в том числе и Ксорве, вновь наполнила бокалы присутствующих. Сетенай мог бы и не предупреждать ее держаться подальше. Псамаг напоминал крутой утес – он притягивал внимание, даже если на самом деле хотелось бежать от него куда глаза глядят. Но он еще не закончил речь.

– И все же Чаросса в чем-то прав, – сказал он. – Где же мой дорогой Тенокве? Поднимайся, сынок, пусть все как следует рассмотрят героя этого часа.

Псамаг явно был доволен собой, и Ксорве это не на шутку тревожило.

Успокойся, сказала она себе. Он не смотрит на тебя.

Его внимание было полностью приковано к Тенокве, который, пошатываясь, поднялся на ноги. Уже прилично пьяный, он неловко отдал честь и ухмыльнулся своим товарищам.

– Мы все слышали эту историю, так что не буду вас утомлять, – продолжал Псамаг. – Тенокве и его отряд уничтожили разбойничье гнездо в Бараньем Черепе и захватили всю их добычу. Не скоро еще враги осмелятся нас побеспокоить, – выдержав паузу, он оглядел собравшихся. – Ну же! Подбодрим этого смельчака! Смотрите все, это Тенокве, моя правая рука!

Стол зашумел, но скорее тревожно, чем одобрительно. До всех уже дошло, что что-то было не так. Ксорве закусила губу – клыки до боли вонзились в щеки – и вздрогнула.

– Что-то они не больно гордятся тобой, Тено, – с леденящим душу спокойствием заметил генерал. – Любопытно. Не знаешь почему?

Тенокве ничего не ответил. Молчали и остальные. В пугающей тишине слышался лишь шелест, доносившийся из ямы.

Служанка, стоявшая в паре футов от Ксорве, наблюдала за происходящим с нескрываемым ужасом. В висках у Ксорве бешено, словно бьющийся о стекло жук, застучал пульс. Все ее инстинкты кричали, что нужно бежать прочь или хотя бы закрыть глаза: вот-вот случится нечто кошмарное, – но ноги отказывались подчиняться.

Раздался скрип половиц – Псамаг отставил стул и поднялся на ноги. Он двигался вдоль стола, словно песчаная буря, и Ксорве тут же представила, каково это – встретиться с ним лицом к лицу в пылу сражения. Остановившись возле Тенокве, он навис над молодым офицером.

– Друзья мои, не желаете ли услышать поучительную историю? – сказал Псамаг, положив руку на плечо Тенокве – жест этот мог бы показаться дружеским, да только Тенокве трясся как тростник на ветру. – Посмотрите на него. Многообещающий молодой человек, образцовый солдат, надежный офицер: казалось бы, только руку протяни, и все блага мира сами упадут в его ладонь.

Сегодня мы должны были праздновать его победу. Я должен был гордиться. Что же могло испортить мне настроение? Вообразите мое разочарование. Моя правая рука, человек, которого я знал еще мальчиком, – оказывается, плетет против меня заговоры с людьми канцлера.

Псамаг добился нужного эффекта. Все были потрясены, комната наполнилась криками изумления. Губы едва слушались Тенокве, он тряс головой и несвязно бормотал что-то в свое оправдание. Некоторые из его соседей отодвинулись, чтобы не сидеть рядом с предателем. Морга нисколько не удивилась. Талассерес Чаросса тоже не казался шокированным. Его плечи напряглись, лицо превратилось в маску.

Ксорве не сразу осознала произошедшее. Она почти уже поверила, что Тенокве – один из контактов Сетеная, а следом раскроют и ее, но от нового поворота событий легче не стало.

Псамаг вытащил связку бумаг, сжал их в кулаке, а затем пустил по кругу.

– Письма к нашему дорогому другу капитану Тенокве от друзей Олтароса. Все они здесь. Смотрите сами, если угодно. – Псамаг покачал головой из стороны в сторону, как бык перед атакой, и прищелкнул языком. – Ох, Тено. Почему же ты их не сжег? Чему я тебя только учил?

– Нет, господин мой, прошу… – на большее Тенокве был не способен. Псамаг положил вторую руку ему на плечо и поднял его в воздух.

– Хочет ли кто-то что-нибудь сказать в его защиту? – спросил Псамаг, окинув взглядом собравшихся. Товарищи Тенокве не издали ни звука. Никто не смотрел ему в глаза. И тут из ямы снова раздался какой-то шум.

Большинство служанок тут же отвели взгляд: Ксорве поняла, что подобное происходит не впервые. Таймири приросла к месту, глядя во все глаза на злополучного Тенокве. Ксорве никогда не видела ее такой потерянной. Стой они поближе, она постаралась бы послать ей ободряющий взгляд, но они были далеко друг от друга, парализованные собственной беспомощностью.

Псамаг шел к яме, каждый его шаг звучал как удар хлыста. Тенокве пришел в себя и принялся звать друзей на помощь. Большинство из них предпочли не поднимать глаза: то ли чтобы продемонстрировать свое равнодушие, то ли потому, что не могли смотреть ему в лицо, то ли потому, что знали, что сейчас произойдет.

– Родные предают нас, – заметил Псамаг на ходу. На извивавшегося в его руках Тенокве он обращал внимания не больше, чем на бессмысленное трепыхание пойманной на крючок рыбы. – Друзья предают нас. На что же мы можем положиться в этом темном мире, мой догадливый капитан? Есть только две неизменные вещи. Две абсолютные неизбежности.

Псамаг прекрасно умел держать внимание аудитории. Офицеры ловили каждое его слово то ли в ужасе, то ли в восхищении. Талассерес Чаросса слегка раскачивался, возможно, предполагая, что очередь за ним.

– Первая! Никто не может избежать уготованной ему смерти. Не так ли, Тено?

Тенокве взвыл, а затем затих. Генерал держал почти нежно, нисколько не напрягаясь под его тяжестью.

– Вторая неизбежность – это первая и самая почитаемая из моих жен. Она быстра. Она ужасна. И столь же неумолима, как голод в пустыне. Атараис! Песчаная жена! Приди!

Шелест в яме становился все громче, теперь его сопровождал звон цепей. Что-то спешило им навстречу. Ноги Ксорве дернулись, ей хотелось бежать без оглядки и не видеть того, что сейчас произойдет.

Над краем ямы что-то взметнулось, будто кто-то вынырнул из воды, стремительно, как взмах крыльев. Затем нечто начало неспешно разворачиваться и подниматься спираль за спиралью, глядя на собравшихся красными, как сырое мясо, глазами. Атараис оказалась громадной змеёй с белой как кость кожей и немигающими глазами, в которых, что еще страшнее, светился интеллект.

Скелеты в Эчентире не смогли подготовить Ксорве к этому зрелищу. Так рисунок не может сравниться с реальностью. Застыв на месте с открытым ртом, Ксорве уставилась на змею. От нее нельзя убежать. С ней невозможно сражаться. Остается только забиться в уголок и попытаться не попадаться ей на глаза. В последний раз Ксорве ощущала подобное в присутствии Неназываемого.

Одна только голова Атараис была больше, чем сама Ксорве. Алая пещера пасти змеи приоткрылась, и оттуда высунулся розоватый раздвоенный язык толщиной с мужское предплечье. Шелест затих, и она положила голову на край ямы, чтобы передохнуть.

Псамаг подошел к ней и остановился в паре футов от ее морды. И все-таки он был не так уж бесстрашен. Шею Атараис обвивали железные обручи, закрепленные зубцами, вбитыми прямо в ее тело. Белые чешуйки покрывали следы ржавчины. Каждый обруч был прикован к стене тяжелыми цепями.

– Как поживает Ваше Змеиное Высочество? – насмешливо спросил Псамаг.

Атараис не открывала рта, но ее слова каким-то образом прокатились по всей комнате, отдаваясь в ушах присутствующих. Ее низкий, резкий голос гудел как рой пчел, но Ксорве почудилась в нем едва прикрываемая мука.

Ужас по-прежнему звенел в ушах расстроенными колокольчиками, но она почувствовала, что может сосредоточиться на чем-то еще. Неужели Атараис родом из Эчентира? Или существуют и другие змеиные королевства? Возможно, кому-то удалось избежать катастрофы. Едва ли Сетенай мог ошибиться, но что, если предки Атараис в это время путешествовали…

– Я голодна, господин, – сказала змея.

– И ты тоже? – спросил Псамаг. – Меня оторвали от ужина. Когда ты в последний раз лакомилась мясом предателя, песчаная жена?

– Шестьдесят дней тому назад, господин, – ответила Атараис. Она посмотрела на Тенокве, который перестал сопротивляться и с униженной покорностью смотрел в лицо смерти. В голосе змеи звучало предвкушение.

Ксорве вспомнила Королевскую библиотеку Эчентира и все те фризы, что изображали змей как государственных мужей и воинов. Видимо, Псамаг совсем лишил Атараис гордости. От нее исходила чистая, незамутненная ненависть к Псамагу и всем собравшимся. Как это несправедливо – пережить кару своего божества, а затем страдать подобным образом в руках простого, такого незначительного смертного.

– Я приготовил тебе лакомство, – сказал Псамаг и с легкостью швырнул Тенокве в яму. Раздались ужасные звуки: вопль, звон цепей, удар чешуи по камню.

– Аххх, – с нежностью протянула Атараис, а затем раздался еще один крик, но тут же оборвался.

Змеиные кольца исчезли из виду, и наступила полнейшая тишина – Ксорве казалось, что она слышит, как грохочет ее сердце.

Талассерес Чаросса сидел, вцепившись в столешницу, словно его пальцы могли проткнуть массивное дерево. Псамаг повернулся к нему лицом, и на нем заиграла еще более ужасная улыбка. Это еще не конец. Кулаки Ксорве непроизвольно сжались.

– Разумеется, – произнес Псамаг, – наш уважаемый канцлер Олтарос даже не подозревал об этом неумелом заговоре. Я говорил с ним сегодня. Он осуждает это. Так что никаких последствий для нашего ценного связного. Понятно?

Возвращаясь к своему месту во главе стола, он громким шепотом произнес: «Удачи в следующий раз, Талассерес». Псамаг внимательно оглядел собравшихся.

– Еще вина! – сказал он, наконец, насладившись мгновением тишины. – И подавайте ужин.

Ксорве была благодарна за возможность ненадолго выйти из комнаты. Ноги казались ватными, будто при высокой температуре. Она приказала себе собраться. Она ведь сказала Сетенаю, что он может рассчитывать на нее. Она уже видела смерть. Встречалась с опасными людьми. Она и сама опасна. С усилием распрямив ноги, она вместе с остальными отправилась за первым блюдом.

На первое, конечно же, подали скальных змей – освежеванных, замаринованных и тушенных в соусе из красного вина. Теперь Ксорве понимала, как Псамаг заслужил подобную славу. У Таймири, которая подавала еду Талассересу Чароссе, был бледный вид. Псамаг с аппетитом доел свою порцию, подобрав соус корочкой хлеба.

Остаток ужина прошел без происшествий. Вслед за тушеными змеями подали безобидного жареного козленка, и присутствующие вздохнули спокойнее.

В конце концов ужин закончился, и Ксорве с Таймири были свободны. Таймири заинтересовала одного из офицеров, и Ксорве пришлось возвращаться в их комнату одной. Но она не возражала: следовало привести мысли в порядок. Можно было бы воспользоваться шансом и осмотреть эту часть крепости, но Ксорве была переполнена впечатлениями и боялась заблудиться.

На полпути она вдруг услышала за дверью кладовки судорожный всхлип. Ксорве остановилась и прислушалась. Всхлипов не было, наступила тишина, а потом послышались удары и грохот, как будто кто-то изо всех сил колошматил ящик с дынями.

Ксорве открыла дверь. Посреди кладовки Талассерес Чаросса изо всех сил колошматил ящик с дынями. Он заметил ее не сразу, и притворяться было уже поздно.

– Убирайся! – буркнул он, вероятно, надеясь, что она испугается. Глаза у него были красными, уши поникли.

– Что случилось? – спросила она.

– Это не твое… это непочтительно, ты знаешь, чертовски непочтительно… тебя кто-то послал? Иди и скажи Шадрану, что он может съесть свой член, я не потерплю, чтобы ко мне так обращалась служанка…

– Что случилось, – повторила Ксорве, – господин?

– Ничего, – ответил Талассерес, – кем ты себя возомнила?

– Вообще-то я не служанка, – сказала она. Ее так и подмывало рассказать ему правду. Иметь союзника – это было так заманчиво. Он наверняка хорошо знает крепость и мог бы помочь ей найти другой вход и выход. Но Талассерес Чаросса был племянником Олтароса. Пусть даже все здесь ему ненавистно, ему нельзя доверять.

– Знаю, – бросил он, – ты посудомойка или что-то вроде того. Ты правда думаешь, что я буду лежать без сна всю ночь и переживать: о нет, я назвал ту девчонку служанкой, а она, боже ты мой, вообще-то не чертова служанка?

Ксорве вспомнила его лекцию о сервировке и едва не рассмеялась.

– Мне жаль, что так случилось с Тенокве, – сказала она, пробуя зайти с другого угла. Если ей нужна его информация, у нее должно быть что-то взамен.

– Да плевать я хотел на Тенокве, – ответил Талассерес. – Этот идиот заслужил был съеденным змеей. Такие идиоты должны сами себя облить соусом, выйти в пустыню, лечь на землю и ждать, пока их сожрут змеи, чтобы всем остальным не пришлось сидеть и выслушивать жалкие потуги Псамага на остроумие.

– И все же, – сказала Ксорве.

– Я не имею никакого отношения к Тенокве, – сказал Талассерес. – Я-то не идиот. Я не виноват, что мой треклятый дядюшка Олтарос решил, что ему не жалко будет от меня избавиться.

– Оу, – сказала Ксорве. Многолетний опыт жизни рядом с Сетенаем научил ее, что иногда достаточно время от времени вставлять междометия, и собеседник сам все тебе выложит.

– Ага, – сказал Талассерес, – Тлаантотский связной, как же. Я здесь заложник.

Он еще раз пнул дыни, ушиб палец и протяжно вздохнул с таким отвращением, что молоко могло бы скиснуть.

– Возможно, стоит уехать отсюда, – предложила она. Он горько рассмеялся.

– И как же мне это сделать? – спросил он. – Можно, конечно, выйти через центральный вход или Врата, и смерть моя будет быстрой, но Псамаг не дождется такого праздника.

– Но есть же и другие пути? – предположила Ксорве в надежде, что он слишком погружен в свою печаль и не заметит, что она слишком любопытна для посудомойки.

– Конечно, есть путь через пещеры, но я уж постараюсь, чтобы меня не сожрала заживо эта чертова змея, – сказал Талассерес. Он всхлипнул, но тут же сделал вид, что откашлялся. – Кто ты вообще такая?

Ксорве отчаянно хотелось узнать, что за «пещеры» он имел в виду, но она решила не испытывать удачу.

– Меня зовут Сору, господин, – сказала она, сделав реверанс.

– Так вот, Сору, – сказал он, – пошла прочь.

В конце концов Ксорве вернулась в спальню. Она чувствовала себя так, будто отстояла несколько раундов против лучших бойцов Синих Вепрей, но сон не шел. Талассерес Чаросса – ее шанс? Вряд ли он станет ее союзником, но, возможно, у него есть слабое место, на которое удастся надавить. Правда, в этом гораздо лучше разбирался Сетенай. Но Талассерес знал схему крепости и совершенно точно нуждался в ком-нибудь, кому можно излить свои жалобы. Она поговорит с ним, хуже не будет. К следующей их встрече она будет во всеоружии.

В последующие дни повсюду разнесся слух, что Тенокве казнили за измену, но Ксорве и Таймири никому не рассказали о том, что видели.

Несколько ночей спустя Ксорве разбудило чье-то присутствие – кто-то поблизости слишком сильно старался не шуметь. Она выглянула из-под простыни и увидела, как Таймири поспешно одевается в свете, пробивающемся из-под двери.

– Что случилось? – шепнула Ксорве. Сил у нее не было, но вдруг опять нужно идти в комнаты Псамага.

Таймири подскочила и заворчала:

– А ну спи… Ой, Сору, это ты. Помоги мне уложить волосы.

Она заплела волосы в четыре косы и попросила Ксорве уложить их затейливыми колечками от лба до затылка и закрепить серебряной заколкой. В полутьме это оказалось нелегким занятием, но Таймири терпеливее, чем обычно, сносила неопытность Ксорве. Пряди были гладкими и тяжелыми, как металлическая сетка. Ксорве показалось, что ей не стоит слишком тянуть, иначе это будет расценено как вольность.

С такой прической Таймири выглядела значительно старше, как взрослая и уверенная в себе женщина. Это слегка обеспокоило Ксорве – раньше она не замечала в подруге другую грань.

Надев туфли, Таймири поманила Ксорве за собой в коридор.

– Не говори остальным. У меня свидание с Шадраном. Капитаном Шадраном.

Ксорве моргнула от удивления и своего рода восхищения.

– Я серьезно. Не говори никому. Это еще не решенное дело, и я не хочу, чтобы они злорадствовали, если все сорвется.

Ксорве кивнула, и Таймири почему-то рассмеялась.

– О чем это я, конечно, ты никому не расскажешь, – сказала она. – Мне удалось удивить тебя. Не думала, что такое возможно.

Пауза. Таймири улыбнулась про себя, словно решая, стоит ли поделиться секретом.

– Ты милая, – сказала Таймири на карсажийском. Ксорве не сразу поняла ее слова и тем самым ничем не выдала себя.

А затем Таймири встала на цыпочки и поцеловала ее в губы.

Ксорве никогда раньше не целовали. Изумление ослепило ее, словно вспышка яркого света. Мгновение спустя все закончилось.

– Пожелай мне удачи! Увидимся завтра, – Таймири снова засмеялась и убежала дальше.

Ксорве вернулась в спальню и села на кровать. Если бы Таймири дала ей пощечину, это не так бы ее изумило. Тогда она хотя бы знала, как себя вести. Через какое-то время она почти убедила себя, что ей все это почудилось, но ей не удавалось выкинуть из головы воспоминание о холодных губах Таймири, их невесомом, как пыль, прикосновении. Ксорве ладонью вытерла рот и постаралась заснуть.

Ей было досадно, что Таймири продвинулась гораздо дальше на пути к своей тайной цели, чем Ксорве. Сетенай доверился ей, а она почти ничего не узнала. Ей нужно вести себя смелее. Нужно узнать, что имел в виду Талассерес Чаросса, когда упоминал пещеры и змею. К сожалению, возвращение в покои генерала было неизбежным.

6

Змея

Ночь в Тлаантоте выдалась безлунная, звезды скрылись за тучами. В кромешной тьме тревожно-желтым светили одинокие огни крепости. С момента казни Тенокве прошла неделя. Работы было много, и у Ксорве не было возможности продвинуться в своем деле, тем более что Таймири не спускала с нее глаз.

Таймири ни разу не упомянула поцелуй, но, с другой стороны, с тех пор они не оставались наедине. Ксорве удалось немного привести мысли в порядок, но она все же чувствовала облегчение оттого, что голова ее была занята секретными планами и ей не приходилось думать еще и об этом.

В конце концов, независимо от ее чувств и желаний, у Таймири были собственные цели и устремления, и Ксорве не собиралась льстить себе, считая себя их частью, точно так же, как Таймири не была частью ее планов.

Незадолго до этого Таймири опять ускользнула на свидание с Шадраном, и Ксорве надеялась, что и ее исчезновение из спальни пройдет незамеченным.

Ночью чучела на стенах в обеденном зале Псамага казались еще более мертвыми. Ксорве кралась под ними, стараясь держаться в тени. Несмотря на рискованность своего замысла, она почувствовала прилив бодрости. Несколько недель она чувствовала себя бесполезной, будто ее завернули в кусок ткани и задвинули подальше в пыльный ящик. Теперь же она шла по острию ножа.

Конечно, вполне вероятно, что она поскользнется на этом острие и никто о ней больше не услышит. Что, если она не первая, кого Сетенай послал в крепость, и забытые кости этих бедолаг усеивают подземелья крепости, как жемчужины в банке? Он никогда не упоминал, были ли у нее предшественники. В ее интересах не провалить эту миссию.

Ксорве тихонько подобралась к яме. Пол внизу был песчаным, и на нем кольцами свернулась Атараис, укрытая цепями, будто драгоценными камнями.

С потолка на цепи свисал железный фонарь. В тусклом свете Ксорве разглядела свидетельства пленения Атараис. Разгромленные стены, белая чешуя покрыта пятнами и шрамами, бурыми от крови и ржавчины.

Ксорве заставила себя отвести взгляд от змеи. Позади Атараис, у дальней стены зиял темный провал туннеля. Ксорве пришла к неутешительному выводу: туннель уводил в пещеры под крепостью. Если и есть другой путь, она его не нашла. В глубине между городом и пустыней раскинулась целая сеть пещер. С их помощью она сможет провести Сетеная в Тлаантот. Яма – ее единственный вариант.

Ничто в этом мире не заслуживает твоего страха, давным-давно сказал ей Сетенай.

– Спасибо, господин, – пробормотала она и спрыгнула. Она приземлилась на гору песка и медленно выдохнула. Шею покалывало. Руки вспотели.

Вокруг, словно живые стены слоновой кости, тут же выросли кольца Атараис. Годы лишений и истязаний не сделали ее менее пугающей. Чешуйки, каждая размером с ее ладонь, сверкали в лунном свете. Ксорве прижалась к стене и медленными шажками двинулась ко входу в туннель на противоположной стороне.

Где-то на середине пути Ксорве услышала низкий приглушенный вздох. Она замерла, а Атараис развернулась как натянутая струна. Она смотрела на Ксорве умными красными глазами.

– Бойся, – прошелестел голос змеи в голове Ксорве, будто журчащая вода. Рот ее раскрылся, обнажив два длинных и тонких, как берцовая кость, клыка. – Ибо рок твой довлеет над тобой. Мы – Атараис, древнейший и благороднейший отпрыск Эчентира.

Ксорве поклонилась и, выпрямившись, посмотрела змее в глаза. Несмотря на опасность, девушка почувствовала проблеск удовлетворения от своей правоты.

– Добрый вечер, госпожа, – сказала Ксорве, скрывая дрожь. Она надеялась, что Атараис не проснется, но к возможному разговору подготовилась. – Для меня большая честь находиться рядом с вами.

Глаза Атараис на мгновение подернулись пеленой.

– Местные ничтожества утратили манеры. Они перестали оказывать нам почтение. Что ты за создание?

– Я никто, – ответила Ксорве. – Ничтожнейшее из творений моего создателя.

– Как же тогда он посмел отправить тебя к нам? – заметила Атараис. – Наше величие заслуживает лучшего посланника.

– Конечно, – ответила Ксорве. – Это моя вина. Мне так хотелось увидеть вас, госпожа. Мне доводилось бывать в Эчентире.

Огромная голова начала приближаться к ней, пока морда Атараис не оказалась на расстоянии вытянутой руки от Ксорве. За спиной была стена. Бежать было некуда.

– И что же открылось твоему взору в разрушенном мире, что ты смеешь открыто взирать на нас? Желаешь посмеяться над нашим затруднительным положением?

– Нет, госпожа, – честно ответила Ксорве. – Это… это… – она подыскивала нужное слово, способное описать странное величие Эчентира и остаться при этом несъеденной. – Эчентир очень внушительный. Я видела Королевскую библиотеку. Мне захотелось увидеть вас и узнать, каким был город раньше.

Атараис высунула язык, раздвоенный кончик чуть не уткнулся Ксорве в лицо.

– Нет, – разгневанно прошипела змея, – мы узнали тебя. Ты лжешь.

– Клянусь, мадам, – прошептала Ксорве, вжавшись в стену. – Я говорю правду.

– Ты прислуживала этому паразиту. Блоха может возомнить себя королем и заставить других блох скакать вокруг и кусать своих приближенных, но перед нами блоха – не более чем прах! Мы – последняя дочь нашего мира. Мы пережили гнев Ирискаваал! И мы заставим страдать это ничтожество Псамага! – хвост ударил по песку, подняв удушающее облако.

– Я не служанка Псамага, – ответила Ксорве. – Меня послал сюда мой господин. Он, как и вы, желает Псамагу смерти.

Возможно, она приукрасила действительность. Конечно, Сетенай не пролил бы ни слезинки на похоронах Псамага, но он никогда не просил Ксорве убить его.

– Господин? Какой еще господин? Не смей лгать нам. Наш народ поклонялся Тысячеглазой еще на заре вселенной, и за это нам было даровано истинное зрение. Нас невозможно обмануть.

– Мой господин – Белтандрос Сетенай, – сказала Ксорве. – Законный правитель Тлаантота.

Ксорве действовала наугад, она не собиралась раскрывать свои секреты, но в блестящих красных глазах Атараис засветилось узнавание.

– А-а-а-а, – протянула она. – Сие имя нам знакомо. И как же поживает достопочтенный Белтандрос?

– Неплохо, – ответила Ксорве.

– Отойди от стены, мышка, и дай нам как следует рассмотреть тебя, – сказала змея. Она чуть отодвинула голову, и Ксорве пришлось выйти на середину ямы. Атараис обвилась вокруг нее, каждая клеточка ее тела излучала живейший интерес.

– От тебя исходит знакомый запах волшебства, – в конце концов произнесла Атараис. – И желание покончить с этим самозваным воителем. Хорошо. Ты не способна осознать всю глубину нашего великодушия. Мы могли бы съесть тебя. Но в знак нашей благосклонности к Белтандросу мы отпустим тебя. Ты, конечно же, желаешь пройти дальше по туннелю, в те узкие проходы, куда мы попасть не можем.

Ксорве не заметила, когда успела затаить дыхание, но теперь она с облегчением выдохнула. Такая непочтительность только позабавила Атараис.

– Да, госпожа, – сказала Ксорве. – Но… есть еще кое-что.

Хотя она ужасно боялась умереть или разозлить Атараис, ей пришла в голову новая идея.

– Ты и в самом деле похожа на него, – заметила Атараис. – Дерзкое, самонадеянное, упрямое маленькое создание. И все же это приятная перемена для нас, когда такая наглая мелочь обращается к нам с должным почтением. Спрашивай же.

– Госпожа… ядовиты ли ваши клыки?

– Ах, – вздохнула Атараис. – Священный ужас. Благословение Ирискаваал. Добрая смерть, холодный огонь, разрушающая сладость… они ядоносны, птенчик.

Тогда Ксорве забралась на змеиную голову, чтобы добраться до пасти. Она балансировала на чешуе, стараясь дотянуться до тонкого клыка, который мог бы легко ее пронзить.

– Ты любопытна и бесстрашна, – заметила Атараис, голос которой звучал в голове Ксорве, хотя зубы и язык змеи не двигались. – Многолетний голод терзает нас, и нас так и тянет тебя укусить. Ты отважна.

В конце концов Ксорве спрыгнула наземь, зажав в руке флягу, полную яда. Она поклонилась. Атараис довольно зашипела:

– Ступай своей дорогой, кроха.

Ксорве подавила желание пролезть под хвостом Атараис и бежать со всех ног в сторону туннеля. Вместо этого она начала медленно отступать, кланяясь. Уже внутри туннеля она остановилась и соскользнула вниз по стене, не желая идти вперед, пока ноги не перестанут дрожать.

Туннель вел в лабиринт, который наверняка придумал в незапамятные времена какой-нибудь командующий крепости, чтобы мучить своих пленников. Ксорве нашла потайную лестницу, которая вела вниз, глубоко под пустыню. Возможно, другой главнокомандующий приказал проложить ее на случай осады. Ксорве долго спускалась по настолько узкому проходу, что не могла свободно вытянуть руки. Наконец лестница закончилась, и вокруг открылось темное пространство. Она добралась до пещер.

Ксорве собралась сделать шаг в темноту, но какой-то инстинкт заставил ее замереть. Слева от прохода, над нижней ступенькой, со стены чуть ниже уровня головы свисал восковой ком размером с кулак. На воске стояла печать – неприятный глазу пятиугольный узор явно магического происхождения. Предмет этот вызывал скорее не страх, а отвращение, как будто на стене образовался гнойный нарост.

Ксорве отшатнулась. До нее дошло, что она чуть было не прошла мимо этой штуковины, и сердце ее заколотилось.

– Это оберег, – произнес чей-то голос в темноте. Ксорве не раздумывая выхватила нож.

Это был Талассерес Чаросса.

– А ты не врала, – заметил он буднично, как будто привык, что перед его носом размахивают ножами на завтрак, обед и ужин. – Ты и впрямь не служанка.

Ксорве опустила оружие. Если бы Талассерес замыслил нападение, он не стал бы обнаруживать свое присутствие. Достаточно было просто столкнуть ее с лестницы.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– То же, что и ты, – ответил он и указал в темноту, – ищу другой выход отсюда.

– Как он действует? – спросила Ксорве, имея в виду оберег. Он было не похож на тот, что Оранна прислала в письме Сетенаю. Ксорве не знала, является ли печать на воске ключевым знаком или на земле есть и другие символы. Но дотрагиваться до него не стоило в любом случае.

С брезгливым видом Талассерес вытащил из сумки обглоданную куриную ножку. Местами к кости прилипли хрящи. Он швырнул ее на ступеньки, и едва она оказалась у подножия, оберег вспыхнул, и кость исчезла, оставив после себя облако черного дыма. В воздухе стоял запах паленого жира.

– Работа моего дяди. Он не отличается изяществом, – сказал Талассерес. – На воздух и камень проклятие не действует. А все живое – или то, что некогда было живым, – исчезает таким образом, – он щелкнул пальцами. – Но если твой следующий вопрос – это «как же его обезвредить?», что ж, тебе крупно не повезло.

– Сколько раз ты приходил сюда с нашей последней встречи? – спросила Ксорве.

Талассерес пожал плечами, что, видимо, означало каждую ночь.

– Ты думаешь, что выход там, – сказала Ксорве. Интересно, проходил ли он мимо Атараис или в лабиринт можно попасть иными способами?

– Будь все просто, Олтарос вряд ли бы задержался на посту канцлера, – заметил Талассерес.

Ксорве подобралась. Он вот-вот проговорится. Талассерес был так рад случайному слушателю, что ей даже не надо было задавать наводящие вопросы.

– Оберег нельзя уничтожить, – сказал он. – Но существует защитный амулет…

Он с сомнением взглянул на Ксорве.

– Я знаю, что такое амулет, – не удержалась она.

– Правда? Ну что же, рад за тебя, потому что дальше – лучше: этот чертов амулет принадлежит генералу Псамагу, и он не снимает его ни днем, ни ночью.

– Агатовая подвеска, – кивнула она. Она заметила ее тогда в обеденном зале. Такой выбор украшения для старого солдата показался ей странным.

– А ты наблюдательна, Сору, – сарказм сменился интересом, и Ксорве поняла, что ей стоило держать рот на замке.

Она пожала плечами.

– Простое любопытство.

– Ну что же, – сказал Талассерес, вернувшись к оберегу. – Зато это было бы быстро.

Покои генерала Псамага располагались на самом верху крепости. На стенах были развешаны прекрасные гобелены, картины, церемониальное оружие, редчайшие сокровища десятка миров. Под покровом ночи Ксорве едва слышно кралась из комнаты в комнату.

Прошла неделя с тех пор, как она говорила с Талассересом в пещере. С тех пор она знала, что ей нужно сделать, но знать и сделать – это очень разные вещи.

Ты боишься пауков, Ксорве? – спрашивал ее один из наставников, бывший взломщик, один из множества старых друзей Сетеная с сомнительным прошлым. Боишься ли ты призраков? То, чего ты боишься в темноте, и есть то, чем ты становишься.

Я ничего не боюсь, отвечала она, а он смеялся. Теперь ей было страшно, но она поступала так, как ее учил Сетенай: страх становился топливом, которое давало ей силы идти вперед.

Ксорве прокралась мимо внешней стражи. Коридор патрулировали двое воскрешенных; они уставились молочными глазами прямо перед собой, но мертвецы видели не лучше живых, и она легко пробралась незамеченной. В следующих комнатах ей встретились еще двое, но никто из них даже не сошел со своего места.

В комнате, которая вела в спальню Псамага, Ксорве остановилась и поправила кинжал за поясом. Оружие в ножнах было тщательно заточено, на лезвии блестел яд Атараис. Простая предосторожность. До убийства дело дойдет только в крайнем случае.

Дверь в спальню Псамага была приоткрыта, там было темно. В помещении кто-то спал. Больше Ксорве ничего не слышала – ни других шагов, ни чужого дыхания. Петли даже не скрипнули, когда она прокралась внутрь.

В неярком лунном свете Ксорве различила очертания кровати – на ней кто-то спал. Она сделала шаг вперед, и тут ледяная ладонь зажала ей рот и нос, а вокруг талии сомкнулось что-то похожее на железный прут, перекрывая воздух. Кричать не было смысла. Ксорве попыталась укусить руку, но кожа воскрешенного была твердой, как дубленая шкура. Хватка его нисколько не ослабла, и Ксорве продолжала извиваться как червяк на крючке.

– Не задуши ее, Мертвая Рука, – сказал чей-то тихий, но бодрый голос. – Нам нужно поговорить.

В темноте вспыхнул огонь – кто-то зажег лампу. Ксорве увидела кровать с портьерами и очертания спящего в глубине. Мертвая Рука так сильно сжимал ей лицо, что перед глазами начало темнеть. На сундуке у изножья кровати сидел обнаженный по пояс генерал Псамаг.

Каким-то образом он все узнал. Она как-то выдала себя.

– Вы двое, обыщите и свяжите ее, – приказал Псамаг, поднимаясь и потягиваясь. – Без кляпа. Нас ждет беседа.

Из тени вышел еще один воскрешенный. Ксорве связали руки и подвесили ее к балке; она ничего не могла поделать. Они с легкостью нашли ее кинжал и забрали его.

Это был конец. Она отрешенно попыталась вычислить, как скоро боль станет невыносимой. Ее не успели обучить допросам – «еще рано», сказал тогда Сетенай, – но краем уха она слышала от наставников, что сломанные пальцы – действенный метод, однако куда лучше позволить собственному весу жертвы сделать всю работу за тебя.

Несмотря на внушительный рост, Псамаг двигался легко, и когда он заговорил, голос его был спокойным и равнодушным.

– Кто-то подослал тебя убить меня, – сказал он. Он дотронулся пальцем до острого, как нож, клыка.

Она покачала головой. Сетеная она не предаст.

– Да, – повторил он. – Кто-то подослал тебя убить меня.

Белтандрос Сетенай вырвал ее из лап смерти. Она ничего не боится, никто не сможет развязать ей язык.

Она ничего не скажет. Пусть ей причинят боль. Пусть делают, что хотят. Она будет молчать, даже если ее жизнь будет висеть на волоске.

– По ночам ты сбегала из своей спальни, – заметил он. – Плела интриги. Скажи мне, кто подослал тебя и на кого ты работаешь.

Тишина.

– Молчание тебе не поможет, – заметил Псамаг. – Я знаю, что ты замыслила.

Он повернулся к столу, где лежал отравленный клинок, и повертел его в руках. Затем подошел к кровати и раздвинул балдахин. На ней и в самом деле кто-то лежал. Со своего места Ксорве видела голову на подушке.

– Просыпайся, – почти ласково протянул Псамаг.

Это был Талассерес Чаросса. Из одежды на нем была только набедренная повязка, отчего он казался еще более худым. Веки Чароссы дернулись, а уши прижались к голове, как будто его разбудил сигнал тревоги.

– Прошу прощения, господин? – сказал он, явно пытаясь совладать с собой.

– Повтори-ка то, что ты говорил о неподобающем поведении нашей милой Сору, – сказал Псамаг.

– Да что в этом интересного, – довольно игриво ответил Талассерес. И тут его глаза округлились: он разглядел, что творится в комнате. Ксорве равнодушно посмотрела на него, и его потрясение сменилось решимостью.

– Я тут ни при чем, – сказал он, – сама виновата, что сделала подобную глупость.

Ксорве продолжала смотреть на него.

– Ты не можешь меня винить, – сказал Талассерес. В его голосе прозвучало отвращение.

Все это время Псамаг молчал. Затем он положил ладонь на голое плечо Талассереса.

– Ты можешь уйти. Тебе будет неприятно это видеть.

Во взгляде Талассереса уязвленная гордость боролась с тревогой. В конце концов он покачал головой и покинул комнату.

Псамаг не использовал никакие инструменты, но в его распоряжении были воскрешенные – равнодушные, сильные и послушные. Он задавал все те же два вопроса. На кого она работает? Кто ее сообщники? Молчание каралось болью. Ксорве в ответ начала нести чепуху. На кого она работает? Дом развлечений «Пташки». Кто ее сообщники? Девять древних богов Карсажа.

Так прошел примерно час – точно сказать было невозможно. Ксорве казалось, что все ее существо вытянулось и сжалось, подобно раскаленным нитям расплавленного стекла.

Генералу это надоело, и он послал за плоскогубцами.

– Ты молода, – заостренным ногтем он дотронулся до одного из клыков Ксорве. – Они совсем недавно прорезались. Только трус посылает вместо себя ребенка.

– Нет, – пробормотала Ксорве, не в силах вонзить зубы в его руку. Она едва могла шевелить головой. Дыхание было частым и прерывистым.

Псамаг рассмеялся.

– Нет? Защищаешь того, из-за кого ты здесь? В этом нет моей вины, дитя. Я должен действовать в своих интересах. В том, что происходит с тобой, виноват тот, кто отправил тебя сюда. – Он приставил плоскогубцы к клыку, горячую щеку обдало холодом. – Ты знаешь, как положить этому конец. Всего одно слово, дружок, – имя того, кто послал тебя меня убить.

– Да пошел ты, – ответила Ксорве: слова вышли невнятными, совсем не тот презрительный выкрик, на который она надеялась.

– Как пожелаешь, – сказал Псамаг. – Мертвый Зуб, выдерни ей правый клык. Посмотрим, насколько ей дорог ее хозяин.

Ксорве не знала, сколько времени прошло. Воскрешенные покинули комнату. Она по-прежнему свисала с балки.

– На кого бы ты ни работала, ты подвела их, – сказал Псамаг. – Нет смысла молчать. В глубине души ты и сама это знаешь. Упорство принесет тебе только лишнюю боль. Ты держалась, я уважаю это, но в этом нет никакого смысла, ты проиграла.

Ксорве не слушала его. В ушах все еще отдавался хруст выдергиваемого клыка – будто сломали ветку. Там, где некогда был зуб, теперь зияла рана, похожая на чашу с кровью, во рту было кисло и чувствовался привкус металла. Кажется, ее стошнило. Трудно сказать: она то и дело проваливалась в беспамятство.

– У тебя могущественный хозяин, – продолжал генерал. – Ничего страшного не случится, если ты назовешь мне его имя. Мы уже вычислили, откуда ты взялась. И неужели ты думаешь, что правда важна для них? Такое упрямство вредит тебе, а они об этом даже не узнают. Пожертвовав собой, ты не получишь в ответ ни благодарности, ни награды. Никто не спасет тебя. Твоя судьба в твоих руках.

– Ну так убей меня, – глухо сказала Ксорве. По ее губам сочилась кровь. Перед глазами стоял темный горный проход и слышался чей-то голос, но чей, она не могла вспомнить. Ксорве надеялась, что это признаки скорой смерти. Она не сказала ничего, но не знала, сколько еще способна продержаться.

Где-то на периферии сознания она уловила звон серебряных колокольчиков. Звон этот причинял боль, как будто рану посыпа́ли солью. Псамаг дернул головой, словно отгоняя комара, но тут же насторожился. Ксорве не послышалось. Колокольчики и правда звенели.

Псамаг нахмурился, отпрянул и развернулся. Колокольчики звенели мягко, как детская погремушка. Удивленно пробормотав что-то себе под нос, Псамаг покинул комнату.

Ксорве осталась одна, а между тем узел на правом запястье ослаб. Псамаг убьет ее, когда вернется, а она слишком слаба, чтобы сбежать из его комнат без посторонней помощи. Но если ей удастся дотянуться до кинжала, она сможет покончить со всем этим на своих условиях. Дар Атараис все-таки пригодится. В тишине она очень медленно, дюйм за дюймом, вытаскивала из петли правую руку, боль была ошеломляющей. Но левая рука не выдержала ее веса. Кость сломалась, Ксорве вскрикнула, потеряла сознание и рухнула на пол.

Минуты шли, а она все еще была жива. Волоча по полу сломанную руку, Ксорве ползла к столу, где лежал нож. Каждое движение давалось с трудом. В конце концов ей удалось скинуть кинжал, схватить его здоровой рукой и вытащить его из ножен. Яд Атараис блестел на клинке – возможно, Псамаг планировал покончить с ней таким образом. Но она все еще была жива.

Распластавшись по полу, Ксорве ползла вперед, подталкивая локтем кинжал. Боль все усиливалась, и порой ей приходилось замирать, пережидая приступ. Изо рта при каждом тяжелом выдохе вырывалось облачко пара. За ней тянулся кровавый след – зияющая рана на том месте, где был клык, не затягивалась. Ей припомнились строки, которые она читала в прошлой жизни, отрывок из «Сна о Мухоморе»: «Кровь избранных поднимется и прольется из их уст, подобно тому, как нектар струится из цветка». Как поэтично. Ксорве закашлялась и сплюнула кровью, слюной и крошками эмали, а отдышавшись, с усилием встала на ноги и спряталась за дверью, прижавшись к стене.

Как только Псамаг вернулся, он сразу почуял неладное и замер на пороге. Ксорве задумала выпрыгнуть из-за двери и перерезать ему горло, но в итоге смогла только беспомощно повиснуть на его плечах, скользнув кинжалом по ключице. От ужаса, что она промахнулась, внутри Ксорве все сжалось. Оставалось только надеяться, что ей удалось проткнуть кожу, и яд Атараис хотя бы парализует его.

Но Псамаг не был похож на умирающего. Он с ревом ввалился в комнату и отшвырнул Ксорве к стене. Рукоять кинжала, скользкая от крови и пота, вырвалась из ее руки, будто рыба. Ксорве попыталась поймать оружие, но от шока и ужаса рука ее не слушалась, и нож со стуком ударился о пол, а затем отлетел куда-то в глубины спальни генерала.

Псамаг приблизился и носком ботинка перевернул Ксорве на спину. Кажется, его движения замедлились. Молю тебя, шептала она. Неназываемый и Неизреченный, умоляю…

Ее глаза и рот были в крови, но она услышала грохот, с которым Псамаг рухнул на пол. Каким-то чудом он упал навзничь, не задев Ксорве.

Время тянулось – возможно, прошли часы. Ксорве просто лежала рядом с огромным телом Псамага. Она знала, что ей нужно подняться. Рано или поздно кто-нибудь отправится на поиски генерала, и ей придет конец. Где-то вдали послышались приглушенные шаги и голоса, крепость просыпалась. Все было как в тумане, и ей хотелось просто тихонько лежать и ждать, когда боль отступит или ее кто-то прекратит.

Потом она, наконец, вспомнила, зачем пришла сюда, и опершись на локти, принялась обшаривать тело Псамага в поисках агатовой подвески. Но той нигде не было. Она заползла под кровать и провалилась в беспамятство.

Когда она пришла в себя, кто-то тихо, но целенаправленно обыскивал комнату Псамага. Ксорве подавила порыв позвать на помощь, но, прикусив губу, верхним зубом задела рану от вырванного клыка, и взвыла диким зверем. Шаги замерли.

– Так-так, – произнес чей-то голос. Кто-то схватил ее за плечо, вытащил и бросил на кровать Псамага.

Это была Большая Морга, правая рука генерала, огромная и устрашающая, похожая на боевой корабль. Ксорве застонала.

– Слишком уродливая и мелкая на вкус генерала, – Моргу передернуло. – Это ты убила его?

Ксорве не соображала, что делает. Кажется, она кивнула. Глаза Морги покраснели от усталости, но в них читалось ликование, и Ксорве подумала, что никогда не видела более устрашающего выражения лица.

– Что же, ты облегчила мне жизнь, и мне даже жаль, что придется с тобой расправиться. Внизу жаждут твоей крови, – ликование сменилось хищным удовлетворением. – Челюсть, спусти-ка ее вниз.

Челюсть, один из воскрешенных, явно признал в Морге нового командира. Он перекинул Ксорве через плечо, и та закричала – сломанная рука выгнулась под странным углом. От боли она сначала не почувствовала, что воскрешенный несет ее вниз. Слегка утихнув, боль ненадолго сменилась унижением. Подвешенная к балке в комнате Псамага, она цеплялась за свою цель. Она могла сражаться. Теперь же у нее не осталось сил.

Ксорве вскрикнула: ее швырнули на что-то твердое. Раздался звон посуды, и руку пронзила волна обжигающей боли.

Ксорве с трудом огляделась – на нее смотрели стеклянные глаза чучел на стене. Точно умирающая мокрица, она лежала, распластавшись на спине, в обеденном зале, среди раскиданных приборов и расколотой посуды. Вокруг стола с мрачным видом сгрудились офицеры Псамага.

– Предательница, как я и обещала, – заявила Морга. Она схватила Ксорве за волосы и дернула вверх. Ксорве моргнула, стараясь сфокусировать взгляд на лицах собравшихся. – Шпионка. Она убила генерала. Несколько недель она была здесь, а ни один из вас ее не заметил.

Ксорве все так же смотрела на них мутным взглядом, не в силах пошевелиться.

– И кто, по-вашему, платил ей? – спросила Морга, подняв Ксорве почти вертикально. Она приставила ей ко лбу нож и нажала, проткнув кожу. – Кто завидовал этому месту? – она убрала клинок. Кровь заструилась по лицу Ксорве. – Кто с самого начала завидовал Псамагу? – одним взмахом она раскроила лицо Ксорве от щеки до подбородка. Сильнее боли было изумление от того, как непринужденно она это сделала. Морга огляделась с безрадостным видом. – Поглядите, кого не хватает за столом. Похоже, Талассерес вернулся к дяде.

От собравшихся вокруг стола донеслось бормотание. Для Ксорве все эти грозные лица слились в одно.

– Мы доберемся до Олтароса, ясно? – сказала Морга. – За это его ждет смерть. Но пока нам нужно решить, что мы сделаем с предательницей.

– Змеиное логово, – как нечто само собой разумеющееся сказал один из офицеров. – Песчаная жена.

Все тут же поняли, что это лучшее решение, и одобрительные возгласы сменились выкриками – Песчаная жена, песчаная жена, песчаная жена – под топот и удары кулаками по столу.

Морга улыбнулась.

– Из-за этой мерзавки погиб наш друг Тенокве. Пришло время сравнять счет.

Челюсть схватил Ксорве за загривок, будто бродячую собаку. К горлу подступила тошнота, и она судорожно сглотнула, не в силах сопротивляться новому унижению. Страх парализовал Ксорве: Челюсть тащил ее к яме. Внизу виднелись кольца цвета слоновой кости. Ксорве не надеялась, что Атараис пощадит ее во второй раз.

Большая узловатая голова поднялась над ямой, и послышался голос Атараис, похожий на свист ветра над равниной. До собравшихся не сразу дошло, что это был смех.

– Долгая жизнь имеет свои преимущества, – сказала она. – Время приводит к ржавчине и разложению и пожирает наших врагов. Главное – иметь терпение. Но мы видим закуску.

Морга кивнула, и Челюсть подошел к краю ямы. Ксорве перестала бояться. Из всех чудовищ, которых она встречала, Атараис была самой благородной, а ее оружие – самым милосердным. Не медленная смерть на дыбе, не разрушение от присутствия Неназываемого, но яд, дарующий быстрое избавление.

Челюсть протянул ее, как сокольничий – перчатку, и Атараис вырвала Ксорве из его рук. А затем ее тело взмыло вверх, и на нее уставились стеклянные глаза.

– Не бойся, малек, – нежно произнесла Атараис в ее голове. – Ты пролила кровь тирана. Твоя отвага достойна уважения, и за это тебе воздастся.

Атараис скользнула обратно в яму, на грязный пол, и разинула пасть, делая вид, будто пожирает тело. Морга что-то сказала, компания принужденно рассмеялась, а Ксорве была надежно укрыта от них в углублении из мягких белых чешуек.

Атараис оставила Ксорве у одного из туннелей, рядом с лужей воды. Прошло, казалось, несколько дней. Ксорве спала и видела сны. Ей снился обитаемый Эчентир. Над великим городом сияли звезды. Во всех окнах горел свет, по улицам скользили змеи, их ослепительная чешуя была украшена цветочными гирляндами. На нее упал чей-то понимающий взгляд. Ее оценили, и она осталась невредима.

Проснувшись, она попила из лужи и как могла умылась, счищая засохшую кровь с лица. Все тело нещадно терзала боль, будто конечности устроили состязание, какая из них болит больше.

Атараис поблизости не было. Впереди Ксорве ждал лишь один путь. Она собралась с силами и направилась в темноту.

У подножия лестницы, за одну ступеньку до проклятия, лежал амулет – казалось, его подбросили снизу. Цепочка была обмотана вокруг свитка бумаги, слегка обгоревшего по краям под действием оберега. Присев на корточки, Ксорве развернула свиток и, не веря своим глазам, прочла:

«Без обид.

Тал Чаросса».

Больше ей не встречались подобные обереги, только серебристо-голубая печать чуть впереди. Ксорве шарахнулась от нее, и раздался звон колокольчиков – точь-в-точь как тот, что отвлек Псамага тогда. Талассерес Чаросса прошел тем же путем и невольно спас ей жизнь.

Лестница привела ее в пещеру. Когда-то это место было искусно вымощено и представляло собой широкую подземную аллею. Там были две арки, более или менее целые, а за арками от пещеры расходились в противоположных направлениях два прохода. Указатели гласили: ГОРОД и ПУСТОШИ.

Ксорве и сама не знала, как ей удалось выбраться из пещер. В конце концов она вылезла из расселины у холмов в полумиле от крепости.

Утро было в самом разгаре. После недель, проведенных в полумраке крепости, солнечный свет ослеплял, и Ксорве подавила порыв вернуться и спрятаться в темноте.

Она отыскала другой путь. Теперь Сетенай сможет попасть в город. Но трудно чувствовать триумф, когда рот полон собственной крови. Ксорве едва задумывалась, что значил ее успех.

Морга, по всей видимости, перекрыла все входы в крепость: очередь в пустыне растянулась на добрые две мили.

Ксорве подобралась поближе к фургонам. Удивительно, но из мира не исчезли смех и болтовня. В очереди по-прежнему торговали едой. Запах напомнил ей об обереге – горячий жир, поджаренное мясо, обугленные кости, – но она была так голодна, что не отказалась бы и от собственной поджаренной ноги.

Ксорве подошла к одному из лотков, стараясь не вздрагивать от чужих взглядов. Ну и зрелище она, должно быть, представляла собой – вся в засохшей крови, грязи и в лохмотьях. Торговец отшатнулся от нее, выставив перед собой мясо на вертеле, словно отгораживаясь от демона. Взяв еду, она повернулась спиной к крепости и зашагала в направлении пустыни.

7

Школа Трансцендентности

– Ты едва не погибла, – заметил Сетенай.

– Знаю, – ответила она. – Я наделала ошибок. Ксорве неподвижно, как мертвец, лежала на кровати на постоялом дворе. Рука была перевязана. Сетенай дал ей какое-то снадобье, чтобы притупить боль, но от него она чувствовала слабость и головокружение. Ветер холодил порез на лице – она отметила это как бы со стороны. Ксорве дотронулась языком до того места, где раньше располагался левый клык, а теперь зияла шероховатая впадина и торчал обломок эмали.

– Мне жаль, – сказала она, хотя на самом деле она чувствовала лишь усталость, боль и удивление оттого, что ей удалось выжить.

– Если ты обломал меч обо что-то, чего не следовало рубить, винить должно только себя, – откуда-то сверху донесся голос Сетеная. Лица его она не видела. – Ксорве, ты мое самое острое оружие. Мы вернем тебя в строй.

Она попробовала сжать руку в кулак. На ладони густо запеклась кровь.

– Тебе нужно спать, – сказал Сетенай.

– Мне жаль, – повторила она, еле ворочая языком.

– Спи, – сказал он и приложил склянку к ее губам. Все то же горькое снадобье, но теперь она сразу уснула.

Когда она проснулась, Сетенай протянул ей зеркало, чтобы она могла рассмотреть себя. У отражения Ксорве слева торчал оставшийся клык – крепкий, изогнутый, белый и блестящий. Справа же у него появился близнец из желтого золота. Десна вокруг вспухла, а губа была стянута швами, но в остальном она казалась более-менее целой. Ксорве щелкнула зубами, золотой клык казался на удивление крепким.

– Как?.. – спросила она.

– Снаружи золото, а внутри настоящая кость. Я слегка поколдовал над ним. И не спрашивай, откуда доктор взял настоящую кость. Золото выглядит довольно броско. Это надежно, но не слишком опасно. Не пытайся им кого-нибудь проткнуть.

– Это дорого, – сказала она. – Сколько?

О колдовстве ей даже думать не хотелось. Сетенай так редко пользовался своими силами, что в первые два года их странствий она чуть было не решила, что он называет себя магом только в шутку.

Сетенай улыбнулся.

– Я же говорю: самое острое оружие. Считай это подарком.

Ксорве кивнула и поморщилась. К лицу возвращалась чувствительность: швы на щеке и губах по внешнему виду и по ощущениям напоминали черных сороконожек, ползущих по обнаженной плоти.

– Я спросил у доктора, как быть со шрамом, – сказал Сетенай. – Держи, выпей, и мы посмотрим.

Он протянул ей снотворное. Ксорве попыталась покачать головой и подняла руку.

– Не нужно, – сказала она.

– Во имя Благородных Мудрецов, Ксорве, пей же. Я не дам ему зашивать тебе лицо, пока ты в сознании.

– Нет, – сказала Ксорве. – Пусть останется так. Сетенай внимательно посмотрел на нее, сомневаясь в ее рассудке. Из-за боли или из-за снадобья у нее не получалось донести свою мысль. Всю жизнь она была как чистый холст. Если она заслужила коренные клыки, то и это она заслужила. В глубине души ей нравилась идея нести на себе метку, подобную той, что была у рукояти ее меча: углубление, вырезанное под ее пальцы.

– Пусть останется, – повторила Ксорве, и на этот раз Сетенай не стал спорить.

Ксорве проснулась в темноте, и какое-то время не могла вспомнить, где она и что с ней произошло. Ей снилось, что она попала в ловушку, связана и не может выбраться. Даже простыня казалась ей тяжелой, но она не могла ее сбросить. Кто-то вошел в комнату с лампой в руках. Свет ослепил Ксорве, но она узнала силуэт Сетеная и его шаги.

– Тише, – сказал он. Ксорве поняла, что кричала во сне. – Что случилось?

Но она не могла объяснить, губы отказывались подчиняться.

– Все хорошо, – сказал он и опустился на стул возле ее кровати. – Мы почти дома, Ксорве. И все благодаря тебе.

Распутать простыню по-прежнему не получалось, но к ней наконец-то вернулись воспоминания. Постельное белье сбилось от ее метаний, в комнате пахло болезнью. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь погладил ее по волосам и принес теплое полотенце, чтобы приложить к лицу, как делала Ангвеннад в ее детстве, но даже в полубессознательном состоянии она понимала, что никогда не попросит о подобном Сетеная.

– Все хорошо, – повторил он тихим ласковым голосом, как если бы он обращался к перепуганному и ощетинившемуся животному. – Ты скоро поправишься. В Тлаантоте у тебя будет собственная комната с видом на сады и двор. Мы слишком долго пробыли в пустыне. Этот город куда красивее, чем ты можешь представить, обещаю.

Она закрыла глаза и постаралась лежать тихо, сосредоточившись на его голосе, пусть даже она не улавливала смысл его слов.

– В этом городе повсюду цветы, – продолжал он. – Цветущие виноградные лозы, алоэ, фруктовые деревья. На каждой площади бьют фонтаны. Мы будем в безопасности, нас защитит Сирена. Как только мы окажемся в его стенах, враги не смогут причинить нам зла. Мы будем непобедимы.

На следующее утро в ее памяти остались только вспышка света в темноте и смутный образ фонтанов.

Вечером Сетенай покинул постоялый двор и вернулся на другой день, оживленный и сияющий от радости.

– Великолепно, – сказал он. – По слухам, никто не подозревает нас в убийстве Псамага. Даже близко. Морга думает, что тебя подослал Олтарос, а Олтарос – что она сама убила Псамага и скрывает это. Я боялся, что мы не сможем застать их врасплох, но они гоняются за призраками. Так что дело за нами. Просто чудесно.

– А что с амулетом Псамага? – спросила Ксорве. Она расстроилась, хотя не показывала этого: она ведь даже не подумала, как важно застать врагов врасплох. Сетенай был доволен, но ей казалось, что она его в чем-то подвела.

– Никто не заметил его исчезновения, – сказал Сетенай. Амулет висел у него на шее и подпрыгивал при каждом жесте, а жестикулировал Сетенай много. – Все чисто. Мне нужно решить еще пару вопросов, а потом Олтароса ждет сюрприз. Ты же не хочешь остаться здесь и отдохнуть?

– Я бы скорее сломала другую руку, – ответила Ксорве.

– Рад это слышать, – заметил Сетенай. – Ты отлично проявила себя и заслуживаешь шанса увидеть результаты своей работы.

Потянувшись, он отставил стул и так радостно улыбнулся, что Ксорве на мгновение забыла о боли.

Следующие несколько дней Сетенай ходил на встречи или сидел, погрузившись в книги. Ксорве ела мягкую пищу и пыталась представить, что же будет дальше. Перспектива попасть в Тлаантот стала, наконец, реальной, и она поняла, как мало знает об этом городе, несмотря на все рассказы Сетеная.

Во-первых, там была Сирена. Ксорве никогда раньше о ней не задумывалась, но теперь поняла, что в этом городе она снова встретится с божеством. Она припомнила, как чувствовала себя в присутствии Неназываемого. Интересно, будет ли встреча с богиней Сетеная вызывать те же ощущения?

А как отреагирует Олтарос, увидев их? Отступит ли он, поняв, что Сетенай вернул себе былое могущество? Сетенай не сомневался в подобном исходе, но Ксорве помнила его сражение с Акаро. А она не в той форме, чтобы помочь ему, если что-то пойдет не так. Поэтому-то она терпеть не могла болезни и травмы – приходится все время строить догадки, метаться от одной версии к другой, как мяч, который перебрасывают из рук в руки.

Она надеялась, что Тлаантот будет похож на Серый Крюк. Сетенай говорил, что его город чище и красивее, но и здесь нужно будет исследовать новые места, пробовать непривычную еду на рынке, возможно, учить новые языки. И она по-прежнему будет помогать Сетенаю, ведь теперь он знает, что может доверить ей любые поручения.

Вскоре она перестала морщиться при каждом движении. Пришло время отправляться.

При виде крепости Ксорве отвела взгляд. А в пещерах думать о ней было некогда – нужно было удерживать равновесие единственной рабочей рукой.

Они дошли до грота с оберегом и лестницы, ведущей в крепость. Сетенай остановился, чтобы рассмотреть оберег. Наклонившись поближе, он дотронулся до воска карандашом. Хотя на шее у него висел амулет Псамага, Ксорве прижала к себе здоровую руку, подавляя порыв оттащить его подальше.

– Топорно, но эффективно, – пробормотал Сетенай. – В этом весь Олтарос.

В Тлаантоте было раннее весеннее утро, стояла прекрасная погода. Дул ветерок, приносивший тепло с Моря Безмолвия. Поднявшись по потайной лестнице, они очутились в небольшой платановой роще посреди парка.

Старая вышивка на потрепанном плаще Сетеная засверкала на солнце, как рябь на воде. На шею он повязал поношенный шарф и при ходьбе опирался на палку. Он уже надел перчатки, но их прикрывали длинные рукава.

– О, как же я скучал по тебе, мой город, – сказал он негромко, когда они вышли из-под тени деревьев. – Во имя Благородных Мудрецов, как же я скучал.

Стоило им войти в город, как с Сетенаем произошли перемены – как будто солнце вышло из-за туч. Сетенай выглядел бодрым, оживленным, ликующим, он преисполнился силы и уверенности в себе. Пусть он был одет в лохмотья, но глаза его сверкали от радости. Возможно, так подействовало на него возвращение к своей богине.

Тлаантот и в самом деле был куда тише и чище, чем Серый Крюк. Аллеи, засаженные стройными рядами кипарисов, были пусты. Несмотря на волнение, Ксорве не смогла удержаться от улыбки, заметив фонтаны на площадях – точь-в-точь такие, как описывал Сетенай.

– А где все? – спросила она. Капюшон такого же поношенного, как у Сетеная, плаща она натянула пониже на лицо.

– Еще рано, – ответил Сетенай. – А может, они почувствовали, что грядут изменения, и решили остаться дома. – На этот раз от его улыбки исходила угроза, и Ксорве порадовалась, что они союзники.

Они прошли вверх по главной улице, стараясь не привлекать внимания.

В самом начале улицы располагалась Школа Трансцендентности, величественное здание из белого мрамора с медной кровлей и заостренным куполом, напоминающим бутон кувшинки. Вход охраняли два вооруженных стражника, одетых в цвета города – нефритовый и слоновую кость. Один из них вышел им навстречу.

– Ну-ка, – сказал он. – Проходите дальше. Здесь запрещено просить подаяния.

Сетенай поднялся на ступени.

– Я законный канцлер Тлаантота, – сказал он. – Узурпатор Олтарос Чаросса не заслуживает вашей преданности. Отойдите.

Глаза капитана расширились от страха – он узнал Сетеная. Открыв рот, он пытался произнести что-то, и в итоге выговорил «Никогда!». Стражник положил руку на меч.

– Мы никогда…

Но закончить фразу ему не удалось. Сетенай нетерпеливо дернул запястьем, перчатки зашипели, и в воздухе появилась прорезь в шесть футов высотой, исказившая все вокруг. Капитан пошатнулся, меч застыл в замахе. Из щели показались конечности, похожие на клещи, и нечто принялось раздирать прорезь еще шире. На глазах у Ксорве они нерешительно схватили капитана и сжали его в крепком объятии. Он коротко взвыл, и конечности утянули его за собой. Щель тут же исчезла, как будто и не было ни капитана, ни конечностей, ни крика.

Все это заняло несколько мгновений. Рука Сетеная безвольно повисла. Лоб блестел от пота, руки дрожали. Говорить он ничего не стал: все и так было ясно.

Второй солдат уставился на место, где только что стоял капитан, затем выронил оружие и поднял руки вверх.

Сетенай прошел мимо него к огромной бронзовой двери Школы Трансцендентности. Он трижды постучал, и каждый удар отдавался над площадью колокольным звоном. Рукавицы Сетеная высекали искры, подобно молоту, бьющему по наковальне.

На нижней половине двери был вырезан герб Тлаантота – чаша, поддерживаемая двумя бронзовыми полуконями-полурыбами. При первом стуке их гривы и плавники вспыхнули тревожным огнем. При втором они отделились от кубка и спрятались в двери, будто в подводной пещере. При третьем сопротивление прекратилось, и дверь бесшумно распахнулась в темноту.

Внутри здание Школы Трансцендентности было огромным, холодным и безмолвным. Сквозь отверстия в своде пробивались тонкие солнечные лучи. Здесь было еще тише и еще пустыннее, чем снаружи. Ксорве и Сетенай прошли через парадный вестибюль и спустились к высоким бронзовым дверям. Эти двери напоминали заросли непроходимого и колючего терновника, Ксорве не заметила ни ручки, ни замочной скважины.

Из тени вышла небольшая группа безоружных и испуганных людей. Все они были тлаантотцами, их уши тревожно вытянулись и то и дело дергались. Группу возглавляла женщина в длинной плиссированной мантии. Остальные, по всей видимости, были ее свитой. При виде Сетеная большинство из них вскрикнули и отшатнулись, но женщина сделала шаг вперед, собрав волю в кулак. Морщинки от частого смеха указывали на ее доброту, но теперь в ее лице не было ни мягкости, ни веселья.

– Ниранте, – буднично поздоровался с ней маг.

– Сетенай, – тем же тоном ответила женщина, как будто они обсуждали дела. Затем ее решимость дрогнула, и на лице отразилось нечто вроде отчаяния.

– Безопасный проход, – сказала она. – Ты обещал безопасный проход для нас всех и должность для моего сына.

Она указала на молодого человека, стоявшего рядом.

Это был Талассерес Чаросса.

В гневе Ксорве вонзила ногти здоровой руки в ладонь. Талассерес смотрел на Сетеная, делая вид, будто они незнакомы. Ей потребовалась вся выдержка и годы терпения, чтобы не броситься на него.

– Итак, – произнес Талассерес, – вы собираетесь убить моего дядю.

– Это создаст какие-то сложности для тебя? – беспечно спросил маг.

Талассерес скривил рот в подобии циничной усмешки, но из-за сжатых зубов лицо приняло ворчливое выражение.

– Нет, – ответил он.

В ответ маг только кивнул.

– Дверь, Ниранте?

Приблизившись, она протянула руки к двери, не касаясь ее, а затем уколола ладонь об один из шипов. Кровь тут же впиталась, как будто шип внутри был полым, а ветви на двери разошлись с металлическим скрипом. Створки двери распахнулись.

– Безопасный проход, – торопливо повторила Ниранте.

– Да, да, конечно, и должность для твоего сына, – подтвердил Сетенай. Голос его звучал спокойно, даже весело, хотя обычно такая настойчивость его раздражала. – У нас был уговор. Мне не нужно об этом напоминать. Где Олтарос?

– Мы его почти не видим. Он уже несколько недель не выходит из своего кабинета. Я не разговаривала с ним с момента возвращения Талассереса.

– Он уже должен был понять, что я здесь, – сказал Сетенай.

– Он ждал твоего прихода. Он спускался в Сокровенную Часовню, – сказала Ниранте. – Он подготовился и уверен, что его поддержит Сирена.

Сетенай рассмеялся.

– Наверное, нехорошо говорить так о твоем брате, но меня изумляет, как можно столько лет оттачивать свое мастерство, вобрать в себя всю силу Тлаантота и при этом так мало понимать. Вообще ничего. Ниранте, ты свободна. Ты и твои домашние находитесь под моей защитой.

Ниранте и ее свита прошествовали к двери. Талассерес застыл на месте, сжав кулаки и выставив вперед подбородок.

– Тал, – позвала Ниранте. – Поторопись!

– Я хочу остаться, – сказал он.

Ниранте перевела взгляд с сына на Сетеная, растерянность сменилась негодованием.

– Я не возражаю, – сказал Сетенай. – Пусть остается. Если он собирается работать на меня, ему не помешает сразу ознакомиться с моими методами.

– Ты обещаешь, что он не пострадает? – спросила Ниранте.

– Тебе придется поверить мне на слово, – сказал Сетенай.

Нельзя сказать, что Талассерес избегал Ксорве – для этого он должен был сначала заметить ее. Он не смотрел ни на ее сломанную руку, ни на ее искалеченное лицо, полностью сосредоточившись на матери и маге, а затем повернулся к двери.

«Должность?» – с недоумением подумала Ксорве. С другой стороны, она же не рассказала Сетенаю, что именно случилось в крепости – что это по милости Талассереса она лишилась клыка и едва не рассталась с жизнью.

За шипастой дверью обнаружилась библиотека, почти такая же обширная, как змеиная библиотека в Эчентире. На мраморном полу золотом была выложена карта звездного неба. Они прошли мимо глобусов сотен планет и бюстов сотен ученых прямо к Сокровенной Часовне, скрытой за еще одной бронзовой дверью.

По обе стороны от нее стояли статуи, а сама дверь была довольно маленькой – настолько, что Сетенаю пришлось пригнуться, – но очень тяжелой. На полу с двух сторон виднелись три паза в форме полукруга. Здесь Сетенай остановился.

Одна из статуй изображала мужчину с высоким лбом и густой бородой, другая – женщину, с волосами, уложенными вертикально, наподобие сосновой кроны. Тлаантотские философы, решила Ксорве. Лица обоих выражали ненасытную любознательность. В сложенных мраморных руках каждый держал по золотому кубку. Сетенай взял один из кубков и вылил его содержимое на самый дальний круг.

– Солевой раствор, – сказал он, вернув кубок на место и взяв второй. – А это масло мирры.

Тяжелый сладко-горький аромат мирры разлился по комнате, когда Сетенай наполнил им второй круг.

– Надеюсь, ты все запомнил, Талассерес, – сказал он. Ксорве он никогда не объяснял ничего, связанного с магией, и она ощутила укол недостойной ревности. – Соленая вода – это осквернение священного элемента. Масло мирры – подношение земных богатств, оно символизирует преходящую славу. И последнее… – Порывшись в кармане, Сетенай вытащил пузырек, запечатанный воском. – Три заклятья невозможны без чего-то мертвого. Прах из Старой Ормарии, до ее падения.

Сняв печать с пузырька, он высыпал прах в третий желоб.

– Это откроет дверь, господин? – спросил Талассерес.

Ксорве разозлилась, но тут же подавила возмущение, понимая, что сейчас не время. Это миг триумфа Сетеная. А она разберется с Талассересом позже.

– Отнюдь, – сказал маг. – Дверь не заперта. Три оберега, напротив, не дадут никому выйти. Нельзя недооценивать богиню этого города. Будь у нас время, я предпочел бы использовать все три оберега трижды – соленый раствор, кровь и золото, мирру, камфору и бальзам, кости, пепел и прах, – но и это сработает.

Ксорве вслед за Сетенаем вошла в Сокровенную Часовню. Та была возведена из камня, и внутри было прохладно, как в погребе. Единственным источником света служила масляная лампа, подвешенная на цепи к потолку. Тени пробегали по стене, как будто комната была погружена в толщи воды.

В центре комнаты на возвышении лежал огромный темный кристалл высотой в двадцать футов, сверкающий и многогранный. В мерцающем свете он блестел, как будто был мокрым. Казалось, он являлся частью чего-то большего: ближе к вершине он становился тонким, острым и полупрозрачным.

Причудливый. Даже больше – неестественный. Он не принадлежал этому миру. Вокруг камня в воздухе, не опускаясь, парили пылинки. Ксорве вспомнились священные тексты из ее детства: Неизвестный и подобные ему находятся за пределами мира.

В этом камне было божество, связанное с ним, подобно тому, как Неназываемый был связан со своим Святилищем. Ксорве подумала, что способна почувствовать его присутствие, совсем как другие слышат в темноте чужое дыхание. Божество не проявляло себя, оно наблюдало и выжидало.

Перед камнем, как ребенок перед равнодушным взрослым, стоял Олтарос Чаросса. Худощавый, лысый и чисто выбритый, он был одет в простую серую мантию. Больший контраст с Сетенаем было трудно вообразить. Уши Олтарос прижал к голове: он был так сосредоточен на камне, что не стал даже оборачиваться.

Перед возвышением лежали два или три тюка. Только подойдя поближе, Ксорве осознала, что это на самом деле. Талассерес охнул – это были тела, одетые в форму прислуги. Их кровь залила основание камня, но в тусклом свете лампы она казалась простой лужей.

– Повара, – безучастно пробормотал Талассерес, едва ли осознавая, что говорит вслух. – Мать решила, что они сбежали…

Он сделал шаг, и тут Олтарос повернулся.

– Талассерес, – сказал он устало. – Я слышал о твоем возвращении. Псамагу все-таки следовало выкинуть тебя из окна.

Он перевел взгляд с Талассереса на Ксорве, затем на Сетеная, и глаза его сузились от гнева. Ксорве закрыла дверь. Если Талассерес окажется рядом с окном, желание Олтароса вполне может исполниться.

На губах Олтароса заиграла горькая усмешка.

– Надо же, Белтандрос. Вот и ты здесь. Надо полагать, ты всех их убедил, что твое дело праведное.

– Не я принес в жертву кухонную прислугу, – заметил Сетенай.

– А они знают, что ты убил Акаро?

– Акаро по собственной воле вызвался выполнить твое поручение. И знаешь, меня смущает, как мало ты понимаешь. – Он подошел к Олтаросу и остановился в нескольких шагах от него. – Сирена Моря Безмолвия – часть древнейших сил мира. Осколок разбитого трона. Она не служит ничьим интересам, если сама того не захочет. За ней нужно ухаживать. А поклонник из тебя неумелый.

– Это бесстыдство, – сказал Олтарос.

– Это правда, – парировал Сетенай. – Ты, наверное, думал, что, пролив пару галлонов крови в ее честь, ты заручишься ее поддержкой? Она не спасет тебя. Я забираю свой город обратно, Олтарос. Если хочешь спастись, моли о прощении.

Ксорве, прислонившись к стене возле двери, наблюдала за Талассересом на случай, если он замыслит какую-нибудь глупость. И тут она почувствовала, как кто-то проник в ее разум. Это было непохоже на присутствие Неназываемого. Прикосновение Сирены напоминало теплую волну, омывающую гладкие камни. Как и Неназываемый, она сулила забвение, но не так настойчиво. Покориться ей было бы приятно и заманчиво. Ее голос, мягкий, неземной, обволакивал Ксорве как кольца дыма.

Затем все резко оборвалось, и суровая реальность вернулась, как порыв ледяного ветра.

Клятвопреступница, произнесла Сирена. Мне не нужен использованный сосуд.

Ксорве осталась одна в своем теле. Судя по остекленевшему взгляду Талассереса, Сирена говорила теперь с ним. Ксорве пнула его по голени. Он дернулся, пришел в себя и уставился на нее.

– Без обид, – прошипела она.

Олтарос и Сетенай тем временем сошлись лицом к лицу в боевой позе.

– Молить о прощении? – процедил Олтарос. – И ты, конечно же, пощадишь меня? У тебя чудовищное самомнение, Сетенай.

Он вытащил из ножен на поясе изогнутый кинжал, темный от запекшейся крови его слуг.

– Хорошо, – ответил Сетенай. Его перчатки сверкнули.

Для Ксорве видеть и совершать насилие было не в диковинку, и она не думала, что на нее что-то может произвести впечатление, но схватка двух магов была ни на что не похожа. Они перемещались подобно искрам и возводили вокруг себя столпы из пыли ужасающих форм: волны, когти, коршуны, огромные твари сражались в воздухе.

Воздух затрещал, комнату наполнил запах раскаленного металла. Зубы Ксорве стучали, а из десны, где располагался золотой клык, сочилась кровь. Она впилась ногтями в ладони. Все происходило слишком быстро. Две расплывчатые фигуры двигались все быстрее и быстрее, призывая огонь против щита, отбивая клинок из пыли.

Они прошли такой долгий путь. Ей невыносима была мысль, что Сетенай может проиграть, когда он так близко от цели. Но ей оставалось лишь смотреть, ждать и верить.

Наконец, воздух сотрясла невидимая ударная волна – последняя атака, выпад или натиск. Пыль улеглась – у ног Сетеная лежал Олтарос.

Ксорве выдохнула. Талассерес Чаросса отстраненно наблюдал за поражением дяди, не выказывая никаких эмоций.

Но Олтарос был еще жив. Он отыскал опору на скользком от крови полу и, пошатываясь, сел. Сетенай наблюдал за ним, с непринужденным видом сложив руки за спиной.

– Это глупо и некрасиво, Олтарос, – сказал он. – Мы оба разумные люди. Не нужно.

Уставившись в пол, Олтарос выругался, собираясь с силами, но затем рухнул как подкошенный. Шея его вытянулась как у черепахи, которую перевернули на спину.

– Умоляю, – крикнул он сдавленным голосом.

– Меня не нужно умолять, – сказал Сетенай с довольным видом. – Я знаю, что такое милосердие.

– Я не тебе, – огрызнулся Олтарос и обратил взгляд к камню. – Пожалуйста, умоляю…

Нет, ответила Сирена.

Они все услышали – скорее даже, почувствовали – ее отказ. Олтарос зарычал, приподнялся и метнул в Сетеная спрятанный в рукаве дротик. Но локоть скользнул по окровавленному полу, и он промахнулся: дротик ударился о землю с металлическим звоном, который отчетливо был слышен в тишине, повисшей в комнате после слов Сирены.

Ксорве посмотрела на Талассереса – тот скривил рот. Отвращение, решила она, или разочарование.

– Какая низость, – заметил Сетенай, подобрав дротик. Он уже начинал ощущать радость победы. В таком настроении он обычно проявлял милосердие, и Ксорве задумалась, пощадит ли он врага. Но Сетенай подошел к Олтаросу и прижал ботинок к его горлу. Олтарос судорожно вздохнул, дернулся и замер.

Так Белтандрос Сетенай вернулся в свой город – и так завершилось обучение Ксорве.

II

Неглубокие могилы

Семь дней и семь ночей Богиня-Отступница умирала в пучине моря. Кровь ее впитал сухой песок, а ее проклятие пало на все живущее на земле.

Да будут страдать ваши потомки так, как страдала я.

Да отведают они моего яда. Так род людской был ослаблен: скверна Отступницы течет в их венах, и проклятье это передается из поколения в поколение.

Из карсажийского эпоса «Сотворение мира»

8

Сторожевой колокол

Пять лет спустя

Дарью Малкхая надел зимний плащ и теплые ботинки, пристегнул меч и вышел на край света.

Миновал полдень, и неяркое солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряный цвет. Да и сам этот мир уже давно клонился к закату. Первым забылось имя: его народ вымер и унес с собой язык. Теперь отсюда уходил свет, и мир медленно замерзал.

Чудесно. Официальное название этому миру дали начальники Малкхаи в Имперском исследовательском управлении при Церкви Карсажа – Мир-Предтеч-Альфа-Двадцать-с-чем-то-там. Когда Малкхая впервые очутился здесь, он надеялся, что исследователи придумали для этого места прозвище – Снежок или Восточное Нигде, что-нибудь такое, но от этих фантазий он избавился очень скоро. В лагере жили только двое ученых, и никто из них не отличался легкомыслием.

Канва Шутмили у ворот уже начала осмотр внутреннего охранного периметра. Тот представлял собой ряд флажков и фонарей, подвешенных на частокол, окружавший лагерь. В алых лучах солнца ее белая мантия адепта смотрелась жутковато.

– Тебе не холодно? – спросил Малкхая. На ней было только легкое пальто, и она сняла перчатки.

Малкхая понимал, что Шутмили – прекрасно подготовленный и очень сильный адепт, который просто выглядит как обычная девушка двадцати двух лет, но это не мешало ему беспокоиться, что она одета не по погоде.

– Я привыкла, Страж, – ответила она, проводя голыми руками по веревке, которая очерчивала периметр. Флажки и фонари, по мнению Малкхаи, придавали пейзажу вид унылого праздника, но внутренний периметр был последним оплотом, защищающим их от всех опасностей умирающего мира.

Вообще-то официально последним оплотом считался сам Малкхая, единственный страж, но он надеялся, что периметр даст ему немного форы.

Вслед за Шутмили он обошел границу. Лагерь был построен на развалинах фермерского дома на утесе с видом на замерзшее озеро. Пару лет назад Исследовательское управление построило здесь сторожевую башню и домик, и снаружи они выглядели такими же суровыми и неуютными, как и окружающий пейзаж. Над башней развевалась Девятилепестковая роза Карсажа – вспышка бордового на фоне алого неба. Окна были темными: у Лагри Арицы был пунктик на тему сохранения масла, и он не давал зажигать лампы, пока снаружи не темнело полностью.

– Все в порядке, – сказала Шутмили, когда они снова дошли до ворот. Изо рта у нее поднимался пар.

– Ты не хочешь передохнуть минутку? – спросил Малкхая. Он знал, что магия изнуряет. Одной из его обязанностей было сохранять силы Шутмили.

Ее взгляд ничего не выражал.

– Я делаю это каждый вечер, Страж, – напомнила она. Малкхая пытался приучить ее обращаться к нему по имени – по прошествии нескольких месяцев даже Арица перестал называть его Стражем, – но формальности были ей куда ближе фамильярности.

– Мы можем взять «Расцвет» для осмотра внешнего периметра, – предложил он на всякий случай.

Им повезло, что им выдали катер. Обычно Исследовательское управление скупилось на такие вещи – возможно, Церковь в целом считала, что для человека важно ходить на своих двоих. Малкхая подозревал, что подобное везение как-то связано с тетей Шутмили. Теоретически адепт не мог иметь личных связей, но делить одну фамилию с инквизитором высокого ранга еще никому не вредило.

– Я предпочла бы прогуляться, – сказала она. – А то весь день взаперти.

Малкхая подумал, что если бы ему пришлось весь день просидеть за столом рядом с Арицей, расшифровывая надписи, он бы тоже захотел прогуляться.

Они добрались до внешнего периметра, который проходил вдоль берега замерзшего озера. Здесь под странным углом торчали какие-то развалины.

– Когда-то здесь был форт, – сказала Шутмили. – Предтечи сражались за это озеро.

– Правда? – переспросил Малкхая. Она так редко сама заводила разговор, что ему хотелось поддержать беседу, но он не знал как.

– Все они исчезли, – сказала она. – Властители и строители их крепостей.

Малкхая почти год провел в лагере, но до сих пор не понял, что же такого примечательного было в этом мире Предтеч. По данным Исследовательского управления, они были одними из предшественников современной карсажийской цивилизации, но ничто в этих руинах и курганах не казалось Малкхае знакомым. Предтечи построили множество гробниц и оставили на них кучу надписей, а затем просто вымерли – как и все в этом мире.

Из-за своего невежества он не мог понять того, о чем большую часть времени говорили Шутмили и Арица. Всю свою взрослую жизнь Малкхая был Стражем Церкви – он давно работал в Исследовательском управлении, но никогда не задумывался о том, над чем работают его подопечные. Его задача заключалась в том, чтобы обеспечивать их безопасность, а не размышлять об утраченных городах Предтеч. Но обычно у него в напарниках был как минимум еще один Страж. Теперь уже много месяцев рядом не было никого, кроме Арицы и Шутмили, и ему часто казалось, что он присматривает за двумя капризными детьми, а иногда даже – что он сам еще один капризный ребенок.

Внешний периметр простирался примерно на три мили – час ходьбы в почти полном молчании. Порой Шутмили бормотала что-то себе под нос, проверяя флаги или зажигая лампы, но с Малкхаей она не говорила.

Красный закат уже потускнел, единственными яркими пятнами в серых сумерках были флажки по внешнему периметру. Все остальное в умирающем мире было цвета земли, пепла или льда. Тишину нарушал лишь свист ветра среди разрушенных укреплений.

В этом мире не осталось растительности. К ним едва ли сможет подкрасться кто-то или что-то. Малкхая должен был чувствовать себя защищенным. Хорошее, спокойное место. Как он сам то и дело напоминал Шутмили, главную угрозу в этом мире для них представлял холод.

Иногда, когда мир быстро умирает, он начинает разлагаться, и происходят всякие мерзкие вещи. На предыдущих заданиях Малкхая был свидетелем того, как земля разверзается и поднимаются мертвые. Он видел, как челюсти Лабиринта начинают смыкаться над миром. Но этот мир умирал так медленно и незаметно, что они не видели ни одного воскрешенного. На протяжении веков мертвые Предтечи спали спокойно.

Как ни странно, Малкхае это место все равно не нравилось.

– Страж, смотрите, – сказала Шутмили. Он повернулся – наверняка она обнаружила еще одну надпись, посвященную Девяти богам, – и замер как вкопанный. В небе над дальним концом озера, в промежутке между двумя холмами, летел незнакомый корабль.

– Клянусь Матерью всех городов, – пробормотал Малкхая.

– Мы ведь не ждем доставку? – спросила Шутмили. Исследовательское управление раз в месяц отправляло им горючее и припасы. Но корабль уже прилетал на этой неделе.

– Нет, – ответил Малкхая, – это не карсажийский корабль. – Он пристально уставился на него, словно пытаясь отогнать прочь силой воли. – Маячки не те.

– Тогда чей он? – нахмурилась Шутмили.

– Не знаю, – ответил он, наблюдая, как корабль скрылся за холмами. – Он крупнее «Расцвета», но меньше, чем стандартный имперский фрегат. Не думаю, что это боевой корабль, разве что какой-то крохотный корвет… – он осекся, заметив, что Шутмили непонимающе смотрит на него – совсем как он, когда она говорит о надписях, – и постарался говорить бодрее. – Он не наш. Но это не значит, что нам стоит бояться. Он улетел в другую сторону.

– Здесь никого не должно быть, – заметила Шутмили. Без привычного холодка ее голос звучал совсем юно. – Сюда никто не прилетает. Это одна из причин, почему мне поручили это задание. До экзамена в Квинкуриат осталось два месяца, и…

– Да, я понимаю, – сказал Малкхая, пытаясь говорить ровным голосом. Шутмили ни к чему знать, как его самого встревожил этот корабль. – Мы вернемся и расскажем об этом Арице. Узнаем, что он думает.

Они почти закончили обход. До лагеря было рукой подать.

Малкхая огляделся, но корабля и след простыл. Возможно, это всего лишь мародеры. Скоро те поймут, что в этом мире нет ничего ценного, и тихо исчезнут.

Они слишком беззащитны. Одиночество охраняло их, но им также некого было позвать на помощь. Ближайший карсажийский мир находился за много Врат отсюда.

– Может, нам отправиться туда и посмотреть? – предложила Шутмили, заметно успокоившись. Свет фонарей придавал ее глазам любопытный блеск. Малкхая предпочел бы, чтобы она так легко не отмахивалась от угрозы.

– Надо узнать мнение Арицы, – повторил Малкхая. Шутмили недовольно вздернула подбородок.

– Сейчас мы ничего не можем сделать, – добавил он. – Сейчас темно, и мы потеряли корабль из виду. И, как ты сама напомнила, скоро тебя ждет экзамен. Нужно беречь себя.

Шутмили нехотя кивнула.

– Но мы же не завершили обход, – сказала она.

– Насчет этого не волнуйся. Для начала нужно доставить тебя в лагерь.

Малкхая искренне надеялся, что это обычные мародеры в погоне за слепой удачей и что они понятия не имеют о карсажийском лагере и его обитателях. В руинах Предтеч сокровищ не было, но это не значило, что красть нечего. Работа для Исследовательского управления была не единственной причиной, почему они оказались здесь, в этом отдаленном и забытом мире. Малкхае оставалось только надеяться, что те, кто летел на этом корабле, ничего не знали о Шутмили.

Когда Малкхая и Шутмили пересекли внутренний периметр и вошли в лагерь, раздался звон сторожевого колокола.

Доктор Лагри Арица ждал их у входа в дом. Он наконец-то зажег свет – узкие окна отбрасывали золотые блики, мерцавшие на замерзшей земле. Над сторожевой башней небо было черным и беззвездным, но кое-где виднелись большие бледные пятна, напоминавшие горящие во тьме кошачьи глаза.

– Вас долго не было, – сказал он, потирая тонкие руки в попытках согреться. Все в нем было тонким – от губ до седых волос. Малкхая подозревал, что тот вышел только потому, что беспокоился о них, но лучше бы он остался в тепле.

– Шутмили, ты замерзла, – добавил Арица. – Заходи. И нам нужно тебя накормить.

– Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, ваше преподобие, – сказала Шутмили, заходя в дом вслед за ним.

В помещении царило тепло, здесь пахло благовониями, сосновыми ветками и свежесваренным кофе. Шутмили послушно села у огня, и Малкхая укутал ее в одеяло. Арица принес ей миску риса с бобами, а затем подал им с Малкхаей кофе.

Малкхая выпил свою порцию с благодарностью и взял два печенья, несмотря на неодобрение Арицы. Он не хотел сообщать о корабле на голодный желудок.

Арица воспринял новость лучше, чем ожидалось. Он подошел к очагу, пробормотал молитву к Матери всех городов, а потом взял себя в руки.

– Разбойники и мародеры – неизбежное зло, но с ними нетрудно справиться, – уверенно заявил Арица. – Вы уверены, что это было не карсажийское судно? Вдруг у корабля, который привозил припасы, возникли проблемы, и ему пришлось вернуться.

– Насколько я могу судить, – ответил Малкхая. – Было довольно темно.

– Мы никогда раньше не встречали мародеров, – сказал Арица. – Интересно, что они надеются здесь отыскать.

– Да, мне тоже, – отозвался Малкхая. Он бросил осторожный взгляд на Шутмили в надежде, что Арица поймет намек.

– Это мир гробниц, – отозвалась Шутмили. Она доела и завернулась в одеяло, наблюдая за огнем. – Тысячи мертвых лежат под землей в неглубоких могилах. Кого-то это может манить.

– Сколько оптимизма, Шутмили, – сказал Малкхая, пытаясь улыбнуться.

– Страж, ваше преподобие, – начала Шутмили, повернувшись к ним лицом. – Нам необязательно ждать, пока они проявят себя. Мы можем сделать первый шаг. Я могу помочь. Магия пригодна не только для охраны периметра, знаете ли.

Арица ущипнул себя за переносицу.

– Я знаю, что ты хочешь помочь, Шутмили, – сказал он. – Но подумай о том, чему тебя учили. От славы до гордыни один шаг…

– А гордыня – слабое место всех адептов, – подхватила она, выпрямившись. – Да. Но я не ищу славы, я всего лишь…

– Ты хочешь доказать, что достойна оказанного тебе доверия. Это естественно. Но ты должна понять, что это огромный риск. Отступница коварна. Она играет как на низших инстинктах, так и на благородных порывах. А поскольку близится экзамен в Квинкуриат, мы не можем идти даже на малейший риск.

Стоило ему упомянуть экзамен, как Шутмили забилась в кресло и кивнула. Арица прекрасно знал, как много для нее значит Квинкуриат. Малкхая однажды видел, как она откладывает бумагу, в которую обертывали их припасы, чтобы использовать ее для записей.

– Твой долг – находить ответы, Шутмили, – сказал Арица. – Как и мой. – Он дотронулся до девятилепестковой розы, вышитой на груди рясы. – Как только ты присоединишься к своей квинкурии, ты сможешь это делать.

– Да, ваше преподобие, – отозвалась она. – Надеюсь.

– Я совершенно в этом уверен, – сказал Арица. – Мы в Исследовательском управлении считаем, что нам повезло заполучить тебя на какое-то время, но твое будущее – это Квинкуриат. Не позволяй себе отвлекаться.

Он неловко улыбнулся ей – Арица улыбался так редко, что стал похож на человека, который впервые пытается говорить на иностранном языке.

Малкхая никогда не видел улыбку Шутмили. Она лишь склонила голову в знак почтения.

– Я буду осторожна, – пообещала она.

Мужчины доели рис и бобы, и Малкхая, как обычно, прибрался. После вечерней молитвы Шутмили ушла к себе, сказав, что собирается спать, но Малкхая подозревал, что все свободное время она готовится к экзамену.

– Меня беспокоит, что корабль появился именно сейчас, – сказал Арица. Он оперся руками о стол и опустил лицо на ладони.

Налив себе виски, Малкхая сел напротив Арицы. Односолодовый ошаарский был здесь единственной роскошью. Он предложил бы бокал Арице, но знал, как священник относится к алкоголю – за этим последовала бы лекция от том, как крепкие напитки отравляют плоть и дух.

– Почему? – спросил Малкхая, сделав глоток.

Арица задумчиво постучал пальцами.

– Я не упоминал об этом раньше, чтобы не расстроить Шутмили. С последней доставкой мне пришло письмо от инквизитора Канвы.

Верховный инквизитор Канва Жиури была главой дома Канва, звездой Инквизитората и одной из самых богатых женщин Карсажа. А еще она приходилась Шутмили тетей.

– Что ей нужно на этот раз? – спросил Малкхая.

Инквизитор Канва начала проявлять живейший интерес к деятельности Исследовательского управления с тех пор, как к нему присоединилась ее племянница. Малкхаю это удивляло. Большинство домов, благополучно передав своих отпрысков-магов Церкви, забывали о них. Это было одной из причин, по которой Малкхая чувствовал себя обязанным заботиться о Шутмили: она оказалась отрезанной от семьи, поддержки родных и своих обязанностей. Кому будет приятно узнать, что кровный родственник стал орудием Отступницы? Но Канва Жиури была то ли действительно любящей тетей, то ли очень либеральным инквизитором. Малкхаю это немного смущало, но она имела на это право. Именно верность дому и очагу отличала Карсаж от варваров.

– Для нас большая честь, что Верховный инквизитор с таким энтузиазмом относится к нашей работе, – произнес Арица и с глубоким, печальным вздохом положил руки на стол. – Она дала разрешение канцлеру Тлаантота прислать сюда группу ученых, чтобы они приняли участие в проведении раскопок.

Малкхая подавил смех. Только Арица мог счесть это угрозой наравне с мародерами.

– Сколько ученых будет? – спросил он, потягивая виски.

– Двое! – сказал Арица.

Теперь Малкхая засмеялся в голос.

– Арица, мы легко управимся с двумя тлаантотцами. Места у нас полно, правда, не могу обещать, что они не ударятся головой о потолок. Это же ненадолго?

– Об этом инквизитор Канва не упомянула, – отрезал Арица.

– Они не задержатся здесь, – уверил его Малкхая. – Холод они любят не больше нашего.

– Они приедут на следующей неделе, так что, боюсь, скоро мы сами все узнаем, – сказал Арица. – Повторюсь, меня беспокоит, что это происходит именно сейчас.

– Совпадения никто не отменял, – заметил Малкхая. – Обычно это я выступаю в роли параноика, но здесь я не вижу ничего страшного.

Арица фыркнул.

– Две группы незнакомцев меньше чем за месяц – притом что до этого нас никто не беспокоил?

– Это странно, – согласился Малкхая. – Но мы уже не успеем написать инквизитору Канве. Так что, если вы не хотите развернуть тлаантотцев прямо у Врат, нам остается только посмотреть на них лично.

Для встречи с гостями из Тлаантота Малкхая взял «Расцвет». За прошедшую неделю странный корабль больше не попадался им на глаза. Возможно, он давно уже улетел, проскользнул через Врата под покровом ночи. Было решено не упоминать об этом в присутствии тлаантотцев – к чему волновать их, если ничего нельзя сделать, да и сама угроза была довольно призрачной.

С высоты умирающий мир казался почти прекрасным: воздух был холодным и чистым, а предзакатное небо было нежного жемчужно-голубого цвета. Мерцающие, будто жертвенная яма, Врата были возведены в скале. В назначенное время Малкхая приземлился у входа в ожидании гостей.

Они прошли сквозь Врата пешком, и Малкхая успел внимательно рассмотреть их обоих задолго до того, как они увидели его. Он попытался прикинуть, насколько трудно с ними будет и как поведет себя Арица.

Молодой человек выглядел именно так, как Малкхая представлял себе студента из Тлаантота – высокий, темнокожий, стройный, с изящными скулами, красивый, но недоступный. Двадцать лет назад при виде такого лица Малкхая легко мог бы потерять голову.

При виде второго гостя он опешил. Это была ошаарка – коренастая, серокожая, с мальчишеской стрижкой. В общем, ничего примечательного, если бы не ужасный шрам, который змеился от лба до подбородка, пересекая бровь и губы. А один из ее клыков оказался протезом! У Малкхая были свои шрамы, но ни одного столь большого и заметного. Бедная девочка была едва ли старше Шутмили, но шрам, похоже, давно зарубцевался. Наверное, она пострадала на родине – кто не слышал о распре кланов в Ошааре. Он приказал себе не пялиться на нее.

Оба были при мечах, что не понравилось Малкхае. Конечно, если они пересекали Лабиринт пешком, такая предусмотрительность была похвальной, но он не ожидал, что ему сразу же придется внести гостей в список угроз.

Впрочем, было уже поздно что-либо менять. Он вышел из катера и махнул им рукой.

– От имени Имперского исследовательского управления Карсажа, добро пожаловать на Мир-Предтеч-Альфа-Двадцать-ээээ… Вот.

– Талассерес Чаросса, – представился тлаантотец на карсажийском с небольшим акцентом, поднимаясь на корабль. – Зовите меня Тал. – Он улыбнулся Малкхае. – А это моя уважаемая коллега Ксорве.

Девушка с ужасным шрамом кивнула Малкхае и тоже забралась на борт.

– Соурвэ? – старательно выговорил Малкхая.

– Почти идеально, – сказал Тал, послав уважаемой коллеге лучезарную улыбку.

Ксорве пожала плечами. Малкхая надеялся, что не обидел ее. Может, она плохо говорила по-карсажийски, а может, просто была из тех ученых, что не любят пустые разговоры.

– Что ж, а я Дарью Малкхая. Здешний cтраж, – сказал он, поднявшись на борт вслед за ними. – Мы всю неделю ждали вас. Арица даже надел свое церемониальное одеяние. Как прошло ваше путешествие?

Дарью Малкхая был крупным, как шкаф, чисто выбритым мужчиной за сорок. Другими словами, он был представителем того самого типажа, который так нравился Талассересу – высокий симпатичный болван. Абсолютно бесполезное знание, но Ксорве не могла этого не заметить. Покрепче вцепившись в сиденье – корабль взмыл вверх над ледяными холмами, – Ксорве старалась не обращать внимания на то, как Тал пытается флиртовать, безбожно растягивая слова. Речь его звучала так, будто вся семья Чаросса последние восемьсот лет умирала со скуки.

– Значит, вы прибыли ради Пустого Монумента? – спросил Дарью, который то ли не замечал его усилий, то ли был слишком вежливым. – Наверное, вас очень интересует древняя история, если только вы не проделали весь этот путь, чтобы насладиться стряпней Арицы.

Тал принял скромный вид.

– О, ну… в жизни ученого есть свои награды.

Как сказать. Обычно Талассерес смотрел в книгу, только если думал, что Сетенай за ним наблюдает.

– Боюсь, ученый – это не мое, – с улыбкой сказал Дарью. – Конечно, читать я умею, но Арице иногда приходится разъяснять мне сложные слова.

– Поэтому вы и стали стражем? – спросил Тал с ответной улыбкой.

– Логичный вывод, – сказал Дарью, но уже без веселья.

Ветер был обжигающе холодным. Хорошо, что полет до лагеря не занял много времени. Ксорве твердо сказала себе, что они проведут здесь не больше недели. Этого более чем достаточно, чтобы проверить хлипкую зацепку, учитывая, что она застрянет здесь с Талассересом, худшим напарником на свете.

– Ха, – сказала она при виде лагеря. – Два охранных периметра.

– Какое тонкое наблюдение, – пробормотал Тал.

– Правду говорят о нашей старой доброй карсажийской паранойе, – сказал Дарью. – Но, честно говоря, я не вижу ничего плохого в том, чтобы относиться к вопросам безопасности всерьез.

Внутри дом был обставлен очень просто – побеленные стены, портьеры из шерсти и камень. В нише над камином висела вытесанная икона одного из карсажийских богов: молодой человек с мечом и щитом, попирающий дракона. Выражение лица у него было отсутствующим, словно параллельно он спрягал в уме глаголы.

– Садитесь, где хотите, – сказал Дарью. – Мне пора на вечерний обход, но Арица скоро присоединится к вам.

Они послушно сели.

– Ну что, довольна, Соурвэ? – спросил Тал, как только Дарью уехал.

Поправлять его смысла не было. Сначала она пыталась, но Тала это только веселило.

– Мы должны вести себя как ученые, – прошипела она. – Не облажайся.

– Люблю с тобой работать, – отозвался он. – С тобой всегда так весело.

– Ага, взаимно, – парировала Ксорве. – Я серьезно. Думаешь, Сетенай оценит, если нас вышвырнут до того, как мы найдем Реликварий?

– Ой, да ладно, ты сама не веришь, что Реликварий здесь, – сказал Тал.

Ответить она не успела – из соседней комнаты раздались шаги, и вошел еще один карсажиец – пожилой священник. Перед собой он нес тяжелый поднос с кофейными чашками, словно защищаясь от гостей.

– Добрый вечер, – сказал он. – Я доктор Лагри Арица, возглавляю исследования здесь.

При ближайшем рассмотрении он оказался немногим старше Дарью. Должно быть, он напитался старостью древних книг. Арица опустил поднос с кофе и склонил голову в их сторону. Возможно, в Карсаже это считалось смертельным оскорблением. Парце так и не удалось обучить Ксорве карсажийскому этикету. После их уроков она чувствовала себя совершенной невежей.

Талассерес представил их обоих, возможно, в надежде еще раз услышать, как кто-то коверкает ее имя, но доктор Лагри на это не повелся. Наполнив кружки кофе, он сказал, что на ужин приготовил традиционную карсажийскую рисовую похлебку. В целом, все начиналось не так плохо: Ксорве опасалась, что будет хуже.

– Итак, вы здесь ради Пустого Монумента, – сказал доктор Лагри.

– Верно, – ответил Тал. – Мы аспиранты Сетеная, – добавил он, чересчур поспешно, по мнению Ксорве. Она готова была поспорить, что Тал мечтал бы стать аспирантом Сетеная.

– Любопытный выбор, – заметил доктор Лагри. – С другой стороны, в этом мире столько всего любопытного. Тысячи мест, и почти все они нуждаются в раскопках. Тысячи лет истории. И это только начало. Мы не смогли бы все это каталогизировать даже за сотню жизней, – он довольно вздохнул. – Могу ли я поинтересоваться, чем именно Монумент привлек ваше внимание? Конечно, его начали изучать еще до нашей экспедиции… – он нервно сжимал руки, пытаясь унять воодушевление. – Но, возможно, вы читали мою статью?

Разумеется, ни один из них ее не читал, но Тал закивал с восторженным видом.

– О да, – подтвердил он. – Замечательное исследование. Мне порекомендовал его канцлер Сетенай.

Это могло быть правдой. Прочитав статью Лагри, Сетенай на три дня заперся во внутренней библиотеке Школы Трансцендентности, чтобы обдумать дальнейшие действия.

Лагри выглядел так, как будто и ему не помешало бы запереться на три дня, чтобы обдумать дальнейшие действия.

– О боже, – произнес он. – Это ведь всего лишь наброски, предстоит еще столько работы…

Последние пять лет поиски Реликвария Пентравесса отошли на задний план – восстановленный в правах канцлер Сетенай был занят укреплением власти в Тлаантоте. Забот у него хватало. Он расплатился с Моргой и остальными наемниками, распространил весть, что Олтарос принес в жертву собственную прислугу, и с легкостью вернулся к правлению, как будто это было любимое и удобное кресло. Ксорве и Тал решали проблемы, действуя где подкупом, где угрозами. У Сетеная не оставалось времени для охоты за сокровищами, к тому же новых зацепок не было.

Но вот доктор Лагри Арица опубликовал статью «Предварительные итоги наблюдений за Пустым Монументом на Мире-Предтеч-А-20-22-17». У Сетеная тут же возникла новая теория, опровергающая некий установленный исторический факт. Ксорве мало что в этом понимала, но Сетенай загорелся. Он едва не собрал вещи и не покинул Тлаантот. Но тогда он лишился бы защиты Сирены и оставил на произвол судьбы свои обязанности канцлера. Поэтому он приказал Ксорве и Талу бросить все и отправиться в этот умирающий карсажийский мир.

Тал разговорил доктора Лагри, ловко уклоняясь от неудобных вопросов, связанных с содержанием статьи. Ксорве было очень неприятно признавать это, но Тал неплохо притворялся ученым – во всяком случае, куда лучше, чем она с ее напряженным молчанием. В подобных разговорах она чувствовала себя так, будто ей нужно нарезать торт молотком. Зато так у нее была возможность послушать и понаблюдать.

Вскоре снаружи полностью стемнело. Сквозь треск огня Ксорве слышала свист ветра над сторожевой башней. Интересно, чем занимается Дарью там, в темноте.

Вдалеке что-то прозвенело – это был ясный отрывистый звук. Тал вздрогнул, и Ксорве ухмыльнулась.

– А! – воскликнул Лагри Арица. – Не бойтесь. Сторожевой колокол звонит каждый раз, когда кто-то пересекает периметр. Остальные на подходе.

Несколько минут спустя дверь распахнулась: в комнате повеяло холодом, и на пороге возник Дарью Малкхая. Вид у него был встревоженный. Если бы Ксорве не знала, что он охраняет лагерь, она поняла бы это сейчас: поступь и манера держаться выдавали в нем бойца.

Вслед за ним, держа его под руку, в комнату вошла девушка. Все ее одежды – от перчаток и высокого ворота мантии до меховой оторочки сапог – были белыми, отчего ее зеленовато-коричневая кожа казалась ярче. Из-под белого капюшона на плечи падали две тонкие темные косы. Девушка бесстрастным, немигающим взглядом оглядела комнату. Она напоминала горностая в зимней шубке. Ксорве спохватилась, что смотрит на нее во все глаза, и отвела взгляд.

– Ах да, делегация из Тлаантота, – сказал Дарью. Их прибытие явно вылетело у него из головы. Ксорве стало интересно, что же могло случиться. – Простите, очень утомительный день. Арица?

– Да, конечно, – отозвался священник. Он ушел на кухню и вернулся с большой миской рисовой похлебки. Дарью подвел девушку в белом к дальнему концу стола.

В том, как жадно и сосредоточенно она ела, было что-то тревожное, словно у нее имелся второй рот с острыми зубами.

– Надеюсь, вы оценили гостеприимство Арицы, – сказал Дарью, подсев к Ксорве и Талу. – Он уже прочел лекцию об экономии дров?

Дарью улыбнулся им обоим. Тал улыбнулся в ответ. Ксорве по-прежнему наблюдала за девушкой в белом.

– Это наш адепт, Канва Шутмили, – сказал Малкхая, показав на девушку. – Знаешь, Шутмили, ты можешь поздороваться.

Канва Шутмили посмотрела на них так, будто только что осознала, что у них гости. Жадность во взгляде сменилась надменностью из серии «у меня есть вещи поважнее». Ксорве понятия не имела, кто такие адепты, но она множество раз замечала подобное выражение лица у чопорных университетских ученых в Тлаантоте. Странно было видеть его на лице своей сверстницы.

– Добрый вечер, – сказала Шутмили и на мгновение задержала взгляд на Ксорве. Вид у нее был такой, словно она пыталась опознать какой-то необычный вид мха.

Лагри Арица принес еду остальным и прочитал длинную молитву, поблагодарив множество богов за их милости, словно в попытке извиниться за то, что Шутмили он накормил первой. Стоило ему занять место за столом, как Шутмили обратила все свое внимание на него.

– Ваше преподобие, мы снова видели его…

– Ясно. Не уверен, что сейчас подходящий момент для того, чтобы беспокоить наших гостей своими внутренними делами, – сказал Арица. – Мы обсудим это позже.

Шутмили ответила: «Конечно, ваше преподобие», и продолжила есть похлебку.

Тал был слишком занят наблюдением за Дарью Малкхаей, чтобы заметить это явно подозрительное поведение. Что он себе воображает, негодовала Ксорве.

Остаток ужина прошел спокойно. Шутмили почти не говорила и ни разу не упомянула о том, что же она видела. В конце концов, Лагри Арица проводил Тала и Ксорве в их комнату, так же аскетично обставленную, как и весь дом. Здесь висела еще одна глиняная икона бога-драконоборца с выпуклыми, как рыбья икра, глазами.

Талу пришлось подтянуть колени к груди, чтобы уместиться на узкой раскладной кровати. За последние пять лет он подкачался, но все равно выглядел как растянутый шнурок.

Свернувшись на собственной койке, Ксорве пыталась вспомнить, сколько раз она делила комнату с Талом. Подсчеты утомили ее.

Возможно, Сетенай знал, как сильно они не любят друг друга, но это не помешало ему отправить их на задание вместе. По-видимому, он решил, что им не повредит немного здорового соперничества. И хотя признавать это было неприятно, в присутствии Тала была логика. Он куда лучше ее ладил с людьми. Но все равно она предпочла бы, чтобы Сетенай доверил это задание ей одной.

По сути, не так важно, кто именно принесет ему Реликварий. Счастья Белтандроса Сетеная, как солнца, хватит на всех. Однако у Тала были свои мерзкие причины стать тем, кто вручит Сетенаю Реликварий, а Ксорве была настроена сделать так, чтобы Тал никогда в жизни не добился желаемого.

– Они что-то от нас скрывают, – сказал Тал, едва они погасили свет.

– Да неужели, – отозвалась Ксорве. – Ты бы заметил это, если бы не был слишком занят, строя глазки Малкхае.

– Не суй свой клюв, куда не просят, – отрезал Тал. – Все я заметил. И у меня что-то наклевывалось.

– Ты ничего не добьешься с карсажийцем, – сказала Ксорве. – Они слишком религиозны.

Тал зарылся лицом в подушку.

– Много ты понимаешь.

– Просто не веди себя как болван, – сказала Ксорве.

– Ой, да хватит уже, Ксорве. Это все ради информации. Просто у меня лучше получается ее добыть. Не будь ты такой недотрогой, возможно, ты бы не подозревала меня во всех грехах.

– Информация, – протянула Ксорве. – То есть ты этого хочешь от Сетеная.

Она ожидала, что Тал сразу же на нее набросится. Но вместо этого комнату затопила ледяная тишина, делавшая невозможным продолжение разговора. Преданность Тала Белтандросу Сетенаю давным-давно переродилась в это ужасное замалчиваемое нечто. Вряд ли Сетенай знал об этом, но Ксорве знала. У них с Талом было множество более серьезных причин ненавидеть друг друга: начиная с крепости Псамага их отношения были полны злобы и вражды, но это чувство отравляло их в особенности. Ведь что бы Тал ни делал, он не мог изменить одного: Сетенай выбрал Ксорве лично, а Тала взял к себе в качестве одолжения.

Она тихонько лежала, сожалея о своих словах. Тал умел провоцировать собеседника на грубость, а затем принимать оскорбленный вид. Они должны работать вместе, да помогут боги им обоим.

В конце концов, дыхание Тала стало ровным, и Ксорве убедилась, что он не притворяется спящим. Рюкзак он положил под одеяло и сжался вокруг него, как кулак. Возможно, он боялся, что ночью она будет рыться в его вещах.

Ксорве не спалось. Порой ей казалось, что сон находится по другую сторону стены, и она сможет добраться до него, только если пробьет стену головой. В конце концов, она встала с кровати и снова оделась. Раз уж сон не идет, она может заняться тем, что получается у нее лучше всего: прокрасться куда-нибудь под покровом ночи и подслушать разговоры. Если карсажийцы что-то скрывают, они вполне могут начать обсуждать это после того, как гости уснут.

Она прокралась в коридор. Дверь в центральную комнату была закрыта, и изнутри не доносилось ни звука.

Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь. За столом карсажийская девушка, Шутмили, склонилась над огромной книгой. Вокруг нее лежали многочисленные записи.

Шутмили перевернула страницу и сделала пометку на одном из своих листов. В правой руке она держала ручку с кисточкой – у Парцы была такая же, и Ксорве не разрешалось ее трогать. Время от времени она жевала кончик или крутила ручкой в воздухе. Ладонь у нее была узкой, как эта кисточка, и двигалась плавно, как вода.

Ксорве заставила себя перестать ее разглядывать и, насколько позволяла щель, изучила остальную часть комнаты. Шутмили здесь одна? Ксорве хотелось спросить, о чем она говорила за ужином, но не знала, как это сделать, не выдав собственные скрытые мотивы.

– Можешь войти, – сказала Шутмили, не поднимая взгляда от книги.

Ксорве корила себя за промашку, но сбегать было бы странно. Она вошла в комнату и приблизилась к камину, делая вид, будто ее заинтересовала расписная икона над камином. Бог на ней был изображен как босоногий карсажийский юноша с длинной, спускающейся вдоль тела косой. У дракона были голова и туловище женщины. Ее чешуйчатое тело обвивало груду костей.

– Линарья Аткалиндри уничтожает Зинандур, – сказала Шутмили, и Ксорве подпрыгнула. Ее голос был безразличным, холодным и глубоким, как ледяной колодец. Она не сдвинулась со своего места за столом и по-прежнему держала кисточку в руке.

– Прошу прощения? – переспросила Ксорве.

– Свет уничтожает тьму. Мудрость уничтожает хаос и скверну. Герой человечества уничтожает Отступницу, – улыбаясь, пояснила Шутмили. Улыбка вышла беспомощной, слабой, – казалось, ее вот-вот сдует ветерок, – и сопровождалась пристальным и беспокойным взглядом. – Ты что, никогда раньше не видела?

Ксорве не могла понять, что звучит в ее голосе: снисходительность или искреннее любопытство. Как бы то ни было, прямой вопрос превзошел ее ожидания.

– Вообще-то у нас в комнате висит икона, – сказала Ксорве. – Но эта мне незнакома.

Ксорве помнила, что в Карсаже поклонялись девятерым богам, и что каждый из них управлял разными сферами жизни. Она узнала об этом еще в Доме Молчания, но богов, на ее взгляд, было многовато, и она едва ли помнила их имена.

– Как необычно, – сказала Шутмили. Она посмотрела на свои записи, словно собираясь с мыслями. Ксорве, ненадолго избавленная от ее внимательного взгляда, получила небольшую передышку, но ей почему-то стало досадно, что она не оправдала ожиданий Шутмили. Впервые за долгое время она пожалела, что слушала уроки Парцы вполуха.

– Я мало что знаю о вашей религии, – сказала она.

– Возможно, ты первая в моей жизни, кто о ней не знает, – заметила Шутмили. – Но я редко встречаюсь с чем-то необычным, так что это даже неплохо. – Она обмакнула кисточку в воду, высушила и отложила в сторону, явно решив, что Ксорве заслуживает беседы.

– Так какую же религию исповедуют в Тлаантоте? – спросила Шутмили. Едва ли она насмехалась: Тал порой прикидывался увлеченным, чтобы поиздеваться над ней, но интерес Шутмили явно был неподдельным. Ксорве вспомнила ее поведение за ужином, то, как она сидела, склонив голову, опустив глаза и едва разговаривая. Удивительное преображение.

– Э-э-э-э, – протянула Ксорве. – На самом деле никакую.

Жизнь в Тлаантоте была организована на основе философских принципов, выведенных в далеком прошлом Благородными Мудрецами. Ксорве не удосужилась что-либо узнать о них. Сетенай, похоже, не особенно интересовался ими, а она сомневалась, что смогла бы им понравиться.

– А ты? – спросила Шутмили. – Ты поклоняешься богам Ошаара?

– Нет, – сказала Ксорве, с трудом заставив себя не добавлять «больше нет». Она разозлилась: столько воды утекло, а ее все равно легко было застать врасплох. Прошло целых восемь лет. Все это осталось позади.

Кажется, Шутмили ничего не заметила, иначе ее любопытство было бы не унять.

– А как насчет Белтандроса Сетеная? – она с упоением произнесла это имя.

– Мы это не обсуждали, – ответила Ксорве. – Но мне кажется… если Сетенай однажды встретит высшие силы, сложно сказать, кто моргнет первым.

– Но он ведь поклоняется своему покровителю?

Сетенай относился к Сирене как к влиятельной немолодой женщине, которую можно обворожить. Женщины определенного возраста любили Сетеная, даже если они были гигантскими змеями или зловещими кристаллами.

– Не совсем, – сказала Ксорве, решив, что правдивый ответ – не для ушей Шутмили. – Он получает свою силу от нее. Она получает… наверное, какую-то выгоду.

Шутмили почти беззвучно засмеялась, прикрыв ладонью рот.

– Хм, – заметила она. – Да. В общем и целом, так оно и работает.

– Ты маг? – спросила Ксорве.

– Я адепт, – пояснила Шутмили. Ксорве было незнакомо это карсажийское слово, оно звучало очень серьезно. – Практик, прошедший обучение Церкви.

– Никогда о таком не слышала, – заметила Ксорве, вспомнив реакцию Парцы на магию. Магия отвратительна богам, сказал он. Ксорве тактично не стала повторять это вслух.

– Полагаю, Церковь считает, что лучше обучить нас, – сказала Шутмили.

Неправильно проявлять слишком большой интерес к едва знакомым людям, когда у тебя такая миссия, но Ксорве не могла удержаться. Тот факт, что Шутмили – маг, объяснял ее присутствие здесь, но не объяснял, почему Дарью и Лагри обращались с ней как с чем-то очень хрупким.

– У тебя есть покровитель? – спросила Ксорве, совершенно позабыв о намерении выяснить, что Шутмили увидела во время обхода. – Откуда ты черпаешь силы?

– Ты и правда ничего не знаешь, – произнесла Шутмили так, словно это был комплимент. Она указала на икону. – Восемь из девяти богов Карсажа не отвечают тем, кто им поклоняется. Поделиться божественной силой значит развратить простых смертных.

Этого Ксорве тоже не знала и не была уверена, что понимает. Скорее всего, Сетенай назвал бы это все карсажийской чепухой.

– Любая магия развращает, – сказала Шутмили. – Применение магии нарушает упорядоченную структуру мироздания, потому что маг выходит за пределы возможного… но некоторые рождаются с ней, и в этом есть своя польза. Даже для Церкви. Моя покровительница – покровительница всех магов Карсажа – девятая из Девятерых. Мертвая богиня, – она прикусила губу, возможно, считая, что это прозвучало слишком сильно. – Ну, это спорно с богословской точки зрения.

– То, что она правда мертва? – уточнила Ксорве.

– Равно как и то, правда ли она богиня, – сказала Шутмили с той же слабой улыбкой. – И правда ли она моя. Зинандур. Дракон Карсажа. Отступница. Ты действительно ничего не знаешь?

– Нет, – сказала Ксорве. – Расскажи мне.

– Зинандур была богиней хаоса и скверны. Она восстала против других богов и была изгнана, и она дает нам свою силу, потому что пытается найти путь обратно в миры смертных. Так что, как видишь, мы ходим по лезвию ножа. Использовать эту силу, стараясь не поддаваться скверне, – это… утомительно, – на лице Шутмили застыло нечто среднее между любопытством и печалью. – Вот почему мы боимся ее. Вот почему я боюсь. Я могу стать вратами, через которые она вернется.

Огонь почти догорел, придавая красный отблеск погруженной в полумрак комнате. Наступила тишина, которую нарушали лишь потрескивание углей и завывание ветра где-то вдали.

И тут тишину, как камень, упавший в пруд, разорвал звон сторожевого колокола.

Один звон, другой, а потом постоянный, настойчивый гул. На лестнице послышались шаги – Лагри и Дарью сбегали с верхнего этажа. Канва Шутмили неуверенно поднялась со стула.

Когда Ксорве было десять лет, у одной из жриц от лотоса помутился рассудок – ее нашли в лесу сосущей кровь из шеи оленя. Жрицу привели в Дом Молчания, она была в крови от подбородка до живота, тряслась от возбуждения и призывала смерть на головы всех, кто к ней прикасался. Наконец, ее привязали к кровати в лазарете и привели к ней Ксорве. Несчастная женщина взглянула на Избранную невесту, судорожно вздохнула и умерла. Выражение ее лица не поддавалось описанию.

Теперь Ксорве видела это же выражение на лице Канвы Шутмили.

– Они здесь, – сказала она.

Тело Ксорве среагировало быстрее, чем мозг. Им что-то угрожало, и с этим надо было разобраться. Она бросилась в спальню, схватила меч, и догнала Дарью у двери. Тут же проснувшийся Тал последовал за ней мгновениями позже.

– Что происходит? – спросила Ксорве.

– Чужаки! Чужаки пересекли периметр! – бросил Лагри.

– Мародеры! – воскликнул Дарью, выскочив за дверь с мечом в одной руке и факелом в другой. Ксорве кинулась вслед за ним во тьму.

Дарью, похожий на огненную точку, бежал вниз по хребту. Противники поднимались ему навстречу в свете фонарей, развешанных по периметру. Четверо или пятеро чужаков в лохмотьях медленно, но неуклонно шли, волоча ноги.

Ксорве приблизилась, и внезапно поняла: озарение холодной рукой сжало ее внутренности.

Не мародеры. Воскрешенные. Ни один живой человек так не двигался – спотыкаясь о кочки, едва не падая, теряя омертвевшую кожу.

Их лица были пустыми и изможденными. Сухая кожа обтягивала кости. Веки походили на сучки в стволе дерева. Губы разжались, обнажая острые желтые зубы.

Все они были вооружены большими зазубренными палашами. При виде Ксорве и остальных они одновременно обнажили оружие.

Ксорве схватилась с ближайшим. Тал и Малкхая были где-то рядом, и она надеялась, что они справятся сами. Взмах, выпад, блок. Взад-вперед по хребту, не усиливая натиск, но и не отступая. Воскрешенный двигался медленно, но без устали. В бою ее сознание прояснялось и сужалось, как пучок света – только здесь и сейчас, только этот клинок, только это место, только это положение и замыслы врага. При других обстоятельствах она могла бы наслаждаться этим. Но теперь, в темноте, в незнакомом месте, лицом к лицу с бесстрастной костяной улыбкой ее противника, она мечтала, чтобы все как можно скорее закончилось.

Ксорве почувствовала, как что-то поддается – меч разрубил иссохшие мышцы на шее воскрешенного, и он рухнул. Что бы ни удерживало до этого его кости, стоило ему удариться о землю, как он рассыпался на части. А Ксорве уже искала следующего.

Тал разобрался со своим мертвецом, вместе они уложили третьего. Из долины поднимались все новые воскрешенные. Два – нет, три, – возможно, больше, но Ксорве некогда было задумываться об этом, когда вокруг полно своих забот.

Послышался сдавленный крик и чье-то тело, поскользнувшись, рухнуло на землю. Затаив дыхание, Ксорве обернулась. Над телом Малкхаи стоял воскрешенный в длинной вуали. Захрипев, он ударил Дарью по лицу острием меча.

За спиной Ксорве раздался вопль. Краем глаза она заметила белое пятно – на гору камней взбиралась Шутмили.

Воскрешенные не проявляли никаких эмоций. Язык тела был им недоступен. Пустые глазницы не выдавали их намерений. Однако при виде Шутмили противник Ксорве как будто испуганно замер.

Ксорве воспользовалась этой заминкой, чтобы пробить его защиту и загнать лезвие под торчащие ребра, пронзив остатки плоти внутри. Воскрешенный пошатнулся. Хрящи уже начали распадаться. Ксорве толкнула его, – он рухнул лицом вниз, – и повернулась к следующему противнику, пытаясь разглядеть, что происходит с Дарью Малкхаей.

Малкхая лежал на земле и с трудом дышал. Над ним, повернувшись лицом к Шутмили, стоял мертвец в вуали. Эта воскрешенная была женщиной. Лишенную плоти голову венчали жидкая коса и диадема с железными цветами.

– Ты спасешь его, Адепт? – спросила воскрешенная. Голос ее был сиплым и шелестящим, будто кто-то раздувал мехами огонь в очаге. Малкхая извивался, пытаясь отползти от нее, но воскресшая прижала клинок к его горлу – Ведь так?

Шутмили не стала ей отвечать. Она посмотрела на Малкхаю, скорчившегося на земле. В ее взгляде застыл немой вопрос. Не было нужды произносить его вслух – Можно?

– Давай, – сказал, задыхаясь, Малкхая.

Шутмили сняла перчатки, подняла руку и медленно сжала ладонь, впиваясь ногтями в основание ладони. Лицо ее было бесстрастным, отрешенным, от него исходило яркое сияние. Воскресшая принцесса зашипела, будто ее сжигал огонь, меч выпал из ее рук. Шутмили равнодушно и внимательно смотрела, как воскрешенная пошатнулась и упала на колени.

– Достаточно, Шутмили, – сказал Малкхая, приподнявшись на локтях. – Я в порядке.

Но Шутмили как будто не слышала его. Ее кулаки были по-прежнему сжаты – единственный признак гнева. Воскресшая принцесса корчилась, из ее горла вырывались мучительные хрипы.

– Шутмили! – позвал Малкхая. – Хватит!

На мгновение время замерло, и все застыли, словно подвешенные за хрупкую нить. Ксорве уже давно ничего не боялась, но тут она почувствовала, как к ним тянется древняя тьма. Я могу стать вратами, через которые она вернется…

Другие воскресшие упали как подкошенные и затряслись. Они не могли чувствовать боль. Мертвые не могут страдать. И все же принцесса в вуали дергалась, как жук, застрявший в паутине, под взглядом Шутмили.

– Они мертвы, Шутмили. Оставь их.

Свободной рукой Малкхая слегка потряс Шутмили за плечо: Ксорве почти верила, что прикосновение должно быть обжигающим. Наконец она посмотрела на него, – так зима сменяется весной, – и ее руки повисли вдоль тела.

Раздался звук, похожий на выдох, запахло паленой костью, и воскрешенные рассыпались. Кроме них четверых на холме больше никого не было.

Тал выпрямился, и Шутмили вскинулась, как гончая при виде зайца.

– Что это было? – спросил Тал. По-прежнему стоя ближе к вершине, он повернулся к остальным. Малкхая трясущимися руками обнимал Шутмили. Приоткрыв рот и обнажив крохотные жемчужины зубов, она смотрела в одну точку. На лице ее застыла слепая жажда, как будто свет выжег ее изнутри, оставив лишь пустоту.

– Разберись сам, – бросил Малкхая сквозь сжатые зубы. Ксорве поняла, что он не зол, а напуган.

Малкхая держал ладони Шутмили голыми руками. То ли он был настолько смел, то ли настолько безрассуден, для Ксорве это было одно и то же.

– Возвращайтесь в дом, – сказал он с легкой дрожью в голосе. – Найдите Арицу. У него есть успокоительное…

В доме Арица уже укладывал склянки в сумку. Они вернулись на поле, усеянное костями, где Малкхая укачивал Шутмили в объятиях. Она тряслась так, будто пыталась сбросить кожу.

– Сколько ей дать? – спросил Арица, открыв сумку. В развевающихся белых одеждах он походил на призрака.

– Полную дозу, – ответил Малкхая. – Она перестаралась. – Махнув рукой в сторону останков, разбросанных по холму, он невесело рассмеялся.

Опустившись на колени, Арица влил содержимое флакона в рот Шутмили. В конце концов она перестала дрожать и затихла. Малкхая встал на ноги, легко поднял ее, и молча стал подниматься к дому.

Следом шли Ксорве и Тал. Вокруг простирались мертвые пустоши.

Вернувшись в дом, Арица и Малкхая зажгли лампы, развели огонь и уложили Шутмили на тюфяк в главной комнате. Арица молился вслух. Малкхая мерил шагами комнату и молился про себя.

В конце концов Малкхая пересилил себя и подошел к Талу и Ксорве, будто ограждая от этого священника.

– Вопросы есть не только у вас, – сказал он. – Поговорим утром.

9

Пустой Монумент

Когда на следующее утро Ксорве и Тал появились в комнате, Арица и Малкхая ждали их за столом.

Вид у них был важный, как будто они уже подготовили вопросы к этой встрече.

– Шутмили отдыхает, – сказал Арица, прежде чем они сели за стол и Малкхая налил им кофе.

– Кто она, черт возьми? – спросил Тал. – И почему вы не держите ее на привязи?

Тал привык к тлаантотской магии. К магии Сетеная – чистой, скупой, управляемой. То, что они видели прошлой ночью, таковым не являлось.

Лагри Арица нахмурился, а Малкхая поморщился.

– Шутмили – ценный адепт Церкви, – в конце концов ответил Арица. – Наши адепты – не боевые монстры, а особо почитаемое национальное достояние.

– Я видел, как ваше национальное достояние расщепило девять скелетов, – отрезал Тал. – Откуда нам знать, что вы способны ее контролировать?

– Шутмили воспитывалась и тренировалась при Школе Мастерства в Карадуне. Более десяти лет она была примерной ученицей, – сказал Арица. – Скоро ее кандидатуру будут рассматривать на предмет присоединения к Имперскому Квинкуриату.

По лицу Тала стало ясно, что он прекрасно понимал, о чем идет речь.

– Она ранила вас? – спросил Малкхая. Этим утром он был уже далеко не так дружелюбен. Тал напрасно строил ему глазки.

– Нет, – неохотно признал Тал.

Допив кофе, Ксорве отодвинула чашку.

– Послушайте, – сказала она. – У нас есть проблема поважнее. – Арица и Малкхая безучастно смотрели на нее. – Здесь кто-то есть. Мертвые не воскресают по своей воле. Особенно с такой целью.

– Это умирающий мир, – заметил Арица. – Феномен воскрешения хорошо изучен, и…

– Нет, Ксорве права, – впервые в жизни Тал согласился с ней. – Ночью одна из воскрешенных заговорила. Вы знаете, насколько это маловероятно? Есть даже поговорка об этом: как часто мертвецы рассказывают истории? Так вот, никогда не рассказывают. Кто-то управлял ими, или я полнейший идиот.

Малкхая оперся тяжелым подбородком о крупную ладонь.

– Это так, – подтвердил он. – Она разговаривала с Шутмили. Намеренно ее дразнила.

– В общем, – начала Ксорве, – если я правильно понимаю, мы имеем дело с некромантом, который способен воскресить девять мертвецов и управлять ими на расстоянии.

Даже в Доме Молчания никто не стал бы поднимать мертвецов просто так. Они воскресали в склепах сами по себе, если оставить их надолго. Воскрешать их – все равно что сажать деревья посреди зимы – бессмысленная трата энергии ради вмешательства в естественный процесс.

– Ага, и я уверен, что вы двое уже знали об этом, – сказал Тал. Ксорве едва не одернула его, но сообразила, что он на ее стороне. – Даже если вы не знали про гребаного некроманта, вы точно знали, что там что-то есть. И почему же вы решили скрыть это от нас?

– Что ж, вы тоже были не до конца откровенны с нами, – заметил Малкхая.

– Почему же? – спросила Ксорве, опустившись на стул.

– Сетенай сказал, что пришлет двух ученых. Но если вы ученые, то я императорский цирюльник. Ученые – не в обиду тебе, Арица, – не рвутся в бой и так не сражаются.

– Мы его агенты, – сказала Ксорве. – И можем за себя постоять.

– И вам повезло, что мы можем, – добавил Тал, – иначе тебя бы уже размазало по всему ландшафту.

Резко выдохнув, Малкхая с грохотом ударил кулаком по столешнице. Слова Тала частенько производили такой эффект.

– Малкхая, успокойся, – произнес Арица после долгой неприятной паузы. Вид у него был изможденный. – Да, у нас были подозрения. И мы не собирались скрывать их. Мы могли ошибаться. Все могло закончиться. Теперь уже ничего не поделаешь. Однако… благоразумнее всего будет поделиться друг с другом информацией. Немногие способны справиться с мертвыми. А желающих иметь с ними дело и того меньше.

Арица рассказал о незнакомом корабле, который карсажийцы видели дважды: неделю назад и в ночь прибытия Тала и Ксорве. Ксорве слушала с нарастающей тревогой.

В Доме Молчания они разучивали песенку: «Это дорога мертвых. Это дорога костей». В памяти всплыли все старые песни. Ее охватило ужасное подозрение, и с каждой минутой оно становилось все реальнее. Честно говоря, подозрение это зародилось еще вчера, после встречи с воскрешенными.

Едва ли Сетенай был единственным, кто прочел статью Лагри Арицы. Реликварий был нужен не только ему.

– Вопрос в том, как мы поступим, – сказал Малкхая. – Здесь больше небезопасно. Я считаю, что мы впятером должны взять «Расцвет» и улететь к Вратам. Но… Арица, что скажешь ты?

Священник потер глаза и моргнул.

– Я не хочу бросать этот мир, – сказал он с неожиданной решимостью. – Здесь еще столько работы. Исследовательское управление – не самый веселый отдел Церкви, но мы известны своим усердием.

– Это правда, – сказал Малкхая, явно разрываясь между заботой и раздражением.

– Мы тоже никуда не полетим, – сказал Тал, ужасно растягивая слова. – Нас ждет встреча с Пустым Монументом. И мы видели вещи похуже воскрешенных…

Ксорве пнула его под столом, хотя, кажется, было уже поздно и дальше прикидываться учеными.

– Может, один из нас отправится за подмогой? – предложил Арица.

– Я мог бы, – сказал Малкхая, – однако дорога до Аталкайского узла займет несколько дней. Я с удовольствием сделал бы это, но мне не нравится, что вы с Шутмили останетесь без защиты.

Или наедине с этой шайкой, молча продолжила за него Ксорве.

– Нам не стоит разделяться. – Встав из-за стола, она подошла к окну. В свете утреннего солнца умирающий мир казался светло-серым.

– Согласен, – сказал Малкхая.

– Но ведь нет никаких признаков опасности, – возразил Арица.

– Тебе повезет, если ты получишь предупреждение, – сказал Малкхая. – Мы свое уже получили.

– И даже несколько, – вставил Тал, который никогда не умел вовремя остановиться. Но Малкхая не успел огрызнуться – с лестницы донеслись какие-то звуки. Все замерли. Шутмили опиралась на перила. Ксорве не знала, что именно она успела услышать.

– Доброе утро, – сказала Шутмили.

Арица и Малкхая тут же засуетились, предлагая ей помощь. С лестницы она спустилась, опершись на руку одного из них.

Одетая в чистую белую мантию, Шутмили выглядела посвежевшей, на ее лице застыло то самое выражение полной отрешенности, которое Ксорве заметила прошлой ночью – оно, словно вуаль, отделяло ее от этого мира. Присмотревшись, Ксорве поняла, что то была скорее усталость, нежели надменность. Под глазами Шутмили залегли глубокие лиловые тени, и она потирала руки, будто замерзла.

– Страж, ваше преподобие, я случайно подслушала… – начала она.

– Шутмили, – со страдальческим видом перебил ее Арица. – Не волнуйся. Все будет хорошо.

– Мне нужно восстановить внешний периметр, – сказала она. – Прошлой ночью он был нарушен.

– Это подождет, – сказал Арица. – Мы уже говорили об этом. Тебе небезопасно расходовать энергию после вчерашних усилий.

– Я уже восстановилась, – сказала она.

– Возможно, – сказал Арица, – но мы не знаем, с чем имеем дело, и…

– Именно! – воскликнула Шутмили. Глаза ее мгновенно засияли, как будто она, наконец, проснулась. Эффект был поразительным – казалось, она вышла на солнце из ледяного погреба. – Я слышала. Где-то засел опасный некромант, и нам нужно защититься от него. Без периметра мы не получим предупреждения…

– Наша главная задача – обеспечивать твою безопасность, Шутмили, – сказал Малкхая.

Шутмили опустила глаза и продолжила, не повышая голоса и не глядя на двух мужчин:

– Нет. Ваша главная задача – защищать других от меня. Я представляю собой разумный риск, и незачем держать меня здесь, если от меня нет пользы. Когда я ничего не могу делать, я становлюсь просто риском.

Крепко сжатые в кулаки руки выдавали сильное напряжение.

– Нет смысла сидеть здесь и ждать, – продолжила она. – До этого мы ждали, и это не уберегло нас от нападения. Нужно выяснить, чего они добиваются, и остановить их.

– Кто бы это ни был, они прилетели за тобой, – сказал Малкхая. Арица дернулся. – Я знаю. Но нам нужно быть честными с ней. Шутмили, некоторые люди, ммм, возможно…

– Да, я знаю, – сказала она. – Некоторые люди хотели бы похитить меня и заставить служить себе. Но Церковь верит, что я способна с этим справиться, иначе я до сих пор находилась бы в стенах Школы Мастерства, в полной безопасности. Я подспорье. Используйте же меня.

На лице Малкхаи отразились досада и сомнение. Лагри Арица сохранял бесстрастное выражение.

– Никто лучше меня не знает, как много ты тренировалась и как усердно работала, – сказал Арица.

Шутмили обмякла в кресле, прикрыв глаза. Ксорве ощутила острый прилив сочувствия. Она помнила, каково это, когда тебя ни на миг не оставляют без присмотра. Даже в детстве это очень угнетало Ксорве. Шутмили же была взрослой женщиной, и у нее не было склепа, куда можно было сбежать.

– Отступница обманет тебя, – продолжал Арица. – На каждом шагу она будет уверять тебя, что ты поступаешь правильно, что твое начальство слепо и заблуждается, что твоя жизнь должна быть устроена в клетке, а не в святилище. Ты не должна ей поддаваться.

Тал закатил глаза. Ксорве знала, о чем он думает: пусть карсажийцы сами разбираются со своими проблемами, а они вдвоем отправятся к Пустому Монументу. Но, насколько могла судить Ксорве, проблемы у них были общие.

– Послушайте, – сказала она. – Вы были правы. Мы были не до конца откровенны с вами.

– Ксорве, что ты творишь, – сквозь зубы пробормотал Тал.

– Сетенай послал нас в этот мир на поиски артефакта в Пустом Монументе, – продолжала она, не обращая на него внимания. – Возможно, некроманту нужна Шутмили, но есть вероятность, что он ищет то же, что и мы.

Лагри Арица растерянно моргнул.

– Это древний мир Карсажа, – начал он. – Любой артефакт, найденный здесь, должен принадлежать…

– Погоди, Арица, – перебил его Малкхая. – Продолжай.

– Шутмили права, – сказала Ксорве. – Мы должны напасть до того, как он найдет то, что ищет. Если мы опоздаем, мы уже ничего не сможем сделать.

Это был почти что блеф. Она не знала, сколько времени или усилий потребуется, чтобы открыть Реликварий, но нужно было как-то расшевелить их. Карсажийцы знали, где расположен Пустой Монумент. Без них Талу и Ксорве придется искать наудачу. А если Реликварий и впрямь находится в этом мире, они просто не могут позволить кому-то опередить их.

Кажется, до Тала начало доходить.

– Да, – подхватил он, – они будут приходить и нарушать периметр, когда им вздумается. Если вы хотите остаться в этом мире, нужно делать что-то сейчас. И мы можем помочь.

Шутмили недоверчиво посмотрела на Малкхаю. Тот расправил плечи.

– Это небезопасно. Я по-прежнему считаю, что мы должны улететь отсюда.

– Возможно, это мудрое решение, – сказал Арица, – но…

– Ваше преподобие, – обратилась к нему Шутмили, вероятно, чувствуя, что его легче переубедить. Ксорве оценила это. – Этот мир – часть нашей истории. Разве возможность защитить его не стоит некоторого риска?

Выстрел попал в цель. Арица медленно кивнул, напоминая улитку, которая выглянула из панциря.

– Возможно, мне стоит отправиться туда, – сказал он. – А ты останешься здесь с Малкхаей.

Шутмили вздохнула, но больше ничем не выдала разочарования. Больно было это видеть. Ксорве подумала о том, какой скучной была ее жизнь, раз она так отчаянно рвется к опасности.

– Арица, ты же знаешь, что я не отпущу тебя одного, – сказал Малкхая.

Ксорве оставила их договариваться и отправилась собирать вещи. Рано или поздно Малкхая осознает, что ему придется либо оставить Шутмили одну в доме, либо отправить Арицу к Монументу с сомнительной охраной в лице Тала и Ксорве. В итоге они отправятся туда все вместе.

Ей не нравилось манипулировать карсажийцами – во рту остался горький привкус, – но ей до смерти надоели этот ледяной мир и общество Тала, и, что хуже всего, ее мучили подозрения, что она знает, кого именно они найдут возле Монумента.

Все те годы, что прошли после путешествия в Эчентир, Оранна никак не давала о себе знать, но Ксорве ничего не забыла. Летучие мыши, книги, послания, перетянутые веревкой, – все это наводило ее на размышления. Каждое воспоминание сопровождалось тревогой и любопытством. Думать о том, что жизнь в Доме Молчания шла своим чередом, что там появлялись новые лица, было все равно что смотреть на упавшее дерево и размышлять о копошащихся под ним мокрицах. Стоило бы выкинуть все это из головы, но в глубине души она хотела знать, что там происходит, пусть даже это знание причиняло боль.

То же самое чувство Ксорве испытывала, когда старалась понять, что же было между Оранной и Сетенаем. Сетенай редко вспоминал о ней – и никогда с нежностью. Поэтому Ксорве полагала, что в Эчентире, если не раньше, между ними все было кончено.

Она отогнала эти мысли. Все предельно просто. Если Оранна здесь и собирается украсть Реликварий, значит, она враг Ксорве, а Ксорве уже научилась с этим справляться.

«Расцвет», размером с рыбацкую лодку, был оснащен двумя красными навесами и тихим алхимическим двигателем. Домик и сторожевая башня исчезли внизу, когда корабль отчалил и взмыл в небо. Серая пустошь уступила место озеру, холмам и хребтам, напоминавшим с высоты наброски углем. Единственными цветными пятнами были флажки вдоль охранного периметра, но вскоре и они исчезли из виду.

Арица и Малкхая управляли кораблем. Тал, которому надоело общество, склонился над бортом. Ксорве и Шутмили остались в каюте одни.

Шутмили свернулась клубочком на скамье с подушкой. Интересно, не укачивает ли ее, подумала Ксорве. При обычных обстоятельствах Ксорве была бы рада молчанию, но она все еще не понимала, как относиться к Шутмили. Ее поразило, как адепт отстаивала свою позицию перед двумя мужчинами. Ей было чему поучиться у Шутмили.

– Ты уже бывала в Монументе? – спросила Ксорве после долгой паузы. Многие ее знакомые прекрасно умели выведывать чужие тайны, но она была не из их числа. В теории требовалось завести беседу и направить ее в нужное русло.

– Да, – сказала Шутмили. – Мы втроем были там несколько месяцев назад. Но, боюсь, далеко мы не заходили. Просто осмотрели местность и верхний уровень. Доктор Лагри хотел сначала разобраться с имеющейся информацией. Я помогаю ему с переводом. Вообще-то я подготовила кое-что для его статьи, – кажется, ты читала ее?

– Э-э-э, – протянула Ксорве. – Не особенно.

Шутмили слегка улыбнулась ей.

– Так я и думала, – сказала она. – Будь ты настоящей студенткой, ты бы из кожи вон лезла, чтобы рассказать мне обо всех надписях, которые перевела ты.

Ксорве моргнула от удивления.

– Ты права, – сказала она. – Иногда Сетенаю нужен тупой инструмент. Это как раз я.

– По сути это все мы, – мягко сказала Шутмили. – И он послал тебя выкрасть нечто ценное, относящееся к культурному наследию Карсажа?

– Мм, – согласилась Ксорве. – Да. Ну, что-то вроде.

– Не волнуйся, – сказала Шутмили. – Этот мир вымер задолго до возникновения Карсажа. Едва ли это наш мир.

– То есть ты слукавила? – спросила Ксорве. – Насчет защиты части вашей истории и все такое?

– Конечно, нет! – возмутилась Шутмили, но затем вспомнила, с кем разговаривает, и виновато опустила глаза. – Это во многом правда. Просто я не хочу уезжать. Страж Дарью хочет отвезти меня домой. Возможно, он прав, но… Мне просто нужно еще немного времени.

– На переводы. – Ксорве вспомнила, как в свое время работала над текстами Парцы, и задалась вопросом, как кто-то может испытывать энтузиазм при этом, но Шутмили явно была необычной.

– Да, – сказала Шутмили. – Я столько над ними работала. Это важно. У нас есть ответственность перед прошлым – и перед будущим: мы должны спасти все, что можно, пока этот мир еще существует. – Она пристально посмотрела на Ксорве, словно пытаясь удостовериться, что та над ней не смеется, а затем опустила взгляд. – Я всего лишь хочу сделать это хорошо, ведь скорее всего это последнее, что я сделаю под своим собственным именем.

– О чем ты? – спросила Ксорве.

– Это задание мне дали, просто чтобы занять меня до экзамена в Квинкуриат, – сказала Шутмили. Заметив выражение на лице Ксорве, она добавила: – Ой, ты же не знаешь…

– Прости, – сказала Ксорве, сдерживая улыбку: Шутмили горела желанием все объяснить.

– Квинкуриат – это самые могущественные адепты Карсажа. Я готовилась к этому с самого детства. Я всегда хотела присоединиться к квинкурии Рубина и изучать новую магию – создавать новые устройства, – но я не против любой квинкурии, честно, даже не против Кедра – это гражданское строительство… – она сделала паузу. Ксорве никогда не видела ее в таком восторженном состоянии. – Прости. Я слишком тороплюсь. Я просто не привыкла говорить с кем-то, кто вообще ничего об этом не знает.

– Все в порядке, – сказала Ксорве. Шутмили начинала казаться обычным человеком, стоило ей прийти в возбуждение. Вернее, почти обычным: Ксорве не знала никого, кроме Сетеная, кого так волновала бы магия, а Сетеная никто не назвал бы обыкновенным. – Продолжай.

– В Квинкуриате состоит определенное количество адептов, – сказала Шутмили, не нуждавшаяся в дополнительных просьбах. – Они работают в командах по пять человек. Место для меня освободится только тогда, когда кто-нибудь из них умрет, поэтому меня пока отправили сюда, чтобы я не растеряла навыки.

– Они явно не сомневаются, что ты пройдешь экзамен, – сказала Ксорве. – Ты кажешься умной.

– Ну, мне нельзя расслабляться, – сказала явно польщенная Шутмили. – То есть мне кажется, что я пройду. Наверное. Но понимаешь – это моя единственная задача, мой единственный путь, и я хочу сделать все как можно лучше. Работа здесь важна, но это всего лишь один из древних миров. В общей картине мира это всего лишь деталь, я понимаю это. И когда я присоединюсь к квинкурии, у меня будут более важные задачи – те, что будут иметь значение для всего Карсажа. Но это единственная работа, которая доверена лично мне. И я хочу сделать все, что в моих силах.

– Да, – кивнула Ксорве, – я понимаю.

В конце концов, все они здесь делали все, что было в их силах. План был простой – приехать, найти, уехать – и не было никаких причин что-то менять. Быстро и чисто – как удар ножом. Но Ксорве искренне надеялась, что они не причинят карсажийцам слишком много вреда.

Пустой Монумент представлял собой сплошной массив черного камня – он был невысоким, но очень широким, и располагался на дне чашеобразной долины. С воздуха казалось, что он природного, а не рукотворного происхождения, что над ним поработали стихии.

Долину окружала стена из сухих камней. «Расцвет» приземлился на возвышении с наружной стороны. Все пятеро высадились и направились к стене. Никаких признаков присутствия чужих или вражеского корабля. Ксорве спрашивала себя, не ошиблась ли она. Как бы там ни было, они не могли позволить себе потерять бдительность.

За проемом в стене воздух был неподвижен. Тонкий туман стелился по стылой земле и по могилам – курганам и низким камням, сбившимся, словно птицы на туманном берегу вокруг громадного острова Пустого Монумента.

Они пробрались между могилами к широкому, щелевидному входу в Монумент, Малкхая и Шутмили осмотрели внутренний дверной проем на предмет оберегов.

– В прошлый раз мы ничего не нашли, но лучше перепроверить, – сказал Малкхая. – Если верить Арице, Предтечи не меньше нашего любили охранные периметры.

– Меня больше беспокоит некромант, – сказала Ксорве у них за спиной. Без помощи живых мертвецы не смогли бы причинить им вред.

– Согласен, – сказал Малкхая. Едва он понял, что экспедиции не избежать, как тут же начал добросовестно готовиться. Шутмили и Арица всерьез прислушивались к нему. Возможно, этого ему было достаточно.

Убедившись, что дверной проем безопасен, он выпрямился. Перед ними зиял вход в Монумент. Хотя двери не было, разглядеть можно было лишь то, что находилось в нескольких футах от проема: силуэт лестницы, ведущей вниз, – а дальше темнота.

Они зажгли лампы и вошли в Пустой Монумент. Шаги заглушала мягкая неприятная прохлада. Свет, струящийся из проема, быстро потускнел, их сопровождали лишь огоньки пяти покачивающихся ламп и звук собственных шагов. Малкхая напевал что-то себе под нос, чтобы унять тревогу.

Ксорве провела кончиками пальцев по поверхности стены, чувствуя холод даже сквозь перчатки. На стенах был вырезан узор из пересекающихся линий: изогнутые и прямые чередовались между собой.

– Это надпись, – сказала Шутмили, покачиваясь рядом, будто бледная медуза.

– Это одна из ритуальных надписей Предтеч, – добавил шедший позади Арица.

– Что там написано? – спросила Ксорве.

– Это похоронная песнь или посвящение мертвым, похороненным здесь, – сказал Арица. – Нас просят отдать дань уважения.

Спустившись по лестнице, они дошли до ряда простых узких камер. Иногда карсажийцы просили идти цепочкой или двигаться вдоль стен. С ними не спорил даже Тал.

– Кошмарное место, – пробормотал он, догнав Ксорве, когда карсажийцы остановились, чтобы рассмотреть резьбу на стенах. – Когда уже мы сможем их бросить?

– Мы останемся с ними, – сказала Ксорве. – Безопаснее держаться вместе.

– Если священник еще раз попросит меня смотреть под ноги, я столкну его с лестницы, – пробормотал Тал, и Ксорве сочла это согласием.

Они вошли в большой зал, стены которого покрывали неразборчивые надписи. В свете фонарей резьба, казалось, пульсировала и двигалась. Отсюда начинали разветвление с полдюжины огромных коридоров, в каждом из которых виднелись сотни проемов без единой двери.

– Главный атриум, – радостно сообщил Арица. Казалось, он забыл, что они ищут врага. – Мы считаем, что это строение служило своего рода королевским мавзолеем. Представителей младших ветвей хоронили на верхних уровнях. Чем ниже мы спускаемся, тем более благородные мертвецы ждут нас.

Каждый пустой дверной проем вел в комнату, где стоял простой каменный саркофаг.

– Число этих захоронений, как правило, кратно двенадцати, – заметил Арица. – Похоже, оно было для них священным. Не удивлюсь, если здесь мы насчитаем по меньшей мере двенадцать тысяч!

В саду Дома Молчания послушницы держали улей. Однажды Ангвеннад показала Ксорве маленькие шестиугольники, тщательно закупоренные для того, чтобы защитить личинок внутри. Это место напомнило ей об ульях. Ксорве представила, как Предтечи запирают толстых извивающихся мертвецов в гробах, а из них вот-вот вылупится нечто огромное и чужеродное.

Миновав ряд маленьких гробниц, они оказались в бесконечных сотах из комнат и проходов, в устройстве которых некогда был свой замысел. Все пути выглядели одинаково. Коридоры переходили один в другой и пересекали друг друга, и вскоре стало ясно, что они ходят кругами. Стоило Ксорве задуматься об этом, как ее начало подташнивать.

– Здесь слишком много пространства, – сказал Тал. Он стиснул челюсти и уперся кулаками в бедра. Ему всегда было трудно с таким справляться. При другом раскладе Ксорве воспользовалась бы этим шансом, чтобы поддеть его, но сейчас она и сама была на грани.

– О, да, обычное веселье, – безрадостно сказал Малкхая. – Такое часто случается в древних местах, когда заходишь слишком далеко. В прошлый раз мы повернули обратно где-то здесь, – добавил он с надеждой.

– Так действует смерть в этом мире, – сказал Арица. – С богословской точки зрения, это что-то вроде истончения. Мир теряет устойчивость.

– Время и пространство освобождаются от оков, – вставила Шутмили. Должно быть, это была какая-то цитата, потому что ее слова ничуть не встревожили карсажийцев.

– Само по себе это не опасно, – заверил Малкхая.

– Ну и ну, – сказал Тал. – Рад это слышать!

– Здесь наши знания заканчиваются, – сказал Арица. – Мы не представляем, что нас ждет впереди.

Они спустились по другой лестнице. Внизу было еще больше гробниц, расположенных вокруг центрального зала. Одну из стен покрывал гладкий как зеркало слой обсидиана. Перед ним располагались каменный постамент и резервуар, до краев наполненный черной водой.

– Впечатляюще, – сказал Арица, замерев перед обсидиановым зеркалом. На поверхности играл свет от фонаря. – Как любопытно! Это явно предтеча карсажийского храма! Подношение – блюдо – жертвенная яма – великолепно.

Здесь они устроили небольшой привал: Арица делал заметки, а остальные перекусили.

– Как думаешь, если я помочусь в углу, – пробормотал Тал, – будут ли все двенадцать тысяч призраков вечно преследовать мой член?

– Да, – отрезала Ксорве. – Держи его в штанах. Фыркнув, он отошел – вероятно, в поисках места, где можно облегчиться, не вызывая гнева призраков.

Шутмили подошла к зеркалу за спиной Арицы. Увидев себя, она замерла, будто в ожидании какого-то движения. Но отражение спокойно смотрело на нее. Глаза как колодцы тьмы, белоснежные перчатки. Ксорве вспомнила, как выглядела Шутмили, когда воскрешенные напали на лагерь, и вздрогнула.

Внутри Монумента было тихо: тишину нарушали лишь звуки их шагов и дыхания, слабое металлическое потрескивание горячих ламп и скрип карандаша Арицы. Ветра не было. Не скрипели петли. Дерево и металл давным-давно сгнили и заржавели. Остался лишь камень.

И тут из-за дальней двери раздался крик.

Ксорве схватила меч и бросилась на звук, укоряя себя за то, что выпустила Талассереса из поля зрения.

Но почти тут же на него наткнулась. На Талассереса никто не нападал. Он нисколько не пострадал. Он стоял над свежим трупом в одной из погребальных камер.

Это был молодой ошаарец, очень красивый и совершенно точно мертвый. Тело его аккуратно положили на саркофаг. Он был совершенно голым, с венком из белого шиповника на голове. Кожа его была серой – такой бледной, словно тело вырезали из льда: иллюзию нарушали лишь темные и недавно обмытые жертвенные раны. На лице его застыла печать спокойствия, и на теле не было никаких следов насилия, кроме двенадцати аккуратных швов, которыми от клыка до клыка был зашит рот. Символ сомкнутых уст.

– Это они, – истерично прошептал Тал. – Это они, так ведь? Твой культ смерти. Твой народ. Я должен был догадаться.

Ее первым побуждением было начать все отрицать. Тал слишком много знал о ее прошлом и никогда не упускал шанса посыпать соль на рану, но теперь в его голосе не слышалось насмешки. Он был прав.

Хорошо хоть, что этот мальчик был слишком молод для того, чтобы Ксорве могла его знать. У нее даже не хватило духу поиздеваться над Талом за его слезы.

Ксорве припомнила, чему ее учили. Неназываемый находился глубоко под Святилищем, в своей земной обители в священной горе. Чтобы использовать его силу так далеко от дома, нужно было проложить для нее путь. И самым верным способом был именно этот – ритуал жертвоприношения.

Выпрямившись, Тал выдавил из себя циничный смешок.

– А они всерьез к этому относятся, да? – сказал Тал. – У них крепкая вера. И чем же им может помочь бог смерти?

Ксорве промолчала. Объяснять что-то Талу было все равно что бросить кошке клубок шерсти.

– Нет, ты мне скажи, – настаивал Тал, улыбаясь неестественной улыбкой, которая больше напоминала судорогу. – Мне правда интересно. В чем вообще смысл? Молись Неназываемому, и в следующей жизни он отдаст тебе всех младенцев на съедение?

В камеру вбежали Малкхая и Арица.

– Клянусь Матерью всех городов, – выдохнул Арица и опустился на колени рядом с мертвым мальчиком. Ксорве показалось, что он плачет, но чуть позже она поняла, что он молится, оперевшись руками о бедра.

– Проклятье, – механически выругался Малкхая. – Вы только посмотрите на это. Что за… – Он сглотнул и выпрямился. – Нужно его сжечь. Хотя бы это мы сможем для него сделать.

– Мы не сжигаем наших мертвецов, – не раздумывая отозвалась Ксорве. Его стоило бы вернуть домой и похоронить в крипте, что под Домом Молчания, как подобает после подобного жертвоприношения. Нет никакого смысла так переживать. Она его даже не знает. – В смысле, ошаарцы не сжигают, – добавила она. Бедный мальчик, о его теле позаботятся чужаки и предатели.

Ксорве читала о ритуале жертвоприношения, но никогда не слышала, чтобы кто-нибудь проводил его на самом деле. Это беспокоило ее по многим причинам. Едва ли отдаленные леса Ошаара настолько кишели благочестивыми юными девственниками, что кто-либо мог позволить себе пускать им кровь, когда вздумается. Их враг – некромант – должно быть, полностью полагался на силу Неназываемого. В этом был смысл. А как иначе, если вы собирались воскресить армию мертвых и напасть на карсажийский лагерь?

Неужели это действительно Оранна? Ксорве вынуждена была признать, что это более чем вероятно. Ей с трудом верилось, что настоятельница Санграй могла одобрить такую экспедицию или позволить Оранне принести в жертву послушника, но, быть может, все давно изменилось. Ксорве была тогда слишком юной, чтобы обращать внимание на расстановку сил в Доме Молчания. Трудно было представить, как хранительница архивов зашивает мертвецу губы – но не невозможно.

Лагри Арица выпрямился и вздохнул.

– Бессмысленно, – пробормотал он. – Напрасное надругательство. – Он перевел взгляд на тело и снова вздохнул. – Что ж, ты была права, – заметил он. – Наш враг здесь.

В его голосе слышалось явное разочарование.

– Ксорве, – сказал Тал. Она не отозвалась. – Нет, послушай, – продолжал он. Он протянул руку, словно собираясь схватить ее за локоть, но затем передумал.

– Отстань, Тал. Прибереги свои остроумные шутки для Сетеная, когда мы вернемся.

Она отодвинулась от него, не отрывая взгляда от мертвеца. Ее не покидало ощущение, что они что-то упустили. Не заметили какую-то явную ловушку. Ксорве снова посмотрела на жертвенные раны, пытаясь понять, не зашифровано ли в них некое послание.

– Да послушай же, ты, идиотка, – зашипел он.

– Заткнись, Тал, – сказала она. Нервы звенели, словно колокол сторожевой башни. Что-то было не так. Во всем этом было что-то ужасно неправильное. – Я думаю, это отвлекающий маневр. Они хотят сбить нас с толку.

– Именно это я и пытаюсь сказать! – воскликнул он. – Где, черт возьми, девушка?

Атриум был пуст. В коридорах стояла тишина. Шутмили исчезла.

10

Подземное божество

Дарью Малкхая готов был обыскать все двенадцать тысяч погребальных камер в поисках Шутмили. Казалось, он собирался заглянуть внутрь каждого саркофага, и если бы не Тал, Ксорве отважилась бы предложить ему помощь. В конце концов, Лагри Арица крепко схватил его за руку.

– Малкхая, – сказал он. – Остановись.

– О чем ты? Мы должны найти ее! – воскликнул Малкхая. Он хотел вырваться, но боялся сделать старику больно. Вместо этого он поспешил дальше, таща за собой Арицу.

– Наверняка ее схватил некромант, – сказал он. – Она не ушла бы сама.

– Криками и выламыванием дверей ее не вернешь, – заметил Арица.

– А вдруг она…

– Даже если так, мы ничем не можем ей помочь, – сказал Арица, увлекая Малкхаю в сторону атриума. – Если она мертва, то она покоится с миром. Если она поддалась скверне, спешка нам не поможет. Если она жива, мы должны действовать с умом.

Тал и Ксорве держались позади. Тал потянул ее в угол атриума. Его трясло, уши у него дергались как у испуганного кролика.

– Она могла заблудиться, – сказал он, оглядываясь через плечо. – Если бы я жил с этими придурками, я заблудился бы при первой же возможности.

Всего несколько часов назад Шутмили сидела рядом с Ксорве в катере, горя желанием проявить себя. Что, если там, где она сейчас, ей страшно или больно?.. Ксорве отогнала от себя эти мысли. Тревога еще никому не помогала.

Тал беспокойно переминался с ноги на ногу.

– Давай бросим их, – сказал он. – Они нам больше не нужны. Мы здесь ради Реликвария, а не для того, чтобы искать какую-то…

– Уймись. То, что ты завизжал при виде трупа…

– Ой, да пошла ты, – сказал Тал, безуспешно пытаясь успокоиться.

– …еще не значит, что я перестала соображать.

Казалось, Тал вот-вот заорет. Лучше сбавить обороты.

– Подумай сам, – сказала она. – Очевидно же, что тот, кто схватил Шутмили, тоже ищет Реликварий, и… послушай… – Она набрала в грудь воздуха. Пора рискнуть. – Сетенай хоть раз упоминал при тебе Оранну? Ну, это одна из его старых друзей…

При других обстоятельствах она бы немного помучила Тала намеками на то, что Оранна тоже претендует на интерес со стороны Сетеная. Может, и к лучшему, что времени на это не было.

– Наверное, – сказал Тал, слегка остыв. – Что-то припоминаю. Черт, ты думаешь, это она?

– Может быть, – сказала Ксорве. – Я встречала ее. Она серьезный противник.

– Ты правда считаешь, что она убила того мальчика? Она же вроде хранительница архивов.

– Она из Дома Молчания, – призналась Ксорве, уже не считая такой хорошей идеей решение поделиться подозрениями с Талом. – У нас… у них приняты жертвоприношения.

– Огоооооо, – с презрением протянул Тал, не в силах скрыть дрожь в голосе. – Старый добрый Дом Молчания. Ты, должно быть, ждешь не дождешься встречи. Вы наверняка чувствуете себя тут как дома, – он указал рукой на многочисленные гробницы вокруг. – Того и гляди, закатите вечеринку, обжимаясь с трупами.

При виде Арицы он замолчал.

– Я буду ждать здесь, – сказал Арица. Он выглядел старше и казался более изможденным, чем раньше. – На случай, если Шутмили просто заблудилась. – Но он явно мало в это верил. – Ее значение для Церкви и Карсажа трудно переоценить. Готов заверить вас в нашей благодарности и щедрости Церкви, если вы согласитесь сопровождать Малкхаю в его поисках на нижнем уровне.

Воздух в Пустом Монументе был неподвижным. На протяжении многих столетий это место было запечатано, оставаясь в полном покое. Все, что могло истлеть, истлело, от мертвецов в могилах остались лишь лохмотья и кости, но монумент по-прежнему стоял.

Что-то сохранило его.

Что-то скопилось здесь, как роса в расщелинах скалы, когда Неназываемый обосновался в недрах священной горы. Какая-то древняя сила, сгустившись, терпеливо ждала во тьме.

Ксорве и ее спутники одновременно почувствовали это, словно услышали голоса на ветру.

– Здесь что-то есть, – сказал Малкхая.

Они кивнули. Ксорве и Тал провели достаточно времени рядом с Сиреной, чтобы распознать это чувство.

Они привлекли внимание кого-то могущественного и нездешнего. Где-то в глубине этот кто-то ждал и прислушивался – выжидая, копя силы, наблюдая.

– Истончение, – произнес Малкхая. – Да будь оно проклято. Я думал, это оно всему виной. Такое случается, когда умирают миры, но здесь что-то другое.

– Божество, – сказала Ксорве. Прикидываться было бессмысленно.

– Ага, – сказал Малкхая. – Когда нечто подобное оседает, решив превратить место в свою обитель, оно тем самым искажает его. Опустошает его изнутри, как ленточный червь. Так же они поступают и с…

Он замолчал, явно не желая продолжать. Но все они и без того знали, как боги поступают с людьми.

– Мы разберемся с этим, когда окажемся там, – сказала Ксорве, следуя вниз по коридору и минуя бесконечные дверные проемы и проходы, которые перетекали один в другой.

Через несколько минут Малкхая снова замер, с трудом моргая, будто пытаясь вырваться из объятий сна.

– Чувствуете дым?

Сладкий, тяжелый и такой знакомый. Внутри у Ксорве все перевернулось. Это был не древесный дым, а горящий лотос. Воспоминания буквально ослепили ее. Падение сквозь тьму – лица в зале Дома – молитвы к Неназываемому…

– Куда ты лезешь, придурочная, – прошипел Тал, и она осознала, что идет прямо на источник запаха.

Аромат вывел их к длинной галерее, которая змеилась вдоль отвесной стены. Внизу находился большой зал, но в темноте было невозможно что-то разглядеть. Из его недр поднимался аромат лотоса.

Галерея не была огорожена. Сорвешься – и каплей полетишь на каменный пол далеко вниз. Они медленно шли вперед, плотно прижавшись к стене. И тут, едва не ослепив их, в зале вспыхнула пара светильников, высветив две фигуры в дверном проеме на тридцать футов ниже галереи. Ксорве, Талу и Малкхае негде было скрыться. Они присели на корточки, вжавшись в стену. Но это не сильно помогло: достаточно было поднять взгляд, чтобы заметить их.

Две фигуры прошли к центру зала. Первой была ошаарка, невысокая, но статная. Распущенные длинные волосы падали на спину блестящей волной. Клыки, покрытые чеканным серебром, сверкали в свете лампы, и двигалась она с несомненной целеустремленностью и уверенностью. Женщина подняла светильник, и Ксорве отчетливо разглядела ее лицо.

Это была хранительница архивов Дома Молчания. Это была Оранна.

Это открытие не принесло Ксорве удовлетворения. Вместо этого внутри зазвенел сигнал тревоги. Бешеный пульс отдавался в горле.

За Оранной, точно птенец за лебедем, следовала другая женщина, одетая в знакомое желтое одеяние. Она несла факел из стебля лотоса.

Значит, не только Оранна, но и целый отряд из Дома Молчания. И Ксорве придется встретиться с ними в одиночку.

– Кажется, она просыпается, – сказала служительница. Ксорве узнала ее, но не могла вспомнить имя женщины.

– Да? Она заговорила? – голос Оранны был все таким же мелодичным, но неприветливым. Ксорве глубоко вздохнула и впилась ногтями в ладони под плащом, твердя про себя – хорошо, что ее подозрения оказались правдой и теперь у нее больше информации.

– Только что-то бессвязное, – ответила спутница Оранны. – Прикажете жечь еще лотос?

– Нет, – сказала Оранна. – Я хочу поговорить с ней. Приведи ее сюда.

Итак, Шутмили держали где-то в бессознательном состоянии, и она не способна за себя постоять. Ксорве помотала головой. Тал не так уж неправ: у них своя цель. Здесь справится Малкхая. Адепт – не ее ответственность.

Оранна и послушница исчезли из поля зрения, их лампы погасли одна за другой, стоило им скрыться во тьме.

Поднявшись на ноги, Ксорве повернулась. Тал тем временем, схватив Дарью Малкхаю за шею, зажимал рот стража руками. Малкхая вцепился в край галереи, будто собираясь спрыгнуть вниз.

– Тихо, – резко прошептал Тал. – Ты с ума сошел? Совсем, черт тебя дери, спятил?

Малкхая вырвался из захвата.

– Шутмили у них, – сказал он удивительно спокойным голосом для человека, только что побывавшего в объятиях Талассереса.

– Я догадался. А это – большой и страшный некромант, от которого у вас всех так коленки дрожали, – сказал Тал. – И что ты собирался сделать, упасть ей на голову, как на гребаную наковальню? Ты же просто-напросто разобьешься! Вот дерьмо, какие же вы все тупые.

Тал обожал затевать шумные и бесполезные споры в самый неподходящий момент. Ксорве вознесла хвалу Неназываемому за то, что Малкхая, похоже, привык делать то, что ему говорили, и не стал возмущаться.

– Хорошо, – сказал Малкхая. – И что тогда?

Ксорве уже шла по галерее. Впереди виднелась дверь.

– Спускаемся, – сказала она Талу. – Давай.

Оранна дожидалась свою пленницу внизу. Это была самая глубокая часть Пустого Монумента, естественная пещера, которую расширили, сделав несколько ярусов для сотен зрителей. В центре зала было вырыто углубление, откуда ступеньки вели к жертвенной яме. Вода в яме никогда не замерзала, по ней никогда не пробегала рябь. Ее гладь походила на черное зеркало.

Оранна остановилась посмотреть на свое отражение, золотую тень на поверхности воды. Уже тридцать шесть лет она черпает силу у Неназываемого, не давая ему размыть ее плоть и кости, – и при этом она хорошо выглядит. Исхудала, но все равно хороша. И это не тщеславие, сказала она себе, – если, конечно, не считать тщеславием удовлетворение от с трудом заработанных достижений.

За жертвенной ямой находился огромный обелиск изо льда или полупрозрачного камня. Вершина его была неровной, как будто он был обломком еще более грандиозного сооружения. Казалось, он обозревал пещеру пустым взглядом статуи. Неподвижной, нечеловеческой, но живой. Это было сердце монумента, место, где бог, отдыхая, напевал.

И такой была его песнь – одна, бесконечно повторяемая нота:

За пределами твоего зрения, твоих чувств,

твоего понимания: вот я.

Приди ко мне и отдохни.

Возляг во тьме.

Позабудь обо всех своих заботах.

Спи, ты же так сильно этого хочешь.

– Заткнись, – процедила Оранна. Она вдоволь наслушалась этой песни с тех пор, как неделю назад они прибыли к Пустому Монументу. Если бы она хотела отдохнуть, то осталась бы в Доме Молчания и ушла бы в небытие вместе с остальными.

У подножия обелиска находилась статуя коленопреклоненного человека – так, по крайней мере, казалось Оранне: гигантский обнаженный воин или атлет, мускулистый, прикованный к обелиску десятками железных цепей, запятнавших лед ржавчиной.

Оранна ошибалась редко, но вскоре она признала свою ошибку. Это не статуя. Это живой человек. Нечто среднее между мертвецом и воскрешенным, нечто сине-серое и окаменевшее от мороза. Каждый дюйм его кожи был покрыт кристаллами льда.

Кое-кого из служительниц в свите Оранны это зрелище шокировало, но сама Оранна считала, что после встречи с Белтандросом Сетенаем ни один мужчина, даже ростом в восемь футов, уже не производит особенного впечатления.

Ледяные руки были сжаты в кулаки. Чуть выше к его груди была примотана многочисленными цепочками небольшая восьмигранная шкатулка.

Оранна подошла к ледяному гиганту и протянула руку. Но прежде, чем ее пальцы коснулись Реликвария, она со смехом отступила.

– Я не настолько глупа, – сказала она. Попытки забрать Реликварий у статуи стоили ей двух служительниц, не говоря уже о молодом послушнике, которого она использовала для ритуала жертвоприношения.

Однако она так близка к цели, а ее ресурсы еще даже не исчерпаны. Она нашла его первой – что может быть чудеснее? Быть может, Белтандрос сдался. Быть может, он довольствуется обычной жизнью. За последние пять лет он уютно обустроился в своем дворце, окруженный винными бочками и сговорчивыми тлаантотскими подданными. Его проблемы. Тем более, что Белтандрос никогда не понимал всех возможностей Реликвария, никогда не осознавал истинную природу отношений Пентравесса и Тысячеглазой Госпожи.

Ей ужасно хотелось прикоснуться к Реликварию. Оранна заставила себя опустить руку. Совсем скоро она его получит. Пока же ее ждут другие дела.

Словно услышав ее мысли, одна из служительниц спустилась по ступенькам в пещеру, а за ней проследовала группа воскрешенных, волоча с собой пленницу.

– Куда нам ее деть, хранительница? – спросила служительница Ушмай.

Оранна жестом указала на каменный стул, стоявший между бассейном и обелиском, и отослала всех.

Она стояла и смотрела, как девушка дернулась на стуле, затем выпрямилась, в панике сжимая руки. Оранна ждала, когда Шутмили придет в себя. Ей дали достаточно лотоса, чтобы рассудок ее помутился, но не так много, чтобы она полностью перестала соображать.

– Канва Шутмили, – сказала Оранна. – Тебя ведь так зовут?

– Вы и сами это знаете, – негромко ответила Шутмили. В бессознательном состоянии она казалась совершенно невзрачной – маленькое лицо, тонкий рот, заостренный нос, – но теперь, когда она очнулась, ее глаза были большими и темными, как жертвенная яма.

– Лучший адепт за три поколения, – сказала Оранна. – Равная самым сильным адептам в истории. С детства предназначенная Имперскому Квинкуриату. Я не ошиблась?

Оранна никогда специально не интересовалась секретным оружием карсажийцев, но за время поисков Реликвария можно узнать много интересного. О Шутмили ходили слухи во многих мирах. Глаза сплетников сияли алчным блеском. Некоторые говорили прямо: Представьте, чего можно добиться, заполучив нечто подобное. Потрясающее совпадение, что Шутмили оказалась в том же мире, что и Реликварий Пентравесса, но, с другой стороны, когда дело касалось Реликвария, совпадения исключались.

– От славы до гордости один шаг – твердо сказала Шутмили, глядя Оранне прямо в глаза.

– Жаль, что все так сложилось, – заметила Оранна. – Как ужасно родиться с подобным даром в обществе, которое считает его уродством.

За время странствий Оранне довелось встретить несколько беглых карсажийских магов – кто-то сбежал из Школы Мастерства, кто-то с миссий, – но все они были скрытными, настороженными, и их снедало чувство вины. Они плохо справлялись со свободой. Шутмили же выглядела на удивление собранной.

– Мои способности – не благословение и не проклятие. Это долг. Мой долг – находить ответы, – сказала Шутмили, явно цитируя доктрину.

– В нормальной стране ты могла бы добиться чего угодно, – сказала Оранна. Такое расточительство со стороны карсажийцев раздражало ее. – Могла бы даже править, если бы захотела. Зинандур – удивительное божество. Жаль, что ее могущество порицается.

– Мое предназначение мне известно, – спокойно сказала Шутмили.

– Квинкуриат? – уточнила Оранна. – Ты должна понимать, на что идешь. – Непонятно, как можно считать Неназываемого жестоким божеством, когда есть Квинкуриат. Карсажийцы придумали пострашнее – а они были всего лишь смертными.

– Разумеется, – ответила Шутмили. – Я не боюсь слияния.

– Да и с чего тебе бояться? – заметила Оранна. – Твои начальники расточают твое мастерство и возможности не хуже Квинкуриата. Мне жаль, что пришлось доставить тебя сюда таким образом, но я уверена, ты понимаешь, почему я никогда не смогла бы обратиться к доктору Лагри Арице напрямую. Мне нужна твоя помощь.

Само собой, Шутмили начала что-то говорить, но Оранна ее не слушала – как и бог в обелиске, тянувший свою вечную песню. Приди ко мне и отдохни возляг во тьме позабудь обо всех своих заботах.

– В этом месте обитает божественная сущность, – сказала Оранна. Шутмили едва заметно кивнула. – Вы, карсажийцы, мало интересуетесь чужими божествами. Но, возможно, тебе доводилось слышать об Ирискаваал Тысячеглазой и ее разрушительном гневе.

– Конечно, – сказала Шутмили. – Ирискаваал была мелким тираном. Ее последователи восстали против нее.

Оранну удивило, что в Школе Мастерства эту историю преподносили именно так. Насколько она знала, карсажийцы избегали думать о тирании и восстаниях.

– Трон Ирискаваал был разбит на осколки. Она пострадала сильнее, чем, например, ваша собственная богиня. Зинандур изгнали из царства смертных. Ирискаваал была сломлена. Это ужаснее, чем страдания любого из нас. Непостижимое и бессмертное сознание раскололось на сотни фрагментов. Каждый из них ограничен, сбит с толку, страдает и довольно беспомощен.

– Какой кошмар, – сказала Шутмили. Ее голос и выражение лица были совершенно бесстрастны, но Оранна уловила насмешку.

– Если тебе кажется, что смятение и страдание – это повод для гордости, то подумай, каково это – тысячелетиями в одиночестве бороться за свое существование, – резко сказала она. – Большинство фрагментов так или иначе были утрачены. До недавнего времени я знала только об одном выжившем фрагменте – бедном, несчастном существе, известном как Сирена Тлаантота. Ее поработили смертные маги и заставили служить себе – Белтандрос Сетенай и ему подобные. Но теперь…

– Божество в обелиске, – сказала Шутмили. Оранна ощутила радость триумфа. С умными всегда так просто. Вопреки своей воле, Шутмили заинтересовалась происходящим.

– Именно, – подтвердила Оранна. – Мы привыкли называть его Спящим. После разрушения трона этот фрагмент каким-то образом попал сюда – ослабленный, но все еще сохранивший силу. Люди, должно быть, поклонялись ему до того, как мир пришел в упадок, но он слишком долго был заточен здесь в одиночестве. Он сошел с ума. Я пришла сюда в надежде склонить его на свою сторону. Этого пока не случилось, но у меня остались еще кое-какие козыри в рукаве.

– Не совсем понимаю, при чем тут я, – заметила Шутмили. – Если вы хотите принести меня в жертву…

– Боже, конечно, нет, – ужаснулась Оранна. – Жертва не имеет никакого смысла, если она не добровольная. Даже твой народ это понимает. – Она подошла к обелиску. Ледяное лицо мертвеца не выражало никаких чувств. – Ты когда-нибудь слышала о Реликварии Пентравесса?

К ее удивлению, Шутмили кивнула. Сама идея Реликвария должна была казаться карсажийцам кощунственной. Видимо, Шутмили читала что-то недозволенное.

– Реликварий здесь, – сказала Оранна. Она указала на шкатулку, примотанную цепями к рукам мертвеца. Пусть Шутмили привыкнет к этой мысли. Но если она и была потрясена, то ничем не выдала своих чувств. – Его украли. Возможно, вор запаниковал, или его преследовали, или он просто хотел спрятать его до лучших времен… Реликварий запечатали здесь, в этом гибнущем мире, с этим несчастным, прикованным к столбу – он служит одновременно замком и хранителем. Это прекрасный образец магии. Одно и то же проклятие, подпитываемое мучениями этого человека и его медленной смертью, связывает Спящего и Реликварий воедино.

– Гигантский оберег, – пробормотала Шутмили. Оранна улыбнулась. Она была уверена, что в учебную программу Школы Мастерства обереги не входят. Шутмили точно читала что-то недозволенное.

– Да. Я уверена, ты понимаешь, как плохо все кончится для того, кто осмелится дотронуться до Реликвария, не разорвав прежде связь.

Те из свиты Оранны, кто попытался сделать это, умерли со страшным криком.

– Я правда не понимаю, как могу тебе помочь, – сказала Шутмили.

– Я некромант, – сказала Оранна. – Опытный и начитанный некромант, но подобный тип заклятий хуже дается мне и моему божеству. Неназываемый – не взломщик. Мне нужен карсажийский маг со знанием всей этой жуткой алгебры и любовью к механизмам. Мне нужен адепт. Мне нужна ты.

– Я не смогу, – сказала Шутмили.

– Не сомневайся в себе, – сказала Оранна. – Тебе, как ястребу, накинули на голову капюшон и держат на привязи. Ты столького можешь достичь, достаточно лишь протянуть руку.

– Я знаю, – сказала Шутмили. – Кто вправе остановить меня? Разве я не хотела бы использовать свои силы для чего-то более грандиозного? Разве я не заслуживаю права использовать свой дар? Я знаю.

– Что ж, – сказала Оранна. – Разве нет?

– Госпожа, – Шутмили медленно моргнула. – Неужели вы думаете…

Оранна не улыбнулась. Она пристально смотрела на Шутмили.

– Неужели вы думаете, что меня выпустили бы из Школы Мастерства, будь я правда такой доверчивой? Вообще-то нас к такому готовят.

Оранна засмеялась.

– Что ж, видимо, нет. – Она была бы разочарована, если бы Шутмили так легко согласилась. Оранне всегда нравились люди с характером. – Но ты понимаешь, в каком положении находишься. И знаешь, что мне от тебя нужно.

Оставив для присмотра двух воскрешенных, она решила дать Шутмили время поразмыслить и направилась к Ушмай.

– Вам что-нибудь нужно, хранительница? – обратилась к ней Ушмай, нервно потирая один из клыков большим пальцем.

– Сколько чужаков проникло в Монумент? – спросила Оранна.

– По нашим подсчетам, четверо или пятеро, – ответила Ушмай. Спящий так сгладил внутреннюю структуру Монумента, что уследить за незваными гостями было трудно, но зато они двигались медленно и на ощупь. – Некоторые из них вооружены, – добавила Ушмай.

– Не беспокойся, – сказала Оранна. – Для этого у нас и есть воскрешенные. – Количество воскрешенных уже превышало количество живых в свите Оранны, даже с учетом тех, кого уничтожила Шутмили. Ритуал жертвоприношения дал Оранне силы, а мертвецами ее обеспечил сам Монумент. – Собери воскрешенных и приведи ко мне еще одного карсажийца. Возможно, придется сначала разлучить его с другими.

Ушмай кивнула. Не самая смышленая из служительниц, но зато самая надежная. Оранна вполне могла доверить ей такое задание.

– Да, кстати, – сказала Оранна. – Можешь по пути позвать сюда остальных? Совсем скоро мы начнем.

– Потребуется ли мое присутствие, хранительница? – спросила Ушмай.

– Нет, не в этот раз, – сказала Оранна. – Спасибо.

Ксорве не сразу заметила, что Дарью Малкхая исчез. А ведь их было всего трое. Она шла впереди, следом шел Тал, а Малкхая замыкал группу. Ей следовало насторожиться, едва она перестала слышать его шаги. Но что-то в Пустом Монументе притупляло чувства и затуманивало разум. Тал и Ксорве осознали, что Малкхая пропал, только когда устроили привал в нише.

– Черт, – сказал Тал. – Как давно он исчез?

– Не знаю, – нервно ответила Ксорве, открыто признав свой промах перед Талом.

Их окружала густая паутина проходов Пустого Монумента, напоминавшая гигантские вены. Малкхая был опытным солдатом. Никто не мог бы одолеть его так просто, без малейшего шума.

– Может, он заблудился, – сказал Тал взволнованным голосом. Он то и дело оглядывался и пружинил на носках, будто готовился сорваться с места. – Вдруг он отправился на поиски девушки? – И не дав времени на ответ, продолжил: – А мы тогда отыщем Реликварий, и Сетенай нас вознаградит. Это точно.

– Нам нужно держаться друг за друга, – сказала Ксорве.

– Фу, гадость, – поморщился Тал.

– Я серьезно. Нельзя терять друг друга из виду.

– О да, если тебя затащат в какую-нибудь яму с мертвецами, я буду так переживать, – сказал Тал уже более бодрым тоном.

Поиски Малкхаи не обсуждались. Они остались вдвоем и прекрасно осознавали свою задачу.

Ксорве впервые допустила мысль, что Реликварий на самом деле может быть поблизости. Интересно, каково будет просто увидеть его? Если бы не этот предмет, она никогда не встретила бы Сетеная. Не будь он так сосредоточен на поисках, она была бы мертва – еще один скелет в Святилище Неназываемого. Она прекрасно знала, скольким обязана ему. Если Ксорве принесет ему Реликварий, это будет значить, что он не ошибся в своем выборе, что все эти годы обучения, работы и усилий были не зря.

Ксорве не сомневалась, что сходные мысли посещали и Тала. Ну что же, для начала они должны раздобыть Реликварий.

Еще один проход, еще один атриум, еще один ряд погребальных камер, еще одна каменная лестница – и вот впереди замаячил свет.

Они вышли на один из верхних ярусов пещеры и впервые услышали неземную песнь, разносившуюся по залу.

– «Приди ко мне и отдохни», – пробормотал Тал. – Да, конечно, очень заманчиво.

В центре пещеры горели огни, от жаровен исходил тусклый свет и слабый аромат лотоса. Запах был недостаточно резким для помутнения рассудка, но его хватило, чтобы вызвать у Ксорве неприятные ощущения. Помещение напоминало арену. Они наверняка привели Шутмили сюда. Ксорве прищурилась, выжидая, пока глаза привыкнут к мерцающему свету. Тал, шедший следом, резко замер, его руки безвольно опустились.

– Яма, – прошептал он. – Во имя гребаных богов, Ксорве, посмотри на жертвенную яму.

В садах дворца Тлаантота, где находилась частная резиденция Сетеная, под сенью магнолий была обустроена купальня, и каждое лето плитку усеивали опавшие лепестки. Здесь же вместо лепестков ступеньки усеивали тела.

Более десятка тел, уложенных аккуратными рядами вдоль кромки воды. Ошаарки в желтых одеяниях – последовательницы Неназываемого.

У Ксорве перехватило дыхание. Она и раньше видела смерть, но мертвые лежали так мирно, будто сбросили с себя кожу вместо одежды, прежде чем окунуться в воду. Ксорве было трудно принять это смирение – никто из них не сопротивлялся. Казалось, они стройными рядами спустились в самое сердце монумента, преклонили колени у воды и перерезали себе горло, – так же безропотно, как сама Ксорве должна была найти смерть у Святилища.

– Вон она, – шепнул Тал. – Живая. Кажется.

По плечи в воде и в окружении вороха желтых мантий Оранна казалась кувшинкой. Волосы обвивали ее мягким облаком. По воде плыли белые лепестки. Рот ее приоткрылся, губы и клыки потемнели, как будто она пила кровь жертв.

Осквернение вод, сосуд и его запятнание, тайная тьма в глубинных уголках земли. Все это было знакомо Ксорве по «Книге Небытия» и ритуалам Неназываемого, и изумление уступило место отвращению.

Оранна вышла из бассейна, и по воде пошла рябь. Ксорве и Тал застыли на месте, но она их не заметила. Оранна скрылась в темноте, куда не доставал свет ближайшей жаровни. Ксорве и Тал медленно последовали за ней, прячась в тени колонн в поисках лучшего обзора.

На каменном стуле между бассейном и обелиском сидела Шутмили, завернутая в разодранную мантию. Трудно было сказать, жива ли она, но тут Шутмили, подтянув ноги к груди, обняла колени.

Вместо облегчения Ксорве почувствовала тяжесть в груди, как будто ее сердце заключили в железную клетку. Еще один отвлекающий фактор. Не стоило ей заводить разговоры с этим адептом. Ксорве сделала глубокий вдох.

Это всего-навсего еще одно задание, а она профессионал, и если у нее и был какой-то талант, так это умение сосредотачиваться на главном.

Оранна положила мокрую мантию на край бассейна и неспешно переоделась в чистое платье, в котором Ксорве признала церемониальный наряд хранительницы. Парча была расшита шафрановыми и золотыми нитями, и Ксорве подумала о крохотных комнатках в глухих деревнях и женщинах, вышивающих при свете лампы: кропотливая работа ради ритуала, который они никогда не увидят. Платье струилось по полу, и на нем были вышиты цветы, бледные и распустившиеся, похожие на отрубленные руки.

– Итак, ты снова пришла в себя, – сказала Оранна Шутмили. Даже издалека они отчетливо слышали каждое слово.

– Боже, как я все это ненавижу, – прошептал Тал. – Убьем ее?

– Нет, – с усилием выговорила Ксорве. – Мы не знаем, что здесь творится. Подождем.

– Ты поразмыслила над тем, что мы обсуждали? – спросила Оранна.

– Здесь не о чем думать, – сказала Шутмили. – Я не буду вам помогать.

Оранна зажгла факел от одной из жаровен и подошла к обелиску. До сих пор они видели только его силуэт. Теперь же Ксорве в деталях могла рассмотреть прикованную фигуру и шкатулку, примотанную к рукам цепями.

– Черт, – прошептал Тал. – Это он и есть?

– Да, – чуть слышно ответила Ксорве. – Это он.

Она не ожидала, что Реликварий будет таким маленьким. Все странствия Сетеная – и само существование Ксорве – были посвящены поискам этой маленькой вещицы, от которой столько проблем.

– Спящий настолько утратил рассудок, что подношений ему уже недостаточно, – сказала Оранна. Она с легким сожалением, но без малейшего раскаяния посмотрела на тела у ямы. – Придется обойтись своими силами. Его не уговорить.

– Как и меня, – сказала Шутмили. – Я не стану вам помогать.

Она посмотрела в сторону, туда, где в тени прятались Ксорве и Тал. Ксорве машинально съежилась. Если Шутмили увидит ее, она решит, что они пришли на помощь, а это было бы слишком жестоко. Нельзя бросаться вперед очертя голову до того, как они что-то разузнают. Ксорве научилась этому на собственном опыте, золотой клык служил тому доказательством.

– Жаль, – протянула Оранна. Она щелкнула пальцами, и из тени вышла группа воскрешенных, неся на плечах большой сверток, очертаниями напоминавший человека. Костяные ноги шлепали по каменным плитам.

Это было грузное и обмякшее тело Дарью Малкхаи. Из раны на его виске по скуле струилась кровь.

– Страж… – позвала Шутмили.

– Он жив, – сказала Оранна. – И отважно сражался, но без твоей помощи он не смог бы во второй раз справиться с моими воскрешенными.

Ксорве поморщилась. Им нужен Реликварий. Проще всего было бы ждать, но она больше не хотела сидеть сложа руки. Даже Тал отвернулся.

Шутмили приподнялась со стула, но воскрешенные толкнули ее обратно.

– Страж, вы меня слышите? – спросила она.

– Он под действием лотоса, – сказала Оранна.

Шутмили покачала головой.

– Это было лишним. Оставьте его в покое.

– Мне не хотелось бы топить его в яме, – сказала Оранна. – Бессмысленная утрата, которая расстроит нас обеих. Но выбор за тобой.

– Простите меня, Малкхая, – тихо сказала Шутмили. – Вы были правы. Нам следовало улететь.

– Сними для меня печать, – сказала Оранна. – Добудь Реликварий, и я обещаю оставить его в живых.

Шутмили молча перевела взгляд с Оранны на Малкхаю. Затем она встала.

– Что ж, если таков выбор, – сказала она, снимая перчатки. – Показывайте.

Шутмили работала над связующим заклинанием почти час. Большую часть времени она сидела на земле, смотрела на обелиск и что-то бормотала. Раз или два она вставала и подходила, чтобы получше рассмотреть цепи.

– На твоем месте я не стала бы их трогать, – заметила Оранна.

– Вижу, – отозвалась Шутмили. – Но с ручкой и бумагой было бы проще.

Воскрешенные оставили Малкхаю на краю ямы, где он лежал, то и дело дергаясь, по мере того как влияние лотоса ослабевало.

Все это время Тал и Ксорве, скрючившись, выжидали в темноте.

– Значит, так, – прошептал Тал. – Как только она разорвет заклятье, я подам сигнал. Ты убиваешь жрицу. Я забираю Реликварий. Мы разбираемся с воскрешенными, если потребуется, и уходим.

– Мы можем попробовать забрать ее с собой, – сказала Ксорве. – Я про адепта.

Тал нахмурился.

– Что? Зачем? С ней все будет в порядке. Страж отвезет ее домой. Ты же слышала, что говорил священник.

Для них это карсажийский артефакт. Мы должны забрать его, пока они ничего не поняли и не подняли шум.

– Ладно. Хорошо.

– Можешь остаться и проследить, чтобы твои дружки благополучно выбрались отсюда, – сказал Тал. – Но я забираю Реликварий домой.

– Хорошо, я же сказала, – огрызнулась Ксорве. Она и сама не знала, зачем предложила это. Шутмили будет в безопасности с остальными. – Действуем по плану. Как только Оранна достанет Реликварий.

Внизу, на арене, Шутмили стояла перед обелиском, не дотрагиваясь до него. Ничего интересного. Краем уха Ксорве слышала мерный гул магии, похожий на биение гигантского сердца.

Ксорве сжала ладонь вокруг рукояти меча. Обычно ей не составляло труда сосредоточиться перед схваткой, войти в состояние покоя и решимости. Что-то сбивало ее с толку.

Время от времени вокруг Шутмили вспыхивала темная аура: скрученные корни и щупальца, очерченные в темноте. И больше ничего – лишь монотонная песнь бога, по-видимому, совершенно не замечавшего, что творится в его обители.

Шутмили начала дрожать, как пламя на сквозняке. Большую часть времени она молилась вслух. «Друг Мертвых, Ты, присматривающий за вратами жизни, молю Тебя, присмотри за стражем Дарью Малкхаей. Мудрый Владыка, Ты, указующий нам цель и путь, молю Тебя, направь мои руки».

Затем она отступила, повернувшись к Оранне, которая наблюдала за ней с расстояния в несколько футов.

– Есть проблема, – сказала Шутмили. – Я знаю, как это сделать. Я могу снять заклятье.

– Но?.. – Оранна подошла, вытащив из волос случайный лепесток.

– Невозможно сделать это, не разбудив божество в обелиске. Спящего, как вы его называете.

– Ах, – сказала Оранна. – Ты дошла до сути. Да. Подозреваю, вор был особенно доволен этим. Скорее всего, они планировали вернуться и открыть печать, когда это будет безопасно. Умирающий мир – лучшее место, чтобы его спрятать.

– Спящий едва ли обрадуется, – заметила Шутмили.

– Точно, – согласилась Оранна. – Плен длиной в тысячу лет кого угодно разозлит.

– Но… как нам тогда быть? – спросила Шутмили.

– Сделай это, – сказала Оранна. – А потом придется бежать.

Ксорве и Тал переглянулись.

– Подожди, – прошептал Тал. – Придерживаемся плана. Забираем Реликварий и валим отсюда.

– А как же Малкхая… – начала Шутмили. Остекленевшими глазами она уставилась в одну точку, как будто не верила в происходящее. – Прикажите своим воскрешенным перенести стража в безопасное место. Пусть выведут его на поверхность. Он не должен пострадать.

– Прекрасно, – сказала Оранна. Она жестом отдала приказ, и воскрешенные снова подхватили стража, неся его как груз.

– Здесь находится еще один из моих людей, доктор Лагри, – сказала Шутмили. Оранна подняла брови, и лицо Шутмили ожесточилось. – Вы знаете, что не сможете сделать это без меня. Помимо доктора Лагри здесь еще двое. Скажите своим людям, чтобы нашли их и убедились, что они в безопасности.

Ксорве поморщилась. Было бы куда легче, если бы Шутмили забыла о них.

Воскрешенные утащили Малкхаю в сторону дальней лестницы, находившейся на другой стороне арены, позади Оранны. Шутмили пробежалась рукой по волосам, поправляя косы.

– Ну что же, – сказала она и выпрямилась.

Она вплотную подошла к коленопреклоненному гиганту, будто собиралась наклониться и поцеловать его. Но вместо этого прижалась к нему лбом и закрыла глаза.

Первая цепь треснула с отчетливым металлическим звоном. За ней, с ужасным грохотом, другая, еще и еще. Кулаки Шутмили были крепко сжаты.

Лопнула еще одна цепь, высвободив руку замороженного. И он пошевелился. Ксорве не верила своим глазам. Массивная, угловатая, бледно-голубая от холода ладонь пару раз выгнулась в воздухе, стряхивая кристаллы льда, и схватила Шутмили за запястье, выворачивая ей руку. Шутмили вскрикнула, как будто прикосновение обжигало, но не двинулась с места.

Оранна пробормотала что-то, но Ксорве не расслышала. Она вспомнила слова Оранны, которые та произнесла восемь лет назад. Поначалу она испытывала страх, но в назначенный день она была спокойна. Ксорве честно пыталась в это поверить. Этой веры хватило, чтобы беспрекословно подняться к Святилищу. Она не знала, что есть другой путь, кроме принесения себя в жертву. Она не знала, что можно было выбрать борьбу.

Было бы легче, если бы Шутмили плакала. Но вместо этого Ксорве и Тал, съежившись в темноте, смотрели, как Шутмили тихо дрожала, будто для этой боли крика было уже недостаточно.

Это по вине Ксорве Шутмили оказалась здесь. Это она уговорила карсажийцев остаться, когда они собирались бежать. А Шутмили осталась, потому что хотела закончить работу, завершить то единственное задание, в котором она могла проявить себя.

Цепи продолжали лопаться раз в несколько секунд. Человек у обелиска освободил вторую руку и разогнул пальцы, разламывая ледяную корку. Затем обнял ладонью лицо Шутмили, словно утешая.

И тогда Шутмили закричала.

Не осознавая, что делает, как будто внутри ее распрямилась какая-то пружина, Ксорве выпрыгнула из тени с обнаженным клинком в руках. Она не могла этого допустить.

Она не слышала криков Тала за спиной. Она вообще ничего не слышала и не видела кроме Оранны и Шутмили – Оранна нервно улыбалась, Шутмили мучительно кричала.

Схватив Оранну за талию, Ксорве потянула ее на себя и приставила клинок к ее горлу.

А потом все стало очень просто – по крайней мере для Ксорве. Оранна перестала сопротивляться, как только поняла, что Ксорве в любой момент может перерезать ей глотку.

Ксорве наклонилась к уху Оранны. Волосы той пахли ладаном и пчелиным воском. Она замерла у Ксорве в руках, не сопротивляясь.

– Скажи ей, чтобы она остановилась. Скажи, что все кончено. Она не должна этого делать.

– Боюсь, это невозможно, – ответила Оранна. Усилив хватку, Ксорве погрузила клинок в мягкую кожу на шее Оранны. По лезвию сбежала струйка крови.

– Даже если ты убьешь меня, – сказала Оранна, – ты уже не сможешь это остановить. Даже если убьешь ее. Печать открывается.

– Ты знала, что ей будет больно, – заметила Ксорве. Голос ее дрожал. До этого момента она и не подозревала, как сильно она разозлилась.

– Она и сама это знала, – сказала Оранна. – Она очень умная.

C ужасным лязгом цепи лопнули. Раздался грохот металла, послышались крики.

Печать раскололась. Из обелиска хлынул поток энергии – невидимой, сокрушительной, ледяной, безжалостной и могучей, как зловонное море. Казалось, время остановилось. Это было похоже на физический удар.

С громким и мучительным треском – Ксорве тут же вспомнила, как был сломан ее клык, – земля начала разверзаться. Шутмили согнулась, и только хватка замерзшего гиганта удерживала ее на ногах.

В ушах у Ксорве зазвенело. Только что она стояла на твердой земле, а теперь та расходилась трещинами словно лед. Обелиск задрожал у основания.

Ксорве отвлеклась, пытаясь удержать равновесие, Оранна вырвалась из ее хватки и перепрыгнула через расселину.

– Я же говорила, – сказала она, одернув мантию. – Это невозможно остановить. Советую бежать.

От следующего толчка Ксорве упала. Поднявшись, она увидела, что гигант выпустил запястье Шутмили.

Девушка пошатнулась, поскользнулась и упала. Последняя из цепей разорвалась, и замерзший освободился. Он рухнул на землю, отпрянул и разбился, осколки окаменевшей плоти разлетелись во все стороны. Грудная клетка раскололась, и Реликварий откатился по земле к расселине.

Он был так близко. Почти в пределах досягаемости.

Ксорве бросила попытки удержать равновесие, кинулась на землю и протянула руки. Но Оранна оказалась ближе. Она схватила Реликварий и отползла.

Расселина посреди арены с каждой секундой становилась все глубже и шире. Кровавая вода из жертвенной ямы пролилась на землю. Спящий просыпался, едва слышно для смертных завывая от ярости.

Ксорве находилась с одной стороны от трещины. Оранна, с Реликварием в руках, с другой.

Где-то вдалеке Тал, пытаясь устоять на ногах, закричал:

– Хватай ее, хватай ее, хватай эту хреновину! За спиной Ксорве находилась лестница, ведущая на следующий этаж, и путь к ней был свободен. Если она побежит сейчас, то сможет выбраться. Это место рухнет с минуты на минуту. Она должна выбираться.

Оранна смотрела прямо на нее. Гнев и решимость не делали ее менее красивой, скорее подчеркивали черты лица.

– Скажи Белтандросу, что он проиграл, – заявила она. А затем побежала – потолок начал обрушаться.

Ксорве уже собиралась броситься вслед, под падающие камни и осколки льда, лишь бы приблизиться к Реликварию, как вдруг огромный отколовшийся валун упал возле ног Ксорве и разлетелся на куски.

Вокруг Реликвария Пентравесса всегда роятся, как мухи возле туши, неприятности и невезение. Возможно, это была очередная неприятность или невезение, а может быть, что-то еще.

Ксорве увернулась от падающего камня и заметила Шутмили. Та лежала без сознания, и ее голая рука почти касалась мыса сапога Ксорве.

И все снова обрело ясность. Ксорве взвалила Шутмили на плечи. Она оставила Реликварий Оранне и побежала прочь, спасая свою жизнь.

11

Полное истощение

Боги больше не присматривали за Ксорве, но все-таки кто-то наверняка направлял ее: им удалось выбраться до того, как рухнул Монумент.

Чашевидная долина смялась как яичная скорлупа, на поверхности показались гробницы. Пограничная стена накренилась, и Ксорве побежала к ближайшей трещине, почти вдвое согнувшись под весом Шутмили. Они выбрались на каменистый склон холма, где стояли окаменевшие черные деревья без листьев.

Ни следа Оранны, Тала, Лагри Арицы или Дарью Малкхаи. Возможно, выжили лишь Ксорве и Шутмили.

Ксорве продолжала бежать, положив одну руку на меч, а другой удерживая Шутмили на плечах. Она продиралась сквозь лес, и под ее ногами хрустели остекленевшие побеги. Шальные ветви цеплялись за одежду и царапали кожу. Прикрывая лицо, она пробивалась вперед, сдерживая нарастающую панику.

Она протиснулась сквозь заросли тростника, напоминавшего колокольчики, проскочила мимо замерзшего ручейка, пронеслась по пустынному склону и уже вбежала в окаменевший лес, как вдруг споткнулась о камень. Они кубарем скатились по замерзшему склону холма и – в голове у Ксорве все смешалось – шлепнулись о землю.

Ксорве судорожно пыталась отдышаться, ошеломленно глядя на небо над деревьями. Небо было золотистым с прожилками.

Шутмили лежала совершенно неподвижно и спокойно, будто отдыхала. Ксорве подползла поближе и осмотрела ее, но Шутмили была цела и невредима. Не то что сама Ксорве, у которой, несмотря на плотную зимнюю одежду, на бедре зиял порез.

Что она наделала? Реликварий был прямо перед ней. Ей всего лишь нужно было правильно выбрать момент, а она все провалила. Она прошла столько испытаний, но когда пришло время, в единственный по-настоящему важный момент, она проявила слабость. И теперь Реликварий у Оранны.

Шутмили застонала, лежа на ледяной земле. Этого хватило, чтобы отвлечь Ксорве от самобичевания. Она приказала себе собраться. Скоро наступит ночь. Им нужно отдохнуть и найти укрытие, или они не выживут.

Она в последний раз напряглась и, подняв Шутмили, отнесла ее к небольшой пещере. Не идеально, но это хотя бы защитит их от стихии и укроет от чужих глаз.

Свернувшись рядом, Ксорве накинула на них обеих плащ в попытке сохранить тепло. У нее не осталось сил, чтобы принять другие меры предосторожности. Сон навалился на нее как падающий камень.

Просыпалась она медленно и тяжело. Сначала она ощутила ноющую боль где-то глубоко в челюсти – там, где когда-то рос клык. Реальность возвращалась к ней неровными осколками.

Она замерзла и поняла, что сидит спиной к чему-то очень жесткому и еще более холодному. Уже рассвело, и кто-то привязал ее к дереву.

В нескольких футах от нее Шутмили молилась на коленях, положив на землю плащ и повернувшись лицом в сторону солнца. Ксорве не сразу осознала, что произошло.

– Это ты связала меня! – воскликнула она. Шутмили выпрямилась и посмотрела на Ксорве. В ее лице не было ни следа благодарности. Казалось, она проверяет, надежно ли прикована бешеная собака.

– Да, – ответила Шутмили.

– Но почему? – Ксорве была слишком озадачена и измучена, чтобы злиться. Она ничего не понимала.

– Ты солгала. Я знаю, что ты не та, за кого себя выдаешь. Ты кто угодно, только не студентка. Наверняка ты работаешь на эту женщину, – сказала Шутмили.

– На Оранну? – в изумлении переспросила Ксорве.

– Наверняка, – сказала Шутмили. Голос ее был спокоен, но Ксорве заметила, что ее трясет, совсем как Тала, когда тот бывал взволнован. Она ходила взад-вперед, будто пыталась что-то вспомнить. В конце концов она подошла к груде вещей и начала рыться в сумке Ксорве.

– Мне следовало догадаться, – добавила она. – Видимо, она подослала тебя, чтобы ты мне вредила.

Ксорве прислонилась к окаменевшему стволу дерева. Ей стало смешно, но она не знала, с чего начать объяснение.

– Я спасла тебя, – сказала она.

Она сама не знала, какую реакцию ожидала увидеть. Возможно, удивление. А может, благодарность. Вместо этого Шутмили, откинув волосы с лица, нахмурилась.

– Какой интересный момент ты для этого выбрала, – она продолжила рыться в вещах Ксорве. – Если ты собиралась спасти меня, ты могла сделать это раньше.

Шли минуты. Ксорве проверила путы на прочность – она наверняка первая пленница Шутмили, и узлы, возможно, завязаны неумело, – но ее ждало разочарование.

Волосы Шутмили снова упали ей на лицо, и Ксорве не могла видеть его выражение, но движения той стали лихорадочными, как будто она что-то потеряла.

– У тебя что, нет еды? – в конце концов нехотя спросила Шутмили.

– В боковом кармане лежит сушеная говядина, – сказала Ксорве. Шутмили на мгновение уставилась на Ксорве, словно прикидывая, не уловка ли это.

– Заветрилась немного, но есть можно, – добавила Ксорве.

Шутмили жадно, сосредоточенно уплетала говядину, разрывая мясо на куски руками и отвернувшись от Ксорве, словно ей было стыдно за такой голод.

Ксорве и сама проголодалась, но это могло подождать. До нее начала доходить вся тяжесть сложившейся ситуации.

Она пыталась не думать о Тале и о том, что с ним могло случиться. Он из любого положения выходил сухим из воды, так что едва ли его убьет простой камнепад. Трудно было представить его мертвым. Он слишком долго портил ей жизнь. Да и в такой победе мало чести, если он не узнает, что она выиграла.

И разве она выиграла? Реликварий исчез. Она была так близка к исполнению заветного желания Сетеная – и подвела его. Она вспомнила свою давнюю мечту: Сетенай становится наследником Пентравесса, а Ксорве – его правой рукой. Она столько всего себе напридумывала. Что он разделит с ней свои тайны, что она сможет его понять, поможет ему изменить мир, исполняя его желания… честно говоря, все это звучало довольно жалко. Он больше никогда не будет ей доверять.

Вокруг них тянулись замерзшие холмы, горы вздымались в тишине, бурлило серое небо. Нити, сдерживавшие этот мир, оборвались. Ни света, ни тепла. Ничего съедобного не росло на этом убогом предательском просторе.

Спустя какое-то время Шутмили принесла ей несколько ломтей сушеного мяса.

– Ты не собираешься меня развязывать? – спросила Ксорве.

– Нет, – сказала Шутмили.

Ксорве оскалилась. Ее терпение было уже на исходе.

– И как, по-твоему, я должна есть?

Оторвав крохотный кусок, Шутмили поднесла его ей, держа на расстоянии вытянутой руки.

– Нет, – сказала Ксорве.

– Не хочешь – не ешь, – пожала плечами Шутмили.

Однако у гордости Ксорве был свой предел. Ей не нравилось, когда ее кормили с рук, как животное, но это все равно лучше, чем голодать. Так, по кусочку, Шутмили скормила ей остатки мяса. Казалось, это нравилось ей еще меньше, чем Ксорве – каждый раз она отдергивала руку, словно боялась, что ее укусят. Затем она дала Ксорве допить остатки воды.

– Ты можешь приготовить еду? – спросила Ксорве. – С помощью магии?

Шутмили, сидевшая в другом углу пещеры, собрала оставшиеся крохи мяса и отправила их в рот.

– Нет, – ответила она.

– А сотворить чистую воду? Свет? Тепло?

– Я могла бы очистить воду или зажечь лампу, если бы у нас было горючее, но все не так просто, – сказала Шутмили. – Я не могу сотворить что-то из ничего.

– Ну что ж, – сказала Ксорве. – В таком случае, мы обречены.

– Я не обязана тебя слушать, – сказала Шутмили.

Будь у Ксорве руки свободными, она бы спрятала лицо в ладонях.

– Послушай, – сказала она. – Я не… это не ложь. Я не имею никакого отношения к Оранне. Я не знала, что она там. Но…

– Почему я должна тебе верить? – сказала Шутмили.

– Какая разница, веришь ты или нет, – ответила Ксорве. – Мы заблудились. Здесь холодно. У нас не осталось ни еды, ни воды. Возможно, для тебя это впервые, и ты не понимаешь, как быстро это случится, но мы умрем здесь, если ничего не предпримем.

– Если такова воля богов, – заявила Шутмили, с сонным видом глядя на их пожитки.

Ксорве застонала.

– Думаешь, богам не наплевать на нас?

– Вообще-то, – сказала Шутмили ледяным тоном, – это один из основополагающих постулатов…

– Если бы за нами кто-то наблюдал, люди вели бы себя куда лучше, – перебила ее Ксорве. – Ты же не хочешь умирать. Надеюсь, твои боги наделили тебя мозгами.

– Но ты сама сказала, что мы ничего не можем сделать! – запротестовала Шутмили. Она ходила взад-вперед, словно в надежде на то, что Мать всех городов сойдет с небес, покарает еретичку и отдаст ей, Шутмили, новые распоряжения.

Ксорве глубоко вздохнула. События в Пустом Монументе понравились Шутмили не больше, чем ей самой. Ксорве мало что знала о прошлом Шутмили, но жизнь ее явно была упорядоченной и предсказуемой. С учетом всего происходящего адепт держалась на редкость неплохо.

– Мы можем отправиться на поиски катера, – предложила Ксорве. – Даже если мы не сможем улететь, там есть еда и топливо.

Шутмили как-то слишком быстро согласилась: на ее месте Ксорве немного поломалась бы, просто из чувства собственного достоинства. Шутмили отвязала Ксорве от дерева и тут же связала ей руки за спиной. Ксорве могла бы воспользоваться моментом и попытаться вырваться, но реакцию Шутмили было легко представить – ей досталась бы враждебно настроенная пленница.

– Я не отказалась бы от свободных рук для равновесия, – попытала счастья Ксорве.

– А я не отказалась бы от ванны и чашки кофе, – отозвалась Шутмили. – Но ничего не поделаешь.

Идти было тяжело. Землетрясение прекратилось, но то и дело происходили отдельные толчки, как будто земля билась в агонии. Веревка натирала Ксорве запястья, а все ее мысли крутились вокруг Тала, Сетеная, Реликвария и ее провала. Она пыталась думать только о том, как выжить. Неизвестность напоминала глубокую яму с острыми шипами на дне.

Если пограничная стена выстояла и они смогут отыскать дорогу к ней, то, возможно, они найдут и место посадки. Однако она понятия не имела, где они находятся. Ксорве не думала, что землетрясение окажется таким сильным. В пейзаже не осталось ничего знакомого.

– Ты узнаешь эти места? – спросила она.

Шутмили покачала головой.

– Это моя вина, – сказала она. – Пробуждение Спящего, по-видимому, вызвало сильный взрыв. Всплеск энергии.

– Это опасно? – спросила Ксорве, хотя поводов для беспокойства и так было хоть отбавляй.

– Теоретически нет, – с несчастным видом сказала Шутмили. – Во всяком случае, не для нас.

Они шли по россыпи камней. Под ногами было очень скользко. Ветер стих, что было кстати, но Ксорве начало чудиться, что их кто-то преследует. Она что-то слышала – не шаги, а скорее перестук камней, шорох гравия.

Вдруг это был Тал, который каким-то образом выжил назло ей? Мысли приняли опасный оборот. Она привыкла к утратам, надежда здесь только мешала.

Они вышли на открытое плато, держась в стороне от валунов. Что-то странное происходило в этом месте. Что-то не так с валунами – слишком уж они были гладкими, слишком ровными, но Ксорве не могла понять, что именно ее тревожило.

Внезапно раздался треск, будто разломилась шиферная плита, отдаваясь эхом от валунов, окружавших плато.

– Шутмили, – негромко позвала Ксорве. Шутмили оглянулась. – Верни мне меч и держись за мной.

– Что? – сказала Шутмили.

Посреди валунов возникла тень. Это был воскрешенный, труп какого-то мертвого великана. Обрывки мантии развевались, как туман вокруг горы. Огромное, бесформенное, богопротивное орудие из кожи и костей. C головы мертвеца свисала диадема, как будто ее забыли на могиле. Глазные впадины были пусты, но в их глубине горел огонек.

Шутмили отшатнулась и сжалась. Затем, стиснув зубы, выпрямилась и потянулась снимать перчатки – но перчатки давно исчезли.

– Клянусь Матерью всех городов, – пробормотала она.

– Отдай мне мой меч! – потребовала Ксорве.

Воскрешенный ринулся вниз, покачиваясь, будто пьяный. Безоружный, он широко распахнул рот, демонстрируя острые зубы. Он него исходил резкий запах гниения, праха и бальзамирующих солей.

Шутмили вскинула кулак, как будто одной рукой закрывала врата в ад. Ее трясло. Ксорве мало что знала о магии, но ей приходилось видеть, как выглядят люди на грани изнеможения. И она прекрасно знала, что происходит, когда кто-то, стараясь изо всех сил, совершает ошибку, которой можно было бы избежать.

– Не делай этого, – сказала Ксорве, протягивая к ней руки. – Ради бога, отдай мне меч и развяжи меня. Я умею сражаться!

По лицу Шутмили пробежала судорога, но она вытащила меч Ксорве, разрубила веревки на ее запястьях и протянула ей оружие.

Ксорве сорвалась навстречу воскрешенному. Он бросился к ней, щелкнув зубами так близко, что она расслышала вздох в сжатых легких.

Даже в суматошные первые моменты битвы было здорово снова ощущать в руках меч – он был продолжением ее руки, инструментом ее существования. Ксорве легко проскочила мимо противника, уводя его от Шутмили.

Он с мрачным видом кинулся на Ксорве. Сделав ложный выпад, Ксорве отпрыгнула, намереваясь ударить его по затылку, но, кажется, меч в руках сделал ее слишком самоуверенной. Она недооценила близость противника. Гигантской рукой мертвец ударил Ксорве, и она отлетела, больно ударившись о замерзшую землю неподалеку от Шутмили. Ксорве сразу же вскочила на ноги и бросилась в бой, быстрая, как молния. О да. Как же ей этого не хватало. Это делало мир таким простым.

Но оказалось, что до этого враг просто играл с ней. Теперь он бился всерьез, движения его стали стремительными и плавными. Схватив Ксорве за руку, мертвец вонзил зубы ей в плечо, но на боль и зловоние она не обратила внимания: с этим она разберется позднее. Она была достаточно близко, чтобы рискнуть. Ксорве погрузила клинок в грудную клетку, разрезая высохшую плоть и сухожилия – как будто ударила ножом кресло. Воскрешенный охнул и пошатнулся, хватая руками воздух, и Ксорве отодвинулась, вытащив меч. Тело рухнуло, гигант затих. Напротив, опершись на валун, стояла Шутмили. Она переводила взгляд с клинка на мертвеца и обратно на Ксорве.

– Что, если я очень вежливо попрошу тебя вернуть меч? – сказала Шутмили.

Ксорве вытерла клинок о штанину, оставив на ней неприятное вонючее пятно.

– Не думаю, – отозвалась она. Ксорве толкнула ногой разложившееся тело воскрешенного. Теперь, когда он был по-настоящему мертв и ничто не могло придать ему форму и вес, он казался легким как вязанка дров. Потемневшая диадема слетела с него во время драки и лежала среди камней, раскинув расписные лепестки.

– Ты, наверное, все проблемы решаешь, просто пронзая их, – заметила Шутмили со своего места, глядя на Ксорве так, будто та вот-вот взорвется.

– Я не причиню тебе вреда, – сказала Ксорве, слегка измотанная схваткой. Плечо в месте укуса начало саднить. Плохо. – Я же уже сказала. Мы не лгали тебе. Я агент Сетеная. – Она вытянула левую руку и вздрогнула. Будь у них время, она разобралась бы с этим, но кровотечение было не слишком сильным, и оставаться здесь ей не хотелось.

Шутмили не выглядела окончательно убежденной. Ксорве не знала, нужно ли в этом винить паранойю карсажийцев, церковное ханжество или врожденную подозрительность.

– Я знаю, что ты нервничаешь, – сказала Ксорве. – Если ты мне не доверяешь, ничего страшного. Просто держись рядом со мной.

Поколебавшись, Шутмили кивнула. Они продолжили путь, бросив останки воскрешенного.

– Его же кто-то воскресил? – спросила Ксорве, ее мысли сразу перескочили к Оранне – вдруг Реликварий все еще где-то поблизости?

– Не думаю. Я не чувствовала в нем никакой магии, – ответила Шутмили. – Мне кажется, это произошло… естественным путем. Если можно так сказать.

Ксорве оглядывала поле с валунами. Стихии их не жалели, но было нечто искусственное в том, как они располагались – ряды и колонны, тонущие в тумане.

– Это ведь кладбище? – сказала Ксорве.

Она ожидала услышать в ответ что-то вроде «Весь этот мир – сплошное кладбище», но Шутмили просто кивнула.

Туман тянулся огромным белым занавесом. Они все шли и шли. Хруст щебня под их ногами эхом раздался среди валунов, и Ксорве держалась настороже. Воскрешенные обычно не ходили поодиночке, и Ксорве тревожило, что тому мертвецу удалось подобраться незамеченным так близко.

Снова раздался треск как от разрушенного камня. Ксорве схватила Шутмили за руку, принуждая остановиться.

Щурясь, она вглядывалась в туман, надеясь, что ошиблась. Сначала она ничего не увидела – только ряды одинаковых надгробий, простирающихся на многие мили. Целый город из могил.

Моргнув, она еще раз осмотрелась. Что-то двигалось вдалеке, будто черви выползали после дождя. Две или три фигуры брели сквозь туман. И насколько знала Ксорве, за туманом их было куда больше.

– Шутмили, – сказала она негромко, стараясь не напугать ее. – Мы должны так же медленно двигаться дальше. Это место оживает.

Шутмили огляделась и, сглотнув, кивнула.

– Да. В этом есть смысл, – сказала она, хотя, с точки зрения Ксорве, все утратило смысл часов восемь тому назад. – Спящий не давал этому миру распасться. Теперь, когда он проснулся… энергия высвободилась, и все начнет стремительно разрушаться.

Осекшись, она не отрывала взгляда от тумана, ее глаза остекленели. Она только задерживала Ксорве, но будь Ксорве проклята, если она бросит ее сейчас, после стольких усилий, приложенных для ее спасения.

– Хорошо, – сказала Ксорве. – Без паники. Если мы побежим… если придется, они погонятся за нами. Но как только мы перейдем на бег, останавливаться будет нельзя.

Разговор с Шутмили помог ей побороть собственное желание убежать прочь.

Шутмили кивнула, но казалось, она просто выбирала подходящий момент.

Ксорве прикусила губу. Она не привыкла справляться с чьим-то страхом. Она потащила Шутмили вниз по склону к просвету между надгробиями. Вдали в тумане вырисовывались фигуры. Их было уже больше десятка.

– Ты хорошо держалась, – сказала она, пытаясь успокоить Шутмили. – Мы почти выбрались.

– Откуда тебе знать, – бросила Шутмили, явно находившаяся на грани паники.

– Ладно, – ответила Ксорве. – Ты права.

Ксорве и сама терпеть не могла, когда кто-то уверял ее, что все будет хорошо. Воскрешенные по-прежнему казались заторможенными, они медленно приходили в себя после многовекового сна. Но все изменится, стоит им заметить добычу.

– Расскажи мне о чем-нибудь приятном, – Ксорве сменила тактику.

– Приятном? – переспросила Шутмили. Но лучше уж сарказм, чем паника.

– Ага, – сказала Ксорве, которая любой светской беседе предпочитала бы схватку с мертвецом. – Ну, не знаю. Что тебе… нравится?

– Самое время для таких вопросов, – прошипела Шутмили. – Мне нравится, когда меня не преследуют ходячие мертвецы. Нравится чистая одежда и полноценный сон. Не думаю, что ты можешь что-то из этого обеспечить.

– Знаешь, с тобой было куда проще, когда ты была без сознания, – заметила Ксорве, хотя раздражение тоже было лучше паники, да и за годы работы с Талом она к этому привыкла.

– Все так говорят, – сказала Шутмили. – Я в порядке и не собираюсь убегать. Тебе не нужно меня отвлекать. Я обойдусь без смены темы.

Тем временем мертвецы на кладбище стремительно воскресали. Куда бы Ксорве ни посмотрела, она сбивалась со счета. Волосы вставали дыбом, и все инстинкты, врожденные и приобретенные, кричали об одном. Здесь были тысячи мертвецов. Желание бежать стало почти непреодолимым.

– Уверена? – спросила Ксорве. – Я бы предпочла отвлечься.

– И что же в твоем представлении приятно? – голос Шутмили чуть потеплел.

– Завтрак, – призналась Ксорве, укоряя себя за такой легкомысленный ответ. – Это настраивает тебя на день. Еще я не отказалась бы почистить свой меч. Твоя очередь.

– Зачем только ты упомянула завтрак, – сказала Шутмили, из ее голоса ушло напряжение. – Я не могу вспомнить, когда в последний раз ела нормальную еду…

Пока они шли, Ксорве то и дело осматривала окрестности. Наконец, у подножия холма, за краем кладбища, она заметила неровную линию охранной стены, а на вершине утеса вырисовывался силуэт «Расцвета».

И тут на кладбище кто-то перешел на бег – словно обрушилась лавина. Мертвецы толпой спешили к ним.

– Черт, – бросила Ксорве и схватила Шутмили за руку. – Бежим.

Она ринулась вперед, а мертвецы бросились за ними вслед.

Воскрешенные не умели быстро бегать. Будь она одна, Ксорве легко оторвалась бы от них, но уже через несколько минут Шутмили начала задыхаться. Еще немного – и она упадет в обморок.

Ксорве редко работала с другими людьми, не считая Тала – а он был не в счет. Она не привыкла подстраивать свой темп под другого. С Талом они действовали по принципу «кто отстал, пусть пеняет на себя».

Но Шутмили – это не Тал, Ксорве не собиралась бросать ее на погибель. Если ей удастся ненадолго отвлечь воскрешенных, Шутмили сможет передохнуть, а Ксорве ее потом нагонит. Пусть даже Ксорве придется двигаться мертвецам навстречу, пусть даже они будут так близко, что смогут ее схватить.

Страх и чувство вины, преследовавшие ее с тех пор, как она сбежала из Монумента, исчезли. Да, она наделала ошибок, но все еще способна на многое.

– Отдышись, – крикнула она. Замахнувшись мечом, Ксорве отскочила от Шутмили и завопила:

– Эй! Вы там! Ловите меня, высушенные ублюдки!

Оглянувшись, Ксорве увидела мертвецов: они, как вода стекает в желоб, стекали беспорядочной толпой вниз с вершины холма. Парочка ближайших вырвалась вперед и побежала к Ксорве. Как только они оказались достаточно далеко от Шутмили, Ксорве удвоила скорость и рванула в другую сторону. Шутмили, спотыкаясь, бежала чуть впереди, хватая ртом воздух.

До стены было уже недалеко. От толчков при землетрясении по ней пошла трещина, похожая на скособоченный дверной проем. Ксорве догнала Шутмили и схватила ее за руку. Они доберутся до стены, даже если Ксорве придется тащить ее на себе.

Земля вокруг них разверзалась – мертвые восставали из могил, их руки продирались сквозь почву, будто корни.

Шутмили бежала, будто во сне, с трудом переставляя ноги. Ксорве замедлилась, чтобы держаться рядом. Мертвые подобрались уже довольно близко, Ксорве могла разглядеть паутину грудной клетки, отвратительные изуродованные черепа и раздробленные челюсти.

Запах погребальных масел. Мирра, камфора и бальзам, кости, пепел и прах.

Ближайший воскрешенный схватился за подол плаща Шутмили, и она сдавленно закричала, как животное, попавшее в ловушку. Ксорве ударила по костлявой руке, отрубив запястье, и протолкнула Шутмили через щель в стене. Схватив воскрешенного за шею, она била его черепом о стену снова и снова, пока он не перестал сопротивляться.

– Беги! – крикнула она Шутмили и загородила собой проем. Толпа мертвецов спускалась с холма. Ксорве не пыталась прикинуть, скольких она сможет забрать с собой. Этот враг был непобедим. Возможно, это не так уж и плохо. Она потерпела неудачу. Ксорве осознала, что ей проще умереть в бою, чем признаться Сетенаю, что она подвела его.

– Я не могу, – Шутмили скорчилась на голой земле в паре ярдов от нее. – Прости, я не могу…

Ксорве повернулась лицом к мертвецам. Костлявые и безликие, они все прибывали и прибывали. Ксорве рубила, колола, крошила и снова рубила, пытаясь сдержать натиск. Словно издалека она услышала собственный крик. Мир сузился. Осталась лишь эта трещина в стене – трехфутовый проем и свод за ним. Шутмили, корабль, Талассерес, Реликварий и все прочее за стеной исчезли в тени.

Вот оно. Это был конец. Дверь на склоне холма и темнота за ее пределами.

Она сражалась из последних сил. Ее окружили. Ее хватали за руки, за ноги, за одежду, вырывали волосы. Боли она почти не чувствовала, еще немного – и та отступит навсегда.

– ПРЕКРАТИТЕ.

Голос Шутмили срывался от напряжения, искаженный настолько, что Ксорве едва его узнала.

Мертвые послушались. Они застыли, по-прежнему удерживая костлявыми пальцами тело Ксорве. Сделав последнее усилие, Ксорве вырвалась из их хватки и отшатнулась, сбив воскрешенных с ног.

– ПРЕКРАТИТЕ СЕЙЧАС ЖЕ. УХОДИТЕ.

Шутмили, покачиваясь, стояла все на том же месте, в паре футов от Ксорве. Глаза ее были пустыми, рот приоткрылся, руки безжизненно свисали. Она сама напоминала воскрешенную. И говорила она не своим голосом.

– ПРЕКРАТИТЕ. УСНИТЕ. ЗАМРИТЕ. ПОКОЙТЕСЬ.

Ближайшие к ним воскрешенные начали рассыпаться в прах. Толпы мертвецов все еще спускались со склона, но возле стены они спотыкались о падших, образуя мешанину из костей.

Ксорве начала медленно пятиться. Затем перекинула Шутмили через здоровое плечо и, выбиваясь из сил, побежала вверх по холму к хребту.

Возможно, Шутмили была права. Возможно, богам было до них дело. Возможно, у них был свой план, и в один ужасный день в будущем Ксорве умрет куда худшей смертью. Она добралась до утеса, и «Расцвет» оказался там – целый, невредимый, готовый к полету.

Ксорве перекинула Шутмили через борт и запрыгнула следом. Мертвецы тем временем уже пролезли через трещину. Они окружили корабль океаном рук и ртов.

Карсажийцы оснастили корабль всем, что было нужно для быстрого старта. Ксорве отбилась от цепких рук, отвязала швартовые канаты и завела алхимический двигатель. Навесы «Расцвета» надулись, и он начал подниматься.

С высоты мертвые напоминали огромный крысиный рой, спешащий прочь с тонущего корабля – бывшего монумента. Ксорве проверила корабельные инструменты. Циферблат из затемненного зеленого стекла указывал в направлении Врат. Ксорве старалась держать курс, ее руки на панели управления дрожали.

Штурвал был скользким от крови. Ксорве почему-то подумала, что корабль, должно быть, поврежден. Ее левая рука и плащ спереди потемнели. Левое плечо она не чувствовала, как будто сустав попросту откусили.

Ксорве начала было стягивать с себя плащ, но передумала и опустилась в кресло пилота.

Наверное, это был тот первый воскрешенный, настоящий гигант. Остальные лишь слегка задели ее.

Какое-то время она просто сидела, истекая кровью. Мозг работал ужасно медленно, каждая мысль раскачивалась на месте, будто ее спускали краном. Если кровотечение не остановится, она потеряет сознание. Если она потеряет сознание, некому будет управлять кораблем. Мысли перескакивали с одной на другую, руки соскользнули с панели управления, а потом она очутилась на полу.

Перед глазами все расплывалось. Было холодно и туманно, как будто она плыла сквозь облако. Словно со стороны она почувствовала, что ее куда-то тащат.

Корабль без управления! – вспомнила она и попыталась сопротивляться, но тело ее не слушалось.

Плечо резко заболело, а затем боль сменилось теплом. Это было приятно: как будто возвращаешься в морозную ночь в нагретую постель. Тепло распространилось по всему телу с легким покалыванием.

Либо смерть приятнее, чем все ее себе представляют, либо происходит что-то другое. Она через силу открыла глаза.

Ксорве лежала на спине на полу каюты. Шутмили стояла на коленях, обеими руками сжимая ее голое плечо. Лицо ее казалось маской, зрачки превратились в черные колодцы. Ксорве повернула голову, пытаясь рассмотреть плечо, и тут ее снова прошил приступ боли. Она громко вскрикнула.

– Лежи спокойно, – сказала Шутмили. Ксорве подчинилась, и боль снова ушла.

– Что ты делаешь? – спросила Ксорве и тут же пожалела о своем вопросе. Шутмили не ответила, но стоило ей отвлечься, как боль вернулась. Сама по себе боль не была такой уж невыносимой, однако Ксорве казалось, будто что-то внутри ее оборвалось.

Рукава мантии Шутмили были по локоть в крови. Шли минуты, она постепенно приходила в себя. Отсутствующий взгляд сменился сосредоточенностью. Она мяла поврежденное плечо Ксорве, будто кусок мяса. Это причиняло боль. Сдерживая крик, Ксорве закусила рукав.

Наконец Шутмили отодвинулась и смахнула прядь волос, оставив на лбу кровавый след. Плечо снова заныло, но это была застарелая боль, как будто рана давно затянулась. Ксорве повернула голову. На плече виднелся свежий шрам – серебристый след от зубов в форме полумесяца.

Шутмили вздрогнула, моргнула, а затем ее стошнило сгустком черного гноя, чуть в стороне от Ксорве. Тот задымился, оставив дыру в полированной древесине пола.

Шутмили вытерла рот.

– Извини, – сказала она.

– Э-э-э, – протянула Ксорве.

– Ты бы потеряла руку, – объяснила Шутмили. – Все было очень плохо.

Губы ее были синими, а глаза налились кровью, но она выглядела весьма довольной собой.

– Что случилось? – спросила Ксорве. – Что… кто управляет кораблем?

– Никто, – ответила Шутмили. – Я его посадила. – Она снова наклонилась над Ксорве и застегнула на ней плащ поверх испорченной рубашки. – Меня никогда этому не учили, – добавила она, – но это не так уж сложно, если постараться.

– Я видела, на что ты способна, – заметила Ксорве. Она подползла к скамье и, оперевшись на нее, встала на ноги. – Непохоже, чтобы отсутствие знаний об управлении кораблем тебе как-то мешало.

Шутмили пожала плечами.

– Если встретишь кого-то с моими способностями, не давай ему встать.

– Ты в порядке? – спросила Ксорве.

Черный гной уже почти растаял, оставив на полу каюты жирное пятно в окружении кровавых лужиц. Шутмили смутилась.

– Я очень голодна.

– Но ты… Не знаю. Ты?..

– Утратила ли я контроль над собой? Планирует ли Карсажийский Дракон обрушить возмездие на смертных моими руками? Может, я заговорю на чужих наречиях и вытащу твои внутренности? – сказала Шутмили. – Нет. – Она испортила произведенный эффект, вздрогнув и добавив: – По крайней мере, лично я не собираюсь. Я должна… Мне нужно как можно скорее вернуться в Карадун. Они смогут меня проверить. Там я буду в безопасности.

– Я не вижу признаков скверны, – сказала Ксорве.

– Их никогда так не видно, – грустно сказала Шутмили и, помолчав, добавила: – Наверное, теперь я никогда не попаду в Квинкуриат. И все мои записи уничтожены. Тысячи лет исчезли за день. Все это было зря.

Ксорве слишком хорошо понимала, каково это – потерять то, ради чего ты работал. Но она не знала, как подбодрить Шутмили. Ничего уже не исправить.

– Ты сделала все, что было в твоих силах, – в конце концов сказала Ксорве.

– Надеюсь, – ответила Шутмили. – Приятно так думать. Я бы никогда не уступила ей, если бы не страж – если бы не Малкхая. Было бы правильнее не сдаваться и позволить ему умереть, но он всегда был очень добр ко мне. Он жалел меня.

– Раз у нас вечер сожалений, то и мне следовало тебя бросить, – заметила Ксорве.

Шутмили пронзительно расхохоталась. Она все еще сидела на корточках, и от смеха шлепнулась в лужу крови.

– Ну, еще не поздно, – сказала она. – По моим подсчетам, у нас есть около тридцати секунд до того, как я снова потеряю сознание.

– Что? – переспросила Ксорве.

– Госпожа Зинандур щедра, – сказала Шутмили. – Но ее цены высоки. Я зашла слишком далеко. Ну, слишком далеко это сильное преуменьшение. Дальше не бывает. Это полное истощение. – Она снова засмеялась, дрожа, как ветка на ветру, и легла, положив голову на локоть. – Спокойной ночи, Ксорве.

Ксорве подползла к Шутмили, забыв о боли в плече. Она подтащила ее поближе к алхимическому двигателю и включила печку.

Шутмили посадила корабль на вершину скалы, куда не могли добраться воскрешенные. Снаружи небо стало красным, затем черным, как будто краска сочилась сквозь облака. Холмы внизу укутал мороз, наступил покой.

Ксорве нашла одеяла в шкафчике. Она приглушила фонари корабля и положила подушку под голову Шутмили. Легла рядом, свернувшись калачиком. Наконец, в теплой тени двигателя она уснула.

12

Спасение

Жизнь Талассереса Чароссы была довольно насыщенной, и беспамятство было ему не в новинку, но это был первый раз, когда он пришел в себя оттого, что кто-то его тряс. И этот кто-то держал его за воротник куртки. Он машинально пнул ногой и почувствовал, как колено врезается в чье-то твердое тело. Охнув от боли, человек отпустил его.

Тал приземлился на кучу обломков и остался лежать, торжествуя: Так тебе и надо, придурок.

Этого верзилу Тал никогда раньше не встречал. Тот носил грязную желтую робу и тяжелые ботинки и смотрел на Тала так, будто размышлял, не бросить ли его тут.

– У меня тут живой, госпожа! – крикнул верзила.

Шорох легких шагов по камню. К ним неспешно приблизилась ошаарка. Тал обреченно понял: это же та самая психопатка из пещеры в Монументе. Кровавый подол ее платья шуршал по гравию, как прибой на песке, и она смотрела вниз на Тала с холодным любопытством.

– Отведите его на корабль, – сказала она.

Будь судьба милосерднее к Талу, он бы потерял сознание. Вместо этого он был вынужден терпеть унизительные прикосновения мерзкого верзилы, который связал его, перекинул через плечо и бросил на дно корабля, как важный улов.

И так он и лежал, несчастный и беспокойный, пока заводился двигатель маленького корабля. Желудок сжался, стоило им подняться в воздух, хотя у Тала и без тошноты хватало проблем.

Но почти любое неудобство и унижение можно вынести, если есть на чем сосредоточиться – и впервые вселенная пошла ему навстречу. У этой женщины был Реликварий. Кажется, впервые в жизни Ксорве не успела все вконец испортить.

В трюме было холодно, пол был засыпан осколками. Руки Талу связали за спиной под таким углом, что любое движение причиняло боль, и он понятия не имел, куда его везут, хотя его воображение уже рисовало ему греющие душу картины.

Он всегда знал, что рано или поздно ему выпадет шанс. Главное – дождаться его, любой ценой выжить и быть готовым, едва он появится.

Даже если – чисто гипотетически – ты младший сын, которого выгнали из тлаантотской Академии для мальчиков. Даже если ты гордишься не всеми своими поступками. Нужно просто продержаться достаточно долго, и в конце концов возможность представится.

Любой в Тлаантоте только бы обрадовался его провалу, от Тала никто ничего и не ждал: младшенький Ниранте не блещет умом, повезло, что он смазливый, повезло, что она выпросила ему место под крылышком канцлера Сетеная, сам бы он ни за что туда не попал, до чего только докатился род Чаросса…

Но ни один из них не был в крепости в последние годы правления Олтароса. Они понятия не имели, на что способен Тал. Но рано или поздно они узнают.

Он заберет Реликварий, найдет способ сбежать и вернется в Тлаантот. Ксорве будет в ярости. Она наверняка думает, что он мертв. Тем хуже для нее. Вот он входит в Школу Трансцендентности, – Сетенай обрадуется, ведь он считал его мертвым, – и тут Тал вручает ему Реликварий, и…

И все. Он мечтал не о благодарности Сетеная. Никто не хочет быть благодарным кому-то, особенно Сетенай. Но Тал никогда даже в мыслях не признавался себе, чего именно он хочет от Сетеная. Унизительно, когда кто-то имеет такую власть над тобой.

Катер тряхнуло от удара о что-то жесткое. Тал попытался сесть. Они пристыковались к гораздо большему кораблю, который покачивался на подушке из тумана. Верзила потащил Тала на борт, и когда они поднимались, он увидел название корабля – незнакомое ему ошаарское слово «Эджарва».

Людей на борту было мало. Казалось, экипаж состоял лишь из верзилы и парочки ему подобных – все они носили обычные желтые мантии, под которыми скрывалось что-то более серьезное. Тал с облегчением отметил, что экипаж, по крайней мере, состоял из живых. Его уже тошнило от воскрешенных, управиться с живыми было куда проще.

На Тала никто не обратил внимания. Мерзкий верзила протащил его по трапу в длинную каюту с рядом коек.

– А ты даром времени не теряешь, но я не против, – сказал он верзиле, который бросил его на одну из коек. Никакого ответа. – Эй, твоя хозяйка та еще штучка, – продолжил он. – Почему ты ей служишь? Вы с ней трахаетесь?

Верзила схватил его и приблизил к своему лицу. Оказалось, что он совсем не старый. Ровесник Тала или даже моложе. У этого переростка была гладкая выдающаяся вперед челюсть и маленькие безумные глазки,́ как у картошки.

Тал любую плохую идею доводил до конца. Он подмигнул парню.

– Ты недостоин смотреть на госпожу Оранну, – прорычал парень с явным деревенским акцентом – совсем как у Ксорве, когда она напивалась. А затем он ударил Тала в живот.

Тал согнулся пополам, из головы вылетели все мысли. Когда он пришел в себя, парень уже ушел, а дверь была заперта.

В каюте не было окон и ничего похожего на оружие. Его меч исчез – то ли его забрали, то ли он остался в умирающем мире. Нутро корабля дрожало от слабой вибрации алхимического двигателя, запущенного на полную мощность.

Короче говоря, он оказался в ловушке на борту летящего корабля в компании Оранны и ее головорезов-переростков. В двадцать три года он был слишком стар для всего этого.

Какой совет дал бы Сетенай? Планируй и обдумай, а затем действуй. Или хотя бы подумай хоть немного, прежде чем бросаться вперед, Талассерес. Он мог бы удостоиться ласковой улыбки с долей иронии. При воспоминании об этой улыбке у Тала перехватило дыхание, словно его еще раз ударили в живот.

Ну ладно. Оранна хотела Реликварий, но ей не нужна была его смерть. Она держала его в живых либо для информации, либо в качестве заложника. Тал скорее перерезал бы себе запястья, чем стал бы чьим-то заложником, так что пора было действовать.

Убедившись, что мальчик-переросток не вернется, он перевернулся на бок и начал изучать узел на запястьях. Парень связал его с энтузиазмом, но без особого опыта.

Тал освободился, вытащил один из запасных ножей, спрятанный в сапогах, и притаился в самом темном углу каюты, развлекая себя фантазиями о том, что он скажет Сетенаю, вручая ему Реликварий.

Простите, что заставил ждать… Лучше поздно, чем никогда… Кажется, это ваше?

Последний вариант был неплох, Сетенай оценит.

Как и надеялся Тал, следующим посетителем оказалась Оранна. Он рассуждал так: боги связаны с землей. Их сущность, как вода, стремится вниз. В небе силы мага ослабевают. Сетенай не любил без особых причин покидать Тлаантот. Олтарос ненавидел летать даже в пределах царства Сирены. Кроме того, Оранна была некромантом, а насколько Тал мог судить, трупов поблизости не было. Ростом она была менее пяти с половиной футов, и если бы не магия, Тал бы играючи с ней справился.

Она вошла в каюту и остановилась, заметив пустую койку. Тал выскочил из угла, готовясь вонзить нож ей в живот.

Каюта наполнилась энергией, каждый нерв вибрировал. Перед глазами Тала все побелело. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что стоит на коленях, в висках пульсирует боль, а во рту он ощутил привкус железа.

Но Тал никогда не умел вовремя остановиться. Он так и не выпустил из руки нож, поэтому атаковал снова. С тем же результатом.

Оранна смотрела на него из-под тяжелых век, лицо ее выражало разочарование, но не удивление.

– Твое тело – могила, как и все тела, – сказала Оранна на безупречном тлаантотском. – Внутри тебя много мертвой материи. Достаточно, чтобы захлебнуться ей. Разумнее будет не вставать.

Кости болели, будто что-то высасывало из них костный мозг. Тал не хотел подчиняться, но, как он ни пытался, встать не получалось. О, черт. Все шло совсем не по плану.

– Давай поговорим, Талассерес Чаросса, – сказала она. Видимо, маги считали, что когда они произносят твое полное имя, это звучит угрожающе, будто у них есть над тобой власть.

– Почему бы и нет, – ответил он. – Друзья зовут меня Тал.

– Боюсь, друзьями мы не станем, – заметила она. – Однако не будем отвлекаться. Ты, конечно же, работаешь на Белтандроса Сетеная.

– Кто это? – спросил Тал.

Оранна вздохнула.

– Ты оскорбляешь лишь свой собственный интеллект, – сказала она. – Кто еще мог подослать тебя?

Тал пожал плечами.

– Я все понимаю, – сказала она. – В тебе говорит гордость. Ты не хочешь предавать его. Но пойми, пожалуйста: у меня нет времени разбираться с твоей самооценкой.

– Есть время разобраться с моим членом, – сказал Тал.

Оранна даже не стала на это отвечать. Она позвала паренька-картошку и кудрявого послушника, и те принесли дымящийся серебряный кубок. Тал не видел содержимого чаши, но чувствовал знакомую сильную горечь.

К губам Тала, которого держал парень, приложили кубок. Тал морщился, сжимал челюсти, отворачивался – бесполезно. Серебряный обод чашки ударился о зубы, и дымящаяся жидкость брызнула на подбородок. Страх уступил место возмущению. Все должно было быть совсем не так. Он отказывался верить в происходящее.

– Пей, – приказала Оранна.

– Да пошла ты, – бросил он, и это было ошибкой. Стоило ему открыть рот, как мальчик разжал ему челюсти и вылил половину кубка в горло. Тал поперхнулся, плюнул, в ярости укусил паренька за пальцы, но часть жидкости он все равно проглотил. Что-то теплое и невозможно горькое.

Мир тут же замедлился. Тал почувствовал, что падает, ускользает из реальности, проваливается в темноту. Она обволакивала его, отделяя ум от тела, разум от воли, мысли от сознания. Каждая крупица его существа была рассеяна, отделена и проанализирована. И это было больно.

Он профессионал. Его похитили, избили, оглушили магией, заставили выпить яд – это было ничто. Казалось, будто кто-то вспорол ему грудь ледяным лезвием и разбирал сердце на кусочки.

Это заняло всего несколько секунд. Затем он вернулся обратно. Он стал пустой оболочкой, а его внутренности вырезали и съели, приправив лимонным соком.

– Как я уже говорила, ты работаешь на Белтандроса Сетеная, – сказала Оранна, как будто изучала его досье.

– Да, – сказал Тал. Он ничего не мог поделать. Его снова дернуло во тьму, и слово просочилось из его губ, как слюна.

– Ты и твоя сообщница намеревались выкрасть Реликварий Пентравесса, – сказала она.

– Да, – сказал он.

– Почему она напала на меня?

– Ксорве? Понятия не имею, наверное, потому что она на всю голову больная, – сказал он.

Тала обрадовало, что он хотя бы может добавлять собственные замечания.

По какой-то причине, услышав имя Ксорве, она задумалась, но затем отмахнулась.

– Сойдемся на том, что я знаю, кто ты такой, – сказала она.

– Всегда приятно познакомиться с фанатом, – сказал Тал и вздрогнул: его прошила очередная вспышка боли.

Прислужники взяли Тала и положили на одну из коек. Он пытался сопротивляться, но его била дрожь. Над ним встала Оранна.

Перед глазами расплывались пятна. Он разглядел, что она держит Реликварий. Если бы он мог шевелить руками, он бы дотянулся и отобрал его. Словно услышав его мысли, она сделала шаг назад, и Реликварий оказался вне зоны досягаемости.

Стиснув зубы, Тал безуспешно попытался сесть.

– Кажется, ты и впрямь одержима Сетенаем? – сказал он. Если он разговорит ее, ей некогда будет задавать вопросы.

– Он ненадолго произвел на меня впечатление, – ответила Оранна.

– Да уж, этот сукин сын умеет впечатлять, – заметил Тал. – Но знаешь, если ты думаешь добраться до него через меня, это путь в никуда. Он узнаёт меня через раз.

– Охотно верю, – сказала Оранна. – Белтандрос не самая внимательная и заботливая натура. Но в отличие от других его знакомых, его характер меня не интересует. Как открыть Реликварий?

Она этого от него ждала? Он едва не рассмеялся.

– Не знаю, – ответил он. – Можешь достать свой проклятый устричный нож и вскрыть меня, но толку не будет никакого. Не знаю. Я ничего не знаю о Реликварии.

А следовало бы. Он вспомнил, как в свое время Сетенай пытался прочесть им лекцию на этот счет. Ксорве, как обычно, была вся внимание, глаз с него не сводила будто собачонка в ожидании куска мяса. Но день был жаркий. От Сетеная исходил аромат розовой воды, и он расстегнул воротник. Тал ничего не запомнил из лекции.

По каюте прокатилась остаточная волна магии, запахло горячим металлом. У Тала заслезились глаза.

– Ты знаешь, что я не вру, – сказал он. – Дай мне еще глоток этого дерьма, если не веришь.

Чем бы ни была эта жидкость, она все еще действовала. Он чувствовал, как наружу рвутся наперебой его секреты.

Оранна казалась разочарованной.

– Ты никогда не интересовался?

– Нет, – сказал Тал. – Я ничем не интересуюсь, если только мне за это не заплатят. Я его не понимаю. Он ничем со мной не делится. Я не знаю, что он делает и зачем ему это нужно. Я делаю то, что он… Я делаю свою гребаную работу, понимаешь? Он называет мне проблему, и я ее решаю.

Тал никогда не блистал в тригонометрии, риторике и прочих вещах, которых от него ждали. Несмотря на надежды матери, у него не было способностей к магии. Но у него довольно неплохо получалось подслушивать, лгать и воровать, и эти его умения Сетенай вроде бы ценил.

– Ах, – сказала Оранна, – ты не совсем безнадежен. Что он предложил тебе за эту услугу?

– Что он предложил мне? – переспросил Тал. Он был уже на грани то ли смеха, то ли слез, слова выплескивались из него как мякоть из лопнувшего яблока. – Ничего, – сказал он. – Все, что я получаю – это работа. И неплохие деньги, – добавил он. Он не лукавил, большинство людей не интересовались источником дохода, а учитывая, что Тал лишился содержания от семьи Чаросса, они были более чем кстати.

– Правда? – протянула Оранна и, склонив голову, посмотрела на него. – И это все, да?

Тал осознал, что оказался в центре внимания – помимо Оранны на него невозмутимо уставились прислужники, стоявшие по бокам от хозяйки. Это был один из тех вопросов, которые Тал предпочитал прятать в надежном хранилище вдали от солнечного света. Но теперь он чувствовал, как отворяются засовы, и все грязные маленькие уголки его души с готовностью обнажаются. Это просто несправедливо. Это ничего им не даст.

– Да, – слова лились из него потоком. – Нет. Это нормально. Больше мне ничего не светит, так что… Неважно, что мне этого недостаточно, я рад и тому, что есть, и вообще это не твое дело, и в любом случае… – Будто со стороны Тал с ужасом осознал, что не может заставить себя замолчать. – В любом случае, я люблю его и ничего не могу с этим поделать.

Головорезы никак не отреагировали. Оранна слегка приподняла бровь.

Он понятия не имел, что скажет дальше, куда его ранит следующий вопрос Оранны, но она резко поднялась, как будто захлопнула неинтересную книгу, и отвернулась.

Тал не знал, делать ли ему вид, будто он все-таки что-то знает или что от него есть какая-то польза. Ну, она хотя бы не стала и дальше травить ему душу. С любопытством оглянувшись, Оранна вышла из каюты, забрав с собой слуг. Тал остался один.

Следующие несколько часов Тал провел, свернувшись на койке и пытаясь заснуть. Ему нужно было привести мысли в порядок. В полудреме, где не было места стыду, он пытался представить, что Сетенай уже спешит ему на выручку, но даже в качестве фантазии это выглядело неубедительным.

В конце концов, за ним пришел еще один слуга, постарше и поменьше ростом, и проводил его обратно на катер, где за штурвалом стоял тот первый головорез.

Приятно было снова увидеть дневной свет, пусть даже это был холодный серый свет умирающего мира. «Эджарва» пришвартовалась в долине, впереди горели зеленым и золотым Врата – огненный диск в отвесной скале.

В душе, как будто кто-то чиркнул спичкой, вспыхнула искра надежды. Врата вели к дому или хотя бы прочь из этого мира. Если бы он только мог туда попасть…

Катер приземлился на склоне холма. Мужчины негромко разговаривали, вероятно, думая, что Тал их не слышит или не понимает.

– …она говорит: просто убейте его и бросьте здесь, – сказал коротышка.

Прикусив губу, паренек кивнул и повернулся к Талу.

– Наверх. Вылезай, – скомандовал он, указывая Талу на борт катера. Тал послушался. Переступив через край, он притворился, будто споткнулся о камень, и упал на землю, чтобы вытащить другой нож из ботинка.

Паренек с проклятиями поднял его, не заметив ножа. Тал сделал замах и ударил, целясь в горло, но промахнулся, и лезвие вспороло верзиле щеку. Взвыв, парень выпустил Тала и схватился за лицо, кровь капала между его пальцами.

Тал бежал во весь опор, надеясь, что эта заминка позволит ему ускользнуть. Но тут он поскользнулся на сланце и упал. Его догнали в считаные секунды. Один из головорезов выкручивал ему запястье до тех пор, пока он не выронил нож.

Они подхватили его и толкнули к останкам стены.

– Госпожа Оранна милосердна, – сказал паренек. Из пореза на его лице сочилась кровь.

– А мы нет, – подхватил коротышка. Он улыбнулся, демонстрируя потемневшие и отсутствующие зубы между клыками. А затем нанес удар.

Они избивали его. Умом они не отличались. Тал подумал, что они скорее убьют его по случайности, чем нарочно.

– Черт, да вы растете над собой, вот сейчас я почти почувствовал что-то, – прохрипел Тал. От последнего удара у него расшаталась пара зубов. Паренек ударил снова.

– Еще что-нибудь умное скажешь? – спросил он. Голова кружилась. Теплая и липкая кровь текла по затылку. Он с сожалением понял, что остроумные реплики закончились, поэтому просто улыбнулся пареньку и попытался заставить уши не дергаться. Чужеземцы были неравнодушны к ушам тлаантотцев. Стоило им один раз обратить на них внимание, они тут же тянули к ним руки.

Коротышка подставил ему подножку. Плохо. Стоит только оказаться на земле, твоя песенка спета. Тал надеялся, что потеряет сознание, жаль только труп из него выйдет некрасивый. Трудно представить, как кто-то будет проливать слезы над его беззубой тушей после того, как его хорошенько отпинают и бросят на склоне холма. Ну что же…

Он инстинктивно свернулся в клубок, защищая голову и шею, потому что его коварный первобытный мозг все еще искал способ выжить. Он зажмурился, услышав шум борьбы, и не сразу понял, что удар не достиг своей цели.

Наступила тишина, прерываемая чьими-то стонами. Кто-то ткнул мыском ботинка Тала в плечо.

– Вставай.

– Тьфу ты, – сказал Тал.

Еще один толчок. С трудом встав на четвереньки, он вдохнул кровавую слизь и поднял голову.

– Вставай, Тал, – повторила Ксорве.

Тал расхохотался – как будто ворота застучали на ветру.

Ну конечно. Ксорве в жизни не позволила бы кому-то другому избить его до смерти. Смысл ее слов до него не доходил. Если бы она сейчас перевернула его на спину и раздавила ему трахею, он не смог бы сопротивляться. Именно так Белтандрос Сетенай убил его дядю. Он все смеялся и не мог остановиться.

Закатив глаза, Ксорве подняла его и прижала к стене. Тал и стена уже становились добрыми друзьями.

Ксорве провела проверку – сколько пальцев она показывает, способен ли он досчитать до десяти и так далее. Но она хотя бы не ждала от Тала благодарности. А иначе он бы плюнул ей в лицо кровью.

– Жить будешь, – сказала она. – У нас есть корабль. Пора двигаться, пока твое отсутствие не заметили.

Со своего места он видел, что верзила и коротышка распластались на земле несколькими футами ниже, то ли мертвые, то ли без сознания, хорошо бы в луже собственной замерзшей мочи. Над телами с презрительным видом стояла карсажийская девушка, похожая на хорька.

– Надеюсь, она того стоила, – сказал Тал.

– Отвали, – сказала Ксорве.

Он повернулся, взглянув на катер. «Эджарвы» поблизости не было.

– Реликварий у нее. Мы можем…

– Нет. Забирайся в катер, – сказала Ксорве. – Мы улетаем.

Дарью Малкхая пролежал под обломками Монумента две ночи и два дня. Его правая рука была раздавлена упавшим обломком. Сначала он страдал от боли. Потом пришла жажда.

Он лежал там, пока воскрешенные роились на древних полях – они, словно ряска, сгустились, а затем рассеялись. В горле пересохло, и он не мог издать ни звука. Во рту, полном пыли, чувствовался привкус кислоты.

Время распалось, как ожерелье из бусин. Малкхая, – Страж Церкви, для друзей Майя, – исчез. Остались только обрывки сознания, кратковременные просветы, будто свеча гасла вновь и вновь.

Я не смог, думал он, когда был способен думать. Не смог исполнить свой долг. Но вспомнить, что это был за долг, уже не получалось. В голове всплыло имя Шутмили, но кто это или что это, он не помнил. Он попытался зацепиться за эту мысль, а потом все исчезло – и он тоже.

Тело Малкхаи все так же лежало под завалами, когда Врата снова засветились. Оно лежало там, когда карсажийский фрегат «Созерцание в спокойствии» спускался к руинам Пустого Монумента, словно рыба-ангел к умирающему кораллу. «Спокойствие» летело под тремя флагами: рядом с Девятилепестковой розой Карсажа развевались лиловый инквизиторский флаг и белое знамя Императорского Квинкуриата.

Пять адептов, составлявших квинкурию Бдения, сошли с челнока и начали разбирать завалы. Раздались шаги и голоса, которые Малкхая мог бы услышать, проживи он на день дольше.

А затем его воскресили. Он почувствовал обжигающую вспышку жара. Он должен был биться в агонии, но они забрали его боль – а может быть, он уже не способен был ее чувствовать. Он вообще не чувствовал конечности.

Над ним в окружении призраков возвышалась фиолетово-черная тень.

– Ты можешь говорить? Назови свое имя, – потребовала тень. Шелестящим голосом Малкхая подчинился, слова царапали язык как наждачная бумага.

Следующая вспышка сознания: он лежит спиной на голой земле. Его окружают члены квинкурии. Пять пар соединенных рук, голая кожа к голой коже. Если бы не разница в размере и цвете этих рук, трудно было бы поверить, что пять членов квинкурии были – по крайней мере когда-то – отдельными личностями. В мантиях и вуалях их возраст и пол не поддавался определению, а сетчатые маски делали их похожими на мух.

Шутмили должна была стать такой же, подумал он, по-прежнему не зная, кто такая Шутмили и какое ему до этого дело.

За пределами круга стояла женщина в церемониальных инквизиторских одеждах черного и лилового цвета. Малкхая попытался что-нибудь сказать, из горла вырвался хрип.

– Я Верховный инквизитор Канва Жиури, – сказала женщина. Яркий свет с белого неба размывал ее черты. Канва Жиури. Имя было откуда-то ему знакомо, но не вызывало никаких чувств. А вот слова Верховный инквизитор имели значение. Они значили, что Малкхая должен повиноваться.

– Увы, но ты мертв, Страж, – сказала инквизитор Канва. Голос у нее был прохладный и отрывистый: каждый слог будто капля, падающая в блюдце. – Скоро Бдение отпустит тебя покоиться с миром у Очага Мары. Но до этого, боюсь, мы попросим тебя выполнить свой долг.

– Да, госпожа, – ответил Малкхая.

– Мы не нашли выживших, – сказала инквизитор Канва. Она опустилась на колени рядом с ним, чтобы лучше его слышать. – Скажи, Страж, когда ты в последний раз видел мою племянницу?

Малкхая рассказал ей обо всем, что помнил: о жрице-еретичке, яме с кровью, поющем столпе и прочих ужасах в глубине монумента-гробницы. После смерти его голос скрипел, будто вся эта история была бревном, которое ему нужно было распилить.

Инквизитор сохраняла спокойное выражение лица, ни следа волнения или удивления. «Прискорбно», – вставляла она время от времени, или – «Ясно».

Он закончил рассказ, поведав Канве, где он в последний раз видел Шутмили. Он знал, что должен был что-нибудь почувствовать в связи с увиденным или хотя бы в связи с собственной смертью. Дарью Малкхая был человеком с сильными простыми эмоциями. Друзья часто его за это дразнили. Он вспоминал о себе будто о знакомом, с которым когда-то вместе учился, а потом их пути разошлись.

– Благодарю, Страж, – сказала Канва. – Этого нам достаточно. Твое тело вернут домой. – Она выпрямилась, голос ее потеплел. – Бдение, прошу вас. Разрывайте связь.

Круг разомкнулся, свет потускнел, и Малкхая исчез навсегда.

– Очень жаль, что тело доктора Лагри так сильно пострадало, – сказал инквизитор Цалду. Новый помощник Канвы Жиури, он был одним из аскетов новой волны, что брили головы в знак самоотверженности.

– Да, – согласилась Жиури. Она сидела за столом в собственной каюте, перечитывая запись беседы с трупом Малкхаи.

Квинкурия Бдения трижды безуспешно пыталась возродить Лагри Арицу, зато с Дарью Малкхаей все получилось с первой попытки. Теперь оба трупа хранились в леднике на борту «Спокойствия», чтобы Бдение могло повторить попытку по возвращении в свое святилище возле Могилы Отступницы. Она не лгала Малкхае. Его тело будет возвращено домой, как только перестанет приносить пользу Инквизиторату.

– Но показания Стража достаточно ясны, – добавила она. – Думаю, мы знаем, каким будет наш следующий шаг.

– Каким, госпожа? – спросил Цалду. Ему было не меньше тридцати пяти лет, но для Жиури он был еще мальчиком. Для карсажийца он был необычайно бледным. Жиури подозревала, что в роду у него затесались предки из дальних провинций.

– Необходимо как можно скорее отыскать мою племянницу, – сказала она. – Вы же видели отчеты из Могилы Отступницы. Шутмили срочно нужна, чтобы восстановить мощь квинкурии Лучников.

Пятый Лучник внезапно скончался несколько недель тому назад, и четыре оставшихся адепта квинкурии цеплялись за жизнь в защитном стазисе. Если не восстановить их число, Лучники быстро погибнут, а Шутмили была единственным подходящим кандидатом. Жиури видела предварительные результаты тестов племянницы. Ни один другой свободный адепт даже отдаленно не мог сравниться с ней по уровню силы и контроля, никто другой не мог бы стать частью самого мощного оружия в арсенале Карсажа.

– Если Шутмили жива, есть вероятность, что ее – будем снисходительны – спасли тлаантотские агенты, – заметила Жиури. – Я уже проложила курс на Тлаантот. Уверена, Сетенай пойдет нам навстречу, так как я оказала ему услугу, предоставив доступ в этот мир. Мы найдем Шутмили, приведем ее в порядок и вернемся в Карадун, чтобы немедленно приступить к слиянию.

– Инквизитор, прошу прощения… – начал Цалду. – Что, если нам не удастся привести ее в порядок?

– Нужно сначала вернуть ее в Могилу Отступницы, а уже потом принимать какое-либо решение, – отрезала Жиури. Она знала, что от Цалду следует ждать неприятностей. Большинство инквизиторов с возрастом обретают некоторую свободу действий. Цалду же до сих пор продолжал строго придерживаться всех правил.

– Да, конечно, Инквизитор, – сказал Цалду. – Если нам удастся найти ее вовремя. В противном случае будет милосерднее покончить с такой жизнью. Ваши родственные связи…

– Не торопите события, Цалду, – мягко сказала Жиури. Она в задумчивости постучала пальцами по столешнице. – Не могу сказать, что меня радует перспектива усыпления собственной племянницы. Но вы же знаете, что мы не можем разбрасываться ресурсами. В Школе нет никого уровня Шутмили, а враги Карсажа не дремлют. Так, Тарасен уже знает о смерти Пятого Лучника. Лучники – наше средство устрашения. Мы не можем их потерять. Она нужна нам.

Жиури знала то, чего, возможно, не знал Цалду: если они потеряют Лучников, их некем будет заменить. Существовали и другие боевые квинкурии гораздо ниже рангом, например, Мечники и Эгида, но Лучники развивались и совершенствовались более ста лет. Это не просто оружие – это гарантия сохранности Империи.

– Но если она поддалась скверне, то она лишь навредит Лучникам, – дерзко заявил Цалду. На его бледных щеках алели два пятна. Жиури вскинула бровь. – Я просто рассматриваю все возможные варианты.

Цалду не впервые за время их путешествия – и точно не в последний раз – раздражал Жиури. Она не стала повышать голос.

– Вы когда-нибудь видели мага, поддавшегося скверне, Цалду?

– Нет, госпожа, – ответил он.

– За свою карьеру я отдала под суд не менее десятка таких магов, – сказала она. – Однажды это мерзкое существо вырвалось прямо в зале суда. Мы потеряли трех стражей и одного инквизитора прежде, чем смогли его одолеть.

Воспоминания Жиури о том дне были отрывочными, но это она запомнила хорошо: хохочущего мага, его гнилые зубы, черную слюну, капавшую с подбородка. Смерть была милосердием.

– Я в курсе всех вариантов, – сказала она. – И я знаю, какой должна быть крайняя мера. Мы всегда готовимся к худшему. Но надеяться на худшее я не позволю. Это понятно?

– Да, госпожа, – сказал Цалду.

Жиури кивнула и поднялась из-за стола.

– Очень неудачно, что Лучники сейчас вне игры. Необходимо подавить имеющуюся проблему в зародыше, и в этом Лучникам нет равных. Но у нас есть Бдение, они с этим справятся. Предлагаю подняться на палубу и посмотреть на них в действии.

Нет смысла ссориться с Цалду, раз уж другой помощник в ближайшее время ей не светит, а это зрелище ему точно понравится.

«Спокойствие» по-прежнему кружило над миром Предтеч. С палубы можно было различить развалины Монумента и суетливые серые силуэты воскрешенных, все еще вылезающих из-под земли. Бдению с трудом удалось сдержать их, чтобы забрать тела.

Под кораблем летали пять челноков. На борту каждого находился адепт квинкурии в черной маске и белом плаще.

Жиури подала сигнал, и челноки замерли, образуя пятиугольник в небе над разрушенным некрополем. Внизу воскрешенные бесцельно бродили среди руин, словно в ожидании чего-то.

– Вы когда-нибудь видели квинкурию в боевом построении? – спросила Жиури у Цалду. Она передала ему пару очков, линзы которых были покрыты черной марлей, как маски адептов квинкурии. – Мало кому удавалось. Это привилегия. Жаль только, что это не Лучники, те устроили бы здесь настоящий фейерверк.

На своих челноках адепты Бдения сняли перчатки и вскинули руки. Канва улыбнулась, затянув ремешок собственных очков. Ее любимое зрелище. Ничто не сравнится с Квинкуриатом, когда тот создает порядок из хаоса.

Зажглись пять огоньков, по одному на каждого адепта. Свет становился все ярче, он поглотил адептов, их челноки и все вокруг, словно «Спокойствие» летело к солнцу.

Волна жара от взрыва докатилась даже до палубы. Жиури почувствовала себя словно в разгар летнего дня. На мгновение ей показалось, что она парит в лучах света, и ослепительно-белое сияние смывает все наносное.

Свет потускнел. Под «Спокойствием» и челноками умирающий мир сиял, как чан расплавленного металла. Затем сияние померкло, и они увидели сверкающую гладь маслянисто-черного цвета, простирающуюся на двадцать миль. Руины исчезли. Пограничная стена тоже. Не стало ни разрушенных могил, ни окаменелых деревьев, ни развалин покинутых домов. Никаких воскрешенных. Как будто пустота пришла в этот мир.

– Вот почему наших адептов так боятся, – заметила Жиури. – Скверна – это риск, как вы верно подметили. Но даже адепты Бдения способны снести город, а это квинкурия среднего ранга, которая славится точечной работой, а не насилием в больших масштабах. Представьте, что может случиться, если адепт уровня Шутмили попадет не в те руки. Представьте, что сделают наши враги с таким оружием. Мы должны найти ее, Цалду. Нельзя терять время.

III

Слияние

Реликварий Пентравесса не дает себя преследовать, совсем как куст шиповника не дает пройти босому путешественнику. Он смущает рассудок, искушает его и, в конце концов, ранит тех, кто был слишком беспечен.

Олтарос Чаросса, из письма к Белтандросу Сетенаю, до его изгнания

13

Без обид

Белтандрос Сетенай не закрывал окна в своих покоях на ночь. В этом была и поблажка, и некоторая бравада. Дул свежий ветер, и дворец канцлера жадно впитывал его в темной ночи пустыни.

Мотылек залетел на балкон в приемной и задел крылом защитную сетку. Вспышка света, потрескивание и слабый горький запах чего-то жженого. Бывало и хуже. Ксорве однажды видела, как то же самое случилось с летучей мышью.

Она ждала в приемной вместе с Талом и Шутмили. Возвращение в Тлаантот на борту карсажийского катера далось им нелегко. Они лишь единожды остановились на заправочной станции; все трое были голодны и мечтали о ванне, но Ксорве не терпелось увидеть Сетеная.

– Надеюсь, ты признаешь, что во всем виновата только ты, – сказал Тал.

– Напомни, зачем я спасла тебя? – спросила Ксорве.

– Потому что тебе нужно, чтобы кто-то над тобой издевался, как я это делаю уже много лет, – ответил он.

Обнаружив Тала живым, Ксорве невольно ощутила облегчение, но это чувство быстро прошло. Послушать его, так он в одиночку нашел Реликварий и почти забрал его, но тут вмешалась Ксорве и все испортила.

Она хотела огрызнуться, но, переведя взгляд на измученную и напуганную Шутмили, решила, что они еще успеют поссориться. Последние несколько дней наверняка были очень тяжелыми для адепта. Даже Сетенай отдыхал между периодами применения магии. Лицо Шутмили осунулось.

Из кабинета Сетеная вышел слуга.

– Вы двое можете войти, а вашу спутницу я отведу в гостевую комнату, – сказал лакей, сделав легкий жест в сторону Шутмили, которая сжалась в кресле. – Он говорит: уже поздно, и он встретится с ней завтра.

Шутмили выглядела потерянной, и Ксорве осенило, что та не знает их языка.

– Все в порядке, – сказала Ксорве, переведя слова слуги. – Следуй за ним. Все хорошо. – Она была так поглощена мыслью о встрече с Сетенаем, что даже не подумала, что делать с Шутмили. – Я зайду к тебе попозже, – добавила она, и Шутмили позволила лакею увести ее.

Сетенай сидел у камина. Парадные одежды он сменил на зеленую шелковую ночную рубашку, а печать канцлера – на бокал смоляного вина, но от этого производил не менее грандиозное впечатление. Что бы ни ждало их впереди, чудесно было снова видеть его: словно возвращаешься домой в темноте и видишь зажженные окна. Они вошли, и он посмотрел на них с неподдельным удовольствием.

– Господин, – сказала она и поклонилась. Тал поступил так же.

– Проходите и садитесь, – сказал Сетенай. – Я попрошу подать еще бутылку. Возможно, у вас есть для меня новости?

Ксорве надеялась, что он каким-то образом уже узнал о случившемся и теперь пребывает в ярости, но все было гораздо хуже – ей придется объясняться лично.

– Господин… – сказала она. – В умирающем мире… Его лицо помрачнело.

– Что случилось?

Ксорве открыла рот, но слова не шли с языка. Что вообще она может сказать? Тал явно не собирался ей помогать. Она посмотрела на Сетеная, все еще пытаясь подобрать слова.

– Вы были правы, – сказала она. – Реликварий был там.

Глаза Сетеная округлились, наполнились предвкушением и волнением – Ксорве никогда не видела у него такого выражения. Но до того, как она успела придумать, как смягчить удар, вмешался Тал.

– Ксорве упустила его, – сказал он. – Он был почти у нас в руках, и…

– Спасибо, Талассерес, – сказал Сетенай, слегка постучав пальцами по столешнице. Он никогда не делал ничего просто так. Ксорве похолодела, как будто из открытого окна вдруг подул зимний ветер.

– Ты упустила его? – спросил он, повернувшись к ней.

– Да, господин, – сказала она. – Простите, господин.

Не в силах смотреть ему в глаза, она уставилась на бокал вина, отмечая игру света и тени. Она не сомневалась, что стоит ей поднять взгляд, как она увидит, что стены и углы кабинета напирают на нее.

Ксорве старалась объяснить все как можно четче. Воспоминания о событиях в Пустом Монументе были расплывчатыми: всякий раз, как она пыталась понять, что произошло, они путались и смешивались, и ее рассказ получался сбивчивым. Все это время Сетенай смотрел на нее словно издалека.

Когда она закончила свой рассказ, он кивнул, но промолчал. В комнате повисла тишина, долгая, как сама вечность. Это было мучительно. Ксорве украдкой бросила взгляд на Тала – его лицо ничего не выражало. Пришла его очередь объясняться.

– Я чувствую, – заметил Сетенай, – что вы двое собираетесь устроить соревнование. На вашем месте я бы хорошенько подумал.

Он встал из-за стола и, подойдя к окну, взглянул на огни города внизу.

– Итак. Реликварий существует. Он найден. Он по-прежнему цел и невредим. Все это время он был поблизости. Это должно было стать поводом для триумфа.

Тишину нарушало лишь потрескивание защитной сетки.

– И все же вы его упустили. Не просто упустили – позволили Оранне завладеть им. Этого не должно было случиться, – сказал он. – Я не совсем понимаю, как вы это допустили. – Тал начал что-то говорить, и Сетенай вскинул руку. – Вы оба.

Сетенай стоял у окна, его силуэт слегка вырисовывался на фоне звездного неба.

– Большую часть жизни я искал Реликварий, и долго готовил тебя к этому, – сказал он, обращаясь к Ксорве. – А теперь он в руках врага. Ты знаешь, как это меня печалит.

– Она не знает, как его открыть, – вставил Тал. – Она все время спрашивала, но я ей не сказал. – Ксорве стало почти жалко его.

– У Оранны нет никаких принципов, – сказал Сетенай. – Если ей удастся его открыть… нам останется надеяться только на себя, потому что боги нам уже не помогут.

– Зачем ей это? – спросил Тал. Ксорве хотела, чтобы он заткнулся. Как только объяснение закончится, она просто спрыгнет с моста или сделает что-то в этом роде.

– Вынужден предположить, что во многом это желание досадить мне, – сказал Сетенай. – Но кроме того, все ищут его по одной и той же причине. Наследие Пентравесса. Все эти знания. Оранна копит знания, как другие копят деньги. Ей хочется заполучить их и быть уверенной, что ни у кого больше их нет. Но это не единственная причина. У нее есть странная теория.

Он повернулся к ним, чуть успокоившись. Истории всегда настраивали его на благодушный лад.

– Магия требует постоянного напряжения, – продолжил он. – Даже если ваш покровитель – любезная, покорная и услужливая богиня вроде Сирены. С одной стороны, у вас есть колодец божественной силы. С другой стороны – ограничения, которые накладывает ваше собственное слабое, бренное тело. Мы всегда желаем больше, чем можем получить. У нас есть доступ к силам, которые формируют и изменяют вселенную, но нас сдерживает наша плоть.

Вытянув вперед руку, он согнул пальцы.

– Этот хрупкий остов, эта маленькая оболочка дряхлеет, стареет и страдает, и с каждой каплей поглощенной силы распадается все быстрее. Не все готовы с этим мириться. Оранна видит в этом вызов.

Кто-то мог бы заподозрить, что Сетенаю нравится звук его собственного голоса, но Ксорве это никогда не смущало. Он умел рассказывать. Он начинал со знакомой темы и, словно паук, раскручивал ее в невероятных направлениях.

– О Пентравессе и Ирискаваал ходили слухи. Поговаривали, что у них сложился небывалый союз. Что Ирискаваал мог использовать тело Пентравесса, не подавляя его сознания. Что Пентравесс выжил в сжимавших его объятиях.

Сетенай перевел взгляд на ладонь и повернул ее так, что кольца засверкали в свете огня.

– Оранна убеждена, что это правда, и что такое может случиться вновь, если маг установит правильную связь с божеством и проведет нужный ритуал. Она верит, что ритуал – одна из тайн, которые спрятаны в Реликварии.

Его голос обладал такой властью, что на миг Ксорве показалось, что все еще можно исправить. Если она рядом с ним, в безопасности, и он рассказывает истории о давно ушедших магах древности, значит, все не так уж плохо.

Она украдкой подняла взгляд и увидела, как легкая улыбка на его губах увяла.

– Если она права… Я уверен, ты можешь представить, чего она хочет, Ксорве. Если у нее получится, Оранна уберет последний барьер между магом и богом. Она мнит себя истинным посланником Неназываемого. Она станет его воплощением. Живой, ходячей, бессмертной и непобедимой. Она выведет его на свет, и он принесет с собой древние знания и всю свою неутолимую жажду.

Ксорве почувствовала, как по спине пробежал холодок, внутри все сжалось. Она знала, что Неназываемый все еще существует. Но она могла спокойно жить и спать только потому, что он не покидал свое Святилище в глуши Ошаара, куда она больше никогда не вернется.

– Оранна всегда была одержима этой идеей, – продолжил Сетенай. – И теперь мы узнаем, насколько это реально.

– Мы можем остановить ее, – сказала Ксорве, борясь с нарастающей паникой. – Мы найдем ее и отберем Реликварий.

– Нет, – сказал Сетенай. – Я найду ее. Вы двое… Думаю, вам лучше остаться здесь, во дворце. Вы уже достаточно натворили дел.

– Господин… – начал Тал.

– Я все сказал, Талассерес, – произнес Сетенай. – У меня нет больше задач для вас.

– Я тут ни при чем, – запротестовал Тал. – Мы были у цели, и тут Ксорве все испортила. Разрешите мне отправиться. Я смогу ее найти. Я покажу ей…

– Нет, – сказал Сетенай.

– Это нечестно, – процедил Тал сквозь сжатые зубы и с усилием добавил: – Господин.

– Возможно, нет, – сказал Сетенай. Тал выпрямился в кресле, сжав кулаки. Когда стало ясно, что решение Сетеная не изменить, Тал поднялся, со скрипом отодвинув стул, и выскочил из комнаты.

Ксорве сидела, понуро опустив голову. Сетенай ходил взад-вперед. Тишину нарушал только звук его шагов.

В конце концов он занял место Тала напротив Ксорве.

– Я не сержусь на тебя, – сказал он. – Здесь есть и моя вина. Я неверно оценил твои способности. Присутствие Оранны повлияло на тебя, – сказал он.

Он наблюдал за ней с большим сочувствием, которое больше походило на жалость. Он был прав. Она сбежала как можно дальше от Дома Молчания, но от его влияния было не так-то просто избавиться.

– Я все еще хочу помочь, – с усилием выговорила Ксорве.

– Ксорве, ты же понимаешь, что мне нужны агенты, которым я могу доверять. Ты ценна, но в этом конкретном вопросе на тебя нельзя положиться.

Она ожидала наказания за свой провал. Сетенай редко повышал голос, но он мог вести себя очень холодно. Она ожидала, что ей устроят разнос. И вот что она получила в итоге. Это было куда хуже.

– Я действительно считаю, – сказал он, и в его устах это равнялось приказу, – что пока тебе лучше остаться здесь.

Сетенай не был добросердечным человеком. Когда он спасал ее, забрав из Дома Молчания, это не было актом сострадания. Он сделал ставку на ее обучение. Она служила ему. Ксорве отдала ему часть долга, но секундное колебание перечеркнуло все ее усилия.

Легко было бы повторить за Талом, что это нечестно, но Ксорве не собиралась потакать своим желаниям. Приговор Сетеная был ужасен, однако она его заслужила. На нее нельзя положиться. Она потеряла свою значимость для него. Она жалкое существо – слабее только дети и больные.

Краем уха она услышала, что он ее отпустил. Она поднялась, онемевшая, ослепшая, замерзшая, и вышла из кабинета.

Тал, не устраивая сцен, добрался до своей комнаты. Он до боли прикусил нижнюю губу, сдерживая крики, слезы, или что там еще планировало его бренное тело.

Он бы никогда не выбрался из крепости Псамага живым, если бы не преуспел в искусстве не давать волю чувствам до тех пор, пока не останешься наедине с собой.

Он закрыл и запер дверь в свою комнату, сбросил куртку на кровать. Яростно огляделся вокруг в поисках чего-то, что могло его утешить, а затем хладнокровно и целенаправленно пробил ногой дыру в дверце шкафа.

Его тело ныло от побоев в умирающем мире, и силы скоро иссякли. В конце концов он упал на кровать, вцепившись руками в волосы, как будто давление на кожу головы могло заглушить переживания.

Я все сказал, Талассерес.

Да пошел ты, старик! Я не рассказал и половины того, что случилось со мной…

На самом деле Тал не хотел вспоминать о том, что с ним случилось на корабле Оранны. Вместо этого он решил напиться. Недалеко от дворца располагалась таверна, где все знали, что он не любит разговоров.

В коридоре он столкнулся с Ксорве. Ее комната была рядом, и он отчасти надеялся на их встречу. На самом деле он предпочел бы никогда ее не видеть, но в неизбежности их встречи крылось болезненное удовлетворение, как будто отковыриваешь болячку. И несмотря на уже имеющиеся синяки, от этой конкретной драки он ни за что бы не отказался.

– Довольна собой? – бросил он, преградив ей дорогу.

– Ложись спать, Тал, – сказала Ксорве.

– Ложись спать, Тал, – передразнил он, сделав шаг навстречу. – Да пошла ты, Ксорве. Все было бы совсем по-другому, если бы ты не облажалась!

– Не начинай, – сказала она.

– Конечно, ты же такая разумная. Это все из-за тебя. По твоей гребаной вине. Я так стараюсь, а в любимчиках у него ты. За твои ошибки приходится расплачиваться мне.

– Да, нам обоим, – сказала Ксорве. Она развернулась и, уходя, поглядела на него через плечо. – Ложись спать.

Тал думал, не пойти ли за ней, но в итоге отправился в таверну, и, усевшись в углу, пил смоляное вино, пока не пришло время переходить на более крепкие напитки.

Ожидать от Сетеная чего-то другого было ошибкой. Теперь Тал знал это наверняка, и бессмысленно было надеяться на что-то еще.

О, Тал, ты мог умереть! Он пытался представить, как это прозвучало бы в устах Сетеная. Даже в воображении это звучало жалко. На самом деле мне глубоко плевать на тебя.

Все дело в том, решил он, потягивая вторую рюмку лакричной настойки, что с его стороны было нечестно ожидать от Сетеная другой реакции, ведь Тал еще не доказал ему, чего стоит. Тал не был выдающимся ученым, магом или политиком, но он был стойким. Сколько бы раз его ни сбивали с ног, он всегда поднимался и пробовал снова.

Таверна закрылась, и Тал нетвердой походкой направился обратно во дворец. Этой ночью дежурил один из его двоюродных братьев, еще один молодой Чаросса, который решил доверить свою судьбу Сетенаю, а не выступить против него в память об Олтаросе. Умный ход – все сторонники Олтароса теперь были в тюрьме или мертвы, некоторые пали от рук Тала. Сетенай очень ценил верность.

– Добрый вечер, Талассерес, – сказал двоюродный брат с ухмылкой, осмотрев Тала с головы до ног. – Занимался делами канцлера?

– Да пошел ты, Матеос, – сказал Тал, споткнувшись о порог, и направился к лестнице.

Он упал на матрас. Мысли улетучились, но миг спустя в голове прояснилось. Верность, вот в чем ключ. Это еще одно испытание, а их Сетенай любит. Талу нужно доказать, что он по-прежнему верен, что на него все еще можно положиться. И он знал, как это сделать.

После стычки с Талом Ксорве ничего так не хотелось, как вернуться в комнату и лечь в постель, но она обещала навестить Шутмили.

Охрана у входа в гостевое крыло пропустила Ксорве без вопросов. Они привыкли к тому, что она то появляется, то исчезает, хотя она едва ли излучала дружелюбие. Большинство охранников во дворце были бывшими наемниками Псамага, которые после распада группы стали работать на Сетеная, и Ксорве было неприятно думать, что кто-то из них, вероятно, был свидетелем того, как Морга резала ей лицо.

Шутмили сидела у окна в отведенной ей комнате и пристально разглядывала алоэ в горшке, будто собираясь сделать зарисовку для научного трактата. Волосы, влажные и гладкие, ниспадали темными волнами до талии.

– Надеюсь, с тобой хорошо обращались, – сказала Ксорве.

– Да, – ответила Шутмили. – Я боялась, что уже никогда не приму ванну.

Она выглядела посвежевшей. А вот Ксорве почувствовала себя особенно грязной. Она не мылась по крайней мере неделю. Пальцами кровь из волос не вычесать.

Шутмили выдали ночную рубашку. Она была слишком большого размера, и в ней девушка казалась отчаянно хрупкой. Одеяния адепта укрывали ее с головы до ног, и Ксорве никогда раньше не видела ее обнаженные руки – гладкие, коричневые и изящные, без шрамов и мозолей, которые покрывали большую часть тела Ксорве. Она поспешно отвернулась.

– Я раздумывала о том, как вернуть тебя в Карсаж, – сказала Ксорве. Шутмили явно стремилась домой, а Ксорве не хотелось ломать голову над тем, как ей развлекать гостью. Она доставит Шутмили на следующий корабль до Карсажа. А потом ее ждет работа на Сетеная. Она придумает что-нибудь – что угодно, – чтобы доказать, что он все еще может положиться на нее.

– Почтовый корабль, наверное, будет быстрее всего, – сказала она. – И это не так дорого. Я отвезу тебя в доки завтра.

Лучше сосредоточиться на вопросах логистики и отвлечься от всего остального.

– О боже, – ахнула Шутмили. – Не думаю… у меня нет денег. Я обычно не… то есть обычно я ничего не покупаю.

– Тебе не платят? – удивилась Ксорве. Она точно не знала, как строятся отношения Шутмили с Церковью Карсажа, но Карсаж был известен своим богатством, и это нечестно, что Шутмили ничего не получает.

– Ну, мне платят пособие, – сказала Шутмили. – В виде одежды, книг и прочих вещей, которые выдает мне Церковь, так что мне даже не на что было бы тратить деньги.

– Ладно, – с сомнением сказала Ксорве. – Не волнуйся. Я заплачу.

Она скопила достаточно – Сетенай хорошо платил, а у Ксорве не было дорогостоящих привычек, – но тут возникло другое затруднение.

– Ты когда-нибудь путешествовала одна? – спросила она. – Ты справишься?

– Это вряд ли так уж сложно. Люди путешествуют каждый день, – сказала Шутмили, а потом внезапно добавила, как будто вынырнула в реальность: – Кажется, я тебя так толком и не поблагодарила. За все, что ты для меня сделала.

Ксорве ощутила вспышку удовольствия и благодарности. Странно – ведь благодарили ее, – но, возможно, все дело было в том, что это происходило так редко. Она отогнала это чувство.

– Забудь, – сказала она. – Это получилось случайно.

– О, да, – задумчиво протянула Шутмили. – Я постоянно случайно вытаскиваю кого-нибудь из горящего здания. Это был добрый поступок.

Что она могла на это ответить? Вовсе не доброта руководила ей тогда, в глубинах Пустого Монумента. Она не сознавала, что делает. Это был мгновенный порыв, который не смогли сдержать годы тренировок.

– Неважно, – сказала Ксорве. У нее не поворачивался язык сказать: «Это была ошибка», но Шутмили, кажется, уловила намек.

– Ну что же. Я в любом случае благодарна, что ты не бросила меня, – заметила она. Она ушла в себя, лицо превратилось в маску.

– Я помогу тебе добраться до дома, – сказала Ксорве, чувствуя, что разговор зашел куда-то не туда. – Ты вернешься в Карсаж и сможешь обо всем забыть.

Она доставит Шутмили на корабль, а потом развернется и оценит дымящиеся руины собственной жизни. Прекрасные перспективы.

Оставив Шутмили спать, она вернулась в свою комнату. Из-за усталости ее хватило лишь на то, чтобы побрызгать в лицо водой, но стоило ей лечь, как мысли закружились, будто чайки над кучей мусора, вокруг ее провала. После всего случившегося. После всего, что она сделала. Признавать это было очень горько.

Кто-то другой с ее умениями предложил бы свои услуги в другом месте. Конечно, никто ни в Тлаантоте, ни где-либо еще не сравнится с Белтандросом Сетенаем, но в каждом городе были свои особенности. Карсажийцы были буквально помешаны на безопасности. Каждому вассальному клану в Ошааре нужен был телохранитель, а еще она могла вернуться в Серый Крюк и сопровождать караваны. В каждом уголке Лабиринта были короли и вожди, которые нуждались в ком-то, кто может убивать, воровать и вести слежку.

С другой стороны, больше ее умений их будут интересовать секреты Сетеная, и для Ксорве эта мысль была невыносима. В любом случае, все не так просто. Она не может просто взять и уйти. Это он мог отказаться от нее, и она ничего не могла с этим поделать.

Она лежала без сна, чувствуя себя несчастной; вдали раздавались шаги и голоса. Ночная стража заступила в караул. Среди ночи Ксорве услышала, как лязгнула защелка на двери Тала Чароссы, а затем рядом с ее комнатой скрипнули половицы.

То ли из мстительности, то ли из беспокойства, то ли из чистого любопытства она подошла к двери.

На полу рядом с дверью обнаружилась подброшенная записка:

Без обид.

Шутка! Надеюсь, ты утонешь в канализации.

Тал Чаросса

Закатив глаза, она прокралась вслед за ним к ангару, где со стен, будто летучие мыши, свисали маленькие корабли.

Она наблюдала из тени, как он готовит челнок, укладывая провизию и ворох одежды.

– Сбегаешь? – спросила Ксорве, когда он повернулся с топором, чтобы перерубить последний трос, удерживающий челнок на месте.

Тал выругался. Его острое лицо сморщилось от злости и тут же помрачнело.

– У меня есть работа.

– А вот и нет. Нас освободили от всех обязанностей.

Усмешка Тала и лезвие топора злобно сияли, как фонарь.

– Как же я могу тебе противоречить.

– Ты летишь за Реликварием, – догадалась она.

– Может быть, у вселенной есть более грандиозный план для Талассереса Чароссы, чем служить Белтандросу мальчиком на побегушках. – Он пожал плечами и завел алхимический двигатель. – А может, и нет.

Ксорве инстинктивно шагнула вперед, будто собираясь его остановить.

Тал засмеялся резким нестройным смехом – будто струна лопнула – и перерубил трос.

– Это испытание, – сказал он. – И я его пройду. Что бы ты сейчас ни сделала, знай, победа будет за мной.

Челнок соскользнул с причала и исчез в ночи: узкий ускользающий силуэт, а затем осталось лишь пятно от фонаря – он подмигнул и растаял в сверкающем небе.

Ксорве собиралась запрыгнуть в другой челнок и догнать его. В ангаре их было несколько. У него было мало зацепок – здесь она легко даст ему фору, – и что бы он ни говорил, четкого плана у него скорее всего тоже нет.

Но потом она представила Шутмили, которая проснется утром, потерянная и одинокая, в чужом городе. Шутмили могла разбудить спящего бога, развоплотить мертвых, и, по всей видимости, научилась управлять катером, просто наблюдая, как это делают другие, но Малкхая и Арица были готовы кормить ее с ложечки при каждом удобном случае, и она не привыкла обращаться с деньгами. Нехорошо спасать кого-то от орды воскрешенных и тут же бросать на произвол судьбы в общественном транспорте. Ксорве должна остаться и помочь ей вернуться домой.

14

«Созерцание в спокойствии»

– Ты точно хочешь вернуться в Карсаж? – спросила Ксорве утром за завтраком.

Она отвела Шутмили в ресторан Кетаало – это было одно из немногих мест в Тлаантоте, которые она действительно ценила. Ресторан был маленьким, тихим и уютным, и здесь было не так много студентов, особенно в это время суток – большинство из них были на занятиях либо отсыпались с похмелья. Ксорве с одной стороны не хотела попадаться Сетенаю на глаза, пока он не остынет, а с другой – надеялась, что за хорошим завтраком ей придет идея получше, чем отправлять Шутмили в одиночку на почтовом корабле.

Шутмили посмотрела на нее так, словно Ксорве вытащила из волос жука и съела.

Ксорве пожала плечами.

– Просто спрашиваю. Отсюда ты можешь попасть куда угодно.

– Нет, – помолчав, сказала Шутмили. – Для меня нет других вариантов. Церковь – мой дом, и даже если они больше не хотят допускать меня до Квинкуриата, что ж, боги все равно не желают для меня ничего иного.

– Почему нет? – спросила Ксорве. – Ты ни в чем не виновата. И вряд ли драконообразная богиня вот-вот вылезет из твоей груди или что-то в этом роде.

– Надеюсь, что нет, – сказала Шутмили. – Но недостаточно быть просто хорошей. Квинкуриат безупречен. Если они решат, что я запятнала себя этой историей, что ж. Значит, так было суждено. – Тяжело было видеть, как она пытается храбриться, но Ксорве была благодарна ей за попытку. Сейчас им обеим не помешал бы отважный вид. – Нужно как можно скорее вернуться в Карсаж, чтобы они узнали, что я сделала все, что могла.

К ним подошел официант с отваром железницы и тарелкой с закусками. Шутмили проглотила фисташки со скоростью новой молотилки.

– Кажется, ты умираешь с голоду, – заметила Ксорве, сгорая от стыда за свое обращение с гостьей. Она даже не постаралась найти для Шутмили подходящую одежду – та по-прежнему была в ночной рубашке, надев для приличия бриджи и куртку.

– Что-то вроде, – сказала Шутмили. Она прожевала и жадно сглотнула. – Не всегда так плохо.

Ксорве приподняла бровь и заказала еще еды.

– Это из-за магии. Обычная проблема для тела смертного, который черпает божественную силу. Магия поглощает тебя. Ломает тело, вытягивает соки. Если ты недостаточно хорош в этом и не рассчитаешь свои силы, произойдет именно это, и ты останешься, ну, в полурастворенном состоянии.

– Ох, – сказала Ксорве, уставившись на ломтик консервированного абрикоса, который украшал недоеденный десерт. Сетенай упоминал об этом, но казалось, что к нему это не имеет никакого отношения.

Шутмили вдохнула аромат булочки с миндалем.

– К счастью, я очень хороша в этом. Но мне нужно восстанавливаться. Магия отнимает кучу энергии, поэтому я почти всегда голодна. Ты не знаешь, здесь подают кофе?

– Э-э-э, – протянула Ксорве. – Я спрошу. Но разве ты не тратишь силы на восстановление?

– Конечно, – радостно подтвердила Шутмили. – Просто нужно быть осторожной и уметь управлять этим. Я использую магию с детства, и если я вдруг прекращу, мой скелет раскрошится, как мокрый мел. Так что, как видишь, все взаимосвязано – ты будешь это есть?

Шутмили явно ничего не смущало. Ксорве снова задумалась: испытывает ли подобное затруднение Сетенай? Не это ли он имел в виду, когда говорил о желаниях, превышающих возможности?

– Готова вернуться домой? – спросила Ксорве, отгоняя мысли о растворяющихся костях Шутмили.

– Думаю, да, – сказала Шутмили. – Не беспокойся обо мне, Ксорве.

Она улыбнулась, прикрыв рукой рот. Этим утром она была куда эмоциональнее обычного и с готовностью улыбалась. Ксорве решила, что это результат полноценного ночного сна.

– Раз ты до сих пор не взорвалась, видимо, за тобой присматривают боги, – сказала Ксорве. Но все-таки она была рада, что лично сопровождает Шутмили.

Из ресторана они отправились во дворец, чтобы забрать нехитрые пожитки Шутмили.

Дело почти сделано, подумала Ксорве. Скоро пора будет приниматься за работу. Одна мысль об этом утомляла. Было бы здорово хоть раз отдохнуть, прогуляться по парку или посидеть на террасе одного из ресторанчиков на Пшеничном рынке.

Она не очень хорошо знала Тлаантот. Последние пять лет она была так занята, что провела больше времени на заправочных станциях, чем в городе. У нее не было здесь друзей, не говоря уж о большем. Таймири вышла-таки замуж за своего лейтенанта и пару лет назад покинула город, с Ксорве они почти не общались. Ксорве решила, что лучше не переживать на этот счет.

Город Сетеная был раем, но Ксорве не смогла полюбить его так, как он. Она не чувствовала себя здесь как дома – не то что в улочках Серого Крюка. С другой стороны, в Сером Крюке она была никому не известным ребенком и могла бродить по городу в свое удовольствие. Здесь, в Тлаантоте, она была человеком Сетеная, и ее знали в лицо.

Когда они вернулись во дворец, Сетенай сидел в тронном зале. Ксорве услышала из коридора, как он с кем-то разговаривает. Слов было не разобрать, но судя по интонации, он был слегка удивлен и раздражен, и раздражение нарастало тем сильнее, чем настойчивее становился его собеседник.

– Идем, – пробормотала она Шутмили. – Обойдем с другой стороны.

Такое поведение казалось ей самой постыдным и глупым, но она не хотела тревожить Сетеная, когда он в таком настроении. Если им повезет, он вообще не вспомнит, что они с Талом привели с собой гостью. Поразмыслив прошлой ночью, она решила, что ни в коем случае не стоит просить Сетеная о помощи. Он может догадаться, что произошло, что это из-за Шутмили Ксорве не смогла забрать Реликварий, и это снова пробудит в нем злость и разочарование. Да и Шутмили не стоит знать, чем Ксорве пожертвовала ради нее. Им ни к чему такие обязательства. Лучше всего тихонько увести Шутмили отсюда, пока никто не спохватился.

Они тихонько поднимались по черной лестнице, и тут из тронного зала раздался отчетливый голос:

– Белтандрос, ты испытываешь мое терпение. Я понимаю, что это неожиданно. Но у меня есть основания подозревать, что моя племянница вернулась в город с твоими агентами, а учитывая наше длительное знакомство…

Собеседницей Сетеная была женщина, и говорила она по-карсажийски спокойным и ровным голосом, которым явно привыкла отдавать приказы.

Шутмили вздрогнула.

– Это моя тетя, Жиури, – сказала она, едва шевеля губами. – Она Верховный инквизитор. Кажется, она прилетела за мной. – Ее лицо снова застыло.

Хорошая новость. Ксорве чувствовала себя так, будто их поймали с поличным во время кражи из кухни, но она сама виновата – нечего было играть в эти детские игры.

– Я ничего об этом не слышал от моих, как ты выражаешься, «агентов», – ответил Сетенай. То ли он действительно забыл, то ли не хотел помогать. И то, и другое могло быть правдой.

– Что нам делать? – спросила Ксорве. Ответ был очевиден, но ей не хотелось, чтобы Шутмили так скоро уехала.

– Думаю, не стоит держать их в неведении, – ответила Шутмили, направляясь к двери.

– У канцлера личная встреча, – заявил слуга у входа в зал.

Не обращая на него внимания, Ксорве толкнула двойные двери.

– Ксорве, что это зна… – начал Сетенай, донельзя удивленный. В кои-то веки он сидел на троне – видимо, хотел произвести впечатление на гостью, пусть даже она была его старой знакомой.

Гостья – тетя Шутмили – оказалась карсажийкой средних лет, одетой в темную мантию. Она выглядела так, будто ее фигуру аккуратно вырезали ножницами. Волосы цвета отполированного металла были заплетены в косу, собранную на затылке.

– Шутмили?

– Доброе утро, Верховный инквизитор, – сказала Шутмили, выходя из-за спины Ксорве. Она приблизилась к гостье, держась с уверенностью, какая Ксорве и не снилась.

Сетенай опустился на трон, не сводя с Ксорве пронзительного взгляда. Его уши свернулись почти параллельно земле, выдавая раздражение, а во взгляде читалось: Надеюсь, у тебя найдется достойное оправдание.

Последовал поспешный пересказ событий. По версии Шутмили, Ксорве спасла ее из мира Предтеч и искала способ вернуть ее домой. До Ксорве не сразу дошло, что это, в общем-то, правда.

– Ясно, – сказала инквизитор. – Рада, что ты не пострадала.

– Я понимаю, что могла поддаться скверне, – заметила Шутмили. – Как только мы вернемся, я сделаю все, что требуется для очищения. Но, Инквизитор, клянусь – если бы эта ужасная женщина не схватила Малкхаю, я бы никогда…

– Отложим этот разговор до нашего возвращения на «Спокойствие», – сказала Жиури. Ксорве ощутила укол раздражения, но Шутмили как будто не заметила пренебрежения в этих словах.

– Мы все хотим, чтобы ты была в безопасности, – сказала Жиури, – особенно сейчас.

Шутмили выжидающе глядела на нее.

– Возможно, это тоже могло бы подождать до нашего возвращения на корабль, – сказала Жиури. Она с намеком посмотрела на Ксорве и Сетеная, но затем решила, что их присутствие не имеет значения. – В Квинкуриате освободилось место.

– И они рассматривают мою кандидатуру? – выдохнула Шутмили. Глаза у нее заблестели, и все ее существо наполнилось гордостью и готовностью. – Все еще?

– Конечно, – ответила Жиури. – Сначала нужно очистить тебя от скверны, но это вряд ли займет много времени. Мы проведем экзамен прямо на борту фрегата на пути в Карадун. И к тому времени, как мы достигнем Могилы Отступницы, ты уже будешь готова к слиянию.

– Но что, если я не пройду? – спросила Шутмили.

– Не стоит так волноваться, – ответила Жиури с легкой улыбкой. – Путь неблизкий, а «Спокойствие» готов к взлету. Отправляемся домой?

Шутмили кивнула, не в силах вымолвить ни слова, видимо, от облегчения.

– Я соберу вещи, Инквизитор, – сказала она наконец.

– Разумеется, – ответила Жиури. – Буду ждать тебя на челноке.

Ксорве собиралась последовать за Шутмили, чтобы убедиться, что та не заблудится, но Сетенай сделал знак рукой.

Когда гости ушли, он поднялся с трона и потянулся.

– А ты не теряла времени.

– Я хотела объяснить все вчера ночью, – сказала Ксорве.

– Я знаком с Канвой Жиури. Она не так глупа, как другие инквизиторы, – заметил Сетенай. – Но я не люблю незваных гостей и не люблю сюрпризы. Не делай это привычкой, Ксорве.

– Да, господин, – сказала она.

Больше он ничего не добавил. Ксорве не знала, стоит ли спрашивать, нет ли у него задач для нее, или пожаловаться, что Тал удрал, или сказать что-то, просто чтобы разговор казался обыденным, но в конце концов она просто вышла из зала.

Наверное, от нее ожидалось, что она проведет весь день в комнате, терзаясь угрызениями совести, но уже на лестнице Ксорве осознала, что ее мысли то и дело возвращаются к Шутмили. Она должна была радоваться, сбыв адепта с рук. Хоть это и отвлекало ее от насущных проблем, пора посмотреть им в лицо. И она не могла ее удержать. Шутмили хотела домой, в Карсаж, а Карсаж мечтал заполучить ее обратно.

И все же что-то беспокоило ее.

Это оттого, что карсажийцы обращаются с Шутмили как с ребенком, подумала она. Но ведь это не совсем так. За пределами Дома Молчания большинство людей воспитывают детей, пока те не повзрослеют. Шутмили может представлять опасность, но это не объясняло печальные взгляды Малкхаи и заботу Арицы, который приносил ей напитки и одеяла. Они вели себя так, будто Шутмили умирала.

Ксорве моргнула. Наконец-то все встало на свои места, как шестеренки механизма. Экзамен в Квинкуриат. Последний шанс Шутмили добиться чего-то под собственным именем. А теперь один из адептов квинкурии мертв, и у Шутмили этот шанс появился. Жиури горела желанием поскорее организовать все на корабле, не давая Шутмили времени на раздумья. Что именно они собираются с ней сделать?

Она быстро прошла по коридору – от того, чтобы перейти на бег, ее удерживало лишь присутствие стражников и слуг, – и бросилась вниз по лестнице.

Челнок Канвы Жиури кружил над аллеей у дворца. Сама она сидела под тентом рядом с охранником в форме. Ксорве запрыгнула в челнок и села напротив.

– Здравствуйте, – сказала Ксорве. Охранник, ощетинившись, схватился за оружие.

– Все в порядке, Страж, – сказала Канва Жиури. Возможно, Ксорве это почудилось, ведь она знала об их родстве, но Жиури и впрямь напоминала Шутмили. У обеих был любознательный немигающий взгляд. – Я должна поблагодарить эту девушку за спасение моей племянницы.

– Верно, – подхватила Ксорве. Она выпрямилась и постаралась говорить с отчетливым акцентом Серого Крюка, – Дарью Малкхая заверил меня в щедрости Церкви.

– Дарью Малкхая мертв, – отрезала Жиури.

Ксорве пыталась подавить эмоции. Она могла бы догадаться и сама, но ей не хотелось об этом думать.

– Мне все равно, – сказала она. – Я спасла ее жизнь. Вы мне должны.

На самом деле она и думать забыла о награде, но люди всегда охотно верят в чужую алчность.

– Боюсь, я не ношу при себе большие суммы денег, – сказала Жиури, как будто Ксорве была попрошайкой и это могло ее остановить.

– Тогда я полечу с вами, – заявила Ксорве. C каждой минутой она убеждалась в своей правоте, и ей не хотелось выпускать карсажийцев из поля зрения.

Выражение лица Жиури походило на сорвавшийся и потерявший управление механизм. Ксорве даже подумала, что та ее ударит.

Затем они услышали шорох шагов по гравию. Шутмили подходила все ближе, и Канва Жиури вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Уверена, мой помощник с удовольствием позаботится о тебе.

Ксорве хватило одной минуты в компании инквизитора Цалду, чтобы понять, что он жалкий ублюдок.

Инквизитор Карсажа был расхожим персонажем на подмостках Серого Крюка и Тлаантота: неутомимый охотник со зловещими мотивами, закутанный в длинный черный плащ и злодейски хохочущий. Цалду прекрасно удавался презрительный взгляд, но он не из тех, кто смеется.

– И сколько же тебе пообещал доктор Лагри? – спросил он, сверля ее взглядом из-за стола.

Фрегат «Созерцание в спокойствии» пришвартовался у подножия холмов вблизи Тлаантота. Парочка тлаантотских охранных судов следила за кораблем на приличном расстоянии. Ксорве ничуть не сомневалась, что боевые машины Сетеная в каждой башне древней стены только прикидывались дремлющими. Карсажийский фрегат – это не шутки, но, кажется, он действительно проделал весь путь только ради Шутмили.

Ксорве зевнула.

– Не помню. Много, – заявила она. Удивительно, чего можно достичь, если ведешь себя напористо и выглядишь опасной. У нее также сложилось впечатление, что Канва Жиури скинула ее на Цалду, потому что у нее были другие дела, и Ксорве не собиралась миндальничать.

– Что ж, – сказал он. – Конечно же, мы благодарны за усилия по спасению адепта Канвы.

Едва они поднялись на борт, Шутмили, будто чумную, тут же увели прочь две фигуры в вуалях и масках. Ксорве пришлось напомнить себе, что она знакома с Шутмили меньше недели. У нее не было никакого логического объяснения, с чего она вдруг решила, будто лучше, чем соотечественники Шутмили, знает, что той нужно. И все же она не хотела оставлять Шутмили с ними наедине.

– Мм, – протянула Ксорве. – Вообще-то я пострадала. Сильно поранила плечо.

– Ясно, – сказал Цалду. – Сколько ты хочешь?

Ксорве назвала баснословную сумму. Цалду сохранял мрачный вид. Но не успел он ответить, как вошел посыльный – за ним послала Верховный инквизитор Канва.

Ксорве шла следом, держась на пару дюймов позади Цалду. Она надеялась, что такое подозрительное поведение спишут на алчность. Салон корабля был из полированного дерева и украшен лакированными панелями, иконами в нишах и толстыми красными коврами, поглощавшими шум. На борту фрегата были сотни людей, но все разговоры сливались в единый гул.

Они подошли к нижней каюте без окон, и Ксорве протиснулась вслед за Цалду. Комната служила частично часовней, частично мастерской, частично застенком – перед большой оловянной иконой горели свечи, на скамьях были расставлены стеклянные приборы, здесь же стояла складная кровать, оборудованная цепями.

На краю койки сидела Шутмили, одетая в простую робу. Глаза ее покраснели. Возможно, ей рассказали о судьбе Лагри Арицы и Дарью Малкхаи, и она плакала по ним. Она не подняла головы, когда вошли Ксорве и Цалду, неотрывно глядя на икону на противоположной стене.

Рядом с койкой стояла инквизитор Канва в окружении двоих в белых плащах и вуалях, их лица скрывали маски из черной марли. Единственным цветным пятном был тонкий как лента пояс с голубой вышивкой на белом фоне. Ксорве решила, что это священники, и тут они заговорили.

– Очищение завершено, как и первый этап проверки способностей, – сказали они в унисон негромкими, ровными, мелодичными голосами, по которым совершенно невозможно было определить их пол. – Адепт Канва чиста и подготовлена к слиянию.

– Мать всех городов заботится о нас, – с удовлетворением произнесла инквизитор Канва. Она была так довольна, что даже не стала возражать против присутствия Ксорве.

– Уверены ли вы насчет скверны? – спросил Цалду.

– Если Бдение уверено, значит, уверены и мы, – отрезала Канва, явно имея в виду незнакомцев в белом.

– Инквизитор, при всем уважении, – начал Цалду, – вы же говорили, что это подождет нашего возвращения к Могиле Отступницы…

Ксорве вполуха слушала, как они обсуждают какие-то показатели, базовую порчу и прочую ерунду. Ей хотелось, чтобы Шутмили посмотрела на нее.

– Она достаточно чиста, – сказала инквизитор Канва, завершая разговор. – Когда Шутмили пройдет экзамен, ее ждет вступление в квинкурию Лучников.

Шутмили наконец-то подняла глаза, в глазах ее засветилось какое-то чувство – гордость или триумф. В конце концов, именно об этом она и мечтала. Но Ксорве по-прежнему ощущала беспокойство.

– Нам повезло, что нашелся столь подходящий кандидат на роль Пятого Лучника, – сказал один из Бдения.

– Цалду, – позвала инквизитор Канва, – я лично прослежу за второй фазой проверок. В мое отсутствие вы должны будете взять на себя прочие мои обязанности.

Цалду кивнул, сохранив лицо, и вышел из каюты вместе с адептом Бдения. Они шагали в ногу и напоминали водопад из белого шелка.

– Я бы предпочла начать слияние сегодня, если возможно, – сказала Шутмили без выражения, сидя так прямо, будто ее вырезали из бумаги.

– Разумеется, Шутмили, – сказала инквизитор Канва. – Мы рады, что ты снова с нами.

– Можете отблагодарить меня позже, – вмешалась Ксорве, с удовольствием отметив раздраженный взгляд Канвы. – Мы с вашим дружком так и не договорились о награде.

Она бросила взгляд на Шутмили, но та уделяла ей внимания не больше, чем мухе, жужжащей в соседней комнате. Ксорве надеялась, что адепт просто притворяется в присутствии тети.

– Я определилась, – сказала Ксорве. Она уперла руки в бока и с нахальнейшим видом посмотрела на Канву. Будь у нее соломинка, она бы ее сжевала. Ее разум тут же выплюнул последнюю порцию безумия. Лучше поскорее покончить с этим. – Вы ведь возвращаетесь в Карадун?

– Да, – ответила инквизитор Канва.

– Отлично. Большой город – большие деньги. Доставьте меня в Карадун, и мы в расчете.

Ксорве проводили к пассажирской каюте. Комната была такой же безупречной, как и остальная часть корабля, с таким же низким покатым потолком и темно-красными панелями.

Страж ясно дал понять, что для нее будет лучше оставаться в каюте и не беспокоить никого своим присутствием. В конце концов кто-то принес ей ужин: яйца пашот с лапшой и кусочками грибов в сладком пряном бульоне. Куда вкуснее, чем обычная еда на корабле.

Заняться после ужина было нечем, и она начала осознавать, какой огромной ошибкой была эта затея. Сетенай недвусмысленно велел ей оставаться во дворце. Если Тал был прав – это всего лишь испытание, и от них требовалось взять дело в свои руки, – тогда она должна была взять корабль и отправиться на охоту за Оранной. Вместо этого она оказалась на борту иностранного корабля, направляющегося в столицу Карсажа, которую от Тлаантота отделяло с десяток Врат.

Умнее было бы сбежать при первой возможности. Рано или поздно они остановятся на дозаправку. Пусть карсажийцы делают друг с другом что им заблагорассудится. У Ксорве и своих забот по горло.

Но она не могла перестать беспокоиться о Шутмили. Временами ей казалось, что Шутмили вела себя так отстраненно, потому что мечтала, чтобы Ксорве исчезла. И Ксорве не могла ее за это винить. Вышло неловко, и Ксорве сама предпочла бы забыть об этом. Но почему-то она не могла отделаться от подозрения, что это дело рук инквизиторов – они то ли опоили Шутмили, то ли наложили заклятье, чтобы она стала тихой и послушной. Точно так же Шутмили выглядела в плену у Оранны, в Пустом Монументе.

Ксорве лежала и слушала, как фрегат покидает орбиту Тлаантота и пересекает Врата. Они были в пути. Теперь уже поздно задаваться вопросом, правильно ли она поступила.

Свет в коридоре потускнел, экипаж перешел на ночные смены. Убедившись, что большинство ушли спать, она бросилась на поиски Шутмили.

Спальня адептов была рассчитана на дюжину человек – койки были составлены по три в высоту, – но сейчас здесь находилась только Шутмили. Завернутая в одеяло, она лежала на кровати в дальнем конце комнаты и не сводила взгляда с противоположной стены. Услышав шаги Ксорве, она расправила одеяло.

– Вы специально делаете кровати такими крохотными? – спросила Ксорве.

– Наверное, так они учат нас не делиться, – с задумчивым видом ответила Ксорве и обернула одеяло вокруг плеч.

– Это для тех, кого распаляет постоянное биение лбом о притолоку, – подхватила Ксорве и тут же пожалела о сказанном. Скорее всего, Шутмили имела представление о жизни, но карсажийцы с большой деликатностью относятся к подобным вещам.

– Я не знала, что ты хочешь в Карадун, – сказала Шутмили, она ничуть не выглядела смущенной.

– Мечтаю пополнить свою коллекцию бесполезной мебели детского размера, – пошутила Ксорве, присев на одну из коек напротив Шутмили. – Как прошел экзамен?

– Утомительно, – ответила Шутмили. – Но, кажется, я сдала. Квинкурия Лучников – это военное подразделение. Не совсем то, чего я ожидала, – она слабо улыбнулась. – Пришлось вспоминать алхимию, механику, анатомию… Не думала, что меня выберут для этого.

– Что делают Лучники? – спросила Ксорве.

– Вопрос скорее в том, чего они не делают, – ответила Шутмили. – Например, не испепеляют лес. Не иссушают реки. Не расплавляют город в лужицу стекла. Если ты сосед Карсажа, мы что-то тебе сделали, и тебя это не радует настолько, что ты ищешь способ отомстить, хорошенько подумай о том, как было здорово, когда Лучники ничего не делали.

– Ого, – протянула Ксорве. – Ух ты.

Шутмили нахмурилась и прикусила губу, опасаясь, не сказала ли она лишнего.

– Лучники обеспечивают стабильность Империи, – добавила она.

Опыт подсказывал Ксорве, что с людьми, которые говорят подобные вещи, спорить бессмысленно, так что она не стала даже пытаться.

– Но с тобой все хорошо? – спросила она вместо этого.

– Да, – ответила Шутмили, все еще хмурясь, на этот раз озабоченно. – Все хорошо, Ксорве. Я возвращаюсь туда, где мое место.

– Мне жаль доктора Лагри и Малкхаю, – сказала Ксорве. – Тебе сказали?

Она кивнула.

– Мне тоже жаль. Да обретут они покой у Очага Мары, – поспешно добавила она. – Я никогда не говорила этих слов о ком-то знакомом. Это… в это трудно поверить. Но в то же время это меня не удивило. Думаю, еще тогда, в мире Предтеч, в глубине души я знала, что они не выжили. Когда мы вернемся в Карадун, я напишу их семьям, с позволения тети. Если она сочтет мои письма уместными. Но я должна это сделать до слияния.

– Кстати, что это значит? – спросила Ксорве, заранее понимая, что ответ ей совсем не понравится. – Слияние. Слиться. Что это означает на самом деле?

На самом деле она хотела спросить «Что они с тобой сделают?», но, возможно, она не так все поняла, и ей не хотелось настраивать Шутмили против себя.

Шутмили глубоко вздохнула и сложила руки на коленях.

– Имперский Квинкуриат – это нечто невероятно устойчивое. Адептам квинкурий доверяют. Они практически неуязвимы для скверны, что сводит риски к нулю. Они не страдают от физического упадка, как обычные адепты. И все это благодаря слиянию.

– Звучит не так ужасно, – заметила Ксорве. – В чем подвох?

– Это вовсе не должно звучать ужасно, – сказала Шутмили. – Это честь. Привилегия.

– Мм, – протянула Ксорве. – Так можно о многом сказать. Там, где я выросла, честью и привилегией считалось зашить рот и умереть с голоду.

Шутмили выглядела напуганной, и Ксорве тут же пожалела о своих словах. Какие бы чувства она ни испытывала к Дому Молчания, она ни с кем не собиралась его обсуждать.

– Это совсем другое, – сказала Шутмили. – Все члены квинкурии – то есть объединения из пяти человек, – сливаются воедино. У них общее сознание. Процесс слияния и единения связывает нового адепта с квинкурией.

– Общее что? – переспросила Ксорве. Шутмили ее как будто не слышала.

– Вот почему они так устойчивы. Когда пять умов работают совместно, откат распределяется равномерно. Тебе даже в голову не приходит, что нужно восстановиться. Все происходит само собой.

– Общее сознание.

– Да, – нетерпеливо сказала Шутмили. – У каждой квинкурии своя личность. Представь одного человека с пятью отдельными телами.

– Нет уж, спасибо, – сказала Ксорве. – Значит… когда ты… после слияния ты перестанешь быть собой?

Теперь она понимала, почему все они так обращались с Шутмили. Все встало на свои места. Она была очень дорогой и ценной деталью очень дорогого и ценного механизма.

– Я продолжу существовать, – сказала Шутмили. – Мой разум сольется с общим сознанием квинкурии. Конечно, я изменюсь.

– Но тогда… это будешь не ты.

– Да, – сказала Шутмили. – Полагаю, что так.

– И ты этого хочешь? – спросила Ксорве, едва не переходя на крик. – Да это же самая настоящая смерть. Если это будешь не ты, значит…

Прежде чем Шутмили успела ответить, дверь открылась. На пороге с оскорбленным видом стояла инквизитор Канва Жиури – таким взглядом люди обычно одаривали Тала Чароссу. Шутмили съежилась на койке.

– Тебе сказали оставаться в каюте, – сказала она Ксорве, сдерживая себя. – Ты не имеешь права приходить сюда и досаждать адепту Канве.

– Какого хрена, тетушка Жиури, – бросила Ксорве. – Ты ведь прекрасно знаешь, что с ней сделают.

– Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь. Уходи по доброй воле или я позову стража, и он тебя выведет.

– Не прикасайся ко мне, – сказала Ксорве. Едва ли Канва Жиури готова к удару в живот. Ксорве была настроена драться.

– Ксорве, – окликнула Шутмили. – Все хорошо, мы поговорим в другой раз.

Она выглядела совершенно изможденной и, если Ксорве не почудилось, совершенно смирившейся.

Нет смысла нападать на инквизитора Канву. Ее просто-напросто вышвырнут с корабля или бросят в суровую карсажийскую тюрьму. С неохотой она встала и кивнула.

– Ладно. Извините, – сказала она. – Просто проверяла, как она.

Поджав губы, Канва Жиури хранила молчание.

– Все будет хорошо, Ксорве, обещаю, – сказала Шутмили. – Тетя, она не хотела ничего плохого…

Ксорве вернулась в каюту. Ей казалось, что она задыхается, будто тонет в слоях бархатистой красной обивки.

Возможно, в Карсаже так принято. Возможно, там это считается совершенно нормальным. Возможно, они обожают сливать свой разум с другими. Возможно, Ксорве впутала себя в это дело только потому, что она уже разнесла собственную жизнь на клочки и теперь ей нечем заняться.

Нет. Какими бы ни были причины, это просто позорно и расточительно. В конце концов она подобрала слово – возмутительно. Восемь лет назад Ксорве добровольно отправилась на смерть, потому что от нее этого ждали, потому что ей сказали, что это честь, потому что она не знала, что у нее есть выбор.

Ей не следовало отдавать им Шутмили. Хуже всего было то, что никто из них не понимал, что они теряют. Шутмили прожила с этими людьми всю свою жизнь, и никто из них, похоже, не знал ее и не любил. Ксорве хотелось знать, как Шутмили умудрилась вырасти такой необычной и забавной, учитывая, что росла она среди унылых зануд, которые наверняка даже тиски для пальцев раскладывают в алфавитном порядке.

Шутмили достойна того, чтобы жить, а Ксорве достойна угостить ее еще одним завтраком. С этими мыслями Ксорве приступила к плану спасения.

15

Жизнь адепта

Ксорве послушно сидела в каюте, отслеживая смены караульных и число пройденных Врат. До Карадуна оставалось всего несколько дней пути. Совсем скоро ей придется действовать. У двери в спальню адептов разместился наряд стражей – явное напоминание, что адепту Канве нужно медитировать и готовиться к слиянию.

Cтраж из третьей смены отошел от двери в спальню в три утра, согласно корабельному распорядку. Затем последовала минутная задержка – страж из четвертой смены докуривал утреннюю сигарету. Воспользовавшись заминкой, Ксорве взломала замок и проскользнула внутрь.

Шутмили спала на той же койке, что и раньше. Она лежала совершенно неподвижно, одеяло укрывало ее до подбородка, косы свернулись на подушке по обе стороны от бледного маленького личика.

Идеальное лицо, подумала Ксорве и тут же потрясенно нахмурилась. Не ради этого она все предприняла.

– Шутмили, – прошептала она и слегка потрясла ее за плечо. – Проснись!

Шутмили очнулась далеко не сразу.

– Ксорве? – пробормотала она. – Что ты здесь делаешь?

– Хотела поговорить с тобой, – сказала Ксорве, внезапно смутившись. План заключался в том, что Шутмили довольно быстро примет ее сторону, но она не придумала, что именно скажет.

– Ты все еще здесь, – сказала Шутмили, потирая глаза. – Я рада. Думала, ты уже сошла.

– Меня не пускали, – объяснила Ксорве, игнорируя искру тепла, которая вспыхнула внутри при мысли, что Шутмили рада ее видеть. – У нас есть два часа до того, как сменится охрана. Следующий караульный, скорее всего, заглянет убедиться, что с тобой все в порядке. К этому времени нас уже не должно здесь быть.

– О чем ты? – спросила Шутмили. Она села в кровати, обернувшись простыней.

– Мы украдем челнок c верхней палубы, – продолжала Ксорве. – Я знаю, как туда попасть, не привлекая внимания охраны…

– Ты что, просишь меня сбежать с тобой? – недоверчиво, с ноткой веселья спросила Шутмили. Затем она посерьезнела. – Это из-за слияния.

– Да, – подтвердила Ксорве. – Ты ведь понимаешь, что это значит? Ты все это время знала?

– Да, – сказала Шутмили.

– Но ты говорила, что с детства мечтала об этом. Ты старалась ради этого. Я видела, как ты училась – но ты умрешь.

– Я не умру, – сказала Шутмили. – Это не одно и то же.

– Но ты не сможешь думать за себя, – запротестовала Ксорве, стараясь не повышать голос. Если охранник услышит их, все будет напрасно.

– Собственный разум – это переоцененная роскошь, – сказала Шутмили. – Когда я стану частью квинкурии Лучников, мне никто не причинит вреда, и я никому не смогу случайно навредить.

– Этого недостаточно… – сказала Ксорве.

– Достаточно, более чем, – терпеливо возразила Шутмили. – Я не хочу провести остаток жизни, беспокоясь о скверне и о том, как бы органы не отказали. Каждый случай использования магии сокращает жизнь. Если я не присоединюсь к Квинкуриату, то самое большее проживу до сорока, и моя смерть будет окончательной. Я не заслужу покой у Очага Мары. Предыдущий Пятый Лучник мирно скончался в девяносто пять лет.

– Это даст тебе семьдесят с лишним лет на… – сказала Ксорве. Она вспомнила рассказ Шутмили о Лучниках, и звучало это неутешительно. – На устрашение.

– Семьдесят с лишним лет на защиту Империи, – поправила ее Шутмили. – На предотвращение войн. На то, чтобы миллионы людей продолжали жить в безопасности в Карсаже. Это важно.

Но звучало это не очень убедительно.

– За пределами Карсажа лежит целый мир, – сказала Ксорве. – Существуют другие вещи. Другие места. Ты можешь заниматься чем-то другим.

Столько миров, столько путей, а она никак не могла придумать что-то, что могло заинтересовать Шутмили. Много лет назад Сетенаю не пришлось произносить долгие речи, чтобы убедить ее. Она вообще едва помнила, что он говорил. Наверное, она просто была трусихой.

– Неужели мой выбор так трудно понять? – спросила Шутмили. – Быть частью чего-то большего. Не сомневаться в себе все время. Всегда знать, где твое место и что тебе нужно делать.

– Это потому, что у тебя не будет выбора.

– У меня и сейчас его нет, – сказала Шутмили как нечто само собой разумеющееся. – Жизнь адепта – это жизнь адепта, за ее пределами для меня ничего нет. Моя семья отдала меня Церкви еще ребенком. По чистой случайности я знаю тетю Жиури, а своих родителей не помню совсем. Я никогда не выйду замуж и не смогу заняться другим делом. Я принадлежу Церкви. Где я живу, когда сплю, что ношу, что ем, что говорю, что думаю, – ничто из этого не является моим выбором.

– Но если ты присоединишься к Квинкуриату, ты никогда не узнаешь, чего бы ты могла хотеть, – сказала Ксорве.

– Да, именно, – подхватила Шутмили. – Я буду там, где мне суждено быть, и где меня впервые в жизни ждут. Я никогда не буду несчастна, мне никогда не будет одиноко.

– Ну, – сказала Ксорве, отчаявшись, – боюсь, такого тебе никто больше не пообещает. Но все же мне жаль.

Ей не хватало слов, чтобы выразить, насколько ей будет жаль.

Шутмили снова потерла глаза, как будто надеялась, что это сон. Когда она заговорила, вся ее прежняя уверенность исчезла. Ее голос звучал так, будто она блуждала в тумане.

– Все, что я говорила, – я всегда в это верила. Я все еще в это верю, – сказала она. – Но вот что странно – когда я решила, что поддалась скверне, что больше не подхожу для Квинкуриата, я задумалась…

– Да? – вставила Ксорве, скрывая волнение.

– Я подумала: ну что же, я просто вернусь к исследованиям, для этого не нужно слияние, и от меня все еще будет польза. И все это под моим собственным именем. Мне почти понравилась эта идея, пусть даже это означало мой провал.

Она грустно помолчала, теребя заусенец. Затем продолжила, избегая взгляда Ксорве.

– И мне понравилось гулять по Тлаантоту с тобой. Было интересно увидеть что-то новое. После слияния я не увижу практически ничего нового.

Она опустила взгляд, словно погрузившись в свои мысли, и Ксорве поняла, что ей стыдно.

– Не знаю, – сказала Шутмили. – Просто не знаю. Возможно, я слабее, чем думала.

– Нет, – запротестовала Ксорве. – Я не знаю, кто ты, но ты не такая. – Она оглянулась на дверь, где сквозь резное окошко тускло просвечивал силуэт головы охранника.

– Даже если бы я хотела передумать, – сказала Шутмили, – просто представим, что я передумала. Неужели мы сможем уйти? Просто встать и уйти?

– Да, – сказала Ксорве. – Легко.

Это было даже слишком легко. Шутмили позвала стража. Когда он вошел в комнату, Ксорве выскочила из-за двери, зажала ему рот рукой, натянула на голову наволочку, связала и запихнула на койку.

– Боже мой, – сказала Шутмили, – надеюсь, с ним все будет в порядке. – Она прикусила губу, но не стала задерживаться в каюте.

Они крались по коридору к транспортному отсеку, следуя намеченному Ксорве маршруту. Возможно, мерзкая богиня-дракон Шутмили все-таки присматривала за ними: их никто не заметил. Ксорве показала на ближайший челнок и открыла двери в отсек.

– Мы просто так возьмем его? – спросила Шутмили, но без колебаний забралась на борт.

– Разве в школе магов тебя не научили, как украсть корабль? – спросила Ксорве.

На борту «Созерцания в спокойствии» никто даже не поднял тревогу – не было ни малейших признаков преследования. Ксорве запрыгнула в челнок вслед за Шутмили, потянула за спусковой рычаг, и они ринулись в небо, словно лист, несущийся по поверхности ручья.

Канва Жиури редко позволяла себе какие-то удовольствия. Чем их меньше, тем они слаще, думала она, а предвкушение лишь заставляет сосредоточиться. По такому случаю она разрешила себе бокал вина – а именно, абрикосового вина семнадцатилетней выдержки из ее собственного поместья за пределами Карадуна. Вино было цвета расплавленного топаза и на вкус напоминало слезы божества.

Срок выдержки был символичным. Семнадцать лет назад силы Дракона-Отступницы впервые проявились в Шутмили. Брат Канвы, Адхара, в панике послал за Жиури. Выслушав его бессвязное бормотание, та сначала решила, что его дочь упала с дерева и поранилась.

Правда открылась ей уже возле дома. Пятилетняя Шутмили лежала под цветущим вишневым деревом во дворе среди цветов и фруктов, которые уже начали гнить. Стояла середина зимы. На дереве не должно было быть еще ни почки. И оно уж точно не должно было так плотно обвивать корнями ноги Шутмили, что трудно было определить, где заканчивается кора и начинается плоть.

Шутмили повезло, что тетя оказалась здесь так быстро. Жиури к тому времени уже была полноценным инквизитором и смогла благополучно разъединить ребенка и дерево, не поранив маленькое сердце. Пожалуй, Жиури должно было быть стыдно – несмотря на профессиональное чутье, она не распознала магический потенциал племянницы, – но об этом никто не узнал. Всего пару недель спустя Жиури лично доставила Шутмили в Школу Мастерства.

Что до вишневого дерева, то природой не задумывалось, что оно проживет шестимесячный цикл за один день. Оно дало богатый урожай спелых ягод. Но даже если бы оно смогло оправиться от такого удара, Шутмили уже вырвала его из временного цикла, и не прошло и месяца, как дерево погибло.

Жиури была свидетельницей последовавших за этим мучений. Мало кто во всем мире был достоин ее сочувствия, но младший брат был одним из немногих. Шутмили была отрадой Адхары. Тяжело осознавать, что предмет твоей гордости родился уже с червоточиной.

Кроме того, в каждом отделении Императорского регистрационного бюро в каждом экземпляре Родословной была изменена страница со списком ныне живущих членов дома Канва – та самая, где значилось имя самой Жиури! Теперь там появилось примечание об опасных способностях Шутмили. Проклятие Отступницы текло в их крови. Перспективы продвижения и вступления в брак любого из семьи Канва были заморожены и останутся таковыми на поколение вперед или даже дольше. Это стало ударом для Жиури, как для ее личных планов, так и профессиональных.

Семнадцать лет спустя Жиури очень хорошо справлялась со своими обязанностями, и повышение до Верховного инквизитора притупило горечь обиды. Она не винила Шутмили – не больше, чем вы можете винить дикую собаку в том, что она вас укусила. Тем не менее, мысль, что до слияния рукой подать, грела душу. Как только Шутмили станет частью Квинкуриата, ее имя вычеркнут – уже не Канва, не простой житель Карсажа, но адепт квинкурии, орудие имперской воли. В Родословную внесут правки, и эта скорбная глава будет закончена для нее, Адхары и всех остальных членов семьи. Тем лучше, что Жиури лично приложит руку к ее окончанию.

Она потягивала вино с закрытыми глазами, размышляя о его утонченном вкусе. Абрикосовое вино делали с помощью серой плесени, которая росла и подсыхала на плодах, придавая мякоти сладость, даже когда кожура начинала гнить. Вот лучшее достижение цивилизации – взять что-то уродливое и превратить во что-то полезное и прекрасное.

Громовой стук в дверь вернул ее к действительности. Разумеется, это был инквизитор Цалду, разрушитель покоя. Она почувствовала себя до крайности раздраженной. Жаль было впустую растрачивать эту роскошь еще до того, как она смогла насладиться ею.

– Инквизитор Канва! – его бледное лицо было искажено ужасом. – Инквизитор… путешественница из Ошаара исчезла, и… кажется, она забрала с собой вашу племянницу.

Он рассказал все, что знал. Она схватилась за край стола, чтобы успокоиться.

– Вызовите Бдение, – сказала она. – И офицеров. Мы должны немедленно изменить курс. Действуйте, Цалду! Немедленно!

Нельзя было пускать на борт прислужницу Сетеная. Виновата в этом была сама Жиури, но она позволила себе лишь несколько секунд ярости и упреков. Гнев сам по себе был удовольствием, и было бы слишком легко ему поддаться.

Она села за стол, прижав руки к прохладному красному дереву, и сделала глубокий вдох. Досадная помеха, но если действовать быстро, ничего страшного не случится. Просто небольшое развлечение на пути в Карадун.

Едва ли ошаарская девушка следует какому-то гениальному плану. Скорее всего, она осознала ценность Шутмили и действовала спонтанно.

Жиури уже давно не наслаждалась настоящим преследованием – с тех пор, как перестала быть обвинителем.

У погони, как у головоломки, есть свои хитрости. Поначалу охотник всегда оказывается в невыгодном положении. Но добыча обязательно допустит оплошность и запаникует. Охотник наблюдает, выжидает, копит силы, и в конце концов ловушка захлопывается.

Шутмили выглянула за борт челнока; кончики пальцев, сжимающие поручень, побелели. Внизу простирался туманный каньон, пронизанный мелкими серебряными речками, будто маленькими ручейками света на фоне иссиня-черной пустоты.

– Конечно, – пробормотала она. – Конечно. Зачем мне планировать свои действия на тридцать секунд вперед? Ксорве, кажется, мы совершили ошибку.

– Да? – откликнулась Ксорве из-за штурвала.

– Они не дадут мне сбежать просто так. Они придут за нами, как только поймут, что меня нет. Наверняка они уже в пути. Ты не представляешь, на что они пойдут, чтобы вернуть меня.

– Могу догадаться. Они уже послали за тобой фрегат в Тлаантот, – сказала Ксорве.

– Как только они поймают нас, они убьют тебя и отведут меня к Могиле Отступницы. А если они решат, что я сбежала добровольно, они убьют нас обеих. Знаешь, какая казнь полагается беглым магам? – спросила Шутмили. – У них есть чудовище…

– Не думай об этом, – посоветовала Ксорве. – Паникой делу не поможешь.

Она сбросила скорость, направив челнок в укромное местечко под выступом. Этот разговор потребует ее полного внимания.

– Мы должны повернуть назад, – настаивала Шутмили, вцепившись в борт. – Давай вернемся на корабль. Я все объясню, постараюсь, чтобы они поняли, что ты пыталась помочь, но я полностью предана делу, и…

– Только если ты правда хочешь, – сказала Ксорве.

– Неважно, чего я хочу, – сказала Шутмили. – Ты не должна умирать.

– Ты тоже. Я не могу позволить тебе просто так пойти на это. Но если ты хочешь, чтобы я привела тебя обратно на верную смерть – пожалуйста.

– Я не умру, – упорствовала Шутмили, отвечая раздраженно, как будто это выводило ее из себя. – Я уже объясняла. Все не так.

– Ладно. Если ты хочешь шляться в маске неестественно долго, давай вернемся.

– А если я выберу шляться с тобой в этой шлюпке, мы продержимся еще полчаса, а потом «Спокойствие» размажет нас по небу, – парировала Шутмили.

– Мы уже далеко, – сказала Ксорве. Прошло около получаса. – До четвертой смены караула еще полтора часа, до этого они тебя не хватятся, а после не узнают, в какую сторону мы улетели. Как только мы пройдем Павлиньи врата, они не смогут нас выследить.

Шутмили на мгновение замолчала, размышляя. Мимо проплывали пики и скалы Лабиринта Отголосков, синие и расплывчатые в неясных ложных сумерках. Ветер сдувал пряди с лица Ксорве.

– Но куда же мне идти? – спросила Шутмили, как будто только теперь осознав, что она не может вернуться к своим надписям. – У тебя есть план?

– Конечно. Пойдем со мной, – сказала Ксорве. Это и вправду так просто.

– Я имею в виду после этого, – сказала Шутмили. – Пойдем с тобой куда?

– Куда угодно, – ответила Ксорве.

– …любезное предложение, – сказала Шутмили так, будто ей вручили особенно отвратительный подарок на день рождения. – Но у тебя есть своя работа.

– Я серьезно, – сказала Ксорве.

– Не может быть, – покачала головой Шутмили. – Ты шутишь.

– Совершенно серьезно, – повторила Ксорве. – Я все обдумала. Ты видела Реликварий, ты была там. Он у Оранны, и мне нужно его вернуть, пока она не сделала что-нибудь ужасное. Так что я собираюсь украсть его, а ты должна мне помочь.

Злость Шутмили уступила место сомнению.

– В прошлый раз от меня совсем не было толку. Что, если она снова меня схватит?

– Я не дам ей этого сделать, – сказала Ксорве.

– На словах это легко… – заметила Шутмили. – А если к делу: она убила столько людей. Что помешает ей причинить тебе боль или даже хуже…

– Многие пытались причинить мне боль. И от тебя будет толк. В отличие от тебя я ничего не знаю о магии. Ты будешь очень полезна. Поможешь мне остановить ее.

Шутмили это не убедило. Пришло время сменить тактику.

– Что ты знаешь о Реликварии? – спросила Ксорве.

– Я знаю миф, – ответила Шутмили. – Слишком уж в подходящий момент он всплыл. Едва ли настоящий Реликварий Пентравесса до сих пор существует.

– А если бы он оказался настоящим?

– Это стало бы одним из величайших открытий столетия, его историческая значимость неоценима. И если хотя бы один из мифов окажется правдой – если он цел, не пуст, если тексты не преувеличивают, – это будет что-то невообразимое. Невообразимо ценное, невообразимо мощное, невообразимо желанное… – заметив улыбку Ксорве, Шутмили сбилась. – Что такое?

– Ничего, продолжай, – сказала Ксорве.

– Пентравесс, конечно, реально существовал, но, честно говоря, с трудом верится, что он действительно хранил все эти невероятные знания в особой коробке.

– Сетенай думает, что Реликварий настоящий, – сказала Ксорве и сделала паузу, чтобы Шутмили осознала сказанное. – Если мы вернем его, он примет и меня, и тебя. Для тебя найдется работа. Он поможет тебе, научит чему угодно. Если кто-то и может спрятать тебя от твоей тети и Цалду, то это Сетенай. Он помог мне – и тебе поможет.

– Ты правда думаешь, что это возможно? – Шутмили смотрела на темный пейзаж, чувствуя, как ладонь холодит поток ветра.

– Конечно, – сказала Ксорве. – Я постоянно таким занимаюсь. – Она не хотела специально производить впечатление, но надеялась, что Шутмили это все равно впечатлит.

– Какое облегчение, – Шутмили прикрыла рукой улыбку. – И Белтандрос Сетенай действительно возьмет меня к себе?

– Он не занимается благотворительностью, – сказала Ксорве. – Но он взял меня к себе, когда я была маленькой, и он не упустит ничего полезного. Он скучает по другим магам. В Тлаантоте есть несколько, но они не особенно хороши в своем деле. Держу пари, ты ему понравишься. И это точно лучше, чем быть Лучником.

– Нет, – сказала Шутмили. – Я не могу.

– Хорошо. Тогда попроси меня развернуть челнок. Ты права. Если мы повернем назад сейчас, они даже не заметят твоего отсутствия. Все начнется заново.

Шутмили закрыла глаза.

– И все же… как я могу? Как я могу….

– Предать Церковь? Бросить своих? Ты можешь, честно. Тебе будет этого немного не хватать. Какое-то время будет тяжело. Но если это выбор между тем, чтобы остаться и умереть или уйти и выжить, Шутмили….

– Я не могу, – сказала Шутмили. – Я не продержусь и пяти минут.

– Я понимаю. Тяжело сбегать в одиночку, – сказала Ксорве. – Но ты не будешь одна.

Вокруг них в Лабиринте звучали отголоски ветра и воды. Ксорве отвела взгляд – не хотела влиять на решение Шутмили, а может, просто не могла смотреть ей в лицо. Затем она почувствовала легкое, как дыхание, прикосновение руки Шутмили к запястью.

– Ладно, – сказала она. – Вперед.

Они дрейфовали в тишине под выступом. Туман в каньоне постепенно таял.

– Я боялась, что ты это скажешь, – призналась Ксорве спустя минуту.

– Что? Почему?

– Потому что я знаю, как мы найдем Оранну, и мне это не нравится.

16

Раба опустошения

В северном Ошааре стояла ранняя весна. Сугробы по-прежнему укрывали маленький город, словно небо решило, что он заслуживает убийства из милосердия, и пыталось задушить его подушкой.

– Что это за место? – спросила Шутмили, опустив капюшон пальто.

– Мой родной город. – На улицах блестел лед, со стороны горы дул пронизывающий ветер. Смеркалось – было три часа дня. Две луны Ошаара склонились друг к другу в небе. – Ты когда-нибудь слышала о тех, кто поклоняется Неназываемому? – спросила она.

– Кажется, Неназываемый – это бог пророчеств, – сказала Шутмили. – Это один из главных культов северного Ошаара. Церковь определяет его как низкоприоритетную угрозу. Мы не одобряем их жертвенную практику, но они относительно стабильны и довольствуются собственным маленьким… Ксорве, ты хочешь сказать, что это здесь? И ты здесь выросла?

– Да.

– То есть ты была еретичкой? – Шутмили прятала руки в пальто, видимо, как подозревала Ксорве, нервно сжимая их.

– Я не давала никаких клятв, – сказала Ксорве, – я была ребенком. Не волнуйся. Это было очень давно. Сейчас я никому не поклоняюсь.

– Я никого не осуждаю, – сказала Шумили. – Просто пытаюсь понять, что больше огорчило бы доктора Лагри и Малкхаю: что девушка, с которой я сбежала, – еретичка или что она атеистка. Это забавно. Бедный Арица. Бедный Малкхая.

– Они пришлись бы ко двору в культе Неназываемого, – заметила Ксорве. – У нас много педантов.

– О нет, – сказала Шутмили. Неясно было, плачет она, смеется или просто у нее дыхание перехватило на морозе. – О нет, бедняги. Оба. Они этого не заслужили.

Они осторожно поднимались по ледяным улицам. Ксорве рассказала Шутмили о Доме Молчания и ритуалах Неназываемого, оставив за скобками свою собственную историю. Ей нравилась Шутмили. Она надеялась, что это взаимно, но для этого Шутмили должна считать ее опытной и успешной. Вся эта чушь из прошлого, насчет Невесты и прочего, была, с одной стороны, чем-то слишком личным, а с другой, – поскольку Сетенай и Талассерес были в курсе, слишком хорошо известна. Было приятно говорить с кем-то, кто не знал о ее самом первом и худшем предательстве.

От Дома Молчания разговор перекинулся к Оранне.

– Думаю, она покинула ряды последователей Неназываемого, – сказала Ксорве. – Ритуал жертвоприношения – тот самый, что мы видели в Пустом Монументе – это уже чересчур. Ей никогда бы не позволили покинуть Ошаар в поисках Реликвария.

– Но ты думаешь, что она вернулась сюда, заполучив его? – спросила Шутмили.

Ксорве пыталась об этом не думать, но Шутмили заслуживала знать, во что ввязывается. Она неохотно объяснила слова Сетеная о том, что Оранна жаждет единения с Неназываемым.

– Это же настоящее богохульство, – Шутмили была поражена. – Карсажийские маги потратили сотни лет на то, чтобы ограничить связь между магом и божеством ради безопасности, и сама идея о том, что можно так открыться… – Она вздрогнула и продолжила ровным голосом: – Но я не думаю, что это возможно. Это требует слишком много энергии. Тебя разорвет на куски. Однако если она думает, что в Реликварии хранится описание какой-то тайной техники…

– Да. Остается надеяться, что она еще не сумела его открыть, – вставила Ксорве. – Если она и впрямь спрашивала об этом Тала, это свидетельствует о ее отчаянии.

Ксорве посмотрела вперед, сквозь деревья. В темноте священную гору было не видно, но при свете дня отсюда можно будет различить ступени к Святилищу.

– Здесь она черпает силу. Она могла вернуться сюда. А если нет… есть другой способ найти ее. – Ксорве претила эта идея, но оттягивать с объяснением она больше не могла. – Если понадобится, мы воспользуемся правом паломников на прорицание. Мы спросим Избранную невесту.

Парадные двери Дома Молчания всегда были заперты, и на их притолоке было начертано следующее:

Да здравствует Командующий Легионами! Да здравствует Рыцарь Хаоса! Да здравствует Надзиратель Поглощенных Миров! Да здравствует Неназываемый!

Грядет разрушение миров и конец времен. Да будем мы тому свидетелями, ибо имя ему – опустошение.

Юная послушница стояла у боковых врат с лампой в руках. Увидев Ксорве и Шутмили, она удивилась, а затем пришла в восторг, узнав, что они паломники.

– Настоятельница захочет вас увидеть, – сказала она, пропуская их внутрь.

Дом Молчания нисколько не изменился. Неудивительно – он оставался неизменным более тысячи лет. Ладан и жженый лотос, пчелиный воск и благовония. Пробирающий до костей холод из крипт. Тихие шаги на лестнице, трепыхание желтых капюшонов за каждым поворотом.

Они сидели возле кабинета настоятельницы, в горле Ксорве стоял ком. Она надеялась, что Дом теперь покажется ей маленьким и простым. Со временем детские страхи исчезают, о них вспоминаешь со смехом. Но Дом Молчания по-прежнему был темным и величественным – разрастающаяся пропасть, полная тайн и сомнений.

Она собрала волю в кулак. Ей не нужно больше бояться Неназываемого. Золотой клык, шрам на лице, восемь лет тренировок и закалка изменили ее до неузнаваемости, никто и не помнит ее ребенком. Кабинет настоятельницы был огромной комнатой с высоким сводом, и небольшой очаг был не в состоянии ее согреть. Путь к столу по холодному полу занял вечность. Ксорве посмотрела на настоятельницу и не узнала ее – она не сразу поняла, что дело было не в том, что ту изменило время. Перед ней сидела совсем другая женщина.

Заметив удивление Ксорве, новая настоятельница подняла бровь.

– Я… э-э-э… не знала, что настоятельница Санграй отошла от дел, – попыталась объясниться Ксорве.

– Настоятельница Санграй ныне возлежит среди достойнейших мертвецов, – сказала преемница. – Я настоятельница Кверен.

Теперь Ксорве вспомнила ее. Во времена Ксорве Кверен была регентом хора – невысокая, полная, бледная женщина, теперь она стала чуточку серее и чуточку стройнее. Дом Молчания на всех так действовал – истончал и приглушал краски.

– Я хотела бы встретиться с Оранной, – сказала Ксорве, пытаясь выяснить, известно ли что-нибудь Кверен. – Говорят, она была хранительницей архивов во времена настоятельницы Санграй.

– Я знаю, кто это, – помедлив, ответила Кверен. – Оранна покинула нас. Жаль разочаровывать вас, но ее здесь нет.

Ксорве попыталась изобразить разочарование, но на самом деле она чувствовала облегчение. По крайней мере, ей не придется встречаться с Оранной здесь, у источника ее силы.

– Когда Санграй объявила о своем уходе, были те, кто считал, что ее место должна занять Оранна, – сказала Кверен. – Но Санграй объявила свою преемницу – то есть меня, – и Оранна, полагаю, сильно разозлилась. Она никогда не заявляла о своих претензиях, но она собрала вокруг себя несколько младших жриц, которые отстаивали ее интересы… какое-то время я думала, что она бросит мне вызов.

– Дуэль? – поразилась Ксорве.

– Для меня это была бы почетная, но верная смерть. Оранна – выдающийся маг. В лучшем случае я смогу заставить горстку костяшек танцевать. Она бы сразила меня на склоне горы и принесла в жертву. – Кверен взяла чашу с вином и сделала долгий глоток. – Я могла бы добиться ее преданности. Потребовать, чтобы она дала клятву на крови. Но я этого не сделала. Я отпустила ее. Увы, ушла она не с пустыми руками. Она забрала с собой несколько послушников и послушниц. Большинство подающих надежды прислужников. Всех лучших младших жриц. Каждую ценную книгу из библиотеки и целый ящик серебряных подсвечников. С тех пор мы ее не видели.

– Ясно, – сказала Ксорве.

Все так, как она и подозревала. Оранна ушла и убедила своих любимчиков пойти за ней, и…

Ксорве похолодела так резко, будто кто-то насыпал ей за шиворот льда: большинство спутников Оранны теперь были мертвы.

Они умерли в Пустом Монументе: по приказу Оранны их кровь стекла в жертвенную яму. Если бы Ксорве видела их лица, она бы могла кого-то узнать, эти безымянные тела обрели бы имена и воспоминания.

В дверь постучали. Кверен подошла и завела с кем-то тихий разговор.

Ксорве в оцепенении смотрела в окно. Снаружи совсем стемнело. Под окнами Дома разливались островки света. Снова пошел снег, хлопья кружили в воздухе с бешеной скоростью.

Дотронувшись до локтя Ксорве, Шутмили прошептала:

– Они не знают, куда отправилась Оранна?

– Похоже на то, – ответила Ксорве.

– Они лгут?

Знала ли Кверен, что случилось с подававшими надежды прислужниками? Пусть лучше думает, что они бродят где-то с Оранной, чем узнает, что их обезображенные трупы покоятся под развалинами Монумента.

– Нет, – сказала Ксорве. Она погрузила пальцы в волосы, пытаясь привести в порядок мысли, бродившие по кругу. Это место увядает, подумала она. Они уже одной ногой в могиле. – Нет, я…

Нам надо идти, хотела сказать она. Я видела достаточно, я хочу уйти. Ей казалось, что она ни секунды лишней не вынесет в Доме Молчания.

Но не успела она открыть рот, как Кверен вернулась в сопровождении круглолицей девочки в одежде послушницы.

Кверен села за стол, а ребенок встал у нее за спиной, переминаясь с ноги на ногу в ожидании какого-то сигнала. Девочка открыто уставилась на шрамы Ксорве, но она была уже слишком взрослой, чтобы задавать вопросы. Дочь Кверен? – подумала Ксорве. Необычно, но вполне возможно.

– Итак, – сказала Кверен. – Перейдем к делу: насколько я понимаю, вы здесь, чтобы просить о пророчестве.

Прямота Кверен застала Ксорве врасплох. Сглотнув, она кивнула.

– Я надеялась, что Оранна сможет нам помочь. Но раз ее здесь нет, то да, наверное.

– Прекрасно, – сказала Кверен. – Не вижу причин откладывать. Через час у нас время вечерних молитв. Будет ли вам удобно обратиться к Неназываемому в это время?

Ксорве снова кивнула. Раз уж это неизбежно, лучше поскорее покончить с этим.

– Хорошо. Цурай, дорогая, ты уже поужинала?

– Да, госпожа, – сказала девочка. Между передними зубами у нее была щербинка.

Кверен улыбнулась.

– Цурай – наша Избранная невеста. Она прорицает уже два года. Мы все ценим ее вклад.

Ксорве похолодела. Конечно. Новая настоятельница, новая Избранная невеста, разгуливающая в одиночку по Дому Молчания, совсем как Ксорве когда-то. В глубине души она знала об этом. С того самого момента, как она решила попросить о пророчестве, эта мысль засела на периферии сознания. Единственное, о чем она забыла, так это о том, что нынешняя Невеста – еще ребенок.

– Сколько тебе лет, Цурай? – спросила она.

– Восемь, госпожа, – ответила Цурай.

Ну конечно. С побега Ксорве прошло восемь лет. Колесо замедлило свой ход, но она все равно очутилась возле Святилища.

Ксорве глубоко вздохнула, и, осознав, что внимание всех присутствующих – и не в последнюю очередь Шутмили – направлено на нее, заставила себя успокоиться. Она все равно попросит о пророчестве, пусть это и означает, что ради ее прихоти ребенок впустит в свое сознание Неназываемого. Ксорве и сама столько раз пророчествовала – не так уж это было и плохо, правда же? По крайней мере, от этого не умирают. Она сама живое тому доказательство.

Как бы то ни было, другого выхода нет. У них есть шанс найти Оранну, заполучить Реликварий до того, как та поймет, как его открыть, и вернуть доверие Сетеная – или они могут сдаться и позволить ей впустить Неназываемого в ни о чем не подозревающий мир.

– Мы будем рады твоей помощи, – сказала она Цурай. – Спасибо.

Цурай молча уставилась на нее, и Ксорве с горечью вспомнила свои чувства, когда много лет назад Сетенай поблагодарил ее за пророчество.

– Превосходно, – сказала Кверен. – Мы соберемся в большом зале через час. Но прежде, чем мы отправимся готовиться к получению пророчества, должна уточнить, остались ли у вас еще вопросы?

Ксорве очень хотелось уйти, но ей нужно было отдать еще один долг прошлому.

– Моя… э-э-э… двоюродная сестра – послушница. Если можно, я хотела бы поговорить с ней. Это Ангвеннад.

– О боже, – сказала Кверен. – Да, я знала Ангвеннад. Увы, в прошлом году она умерла. Она погребена в крипте, вы можете навестить ее могилу.

Когда-то давно Ксорве в глубине души надеялась, что если она однажды снова встретится с Ангвеннад, та узнает ее и простит. Она никогда всерьез не верила в эту фантазию и не позволяла себе много об этом думать, но было приятно представлять, что втайне Ангвеннад надеялась, что Ксорве выживет, пусть даже настоящей ее реакцией были бы ужас и возмущение. Но теперь уже они никогда не узнают, как это было бы на самом деле.

Пламя свечей мерцало в большом зале Дома Молчания, как солнечные блики на волнах. В воздухе сгустился аромат лотоса – пьянящий, удушливый. Ксорве сосредоточилась, но запах все равно притуплял ее чувства. Она отвыкла от него за эти годы, и он оказался гораздо сильнее, чем помнилось.

– Избранная невеста, я смиренно прошу Неназываемого о милости, – произнесла Ксорве. Некоторые формулы невозможно забыть даже под парами черного лотоса.

Избранная невеста сидела на троне в мантии из желтой парчи, когда-то принадлежавшей Ксорве, и взирала на собравшихся сквозь спирали дыма.

– Чего ты ищешь? – спросила она. Голос восьмилетней девочки, но холодный и негостеприимный, как могила.

Неназываемый не изменился. Это было не в его природе.

– Знания, – ответила Ксорве.

– Знания о прошедшем или же знания о грядущем? – спросил Неизвестный.

Мгновение растянулось, Ксорве пыталась убедить себя, что это сработает.

– Знания о настоящем, – сказала Ксорве.

В толпе кто-то резко втянул в себя воздух. Присутствующие не сводили с нее глаз. Прошло восемь лет с тех пор, как Сетенай посетил Дом Молчания. Она надеялась, что о нем давно забыли.

– Говори же, – велел Неназываемый.

– Неназываемый и Неизреченный, где сейчас Оранна, некогда бывшая твоей жрицей?

Они заранее обсудили это с Шутмили. Обычно Неназываемый был готов ответить на два, в лучшем случае три вопроса.

Цурай заерзала, будто была обычным ребенком, пытающимся придумать ответ, а не сосудом для божественного знания.

И наконец ответ пришел:

– Она ищет ключ к Реликварию Пентравесса.

– И что это за ключ? – спросила Ксорве.

– Ключ – это не предмет, а место, – сказала Цурай. Ксорве следовало это предвидеть. Неназываемый не лгал, но у богов был странный образ мышления. Цурай следила за Ксорве сквозь дым тяжелым, внимательным взглядом. Даже когда она наклонила голову, глаза ее будто не двигались. Казалось, она пытается понять, почему Ксорве кажется ей знакомой.

Но этих ответов было недостаточно. Нужно было осмелиться еще на один вопрос.

– Где это место, Неназываемый?

– Во владениях Антрацитового Шпиля. Перед земным троном и обителью Тысячеглазой Госпожи.

– А где… – начала было Ксорве, но Цурай резко оборвала ее:

– Та, кого зовут Оранной, – моя жрица. Она верна мне. Она преданно мне служит. Но ты… – Цурай поднялась с трона. Ее била дрожь, но она не сводила глаз с Ксорве. – Я знаю тебя, вероломное дитя. Почему ты вернулась ко мне сейчас?

Настоятельница Кверен бросилась к возвышению. Ксорве не стала дожидаться, станет ли она успокаивать Цурай или прикажет своим прислужникам схватить предательницу. Гнев Неназываемого зазвучал в недрах горы, совсем скоро он хлынет в зал. Цурай скорчилась на полу, как бумажная кукла. Ксорве схватила Шутмили за руку, и они бросились бежать.

Они забрали из сарая заранее спрятанные сумки и поспешили вниз по дороге в город. Украденный челнок дожидался их в укромном месте. Лес растворился внизу, они поднялись в беззвездное небо Ошаара.

– Твой бог сильнее, чем я думала, – заметила Шутмили, заняв свое место и потирая руки, чтобы согреться.

– Да, – сказала Ксорве. – Неназываемый ужасно древний, и все здесь не менялось шесть тысяч лет или того больше. Это мерзкое создание хочет просто спать в горах и есть ребенка каждые четырнадцать лет. Больше мне нечего сказать.

– Понятно, – сказала Шутмили. – Но ведь он не услышит тебя отсюда.

– Мм, – протянула Ксорве. – Ты права. – Сбросив скорость, она перегнулась через борт. Сосновый лес на тысячу футов ниже был таким же черным, как небо. – Ты не слышишь меня, старый ублюдок? – Она горько рассмеялась, от холодного воздуха перехватило горло, как если бы она глотнула ледяной воды. – Мы снова сбежали. Каково это, дружище? Тебе десять миллионов лет, и ты видишь и слышишь все, но, видимо, годы дают о себе знать, потому что ты чертовски плохо за мной следил.

Ксорве, рухнув на дно челнока, хохотала во все горло, пока не решила, что так можно с ума сойти. Из-за мороза ее смех звучал сипло, напоминая звук испорченных кузнечных мехов.

Когда она снова открыла глаза, оказалось, что Шутмили с фонарем в руках склонилась над ней. Она сморгнула выступившие от смеха слезы, ожидая, что Шутмили либо поддержит ее, либо нахмурится. Но вместо этого Шутмили улыбнулась той же несчастной, робкой улыбкой, которую Ксорве видела раньше.

Ксорве вдруг осознала – какой же глупой надо быть, чтобы осознать это только теперь, – что Шутмили невероятно красива. Она идеальна, и ее искренняя улыбка заслуживает любых усилий. Потрясенная, Ксорве застыла на месте.

– Что-то не так? – спросила Шутмили. Она откинула волосы с лица, и Ксорве захотелось обхватить ее лицо ладонями и поцеловать.

– Нет, – ответила Ксорве, радуясь, что ее не выдает голос. – Я просто задумалась.

– О, расскажи, каково это, – поддразнила ее Шутмили. – Я слышала, что не так здорово, как об этом говорят.

– Не советую, – ответила Ксорве. Сглотнув, она поднялась, заняла свое место и снова запустила двигатель. Щеки горели, несмотря на холодный ветер. Хорошо, что стояла кромешная тьма.

Шутмили выглянула за борт и посмотрела на тенистые леса внизу.

– Жаль, что все это было зря.

– О чем ты? – спросила Ксорве.

– Неназываемый ведь просто посмеялся над нами? – сказала Шутмили. – Владения Антрацитового Шпиля.

– Перед земным троном и обителью черт-знает-какой госпожи, ага, – подхватила Ксорве, хотя по коже у нее пробежали мурашки, когда она вспомнила статуи Ирискаваал в Эчентире.

– Это наверняка миф, – сказала Шутмили. – Ирискаваал больше нет. Ее трон был разрушен три тысячи лет назад, а ее земная обитель находилась в Ормарии, и со времен Пентравесса она должна была уже сгинуть – или ее поглотил Лабиринт…

– Неназываемый не лжет. Если он сказал, что это место – ключ к открытию Реликвария, значит, оно существует.

– Ну что же, во всем этом столько же смысла, сколько во всем, что я видела на этой неделе, – заметила Шутмили.

– Ты слышала, что сказал Неназываемый, – сказала Ксорве, пропустив пряди волос между пальцами. – Оранна верна ему. Значит, ей известно столько же, сколько и нам, или даже больше. Готова поспорить, она уже на пути к Антрацитовому Шпилю.

Возможно, они уже опоздали, подумала Ксорве. Возможно, она уже там. Как будет выглядеть Оранна, став воплощением Неназываемого? Что она сделает? Живая, дышащая, бессмертная и непобедимая. Готовая поглотить новые миры. Возможности закружились вихрем, как снежинки.

– Значит, наш план не сильно изменился, – просто сказала Шутмили. Звук ее голоса отвлек Ксорве от нарастающей паники. – Мы найдем ее, и если нам очень повезет, она уничтожит себя в попытке совершить это ужасное кощунство, а если нет, то мы ее остановим. Кто-то говорил мне, что ты постоянно таким занимаешься.

– Этот кто-то, возможно, чересчур поторопился, – сказала Ксорве.

– Главный вопрос сейчас – как нам найти это мифическое место, – отмахнулась Шутмили. Голос ее звучал воодушевленно. – Я никогда не видела его на карте, а ведь географию в Школе Мастерства изучали так же тщательно, как и все остальное.

Ксорве обрадовалась, что хотя бы на один вопрос у нее есть ответ.

– Заправочная станция у Павлиньих врат. Одна моя давняя подруга держит там лавку и продает карты. Если Антрацитовый Шпиль – реальное место, у нее найдется карта. Это в двух Вратах отсюда, так что тебе, наверное, захочется поспать.

Ночь была тихой. Двигатель челнока мерно гудел, от порывов ледяного ветра Ксорве спасали зимнее пальто и перчатки, Шутмили спокойно дышала во сне. Никаких посторонних звуков.

Едва они проложили курс к ближайшим Вратам, она позволила себе оглянуться на Шутмили. То ужасное новое чувство, которое посетило ее ранее, снова накрыло ее, словно тонким слоем снега.

Врата, сиявшие над замерзшими реками, было видно за многие мили. Они влетели в Лабиринт, где занималась фантастическая золотая заря, и Ксорве прищурилась.

Шутмили – самый красивый и интересный человек, которого она когда-либо встречала. Просто факт, с которым не нужно ничего делать – ни сейчас, ни позже. Просто приятная мысль, которую достаточно спрятать поглубже, чтобы время от времени наслаждаться ей.

Пока же ей остается только двигаться дальше. Сейчас некогда об этом думать – равно как и о том, что Сетенай в ней сомневается, а Неназываемый простер к ней когтистые лапы – да и у Шутмили своих забот хватало. На следующем этапе им понадобится вся их сообразительность.

Она не врала Шутмили насчет Павлиньих врат. Там была заправочная станция. Женщина, которая там жила, действительно продавала редкие карты Лабиринта – и эти карты высоко ценились за точность, – и Ксорве действительно давно с ней познакомилась.

Но вот назвать Большую Моргу подругой было немного чересчур.

В последнюю их встречу Морга распорола лицо Ксорве и бросила в яму к змее. Как только Олтарос перестал быть проблемой, Морга и Сетенай заключили сделку: он даст ей много-много денег, а она исчезнет навсегда, – на случай, если кого-то не устроит новая расстановка сил.

Ладно, Ксорве решит, что делать с этим досадным фактом, на месте.

Часы тянулись. Шутмили крепко спала. Сначала Ксорве раздумывала, как убедить Моргу отдать им карту. Затем начала мечтать о горячей еде на станции. Она питала настоящую слабость к еде на заправках – даже к конфетам из морских водорослей, которые держали в подозрительных чанах.

Дом Молчания остался далеко позади, и ее тревога утихла. Это место больше не имело к ней никакого отношения. Вот ее настоящая жизнь – корабль, ветер, пустынные пространства Лабиринта и преследуемая цель.

Три белых навеса проплыли под древней каменной аркой, будто морские птицы. Тень корабля «Эджарва» упала на одеяло тумана внизу.

За штурвалом сидела Ушмай. Оранна стояла на смотровой площадке корабля. Воздух этого мира был прохладным и полным пыли. На вкус эта пыль напоминала соль.

Пора было уже привыкнуть к холоду, но Оранна продолжала думать о библиотеке в Доме Молчания. Именно там ей в последний раз было по-настоящему тепло.

Смирение плоти – это подношение божеству, щепотка соли к жертвенному мясу. Это усиливает способности мага. Оранна не горела желанием зашивать губы или выкалывать глаза, но она была далека от Святилища Неназываемого, и ей нужно было получить как можно больше сил. Но пока силы, наоборот, только иссякали из-за постоянного холода и голода.

Деньги у них закончились еще месяц назад, незадолго до того, как они отправились к Пустому Монументу. От природы Оранна была склонна к некоторой полноте, но в последние недели запасы организма иссякли, и щеки ввалились. Последние свечи Дома Молчания ушли на горючее для «Эджарвы», и оно тоже было на исходе. Последний из послушников был мертв – пришлось принести его в жертву в Лабиринте, чтобы Оранна могла сотворить навигационное заклинание. У нее кончались ресурсы. Осталась лишь Ушмай, но и до нее дойдет очередь в свое время.

Все быстро подходило к концу. Единственным неизменным предметом был Реликварий, надежно спрятанный во внутреннем кармане ее мантии. Его твердый край стучал о бедро при каждом движении.

Но, вопреки надеждам, скорый конец не радовал. Оранна была истощена телом и душой. Работа больше не приносила удовольствия; она больше не чувствовала искру темного восторга, когда Неназываемый отвечал на ее призыв. Были просто новые задачи, которые надо решить, и новые опасности, от которых нужно уберечься.

Все это окупится, сказала она сама себе. Она провела долгие годы в Доме Молчания в холоде, скуке, лишенная всякой стоящей компании. Она научилась упорно работать. Появление Белтандроса стало толчком, в котором она нуждалась – он принес с собой образ яркого мира снаружи, – и с тех пор она зашла куда дальше, чем он готов был ей позволить.

Смерть мага всегда лежит прямо перед ним, как будто он стоит спиной к солнцу и смотрит на свою тень. Еще один принцип, которому она научилась в Доме Молчания, где всегда были готовы умереть, но так боялись любых трудностей. Когда Неназываемый примет ее как свое воплощение, не будет больше ни усталости, ни слабости, ни сомнений. Она получит его силу и его знания – и останется жива. Множество лет жизни. Впереди ее ждет целое будущее, в котором она сможет творить и переделывать весь мир.

Раньше она хотела вернуться в Дом Молчания – пополнить свою библиотеку, проучить Кверен за узурпацию и превратить место, которое она так долго ненавидела, в свою собственную крепость, – но теперь ей этого мало. Если она хочет возвести цитадель для Неназываемого, есть и другие места. Она слышала, например, что у Белтандроса Сетеная есть дорогой ему город – было бы забавно отобрать его.

Еще один поворот – и Оранна увидела башню. Та выступала из тумана, словно острый клык, прорезающий неровными краями само небо. Сломанная кость, разбитая шпора, коготь.

Это было по-настоящему. Земная обитель Ирискаваал. Прямо тут, перед ней. Все, ради чего она работала, все, ради чего боролась и убивала. Антрацитовый Шпиль по-прежнему возвышался, и в нем был спрятан ключ от Реликвария.

Вцепившись в поручень, Оранна рассмеялась. Ветер унес ее смех прочь.

– Ушмай, – позвала она. – Сажай корабль. Мы на месте.

17

Молодая кровь

Павлиньи врата были установлены высоко на склоне каньона. Врата то и дело вспыхивали, когда сквозь них проходил корабль, а когда прибывал целый караван, то и вовсе начинали лихорадочно мигать.

Когда-то станцией служил один лишь остов огромного заброшенного торгового танкера, прикованный громадными цепями к скале чуть ниже Врат, чтобы стать местом заправки торговых кораблей.

С тех пор станция разрослась. Здесь нашли пристанище разбитые корабли из сотен разных миров, связанные между собой крытыми аллеями и понтонами, навесами, мостиками и плавучими аванпостами, так что теперь все это место выглядело не как флотилия, а скорее как один чудовищный организм, опухоль из дерева и парусины. Из этого хаоса оно превратилось в нечто большее, чем заправочная станция, и нечто большее, чем торговый пункт: плавучий городок, дом для сотен людей.

Нижняя часть станции обросла причалом, где пришвартовались сотни новых кораблей. Ксорве осторожно вела челнок, прокладывая путь сквозь облако маленьких катеров, барж и челноков, которые сновали вокруг станции. Отвернувшись, Шутмили грызла ногти.

Вычленить отдельные корабли из общей массы было трудно, но стоило им приблизиться, как Ксорве заметила карсажийский фрегат «Созерцание в спокойствии» – тот присосался к станции, будто гигантская блоха.

– Черт, – страх подкатил к горлу, будто тошнота. Краткое ощущение осмысленности и свободы, которое она испытала в Лабиринте, исчезло. – Твоя тетя уже тут.

Павлиньи врата были одними из самых оживленных в Лабиринте. Ей стоило это предвидеть. Почти все рано или поздно проходили через них. Именно поэтому Морга открыла здесь свою лавку. А если вы охотитесь на беглеца, можно просто засесть на станции и ждать.

Прикусив кончик пальца, Шутмили сунула руки в карманы.

– Сколько на станции человек?

– Может, тысяча, – сказала Ксорве, буравя взглядом «Спокойствие», словно это могло его испепелить. – Трудно сказать. Все время кто-то прилетает и улетает.

– Думаешь, у нас получится? Я имею в виду, пробраться внутрь и незамеченными добраться до твоей подруги. Что скажешь как профессионал?

Несмотря на ледяной страх, сжимавший внутренности, Ксорве улыбнулась. Ей нравилось, что к ней обращаются как к профессионалу.

– Получится, – сказала она. – Местная охрана ревностно относится к своим владениям. Они не станут выслуживаться перед твоей тетей и ее людьми. И я знаю несколько обходных путей вокруг станции. Но я не буду просить тебя рисковать, если ты не готова.

– Нет, – запротестовала Шутмили, – я готова. Мы проделали огромный путь. И это не может быть хуже воскрешенных.

– Будем надеяться, – отозвалась Ксорве, с гордостью отметив, что Шутмили кажется куда смелее, чем пару дней назад. Она вспомнила, как впервые, еще в Сером Крюке, отважилась на самостоятельную вылазку. Интересно, обратил ли на это внимание Сетенай? Чувствовал ли он такую же гордость? Кажется, нет, но, с другой стороны, она тогда его совсем не знала.

Их челнок был явно карсажийского происхождения, поэтому Ксорве выбрала для приземления место подальше и спрятала корабль в расщелине скалы. Затем вместе с другими путешественниками они пешком отправились на станцию.

Инквизиторы будут искать двух женщин – ошаарку и карсажийку. Они слишком приметны. Шутмили надела плащ Ксорве поверх своей ночной рубашки – все лучше, чем мантия адепта, но выглядело это странно. Возможно, им удастся купить одежду на станции. Хорошо бы еще купить еды и другие припасы. Все, что у них осталось, – это несколько сухих лепешек, полузаряженный алхимический фонарь и ворох обидных записок авторства Тала Чароссы.

С другой стороны, сейчас важно не отвлекаться от цели. Горячая еда подождет. Если все пройдет хорошо, возможно, им удастся пройтись по магазинам после того, как они раздобудут карту.

Несмотря на относительный порядок охранных постов, заправочных площадок и общественных трапов, станция представляла собой организованный кавардак: разбитые корабли были уложены друг на друга в хаотичном порядке, но как-то держались. Воздух был жарким и густым. На каждом ярусе воняло чем-то особенным. Туалеты, чаны водорослей, грязное белье, забродившие анчоусы. Ксорве не раз бывала на станции по делам Сетеная, но все равно с трудом находила дорогу.

Шум и хаос произвели на Шутмили глубочайшее впечатление. Чем сильнее напирала толпа, тем более отсутствующим становился ее взгляд. Ксорве снова вспомнила свои первые дни в Сером Крюке.

– Послушай, у нас не хватит денег на карту, – сказала Ксорве, сжав руку Шутмили в попытке ее отвлечь. – Морга задерет цену. Особенно если поймет, как сильно она нам нужна. Но у меня есть идея, как ее убедить.

– Ты же говорила, что она твоя подруга, – заметила Шутмили.

– Ну, – протянула Ксорве. – В последнюю нашу встречу она пыталась меня убить. Впрочем, ничего личного.

Шутмили медленно кивнула с таким видом, будто ее уже ничто не могло удивить.

– Не волнуйся. Люди постоянно пытаются меня убить, – сообщила Ксорве. От небольшой бравады перед Шутмили ей стало чуть полегче.

Но тут она поняла, что Шутмили не сводит глаз с толпы позади.

– Не смотри, – с трудом прошептала она. – Не обращай внимания.

Ксорве кивнула и, притворившись, будто продолжает говорить, подтолкнула Шутмили к ближайшему прилавку. При первой же возможности она повернула голову и успела заметить человека в белых одеждах, черной маске, белой накидке, полностью покрывающей голову, и с тонким голубым поясом.

– Один из Бдения, – сказала Ксорве. На корабле они не казались такими уж страшными, но от бледной фигуры, плывшей сквозь толпу, у нее кровь стыла в жилах.

– Да, – шепотом подтвердила Шутмили, сцепив руки. – Квинкурия Бдения – это ищейки Инквизитората. Я должна была догадаться, что их отправят за нами…

Оборвав себя на полуслове, она нырнула под прилавок за спиной Ксорве. Это было почти непроизвольное движение, совсем как зажмуриться, когда солнце бьет в глаза.

К адепту Бдения подошли два карсажийских солдата. Ксорве скользнула в тень, прикрывая Шутмили от их взгляда, и скрючилась за стопкой коробок, затаив дыхание.

Два солдата и адепт обменялись несколькими неразборчивыми фразами и вместе ушли. Толпа расступилась перед ними, и они двинулись дальше, даже не взглянув в сторону Ксорве и Шутмили.

Шутмили все еще, скрючившись, пряталась за коробками.

– Ты в порядке? – глупо спросила Ксорве. Теперь, когда опасность миновала, ее собственный страх вернулся с удвоенной силой: беззащитные, они прятались в чреве отдаленной станции, их окружали враги, а помощи ждать было неоткуда. Шутмили молчала, и на долю секунды Ксорве обуяло желание бежать без оглядки навстречу опасности – все лучше, чем ждать, когда их найдут.

Но Шутмили встала и отряхнула подол от валявшихся повсюду обрывков обертки.

– Да, – сказала она, вздернув подбородок. – Я в порядке. Я не паникую. У нас все получится.

– Ты узнала этих солдат?

– Не в лицо. Это стражи «Спокойствия», – сказала она.

– Черт. Ладно, – сказала Ксорве. Она выглянула в проход, там никого не было. – Нам просто нужно добраться до лавки Морги. Ты все еще готова следовать плану?

Шутмили шагала взад-вперед, как тигр в клетке.

– У меня мало опыта в этом, – призналась она. – Раньше самым захватывающим событием в моей жизни были слухи, что за завтраком нам, возможно, подадут другой сорт кофе. Но если я не собираюсь даже пробовать, тогда мне лучше просто вернуться к тете и сдаться.

Лавка Морги находилась всего в десяти минутах ходьбы, но повсюду сновали стражи, похожие на муравьев в своих красных куртках. Они осматривали весь ярус. Ксорве и Шутмили, то и дело прячась, в конце концов добрались до нужного места.

Лавка Морги располагалась на корме старинного ошаарского боевого корабля – сломленный пополам в каком-то давнем бою, теперь он был прикручен к самому краю каркаса станции. У Ксорве в голове не укладывалось, каким огромным он был когда-то. На его фоне пришвартованная к борту яхта казалась совсем крохотной. Единственным способом добраться до входа был раскачивающийся подобно маятнику веревочный мостик – он был протянут через пропасть на высоте около тысячи футов над дном каньона.

– Морга явно рада новым клиентам, – нервно рассмеялась Ксорве. Сердце ее болезненно сжалось от одной мысли, что с Шутмили может что-то случиться и она никогда не простит себя за это.

Стоило Ксорве сделать шаг, как мостик неприятно покачнулся. На полпути ветер из каньона начал дуть так сильно, что ее замотало из стороны в сторону будто паука, висящего на одной-единственной нити. Но она без труда перешла на другую сторону, и Шутмили последовала за ней.

Лестничный пролет по другую сторону веревочного моста вел к двери, вырезанной в корпусе военного корабля. За дверью обнаружился узкий деревянный трап, но на этом любое сходство с кораблем заканчивалось. Трап вел ко множеству комнат без окон, каждая из которых была заставлена стеллажами, забитыми свитками, книгами и пачками бумаги. Свет едва проникал из-за двери, единственными звуками был скрип балок и шелест бумаги на ветру.

– Мы ведь не сможем просто найти карту и уйти? – спросила Шутмили, глядя на ярлык на ближайшем ящике.

Ксорве покачала головой.

– Она не стала бы хранить здесь ничего ценного… постой-ка. Тсс-с.

Ксорве замерла, гадая, не послышалось ли ей. Возможно, ей просто почудилось от напряжения. Но нет – это был голос. На борту станции звуки всегда странно искажались. Откуда-то сверху раздавался голос Большой Морги.

– Угу, поняла, – сказала она на карсажийском. Обычный любезный деловой разговор, если не знать, что в прошлой жизни Морга была профессиональной убийцей. – Это я уже слышала и плевать хотела на твой имперский мандат, сам знаешь. В глаза не видела твоих беглецов.

Пауза.

– Да слышала я. Приказ инквизитора Балбага. Ничего не знаю, уж прости. Боюсь, тебе придется покинуть мою лавку. Ага. Вот так. Повернись и уходи. Хороший мальчик.

Над головой протяжно скрипнули половицы. Ксорве поспешно затащила Шутмили в самый дальний угол одной из комнат: по лестнице, пытаясь сохранять достоинство, спускался карсажийский офицер.

– Скользкий маленький ублюдок, – пробормотала Морга на родном языке. Послышался звон бутылки о край стакана.

Ксорве осторожно выглянула и увидела, как офицер удаляется по веревочному мосту. Поставив ногу на трап, Ксорве поманила Шутмили за собой. В дальнем конце лестницы находился другой лестничный пролет, который вел на верхнюю палубу.

– Готова? – спросила она.

– Идем, – кивнула Шутмили.

Поднявшись по лестнице, Ксорве распахнула дверь в кабинет Морги. Бывшая капитанская каюта теперь тоже была уставлена стеллажами, полками и стопками бумаги в каждом углу, напоминая чердак, который облюбовали осы. В центре комнаты за столом сидела Большая Морга. Теперь ей должно было быть за шестьдесят, но старела она подобно леднику, который с каждым годом становится все массивнее и способен прогрызть скалу.

– Добрый вечер, мадам, – сказала Ксорве. Ею двигала пьянящая смесь бессонницы и отчаяния. Она пропотела насквозь, от нее несло мусором. Природное обаяние спасло бы ситуацию – но у Ксорве его отродясь не было.

Потягивая виски, Морга лениво наблюдала за ними.

– Добрый вечер, – в конце концов откликнулась она. – Стало быть, это вас все ищут.

Ксорве кивнула.

– Единственное, чего я не выношу, – это комедия, – сообщила Морга. – Если кто-то из вас мальчишка в парике, прячет горничную под юбкой или что-то в этом роде, признавайтесь сейчас, и я покажу вам кратчайший путь к дну каньона. Терпеть этого не могу.

Морга показала на огромное окно. Каньон разверз свою пасть, глотая корабли, как кит, просеивающий рачков. До дна было очень далеко. Ксорве сглотнула. Сейчас ей не помешала бы хотя бы малая толика дерзости Талассереса.

– Нет, госпожа, – сказала Ксорве. – Нам нужна ваша помощь.

Подперев рукой подбородок, Морга наблюдала за ними со скучающим видом. Кажется, она не узнала Ксорве, но уверенными быть нельзя.

– Нам нужна карта. Мы ищем Антрацитовый Шпиль, – сказала Ксорве.

– Мм, – протянула Морга. – А карсажийцы ищут тебя, потому что ты похитила их боевого мага. Это, стало быть, ты?

– Да, – подтвердила Шутмили. Она не сводила взгляда со стены, как будто смотрела сквозь нее прямо в пустоту Лабиринта. По плану Шутмили должна была с таинственным видом изображать стереотипную беглую чародейку. Она накинула капюшон и сплела пальцы на груди.

Моргу это не заинтересовало, и ее внимание снова переключилось на Ксорве.

– То есть Морге всего-то и нужно, что вручить вас обеих тому красавчику в симпатичной красной форме и он со своими солдатами уберется прочь? Да еще вознаградит за все неудобства? Тебе нужен серьезный козырь в рукаве, дорогуша, иначе так я и поступлю.

Ксорве облизнула губы. Просто придерживайся плана.

– Шутмили – маг, – сказала Ксорве. – Она может вам пригодиться.

– Не люблю магов, – отрезала Морга.

– Вы не любите их, когда они не приносят вам денег, госпожа, – возразила она.

Морга улыбнулась. Большинство ошаарцев носили наконечники на клыках или украшали их резьбой. Но только не Большая Морга – ее клыки были обнажены, один из них сколот.

– Что ты умеешь, дорогуша?

Ну что же. Представление начинается.

– У вас найдется нож? – спросила Ксорве, сбрасывая куртку. У нее было при себе как минимум три ножа, но размахивать припрятанным оружием перед лицом Морги – все равно что совершить самоубийство.

Подняв бровь, Морга подтолкнула к ней маленький нож. Ксорве проверила лезвие подушечкой большого пальца, будто перед покупкой. Обычный ножик для писем. Будет не так эффектно. Но нельзя тянуть время. Все должно случиться внезапно и быстро – иначе это не имеет смысла.

Прикусив изнутри губу, чтобы не поморщиться, одним резким, жестким движением Ксорве вонзила лезвие в левое предплечье.

Темная кровь хлынула струей в сгиб руки. Ксорве смотрела, как она капает на поверхность стола. Скрипнули половицы – Морга вскочила на ноги, отбросив стул. Боль была сильной, но ощущалась словно сквозь пелену. Ожидание было гораздо мучительнее.

Вытащив нож, Ксорве успела заметить белую как воск прослойку жира, но ее тут же залила кровь, и тут все резко поблекло – план, карта, Шутмили: перед глазами стояла одна картина – Морга, держащая ее измученное тело над столом в обеденном зале Псамага. Она чувствовала, как одной рукой Морга вцепилась ей в волосы, а другой обхватила под мышкой, демонстрируя офицерам ее искалеченное лицо.

Ксорве лихорадочно заморгала, как будто в глаза затекла кровь. Комната ходила ходуном перед глазами. Она совершила ужасную ошибку, лишилась одной руки, Сетенай не знает, где она, и никто не придет ей на помощь. Окровавленный нож выскользнул из онемевшей ладони.

Следом снова пришло тепло, проникавшее до костей. Шутмили помнила план. Ксорве не следовало сомневаться. Шутмили крепко сжимала обеими ладонями руку Ксорве, выражение ее лица было предельно сосредоточенным и посветлевшим. Порез оказался узким, но глубоким. Кровь, капающая на стол, напоминала чернила. Ксорве вздрогнула, и Шутмили подняла на нее взгляд. Стоило ей утратить концентрацию, Ксорве ощутила новый укол боли, будто в руку вонзился осколок стекла.

– Не смотри на руку, – сказала Шутмили. – Смотри на меня.

Ксорве сглотнула. С разрешением смотреть стало только хуже. Боли больше не было, и ничто не могло отвлечь ее от этого. Прикушенная нижняя губа Шутмили. Сосредоточенно прищуренные черные глаза. Вот бы еще раз вонзить в себя нож.

В конце концов Шутмили разжала ладони и, покачиваясь, села на свое место. Рука Ксорве была невредима, последних двух минут словно не бывало.

– Все хорошо? – спросила Ксорве.

Ущипнув себя за переносицу, Шутмили выпрямилась. Она немного вышла из роли, но Ксорве не могла ее за это винить.

– Мм. Это было просто. C тобой на удивление легко работать.

– Не ты первая так говоришь, – слабо отозвалась Ксорве.

– Хватит с меня таких фокусов, спасибо, – сказала Морга. Схватив Ксорве за предплечье огромной рукой, она повертела его и пощупала кожу острым ногтем, будто опасаясь обмана.

Крякнув, она отпустила Ксорве.

– Должна признать, твоя чародейка что-то может. Давайте торговаться. Так что вы там хотели?

Ксорве мечтала выпить воды и остаться одной хоть на минуту, но выбирать не приходилось.

Весь кабинет был уставлен полками, большинство из них были забиты бумагами и папками. В этом наверняка была какая-то система. Потратив не более двух минут на поиски, Морга вытащила кожаный футляр, потрепанный и полинявший, как будто он проделал долгий путь по морю. Она открыла его, и лоскутки кожи посыпались, будто перхоть. Внутри оказался свиток тонкой, мятой бумаги. С помощью ручки Морга раскатала его на столе.

Это была карта Лабиринта. Некоторые его части были знакомы Ксорве – например, Врата Большого узла Тлаантот-Касманситр, соединенные, как огромное созвездие. Пунктирная линия указывала дорогу по суше, сплошная линия означала пригодный маршрут через Лабиринт, хотя его пригодность могла зависеть от того, как сильно владелец корабля заботился о своем экипаже.

Ксорве изучала карту, пытаясь понять, можно ли ей доверять. Великие Врата были обведены в кружок: Свободный город Серый Крюк, Университет Тлаантота и другие. На внешней стороне узла, сразу под стрелкой с подписью «К глуши Ошаара», выполненной витиеватым карсажийским шрифтом, были обозначены Павлиньи врата.

Были и другие линии, тонкие, протянутые по дуге к внутренним и внешним провинциям Карсажа, к Тарасену, Салкании и – Морга постучала пальцем по одной из ветвистых линий, которая вела к другой стороне карты, – Владения Антрацитового Шпиля.

– Вот ваш путь, – сказала она.

– Это древняя карта, – заметила Ксорве.

Морга снисходительно улыбнулась.

– Ты хочешь попасть в мертвую зону. Остается только надеяться, что Лабиринт не изменится прямо при тебе.

Ксорве передала карту Шутмили.

– Ты разбираешься в древностях. Она настоящая?

Шутмили перевернула карту и тщательнейшим образом изучила подписи. Она даже понюхала бумагу, сморщив длинный нос.

– Можно взглянуть на футляр? – попросила она. Морга метнула его через стол.

– Не понимаю, какой тебе от этого прок. Это всего лишь футляр. На твоем месте я бы не стала его лизать. – Пожав плечами, она повернулась к Ксорве. – Она настоящая. Как, по-твоему, я смогла бы вести дела, будь мои карты поддельными?

– И не такое случалось, – отозвалась Ксорве. – Но если Шутмили считает, что все в порядке, мы ее возьмем.

– Рада за тебя, – откликнулась Морга. – А мне ты что предложишь? Что у тебя есть такого, что лучше карсажийского золота? И хватит с меня байки об исцелении. Я уже старуха. Отошла от серьезных дел. Не нужно мне лоб протирать платочком, обойдусь.

– Помните, – спросила Ксорве, – что генерал Псамаг говорил о неизбежностях в жизни?

Морга прищурилась.

– И что же?

– Никто не может избежать уготованной ему смерти, – процитировала Ксорве. – Так?

– Да, – сказала Морга, внимательно глядя на Ксорве. Колеса завертелись. Время утекало, и Ксорве подала сигнал Шутмили.

– Сколько вам лет, Морга? – спросила Шутмили. Они с Ксорве репетировали это, поднимаясь по туннелю.

Морга хохотнула.

– Постарше тебя, солнышко.

Следующая реплика была заготовлена заранее:

– Я могу подарить вам десять лет.

У Шутмили получалось очень неплохо. Она уставилась перед собой, будто в пустоте ей мерещились ужасные вещи.

– Ты угрожаешь мне? – Морга наклонилась к ним. У нее был редкий дар принимать устрашающий вид, даже сидя за столом.

– Нет, – сказала Шутмили. – В родных краях вас называли Генерал Морга, ведь так? Вы слишком долго служили недостойному человеку. Сердце замедляется в груди. Кости стали хрупкими. Псамаг отобрал у вас годы жизни. Я могу вернуть десять лет, которые вы проживете так, как вам самой угодно.

Морга не стала смеяться. Сев на стул, она сложила руки.

– Неужели?

– Императоры Карсажа живут куда дольше простых смертных, – заметила Шутмили. – Вы, конечно, слышали об этом?

Учитывая все, что Ксорве знала об императорах Карсажа, это вполне могло оказаться правдой.

– И, по-твоему, я должна поверить, что колдуны накачивают их иссушенные тела молодой кровью?

Шутмили улыбнулась холодной, высокомерной улыбкой, полной зловещего ликования.

– Да, именно так, – негромко сказала она. Ксорве отогнала от себя мысль о том, как ей хотелось бы ее поцеловать.

– Вот почему им так неймется вернуть тебя, – протянула Морга. – Сколько это займет?

Сцепив ладони, Шутмили вытянула руки.

– Можем начать когда угодно. Хотя, возможно, вы предпочтете более уединенное место.

– В чем подвох? – спросила Морга.

– Маг сильно рискует при любом сложном заклятии, – пояснила Шутмили. В этом явно было зерно правды. – Но процесс был усовершенствован на протяжении веков. Самый большой риск для вас – что оно просто не сработает.

В этом и была загвоздка. Шутмили ясно дала понять Ксорве, что не сможет никого омолодить. («Ничто так не изнашивает тело, как время. Максимум, что я смогу сделать, – это подтянуть кожу, очистить сердечно-сосудистую систему, подлатать суставы. Но она почувствует себя лучше, так что, думаю, это убедит ее».)

Это был далеко не самый плохо продуманный и опасный план в жизни Ксорве. И он должен был сработать.

И он работал.

Их демонстрация прошла идеально, и она не ошиблась насчет Большой Морги. Старая наемница не смогла устоять перед искушением танцевать на могиле Псамага еще десять лет. Если бы не помогли желания, все решила бы злость. Морга просто размышляла, в какой момент ей согласиться – вдруг удастся выжать из них что-то еще.

Морга встала и прошлась по комнате, вертя в руках футляр. Она то и дело останавливалась, проводя по пазу огромным плоским пальцем.

– Ладно, – проворчала она наконец. – Уверена, что это полная чушь. Но я думаю, что мы можем прийти к какому-нибудь…

И тут – с неотвратимостью брошенного кирпича, – что-то на большой скорости влетело в окно и вдребезги разбилось на мелкие осколки.

Ксорве толкнула Шутмили под стол. Морга, двигаясь с поразительной скоростью и проворством, отпрыгнула в другую сторону. Рухнувшая балка ударила Ксорве в бок. Ксорве ударилась о стену и упала.

Раздались крики. Полуоглушенная, Ксорве распростерлась на полу, а Шутмили пыталась затащить ее под стол.

Окна не было. Комнату наполнили завывания ветра. Бумаги Морга кружили в воздухе, словно потревоженные охотником птицы. От пустоты их отделял лишь искореженный катер, смешавшийся с обломками кабинета.

Из этого месива выпрыгнул высокий стройный человек, весь в осколках и щепках. В одной руке он держал нож, в другой – заряженный арбалет. Это был Талассерес Чаросса.

Идеальный момент для того, у кого отлично подвешен язык.

– Так, ладно, – заявил Тал. – Это не бордель в Сером Крюке, так что не стойте с открытым ртом. Мне нужна карта.

Он целился в Моргу. Ксорве и Шутмили он как будто не заметил.

Морга поднялась, высоко вздернув бровь, и огляделась вокруг.

– Ищешь что-то конкретное?

– Антрацитовый Шпиль, – заявил он. – Владения Тысячеглазой Госпожи.

Морга глухо рассмеялась, как человек, которого уже ничем нельзя удивить.

– Чтоб мне обоссаться, – сказала она в конце концов. – Это же Талассерес.

– Смешно, – сказал Тал, наводя арбалет. – Мы встречались? Не припомню.

– Ты был слишком занят полировкой сапог Псамага… опусти-ка эту штуковину. Выстрелишь в меня, и карты тебе не видать.

Морга все еще держала в руках кожаный футляр с картой. Ксорве спряталась под столом рядом с Шутмили.

– Что теперь? – одними губами прошептала Шутмили.

Ксорве поморщилась. Совсем скоро вся станция поймет, что случилось. Снаружи уже началось волнение. Даже ветер не мог заглушить крики с другой стороны веревочного моста.

Выжидать? Будь у них в запасе бесконечность и не будь за ними погони, они могли бы отправиться за Талом и вернуть карту. Но времени не было. Стражи уже на подходе.

– Поздно, – бросила она. – Нам нужно выбираться. Их последний призрачный шанс растаял. Они еще успеют его оплакать. Главное сейчас – выбраться живыми.

– Послушай, Талассерес, – спокойно сказала Морга. – Я торгую картами. И ты наверняка собирался купить эту карту, ведь только последний идиот может решиться ограбить меня.

Добраться до двери незамеченными не получится. Ксорве подождала, пока Морга закончит свой монолог, и встала, подняв руки вверх в знак того, что она безоружна. Тал тут же ее заметил. До этого он слегка растерял уверенность, но при виде Ксорве и Шутмили его лицо, будто солнечный луч, озарила радость.

– Превосходно, – заметил он. – Готов поспорить, ты была так близка.

Морга переводила взгляд с одного на другого, в ней явно начало зарождаться ужасное подозрение. Но ее удерживал нацеленный на нее арбалет Тала.

Футляр находился прямо у Морги в руках. Казалось, Вселенная, наслаждалась, позволив Ксорве подобраться так близко и не пуская дальше.

– Мы уходим, – устало сказала Шутмили. – Нам не нужны неприятности.

Они добрались к двери. Тал, державший Моргу на мушке, им не препятствовал.

Дверь распахнулась, и в кабинет, будто кукушка из часов, с негодующим видом ворвался инквизитор Цалду.

Ксорве услышала позади голос Тала – «Да к черту» – и выстрел из арбалета. Не оглядываясь, она опустила плечи и атаковала инквизитора. Он не ожидал их здесь увидеть. Не ожидал, что на него сразу же нападут, и уж точно не ожидал удара головой в живот. Ксорве скинула его с лестницы и потащила Шутмили за собой к трапу, переступив через скрюченное тело Цалду.

Шутмили оглянулась.

– Он…?

– Неважно, – отрезала Ксорве. – Скорее всего, в порядке. Не останавливайся!

Она надеялась, что веревочный мост будет свободен, но уже у двери стало ясно, что им не повезло.

На мосту стояли шесть карсажийских стражей.

Ксорве вытащила меч и шагнула им навстречу. Если она уложит хотя бы парочку, она выиграет несколько минут для Шутмили…

– Ксорве, смотри! – Шутмили, задыхаясь, дернула ее за руку. Яхта Морги была пришвартована к корпусу разбитого военного корабля чуть пониже моста. Заметив их, стражи ринулись вперед. Оставалось всего несколько секунд.

– Давай! – крикнула Ксорве.

Не раздумывая, Шутмили схватилась за поручень и запрыгнула в яхту. Ксорве замешкалась: она с замиранием сердца следила, как Шутмили исчезает в кокпите.

– Стой! – рявкнул один из стражей, но Ксорве уже прыгнула.

Она ударилась о палубу с такой силой, что у нее загремели все кости и вышибло воздух из легких. Чуть отдышавшись, она забралась в кресло пилота. Стражи уже были почти на одном уровне с ними и примерялись к прыжку.

Ксорве вознесла хвалу Неназываемому за то, что приборная панель оказалась ей знакома. Потянув за рычаг, она подняла якорь и завела двигатели.

Вздрогнув, яхта тронулась с места. На одно ужасное мгновение Ксорве почудилось, что эта чертова штука непригодна для полетов и вот-вот развалится на куски. Но корабль взмыл вверх и растворился в воздухе. Ничто уже не сможет помешать им пересечь Врата. План провалился, но они были живы.

Миновав Павлинью станцию, Ксорве устроила череду коротких прыжков через Врата – из Лабиринта в обычный мир и обратно, и так несколько раз, будто швейная строчка. Если карсажийцы смогут их выследить, пенять ей придется только на себя.

Последние Врата были совсем крошечными, почти погасшими, и яхта едва проскочила через них. Они оказались в малознакомом участке Лабиринта: здесь было огромное неподвижное озеро, полностью окруженное скалами, словно бы они очутились на дне гигантского колодца. Над серебристо-темной поверхностью озера сгустился легкий туман, который шлейфом тянулся за кораблем. На другой стороне озера находились еще одни Врата. Они летели неспешно и без препятствий.

Ксорве откинулась в кресле и глубоко вздохнула. Сердце постепенно перестало бешено колотиться. Стоило ей немного расслабиться, как она ощутила пустоту.

Что им теперь делать? Она понятия не имела. Деньги закончились. Карсажийцы смогли их отыскать и рано или поздно найдут их снова. Яхта бросалась в глаза, а их побег засвидетельствовали несколько стражей. Она не понимала, как им дожить до завтра – о том, чтобы преследовать Оранну и речи не шло. Любой план, который приходил ей в голову, содержал кучу «но» и «если», и она не знала, как их обойти.

Постучав по косяку, Шутмили спустилась в кабину пилота.

– Ксорве, не хочу тебя отвлекать, но когда ты в последний раз спала?

Она не могла припомнить. Одна только мысль, что нужно искать простыни где-то в шкафу, ужасно утомляла. Проще было совсем не спать.

– Хм, – сказала Шутмили. – Я обыскала корабль. Судя по паре вещей в шкафчиках, вечеринки у Морги мне не понравились бы. Но я нашла койки и постельное белье. А сейчас мы пролетаем над небольшим архипелагом. Может, нам стоит приземлиться и передохнуть?

Кивнув, Ксорве приступила к снижению.

– Мне так жаль, – пробормотала она.

Шутмили посмотрела на нее с некоторым беспокойством.

– Я о карте. Мы так и не раздобыли ее. Прости, – сказала Ксорве.

– О! – воскликнула Шутмили. Тон ее был не удивленным, а скорее восторженным, будто ей вручили неожиданный подарок. – Но… ох… – Шутмили забралась в кресло второго пилота и начала рыться в карманах плаща. – Я думала, ты поняла. Карта у нас.

Она вытащила какой-то кулек. Он был свернут наподобие сигары, но совершенно цел.

Ксорве уставилась на него. Это невозможно. Она развернула и разгладила бумагу, не веря своим глазам.

– Как?

– Я не верила, что Морга купится на наше предложение, – сказала Шутмили. – В кармане твоего плаща я нашла какую-то старую бумагу. Когда она дала мне посмотреть карту, я просто подменила ее.

– Боже, – сказала Ксорве. – Если бы она открыла футляр…

– Знаю, – кивнула Шутмили. – Я подумала, что стоит рискнуть.

– Ты сумасшедшая, – заявила Ксорве, чувствуя невероятную гордость.

Шутмили посмотрела на карту и улыбнулась. Воротник ее плаща был расстегнут, обнажив двухдюймовый треугольник кожи между ключицами. Ксорве на секунду задумалась о том, какая нежная у нее кожа, но тут же приказала себе забыть об этом.

Она опустила яхту на один из островов, с волнением думая о том, что Шутмили, конечно же, захочет застелить кровати. Но, выйдя из кокпита, она обнаружила, что Шутмили перетащила все найденные подушки в одну каюту и уложила их на пол. Она уже раскинулась на своей части подушек.

При других обстоятельствах Ксорве обязательно обратила бы внимание на голые ноги Шутмили, но теперь она так устала, что едва могла стоять.

Шутмили, по всей видимости, ничуть не возражала против того, чтобы спать рядом с Ксорве. И все же… многое изменилось с того момента, как они покинули мир Предтеч. Она не хотела, чтобы Шутмили что-то заподозрила, и не хотела мучить себя. Ксорве не собиралась вести себя как Тал, который с трагическим видом таскался за кем-то, кому не был интересен. Свернувшись на куче подушек на достаточном расстоянии от Шутмили, она натянула на себя простыню.

Она уже засыпала, когда ее осенило.

– Какая еще старая бумага? – спросила она, но Шутмили уже спала.

Тал сумел выбраться из лавки Морги живым. Живым, но избитым и измученным. Ему удалось спрятаться в грузовом отсеке карсажийского фрегата между бочками вина и мешками с рисом. Из длинного пореза над бровью лилась кровь, и не исключено, что Морга сломала ему нос.

Теперь это не имело значения. Он в безопасности, и карта у него. Это самое главное. Вот чего никто не понимал в Тале. Его можно избить. Его можно унизить. Но он никогда не остановится, никогда не сдастся, и в конце концов он победит.

Он прополз между бочками и в конце концов нашел удобное место. Он зажег свет, сел на край ящика и только тогда открыл кожаный футляр. Внутри лежал тонкий лист бумаги. Осторожно развернув его, он узнал собственный почерк.

Без обид, паршивка.

Тал Чаросса

Оранна вытащила Реликварий из кармана и повертела его в руках.

– Я подумывала о том, чтобы использовать молоток, – заметила она.

– Просто чтобы узнать, что внутри? – спросила Ушмай, согревая пальцы дыханием.

– Возможно, оно того стоит, – сказала Оранна.

Они находились внутри Антрацитового Шпиля. Сколько именно – часы или дни – они потеряли счет. Это место нарушало все законы геометрии, а Оранна так долго пыталась связаться с Неназываемым, что потеряла связь с пространством и временем.

Ее покровитель не явился. Оранна трижды в день жгла лотос и принимала настойку мухомора, хотя ей никогда не нравились побочные эффекты. Полдня она дрожала у входа в башню, но в слишком ярких галлюцинациях ей явилась лишь самопровозглашенная настоятельница Кверен. Единственное, что удалось выяснить у Неназываемого – Реликварий открывается перед троном и земной обителью Ирискаваал.

И вот они добрались до башни, но Реликварий не открылся. Они вошли внутрь. Начали поиски. Тщетно.

Оранна провела кончиками пальцев по крышке Реликвария. Та блестела так, как будто ее только что отполировали. Забавно было бы посмотреть на реакцию Сетеная, если бы она уничтожила Реликварий. Он всегда держался отстраненно, будто случайный посетитель, которому любопытно наблюдать за местными жителями – на расстоянии. Не вовлекаясь. Многие совершали ошибку, пытаясь ухватиться за него. Но рано или поздно с плаща сдирают прилипший репей. Разрушение Реликвария, безусловно, привлекло бы его внимание – если ей вообще нужно его внимание.

Устыдившись своих мыслей, Оранна поджала губы. Уничтожить источник силы, который можно использовать самой, просто назло Белтандросу? Он этого недостоин. Она лучше, чем жрицы в Доме Молчания, которые только и делали, что плели интриги, зацикливались на чем-то и ругались. Какое-то время она наслаждалась обществом Белтандроса и перепиской с ним, но это было в прошлом. Ее ждали более важные дела.

– Земная обитель Неназываемого – Святилище в горах, – сказала Оранна. – И его трон там же, хоть нам и не позволено преклонять перед ним колени… этот мир – все, что осталось от Древней Ормарии. – Антрацитовый Шпиль, где мы сейчас находимся, некогда был земной обителью Ирискаваал. Но ее трон разрушен. Его больше нет ни здесь, ни где-либо еще. Ведь не может Неназываемый ошибаться?

Ушмай с ужасом посмотрела на нее, не сразу догадавшись, что это был риторический вопрос и что ее мнения никто не спрашивал.

– Нет, – продолжала Оранна. – Трон каким-то образом должен быть здесь. Мы на правильном пути. Это испытание. Вопрос, как обычно, в том, чем мы готовы пожертвовать.

18

Машина для прорицания

Канва с самого утра не сводила взгляд с карт, пытаясь проследить маршрут беглянок сквозь густую паутину Врат вокруг Павлиньей станции. За всю свою долгую карьеру она совершила достаточно ошибок, чтобы понять, что случившееся у Павлиньих врат – скорее досадный промах, чем непоправимая катастрофа, но все-таки это было неприятно.

Рассуждая логически – если эта ошаарка хочет продать Шутмили, куда она может ее отвезти? Так упорядочивается хаос. Стоит сопоставить всю информацию, и появится очевидное решение. Канва хотела побыть одна, чтобы спланировать их следующий шаг.

Но здесь был Цалду, который явно решил, что у него есть к ней срочное дело.

– Во имя Девятерых, Цалду, вы что, сами не можете справиться с безбилетником? – спросила она. Услышав богохульство, Цалду поморщился.

– Дело не совсем в этом, Инквизитор Канва… – начал он.

– Для этого у нас есть тюремный отсек, – сказала она. – Задержите его и вышвырните с корабля на следующей дозаправке.

– Да хватит уже, – послышался голос из коридора. Выглянув, Канва увидела тощего тлаантотского парня в порванной рубашке. Страж заломил ему руки за спиной. Выглядел тот как типичный оборванец со станции, который влез куда не просят. – Передай ей мои слова!

– Инквизитор Канва, он говорит, что у него есть информация… – сказал Цалду.

Канва вздохнула. Будь Цалду не только дотошным, но и сообразительным, цены бы ему не было.

– Ну конечно, – сказала она. – Делать мне больше нечего. Цалду, мы должны забрать мою племянницу, прежде чем ее продадут.

– Я знаю, куда отправилась твоя чародейка, – встрял парень. – Отпусти меня, и я расскажу.

– Прошу прощения? – переспросила Канва.

– Твой адепт, неважно, – сказал он, поморщившись. – С двумя косичками. Похожа на горностая, который укусил сочный лимон. Я знаю, куда она направилась, и если твои элегантные имперские карты не врут, ты сможешь ее найти.

Врата вспыхнули, когда яхта проходила сквозь них – по поверхности пробежала нефритовая и золотая рябь, а затем над корпусом пронеслась вспышка чистого золотого света, и они переместились в мертвую зону.

По карте Морги было легко ориентироваться, к тому же рядом была Шутмили, которая расшифровывала примечания. Это были последние Врата, отмеченные на карте. Они находились в затерянной долине Лабиринта, вдалеке от торговых путей и станций.

Мир замкнулся в себе, растворяясь и меняя форму, будто мокрая глина. А потом Врата выплюнули их.

Под мерцающим небом распростерся неглубокий черный водоем. Похоже на Эчентир, но только хуже. Небо разошлось, как раскрывшийся бутон, уступив место перевернутым горам, вывернутым долинам, гигантским колоннам и каменным аркам.

Это был мир, наполовину поглощенный Лабиринтом. Треснувший обсидиан в водоеме перед ними простирался слоями, куда хватало взгляда, будто остекленевшие руины города. Над ним клубилась дымка, хотя ветра не было. Из густого тумана на расстоянии многих миль возвышалась угольно-черная башня, суровая и неподвижная на фоне небесных вихрей.

Ксорве услышала вдалеке пронзительный крик и увидела, как с верхушки башни взлетело что-то похожее на птиц. Они взмыли в воздух стройными рядами, и в этом была своя красота. По коже пробежали мурашки.

Они приземлились неподалеку от Врат.

– Я еще раз обыскала шкафчики, вдруг отыщется что-то полезное, – сказала Шутмили. – Но едва ли нам пригодится шоколад или виски.

– Все может быть, – отозвалась Ксорве. – Ты как? Готова?

– Не буду говорить, что я в порядке, – сказала Шутмили, – так как это не произвело никакого впечатления в первые десять раз. Да и боги могут наказать меня за ложь, ведь я просто в ужасе.

– Шутмили…

– Я знаю, что делаю, – продолжала она. – Это был мой выбор. Я не собираюсь возвращаться. Мне не нравится оставлять дела незавершенными. И если бы мне хотелось защищенности, я могла бы остаться.

Шутмили решительно вздернула подбородок и приподняла капюшон, пряча лицо от холода, так что оно оказалось в облаке мягкого меха, а ветер сдувал выбившиеся пряди ей на скулы. Ксорве ощутила прилив нежности. При других обстоятельствах это могло бы быть приятным чувством, спокойным теплом, желанием заправить пряди за уши, коснуться шеи – но теперь сердце Ксорве сжалось в предчувствии угрозы.

– Возможно, нам стоит прихватить виски, – заметила она.

Они долго шли по равнине к подножию башни, беззащитные перед холодом и уязвимые – любой мог их увидеть. В некоторых местах земля, вмерзшая в скалу, вздыбилась волнами, будто рябь пошла по песку.

– Видишь? – спросила Шутмили, разглядывая что-то под ногами: пернатый вихрь размером с ладонь, едва отличимый от камня. – Это морская звезда. Какая красивая. По-моему, мы на дне моря. – Она восторженно улыбнулась. – Многое утрачено, но многое продолжается…

Нужно было двигаться дальше, но у Ксорве не хватало духу поторопить Шутмили. Она выглядела такой счастливой. Страх не смог полностью подчинить ее себе.

Ксорве вспомнила вечер, когда они впервые встретились – то, как Шутмили была поглощена своей работой, росчерки ее пера, темные отблески в ее глазах при свете огня, – и удивленно подумала, почему ей потребовалось столько времени, чтобы осознать свои чувства.

– Было бы здорово сделать записи об этом месте, – сказала Шутмили, выпрямляясь. – Но не волнуйся. Я знаю, что у нас нет времени.

– Все нормально, – сказала Ксорве. – Что это значит? Многое утрачено…

– Так говорил один из наших философов, – ответила Шутмили. – О том, стоит ли пытаться сохранить прошлое, раз всем мирам рано или поздно придет конец.

– Об этом говорили и в Доме Молчания, – заметила Ксорве. Перед кем-то другим она не стала бы откровенничать, но ей хотелось, чтобы Шутмили узнала о ней больше. – Мы просто наблюдали за тем, как все ускользает прочь, и Лабиринт все поглощает. Это то, чего хочет Неназываемый. Имя ему – Опустошение. Твоя версия нравится мне больше.

– Вообще-то наш философ написал длинный трактат о том, что он не прочь умереть, потому что Карсаж станет главенствовать, так что все-таки он был странноватым, – заметила Шутмили.

Ксорве до сих пор переживала, что подвергла Шутмили опасности, но ведь она сама сказала: это был ее выбор, и у нее были на то свои причины. Кто знает, на что способна Оранна с силой Неназываемого или на что способен Неназываемый, воплотившись в теле смертного, но едва ли что-то столь хрупкое, как мертвый язык или древнее морское существо переживет это.

– Что случилось в Доме Молчания? – спросила Шутмили. – Почему ты ушла оттуда?

Ксорве напряглась, ее первым побуждением было отмахнуться от этого вопроса и сменить тему. С другой стороны, ей никогда не приходилось рассказывать эту историю со своей точки зрения. Сетенай выложил все Талу до того, как она успела это сделать.

– Помнишь ту маленькую девочку, Цурай? – спросила она. – Это была я. Я была ею… – она с трудом подбирала слова на карсажийском, ей и без того было тяжело, а тут еще приходилось думать, как это объяснить. – Невеста, обещанная богу. Звучит хуже, чем на самом деле.

– Это звучит… – начала Шутмили.

– Нет, все в порядке. Я не была несчастна. Со мной хорошо обращались. – Она не знала, почему ей так важно, чтобы Шутмили все правильно поняла. Ее воспитывали отнюдь не чудовища. – Они были добры ко мне. До последней минуты. Я не виню их. Зачем плыть против течения, если все идет своим чередом и жизнь продолжается?

– Да, – кивнула Шутмили. – Я понимаю.

– Я хочу сказать, что и сама не сопротивлялась, – продолжала Ксорве. – Знала, что случится, и все равно туда пошла. Я могла бы сбежать, но так и не сбежала. Если бы Сетенай не пришел за мной…

Сглотнув, она отвернулась и уставилась на серый горизонт. Было очень тихо. В Лабиринте хотя бы слышались свист ветра и журчание воды. Здесь же не было ничего: ни птиц, ни насекомых, только шорох их шагов в пыли.

Она рассказала Шутмили все: Ксорве родилась в том же году, когда к Святилищу отправилась предыдущая Избранная невеста. Ее родителей унесла чума. Ее одевали, кормили и воспитывали в Доме Молчания – о таком чумные сироты не могли и мечтать. Спустя четырнадцать лет она должна была ответить на зов Неназываемого и подняться на гору к Святилищу.

– А потом?.. – спросила Шутмили.

– Не знаю, – сказала Ксорве. – Никто не знает. Мне предстояло разгадать эту тайну, но все были совершенно уверены, что я умру. И я так и не узнала, что меня ждало, потому что Сетенай увел меня в последний момент. Звучит, наверное, ужасно, но это было просто… обычное дело.

– Нет, я понимаю, – сказала Шутмили. Она помолчала, прикусив губу. – Я жила в Школе Мастерства до прошлого года, когда меня отправили в экспедицию Арицы. В Школе ко мне относились без неприязни. К тому же у меня были амбиции. Вот что для меня значил Квинкуриат. Я думала, что осознаю, что такое слияние, что не стану противиться этому. Так что я понимаю. Правда.

– Да, – сказала Ксорве. – Она не доверилась бы никому другому, но на лице Шутмили не было ни тени насмешки и она точно не станет использовать это знание против нее. Ксорве оставалось только надеяться, что Шутмили не станет думать о ней хуже. – Так устроен мир. Я не знала ничего другого.

Уставившись себе под ноги, она шла вперед. Стоило один раз увидеть оперение маленьких морских звездочек, как теперь она повсюду их замечала, – они были разбросаны по волнистому камню, как будто море только что отступило.

– Ты не жалеешь? – тихо спросила Ксорве.

– Что?

– Ты не жалеешь, что я не дала тебе уйти? Ты сейчас была бы в Карсаже, слитая с квинкурией или как это называется.

– Нет, – сказала Шутмили. – Приятно быть в защищенном месте, но теперь я начинаю понимать, что там я никогда на самом деле не была защищена. Я рада быть здесь. – Она замолчала, в ее глазах мелькнуло потрясение. – Ты хочешь сказать, что жалеешь, что Сетенай забрал тебя с собой?

Ксорве задумалась, затем невольно улыбнулась. Хорошо, что Шутмили сказала это вслух за нее, и эта мысль исчезла без следа.

– Нет. Конечно, нет.

– Хорошо, – сказала Шутмили. – Я тоже рада, что ты не умерла в детстве. С тобой весело путешествовать. – Она улыбнулась, поймав недоверчивый взгляд Ксорве. – Нет, я серьезно. Хотя, похоже, я не так рассудительна, как мне казалось. Я подозреваю, что ты мне нравишься.

Она окинула Ксорве заинтересованным взглядом – но на морскую звезду она смотрела совсем не так.

Сердце Ксорве забилось, как попавший в лампу мотылек. Шутмили явно ждала ее ответа. Но когда Ксорве снова обрела дар речи, стало ясно, что молчание слишком затянулось, и проще было сделать вид, что она ничего и не собиралась отвечать. Засунув руки в карманы, она уставилась себе под ноги и двинулась вперед.

Идиотка! – воскликнула она про себя. Почему это так трудно? Она же только что распиналась про Дом Молчания.

В отважной попытке нарушить повисшую тишину Шутмили снова завела разговор.

– Каково это – работать на Белтандроса Сетеная? – спросила она. Шутмили всегда называла его полным именем, будто он был героем из легенд.

Ксорве оценила ее попытку, но ответить на этот вопрос было почти так же сложно, как на замечание, что она нравится Шутмили. Она не знала, как рассказать о последних восьми годах. О работе, усталости, одиночестве – и о том, как все это становилось незначительным, когда Сетенай оказывался ею доволен.

– Нормально. То есть хорошо. На него неплохо работать.

– Да, так прямо сразу и захотелось, – заметила Шутмили. – Он тебе нравится?

Видимо, Шутмили и этот вопрос казался простым.

– Он не тот человек, который нравится или нет, – в конце концов сказала Ксорве. – Мы не друзья. Он не доверяет ни мне, ни кому-либо еще. Не ждет, что я стану поверять ему свои тайны. Но знаешь – никто не заставлял его спасать меня. Он ничего мне не был должен. И он никогда не ждал от меня благодарности.

– Я просто пытаюсь представить, каково будет познакомиться с ним по-настоящему, если у нас все получится, – сказала Шутмили. – Если я буду работать на него.

– Он тебе понравится, – заверила ее Ксорве. – Он забавный.

Сетенай плохо переносил неудачи и совершенно не выносил непослушания, но он верил в результаты. Если она вернется с Реликварием, он простит ее. По крайней мере, на это есть надежда. И он поймет, насколько полезной может быть Шутмили, какая она умная и отважная – они могли бы работать вместе…

Она так была занята мыслями о выживании, что у нее не было времени представить, каково это было бы, если бы Шутмили работала на Сетеная. Больно было осознавать, что все могло сложиться иначе, будь рядом с ней кто-то, с кем можно поговорить по дороге, кто-то более дружелюбный, чем Тал.

– Когда ты начнешь на него работать, мы сможем вместе путешествовать, если захочешь, – сказала Ксорве. – Перепробуешь всю эту ужасную еду на станциях. Выбор большой, особенно если ты не против мучных червей.

– Боже мой, – отозвалась Шутмили. – Да. Более того, я настаиваю на этом. Гастрономический тур по Лабиринту Отголосков, – она широко улыбнулась. – Просто блестяще.

– А когда мы вернемся, мы сможем как следует осмотреть Тлаантот, – добавила Ксорве. Было опасно озвучивать это. Однажды она уже представляла себе светлое будущее в Тлаантоте, но город день за днем разочаровывал ее, а она даже не заметила, как рухнули ее надежды.

– Там есть интересные места, – продолжала она. Рядом с Шутмили все будет по-другому. – Мы могли бы поужинать у Кетаало. А еще у Сетеная огромная библиотека, тебе понравится.

Не поднимая глаз, Ксорве ждала, что ответит Шутмили. Было приятно представлять это у себя в голове, но удивительным образом возможность того, что Шутмили действительно заинтересуется, превратила эти надежды в еще более несбыточные. Ксорве никогда не умела с этим справляться. Ей стоило научиться этому в шестнадцать, вместо того чтобы учиться убивать.

И вдруг Шутмили взяла Ксорве за руку. Даже сквозь перчатки Ксорве ощутила тепло ее кожи. Она слегка пожала ладонь Шутмили и отпустила ее.

Они шли дальше в дружелюбном молчании. Даже не глядя, Ксорве отчетливо ощущала присутствие Шутмили: каждый шаг, трепетание ее подола на ветру, то, как она в задумчивости прикусывает губу… впервые она задалась вопросом – что, если Шутмили чувствует то же самое? Она немного смутилась – но в этом не было ничего неприятного, – не веря тому, что кто-то может восхищаться и ее телом.

Они шли не останавливаясь, и башня на горизонте приближалась. Вскоре начался подъем, сухое морское дно сменил каменистый берег, и вот уже они очутились в тени башни. Пусть и разрушенный, Шпиль казался огромным – он был выше и шире, чем башня крепости у Врат в Тлаантоте. В стене, чуть в стороне от берега, был вырублен проем высотой в тридцать футов. К двери вели широкие ступени, а по обе стороны на постаментах стояли статуи.

Ксорве прошла вдоль береговой линии, пытаясь получше рассмотреть дверь. Какой-то инстинкт подсказал ей не высовываться. Свет здесь был странный – туманный, мерцающий, но достаточно яркий – не стоило надеяться, что темнота укроет ее.

Подул ветер, и, подобно буйку, движущемуся вместе с приливом, со стороны башни несколькими этажами выше показался корабль.

– Это корабль Оранны, – сказала Ксорве. Ей пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

Шутмили взяла Ксорве под руку. Прикосновение успокаивало даже сквозь многочисленные слои рубашек и верхней одежды.

– Когда она заговорила со мной в Пустом Монументе, я испугалась как никогда в жизни, – призналась Шутмили. – Разумеется, с тех пор моя жизнь стала намного интереснее, – добавила она, весело взглянув на Ксорве. – Но она всего лишь человек. По крайней мере, пока.

– Надеюсь, – отозвалась Ксорве. – Но здесь она может открыть Реликварий. Как ты думаешь…

Шутмили прикусила губу.

– Не знаю, – сказала она после секундного размышления. – Скорее всего, для преображения ей нужно будет сначала вернуться в Святилище Неназываемого, но я правда не знаю. Одна только мысль об этом уже противоречит нашему учению.

Ксорве вздохнула и закрыла глаза. Привкус соли в воздухе словно напоминал о давно исчезнувшем море.

– Что ж, – продолжала Шутмили. – Если мы все-таки встретимся с Неназываемым, я с удовольствием выскажу ему все, что о нем думаю.

Сжав руку Ксорве, она отпустила ее, и они подкрались ближе к башне. Каменная кладка была некогда украшена затейливым орнаментом, множеством ниш, контрфорсов и балконов – теперь же большая часть деталей отвалилась или сгладилась, как будто башня долгие годы находилась под водой. Статуи по обеим сторонам ступеней смутно напоминали людские фигуры, но трудно было сказать, что они изображали. В большинстве случаев не оставалось ничего, кроме осыпающегося столба или фрагмента туловища.

Дверной проем был пуст. Ничто не мешало им войти прямо в башню. За порогом виднелся проход, который, по всей видимости, вел в большой зал. Оглянувшись на искалеченный пейзаж, она снова подумала о том, как они ничтожны, как открыты чужим взглядам, и как мало знают о том, во что ввязываются. Шутмили проследила за ее взглядом.

Легче не станет. Колебаться бесполезно. Ксорве переступила порог.

Внутри башня выглядела совсем иначе. Шутмили пробурчала что-то об истончении.

Там были колоннады, витые лестницы, огромные галереи поверх других галерей. В воздухе висели витиеватые каменные свитки, похожие на водоросли. Иногда казалось, будто они пробираются сквозь затопленный сад, иногда – будто бредут по трущобам и крышам разрушенного города. Выглядело это так, словно один дворец врезался в другой.

Ксорве чувствовала то, что чувствовала раньше – в крипте Дома Молчания и в глубинах Пустого Монумента. Здесь присутствовало что-то древнее и знающее, и им позволяли оставаться здесь только потому, что они были слишком незначительными фигурами.

Ксорве не хотелось в этом признаваться, но это место обладало некой притягательностью. Несмотря на холод и темноту, в его архитектуре было что-то ужасно правильное. Она была рождена для таких мест. В том, чтобы вернуться в дом древнего божества, было что-то знакомое – вроде давно зажившей раны.

Сначала Тал гордился собой. Если не смог раздобыть Реликварий самостоятельно, попасть на борт имперского боевого корабля – не такой уж плохой вариант.

Ему даже нравилось первые несколько дней на фрегате. Следовало догадаться, что это плохой знак. Все на борту «Спокойствия» с давних пор ненавидели друг друга и не особенно это скрывали. Едва сдерживаемое недовольство карсажийцев вскипало вокруг Тала, и он с радостью погрузился в него, словно в горячий источник.

Офицеры и члены экипажа ненавидели инквизиторов. Инквизитор Канва не любила экипаж и просто презирала инквизитора Цалду, который отвечал ей недоверием.

Адепты квинкурии Бдения, кажется, были единственными, кто никого не ненавидел. От их молчаливой вездесущности у Тала бегали мурашки по коже – и все стало еще хуже, когда инквизитор Канва велела, чтобы один из них всюду следовал за Талом по пятам. От звука шагов в мягких туфлях ему хотелось кричать.

После трех дней пребывания на борту инквизитор Канва снова позвала его в свою каюту. Четыре адепта Бдения стояли перед столом вместе с четырьмя стражами. Проводив Тала в каюту, пятый Адепт занял свое место рядом с ними. У Тала был выбор: глядеть в глаза Канве или смотреть на адептов. Адепты выглядели жутковато, но всякий раз, когда он смотрел на Канву, ему тут же вспоминался генерал Псамаг в тот момент, когда тот собирался скормить кого-нибудь змее. Весь этот яркий, безумный энтузиазм.

– Мы находимся в одних Вратах от владений Антрацитового Шпиля, где, по свидетельству господина Чароссы, мы сможем отыскать нашего пропавшего адепта, – сказала инквизитор Канва с улыбкой, которая давала Талу понять, что если он солгал, его ждет ад. Несмотря на уверенность в своей правоте, Тал встревожился.

– Интересно знать, что беглянка намеревается делать с моей племянницей в таком месте, – продолжала Канва. – Есть идеи, господин Чаросса?

– Нет, – сказал Тал. Эта часть была ложью. Он точно знал, зачем туда направилась Ксорве, и готов был поспорить, что Шутмили сопровождала ее по собственной воле, но помогать Канве, которая ему не особенно нравилась, он не собирался. Ему было наплевать, сумеют ли они ее вернуть. Реликварий – вот его единственная цель. С ним он сможет наконец-то возвратиться домой.

– Я лично отправлюсь за Шутмили, – сообщила Канва. – Стражи, я прошу вас, равно как и четырех адептов Бдения, сопровождать меня в башню. Пятый адепт останется на борту «Спокойствия», чтобы обеспечивать связь. Господин Чаросса, я так понимаю, вы хотите присоединиться к нам?

Сильно сказано. Тал предпочел бы не оставаться с ними ни одной лишней минуты, но он потерпит, лишь бы добраться до Реликвария. И если люди Канвы смогут справиться с Ксорве, Оранной или кто там еще встанет у него на пути, тем лучше.

– Конечно, – ответил он.

– Видите ли, господин Чаросса, недавно у меня был некий неудачный опыт с пассажирами-иностранцами. Если вы каким-либо образом помешаете нашим действиям, я без колебаний прикажу Бдению остановить вас любым удобным для них способом.

Тал заверил, что будет хорошим мальчиком. Так он оказался во владениях Антрацитового Шпиля в окружении карсажийцев, которые ненавидели его не меньше, чем друг друга.

Канва вела себя точно так же, как Ксорве в подобных ситуациях, – то есть не обращала на Тала никакого внимания, двигаясь вперед в сопровождении двух стражей и одного адепта. Она изучила показания какого-то прибора и сверилась с картой пересохшего морского дна. Стражи и адепты разделились по парам, чтобы провести разведку с обеих сторон. Оставшийся адепт следил за Талом.

– А ты, видимо, неудачник, – заметил Тал. Ростом адепт был как все карсажийцы – на фут ниже Тала, но ничто не выдавало его настроение, возраст и даже пол. Все в нем было нейтральным.

– Не понимаю, – сказал адепт. Это была простая констатация факта, он не просил объяснений, но Тал не нуждался в приглашении.

– Тебя оставили нянчиться со мной, – сказал он. – Держу пари, тебе и кофе приходится на всех готовить.

Адепт помолчал.

– Чушь, – заявил он с той же непреклонностью.

– Говори что хочешь, но готов поспорить, что это тебя гложет, – сказал Тал.

– Вы пишете правой рукой, господин Чаросса? – спросил адепт.

– Что? – удивился Тал. – Да.

– Из этого не следует, что ваша левая рука чем-то хуже. Разве один глаз для вас ценнее другого?

Адепт не повышал голоса, но в его словах явно звучала угроза лишить Тала ненужного глаза. Уши Тала непроизвольно дернулись, когда он покачал головой.

– Оба глаза важны, – продолжал адепт. – Это тело гарантирует, что вы не будете препятствовать инквизитору Канве, пока другие мои тела выполняют более важные задачи. Так вам понятнее?

Тал скривился.

– Вы один и тот же человек, – сказал он. Ему пришла в голову мысль: – Вы когда-нибудь…

Адепт повернул к нему пустое лицо, и Тал передумал.

Адепта Бдения он больше не задирал и молча шел, глядя, как на горизонте вырастает Антрацитовый Шпиль. Инквизитор Канва вернула ему меч. Он не сомневался, что оружие ему сегодня пригодится.

Где-то через час адепт, шагавший рядом с Талом, замер как вкопанный. В своей неподвижности он скорее походил на бутылку, обернутую белым шелком, чем на человека. Тал помахал рукой у него перед глазами – вернее там, где под маской, по его расчетам, должны были находиться глаза.

– Эй, – сказал он. – Что происходит?

Бутылка молчала. Тал не рискнул схватить адепта за плечи и встряхнуть.

Он внезапно понял, что впервые с того момента, как он попался на глаза карсажийцам на борту «Спокойствия», за ним никто не следит. Канва и ее команда шли впереди, но если он не станет мешкать, они нескоро заметят его отсутствие. В нем зудело желание сбежать, как будто он вернулся в школу и отчаянно пытался увильнуть от сдачи экзамена, который, Тал был уверен, он провалит.

Но теперь он куда лучше понимал, какие могут быть последствия. Попытка побега до того, как они доберутся до Шпиля, лишь разозлит Канву.

– Эй, Инквизитор! – крикнул он вместо этого. – Твой волшебник сломался!

Они не обернулись. Как выяснилось, они тоже остановились – их адепт точно так же замер на месте. Прежде чем Тал успел что-то сделать, адепт рядом с ним закричал.

Крик этот напоминал вопль животного или ребенка. Тал многое повидал в своей жизни, но раньше он, по крайней мере, понимал, что происходит, и сколько это может продлиться. Тут же адепт кричал так, словно впервые испытывал боль. Адепт впереди тоже закричал, посылая волны ярости и отчаяния в изменчивое небо.

Спустя мгновение рев стал невыносимым. Тал зажал уши руками и снова окликнул остальных, но из-за криков его никто не услышал. К нему подбежала одна из стражей.

– Их можно как-то заткнуть? – спросил Тал.

– Инквизитор пытается их успокоить, – проревела страж.

Крики резко прекратились, адепт сжался в клубок на земле. Тишина оглушала почти так же, как вопли, отдаваясь звоном в ушах Тала. Казалось, его ударили.

– Вот и доверяй гребаным магам, – прошипела страж. Перебросив через плечо бесполезного адепта, она направилась в сторону Канвы. Тал решил последовать за ней.

Канве тем временем удалось успокоить второго адепта. Приподняв маску, он пил воду из фляжки. Тал как зачарованный стоял, уставившись на дряблый подбородок и кривоватые зубы, но стоило ему подойти поближе, как адепт убрал фляжку и снова натянул маску.

– Шпиль охраняется, Инквизитор, – сказал он надтреснутым, будто пересохшая земля, голосом. – Мои разведчики обнаружены и выведены из строя.

– Как? – спросила Канва. Тал позавидовал ее самообладанию. Голос ее звучал так, будто она отчитывала слугу за остывший суп.

– Это нечто древнее, Инквизитор, – пояснил Бдительный. – Башня была возведена задолго до того, как появился Квинкуриат. Оно приняло меня за своего рода божество. За угрозу.

– Почему защита все еще работает? – нахмурилась Канва. – Этот мир мертв.

– Антрацитовый Шпиль был престолом Ирискаваал Тысячеглазой, – ответил Бдительный. – Ее сила сохранилась.

– Ясно. А что значит «выведены из строя»? – уточнила Канва. Подняв голову, она заметила Тала и его спутников и кивнула стражу, которая уложила потерявшего сознание адепта на землю.

– Не знаю, – ответил Бдительный. – Я потерял с ними связь. – Сейчас адепт как никогда напоминал человека. Растерявшегося человека, которому вдруг приставили нож к ребрам.

– Хорошо, – сказала Канва. – Это тело живо, как и тело Второго из Бдения. Можно с уверенностью предположить, что остальные тела тоже выжили и сопровождающие их стражи обеспечат им защиту. – Она в задумчивости закрыла глаза, а затем указала на женщину-стража, которая привела Тала. – Страж Балшу, вы останетесь здесь, с Первым и Вторым из Бдения. Бдение, когда вам удастся восстановить связь, прикажите адептам собраться здесь и вернуться на корабль вместе с Балшу и оставшимися стражами. С моей стороны было бы безответственно и дальше подвергать Бдение риску.

Вздохнув, Канва пальцами сильно сжала переносицу. Типичный, по мнению Тала, жест человека, жалеющего, что Ксорве вообще появилась на свет.

– Страж Зилья, вы отправитесь со мной в башню. Как и вы, Чаросса, насколько я понимаю.

На месте стража Зильи Тал спросил бы, не безответственно ли подвергать риску его. Но Зилья просто кивнул.

Что до самого Тала, его давно не используемое чувство самосохранения приказало долго жить.

– Вперед, – сказал он. – Мне уже не терпится.

Тронный зал Тысячеглазой Госпожи был освещен лучами безупречного заката – красно-золотого, застывшего за миг до того, как мир погрузился во тьму.

– Нам светит солнце Старой Ормарии, – заметила Оранна. – А ведь с ее гибели прошло три тысячи лет.

– Все миры исчезают. Силы иссякают. Сознание меркнет. Ничто не сохранится.

Когда Ушмай не знала, что ей ответить, она цитировала Писание, но в данном случае строки оказались уместными.

– Имя ему – Опустошение, – подхватила Оранна. Неназываемый сейчас находился очень далеко от нее. Его голос ослабевал по мере того, как они углублялись в башню. Сначала она испугалась, но Неназываемый был рядом с тех пор, как она научилась формулировать мысли, и он не бросит ее. Он знал, что она задумала, чего добивается и что она готова дать взамен.

Убранство тронного зала было простым, как и во всей башне. Огромная, высокая, пустая комната из холодного серого камня. Здесь не было никаких украшений, но она в них и не нуждалась – ее освещал кровавый свет.

В молодости Пентравесс захаживал в этот зал. Здесь он искал покровительства Ирискаваал, и она сделала его великим. Она питала его, не иссушая.

Пентравесс и Тысячеглазая Госпожа не были исключением из правил. То, то случилось однажды, может случиться вновь. Это они создали мир таким, каким он стал. С помощью знаний, сохраненных в Реликварии, Оранна и Неназываемый смогут по своему желанию изменить его.

В дальнем конце комнаты, под апсидой, стоял длинный стол, а на нем – кубок. Достав Реликварий из кармана, Оранна поставила его на стол. Едва ли он откроется просто так – и действительно, не открылся.

На стене над столом, будто зеркало в раме, висела огромная каменная плита, отполированная до зеркального блеска. Нечто похожее висело и в Пустом Монументе, но там был обсидиан, а здесь – зеленый хризопраз. Все подобные святилища устроены по одной схеме: алтарь, чаша для подношений, зеркальная поверхность. Готовая машина для прорицания. Единственное, чего не хватает, – достойного подношения.

Карсажийцы кормили своих богов, будто младенцев, хлебом, молоком и прочей пищей. Младшие божества выживали на меде и морской воде. Но Тысячеглазая, как и Неназываемый, была древней богиней, и ей нужны были жертвы посерьезнее.

– Ушмай, – сказала Оранна. – Подойди, будь добра. Время пришло.

Когда Ксорве и Шутмили вошли в тронный зал, он был залит светом, навевавшим мысли о гибели мира. У алтаря, будто за обеденным столом, сидела кудрявая девушка. Ее голова покоилась на сложенных руках. Возможно, она дремала. Только лужа крови выдавала, что она мертва. Из-за нее желтая мантия отсвечивала розовым.

У другого конца стола, спиной к ним, стояла Оранна. Склонив голову, она закатала рукава мантии, и с ее обнаженных рук в серебряную чашу, потекла кровь, похожая на чернила. Оранна была бледной, как капля дождя, и дрожала. На столе рядом с ней стоял Реликварий.

Ксорве сделала шаг вперед. Шутмили поймала ее за рукав и вовремя дернула назад – сработал оберег, и зал окатили потоки света и жара. Волосы Ксорве встали дыбом, она вздрогнула, но Оранна ничего не замечала. Она смотрела на огромную плиту из зеленого камня. Ее отражение раскачивалось, как голова кобры.

– Осторожно, – прошептала Шутмили. – Здесь есть и другие заклятья.

Оранна рассмеялась.

– Чего ты хочешь? – спросила она низким голосом. Ксорве и Шутмили переглянулись, но Оранна обращалась не к ним. Она дотронулась до Реликвария кончиками пальцев, оставив кровавые следы на лакированной поверхности. – Госпожа, чем еще я могу быть полезна? Я отдала все, что у меня было.

Шутмили указала на колонны в зале. На каждой из них кровью были начертаны обереги. Чем ближе к алтарю, тем более небрежными и размашистыми становились символы, будто бы Оранна сначала рисовала их тонкой кистью, а затем просто стала чертить их окровавленными пальцами.

– Мне нужно посмотреть, что она сделала, – прошептала Шутмили. – Не двигайся, пока я не разрешу.

Ксорве кивнула. Она не сводила взгляда с отражения Оранны в зеленом камне. Та была на грани отчаяния. Ксорве готовилась к схватке. Она не ожидала увидеть врага уже стоящим на коленях.

Шутмили принялась аккуратно стирать оберег с первой колонны. Кровь почернела, зашипела под ее голыми руками, а затем начала отваливаться струпьями.

– Да, с этим я справлюсь, – удовлетворенно пробормотала Шутмили. Но Ксорве тяготило бездействие. С каждой колонной Шутмили все ближе подходила к Оранне, которая по-прежнему ничего не замечала, раскачиваясь в такт со своим отражением.

В тронном зале было очень тихо. Слышно было, как капает кровь и шипят магические символы. Время от времени Оранна бормотала очередную жалкую бессвязную молитву. Ксорве все это не нравилось.

– В этом квадрате все чисто, – сообщила в конце концов Шутмили. – Можешь подойти ко мне.

Ксорве приблизилась.

– Что с ней? – спросила она. – Это из-за магии?

– Да. Она зашла слишком далеко. Будь она обычным магом, от нее давно осталась бы лишь жалкая кучка лопнувших внутренностей, – шепнула Шутмили, наклонившись поближе. – Она взывает к чужому божеству. Ирискаваал не отвечает. И Оранну это очень задевает, – добавила она с явным удовольствием.

Шутмили обезвредила еще одно заклятие, и Ксорве последовала за ней, чувствуя себя бесполезной. Оранна по-прежнему не замечала их, но они спрятались в тени колонн и переговаривались, не повышая голоса.

– Когда ты закончишь, я брошусь на нее, – прошептала Ксорве. – Если она будет бороться, держись подальше. Я с ней разберусь. Как только я захвачу Реликварий, мы просто сбежим, ладно? Я не собираюсь с ней болтать.

– Думаю, я достаточно наслушалась ее разговоров, – улыбнулась Шутмили, и Ксорве ощутила приступ решимости: она обязана выжить и узнать, согласится ли Шутмили на поцелуй.

Обереги исчезали один за другим. Тени в тронном зале удлинились, как будто мертвое солнце клонилось к вечному закату. Ксорве поглаживала рукоять меча, чтобы как-то занять пальцы.

– Последний плохо поддается, – проворчала Шутмили. С точки зрения Ксорве, оставшийся символ на ближайшей к алтарю колонне больше напоминал брызги крови, но Шутмили, прищурившись, пробормотала: «О, она считает себя такой умной». Она осторожно коснулась окровавленного мрамора пальцем, а затем приложила всю ладонь.

– Как только я начну обезвреживать его, он попытается взорваться. Себя я защищу, но ты должна держаться подальше. И лучше изолировать его. – Она отошла от колонны в сторону Ксорве, встала на колени и начертила линию на земле. В воздухе возникло мерцающее пятно, тепловая завеса, отделяющая Ксорве и остальную часть тронного зала от Шутмили, колонны и алтаря за ними. – Вот так. Это даст мне время, чтобы стереть ключевой знак. Но как только я начну, я не смогу остановиться. Будь осторожна.

– Не торопись, – сказала Ксорве. – Я прослежу за ней.

Оранна у алтаря замолчала. Склонившись над чашей, она окровавленной рукой придерживала другую такую же окровавленную руку. Ее глаза невидяще смотрели вперед.

Когда Шутмили приступила к работе над последним оберегом, колонна задымилась. Сначала дым был тонким, как пар, вырывающийся изо рта в морозный день, только красным. Воздух за барьером побагровел. Оранна и алтарь казались силуэтами в красном тумане.

– Все хорошо? – спросила Ксорве, не уверенная в том, что Шутмили ее услышит. Барьер сдерживал дым, будто он был из стекла.

Сжав зубы, Шутмили что-то пробурчала в знак согласия.

– Почти готово, – добавила она.

И тут двери в тронный зал распахнулись. На пороге стояли инквизитор Канва, страж и Тал Чаросса.

– Ксорве! – крикнула Шутмили. Она не могла пошевелиться. Ее ладонь все еще была прижата к колонне.

Новоприбывшие замерли, обозревая открывшуюся картину. Ксорве не сразу поняла, что случилось. Тал сговорился с карсажийцами. Ее охватил гнев, затмив остальные чувства. Стоило им подобраться так близко – она вот-вот должна была все исправить – как появился Тал, чтобы отобрать у нее все из чистой злобы и упрямства.

– Шутмили, мы пришли за тобой, – начала инквизитор Канва, но, осознав, что на самом деле делает Шутмили, осеклась. – Клянусь Девятерыми…

– Прочь, – бросила Ксорве. Сжав рукоять меча, она перегородила Канве дорогу.

– Ты не соображаешь, что делаешь, – сказала Канва. – Это твой последний шанс бросить меч, пока мы его не отобрали.

– Иди к черту, – отозвалась Ксорве. Краем глаза она заметила, что Тал пытается спрятаться в тени. – Стой на месте, паршивец, я тебя вижу.

– Тетя Жиури, – Шутмили с трудом оглянулась, пытаясь не отвлекаться от оберега. – Прошу вас, мы все обсудим, только дайте мне обезвредить это.

– Страж, разберись с этим, – приказала Канва.

В красном сумраке Ксорве потеряла Тала из виду, и не успела она его найти, как страж начал бой. Плавно, как опускается забрало, инстинкты взяли верх, и она выхватила меч.

С виду страж казался менее проворным, чем Ксорве, но на его стороне были длина рук и сила удара. Отпрыгнув к ближайшей колонне, Ксорве увернулась, но он приблизился к ней быстрее, чем она ожидала, и на один ужасный миг она оказалась в ловушке между ним и стеной.

Собрав все силы, она смогла вывернуться и, сделав шаг в сторону, обезоружить стража. Меч со звоном ударился об пол, и она отпихнула его ногой в сторону. Продолжая наступление, левой рукой она схватила стража за голову и ударила о колонну, будто разбивая яйцо о край тарелки. Страж рухнул. Проверять, мертв ли он, было некогда.

Канве нужна была Шутмили. Та находилась всего в нескольких футах от барьера.

– О нет! – воскликнула Шутмили. И обращалась она вовсе не к Канве. Ксорве резко обернулась в поисках Тала, но тот пронесся мимо нее. Во время их схватки со стражем он, по-видимому, обогнул тронный зал и подошел к ним сзади. Конечно. На Шутмили ему было наплевать – он едва был с ней знаком. Ему нужен был только Реликварий. И единственное, что отделяло его сейчас от Оранны, – это барьер.

– Я же говорил, Ксорве, – бросил он, обернувшись с победным оскалом. – Что бы ты ни делала, я всегда буду впереди.

– Стой! – крикнула Шутмили, не отрываясь от колонны, но он ее не услышал.

Тал бросился к барьеру. Он легко прошел сквозь него, будто через мыльную пленку, и тут последний оберег взорвался, повалил красный дым. Что-то вспыхнуло, раздался грохот, похожий на пушечный залп. Ксорве машинально отпрыгнула, чувствуя во рту привкус крови. Яркий свет ослепил ее.

Когда все стихло, выяснилось, что инквизитора Канву отбросило на несколько ярдов, и та упала ничком. Тал лежал на спине, содрогаясь в конвульсиях. Из носа текла кровь, оставляя на щеке кривую дорожку.

Ксорве часто мечтала, чтобы Тал получил по заслугам, но теперь это зрелище не доставило ей ни малейшего удовольствия.

Шутмили медленно отодвинулась от колонны и убрала прядь волос с лица, оставив на лбу след от пепла.

– Ксорве, – позвала Шутмили. Она слегка покачивалась, а ее голос звучал испуганно и неуверенно. Кажется, она держалась за оберег, когда он сработал. Ксорве подбежала к ней и обняла за талию, не давая упасть. Тал выдохнул и замер.

– Ксорве, будь осторожна, – предупредила Шутмили. – Будь осторожна, она пробуждается…

– Оранна?

– Госпожа…

19

Хризопразовая дверь

Свет в тронном зале Ирискаваал – цвета угасающих углей. Просительница преклоняет колени перед алтарем, склоняется над чашей, оберегая ее. Кости ноют. Ее вены пусты, их содержимое медленно стекает в чашу. Жизнь в ней едва теплится. Но она все равно не отводит взгляд.

Прошу, Госпожа, это все, о чем я молю. Я отдала все, что у меня было. Кровь моей служанки. Свое тело, кровь, дыхание…

Она плачет. По ее щеке бежит слеза, в которой отражается красный свет мертвого солнца и зеленый отблеск хризопразовой двери. Слеза падает в чашу, где кровь уже льется через край. По поверхности проходит рябь.

Это мой единственный вопрос. Где находится трон? Где находится земная обитель, если не здесь?

Тысячеглазая Госпожа отвечает.

Бросив взгляд через плечо Шутмили, Ксорве увидела, как засияла зеленая каменная плита. Сначала это были крохотные светящиеся точки – меньше, чем пламя свечи.

Точки соединились и стали сближаться, пока вся плита не замерцала, совсем как жидкий огонь, совсем как…

…как Врата.

Оранна поднялась на ноги, будто мертвец – согбенная, лишенная костей, едва помнящая, как управлять мышцами. Она склонила голову, руки безвольно повисли по бокам.

Постепенно она выпрямилась, будто натянулись нити, связывающие воедино ее тело.

– Я… Вы все здесь, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. Взяв Реликварий, она положила его в карман. Ксорве убрала руку с талии Шутмили, машинально сделав шаг к Оранне. – Ну и собрание. Но боюсь… боюсь… что мне пора. – Повернувшись к ним спиной, она проследовала к новым Вратам.

Ксорве ринулась к ней. Реликварий там, стоит только протянуть руку. Она так близко.

– Шутмили, давай же!

Молчание. Она обернулась. Канва Жиури появилась из тени, как морская волна. Она схватила Шутмили. Одной рукой инквизитор зажимала ей рот, а другой приставила к горлу нож. Ее лицо было искажено от злости.

– Отпусти ее, – потребовала Ксорве. Шутмили ударила пяткой по ногам тети, пытаясь закричать, но хватка не ослабла.

– Вы арестованы, – сообщила Канва. Ее глаза покраснели, от носа к подбородку стекала темная струйка крови.

– Отпусти ее! – повторила Ксорве.

– Убери меч, иначе тебе будет хуже, – сказала Канва.

Нож был так близко к горлу Шутмили, что Ксорве повиновалась, но Шутмили все равно извивалась изо всех сил. Ксорве сделала шаг навстречу инквизитору. Канва – обычная женщина, и она одна.

– Нет, это плохая идея, – сказала Канва.

Отняв руку от лица Шутмили, она достала пару серебряных наручников и заковала одно запястье Шутмили.

– Нет! – закричала Шутмили, пытаясь укусить ее. – Я не…

Канва спокойно, но безо всякой нежности закрепила наручники на втором запястье. Шутмили тут же затихла и обмякла на руках Канвы, как будто потеряла сознание.

– Отпусти ее, – потребовала Ксорве. Она не могла ничего придумать. Спорить было некогда. Оранна, хоть и пошатываясь, уже медленно поднималась по ступеням к Вратам. – Я знаю, что ты хочешь с ней сделать!

– Ты ничего не понимаешь, – сказала Канва. – Думала, что это милосердно? Ты оказала Шутмили медвежью услугу.

– Я знаю, что такое слияние. Она ведь член твоей семьи!

– Если по твоей милости они поддалась скверне, ее ждет нечто гораздо хуже, чем слияние, – бросила Канва, но тут ее внимание что-то отвлекло.

Ксорве проследила за ее взглядом – Оранна с трудом поднималась к Вратам, кривясь от боли при каждом шаге. Реликварий при ней. Будь у Ксорве больше времени… если бы она вела себя более осмотрительно…

Шутмили смотрела на Ксорве пустым и ничего не выражающим, будто маска адепта квинкурии, взглядом.

Если карсажийцы решат, что Шутмили их предала, они ее убьют. Знаешь, какая казнь полагается беглым магам?

Оранна уже стояла перед Вратами. Она вот-вот исчезнет, возможно, навсегда, и заберет Реликварий с собой.

Она может дать Оранне уйти. Может убить инквизитора, забрать Шутмили и бежать.

И сколько же, интересно знать, им останется? Сколько времени потребуется Оранне, чтобы открыть Реликварий? Сколько времени пройдет до того, как Неназываемый поднимется из Святилища? Когда это случится, никто не сможет спасти ее или Шутмили.

Она уже совершала эту ошибку. На этот раз шанса исправить ее уже не будет. Несколько дней дружбы против всего, чем она обязана Сетенаю. Она вспомнила тепло руки Шутмили – и часа не прошло с того момента, – но Сетенай тоже однажды взял ее за руку…

Нельзя забывать, чем она ему обязана и что поставлено на карту. Повернувшись спиной к Шутмили, Ксорве проследовала за Оранной сквозь зеркало.

Бесконечная темнота, густая и шуршащая, как множество черных перьев. Ощущение спуска. У подножия лестницы горел факел, освещая шероховатый камень маслянистым, блестящим светом.

Врата наверху погасли. Обратного пути не было.

Они вошли в какой-то погреб. Впереди виднелись другие двери, но у Оранны не было сил продолжать путь.

Она не стала защищаться, когда Ксорве догнала ее. Каждый вдох давался ей с трудом.

– Отдай Реликварий, – потребовала Ксорве.

– Нет, – сказала Оранна. – Вряд ли. – Она прижалась к стене, стиснув в руках Реликварий. – Ты Ксорве, верно?

– Да, – ответила Ксорве. Будь на месте Оранны кто-то другой, Ксорве без колебаний ударила бы его по голове и забрала Реликварий. Но она не могла заставить себя ударить хранительницу архивов.

С усилием выпрямившись, Оранна облизнула пересохшие губы. Тяжелый и богато украшенный Реликварий странно смотрелся в руках хрупкой и с виду безобидной Оранны.

– Ты сложишь оружие, – тихо сказала Оранна. Повелительная нотка в ее голосе была едва слышна. – Оно ведь такое тяжелое.

Неужели Ксорве правда нужен меч? Он ведь такой громоздкий, уродливый, лишенный изящества…

– Жесткий, – шептала Оранна. – И ненужный.

Ксорве вздрогнула, ощутив коварное давление магии.

Но ей в самом деле хотелось опустить меч. Такой груз в ее руках.

– Ты устала, – продолжала Оранна. – Ты слишком много трудилась. Даже у тебя есть пределы. Здесь очень холодно. Тебе нужно отдохнуть.

Это правда. Ладонь на рукояти отяжелела, разжалась и соскользнула. Меч с едва слышным стуком ударился о землю.

– Я слышала о тебе, – сказала Оранна. Оторвав рукава платья, она перевязала ладони. Она выглядела сильнее, к ней начала возвращаться жизнь. Они вышли из Лабиринта и вернулись в реальный мир, в пределы досягаемости богов. – Когда вокруг шепчутся о Белтандросе, они упоминают о его тени, – продолжала Оранна. – Чудовище Белтандроса. Его охотник во тьме.

Наклонившись, Оранна подобрала меч. Ксорве могла остановить ее, но какой в этом смысл?

– Возможно, ты его внебрачное дитя или он создал тебя из праха. Мне всегда нравились эти истории, – сказала Оранна. – Но нет ничего лучше холодного дневного света, чтобы развеять легенду. Где он тебя нашел?

– В Доме Молчания, – ответила Ксорве. Не было никакого смысла скрывать это.

До этого улыбка Оранны мерцала, как свеча на сквозняке. Теперь она засияла такой ядовитой белизной, что Ксорве могла разглядеть все ее зубы.

– Ну конечно, – сказала она. – Конечно, это ты. Конечно… он ушел в тот самый день. Ксорве. И ты служила ему все это время…

– Я служу ему до сих пор, – поправила ее Ксорве.

– О, нет, – сказала Оранна, смеясь от удивления и нарастающего восторга. – Нет. Ты служишь Неназываемому, как всегда служила.

– Нет, – с трудом выговорила Ксорве. Казалось, Оранна разрешает ей говорить, только когда хранительнице архивов нужен конкретный ответ.

– Белтандрос не верит, что Неназываемый заслуживает поклонения. Белтандрос не поверил бы и в солнце, если бы в нем не было для него толку. Но силу Неназываемого нельзя отрицать. Он был правой рукой Бездны. Он столь же древний, сколь невыразимый, и его жажда так же велика, как и его сила. Ты служишь Неназываемому во всех мирах Лабиринта – и так будет продолжаться до тех пор, пока ты жива, а может, и после.

Ксорве не могла раскрыть рта, но в ее голове любой аргумент против звучал слабо и неубедительно.

– Мы расходились с Белтандросом во мнениях по многим вопросам, – сказала Оранна. – И особенно по этому поводу. Дом Молчания сам по себе нелепый, и поэтому он решил, что такова и сила, которой мы служим. Скорее всего, выкрав тебя из-под носа Неназываемого, он намеревался что-то доказать. Белтандрос не уважает богов. Он хранит осколок Тысячеглазой в своей часовне и думает, что этим можно владеть. Он использует ее силу, но не служит ей. Возможно, ты думаешь, что он забрал тебя у нас, потому что нуждался в помощнице или потому что решил, что в тебе есть что-то особенное. Но это не так. Он просто хотел доказать свою правоту в споре со мной, и ему это не удалось.

Ксорве промолчала. Это вполне могло оказаться правдой.

– Ты помнишь день, когда тебя нашли? – спросила Оранна. – Наверное, нет. Ты была совсем ребенком. Зима в Ошааре – жестокое время, но свою жестокость она скрывает за красотой. Я была там. – Ее голос стал мягче, приглушеннее, в глазах зажегся свет, как будто она смотрела на что-то яркое и далекое. – Мы нашли тебя в маленьком домике на склоне холма. Шел снег. Там было много тел, слишком много для одного дома. Чума придет в дом, но ты не ощутишь ее прикосновения. И вот ты сидела посреди пола, целая и невредимая. Тебе тогда было два или три года. Неназываемый оберегал тебя. Ты была избрана. Ты все еще избрана. От него никуда не деться.

– Нет, – сказала Ксорве.

– Знаешь, – сказала Оранна, – я должна тебе кое-что рассказать. Вряд ли кто-то еще знает об этом, хотя настоятельница Санграй, вероятно, подозревала, а Белтандрос, возможно, догадался о некоторых фактах. Ты не первая Избранная невеста, сбившаяся с пути. Я тоже была избрана. Двадцать два года назад моя сестра отправилась в Святилище вместо меня.

Ее взгляд стал отсутствующим. Она не следила за реакцией Ксорве, но ее и не было. В памяти всплыли слова: Мы были послушницами в одно время. Поначалу она испытывала страх, но в назначенный день она была спокойна.

– После этого я ужасно заболела. Все четырнадцать лет я изучала магию. Дом Молчания дал мне возможность развить свой дар. Магия одновременно разъедала и поддерживала меня столько, сколько я себя помню, и я знала, что умру в муках, если откажусь от нее. Но я боялась воззвать к Неназываемому – вдруг он узнает, что я натворила. Мое тело начало разрушаться, и только когда я поняла, что умираю, я осмелилась обратиться к своему покровителю. Неназываемый ничего не забыл и не простил, но я дала ему новые обеты. Чтобы избежать смерти, я пообещала посвятить свою жизнь служению ему. Там, в Доме Молчания, они ошибаются. Они слепы. Они посылают нас в Святилище, потому что это единственная форма служения, которая им доступна, и они боятся, что бог разгневается, если они не будут доказывать свою преданность кровью. Как будто Неназываемый принимает в жертву только невинных. Я пообещала, что обрету знания и силу, верну все это в качестве подношения и буду работать в интересах Неназываемого. И это всегда было моей целью. Полагаю, Белтандрос пообещал тебе счастье, когда забрал тебя?

Нет, подумала Ксорве. Он пообещал ей лишь работу.

– Ты несчастна, потому что отказалась от своей цели. Белтандрос не может дать тебе цель. Ты даже не его прислужница. Ты всего лишь инструмент для выполнения какой-то непонятной тебе миссии.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила Ксорве. Это должно было прозвучать дерзко, но вышло так, словно она предлагает свои услуги.

– Исполнение желаний Неназываемого можно отсрочить, но нельзя о них забыть, – сказала Оранна. – Ты пойдешь со мной. Наконец-то ты будешь служить великой силе.

Ксорве отчетливо расслышала приказ, как будто другой голос произнес: Ты уйдешь. Ты принесешь жертву. Ты поднимешься по лестнице к Святилищу. Ты никогда не узнаешь ни сомнений, ни страха, ни боли, и ты никогда не будешь одинока.

– Да, – сказала Ксорве и склонила голову.

Оранна протянула руку и погладила щеку Ксорве тыльной стороной ладони.

Бить под таким углом было неудобно, но Оранна не умела драться и не ожидала удара. Кулак Ксорве врезался той в живот, Оранна отшатнулась. Плохая позиция, слабый замах, но это дало Ксорве шанс, в котором она так нуждалась. Повернувшись на цыпочках, она пнула Оранну в живот, затем еще раз, быстрым, машинальным, отточенным ударом. Лодыжки Оранны запутались в подоле, она поскользнулась и рухнула на спину.

Ксорве стояла над ней. Во время драки она думала только о том, как убить Оранну. Можно было найти какой-нибудь тупой предмет и разбить череп. Затем она поняла – с горьким изумлением, похожим на смешок, – что у нее есть меч. Так будет чище. Пусть даже она чудовище Сетеная, но она не варвар. Наклонившись, она перевернула Оранну, отстегнула ножны и вытащила меч. Оглушенная, Оранна едва шевелилась.

В глубине души Ксорве порадовалась, что Шутмили этого не видит. Она приставила острие меча к горлу Оранны.

Никто не услышал бы, что она могла бы сказать в свою защиту или в качестве извинения. Это ее собственное решение. В конце концов, она бросила Шутмили умирать. Возможно, та уже мертва.

Тяжело сбегать в одиночку. Но ты будешь не одна. Все ее обещания оказались ложью. И Оранна тут ни при чем. Это ее собственное решение. Она не могла сбежать от этого, как и от других своих долгов.

Рука, державшая меч, онемела от холода – она сжимала рукоять так крепко, что больше не чувствовала ее. Что-то в ней перевернулось или надломилось, и она упала на колени. Меч упал рядом с коротким звоном.

Она так устала. Дни наслаивались снежными сугробами. Сначала медленно, а потом дни превратились в годы, и их вес сразу стал невыносимым. Она прослужила так долго. Какая разница кому – Сетенаю или Неназываемому? Теперь она здесь.

Возможно, Сетенай захочет увидеть Оранну живой. А может, и нет. Пусть решает сам. У нее не осталось никаких сил.

Убрав меч в ножны, она связала Оранне руки. Реликварий она засунула в карман. Дело сделано.

Оранна все еще была без сознания. Ксорве перекинула ее через плечо и вышла из погреба. Комнаты впереди были пусты. Неизвестно, где они находились, единственное, что она знала, это то, что они глубоко под землей, возможно, в самом сердце огромной сети подземелий.

Ксорве ничего не чувствовала. Тишина и пустота, как засохший стебель травы, который вот-вот сдует ветром. Реликварий был надежно спрятан в кармане. Именно таким она и представляла его себе – тяжелый, гладкий, слегка потрескавшийся со временем, богато украшенный. Он походил на шкатулку для драгоценностей или футляр для небольшого инструмента.

Она никогда не задумывалась, с какой целью Сетенай спас ее. Просто так случилось. Он хорошо с ней обращался. Вопросы были излишни.

Но теперь она задалась этим вопросом. Он сделал это не по доброте душевной и не из милосердия. Белтандрос Сетенай не делал ничего, что не приносило ему выгоды или не развлекало его. От нее была польза, и, возможно, ему нравилось проявлять к ней доброту.

Неважно, почему он выбрал ее. Неважно, кто она, кем она была, откуда она, что она сделала, предала ли свою подругу. Она выполнила то, о чем он ее попросил. Она полностью выполнила свое предназначение. Реликварий был тому доказательством.

Она вытащила Оранну в коридор, в котором в обоих направлениях были двери. Это место казалось знакомым. В полумраке было трудно определить, куда она попала…

Оранна дернулась. Нужно выбираться отсюда, пока она не очнулась.

Ксорве дошла до подножия лестницы. Где бы они ни были, выход наверняка наверху… и все же Ксорве знала это место, как будто бывала здесь в юности.

Наверху лестницы открылась дверь, и подземелье озарил резкий белый свет солнца. Ксорве прищурилась. Какие-то фигуры смотрели на них сверху.

– Эй, ты, – окликнул ее голос. Ксорве узнала тлаантотский выговор. – Не хочешь подняться и рассказать нам, что ты делаешь в сокровищнице канцлера?

Ее привели во дворец, напоили крепким вином и завернули в теплые одеяла. В юности, в самом начале службы у Сетеная она всегда возмущалась такому обращению, предпочитая зализывать свои раны в одиночестве. Теперь она не стала сопротивляться. Пленницу увели. Ксорве усадили у камина в верхней гостиной.

Зелено-золотым, как листва дуба, вихрем Сетенай ворвался в комнату. Глаза Ксорве, к ее стыду, наполнились слезами.

– Ксорве?

– Господин, – сказала она. Порывшись в кармане, она вытащила Реликварий. Больше ей нечего было сказать.

Никогда раньше она не видела Сетеная утратившим дар речи, но он молча протянул ладонь, чтобы забрать Реликварий, и сжал руки Ксорве в своих.

– О, чудесное создание, – сказал он. – Разве ты когда-нибудь меня подводила?

Он перевернул Реликварий, поглаживая поверхность, как будто не в силах поверить, что он настоящий. А затем – словно никаких преград никогда не существовало – он открыл крышку. Ксорве не могла разглядеть содержимое, но после всего пережитого ее мало что не интересовало.

– Ах, – сказал Сетенай. – Конечно. О, конечно. – Он смотрел на содержимое шкатулки так, будто Ксорве и весь остальной мир исчезли. – Боже мой! Сколько времени прошло? Какой же я дурак.

В конце концов, он, кажется, пришел в себя. Захлопнув крышку, он засунул Реликварий во внутренний карман халата.

Ксорве сразу же заметила, что в нем что-то изменилось, но не могла сказать, что именно. Внешне никакой разницы не было. Нечто похожее произошло, когда они вернулись в Тлаантот, вспомнила Ксорве. Стоило им войти в город, как Сетенай тут же стал быстрее, мудрее, полным жизни, уверенным в себе. И теперь случилось то же самое, только перемены были раз в десять заметнее. В его глазах появился непривычный блеск.

Впервые в жизни он, склонившись, поцеловал Ксорве в лоб чуть правее шрама, оставленного Моргой. Когда он выпрямился, его глаза радостно сияли, и он похлопал себя по груди, где под слоями парчи был спрятан Реликварий.

– Где ты нашла его?

– Он все еще был у Оранны, господин. Мы нашли ее в земной обители Ирискаваал, в Антрацитовом Шпиле.

По его лицу пробежала легкая тень узнавания, но он просто кивнул.

– Вы знакомы еще со времен Дома Молчания, – сказала Ксорве, не в силах повторить остальные слова Оранны.

– Да, это так, – подтвердил Сетенай. – Опасная женщина. Ты должна знать, как много для меня значит, что ты вырвала это из ее рук. О, Ксорве. Лучшая и самая ценная из моих слуг. Ты сделала меня собой. Благодарю тебя.

Ксорве опустила глаза. Все это напоминало сон – абсурдный и тревожный.

– Господин, Тал потерялся. Где-то там. – Его поразило заклятье, и она не знала, выжил ли он. – Он серьезно ранен. И я не знаю, как мы попали в сокровищницу. Это бессмыслица.

– Хм, – отозвался Сетенай, стоя перед камином. – Да, как странно.

Она выбросила это из головы. Лабиринт Отголосков – необычное место, где может случиться что угодно.

– Я прослежу, чтобы Талассереса нашли. Не волнуйся за него. Ты расскажешь мне, как все произошло? – он расположился в кресле напротив нее.

Ксорве сглотнула.

– Да, господин, – сказала она. Она до сих пор ощущала эту тяжесть снега, эту усталость. Она чувствовала себя так, будто наполовину увязла в нем. В последний раз ей удалось поспать, когда они летели с Шутмили на украденном корабле. – Я хотела спросить, – добавила она. Сейчас или никогда. – Оранна сказала, что вы забрали меня из Святилища, просто чтобы доказать свою правоту в споре. Это правда?

Теперь она видела снег наяву, белые хлопья закружились перед глазами. Она не могла заставить себя посмотреть Сетенаю в лицо. Его голос слышался издалека, будто его доносил ветер, но не успела она понять его ответ, как провалилась в беспамятство.

IV

Могила Отступницы

Да забудется имя мое, да забудет меня мой род, ибо я буду жить в деяниях моей квинкурии во славу Императора и Девятерых.

Клятва кандидата в члены квинкурии

20

О чем сожалеет меч

Могила Отступницы не оправдывала свою репутацию: в ней не было цепей. Не было ни колеса, ни дыбы, ни печи – по крайней мере, в той части крепости, где Верховный инквизитор Канва Жиури заточила в тюрьму свою племянницу.

Жиури заглянула в смотровое окно. Помимо кровати, в камере Шутмили было много книг, а над очагом висела икона Линарьи Лучезарного. Комната была тихая, но не совсем, сюда доносился шум ветра и волн. Трудно было догадаться, что там, за решеткой.

Шутмили сидела у окна и смотрела на серое пространство внизу, как она делала каждый день с тех пор, как Жиури привезла ее сюда. Отсюда не было видно отдельных волн. Море поднималось и опускалось единым целым.

Жиури покачала головой и повернулась к своему гостю, адепту квинкурии. Он выглядел в точности как Бдение, за исключением черного пояса, расшитого красным. Это был адепт Рубина, одной из главных исследовательских квинкурий. Непривычно было видеть поблизости одинокого адепта без его двойников, но остальные члены Рубина работали в библиотеке или лаборатории в Могиле.

– Боюсь, то, о чем вы просили, невозможно, Верховный инквизитор, – сказал он.

– Не понимаю, почему это невозможно, – ответила Жиури. Прошло уже больше недели с тех пор, как они прилетели в Могилу Отступницы, и от каждой последующей неудачи она начинала шипеть от разочарования, как фитиль, с каждым дюймом приближающий взрыв. После событий в Антрацитовом Шпиле она чувствовала себя изможденной. Отрава от оберега все еще давала о себе знать. Если она двигалась слишком быстро, нерв защемляло, и она теряла равновесие. – И как вы можете быть так уверены, даже не проведя осмотр?

– В этом нет необходимости. Я мог бы сказать это еще до того, как вы привели меня сюда. Союз кандидата с квинкурией – процесс, известный как «слияние», – требует волевых усилий от всех вовлеченных в него. Если кандидат не хочет, его не удастся подчинить, – голос Рубинового был таким же ровным и невозмутимым, как у Бдения, но с визгливой ноткой, которая действовала Жиури на нервы.

– А если ее опоить? – предложила Жиури. Вышло слишком прямолинейно, но вся эта затянувшаяся операция была на редкость неэффективной. Порой подбирать слова не имеет смысла. Порой просто нужно продолжать, пока дело не будет сделано.

– Нет, Верховный инквизитор, – сказал Рубиновый. В его голосе не слышалось неодобрения. Похоже, слияние лишало членов квинкурии то ли желания протестовать, то ли просто способности его выражать. – Подобное действие крайне затруднило бы процесс слияния, – добавил он.

– А я-то думала, что вы, квинкурия Рубина, специализируетесь на нестандартных решениях, – Жиури вздернула бровь. Рубиновый посмотрел на нее – а может, нет, трудно сказать. Черная сетчатая маска ничего не выдавала. Жиури и представить не могла, что будет когда-нибудь скучать по своей работе в молодости, когда она выступала обвинителем против воров и вандалов в Малом Суде, но воры и вандалы хотя бы выражали свои чувства.

– Это так, Верховный инквизитор, – сказал он. Длинная пауза. – Уверяю вас, я всесторонне обдумал этот вопрос.

– Рада это слышать, – откликнулась Жиури, не пытаясь даже притвориться искренней.

Она отпустила Рубинового, и тот удалился по коридору, напоминая большого белого журавля. Как обычно, Шутмили в камере никак не реагировала на наблюдение. Жиури решила, что та притворяется из чистого упрямства, и была вынуждена уйти, пока ее не обуяла ярость. Ей было не так-то легко успокоиться, гнев буквально душил ее.

Вернувшись в свой кабинет, Жиури уставилась на лакированную поверхность кофейного столика, проклиная тот день, когда она спасла Шутмили. Если бы ее племянница умерла в вишневом дереве, они могли бы замять дело. Это было бы определенной потерей для Империи, но зато ее брат мог бы полностью отдаться горю: со временем рана бы затянулась, а не превратилась в чудовищную незаживающую язву, как сейчас.

Время от времени Адхара интересовался, как поживает Шутмили. Жиури подозревала, что он не спрашивает чаще только из приличия. О последней ее выходке он еще ничего не слышал. Она хотела, чтобы к моменту их разговора все уже разрешилось: Шутмили прошла слияние, Лучники возродились, род Канва очистился от скверны, а сама Жиури спокойно вернулась к своим благословленным Девятерыми обязанностям. Конечно, брату она объяснит это другими словами.

Твоя дочь сейчас гораздо счастливее, чем когда-либо. У нее есть истинная цель, санкционированная Императором и Девятерыми. Уверяю тебя, она благодарна.

Она не станет упоминать, что во время последнего визита в камеру маленькая мерзавка чуть было не плюнула ей в лицо.

Канва вздохнула. Было бы здорово, если бы Рубин смог найти волшебный способ все исправить, но Жиури по опыту знала, что от магии зачастую больше проблем, чем помощи. Люди – все равно что замки́. Они сопротивляются ровно до тех пор, пока не подберешь нужные зубцы. Благодаря этой технике Жиури стала успешным прокурором, а Шутмили – отнюдь не закоренелая преступница. Рано или поздно Жиури отыщет к ней ключ – и это случится скорее рано.

Вероятно, пришло время нанести еще один визит ее старому другу Белтандросу Сетенаю.

Охотничий домик Сетеная припал к склону лесистого холма, будто трутовик.

В первое утро одна из дочерей егеря зашла в комнату Ксорве, чтобы подмести пол и зажечь лампы. Ксорве об этом не просила, но ей не хотелось обижать девушку, выгнав ее из домика. Вечером та принесла поднос со смоляным вином, фаршированными виноградными листьями и маленькими пирожными, посыпанными сахарной пудрой.

Ксорве собиралась питаться добычей. Она думала, что так ей станет легче, или, по крайней мере, это отвлечет ее от бесцельности будущего. Именно поэтому она сбежала из Тлаантота всего через несколько дней после возвращения Реликвария. Город был таким же, как всегда. Ей необходимо было направить мысли в другое русло. Если она будет думать о Шутмили… но даже закончить предложение было слишком опасно.

На второй день она ушла в лес. Сетенай не интересовался охотой и держал охотничий домик только для вида, но егерь когда-то обучил Ксорве основам. Она давно не охотилась, однако тренировки не прошли бесследно. Бесшумно прокрасться мимо сосен, – олень притаился в кустах ежевики – согнуть лук, пустить стрелу… в последний момент олень дернулся. Стрела вонзилась ему в брюхо. Это должно было быть мгновенное убийство одним выстрелом, но олень выжил и с пронзительным стоном бросился в кусты, увязая в них, будто в грязи.

Ксорве пыталась приладить новую стрелу. Руки дрожали. Прекратив попытки, она выскочила из кустов и ринулась через всю поляну к оленю. В зарослях тревожно чирикали какие-то птицы. Лес переполошился. Ксорве была слишком близко, и олень бросился прочь, продираясь сквозь заросли.

– Постой, – позвала она, пытаясь схватить оленя, чтобы перерезать ему горло, но тот исчез, оставив позади раздавленные виноградные лозы и темные пятна крови. Воздух гудел от криков боли. Наверное, стоило погнаться за ним и прикончить, но у Ксорве не было сил. К горлу резко подкатила тошнота, и она упала на колени среди растоптанного кустарника, не обращая внимания на колючки. После этого случая она повесила лук на стену и ела то, что ей приносили.

На следующий день из города пришло письмо. Она поняла, что оно от Сетеная, еще до того, как увидела его четкий почерк и печать канцлера. Письмо было написано обычным шифром несколько дней назад.

Ксорве,

Прошу прощения за запоздалое письмо.

Карсажийцы не слишком довольны нами, но они привезут Талассереса. С ним все хорошо, он выжил. Я понимаю, что это может тебя разочаровать.

По поводу твоего вопроса: я понял, кто такая Оранна, еще в момент нашей первой встречи. Она чудовище, и она лжет. Больше всего себе, но она не может остановиться, и всегда в этом есть злой умысел. Ей мастерски удается давать жестокое толкование совершенно невинным или случайным событиям. Ее версия о том, что именно побудило меня забрать тебя из Дома Молчания, – чистой воды выдумка.

Надеюсь, что тебе удалось восстановить силы. Твой гонорар, как обычно, ждет в Банке Тлаантота.

С наилучшими пожеланиями,

Сетенай

Ксорве дважды или трижды перечитала письмо и убрала его. В ней поднималось какое-то сильное чувство, переполняя ее до краев.

Надеяться на большее было бессмысленно. Письма Сетеная всегда были краткими и редкими. Это было самое длинное его послание, и оно давало правдоподобное объяснение – ей стоит довольствоваться этим. Он был занят и уж точно не явился бы сюда сам. Если ей хотелось поговорить с ним лично, стоило оставаться в городе.

Дочь егеря наблюдала за ней, поэтому Ксорве убрала письмо в вещевой мешок и постаралась выкинуть его из головы. Не стоило столько размышлять над словами Оранны, и она совершенно зря рассказала об этом Сетенаю. Он утверждал, что Оранна солгала, но это неважно.

Она вернула ему Реликварий. Это единственное, что имело значение, пусть даже она не чувствовала ни малейшей радости по этому поводу. А еще она помешала Оранне его открыть – но эта мысль напомнила ей о том, что Неназываемый все еще существует, никогда не исчезнет и никогда ее не забудет.

Со стыдом вспомнилось, как часто она воображала себе раньше сцену вручения Реликвария Сетенаю. Не то чтобы она надеялась на ликующую толпу или, боже упаси, на медаль за пленение Оранны. Она не знала толком, чего хотела. Доверия, признания… но ведь она этого добилась? Он доверял ей настолько, насколько мог вообще кому-либо доверять. И хватит с нее.

Она не ответила на письмо, и в течение следующих нескольких дней никаких вестей из Тлаантота больше не было. Она пыталась привыкнуть к огромной кровати с балдахином. Она изнуряла себя прогулками по лесу, но по ночам не могла заснуть, прислушиваясь к голосам умерших. Ей снились кошмары. Там были Тал и Шутмили, их убивала она или кто-то другой: просто еще две ее жертвы. Ради Сетеная она убила многих, начиная с Акаро. Именно этого он и ожидал от нее. Это было частью ее обучения, частью ее стараний сбежать как можно дальше от Дома Молчания и стать кем-то совсем другим – и ей это удалось.

Меч не знает ни жалости, ни сожалений. Так говорил Сетенай, а может – один из ее наставников, а может, это была строчка из какой-то дешевой драмы в Сером Крюке. Каждую ночь она неподвижно лежала, не сводя глаз с тяжелого балдахина и отгоняя новый кошмар.

Но ничто не помогало против снов, в которых полумертвая Шутмили, с трудом дыша, пыталась встать и посмотреть ей в лицо, хватаясь за рассыпающееся на куски тело.

Ксорве просыпалась, глотая ртом холодный воздух, будто утопающая, и пыталась привести мысли в порядок. Это была мимолетная слабость. Ей доводилось видеть людей в отчаянии. Она успокаивала себя, что со временем станет легче.

И тогда она сможет думать о Шутмили.

Это был мой выбор. Я не собираюсь возвращаться.

После этого воспоминания заснуть уже не удавалось. Как-то утром, через несколько дней после письма, горничная пришла на рассвете и застала полностью одетую Ксорве, которая выметала и без того чистый очаг.

В тот день она спустилась в деревню на окраине леса. Белые домики, завитки дыма на беловатом небе, худощавые тлаантотские дети, похожие на грибы-дождевики в своих теплых одеждах – наступила осенняя прохлада. Эта картина так напомнила ей деревню под Домом Молчания, что она купила бутылку настойки и вернулась, ни с кем не заговорив.

Она никогда не любила крепкие напитки, но так было проще засыпать, а сновидения теряли свою остроту. Наверное, ей мог бы помочь лотос, но даже если удастся его достать, это не то забвение, в котором она нуждалась. Черный лотос усиливал восприятие, заставая врасплох. Ей не хотелось ничего видеть в темноте.

Выпив, она забылась тяжелым сном, когда солнце еще только начало тонуть в небе. Разбудил ее звук чьих-то шагов. Это был не егерь и не его дочь. Кто-то другой. Тревога развеяла туман в голове, и она резко села, пытаясь схватить меч. Но его не было рядом. Он лежал рядом с охотничьим луком и до него было не дотянуться. Мгновение спустя перед Ксорве стоял незнакомец, его силуэт вырисовывался на пороге в последних лучах солнца.

– От тебя воняет, – сообщил Талассерес Чаросса. – Это что, хлебная настойка?

Ксорве прижалась к стене, глядя в его сторону. Глаза слипались, и было больно смотреть на свет.

– Кажется, картофельная, – ответила Ксорве, сфокусировав на нем взгляд.

– О, неплохо, – сказал Тал. Он протянул ей руку, и она ухватилась за нее: мысли путались, и стыдно ей не было. – Ну ты и надралась, – заметил он. – А Сетенай сказал, что ты уехала, чтобы прочистить мозги.

Она всем весом навалилась на его плечо, пытаясь выпрямиться, и он поморщился.

– Извини, – пробормотала она, ощутив укол вины сквозь затуманенное алкоголем сознание.

Горничная уже приходила и оставила поднос с ужином. Она наверняка видела Ксорве в беспамятстве. Когда Ксорве протрезвеет, ей будет стыдно за это.

Усилившийся ветер свистел в камине. На подносе стояли давно остывшие чайник с отваром железницы и миска с чечевицей. Тал с подозрением поковырял чечевицу.

– Зачем ты здесь? – спросила Ксорве.

Между ними снова выросла преграда. В голове потихоньку прояснялось, и она вспомнила, что ненавидит Тала, а у него есть все причины ненавидеть ее. Она вернула Реликварий. Этого он ей не простит.

– Меня послал Сетенай, – сказал он. В голосе, как она и ожидала, слышалась горечь, но на этот раз он, кажется, контролировал себя. – Он хочет, чтобы ты вернулась. Он думал, что к этому времени ты уже будешь дома.

– Ну, скажи ему, что я пока не готова вернуться, – сказала она.

– И когда же будешь готова? – спросил Тал. Пошатнувшись, она вдруг осознала, что не думала об этом. Возможно, она и не собиралась возвращаться. Возможно, она хотела полностью забыться, пить и просто лежать, пока не поймет, как ей быть дальше.

– Не знаю. Я не в том состоянии, чтобы работать, – сказала она.

Тал пожал плечами.

– Протрезвеешь во время полета. Он хочет, чтобы ты вернулась в Тлаантот.

– Зачем?

– Откуда мне знать? – бросил Тал. Вспышка гнева, как вспышка костра, затухающего во тьме. – Он хочет вернуть своего любимого охранника.

Ксорве прижала костяшки пальцев к вискам, будто так она могла унять подступающую головную боль.

– Не думаю, что у него есть любимчики, кроме тех случаев, когда ему это нужно, – сказала Ксорве.

Тал тревожно посмотрел на Ксорве, циничная улыбка уступила место хмурой и горькой усмешке.

– Может, и так. Ты не видела его с этой женщиной. Оранной.

– Что? – переспросила Ксорве, вспомнив письмо Сетеная.

– Ну… – начал Тал, подбирая слова. Он избегал смотреть Ксорве в глаза, его уши страдальчески опустились. – С тех пор, как ты так любезно притащила ее обратно в Тлаантот, ее держат в камере. Но по ночам она приходит к нему в комнату. – Он бросил на Ксорве быстрый взгляд, надеясь увидеть ее реакцию. – Чтобы поболтать.

– У меня были такие подозрения, – сказала Ксорве. – Но я уверена, что они ненавидят друг друга. – Что бы между ними ни было, Ксорве верила, что в Эчентире этому пришел конец.

– О, да, – протянул Тал. – Они ненавидят друг друга. Но им есть о чем поговорить.

Ксорве вспомнила полоску света под дверью библиотеки, и момент из прошлого внезапно прояснился, как будто она протерла запотевшее окно. Она не простила мне того, что я оставил ее в Доме Молчания, сказал однажды Сетенай. Тогда Ксорве этого не понимала, но, конечно, Оранне было столь же одиноко в Доме Молчания, как и самой Ксорве. Сетенай появился и исчез, не забрав с собой Оранну.

Есть о чем поговорить.

– Ну, – сказала она и посмотрела на Тала. Тот провел рукой по волосам и обхватил лицо ладонями, все еще избегая встречаться с ней взглядом. – Значит, без меня тебе не хватает развлечений, – продолжила она.

Тал закрыл лицо руками и сделал вид, что смеется.

– Я спал с ним три года, тупица, – сказал Тал. Казалось, он вот-вот заплачет. – Ты просто ничего не замечала.

Ксорве утратила дар речи.

Насмехаться бесполезно. Он не лгал ей. Это просто… факт.

Как она могла пропустить нечто подобное? Наверное, они намеренно скрывали происходящее. Сам этот факт и все последствия, вытекающие из него, как ледяная вода из тающего ледника.

– Не ревнуй, – заметил Тал с напускным смехом. – Теперь, когда она здесь, я могу с тем же успехом стирать его гребаные галстуки.

Ксорве вытащила фляжку с картофельной настойкой из пальто и протянула ему. Коротко рассмеявшись, он взял ее и убрал в карман.

– Даже не думай меня жалеть, а то меня стошнит, – сказал он. Выпрямившись, он, будто поношенную куртку, накинул на себя томный вид. Сделал паузу, чтобы собраться. Ксорве была благодарна за передышку – она успела успокоиться и изобразить безразличие.

– Кончай хандрить, возьми себя в руки и собирай вещи, – велел Тал. – Мы едем домой.

Первой мыслью Ксорве было отказаться. Ей не хотелось встречаться с Сетенаем и снова гулять по Тлаантоту, как будто все было по-прежнему.

Но здесь она не обрела покоя. Она надеялась, что ей полезно будет побыть наедине со своими мыслями, но они оказались неважной компанией. Как однажды заметила Шутмили, думать – это не так здорово, как об этом говорят. Сетенай хотя бы даст ей работу и цель, и она сможет отвлечься.

– Давай же, – сказал Тал. – Для чего еще мы годимся?

Для чего они точно не годились, так это для праздной беседы. Путешествие до Тлаантота заняло у них всю ночь, и почти все это время они провели в молчании.

Ксорве беспокоило то, что она так ошибалась насчет Тала. Его томление было настолько очевидным, что она даже не задумывалась, что могло за ним скрываться. Она всегда считала, что Тал добивается, чтобы его заметили, пожелали, выделили. Но, видимо, этого было недостаточно. Совершенно точно недостаточно. Во всяком случае, для Тала.

Она осторожно проверила собственные ощущения, аккуратно прикоснувшись к ним, прежде чем отдаться им целиком. Нет. Она не может думать об этом сейчас.

Из темноты, будто морское чудовище, вынырнул тускло сияющий на горизонте Тлаантот. Полностью протрезвевшая Ксорве сменила утомленного Тала в кресле пилота.

Пора возвращаться. Уже завтра она вернется к старой работе, и все закончится. Но радости не было, только усталость.

Тал дремал под одеялом. Интересно, снятся ли ему те же отвратительные сны, что и ей? Задыхающийся Олтарос, жертвенные трупы, истекающие кровью в Пустом Монументе?

Прищурив один глаз, он посмотрел на нее.

– Я видел ее, – сообщил он заплетающимся языком, будто не до конца проснулся. – На корабле.

Ксорве замерла.

– Кого?

– Девушку. Карсажийку. Ш’мили.

– О чем ты? – спросила Ксорве. Она выпрямилась, насторожившись, словно в ожидании засады. – Как? Когда?

– После случившегося в Антрацитовом Шпиле карсажийцы забрали нас обоих на свой корабль. Я проснулся в карцере, а она была в соседней камере. Живая. Они спорили, что с ней делать. Вряд ли знали, что я их слышу.

– Что? – переспросила Ксорве в темноте напряженным и незнакомым голосом. – Что они говорили, Тал?

– Я был сильно ранен. Думал, что умираю. Не особенно вслушивался, – ответил Тал. По его голосу было понятно, что он скривился.

– Что они говорили? – повторила Ксорве, сжав руки на штурвале.

– Да обычную карсажийскую чушь. Ну, что она слишком опасна, чтобы оставаться в живых, но слишком ценна, чтобы ее казнить. Но в конце концов они решили передать ее Квинкуриату, – сказал он. Ксорве медленно выдохнула. Она не смела надеяться. Если бы Тал все это выдумал, чтобы причинить ей боль, он не стал бы столько тянуть.

– Я не говорил тебе раньше. Не собирался. Не знаю… я… – слышать смущение в голосе Тала – все равно что видеть кошку, разгуливающую на задних лапах.

Она покачала головой.

– Хватит. Ложись спать.

Это было самым безобидным поступком Тала, и, конечно же, это было ужасно больно. Последние несколько недель она пыталась спрятать свои воспоминания как можно глубже. А теперь откуда ни возьмись появился Тал и решил все разбередить.

Если Шутмили жива, то ее либо держат в карсажийской темнице, либо уже отдали Квинкуриату. И что бы ни ждало ее в итоге – смерть, плен или забвение, – она до последнего будет помнить, что сделала Ксорве. Шутмили доверилась ей, и вот к чему это привело.

Но в то же время Ксорве чувствовала себя так, словно она распахнула окно в душной комнате – в лицо ударил порыв холодного ветра, который принес с собой давно забытый аромат деревьев, воды и всего живого. Шутмили была жива.

Когда они начали снижение над Тлаантотом, управление взял на себя Тал. Было раннее утро, и город выглядел свежевымытым, как будто его очистил ветер с Моря Безмолвия. Пролетая над доками, они заметили красный отблеск; он застал Ксорве врасплох.

На верхней пристани был пришвартован карсажийский фрегат. Купол был сложен, но этот оттенок багрового она не спутает ни с чем. Во сне можно сколько угодно бегать от преследователя, но стоит только остановиться, чтобы перевести дыхание, как он уже ждет тебя за дверью. Это было «Созерцание в спокойствии».

Резко выдохнув, Ксорве услышала, как Тал смеется над ней.

– Ты знал, – возмутилась она.

Тал пожал плечами, а потом подмигнул.

– Возможно.

– Тьфу. Зачем они здесь?

– Очевидно, ищут тебя, – сказал Тал. – Они вернули меня обратно, а не стали судить только потому, что я принял их сторону в Антрацитовом Шпиле. Они считают, что Сетенай специально подослал тебя, чтобы сбить с пути их адепта. И давай начистоту, я видел, как ты на нее смотришь. Оригинальный способ сбить с пути.

– Обхохочешься, – сказала Ксорве. Знать бы, где Шутмили сейчас. Вдруг карсажийцы привезли ее с собой?

– Ой, да ладно тебе. Как будто Сетенай позволит им арестовать тебя, – усмехнулся Тал.

– Отвали, – сказала она скорее по привычке. – Кто здесь? Канва?

– Да, и тот, который похож на большое яйцо. Они хотят подать на тебя официальную жалобу. Не знал, что так можно, а то бы тоже поучаствовал.

– А что Сетенай? Возмущен? Он же не любит сюрпризы.

На лицо Тала набежала тень.

– Нет. Он в восторге. Все его игрушки при нем, а происходящее – просто очередный гребаный фарс, где он покажет свою власть. По-твоему, зачем ему нужно было твое возвращение?

Ксорве глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Ну что же. Давай выясним.

Сетенай в своем старом ужасном пальто поверх мантии сидел на террасе у пруда с лилиями и с блаженным видом курил сигару.

– Подойди и сядь, Ксорве, – сказал он, как будто приятно удивившись ее появлению. – Надеюсь, тебе удалось отдохнуть.

Ксорве не виделась с ним наедине с того самого момента, как вручила ему Реликварий, и ей было интересно, затронут ли как-то они эту тему. Но ни один из них не упомянул об этом.

– Тал, я уверен, сообщил, что Жиури устроила спектакль. Я не совсем понимаю, в чем проблема – она вернула своего адепта, у меня есть мой Реликварий, все счастливы, – но в качестве одолжения я разрешил ей поговорить с тобой, так как в первую очередь это она любезно позволила вам с Талом присоединиться к экспедиции.

Кажется, у Ксорве появился шанс спросить о Шутмили. Просить о помощи было страшновато, но у нее не осталось других вариантов. С другой стороны, это она вернула Реликварий, так что ее положение было как никогда выгодным.

– Господин, – сказала она. – Я тут подумала…

– О чем же? – спросил он.

– Шутмили… племянница инквизитора Канвы… адепт, с которой я знакома…

– Да-а, – протянул Сетенай. – Я был бы не прочь с ней познакомиться, она доставила нам всем столько беспокойства.

– Вы знаете, где она? Они привезли ее с собой?

– Не думаю. Это непохоже на них, – сказал Сетенай. – Карсажийцы очень странно относятся к своим магам – вся эта чушь об очищении и опасности.

– Не можем ли мы что-нибудь для нее сделать? – спросила Ксорве.

Сетенай задумался.

– Сомневаюсь. Почему ты спрашиваешь? Он заслуживал честного ответа.

– Нам удалось познакомиться поближе. Она мне нравится.

Это было преуменьшением, но она не знала, как объяснить это Сетенаю, не вызвав насмешки. Мучительный внутренний голос подсказывал, что все, что испытывало ее глупое сердце, не имело значения, потому что она бросила Шутмили умирать, и этого уже не изменишь.

– Ясно, – сказал Сетенай. – Они ведут себя так, будто ты похитила ее в первую брачную ночь. – Он с любопытством посмотрел на нее, но она молчала. – Думаю, они держат ее в некой золотой клетке. Честно говоря, ввязываться в это – пустая трата времени.

На этом он собирался закрыть тему. Если Ксорве не продолжит настаивать сейчас, другого шанса не будет.

– Господин, вы знаете, что они делают со своими магами?

– Квинкуриат? О да. Довольно элегантное решение, – сказал Сетенай. – Они распределяют груз энтропии, и это позволяет им невероятным образом управляться с передачей данных. В этом половина секрета их успеха.

– Но вы бы так не стали делать, – не сдавалась она. – Верно?

– Пожертвовал ли бы я своей личностью ради чего-то большего? – Голос его звучал заинтересованно. – В обмен на все эти знания и силу? За своего рода бессмертие? Возможно.

– И все же так жаль, – пробормотала Ксорве. Сетенай улыбнулся.

– Ксорве, страдания адепта квинкурии – меньший из поводов для скорби. Они живут долго и в роскоши. Они учатся и совершенствуют свое искусство – прошу заметить, за счет государства, – и их за это ценят.

– Но Шутмили…

– Не волнуйся за свою подругу. Ей можно позавидовать.

Спорить не имело смысла. Ксорве могла бы разозлиться, или расстроиться, или испытать еще какие-то чувства, но ее оцепенение достигло таких размеров, что в него можно было спрятаться. Ходить вверх и вниз по пустым сводам, ни на что не глядя и ни о чем не думая.

– И не переживай о разговоре с Канвой Жиури, – продолжал Сетенай. – Она разумная женщина. Она куда шире смотрит на мир, чем большинство карсажийцев. Просто помни: ты действовала в моих интересах. Вот твоя линия защиты.

Ксорве кивнула.

– Прекрасно. Я рад, что ты вернулась и мы можем покончить с этим. Что-нибудь еще?

– Господин, что случилось с Оранной? – Она не собиралась спрашивать, что между ними происходит, разве что сам Сетенай случайно скажет что-то, что докажет неправоту Тала, и тогда, возможно, ей станет легче.

– Она в подземной тюрьме, – сказал Сетенай. – Под усиленной охраной и крепко связанная. Чтобы сбежать, ей придется очень сильно постараться.

– Что вы собираетесь с ней делать? – спросила Ксорве.

Он поднял бровь.

– У нас достаточно времени, чтобы принять решение. Не волнуйся. Я не позволю ей снова учинить беспорядок.

– Она убила почти всех… – сказала Ксорве. – Разве мы не должны вернуть ее в Дом Молчания, чтобы, не знаю, она предстала перед правосудием?

Сетенай весело прищурился и рассмеялся.

– Во имя Благородных мудрецов, Ксорве. Если однажды наступит день, когда придется предстать перед правосудием, нам с тобой лучше держаться от него подальше.

Оранна никогда раньше не бывала в тюрьме и не знала, чего ожидать. Но она точно не рассчитывала увидеть огромную каменную ванну, которая постоянно наполнялась горячей водой и лепестками роз.

Это не было ее мечтой, но и Белтандросу, насколько она знала, такая романтика была чужда. Оранна решила, что это насмешка, но не над ней, а над сентиментальными жестами в принципе.

Лепестки роз, целые и невредимые, появлялись из ниоткуда, они были будто пятна свежей крови на поверхности воды. Через какое-то время лепестки растворялись. Она не могла представить, сколько сил отнимало поддержание всего этого на расстоянии.

Возможно, это не шутка, а демонстрация превосходства. Времени на размышления у нее теперь было в избытке. Ей больше не нужно было знать, что находится внутри Реликвария. Она поняла многое о Белтандросе. Например, то, что с Реликварием его сила стала почти безграничной. Он мог делать все, что захочет.

По крайней мере, вода в ванне была очень теплой. Она достаточно испытывала на себе бессмысленную экономию Дома Молчания, чтобы лишать себя возможности понежиться сейчас, хотя бы немного.

Она огляделась вокруг. Шелковые простыни, перина. Бумажные лампы в форме лебедей. Игровая доска из слоновой кости. Поднос со сладостями, который постоянно пополняется, – как и кувшин смоляного вина. Книжный шкаф с большим выбором книг.

Все это скорее напоминало элегантный бордель. Окон не было. Комната была окружена воздушной оболочкой и защищена солью, смолой и пеплом. На столе рядом с подносом и кувшином лежал осколок кристалла, достаточно большой, чтобы перебрасывать его из ладони в ладонь. Этот камень был взят из Святилища Неназываемого. Он обеспечивал связь между Оранной и ее богом. Тонкая нить силы, поддерживающая в ней жизненные силы, но черпать в нем что-то большее было трудно.

Он не установил никаких других ограничений. Она может, если захочет, истощить камень, позволить яду затопить ее кровь, снова довести себя до грани, и потратить все силы на то, чтобы проткнуть защитную оболочку. Или может жить здесь в полной отупляющей роскоши.

– Я оставляю это на твое усмотрение, – сказал он. – Не стесняйся экспериментировать.

Комфорт, безопасность и скука; свобода, риск и страдания. Оранна не доверяла никому, кто предлагал ей выбор. Выбор был просто еще одной тюрьмой. И она никогда не доверяла Белтандросу.

Она вылезла из ванны, окутанная облаком розового пара, и подняла камень. От него веяло холодом, как будто его только что достали из глубокого подземелья. Когда Белтандроса не было рядом, Оранна засыпала, прижав камень к груди, как будто ледяная сила могла просочиться в грудную клетку. Это служило хорошим напоминанием.

Она знала, что должна сделать. Чем дольше она тянет, тем больше вероятность, что она просто сдастся перед всей этой роскошью. Белтандрос умел вызывать глупую, слепую преданность, что Оранна считала особенно неприятным.

Она опустилась на колени рядом с ванной. Белтандрос не оставил ничего похожего на оружие. Он сам подрезал ей ногти, аккуратно и почти нежно обрабатывал ее раны, и Оранне не хотелось уродовать себя клыками и зубами.

Положив левую руку на бортик ванны, другой рукой, крепко державшей камень, она описала дугу от плеча до костяшки мизинца и ударила по суставу острым краем.

Белтандрос ошибался, считая, что все думают, как он. Он был слишком тщеславен, чтобы постоянно причинять себе боль. В подобной ситуации он бы просто лежал и жалел себя. Он никогда не встречал никого, кого нельзя было бы купить.

Оранна подняла камень над головой.

Я делаю это во славу твоего Неназываемого имени. Дай же мне силы.

Она опустила камень.

Палец выдержал. Еще три удара – и она отсекла его, плоть смешалась с камнем. Ее стошнило.

Она проваливалась сквозь пелену боли в забытье, и ее первым инстинктом было остановить боль. Это не отняло бы много сил, но ей нужна была вся энергия. Боль и тошнота точно так же годились для таинства, как и кровь, плоть, кость.

Оранна выпрямилась, но оставаться в вертикальном положении было непросто. Она склонилась над бортиком, согнувшись почти вдвое, и уронила размозженный палец в воду.

Розовые лепестки роз тут же съежились, будто горящая бумага. По поверхности пробежала рябь и утихла. Оранна увидела собственное лицо, гротескно искаженное болью, в обрамлении мокрых волос.

Трещины в камне пропитались кровью. Он холодно пульсировал, искалеченная рука онемела. Внутри ее забурлили силы, темная энергия, предвестница серьезных деяний – силы изменять, наблюдать, открывать ранее закрытые пути…

Но она тут же поняла, что этого недостаточно, чтобы вырваться из тюрьмы. Белтандрос был кем угодно, но не идиотом. И некому было ей помочь. Вот что случается, когда приносишь в жертву всех своих сторонников. Она не могла выбраться отсюда собственными силами. Ей нужен был сообщник.

Впервые за несколько недель заснув в собственной постели, Ксорве увидела во сне библиотеку Дома Молчания – теплую, светлую, тихую. Потрескивал огонь в камине.

Здесь был ряд новых полок, которые она никогда раньше не видела, и каждый книжный шкаф был забит новыми книгами в кожаном переплете винного цвета. Она была уверена, что найдет нужный ответ в одной из этих книг, но за ней наблюдали.

Хранительница архивов сидела в кресле у камина, согревая руки. Ее старая желтая мантия исчезла. Теперь она была одета в шелковую накидку по тлаантотской моде и держала в руке осколок кристалла. Левая рука покоилась на коленях, из нее сочилась кровь, оставляя на шелке темные пятна. Кровь стекала на пол, словно указывая Ксорве путь.

Хранительница улыбнулась.

– Хочешь знать, где она, – спроси у того, кто знает.

21

Под усиленной охраной и крепко связанная

Прежде чем послать за Ксорве, Канва Жиури тщательно подготовила сцену для допроса. Они будут сидеть вдвоем, будто старые друзья, на террасе, увитой цветущими виноградными лозами. Она захватила с собой из городского дома кофейный сервиз рода Канва – синие и золотые ирисы на фарфоре, – и красиво сервировала его на балконном столике. Она намеревалась получить то, что хотела, не давая проклятой Девятерыми девчонке повода нажаловаться Сетенаю.

Вместо инквизиторской мантии она накинула легкую шаль поверх летнего платья и тщательно уложила волосы в элегантные косы, отказавшись от обычного пучка. Ничто не должно напоминать Ксорве об их последней встрече, когда она, рыча, приставила Шутмили нож к горлу. Жиури и сама предпочла бы забыть от этом, она не любила прибегать к насилию.

Когда на пороге появилась Ксорве, выяснилось, что та тоже надела лучшее платье и даже более-менее пригладила волосы. Значит, они обе будут стараться вести себя как можно учтивее. Жиури удержалась от улыбки. Она прекрасно помнила лицо Ксорве в Антрацитовом Шпиле: широко распахнутые глаза, в которых читались потрясение и неприкрытый, явно неподдельный гнев. Это воспоминание должно было сыграть Жиури на руку.

– Благодарю, что согласилась побеседовать. Я знаю, наша последняя встреча была далеко не такой светской, – начала Жиури, указав на один из плетеных стульев перед тем, как сесть самой.

– Но я уверена, что ради Шутмили мы сможем докопаться до сути, – продолжила Жиури. – От тебя мне нужна всего лишь ясная картина случившегося, и я думаю, будет лучше, если мы вернемся к началу. Мой коллега инквизитор Цалду считает, что вы прибыли в мир Предтеч с намерением похитить мою племянницу.

– Нет, – сказала Ксорве, – я понятия не имела, что она там будет. Я просто выполняла поручение Сетеная.

Жиури выслушала ее историю. Нет, Ксорве не знала, что они найдут в умирающем мире. Нет, она не помнила, как им с Шутмили удалось выбраться до коллапса.

Жиури знала, как ведут себя подсудимые, притворяющиеся невинными. Удивительно, как часто люди верили, что это сработает, как будто они первыми до этого додумались.

– А потом ты привезла ее обратно в Тлаантот и передала мне в обмен на перелет в Карадун. Похвально! – Жиури подарила ей годами отточенную ласковую улыбку и с удовлетворением отметила вспышку ярости в глазах девушки.

– Ничто из этого не было приказом Сетеная, – заметила Ксорве. Конечно, так ей велели говорить, но Жиури в это верила: не в природе Сетеная было приказывать что-то настолько абсурдное. – Доктор Лагри сказал, что я получу награду, и я решила, почему бы и нет? – продолжала Ксорве. – Я не думала, что она настолько важна. Потом поняла, что нужно было просить больше.

– И все же, – сказала Жиури, – на полпути к месту назначения ты – и здесь я действительно ничего не понимаю, – ты уговорила или заставила Шутмили выкрасть челнок, и вы скрылись, – Жиури все еще испытывала досаду: это случилось, она позволила этому случиться, у них это отняло столько времени и сил, и до сих пор ничего не решено.

– Да, – упрямо сказала Ксорве. – Я собиралась потребовать за нее выкуп. Я отвезла ее на Павлинью станцию, чтобы выставить на торги. Не вы, так кто-нибудь другой купил бы ее.

– Ты не очень-то стараешься обелить себя, – заметила Жиури. – Алчность, как кислота, растворяет все возражения. Я удивлена, что Сетенай позволил мне поговорить с тобой.

Ксорве пожала плечами.

– Теперь уже ничего не изменить. Она у вас. А я не выиграла ничего, кроме множества неприятностей. Такой уж расклад.

Ксорве прекрасно понимала, что делает. Она ничего не теряет, изображая из себя тупого головореза, находящегося под защитой Сетеная. Жиури хорошо знала эту тактику, знала, как ее сломать. Улыбнувшись, она отставила чашку.

– Ты правда думаешь, что я такая глупая, дитя мое? – спросила Жиури на ошаарском.

До сих пор они разговаривали на карсажийском, которым Ксорве владела практически в совершенстве, но нужно дать ей понять, что Жиури способна играть и на ее территории. Мало кто из инквизиторов считал необходимым учить ошаарский, и хотя она никогда не говорила на нем свободно, ее знаний должно было хватить.

К Ксорве быстро вернулось самообладание, но от Жиури не ускользнуло ее потрясение. Попалась, подумала она и улыбнулась.

– Я прощаю тебя за это, – сказала Жиури, – потому что многие из моих коллег совершенно глупы. Но не ври мне. Это оскорбительно.

– Может, в этом и смысл, тетушка, – парировала Ксорве.

– Мы видели тебя с Шутмили, – продолжала Жиури на ошаарском. – Я была неправа. Ты не принуждала ее. Она пошла с тобой добровольно. Вы действовали сообща.

Вот что Жиури упустила в первый раз. Она не знала точно природы чувств Шутмили, и бесполезно было уговаривать племянницу признаться в чем-либо, но Жиури должна была догадаться. Возможно, сыграло роль предубеждение, но она не сразу разглядела за ошаарской наемницей Сетеная девушку, ровесницу Шутмили, и, что немаловажно, – девушку с яркими глазами, длинными ногами и плавными, уверенными движениями, которые говорили о годах тренировок и постоянной практике. Теперь Жиури многое стало ясно, единственное, чего она не знала, так это был ли интерес взаимным. Сетенай не совсем ясно выразился по этому поводу.

– Думайте что хотите, – сказала Ксорве. Тон ее по-прежнему был небрежным, но от вызывающей позы не осталось и следа. Мышцы плеч напряглись, будто в ожидании атаки. Учитывая то, как легко эта девушка справилась со cтражем Зильей, Жиури должна была забеспокоиться. Вместо этого она почувствовала знакомое возбуждение. Ловушка захлопнулась, осталось нанести решающий удар.

Жиури перешла обратно на карсажийский и откинулась на спинку стула, с улыбкой наблюдая за Ксорве. Мышцы лица начали ныть. Уголки ее рта растянулись над зубами.

– Можешь расслабиться. Я не собираюсь вредить ни тебе, ни Шутмили. В конце концов, она дочь моего брата. Я знаю, что ты пытаешься защитить ее, и хочу знать почему.

– Вы же вроде все для себя решили, – сказала Ксорве. – Не знаю, зачем я вам вообще понадобилась.

– Потому что мы не можем уговорить ее, – притворно вздохнула Жиури: точнее, ее разочарование было реальным, но она ни за что бы не показала этого просто так. – Она отказывается от слияния. Я хочу знать, почему годы подготовки пошли насмарку. Я хочу знать, что ты с ней сделала.

Это вызвало ожидаемую реакцию. Если не обращать внимания на шрам, клыки и решительное выражение лица, Ксорве в принципе была открытой книгой. Шок сменился облегчением, за которым последовало нечто, похожее на радость, если Жиури не ошибалась.

Ксорве попыталась взять себя в руки и заметила:

– Какая жалость.

– Печально, правда? – спросила Жиури. Теперь, когда Ксорве потеряла самообладание, она контролировала ситуацию, но расслабляться было рано. Девушка была на крючке, но если сделать неверный шаг, она сорвется.

– Это печальная новость для всех, кому дорого благополучие Шутмили, – мягко продолжила она. – Не знаю, в курсе ли ты, какова средняя продолжительность жизни обычного мага по сравнению с адептом квинкурии, но…

– Я в курсе, – ответила Ксорве.

Что ж, этим ее не напугать. Но может сработать серьезная угроза.

– Что касается более насущных дел, некоторые люди в Могиле Отступницы полагают, что Шутмили следует отдать под суд, и они начинают терять терпение.

Жиури оценила собственную ловкость – она проговорилась будто случайно.

– Ты знаешь, как в Карсаже обращаются с беглыми магами? – продолжала Жиури.

– Что ж, расскажите, – Ксорве дернула губой.

– Широкая публика не верит, что мага можно убить обычным оружием. Это, конечно, не так, но правосудие должно свершиться. Инквизиторат поручил квинкурии Рубина разработать новый метод казни. Их изобретение – Сияющие Уста. Производит неизгладимое впечатление.

Упоминание об Устах обычно вызывало какую-то реакцию – потрясение или брезгливый интерес. Но Ксорве просто внимательно смотрела на нее.

– Не сомневаюсь, – сказала она. – Простите. Я ничего с ней не делала. Я не могу вам помочь.

– Да? – удивилась Жиури. – Как интересно. Канцлер Сетенай рассказывает другую историю. Основываясь на полученной от него информации, я вынуждена предположить, что это ты привила моей племяннице сомнения в ее призвании.

Ксорве замерла. Когда она, наконец, заговорила, ее голос дрожал, как у ребенка, признающегося в проступке.

– Он… он так сказал?

– Он был откровенен со мной, – сказала Жиури. Она беседовала с Сетенаем буквально этим утром, и реакция Ксорве с лихвой подтверждала его слова. Жиури не сомневалась, что если бы он знал, как она намерена использовать эту информацию, он бы промолчал.

– Ну, тогда удачи вам, – сказала Ксорве. – Я не стану вам помогать. Она никогда на это не согласится. Вы ничего не сможете сделать.

В ее глазах снова зажегся гнев и выросла стальная стена упрямства, пряча другие эмоции. Но это уже не имело значения.

– Ничего страшного, – откликнулась Жиури. – Ты мне очень помогла. Я получила все, что мне было нужно.

Ксорве захлопнула дверь на террасу. Внутреннее оцепенение уже больше напоминало боль, а боль – ярость. Она собиралась вернуться в свою комнату, но вместо этого обнаружила себя на полпути к кабинету Сетеная. Тал стоял, прислонившись к колонне возле двери.

– Кажется, беседа с инквизитором прошла отлично?

– Отвали, Талассерес, – сказала она, распахнув дверь в кабинет.

Сетенай сидел за столом, склонившись над гроссбухом.

– Доброе утро, Ксорве, – поприветствовал он ее, не поднимая глаз. – Это на тебя непохоже. Что-то случилось?

– Что вы сказали Канве? – спросила она. – О нас с Шутмили?

– Ничего сверх того, что сказала мне ты, – ответил он.

– И что именно? – уточнила Ксорве, подойдя к краю стола.

В голову ударила кровь – будто ветер, поднимающийся на море в преддверии неожиданной катастрофы.

– Что вы с Шутмили сблизились, что она тебе нравится и ты ее жалеешь. Что это ты, по всей видимости, заронила в ней сомнения в ее призвании…

Точь-в-точь как говорила инквизитор Канва. Она не солгала. Ксорве стиснула челюсти, чтобы не закричать. Сетенай еще не закончил.

– И что на твое поведение могли повлиять необычные обстоятельства твоего прошлого. В общем, ничего страшного. – Он спокойно выдержал ее взгляд. Сетенай никогда не терял самообладания, и легко было поверить в то, что он рассудителен, а ты – всего-навсего капризный ребенок.

– Я не говорила ничего подобного, – начала она, хотя знала, что это ни к чему не приведет. – Зря вы рассказали об этом Канве.

Не только о Шутмили, но и о ее необычных обстоятельствах – причем так небрежно. Ему, будто иностранцу, бесполезно было объяснять, что к ее чувствам и поступкам нельзя подобрать единый ключ, что ее задело то, как он ее воспринимал.

Сетенай смотрел на нее с легким недоумением.

– Жиури не враг нам. Нет смысла скрывать что-то столь безобидное. Они улетают, наши отношения с Карсажем не пострадали, никто больше не собирается тебя арестовывать.

– Это не безобидно, – она едва сдерживала возмущение. Еще одна попытка заставить его выслушать. – Я думала, мы на одной стороне.

Конечно, все было не так. Она была на стороне Сетеная. Его враги были ее врагами. Наоборот это не работало.

– Я понимаю, это неприятно, когда твои чувства обсуждаются публично, – сказал он, – но тебе следует быть выше этого. Пожалуйста, иди, отдохни немного и возьми себя в руки.

Сетенай постучал кончиками пальцев по поверхности стола. Его перстни вспыхнули зеленым и золотым. На столе стояла восьмигранная шкатулка из полированного и инкрустированного дерева. При виде Реликвария в голове Ксорве пронеслась мысль – разумеется, он держит его при себе, – а затем еще одна, полная презрения, – и зачем все это было? Я правда верила, что это что-то изменит?

В ней всегда жила надежда, пусть и не облеченная в слова: если она вернет ему Реликварий, если докажет свою значимость и преданность, то он увидит ее такой, какая она есть.

Это была мечта, которая придавала ей сил выносить усталость и одиночество, тяжелый труд и допросы. Ради нее она предала Шутмили, но теперь эта мечта рассеялась как дым.

Когда она вышла из кабинета, Тала уже не было. Ксорве надеялась, что застанет его – потому что тогда с ним можно будет подраться, а может быть, потому, что он единственный человек в мире, который способен ее понять.

Тогда она повела себя нетипично, направившись в комнату Тала. Комната была опрятной до стерильности, на одной стене разместилась коллекция ножей, на другой – зеркало во всю ширину. На раковине рядом с бритвой стоял флакон духов. Это единственное, что придавало комнате жилой вид – это, и сам Тал, который крутился перед зеркалом с тренировочным мечом в руках.

– Твой замах отвратителен, – сообщила Ксорве и уселась на край кровати.

– Отвали, – любезно отозвался Тал. – Что надо?

– Кажется, Канва уезжает, – сказала она. Было слишком мучительно говорить о том, что ее на самом деле беспокоило.

– Туда ей и дорога, – сказал Тал. – Считай, что тебе повезло, что не нужно больше ее терпеть. Этот ее взгляд. А Сетенай все время прыгал вокруг нее. О, расскажи мне о своих виноградниках, расскажи о летнем домике. Аж тошно.

Ксорве понимала, почему это казалось ему несправедливым. Обычно Сетенай терпеть не мог светскую болтовню. Тал пять лет потратил на то, чтобы переделать себя под его мерку и научиться сразу переходить к сути.

– Ты когда-нибудь задумывался, что он сделает, если ты что-нибудь скажешь?

– Ты о Сетенае? Что такого я должен сказать?

– Не знаю, – сказала она. Даже с Талом, который как никто другой мог ее понять, было нелегко подобрать нужные слова. – Что с тебя хватит. Что ты знаешь, что он никогда не поверит, что ты… ну…

– Личность? – подсказал Тал, рассматривая в зеркале свое лицо.

– Нет, я… – запнулась Ксорве. Слова напоминали осколки льда – трудно удержать и больно прикасаться.

– Ты что, только сейчас это поняла? – фыркнул Тал.

– Ты думаешь, он на самом деле такой? – спросила она. – Но ты же…

– До сих пор сплю с ним? – подхватил он. – Ну, да. Я живу надеждой. К тому же, у тебя есть глаза?

– Фу, – скривилась Ксорве.

– Хотел ли я когда-нибудь бросить все и найти другое занятие? – продолжал Тал. – Раньше мне казалось, что я должен. Но опять же… Я разочаровал свою семью. Не закончил образование. Помог Сетенаю убить собственного дядю… нужно за что-то ухватиться, а иначе так и будешь скользить по наклонной. Я смирился. К тому же он со всеми такой, ничего личного. У него нет настоящих друзей.

Вздохнув, Ксорве откинулась на кровать. Она бросила Дом Молчания, бросила Серый Крюк, бросила Шутмили. Всех, кто был добр к ней, она бросила или предала.

Возможно, Тал опрыскал комнату спреем жалости к себе.

– Когда ты был на корабле у карсажийцев, они упоминали, куда именно везут Шутмили? – спросила она.

– Вряд ли, – сказал он. – Я не прислушивался.

Ксорве закатила глаза.

– Я так и думала. Вообще ничего не помнишь?

– Нет. Они сказали, что отвезут меня домой, а больше меня ничего не интересовало.

Ксорве не могла его винить. Всего месяц назад она чувствовала бы то же самое. Но попытка не пытка. Плохо, что совсем скоро инквизитор Канва отправится к Шутмили, унося с собой тайну о ее местонахождении.

Ксорве направилась к себе. Мысли путались, гнев, печаль и странное ликование то и дело сменяли друг друга. В конце концов одна мысль оформилась: Шутмили жива, и Ксорве даже знала, где она – в Могиле Отступницы, что бы это ни значило, – а значит, Ксорве может найти ее и спасти. В конце концов, не зря на ее обучение потратили столько денег. Она мастер по возвращению вещей. Пусть даже Шутмили будет вечно ее ненавидеть – ведь Ксорве все порядком испортила, – но она должна попытаться.

Пройдя по комнате, она покидала вещи в дорожную сумку. Одежда, ножи, карты, деньги, документы. Можно подкупить карсажийского охранника, спрятаться на борту корабля или перекинуть Канву через балкон, пока она не сознается, куда именно они упрятали Шутмили.

Окрыленная этой мыслью, она вышла из комнаты, но тут выяснилось, что инквизиторы уже покинули Тлаантот. Видимо, они собрали вещи и улетели сразу же после встречи Ксорве с Канвой. Ксорве прокляла себя за горячность. Ей стоило вести себя вежливо и попытаться выжать из Канвы больше информации во время их беседы. Вместо этого Канва ускользнула, забрав с собой единственную зацепку о местонахождении Шутмили.

Усилием воли Ксорве подавила слабый голосок, который нашептывал ей: все было напрасно, ты опоздала, просто сдайся. Она потратила целые гребаные дни, упиваясь жалостью к себе в охотничьем домике вместо того, чтобы что-то сделать. Плохо, что она столько тянула с этим, но дальше тянуть просто невозможно.

И что ей теперь делать? Где расположена Могила Отступницы? Она недостаточно хорошо знала Карсаж, чтобы строить догадки об этом.

В памяти всплыло – спроси у того, кто знает, знакомая откуда-то фраза.

И тут ей вспомнился сон, яркий и тревожный, как будто она переживала все это наяву. Прорицатель в ожидании, кровавая дорожка… О таких снах рассказывали в Доме Молчания, и она знала, что это старая и ненадежная магия. Спроси у того, кто знает…

Она не могла вспомнить, была ли во сне хранительница архивов, но гадать, откуда пришло видение, не приходилось. Неприятно было думать, что Оранна копается в ее сонном подсознании, но это было предложение помощи. И Ксорве не сомневалась, что взамен Оранна попросит что-то серьезное.

Она испробовала бы любую другую зацепку прежде, чем снова встретиться с Оранной. И дело не только в том, что та ей не нравилась. Просить помощи у врага Сетеная – это предательство, а Оранна совершенно точно потребует больше, чем ей хотелось бы дать.

И все же… раньше она представляла себе, как Шутмили томится в одиночестве в темнице. Теперь она лучше понимала инквизитора Канву: та наверняка держит Шутмили в каком-нибудь приятном месте, хорошо с ней обращается и окружила ее людьми, которые на разные лады расписывают ей преимущества слияния. Они говорят, что быть поглощенным Квинкуриатом – это большая честь и священный долг, что ей так повезло стать избранной. Ксорве прекрасно знала, как это работает. Решимость любого человека не выдержит при таких обстоятельствах.

Будь в запасе время, у нее был бы выбор. Но время сузилось до предела, и других идей у нее не было.

Все охранники в подземелье знали, кто такая Ксорве. Ей не задавали никаких вопросов. Она почувствовала себя неловко. Сетенай так беспечен. Ксорве всегда беспокоилась о его беспечности.

Формой клетка напоминала персиковую косточку и была сделана из той же древесины, что и корпус кораблей Лабиринта. Клетку укрепили серебром и железом. Она была подвешена на цепях к верхней точке естественной пещеры и свисала над черным провалом, будто медальон. Охранники, не сводя глаз с цепей, стояли на дорожке, которая шла вкруг пещеры над клеткой. Каждое звено размером с человеческую грудную клетку было покрыто зелеными пятнами оберегов и печатей.

С дорожки вниз уходила узкая винтовая лестница без перил. Из бездны доносился шум воды. Никто из охранников не горел желанием сопроводить Ксорве к подножию лестницы, откуда над пропастью к клетке был протянут веревочный мост.

Дверь была заперта, но у Ксорве был доступ к хранилищу. К любому месту во дворце. Сетенай полностью доверял ей. Огромное, всеобъемлющее чувство. Ксорве никогда раньше не задумывалась о том, насколько оно хрупкое. Когда она только начала тренироваться с настоящим мечом, она не могла отделаться от мысли о том, как легко ранить плоть и порезать кожу. Теперь она собиралась сделать нечто ужасное. В кармане она сжимала ключ от клетки. Металл потеплел.

Стоило Ксорве пропасть из поля зрения, как охранники вернулись к своим разговорам. Ей даже хотелось, чтобы хоть кто-то что-то ей сказал. Тогда бы она подыскивала слова для оправдания, а не поворачивала ключ в замке, открывая дверь.

Внутри было тепло и влажно, как в оранжерее. Оранна сидела в кресле. В розовато-золотом свете она напоминала странный цветок, огромную орхидею из какого-то незнакомого мира. Она посмотрела на дверь, на Ксорве, и это ощущение исчезло. Просто изможденная женщина, у которой почти не осталось сил радоваться.

На ней по-прежнему была окровавленная накидка, и Ксорве поняла, что сон ее не обманул.

– Ты звала меня, – сказала Ксорве.

– Мне нужно было кого-то позвать, – сказала Оранна. Ее рука была теперь перевязана и подвешена на лоскутах от наволочки. – С тобой проще всего. Ты тоже была Избранной. И ты не так давно сломала мне нос.

– И сломаю его снова, если ты не прекратишь нести эту чушь про Избранных невест.

Оранна засмеялась.

– Я не ошиблась, не надо притворяться. Но это может подождать. Ты откликнулась на мой зов, а значит, веришь, что у меня есть что-то ценное для тебя.

– А на самом деле?

Оранна провела окровавленной рукой по левому глазу, оставив на щеке след, похожий на черный пепел.

– Я наблюдала за тобой с тех пор, как ты вернулась в Тлаантот. Если бы Сетенай уделял тебе хоть немного внимания, он бы понял, что происходит. Понял, что теряет твою преданность. С каждой каплей крови, которую я проливаю, ты забываешь его.

– Нет, – отрезала Ксорве. – Это не так…

– Он лгал тебе. Он не тот, за кого себя выдает. Ты ничем ему не обязана.

– Я обязана ему всем, – сказала Ксорве.

Оранна снова засмеялась.

– Но одного долга недостаточно. Ты хочешь получить что-то для себя. Впервые твои желания важнее, чем его планы. Его это не обрадует. Поверь мне, я знаю, как это работает.

– Это не так. В отличие от тебя, я не таю на него зла. Дело не в нем. И даже не во мне.

– Нет, – подхватила Оранна. – Все дело в Канве Шутмили, так ведь? Ты готова пожертвовать своей преданностью ради чего-то мимолетного. Я добилась почти невозможного – мне тридцать шесть лет. Карсажийцы обучают своих адептов, чтобы те горели как масляные лампы – по чуть-чуть, давая легкий свет. Но Шутмили горит как лесной пожар. Довольно было один раз увидеть ее в действии, чтобы это понять. Она великолепна, но не пройдет и десяти лет, как она умрет.

– Мне все равно, – сказала Ксорве, покривив душой, но у нее не было времени думать об этом сейчас. За эти десять лет кто угодно может умереть. – Ты бы ведь не стала выбирать Квинкуриат, если бы тебя заставили?

– Я отказалась умереть ради божества, которому служу, – сказала Оранна. – Само собой, я бы не стала отказываться от собственного разума, чтобы стать сосудом для Дракона Карсажа.

– Ты знаешь, где они держат Шутмили, – сказала Ксорве, – иначе бы ты не позвала меня.

– Возможно.

– Могила Отступницы.

– Оглянись вокруг, и рано или поздно найдешь ее, – сказала Оранна. – А еще это название карсажийской тюрьмы-крепости.

– Ты знаешь, где она? Как попасть внутрь?

– Нет, – сказала Оранна. – Вернее, не совсем. Я знаю только примерно. Но мне известно, где можно получить ответы.

Примерно – уже лучше, чем ничего.

– Поклянись, что поможешь мне спасти ее. Пообещай мне это, и я вытащу тебя отсюда.

– Мм. Ты не хочешь предать Белтандроса?

– Нет.

– Лучше смирись с тем, что ты именно это и делаешь. Он сразу это поймет. Никаких колебаний. Тебе уже приходилось сбегать от тех, кто тебя любит. Тебе предстоит холодный и тяжелый путь к себе. Пусть это и станет твоим компасом.

Ксорве вспомнила, как оступилась на рынке в Сером Крюке, а Сетенай подхватил ее и поставил на ноги. В ней должно быть что-то очень холодное и тяжелое, раз она действительно была на это готова.

– Я не стану колебаться, – медленно произнесла она.

– Тогда мы сработаемся, – заключила Оранна. Ксорве провела рукой по лицу, сминая щеку к носу, как будто она могла узнать себя, ощупав кости черепа и знакомую гладкую нечувствительность золотого клыка, который подарил ей Сетенай.

Оранна подошла к большой каменной ванне, которая, будто саркофаг, была покрыта вышитой тканью. Под тканью обнаружилось облако пара. Запахло цветами и кровью. Оранна достала из воды мокрый и сияющий кристалл, который Ксорве видела во сне.

– Возьми его, – велела она. Как только Ксорве коснулась камня, она почувствовала знакомый рывок, давнюю надвигающуюся темноту, и на мгновение ей показалось, будто она снова сидит на своем троне в Доме Молчания в ожидании пророчества.

Теперь она точно знала, где Оранна собирается искать ответы. Неназываемый расскажет им правду. Святилище снова призвало ее. Всякий раз, стоило ей вообразить, что она освободилась навсегда, он требовал ее возвращения.

– Ты хочешь, чтобы мы вернулись в Дом Молчания, – сказала Ксорве.

– Конечно нет, – сказала Оранна. – Если я вернусь, поднимется всякая ненужная суета, и мне придется вызвать Кверен на смертельную дуэль, чего мне совершенно не нужно. Дом Молчания умирает, и старый культ Неназываемого умирает вместе с ним. Я первая из тех, кто принадлежит новому порядку.

Ксорве изменилась в лице, и Оранна улыбнулась. Это была очень неприятная улыбка. Ксорве понятия не имела, как ей удалось убедить послушников последовать за ней.

– Ты же сама убила остальных, – вырвалось у нее.

– Разве это так плохо – умереть за то, во что ты веришь? – спросила Оранна.

– Они верили тебе. Ушмай и все прочие.

– Да, – сказала Оранна. – Они верили в мой путь. Они верили… в вечность.

– Ага, – откликнулась Ксорве. Она вспомнила, как Ушмай распростерлась на столе в Антрацитовом Шпиле. Ей, во всяком случае, вечность не досталась.

– Истинная сила Неизвестного пребывает вечно, и со временем она получит свое воплощение, – заявила Оранна. – Мы с тобой отправимся прямиком к средоточию этой силы. К его трону и земной обители. К Святилищу.

Ксорве не сразу осознала, что именно предлагает Оранна. Холодный ужас впился в нее, будто пиявка.

– Нет, – сказала Ксорве. Ее голос слегка дрожал – даже после стольких лет. – Ни за что.

– Ты боишься, – заметила Оранна. – Вдруг ты обнаружишь там то, что всегда отрицала. Что ты все еще служишь Неназываемому. Это…

– Ты хочешь сбежать отсюда? – спросила Ксорве, шагнув к ней ближе. – Я не шутила. Продолжай в том же духе, и я сломаю твой гребаный нос.

Оранна усмехнулась.

– Учту. Но ты знаешь, что другого пути нет. Карсажийцы не афишируют местоположение своей тайной тюрьмы.

Шутмили была жива и страдала из-за ошибки Ксорве. Бояться некогда.

Она вернула осколок камня из Святилища Оранне, и та спрятала его в накидке.

– Хорошо, – сказала Ксорве. – Если другого пути нет.

– Другого пути нет, – сказала Оранна. – А ты разве не спросишь, почему мне можно доверять? Как ты можешь быть уверена, что я не обману тебя?

– Да поглотит хаос нарушительницу клятвы, – процитировала Ксорве. – Да обглодают личинки плоть с ее бренного тела.

– Да забудется имя ее навеки, – с удовлетворением подхватила Оранна. – Совершенно верно. Может, я и оставила храм, но никогда не забывала закон. – Она подошла к шкафу, полному изысканных платьев и мантий, и нахмурилась. – Тебе придется одолжить мне плащ, – сказала она. – Мне хватило холода на всю оставшуюся жизнь.

– Да, конечно, – сказала Ксорве. Толстые стены и приглушенные звуки не спасали от подозрений. По коже пробежали мурашки – она внимательно следила, нет ли за ними наблюдения или прослушки.

Когда они выйдут из камеры, у них будет очень мало времени. Она скажет охранникам, что Сетенай вызвал пленницу к себе. Едва ли у них будет время добраться до доков, поэтому Ксорве придется позаимствовать один из личных катеров Сетеная, пришвартованных во дворовом ангаре. Все должно выглядеть, как будто она отправляется по его поручению.

Она заранее набила сумку провизией и взяла ее с собой. Еще раньше она зашла в Банк Тлаантота и сняла со счета все свои сбережения. Если у банковских служащих или кастелянши возникли подозрения, возможно, дело уже проиграно, но Ксорве считала, что это вряд ли возможно. Она ходила, говорила и вела себя так, будто действовала по воле Сетеная. Еще один день в его тени – это все, что ей нужно, и тогда предательство станет окончательным.

Подобно стае лебедей, катера покачивались на тросах над жарким маревом города, бледные и прохладные. Как и надеялась Ксорве, их никто не остановил. Охранники едва взглянули на Оранну. Молодой гвардеец в ангаре пожелал ей доброго утра, затем, кажется, пожалел об этом и ушел восвояси.

Ксорве все еще ощущала влажность клетки. Ее руки были липкими. Она жалела, что не захватила с собой торосадский меч, но тот остался на кровати в пустой комнате вместе с другими подарками Сетеная. Она не желала усугублять предательство воровством.

– Залезай, – сказала она Оранне, поспешно забросив сумки в катер.

– Приятно избавляться от чуждых тебе вещей, как бы ты их ни ценила, – заметила Оранна, забравшись на борт. На ней была все та же элегантная накидка, но поверх она набросила зимний плащ Ксорве, нелепо смотревшийся на ней. – Ответственно заявляю.

– Ладно, хватит, – сказала Ксорве. В ангаре больше никого не было. Она забросила последнюю сумку в катер, та ударилась о другую с глухим звуком. Ксорве поморщилась, но никто не услышал.

Это было слишком просто. Неужели она давно могла уйти? Наверное, она чего-то не учла, и перед ними вырастет какая-нибудь неведомая невидимая стена. Неужели весь мир позволит этому случиться?

И тут послышались шаги. Дверь в ангар распахнулась, на пороге стояли молодой гвардеец – и Белтандрос Сетенай.

Рубашка Сетеная была наполовину расстегнута, волосы растрепаны, и Ксорве поняла, что впервые застала его врасплох. Но неряшливый вид нисколько не смягчал его черты. Казалось, его вырезали из базальта: жесткий, строгий, непрощающий.

– Какого черта здесь творится? – спросил он, шагая им навстречу. Его руки и ноги были голыми.

Ксорве не знала, что сказать. К ее облегчению, Оранна поднялась со своего места и засмеялась.

– А на что это похоже, Белтандрос? – сказала она. – Научись проигрывать достойно. – Она все еще сжимала в одной руке осколок кристалла, и теперь вокруг нее, будто шерсть вокруг веретена, начали собираться тени. Она потянулась к панели управления, но маленький корабль все еще был прикован к причалу прочной цепью. Рычаг, поднимающий ее, располагался на стене позади Сетеная. Оранна посмотрела на Ксорве, и только тогда Сетенай заметил ее.

– Ксорве, – позвал он. – Как всегда, не вовремя. Я разберусь. Сбегай в мой кабинет и принеси перчатки.

Она оцепенела на несколько секунд, прежде чем до нее дошло: он ничего не понял. Он застал ее на месте преступления, но ему даже в голову не пришло, что она способна восстать против него. На нее накатила волна облегчения – это еще не конец, он все еще доверяет мне, это не может так кончиться – и, может, так оно и было. Может быть, ее бунт достиг предела. Она выполнит его приказ. Принесет перчатки. А потом вернется вслед за ним к прежней жизни – к одиночным вылазкам, сухому пайку и ссорам с Талом Чароссой за крупицу его внимания. Она не будет спорить. Просто поступит так, как он хочет.

– Нет, – сказала она.

Сетенай уже направлялся к Оранне и не сразу понял, что она сказала.

– Что? – переспросил он, оглянувшись. Глаза его будто спрятались в тени нахмуренных бровей.

– Я ухожу, – сказала она.

Сетенай непонимающе улыбнулся. Молодой гвардеец отдал честь и удалился, видимо, пошел за перчатками.

– Что за чушь. Ты нужна мне в Тлаантоте.

– Ну… Я вернусь, – сказала она неуверенно, как будто кто-то примет ее обратно после того, как она освободила пленницу из подземелья. – Мне нужно идти. – Она не могла заставить себя произнести имя Шутмили.

– Во имя Благородных Мудрецов, что на тебя нашло? – спросил Сетенай. Его улыбка слегка потускнела. – Почему ты хочешь уйти?

Ксорве молчала, опустив взгляд, и не знала, как заставить себя ответить.

– Она что-то тебе посулила? Мы обсуждали это, Ксорве, – сказал он. – Никто больше не достоин твоего времени и талантов. И уж тем более наша общая подруга. Напиши любую сумму, которую она тебе обещала, и я удвою ее.

Оранна по-прежнему тихо смеялась себе под нос. Ксорве понимала, что пора уже решиться, но не могла заставить себя двигаться.

– Дело не в этом, – пробормотала она.

– Если ты хочешь поиграть в загадки, будет гораздо приятнее, если мы займемся этим, когда Оранна вернется в свою камеру, – сказал он. – Это меня совсем не веселит. Сегодня не тот день, чтобы испытывать мое терпение.

– Прошу прощения, господин, – промямлила она. Сетенай вздохнул.

– Это может подождать. Мне нужно твое полное внимание.

– Вы не понимаете, – сказала Ксорве. – Мне очень жаль. Мне очень жаль. Но…

Она бросилась вперед, обвила ногой его лодыжку и ударила коленом между ног. Сетенай потерял равновесие и, рухнув с болезненным вскриком, сжался на полу как жук. Ксорве, не задерживаясь, проскочила мимо него, потянула за рычаг, чтобы ослабить трос, и прыгнула в корабль, приземлившись рядом с Оранной. Сетенай между тем встал на ноги – она слышала, как он ее зовет, – но катер уже взлетал, Оранна держала штурвал, и прежде, чем он успел что-то сделать, они исчезли.

22

Клятва

В этом году оттепель в горах наступила рано, и в лесу над Домом Молчания появились прозрачные ручьи. Они блестели на рассвете, как начищенная сталь. Оранна вела катер к просвету высоко над склоном холма.

Ксорве спрятала руки в карманы и сжала их в кулаки, чтобы подавить дрожь. Всего несколько недель назад они вместе с Шутмили смеялись над Неназываемым. При воспоминании об этом ребяческом вызывающем поступке ей хотелось отвесить себе в прошлом хорошего пинка.

По крайней мере, Оранна теперь молчала. После побега из дворца Тлаантота ее энтузиазм бил ключом, и Ксорве едва выносила ее, но чем ближе они подлетали к Святилищу, тем больше она замыкалась в себе. Теперь, когда они были на месте, Оранна стала такой же напряженной и молчаливой, как и сама Ксорве.

Они летели над лесом в почти полной тишине – крохотные серые птички пели в ветвях сосен, и раз или два они видели, как промелькнула тень лисы, изящное призрачно-белое видение, которое осознаешь только тогда, когда оно уже скрылось из вида.

Ксорве некогда было наслаждаться красотой. От воспоминаний о недавнем проявлении неуважения к Неназываемому мысли перескочили к ее последнему предательству, и ей стало дурно от нахлынувшего чувства вины.

– Черт, – пробормотала она, – я же двинула ему прямо по яйцам.

– И вовремя, – Оранна коротко улыбнулась. – Я не была уверена, что ты сможешь это сделать, когда придется.

– Я тоже, – сказала Ксорве. – Он придет за нами.

– Не сюда, – сказала Оранна. – Неназываемый знает, кто такой Белтандрос Сетенай. Сомневаюсь, что он когда-либо добровольно вернется сюда.

Ксорве это не утешило.

– Неназываемый знает меня, – сказала она. – Я была здесь с Шутмили, и он меня запомнил.

– Конечно, – откликнулась Оранна. – Даже не думай, что он когда-нибудь тебя забудет.

Ксорве поежилась.

Из темных глубин вечнозеленого моря вынырнул каменный выступ, указывающий на Святилище Неназываемого. Узкие ступени, вырезанные в скале, вели отсюда вниз, в долину. Здесь, на плато, между каменными плитами проросли крохотные цветы. Здесь был вход в глубины горы.

На лице Оранны отразились страх и предвкушение. В лучах рассветного солнца оно сияло.

– Да ты и правда странная, – пробормотала Ксорве, но ответа не получила. Легче ей от этого не стало. Можно вести себя сколь угодно нагло, но боги обращают на дерзость смертных не больше внимания, чем на жужжание мух.

Посадив катер на плато, Оранна выскочила. Ксорве последовала за ней.

Они подлетали с другой стороны, и было легко отгонять мысли о том, где они находились. Но теперь стыд и угрызения совести сменились страхом перед божеством. Впервые за восемь лет она почувствовала истинное, близкое присутствие Неназываемого.

Сначала это была равнодушная темная волна. Пару раз коснувшись Ксорве, она спокойно отступила. Ее отсутствие пугало сильнее. Впереди чернел дверной проем, Неназываемый ждал.

– Я не могу, – сказала Ксорве. – Не могу. – Она отвернулась. В этот миг не имело значения, что она потеряла все и вся. Она не могла встретиться с тьмой в Святилище. – Я ухожу.

– Нет, – сказала Оранна. – Что такое?

– Я не хотела умирать… не хочу… я не могу туда идти, – бормотала Ксорве, захлебываясь словами.

– Ты не умрешь здесь, – сказала Оранна.

– Я ушла. Отказалась выполнить свой долг.

– Неназываемый милосерден, – сказала Оранна и, кажется, она правда в это верила. – Это время перемен, Ксорве. В такие времена предписанный долг – не всегда та цель, к которой тебе нужно стремиться.

– Я… я ушла с Сетенаем, – продолжала Ксорве. При других обстоятельствах она не стала бы изливать душу перед Оранной, но остановиться сейчас было выше ее сил. – И я не знаю, заслуживал ли он этого.

Она так глубоко и так долго верила в него… но шли годы, и ее воображаемая жизнь отступала, как тень на стене. Ради него она пожертвовала своим счастьем – как в случае с Синими Вепрями, с Шутмили, – а он ценил ее, как ценят острый клинок, и не задумавшись выдал ее тайны другим.

– Ах, – протянула Оранна. – Да. Белтандрос разочаровывает во всех смыслах. – Она улыбнулась про себя. Солнце все еще поднималось над горой, и ее глаза были наполнены светом. – Не стоит тратить душевные силы на этого человека. Вспомни о причинах, которые привели тебя сюда.

Ксорве не могла вспомнить ни одной. Ей было холодно, она устала, и на мгновение ей почудилось, что ее просто выбросило на склон силами, которые она не могла понять или контролировать. И она просто выполняла приказы, как обычно.

К сожалению, это не так. Это был ее собственный выбор. Потому что она сделала ужасную ошибку и должна все исправить. Потому что Шутмили дорога ей, даже если та никогда больше не захочет видеть Ксорве.

Ксорве сказала себе это и почувствовала себя чуточку храбрее.

Они вместе подошли к Святилищу и шагнули в проем на склоне холма навстречу тьме.

– Надеюсь, ты захватила фонарь, – сказала Оранна. Ксорве вздрогнула, разговоры здесь казались ей плохой идеей.

– Не глупи, – продолжила Оранна куда более тонким и напряженным голосом, чем обычно. – Мы хотим обнаружить себя. Это не кощунство, если пришел с миром. Так что у нас со светом?

– Я думала, ты маг, – протянула Ксорве, роясь в рюкзаке в поисках алхимического фонаря.

– А я думала, ты опытный агент… А, спасибо, – добавила она, когда фонарь озарил подземный зал бледным неровным светом.

Все было так, как помнила Ксорве: большая круглая пещера с множеством проходов, уходивших в гору. По центру располагалась яма с гладкой нишей, где было удобно преклонить колени.

– Стоило привести бычка, – сказала Оранна. – Ну да ладно, у тебя много крови. – Увидев выражение лица Ксорве, она отступила на шаг. – Да шучу я. – Ее голос дрожал. Оранна никогда не признавала ошибок, и до этого Ксорве и в голову не приходило, что ее спутница может испытывать тот же страх.

Ксорве сглотнула.

– Больше никаких шуток, – сказала она. – Ты была здесь раньше?

– Нет, – сказала Оранна.

– Дальше этого места я не заходила, – сказала Ксорве. – Куда нам идти?

– Вниз, – сказала Оранна. – Думаю, подойдет любой проход. Нам нужно вниз.

Они обошли яму. Ксорве помнила правила прохождения обычных лабиринтов, поэтому они выбрали крайний левый проход. Тишину нарушали лишь шорох шагов, их собственное дыхание и время от времени звенящие капли воды.

Туннель раздвоился, затем еще и еще, узкие проемы то расширялись, то сливались в случайном порядке. Иногда можно было свободно идти друг за другом, а иногда приходилось протискиваться боком. У Ксорве возникло неприятное чувство, что они ходят кругами.

– Истончение, – шепнула она.

– Да, – сказала Оранна. – Не поддавайся.

Присутствие Неназываемого чувствовалось все сильнее. Он не нападал на них. В этом не было необходимости. Они словно зашли в море, сначала погрузившись по пояс, а затем уже по шею.

Через некоторое время Оранна начала молиться.

– И надлежит им вырезать язык, дабы вознести хвалу Невыразимому. Да запечатают им уста, да возликуют они, голодая, – говорила она. Молебен Неназываемому был не самым жизнерадостным, но зато знакомым. Ксорве думала, что Оранна читает его, чтобы успокоиться, но тут пришел ответ.

Из тьмы впереди шептал чей-то голос:

И надлежит им выколоть глаза, ибо нет в них правды. Смертный зрит не очами, но уничтожением.

Оранна подняла голову и улыбнулась, будто приветствуя старого друга.

– Да будем мы тому свидетелями, ибо имя тебе – опустошение.

Наконец, туннели, подобно тому, как сосуды несут кровь к сердцу, вывели их в большую пещеру. Алхимический фонарь потускнел, сдавшись перед непроницаемой тьмой. По изменившемуся звуку эха они поняли, что перед ними пустота. Но они не чувствовали себя свободными в этой великой пустоте, потому что там был кто-то, парализующий волю, и самое пространство вокруг казалось искривленным.

Сердце Ксорве бешено билось в груди. Искривление каким-то образом давило ей на легкие. Она судорожно пыталась вздохнуть. Здесь, глубоко под горой, во тьме, находился трон Неназываемого.

Шепот затих. Наступила тишина, а затем пространство заполнил тихий шелест, похожий на взмах крыльев мотылька, шуршание ткани о камень или опадающие листья.

Оранна подняла фонарь – тронный зал отнюдь не был пуст. Вдоль стен пещеры, на уступах и галереях, выстроились мертвые, обратившись лицом к нарушительницам спокойствия.

Их было бесчисленное множество. Там, куда не падал свет, тоже стояли мертвые. Ростом все они были ниже Ксорве. Их белые платья были почти целыми, лишь подол слегка износился, но лица Избранных невест прошлого высохли, и кожа обтягивала черепа. Вместо глаз зияли глубокие провалы. Волосы безжизненно повисли, как сухая солома. Только их клыки – у кого-то обычные, у кого-то покрытые золотом – были такими же, как при жизни.

Ксорве замерла, утратив дар речи. Их было так много – все в церемониальных платьях, – такие юные, такие маленькие, – и все они умерли здесь, в отличие от Ксорве.

Остановилась даже Оранна – и тут воскрешенные пришли в движение. Рука Ксорве машинально потянулась за отсутствующим мечом, и она тут же устыдилась.

На них не нападали. Их приветствовали.

Двигаясь в мерном, торжественном ритме, мертвые выстроились в центре зала в две колонны, которые тянулись далеко во тьму.

– Почетный караул, – пробормотала Оранна. – Провалившиеся попытки воплощения. Их так много…

Мертвые стояли прямо и неподвижно и лишь слегка развернулись, чтобы сопровождать Ксорве и Оранну, когда те подошли ближе.

Присутствие Неназываемого ощущалось повсюду: во тьме, в холоде, в пустых глазницах иссохших невест. Казалось, у него нет единого источника, и он покачивается вокруг них, будто легкая морская рябь.

«Нет, – поняла Ксорве, – это они». Все невесты стали частью Неназываемого. Как-то раз Сетенай отправил Ксорве на мелководные озера Салкании, чтобы та собрала актинии – чувствительные существа, нечто среднее между цветком и моллюском, с множеством щупалец, которые двигались в унисон, исследуя воду. Мертвые девушки были чем-то на них похожи. Придатки к какому-то неизвестному и непостижимому сознанию – вот что они такое.

Назад пути больше не было. Держась ближе друг к другу при скудном свете алхимического фонаря, Оранна и Ксорве зашагали дальше между колоннами. Вход позади исчез, и свет словно сжался. Ксорве видела перед собой лишь пол, обрамленный бледными юбками и костлявыми лодыжками невест.

А потом они очутились в конце зала. Перед ними находился трон.

Он был вытесан прямо в стене пещеры – огромная прямоугольная ниша высотой не менее тридцати футов. Там, будто белая птица на карнизе, сидела еще одна мертвая невеста. Ее истончившиеся волосы все еще украшал венок из засохших цветов.

Они подошли поближе, и Оранна вскрикнула. В тишине зала ее вопль прозвучал особенно громко. В ее голосе слышалась давняя горечь.

– Эджарва, – сказала она.

Девушка на троне бесстрастно наблюдала за ней.

– Нет, подожди, – торопливо поправила себя Оранна. – Это я была Эджарвой. Ты была Оранной. Мы поменялись местами. Помнишь?

Девушка прикрыла иссохшие веки и снова открыла глаза, будто ящерица.

– Я была Оранной, – сказала девушка скрипучим голосом. Голос ее был полон холода и знакомой Ксорве тяжести. Будто железо. – Я была Аммарве. Я была Сервен. Я была Наджад. Я была Квенной. Я была Анахрай…

Она сделала паузу и снова моргнула.

– Я Командующий Легионами, Рыцарь Хаоса, Надзиратель Поглощенных Миров. Я то, что ушло, и то, что грядет. Но вы знаете меня, а я знаю вас. Эджарва. Ксорве. Чего вы ищете?

Оранна так и не пришла в себя. Ксорве придется пройти через это в одиночку.

– Я смиренно прошу Неназываемого о милости, – сказала она. – Я ищу знания. Знания о настоящем. Прошу прощения…

Невеста на троне смотрела на Ксорве немигающим взглядом.

– Ты вернулась ко мне, моя возлюбленная Ксорве, – сказала она. – Ты вспомнила о своем долге. Тому, кто мне служит, пророчество будет дано безвозмездно. Что ты хочешь узнать?

Это было бы так просто. Принять предложенное и не думать о том, что от тебя попросят взамен, но Ксорве уже наигралась в эту игру. Она больше не последовательница Неизвестного. Ее преданность нужно было заслужить.

– Нет, – сказала Ксорве. – Я не служу тебе.

Оранна вздрогнула, и Ксорве физически ощутила всплеск недовольства и недоумения Неназываемого. – Я… я пришла сюда как просительница. С почтением. Но не для того, чтобы служить. Невеста на троне молчала.

– Я… – неуверенно продолжала Ксорве, – я предлагаю честный обмен. Я дам слово. Чего ты попросишь за это знание?

– Твое слово ничего не стоит, – отрезала невеста, сидящая на троне.

Внутри словно распахнулись створки колодца паники, но Ксорве не позволила себе поддаться страху. Она не собиралась слепо давать клятву, но не стоило даже пытаться обмануть Неназываемого. Оранна и Эджарва попытались, и в конце концов бог предъявил права на обеих.

Возможно, если она добровольно решит снова служить Неназываемому, это будет не так уж плохо. Нет, нет смысла лгать самой себе. Провести всю жизнь, выполняя волю невесты на троне, будет так же одиноко и бесцельно, как работать на Сетеная. Вместо пустой комнаты во дворце – пустая могила в горах в окружении иссохших сестер.

Но иначе она никогда не узнает, куда инквизитор Канва забрала Шутмили. Другого выхода нет.

Прежде чем Ксорве успела что-то ответить, заговорила Оранна.

– Я стану ее поручителем, – сказала она. Ксорве потрясенно посмотрела на нее. Глаза Оранны все еще были мокрыми от слез, но выражение ее лица было твердым и мрачным. – Не сомневайся в моей преданности. Я позабочусь о том, чтобы долг был выплачен полностью.

Повисла долгая пауза. Невеста на троне как будто не собиралась это обдумывать. Она сидела, словно кукла, неподвижно и с отсутствующим видом.

– Что это значит? – спросила Ксорве. Шепот казался ей уместнее, хотя невесты все равно могли ее слышать.

– Это значит, что ты мне должна, – ответила Оранна, отчеканив каждое слово.

– Что именно?

– Клятву на крови, – сказала Оранна. – С твоего дозволения, Неназываемый и Невыразимый.

Ксорве не нужно было спрашивать, что это значит. Она и так это помнила. Клятва на крови – это символ, вырезанный на коже, знак, подтверждающий серьезность намерений. Клятва не была необратимой: обещание можно было нарушить, но за этим следовала расплата.

– Да будет так, – сказала невеста на троне. – Произносите свои обеты.

– Ну что ж, – Ксорве повернулась к Оранне, на лице которой играла легкая улыбка. – Чего ты хочешь? Я не позволю тебе вскрыть меня, как ты поступила с Ушмай и остальными.

Оранна засмеялась.

– Ты ведь так и не поверила, что они сделали это добровольно? Я не хочу твоей смерти, Ксорве. Ты куда полезнее для меня живая. Очень хорошо. От тебя мне нужна, скажем так, услуга. Задание. Три дня службы – от рассвета первого дня до заката третьего. Стандартная формула.

– Но только не сейчас, – возразила Ксорве. – Я должна вызволить из темницы Шутмили. – Едва ли это сработает, но если все получится, она сможет заставить себя работать на Оранну. Три дня – ничто по сравнению с годами, отданными Сетенаю.

– Прекрасно, – сказала Оранна. – Три дня службы, но не ранее чем пройдет один месяц.

Оранна все еще слабо улыбалась. У Ксорве скрутило живот, как будто она посмотрела вниз с высоты. Неужели – неужели – Оранна планировала это с самого начала?

Но отступать было некуда.

– Хорошо, – сказала Ксорве. – Я согласна.

Она вытянула левую руку. От пореза, который она нанесла себе в лавке Морги, не осталось и следа. Это был чистый холст.

– Что мне нужно произнести? – она переводила взгляд с Оранны на тронную невесту, чувствуя подступающее раздражение. – Я не знаю слов.

– Мы что, ничему тебя не научили… – начала Оранна.

Невеста поднялась с трона и спустилась к ним. Ксорве и Оранна сразу же замолчали.

Невеста уверенно сжала вытянутую руку Ксорве. Ксорве заставила себя стоять прямо, не выдавая трепета. Пальцы мертвой девушки на ощупь напоминали сухие ветви. Ее хватка не ощущалась, но вырваться было невозможно.

С огромным усилием Ксорве перевела взгляд на лицо невесты.

Она была чуть ниже Ксорве. Клыки в уголках ее рта казались не больше ядрышек миндаля. И хотя ее глаза давно истлели, в глазницах светился спокойный холодный ум. Ее взгляд пронзил плоть и кости, разобрал Ксорве на части, рассмотрел каждую крупицу ее тела и разума и в точности запомнил все недостатки.

Невеста сжала руку Оранны другой ладонью. Вокруг них затянувшейся петлей сгустилось присутствие Неназываемого.

– Ваше соглашение засвидетельствовано, – сказала невеста.

Тыльную сторону ладони Ксорве пронзила резкая боль, как от жала осы. От костяшек пальцев к запястью вел небольшой надрез, словно невидимая рука чертила на нем скальпелем. Боль постепенно усиливалась, и на коже появился знак, черный на сером. Ксорве невольно дернулась, и капля крови скатилась к большому пальцу.

Утешало то, что Оранна испытывала то же самое. Когда все закончилось, невеста посмотрела на обрубок искалеченного пальца Оранны, как учительница, проверяющая работу прилежной ученицы, а затем отпустила ее.

Жжение быстро прошло. На их руках был вырезан одинаковый символ. Он был написан старым геральдическим шрифтом, который, как и многие другие, Ксорве так и не научилась читать.

– Что там написано? – спросила она.

Оранна улыбнулась.

– Клятва.

– Кажется, все верно, – откликнулась Ксорве, задумавшись о том, как скоро и сильно она об этом пожалеет.

– Теперь говори, – сказала невеста. – Что ты хочешь узнать? За три дня службы я дарую три вопроса.

Над первым Ксорве не нужно было долго думать.

– Где Канва Шутмили? – спросила она.

– Ее держат в Могиле Отступницы, – ответила невеста. Следом пришло видение, словно с разума Ксорве сорвали пелену, впустив луч сизого света. Она увидела серую крепость квадратной формы в окружении волн.

– Где находится Могила Отступницы?

Невесте не требовались слова. Теперь Ксорве знала, – словно знание всегда жило в ней, – где найти тюрьму. Крепость стояла на острове в заливе Карадун, в нескольких милях от побережья Карсажа. Теперь отыскать туда дорогу было так же просто, как вернуться в Тлаантот. Даже проще, потому что путь домой теперь был заказан.

– Мне нужно незаметно пробраться туда. Как она выглядит изнутри? – спросила Ксорве.

Сизый свет стал ярче, в нем растворилась окружавшая их тьма, тонкие силуэты мертвых невест и сама Ксорве.

Совсем как в былые времена, когда Ксорве произносила пророчество. Теперь она понимала, что видит воспоминания давно умершего вора. Она проследила его путь до берега острова, увидела его глазами, как забраться по утесу к подножию крепости. Ворота охранялись, но там был заброшенный лаз – теперь она ясно его видела, – и вор проник внутрь, не попавшись никому на глаза. Стоило им оказаться внутри крепости, как она тут же выучила все этажи и комнаты, балконы и черные лестницы. Теперь Ксорве знала план Могилы Отступницы так, будто выросла там.

Видение оборвалось внезапно, отшвырнув ее обратно во тьму тронного зала.

– Что случилось с вором? – спросила она.

– Тому, кто служит, пророчество будет дано безвозмездно, – сказала невеста.

Три вопроса были израсходованы. Но, скорее всего, ответ на последний вопрос Ксорве бы не понравился.

Она все еще приходила в себя после видения. Зато рука, похоже, перестала кровоточить. Им нечего больше здесь делать. Ксорве мечтала снова увидеть солнечный свет.

– Неназываемый, – с надеждой в голосе сказала Оранна. Кажется, она оправилась от шока после встречи с сестрой. Сердце Ксорве сжалось. – Мне о многом нужно спросить.

– Тогда оставайся, – сказала невеста. – Отдыхай. Тебе приготовлено место здесь.

Лицо Оранны слегка омрачилось. Ксорве не сомневалась, что остаться в пещере – значит отказаться от всех своих планов.

– У меня остались незаконченные дела во внешнем мире, – сказала Оранна. – С твоего позволения.

– Ты получишь ответы в должное время, – сказала невеста.

– Я столько всего могу сделать, – продолжала Оранна. – Если ты поделишься своим знанием. Мои подозрения о Белтандросе почти подтвердились – ты не привязан к этому месту, о Неназываемый, – ты можешь снова ходить по владениям смертных, если тебе будет угодно… если ты вспомнишь…

Невеста ничего не сказала. Оранна пристально посмотрела на нее, затем склонила голову.

– Я понимаю. В должное время.

И, к невыразимому облегчению Ксорве, они покинули Святилище Неназываемого.

23

Имперский ящик для ножей

На седьмом этаже ниже уровня моря Канва Жиури стояла над трупом. Морг в Могиле Отступницы был оплетен вязью серебристых символов, похожих на морозные узоры на стекле – они поддерживали в помещении прохладу, которую трудно было представить в подвале под водой. Жиури всегда забывала, как это было неприятно, и теперь жалела, что не захватила с собой шаль.

Тело Дарью Малкхаи выглядело еще хуже, чем когда его извлекли из мира Предтеч. Щеки и глаза провалились, кожа выцвела и напоминала мокрую древесину с вкраплениями льда. Два адепта Бдения склонились над ним, будто морские птицы, которые вот-вот примутся его клевать.

– Воскресите его, – приказала Жиури. Бдение уже подтвердило, что это возможно. После смерти страж вел себя чрезвычайно покладисто. Сняв перчатки, адепты положили обнаженные правые ладони на лоб и грудную клетку. Напряжение, полупрозрачная вспышка света, привкус ржавчины во рту – и Дарью Малкхая с всхлипом втянул в себя воздух.

Одно за другим веки медленно приподнялись, обнажив мутные, белесые глаза, будто он закатил их.

Жиури ждала, наблюдая, как он с трудом пытается вдохнуть.

– Зачем он это делает? – спросила она. – Ему не нужно дышать.

– Привычка при жизни, – равнодушно ответил Бдительный.

– Я-я не вижу, – пробормотал Малкхая. Его тело дергалось, будто вздрагивая, но холодные мышцы окоченели. – Я не вижу, что со мной…

– Успокойтесь, Страж, – сказала Жиури. – Все хорошо. – Она оглянулась на адепта Бдения. – Он узнает меня? Мы уже говорили.

– Едва ли, – отозвался адепт.

Жиури снова представилась. Как только Малкхая понял, что находится в присутствии высокопоставленного лица, он заметно успокоился.

– Инквизитор… мой адепт… с ней что-то случилось… – начал он.

– Да, – сказала Жиури. – Не волнуйтесь. Она здесь, у нас.

– Она в безопасности? – спросил Малкхая. Невидящие глаза распахнулись.

– Я видела ее сегодня утром, – сказала Жиури.

Шутмили сидела в камере, по-прежнему непокорная.

Но она, несомненно, была в безопасности.

– Печально признавать это, Страж, – продолжала Жиури, – но я поняла, что недостаточно хорошо знаю Шутмили. Вы ведь работали с ней?

Мертвец хрипло выдохнул.

– Да.

– Вы были вместе в Пустом Монументе, – сказала Жиури. – Вы уже рассказали нам о том, что случилось.

Но меня интересует вот что: насколько я понимаю, Шутмили пожертвовала собой, чтобы спасти вас, когда вам угрожал ошаарский некромант.

– Да, – подтвердил он. – И я стыжусь этого. Она не должна была меня спасать. – Без передышки он мог произнести лишь несколько слов. По всей видимости, эта беседа переполнит чашу терпения Жиури: ее выдержка уже порядком пострадала при разговоре с Шутмили.

– Это было… напрасно, – сказал он. – Я не заслужил ее жертвы.

– Да, это очень печально, – сказала Жиури. – Но кажется, в этом кроется корень наших нынешних проблем. Я хочу услышать все подробности. Это может подсказать нам выход.

Мертвый страж, то и дело запинаясь, рассказал все. Жиури порадовало одно: когда жизнь Малкхаи оказалась под угрозой, упрямая племянница сразу же уступила. Добросердечная – вся в отца.

– Она в безопасности? – спросил Малкхая, когда Жиури закончила допрос. – Правда?

– Да, совершенно точно, – сказала Жиури.

– Ах, – сказал он. – Хорошо. Я рад. Я рад.

Он успокоился, закрыл глаза и перестал дышать. Жиури кивнула, и Бдение разорвало связь.

Под покровом ночи Ксорве и Оранна подлетели к Могиле Отступницы со стороны моря. Остров-тюрьма казался притупленным серым шипом, торчавшим из вод залива Карадун, словно большой палец утопленника. За ним на горизонте вырисовывался силуэт столицы, размытый огнями.

– Вот мы и на месте, – сказала Оранна. – Имперский ящик для ножей.

– Я удивлена, что ты все еще здесь, – заметила Ксорве. – Думала, ты исчезнешь, как только мы выйдем из Святилища.

Ксорве не очень хотелось, чтобы Оранна сопровождала ее в Могилу Отступницы, но ей пришлось признать, что со вторым пилотом лететь было удобнее.

Оранна загадочно улыбнулась.

– Клятва на крови не отменяет наше первоначальное соглашение. Мое обещание помочь все еще в силе. Ты избавила меня от Белтандроса. И я это не забыла.

Оранна отнюдь не была открытой книгой. Проще всего было считать, что она все время обманывает. Сетенай назвал ее лгуньей. И всегда в этом есть злой умысел. Но что может выиграть Оранна, обманув Ксорве сейчас?

– И ты хочешь защитить свои интересы, раз я у тебя в долгу, – сказала Ксорве. Только так она могла объяснить себе поведение Оранны. Символ на руке почти зажил. Совсем не больно, если не сгибать пальцы. – Карсажийцы убьют меня, если поймают. Ты не получишь свои три дня от трупа.

– Я бы не была так уверена, – сказала Оранна все с той же улыбкой.

Расслабиться в присутствии Оранны, особенно когда она говорила подобные вещи, не получалось, и Ксорве непроизвольно не выпускала ее из поля зрения. Хотя она все равно не смогла бы расслабиться, учитывая то, что ждало ее впереди.

Они летели очень низко, едва не касаясь поверхности волнующегося моря. Ксорве то и дело вздрагивала, чувствуя соленые брызги на лице. Свет они погасили. Если специально не присматриваться, заметить катер с башни невозможно.

– Ты когда-нибудь была в Карадуне? – спросила Оранна из-за штурвала.

– Нет, – ответила Ксорве. Попытки Оранны завести разговор, как ни странно, успокаивали. Зачем вести светскую беседу с кем-то, кого собираешься заколоть или предать?

– Жаль, – заметила Оранна. – Прекрасное место. Полная противоположность Дому Молчания. Теплая погода, изысканная еда, искусство, мода, музыка… главный минус – карсажийцы.

От мыслей о Доме Молчания у Ксорве внутри все перевернулось – то же самое произошло с ее разумом при попытке представить себе Оранну, интересующуюся музыкой и модой. Она отбросила эти мысли, сосредоточившись на волнах и крепости, которая росла перед ними.

На горизонте показалась береговая линия. Оранна нахмурилась, затем резко развернула катер, подняв тучу брызг, пока они огибали высокую волну.

– Что ты делаешь? – крикнула Ксорве, вцепившись в поручень.

– Возьми штурвал, – бросила Оранна, все еще хмурясь. – Не приближайся к берегу.

Ксорве послушалась, а Оранна перегнулась через борт, вытянув руку над водой. Теперь Ксорве разглядела огоньки, мерцающие под водой, будто это была вереница медуз.

– Обереги в море, – сказала Оранна. – Охранный периметр внутри периметра. Мы не сможем проскочить на катере.

– И что нам делать? – спросила Ксорве.

– Понятия не имею, – ответила Оранна. – Как только мы пересечем границу периметра, все стражи в крепости придут в боевую готовность. А стоит им заметить катер, как они поймут, что мы нарушители.

– Возможно, в городе мы сможем украсть карсажийский катер, – заметила Ксорве. – Это поможет?

– Если Неназываемый позволит, – с сомнением ответила Оранна.

– Тогда можно уничтожить периметр или обезвредить его, а еще…

– Возможно, – сказала Оранна. – Когда я обрету полную силу. Но все равно на это уйдет много времени. Я не осуждаю карсажийцев за Квинкуриат, хоть это и извращение. Вместе можно добиться куда большего, чем в одиночку. Смертная плоть так хрупка.

– Мм, – пробормотала Ксорве. Даже если довериться Оранне, это займет слишком много времени. Остается только надеяться, что Шутмили сумеет продержаться, но за день может случиться что угодно. – Это всего в паре сотен футов от нас. Я легко проплыву такое расстояние. К тому же сейчас тепло.

– Что? – переспросила Оранна.

– Я отправляюсь одна. Я хорошо умею пробираться украдкой. Ты можешь заколдовать меня так, чтобы не заметили стражи? Ну, скажем, превратить меня в невидимку? – предложила Ксорве.

Оранна разрывалась между неодобрением и любопытством. Знакомый взгляд, но Ксорве не сразу вспомнила, что подмечала его у Сетеная и Шутмили. Возможно, в глубине души все маги такие.

– По-твоему, магия – это просто набор инструментов? – сказала Оранна. – Ты хоть представляешь, сколько лет учебы, сколько трудностей, сколько молитв и жертв… У меня есть власть над мертвецами, над царством смерти. Я чрезвычайно опытный некромант. И я не могу превратить тебя в невидимку.

– Готова поспорить, что это реально, – заявила Ксорве.

– Нет, – отрезала Оранна, – будь я на пике сил, что совсем не так, я бы, пожалуй, смогла навсегда превратить тебя в стекло, но ты вряд ли это оценишь. Или же я могла бы волшебным образом отвести от тебя чей-то взгляд, но…

– Но?

– Я ничего не могу сделать с охраной на таком расстоянии. Однако охранный периметр работает не так, как взгляд смертных. Он реагирует на определенные параметры – теплую кровь, биение сердца, – и, думаю, я смогу помочь тебе обмануть его, хотя бы на время. Но я не уверена, что этого хватит на обратный путь.

– Разберусь ближе к делу, – сказала Ксорве. Если бы она оглядывалась перед каждым прыжком, ее бы здесь не было. Опыт подсказывал ей, что ничего никогда не идет как задумано, а значит, любая стратегия отступления не имела смысла.

– И тебе это не понравится.

– Я справлюсь, – сказала Ксорве.

Отплыв подальше, они обогнули остров. Ксорве сняла верхнюю одежду и застегнула ремень поверх нижней рубашки. Все-таки жаль, что она не взяла с собой хороший меч. Если Сетенай и заметит это, его передернет от бессмысленности ее жеста. У нее было два хороших охотничьих ножа, и если все пойдет по плану, они ей даже не понадобятся.

– Лучше держись за поручень, – посоветовала Оранна, приложив ладонь к груди Ксорве. – Будет больно.

Сначала она ощутила холод. Пока Ксорве больше волновал физический контакт, чем боль. Но затем озноб начал проникать в ее кости, вгоняя ледяные иглы в сердце и легкие. Зачем она доверилась Оранне? С самого начала это было ошибкой. Оранна убивала ее, вытягивая тепло из ее тела, – Ксорве пыталась дышать, судорожно втягивая в себя воздух, но легче не становилось. Холод огромными когтями терзал ее внутренности. Ксорве постаралась вырваться и схватиться за нож, но одеревеневшие руки не слушались и беспомощно повисли. Ее накрыла паника.

В конце концов Оранна отпустила ее. Ксорве окружала влажная жара летней ночи в Карсаже. Она схватилась за перила обеими руками, и ее стошнило.

– Ты… ты не шутила, – пробормотала она, когда снова смогла говорить. – Это было чертовски больно.

– Ну, я тоже не наслаждалась, – заметила Оранна. – Живая плоть – ужасный материал для работы. Зато это помогло. Ты легко пройдешь сквозь периметр.

Сглотнув, Ксорве кивнула. Она не чувствовала никакой разницы, так что придется поверить Оранне на слово. Внезапно с тревогой вспомнилось, как они с Шутмили играючи обвели Моргу вокруг пальца.

– Ну что же, мы едва ли увидимся снова, – заметила Ксорве. – Ничто не помешает тебе улететь, как только я спрыгну.

Оранна улыбнулась.

– Я же говорила: я дала тебе свое слово. А ты мне – свое.

– Ага, – отозвалась Ксорве. Ей пришло в голову, что клятва не будет ничего стоить, если Оранна не сможет ее найти.

– Зачем мне обесценивать собственные вложения? – продолжала Оранна. – Кроме того, мало кому удавалось сбежать из Дома Молчания. Нам нужно держаться вместе. – Ксорве была уверена, что последней фразой она хотела ее позлить, и это сработало. – Мы… в каком-то смысле… сестры, согласна? – улыбка Оранны ослепляла.

– Ты послала свою сестру на смерть, – заметила Ксорве.

– Эджарва поступила так, как хотела, – сказала Оранна. – Я буду кружить вокруг острова на катере.

И тебе лучше поверить в то, что я не вру, потому что я не понимаю, как иначе ты собираешься выбраться. Когда доберешься до Шутмили, подведи ее к окну и подай сигнал.

Вода оказалась на удивление холодной, но ветер был мягким, а волны спокойными. С легкой тревогой Ксорве проплыла мимо первой цепочки огоньков, но ничего не почувствовала. Свет не изменился. Возможно, это ничего не значило, но это обнадеживало. Оглянувшись через плечо, Ксорве увидела черный силуэт удаляющегося катера на фоне синего ночного неба.

Она пересекла еще два периметра – по-прежнему без приключений – и добралась до мелководья. Она лежала на животе в воде и смотрела на крепость. Берег представлял собой полоску гравия у подножия крутой скалы. У причала была пришвартована пара лодок, а к вершине вела лестница, выбитая в скале, заметная только при лунном свете. По причалу ходили два стража, то и дело пропадая из поля зрения, но их сапоги громко стучали по доскам, заглушая шепот волн.

Она наблюдала за ними, не выходя на берег. Один из стражей внезапно замер, будто что-то заметив. Она затаила дыхание, не решаясь посмотреть в его сторону. Минута, две, три – а потом стражи продолжили патрулирование.

В конце концов она прокралась к подножию скалы. Здесь было куда опаснее. Стоит ей подняться достаточно высоко, укрыться будет невозможно.

Голые ноги скользили по узким и влажным от брызг ступеням. Ветер насквозь пронизывал через мокрую одежду. Отсюда она легко могла видеть стражей на причале. Она поднималась, а они ходили взад-вперед.

Она не знала, что ее ждет на вершине скалы. Если она там кого-нибудь встретит, ей придется разобраться с ним, прежде чем поднимется тревога. А если их будет двое?

Скорчившись на верхней ступени, она прислушалась – донесутся ли разговоры, шаги, дыхание? Но не услышала ничего, кроме морского рокота и шелеста сухой травы на ветру.

Никакой охраны. Здесь были только огромная крепость, затмевавшая небо, высокая внешняя стена, и забытый подземный проход, на существование которого она так надеялась.

Лестница на склоне холма, произнес предательский голос в ее голове. Дверь в камне. Ты идешь на смерть, Ксорве. Есть только две неизбежности, понимаешь? Голод и смерть. Это единственное, в чем можно быть уверенной.

Пригнувшись, она проползла вдоль края скалы. Стража стояла у главного входа в крепость и на стенах, но здесь, в траве, она могла хоть как-то укрыться. Проход находился на дальней стороне, там, где скала разрушилась до такой степени, что почти сливалась со стеной. Ксорве пару раз чуть не сорвалась, пытаясь до него добраться. Забавно было бы проделать весь этот путь и погибнуть, сорвавшись в море.

Лаз был заставлен досками, но они разбухли от воды и через них было легко пробраться. Сложнее было сделать это тихо, но, кажется, никто ничего не услышал.

Узкий проход вел вверх и был наполовину забит рыхлым гравием, который скользил и рассыпался под ногами. Раз или два она едва не упала, и оставалось только надеяться, что ее не увлечет лавиной. Гравий скатывался вниз, к выходу, и падал в море.

Впереди показался чуть более широкий проход, а затем дверь, запертая с другой стороны. Ксорве просунула нож в щель и потихоньку отодвинула защелку. Петли печально скрипнули, дверь открылась, и Ксорве оказалась в задней части кладовой, полной бочек и коробок. Морской бриз исчез. Здесь пахло пылью и несвежим кофе. Спрятавшись за гигантскую бочку с оливковым маслом, Ксорве перевела дыхание. Если видение, полученное в Святилище, не врет, значит, она на первом этаже, и здесь находятся каюты охранников, архивы и тому подобное.

Ксорве проскользнула мимо бочек к двери кладовой. Та оказалась незапертой, поблизости никого не было.

Первый этаж был почти пуст. Ксорве мучительно размышляла, как ей пройти через открытую дверь кухни, но внутри никого не оказалось, кроме юноши, вяло намывавшего пол. Он даже не поднял голову.

Ксорве, никем не замеченная, миновала несколько этажей – административные помещения, библиотеку, личные кабинеты инквизиторов и комнаты Квинкуриата. Здесь было куда больше охранников, но они патрулировали с равными интервалами, и спрятаться от них не составляло труда. Были здесь и обереги, начертанные на дверных рамах и вырезанные на досках под видом безобидных украшений. Сетенай научил ее распознавать и избегать их.

Подождав, пока пройдет очередной патруль, Ксорве снова бросилась в коридор, откуда вела лестница на следующий этаж. Он был последним. Если верить вору, именно там находилась тюрьма.

Шутмили была здесь, чуть выше, осталось совсем немного – рукой подать. Нервы Ксорве, и без того натянутые как струна, начали сдавать. Что, если она опоздала? Ведь Шутмили так долго сопротивлялась. Что, если она уступила?

Спрятавшись в нише, Ксорве попыталась успокоиться. Думать о посторонних вещах во время задания недостойно профессионала. Пропустив еще один патруль, она бросилась к лестнице.

С лестницами всегда непросто, а с этой было трудно вдвойне. Несмотря на усилия, идущий всегда открыт для обзора с одной из сторон. Укрыться можно было только на небольшом пятачке на самом верху, там, куда через стрельчатое окно проникал серый луч лунного света.

Наверху оказался еще один коридор. Обереги и печати здесь были открыто начертаны на стенах, вырезаны на каждой доске. Ксорве ощутила их давление: низкий, едва слышный гул, рассеянный свет, сгустившийся воздух.

Обереги никак не реагировали на присутствие Ксорве. Оставалось надеяться, что чары Оранны все еще действуют.

Ксорве не впервые была в тюрьме. Она примерно знала, чего ожидать: бормотания, криков, даже пения. Но здесь единственным звуком, нарушающим тишину, был слабый гул печатей, как будто звенела пыль, и откуда-то тянуло сквозняком.

Охранников она не заметила. Возможно, решено было не оставлять заключенным потенциальных жертв.

Укрыться было негде: здесь были только десятки закрытых дверей. Шутмили могла оказаться за любой из них, но Ксорве нужно было торопиться. Звать Шутмили было слишком рискованно. Ксорве подумала: может, ей стоит выкинуть что-нибудь в стиле Талассереса, например, отпереть все двери и сбежать с Шутмили, пока будет царить хаос? Но по ряду причин это могло плохо кончиться.

Она пошла дальше по коридору, гадая, когда же кончатся двери.

По мере того, как она шла, шум сквозняка становился все громче. Может быть, кто-то оставил окно открытым, и оттуда дул ветер с моря?

Но это было не море. В сквозняке слышался шорох песка: Ксорве почудилось, что она снова оказалась в Море Безмолвия, коридор превратился в каньон, и в пустыне собиралась песчаная буря.

Ксорве оглянулась. Лестница пропала из виду, позади были только бесчисленные ряды дверей.

Шум все нарастал и превратился в грохот, хотя ветер казался мягким: он легко обдувал кожу Ксорве и спутывал пряди волос. Впереди – ничего, кроме дверей, и коридор, простирающийся все дальше и дальше.

Ксорве подумала: Какого черта! Разумеется, это было бы слишком просто, поэтому везде так пусто. Вот дерьмо.

Повсюду одинаковые двери. Здесь можно было запереть целый город. Она перешла на бег.

Словно в ответ ветер усилил свой напор. Страх может быть полезен, говорил Сетенай. Но этот страх больше напоминал туман – густой, тошнотворный, парализующий.

В конце концов, коридор уперся в стену из голого камня. Ксорве остановилась в десяти футах от нее. Она не могла отвести взгляда от стены, как от хищника, вот-вот готового броситься на добычу. В пустом пространстве таилась неясная угроза. Ксорве оказалась в ловушке – в этом тупике были только она и жуткий рев пустынного ветра. Туман становился все гуще, он подавлял всякое сопротивление и замедлял ее реакцию.

Стена изменилась, но при этом осталась прежней. Барьер превратился в туннель, перед ней открылся проход. Ветер завывал в туннеле, и кто-то шел ей навстречу, будто в кошмарном сне. Кто-то, одетый в белое, с опущенной головой, шагал против ветра, целеустремленный, непоколебимый, неумолимый.

Это был адепт Бдения. Мир вокруг растворился, и она почувствовала, что падает.

24

Не благословление и не проклятие

– Пленница в заточении, Инквизитор, – сообщил адепт Бдения. – Боюсь, допрос не дал результатов.

Канва Жиури отмахнулась.

– Меня едва ли интересует, что она скажет в свое оправдание. Этого мне хватило в Тлаантоте. Жаль, что мы не взяли ее сразу, но враждовать с Белтандросом Сетенаем было бы неразумно. И вы бы тогда пропустили все веселье от наблюдения за тем, как захлопывается ловушка.

Бдительный кивнул. Жиури не знала, может ли адепт квинкурии веселиться в принципе, но ей определенно понравилось планировать операцию: она удостоверилась, что путь к лазу чист, снизила уровень безопасности, одурачив незваную гостью, и убедилась, что та благополучно добралась до старого тюремного уровня, где адепт Бдения расставил ловушку.

– Дайте мне знать, если она что-нибудь скажет, – сказала Жиури. – У нее не слишком развитая психика, но теперь, лишившись защиты Сетеная, она может стать сговорчивее.

Она отпустила Бдительного, заказала кофе с печеньем и вызвала Шутмили к себе в кабинет. Последняя попытка воззвать к разуму.

– Прошу, – сказала Жиури племяннице. – Присаживайся. Угощайся печеньем. Кстати, в составе его мед из поместья Канва. Ты, наверное, голодна.

В этом Жиури не сомневалась, так как именно она приказала стражам сократить паек Шутмили. Раз уж Шутмили решила сопротивляться, послаблений она не получит.

– Все хорошо, спасибо, – ответила Шутмили, хотя Жиури заметила, что она не сводит с тарелки глаз.

– Между нами, – начала Жиури, – тебе не кажется, что пора уже покончить с этим глупым бунтом?

Моргнув, Шутмили скромно сложила руки на коленях, подальше от печенья.

– Боюсь, я несколько потеряла счет времени. Разве мы куда-то спешим?

Большинство магов из Школы Мастерства были жалкими забитыми созданиями, которые пытались всем угодить. Жиури не нравилось, как держится Шутмили, но она заставила себя рассмеяться.

– Ну, особенной спешки нет, – сказала она, – но мы уже потратили достаточно времени, вызволяя тебя из разных бед, согласна?

Молчание.

– Я знаю, что ты сомневаешься насчет Квинкуриата, но уверяю тебя, иметь призвание – совсем не так плохо, – продолжала Жиури. – Это дар – знать, что ты находишься именно там, где нужно, делая то, что тебе суждено делать.

– Вы именно так относитесь к Инквизиторату, тетя Жиури? – вежливо спросила Шутмили.

– Конечно, – ответила та. – Все дело в работе. Ты будешь намного счастливее, когда займешься подходящей работой. Совсем как я.

– Но вы не верите в это, – заметила Шутмили. – Вам кажется, что вы совсем не такая, как я.

Шутмили явно не осознавала, что Жиури оказывает ей большую милость, позволяя общаться на равных. Внутри Инквизитора росло желание дать ей пощечину. Но вместо этого Жиури улыбнулась, как будто услышала детскую шутку.

– Ну, не во всем, – сказала она.

– Все станет гораздо проще, если я присоединюсь к квинкурии Лучников, правда? – спросила Шутмили. – Ни одного мага за четыреста лет безупречной родословной, и тут появилась я. Это усложняет жизнь. Я понимаю. Если я стану Пятым Лучником, вы сможете стереть мое имя из родословной Канва.

– С твоей стороны это довольно несправедливо, – заметила Канва. И довольно эгоцентрично. – В Квинкуриате ты будешь счастлива и успешна. Это почетная должность. А сейчас твое положение только вредит всему роду, а ты явно несчастна.

– Да. Вы желаете мне только лучшего, – откликнулась Шутмили. – Я так и поняла.

– Я хочу помочь тебе, – сказала Жиури. – Конечно, ты молода, а принимать судьбоносные решения всегда нелегко. Но все пройденные тобой тесты говорят, что ты станешь исключительным адептом квинкурии. Растратить такой талант попусту – просто оскорбление Девятерых.

– Осторожно, – предупредила Шутмили. – Это не талант. Не благословление и не проклятие, но долг.

– Риторика, – бросила Жиури. Для Шутмили поздновато изображать благочестие, но в эту игру могут играть двое. – Как бы то ни было, уклоняться от исполнения долга – тоже оскорбление Девятерых.

– Если бы Девятерых правда заботили наши поступки, люди вели бы себя лучше, – сказала Шутмили с тончайшей, как отблеск на панцире жука, улыбкой. – Если бы я стала еретичкой, вы бы и глазом не моргнули. Вы так отчаянно пытаетесь навязать мне Квинкуриат, что вас даже не беспокоит вопрос: а не принесу ли я с собой скверну?

– И что за жизнь, по-твоему, ждет тебя за пределами Квинкуриата? – спросила Жиури. Шутмили попала в точку, и это разозлило ее – Жиури считала, что от религии есть толк только в ряде случаев, но это не то, в чем можно признаться в приличной компании, и ей не нравилось, что Шутмили видит ее насквозь. – Ты же не думаешь, что они отпустят тебя? Больше никаких экспедиций с Исследовательским управлением. И что тебе остается? Преподавание в Школе Мастерства? Станешь прославленной наставницей и умрешь от магического истощения. Ты правда этого хочешь?

– Почему бы и нет, – ответила Шутмили. – И всегда можно устроиться на корабельную службу, правда, это не решает проблему магического истощения.

Жиури оставалось надеяться, что это шутка. Корабельная служба была бы пустой тратой талантов Шутмили.

– Ты правда думаешь, что тебе понравится жизнь на военном корабле?

Шутмили пожала плечами.

– Я уверена, что начальство найдет мне наилучшее применение.

Жиури подавила рык и заставила себя успокоиться. Все козыри были у нее на руках. Шутмили может развлекаться сколько угодно, но совсем скоро она узнает, что не стоило делать Канву Жиури своим врагом.

– Но ведь они уже нашли, – мягко сказала она.

– О, да, – протянула Шутмили. – Я стала бы превосходным адептом квинкурии, я знаю. Но это единственное, от чего я могу отказаться, и, честно говоря, это чувство мне очень нравится.

– Да, – сказала Жиури, – в этом я не сомневаюсь. Можно убедить жертву, что ей удалось сохранить ее жалкие секреты, что она выиграла, что она в безопасности. Но в Могиле Отступницы было много тюремных камер, а у Жиури было много уловок, и Шутмили понятия не имела, что там спрятано.

Ксорве пришла в сознание, чувствуя себя так, будто в череп ей вбили гвозди. Ее даже не связали, но она была раздавлена из-за ужасной слабости. Она не могла пошевелиться и не видела ничего, кроме рассеянного света. Уши заложило, будто она опустилась на дно глубокого пруда.

Вокруг раздавался свист ветра, скребущегося о бетон. Постепенно она расслышала голоса.

– …привели меня сюда?

Здесь была Шутмили! Невзирая на обстоятельства, сердце Ксорве подпрыгнуло. Она пыталась повернуться и найти ее взглядом, но тело не слушалось, и даже глаза не желали открываться. Что бы с ней ни сделали, это пройдет не скоро.

– Я подумала, что тебе стоит подышать воздухом, – ответил женский голос. Ксорве не сразу поняла, что это была Канва Жиури.

– Как предусмотрительно, – откликнулась Шутмили.

– Ну, – радостно сказала Канва, – внутри сложно принять правильное решение. И мне нравится море, а тебе? Я верую в Мару, ту, от кого все берет свое начало.

– Ведет свое начало, – поправила ее Шутмили. Ксорве никогда не думала, что ее настолько обрадует чья-то ужасная педантичность. Она снова безуспешно попыталась открыть глаза.

Канва засмеялась неприятным смехом.

– Много воды утекло с тех, пор как я сдавала экзамены в Инквизиторат.

Ветер не утихал. Ксорве ощутила во рту привкус моря. Нужно заставить себя пошевелиться. Если она сможет добраться до Шутмили…

– Перейдем к делу, – сказала Канва. – Ты думаешь, что в том, что касается Квинкуриата, у тебя есть какой-то выбор. И тебе нравилось держать нас всех в подвешенном состоянии. Но мое терпение подошло к концу, и тебе пора осознать, как на самом деле обстоят дела.

– Я все прекрасно понимаю, – сказала Шутмили. – Вам не удалось добровольно уговорить меня согласиться на слияние, и мы подошли к той части, где начинаются угрозы. Но моя смерть ничего вам не даст. Вам нечего мне предложить, и вы не можете ничего у меня отобрать. Конечно, этот разговор рано или поздно должен был подойти к концу.

– Думаю, ты захочешь выслушать меня, – сказала Канва.

Звук шагов по бетону стал громче, к Ксорве кто-то спускался.

– Благодарю, адепт, если вы не возражаете… – сказала Канва.

Ксорве кто-то поднял и понес наверх по небольшой лестнице. Их было, по крайней мере, двое. Они не вели себя нарочито грубо, но с тем же успехом они могли тащить балку.

– И приведите ее в чувство, – велела Канва. С глаз и ушей Ксорве как будто сняли восковую печать. Теперь она могла видеть, где находится, но легче от этого не стало.

Это была крыша Могилы Отступницы – плоская серая площадка высоко над серой морской гладью. Ветер здесь был еще сильнее и холоднее, он проникал под рубашку, впиваясь в кожу. Два адепта Бдения держали ее под мышками – словно два стальных обруча обвились вокруг ее грудной клетки. Канва Жиури прислонилась к парапету. Воротник ее плаща был поднят от ветра. Рядом с ней со спокойным и невозмутимым видом стояла Шутмили, как будто по собственной воле сопровождала тетю на морской прогулке.

Ксорве пыталась окликнуть ее, но губы не слушались. Глаза Шутмили округлились, но выражение лица осталось прежним: на нем застыло неудовольствие, как будто перед ней был червяк, но она так привыкла к червякам, что начала разочаровываться в их свойствах.

– Я знаю, что Инквизиция – ваше призвание, тетя, – сказала Шутмили, – но вы никогда не подумывали о театральной карьере?

– Если бы твой отец знал, насколько ухудшились твои манеры, он бы заплакал, – довольно беззлобно отозвалась Канва. Она подошла к адепту и Ксорве и посмотрела на нее так, будто проверяла свежесть фрукта перед покупкой.

Если бы Ксорве могла вонзить клыки в Канву, она бы так и сделала, но ее тело оставалось совершенно неподвижным. Сердце мерно билось. Разум кричал и стучал по решеткам, но тело не чувствовало ни гнева, ни даже страха.

– И что все это значит? – спросила Шутмили. Она не стала подходить ближе: вообще-то, она даже не сдвинулась со своего места у парапета.

– Она пыталась пробраться в Могилу, – сказала Канва. – Я пытаюсь решить, что нам с ней делать.

– А-а-а, – протянула Шутмили. – Ясно.

– Я рада, что тебе все ясно, – сказала Канва, вернувшись к Шутмили. – Мы можем обойтись без лишних проблем. Я всего лишь прошу тебя обдумать мои слова.

– А в противном случае без проблем не обойтись, – подхватила Шутмили. – Да вы и впрямь божья избранница, Жиури.

– Я служу в соответствии с моими способностями, – благочестиво заметила Канва. Затем она повернулась к Ксорве с улыбкой на губах, похожей на оскал шакала. Так обычно ведут себя более молодые и менее опытные, те, кто еще не знает: нельзя показывать врагу, что он проиграл.

Шутмили зло рассмеялась – как будто льдинки зазвенели.

– Давайте проверим, правильно ли я все поняла, тетя. Если я поступлю так, как вам нужно – приму слияние, стану служить своей стране, очищу родовое имя, – тогда вы отпустите Ксорве?

– Разумеется, – сказала Канва. – Она не причинила нам особого вреда. Нет нужды быть слишком мстительными.

Ксорве мрачно осознала, к чему все это ведет. Все хорошо, сказала она себе. Все будет хорошо. Я всегда знала, что это временно. Это не могло продолжаться вечно.

– А если я буду упорствовать… – продолжала Шутмили.

– Инквизиторат никогда не посмотрит сквозь пальцы на того, кто склоняет наших адептов к скверне, – сказала Канва. – А на тебя возлагали столько надежд. Вдвойне обидно.

– Если я поступлю не так, как ты хочешь, ты накажешь ее, – перевела ее фразу Шутмили.

– Как ты правильно заметила, наказывать тебя было бы неразумно, – сказала Канва. – Тем более, ты моя племянница. Но я не верю, что ты настолько оторвана от мирских дел, как пытаешься нас убедить.

Канва ни за что не отпустит Ксорве. Об этом и мечтать не стоит. Даже если Шутмили сразу сдастся, для Ксорве все будет кончено. Ей удалось чуть приподнять голову, и она попыталась поймать взгляд Шутмили, чтобы та все поняла.

– Кажется, тебе нравится иметь выбор, – сказала Канва. – Что ж, такова цена выбора, который делают взрослые люди в реальном мире. Я могу дать тебе немного времени на размышление.

Не слушай ее, думала Ксорве. Не делай этого. Она лжет тебе.

Шутмили не сводила с Канвы глаз.

Не делай этого. Не делай этого, Шутмили. Как только ты примешь слияние, она сможет делать со мной что угодно, а тебе будет уже все равно.

– Не нужно, – в конце концов произнесла Шутмили. – Я выбрала.

Канва расцепила сложенные руки и на секунду позволила себе насладиться победой. То ли она не заметила стиснутые челюсти Шутмили, то ли не осознала, что происходит.

– Нет, – сказала Шутмили. – Мне жаль, но нет.

Облегчение затопило Ксорве, как будто она опустилась в горячую ванну. Костяшки пальцев наконец-то начали подергиваться.

– Она обещала помочь мне и бросила меня, – будничным тоном произнесла Шутмили. – Я была счастлива до нашей встречи. Ни о чем не задумывалась. Она убедила меня уйти, а затем бросила. Она разрушила мою жизнь. Я ничем ей не обязана.

Больно, но правда. Обещания и добрые намерения Ксорве ничего не стоили. Она бросила Шутмили из чистого эгоизма, следуя за мечтой Белтандроса Сетеная о власти. Той было куда лучше до этого.

Можешь сколько угодно ненавидеть меня, только не сдавайся, подумала Ксорве.

Канва посмотрела на нее.

– Что ж, если так…

По знаку Канвы адепты Бдения высоко подняли Ксорве и поднесли к парапету. Ксорве даже извиваться не могла. Самое большее, на что она была способна, это согнуть пальцы.

– Можно просто сбросить ее вниз, – предложила Канва.

Адепты Бдения перенесли Ксорве к просвету в парапете – между крышей Могилы Отступницы и морем не осталось преград.

– Я не хочу, чтобы она страдала, – сказала Шутмили. Теперь Ксорве не видела ее лица, но голос ее не изменился. – Однако если иного выбора не дано, то я предпочитаю жить.

Ксорве раскачивалась как приманка на крючке. Пульс участился, как будто сердце наконец-то осознало опасность. Пелена начала спадать. Ксорве могла двигать запястьями и лодыжками, но пользы от этого не было. Канве остается лишь приказать адептам разжать руки – и на этом все закончится.

Ксорве всегда думала, что умрет в хаосе сражения, и надеялась, что в тот момент она не будет этого осознавать. Но то, что происходило, было не так уж и плохо. Правда не так уж и плохо. Восемь украденных лет и один короткий полет в пропасть.

– Шутмили, – сказала Канва. – В глубине души я восхищаюсь твоим упрямством. Правда. Но ты произносила имя этой девушки во сне неделями. Ты действительно дашь этому случиться?

– Вы никогда не думали завести хобби помимо работы? – спросила Шутмили. – Кажется, вам не помешает отдушина. Вы начинаете видеть заговор там, где его нет.

Оттащив Ксорве от края, адепты принесли ее туда, где стояли Канва и Шутмили, и отпустили. Ноги ее тут же подкосились, и она шлепнулась на бетон.

Канва посмотрела на Ксорве сверху вниз и пнула ее в плечо носком ботинка.

– Ты знаешь, какой выбор ты должна сделать, Шутмили.

– И вы знаете мой ответ, – откликнулась та.

Канва вздохнула.

– Ты осложняешь жизнь окружающим, – сказала она. – Ты сказала, что не хочешь, чтобы она страдала. Адепт!

Один из адептов подошел ближе. Его маска казалась дырой в небе.

И тут оцепенение резко прошло, к Ксорве вернулась подвижность, хотя она не могла встать. Что-то удерживало ее на месте, но не веревки. Что-то крутилось вокруг запястий и лодыжек, кожу начало покалывать, снова наползало оцепенение. Что-то ползучее обмоталось вокруг ее шеи, прижав голову к бетону.

– Хватит! – крикнула Шутмили. – Скажите им, чтобы прекратили!

– Ты передумала? – уточнила Канва.

– Идите к черту, – бросила Шутмили.

– Шутмили, – прохрипела Ксорве, борясь с ползучим существом и паникой, которые слились воедино. – Не…

Инквизитор Канва посмотрела на нее – темный силуэт в луче солнечного света. Ксорве прорычала сквозь стиснутые зубы.

Никто ее не спасет. Псамаг показал ей, что это может продолжаться очень долго.

Канва кивнула адпету:

– Еще раз.

Ксорве почувствовала, как что-то извивается у нее в горле, выпрямляет ноги и щупальца, словно превращаясь во что-то еще. Хрипло дыша, она сжала зубы и почувствовала, как существо ползет вверх, к ее рту. Адепты Бдения стояли и смотрели, как она задыхается.

Существо протиснулось между губами, дыхание почти остановилось, перед глазами потемнело. Затем существо, извиваясь, уползло прочь по бетону, и Ксорве сделала судорожный вдох.

– Попробуйте что-нибудь другое, – предложила Канва.

Один из Бдительных опустился на колени рядом с Ксорве и положил руку ей на лоб.

Ксорве глубоко вздохнула. Прохладный воздух обжигал рот. Не слушай ее, повторяла она про себя, как будто Шутмили могла прочесть ее мысли. Не нужно. Вспомни, как я тебя бросила. Она не решалась заговорить вслух – вдруг Шутмили решит, что она умоляет о пощаде или помощи.

Затем весь мир заслонила ужасная сияющая боль. Ксорве превратилась в безглазое, безголосое, безымянное существо – единый распутанный клубок сознания, оголенный и растворяющийся в огне. Она умирала, она уже была мертва – ни одно смертное существо не могло пережить такую боль.

Перед глазами она видела лишь маску адепта Бдения – будто один гигантский глаз, – а затем мир рассыпался клочьями пепла.

Ксорве услышала собственный крик. Она распростерлась на полу, руки и ноги были раскинуты, словно ее выставили на всеобщее обозрение.

Когда зрение вернулось, она увидела, что адепт Бдения держит в руках ползучую тварь – нечто членистоногое, но извивающееся, будто огромная сороконожка. Та пыталась высвободиться, то скручиваясь, то разворачиваясь. Спереди у нее были щупальца, похожие на изогнутые рога. Адепт по очереди ущипнул их кончиками пальцев в перчатках, а затем довольно буднично выкрутил.

– Шутмили… – сказала Ксорве. Стоило ей открыть рот, как она почувствовала, что ее шею сжимает еще одна шипастая ползучая тварь, лишая ее голоса.

Канва подошла к Шутмили.

– Если я ошибаюсь и она правда ничего для тебя не значит, то почему она здесь?

– Понятия не имею, – ответила Шутмили. И она не лгала. – Видимо, она отправилась за мной по своей воле, – замешкавшись на мгновение, Шутмили продолжила: – Тетя. Она не сделала ничего плохого. Нет причин ее мучить.

– Это полностью зависит от тебя, – заявила Канва.

– Жиури, – сказала Шутмили, не теряя самообладания. Ее глаза потемнели. – Отпустите ее.

– Ты знаешь, что должна сделать, – ответила Жиури.

– Хорошо, – сказала Шутмили. – Если вам так угодно.

Жиури не видела, что пальцы Шутмили медленно сгибаются и разгибаются, будто кольца дыма, а затем она сжала их в кулак.

Следом все пришло в движение. Шутмили развернулась на пятках, подпрыгнула и выхватила из ниоткуда клинок из посеребренного стекла, словно отломив кусок неба. Свет вспыхнул на клинке, будто брызги воды, – и с невероятной скоростью она вонзила меч в грудь одного из адептов Бдения. Он скорчился, громко хватая ртом воздух, и затих.

Другой адепт закричал, как раненый конь, и отступил, схватившись за грудь, словно пытался вытащить клинок. Его белая мантия потемнела – сначала покраснела, затем посерела, будто блестящие чернила разлились по воде. А затем он застыл статуей из серого камня.

Вытащив меч из груди мертвого адепта, Шутмили повернулась с отсутствующим, будто у лунатика, выражением лица и взмахнула рукой. Статуя разлетелась на осколки.

Все это заняло не более секунды. Небо над их головами забурлило и закрутилось в замкнутую спираль. Облака устремились в эпицентр, словно учуяли кровь. Небесная гладь начала собираться в складки и кружиться.

– Шутмили… – начала Канва. – Что ты творишь…

Ксорве приходилось видеть жестокие расправы и их последствия. Но то, что последовало дальше, больше напоминало побоище во сне, видение, кошмары воспаленного разума. Она не понимала, что происходит. Язык Верховного инквизитора Канвы превратился в хрустальный маятник, из ее глазниц посыпались жемчужины. Стеклянное лезвие Шутмили единым ударом распороло ей живот – внутренние органы превратились в сверкающий драгоценный камень, вывалившийся из раны под собственной тяжестью.

Трудно было сказать, в какой момент умерла Канва Жиури и умерла ли она вообще. Ее тело было изуродовано трансформацией. Если бы не отсутствующее выражение на лице Шутмили, это можно было бы принять за игру. В воздухе вокруг нее мерцали темные спирали, и Ксорве вспомнилось: Зинандур пытается найти путь обратно в миры смертных. Я могу стать вратами, через которые она вернется.

Ксорве плевать хотела на богиню-дракона, ее волновало, переживет ли это Шутмили. Тело протестовало, но она смогла перевернуться на живот и приподняться. Она не знала, сколько времени это заняло – секунды, минуты, часы?

Зато с Канвой точно было покончено. Неузнаваемое тело на крыше было усыпано драгоценными камнями, раны покрыты золотом. Шутмили неподвижно стояла над ней, тяжело дыша. Стеклянный меч валялся на бетоне – в какой-то момент она, казалось, решила использовать только руки. Ее окружали призрачные щупальца, которые колебались при каждом движении.

Ксорве села. Ей хотелось, чтобы Шутмили повернулась к ней и сказала что-нибудь – пусть даже «Уходи, Ксорве» – что угодно, лишь бы увериться, что это по-прежнему Шутмили.

Шутмили открыла рот, но так ничего и не произнесла. Ее била дрожь. В конце концов, она, кажется, начала молиться.

Ксорве удалось встать на ноги, и тут она заметила движение на другой стороне крыши. Кто-то поднимался по другой лестнице. Белый халат, черная маска, голубой пояс – еще один адепт Бдения.

– Шутмили! – крикнула она. – Берегись!

Глаза Шутмили потемнели, и она подобралась.

Ксорве бросилась к стеклянному мечу и схватила его. Чувство равновесия почти полностью вернулось к ней. Она не позволит Шутмили сражаться в одиночку, пусть даже против такого врага от нее немного пользы.

– Отступница, – сказал адепт. Его голос был искажен невообразимой болью. Он шел, спотыкаясь и прижимая руку к груди, прикрывая призрачную рану.

При звуках его голоса изуродованное тело Канвы пошевелилось. Оно неожиданно проворно поползло в сторону Шутмили, выворачивая конечности так, как они никогда не сгибались при жизни, – и, наконец, встало. Позади, будто кишки, волочились нити жемчуга.

– Она моя, – сказала Ксорве и бросилась вперед.

Такая схватка была ей куда понятнее. Все тело Ксорве ныло, форма и вес стеклянного меча были непривычными, но зато перед ней был враг, которого можно ударить, отбросить, сразить. Воскрешенная была медленной, неповоротливой и полусформированной, и хотя Ксорве не была уверена, что ей удастся ее упокоить, она хотя бы понимала, что делает в каждое мгновение боя. Это ничем не напоминало сражение между Шутмили и Бдительным.

Ксорве уже видела дуэль магов, но Сетенай и Олтарос были политиками, и у них были зрители. В этом же сражении не было ничего показного. Ни один не пытался переубедить другого. Они стояли лицом к лицу, молча, едва шевелясь, не сводя глаз друг с друга. Отступление было невозможно. Малейшее проявление слабости означало смерть.

Где-то в крепости находились еще два адепта Бдения. Ксорве и Шутмили нужно разобраться с врагами до их появления и до того, как Шутмили перейдет грань.

Ксорве ударила Канву в плечо. Клинок скользнул по перламутровой поверхности под странным углом, и не успела Ксорве снова замахнуться, как что-то ударило ее под ребра, и Шутмили закричала.

Труп Канвы ударил ее в живот. Золотые когти на ее руках были острыми, как ножи. Воскресшая вытащила обагренные кровью когти и вонзила их снова. Где-то на периферии сознания Ксорве ощутила боль, голова закружилась. Она продолжала сопротивляться, бешено рубила стеклянным мечом, но мир сузился, в глазах потемнело, меч выскользнул из рук, и она рухнула.

25

Стекло и пепел

Неназываемый позволяет многое, но не допустит нарушения условий сделки, сказала себе Оранна, когда над Могилой Отступницы занялся рассвет. Предательница, обманщица, убийца – да, она становилась ею, когда это было необходимо, но никогда не нарушала обещаний. И не собиралась отказываться от услуги, обещанной ей Ксорве.

И все же… она всю ночь кружила на катере, как нервный стервятник, примеряясь к туше острова-тюрьмы. Теперь солнце взошло, запас топлива почти иссяк, рано или поздно ее обнаружат. Проводить время в карсажийской тюрьме не входило в ее планы. Если Ксорве не подаст сигнал в ближайшие несколько минут, ей придется улететь.

Удовлетворенная этим объяснением, она устроилась за штурвалом. Мгновение спустя ее едва не сбил с ног жуткий яростный крик. Она уловила его не ушами, а внутри себя – так же, как услышала шепот Неназываемого.

О боже, подумала Оранна. Она убила адепта квинкурии.

Она тут же заложила вираж в сторону тюрьмы. Теперь уже нет смысла беспокоиться об оберегах – в глазах охраны это едва ли будет приоритетом. Крики все продолжались, превращаясь то в яростные вопли, то в бессловесный плач.

При приближении к Могиле Отступницы стало ясно, что дела обстоят куда хуже. Некоторые виды магических пожаров были видны за мили, они будто столпы пепла перед тем, как вулкан исторгнет свой яд.

Раз или два Оранна видела, как маг намеренно выжигает себя. Большинство тех, кто дожил до взрослого возраста, научились сдержанности, осторожно расходовали собственные ресурсы, производили тщательные расчеты, чтобы соотнести свои усилия с желаемым результатом. Однако порой кто-нибудь решал, что желаемый результат – это гигантский взрыв, и цена уже не имела значения.

Крики внезапно оборвались.

Одновременно с этим двигатель катера начал кашлять. Оранна проверила датчик топлива и выругалась: стрелка циферблата опустилась почти вровень с нижним делением. Через несколько минут корабль рухнет с неба, и было только одно место, где она могла бы приземлиться.

Что же, решение приняли за нее. Она всегда питала слабость к необычным ситуациям.

Неназываемый и Невыразимый, если сегодня меня ждет смерть, знай: я не забыла о нашей сделке, подумала она. Она вспомнила тишину, молчаливых девушек, выстроившихся в почетный караул, собственную сестру на престоле во тьме. Я твоя.

Небо над Могилой Отступницы мерцало. В воздухе висела выжженная и маслянистая дымка. Крыша тюрьмы была искажена до неузнаваемости – зеркальная гладь и шипы чередовались, напоминая лепестки роз вокруг соцветия. Эти лепестки усеивали трупы, некоторые были живописно расчленены. Тело одного из адептов квинкурии пронзил каменный шип, его ноги свисали над полом, мантия развевалась на ветру.

В эпицентре разрушения на последнем сохранившемся в первозданном виде участке крыши стройная девушка в белом стояла на коленях над искалеченным телом, которое могло принадлежать Ксорве.

А, подумала Оранна. Ага.

Она посадила ставший бесполезным катер и выпрыгнула из него. В воздухе ощущался заряд недавней смерти, под ногами – источник силы. Она не могла отделаться от мысли о том, как легко было бы отказаться от самоконтроля, позволить этой силе пробраться в нее, позволить своим клеткам обратиться в пепел. Кажется, тяга к самосожжению была заразной.

Канва Шутмили посмотрела на нее. Ее глаза были черными и пустыми. Лицо и мантия залиты кровью, скорее всего, чужой. Сила поднималась из нее, как дым. Оранна внезапно вспомнила о природе покровительницы Шутмили.

Если бедная девочка одержима, это станет непредвиденным осложнением, как бы Оранне ни было любопытно встретить Дракона Карсажа во плоти.

– С кем я говорю? – спросила Оранна. Нет смысла ходить вокруг да около.

– Уходи, – сказала Шутмили.

Все еще смертная. Очень близка к тому, чтобы перейти грань, но держится крепко. Как треснувшее стекло, которое в любой момент может рассыпаться. Отступница без особой нежности относилась к своим сосудам.

Оранна не успела ответить – девушка на земле дернулась, сипло вздохнув. Ксорве походила на труп, но ее тело все еще вздрагивало, выражая непокорность, которая и отличает живую плоть от мертвой материи.

– Я не могу ее вылечить, – сказала Шутмили. Она дрожала и не сводила глаз с Оранны, словно не решаясь опустить взгляд. – Ничего не осталось.

Живот Ксорве был вспорот, будто на нее накинулось дикое животное, рубашка потемнела от крови и гноя.

– Я остановила кровотечение, – продолжала Шутмили. – Но я не могу…

– Ты уже подошла к самому краю, – сказала Оранна.

– Я никуда без нее не уйду, – заявила Шутмили.

– Если ты попытаешься ее поднять, твою грудную клетку разорвет, – сказала Оранна, решив не упоминать о том, что они все равно не смогут никуда улететь. – Только этого мне не хватало. Сядь. Я посмотрю, чем смогу помочь.

Церковное воспитание Шутмили принесло свои плоды – она послушно села посреди трупов и уставилась в пространство. Слава богу, ее научили не задавать вопросов.

Оранна опустилась на колени перед телом Ксорве. Жалко снова испачкать эту красивую накидку в крови. Ксорве еще дышала, но Оранна чувствовала возмущение разорванных тканей и растерзанных органов, тело с трудом справлялось с потерей крови. Оранна прикусила губу. Она никогда не изучала медицину. Любые ее действия могут только ухудшить положение.

Ксорве слабо застонала, будто все больше отдалялась от собственного тела. Шутмили дернулась. В кончиках ее пальцев вспыхнула сила – Оранне это напомнило цветные пятна, какие видишь, зажмурив глаза в солнечный день.

– Даже не думай, – сказала Оранна. Попытайся она использовать магию сейчас – и либо ее сердце взорвется, либо из нее выберется Дракон, либо и то, и другое.

Никакой реакции. Оранна никогда не умела общаться с молодежью.

– Не будь дурой, – продолжала она. – Тебе нужно, по крайней мере, поесть перед тем, как что-нибудь попробовать.

– Я знаю, – сказала Шутмили. – Разве ты не можешь…

– Я дам ей легкую смерть, если понадобится.

– Нет, – сказала Шутмили. Кожа вокруг рта у нее посинела и растрескалась, глаза заволокло пеленой. Она выглядела почти так же плохо, как и Ксорве, и ей становилось все хуже.

– Ты уверена? – спросила Оранна. – Раны живота мучительны. Это будет милосердием.

– Нет. – Еще один всплеск энергии издал треск и потускнел, пока Шутмили говорила. Оранна не стала настаивать. Злить ее – не лучшая идея.

Шутмили не должна была выжить после того, что она сотворила с тюрьмой и ее обитателями. Но, с другой стороны, Оранна не ожидала, что она сама переживет случившееся в Пустом Монументе. Догадываются ли карсажийцы, что они потеряли? Девушка уничтожила, как минимум, три пятых квинкурии, так что скоро они узнают наверняка, и шансы на побег сведутся к нулю. Инквизиторат в ближайшее время будет здесь, а Оранна тем временем застряла в ловушке посреди океана с самым опасным магом, с которым она сталкивалась с момента встречи с Белтандросом Сетенаем.

Перспективы отнюдь не радужные, но приходить в отчаяние Оранне было несвойственно. Осколок горного хрусталя, прижатый к ее груди, словно ледяное сердце, дарил ей силы, и было бы расточительством не использовать их. Еще расточительнее было бы дать Избранной невесте Неназываемого умереть вдали от дома.

– Давай я еще раз ее осмотрю, – предложила она. Шутмили склонилась над умирающей, будто хищник над жертвой. – Может, я смогу что-нибудь сделать или хотя бы поддержу в ней жизнь, пока ты не восстановишься.

Смерть была нежной – сухой песок и прохладная вода. Волны разбухли, разбились, отступили. Мысли и воспоминания ускользали, будто маленькие рыбки.

Не сразу до Ксорве дошло, что это был сон и что она должна проснуться. Она лежала на спине и чувствовала, как затягиваются ее раны. Кожа и плоть кипели, вставая на место.

Жгучее ощущение заживления сменилось предчувствием боли. Ксорве осторожно провела рукой под рубашкой. Кто-то перевязал ее. Если не шевелиться, совсем не больно. Она слышала шум ветра и волн и что-то, похожее на сдерживаемый плач.

Сглотнув застоявшийся во рту сгусток крови, Ксорве попробовала поднять голову. Мышцы затекли – но едва ли сильнее, чем после сна на каменном полу.

Неподалеку от нее, у подножия зазубренного бетонного шипа, свернулась калачиком Шутмили. Она зажимала рот и нос окровавленными рукавами, пытаясь приглушить рыдания.

Подглядывать казалось неприличным. Что, если Шутмили хочет побыть в одиночестве? Ксорве пыталась решить, что же ей сказать, но тут она неудачно повернулась и застонала от боли, прикусив губу.

Шутмили повернулась на звук, опустив рукава. Глаза опухли и покраснели от слез, лицо осунулось. Она молчала, губы подрагивали, и наконец Ксорве позвала ее по имени.

– Ксорве! – воскликнула Шутмили, садясь рядом. – Ты давно проснулась?

– Только что. Это ты меня исцелила? – спросила Ксорве, жалея, что не успела подготовиться к этому разговору.

– Мы с Оранной. С тобой все будет хорошо. Просто какое-то время будет сильно болеть, но это пройдет.

– Где мы? – Трудно было рассмотреть все, не шевелясь. Их окружала цепочка очень острых бетонных шипов, размером куда больше самой Ксорве.

– Все еще на крыше Могилы Отступницы, – объяснила Шутмили. Как и Ксорве, она смотрела на ближайший шип. – После того, как ты… после того, как я подумала, что ты… я на какое-то время потеряла контроль. Но в твоем катере закончилось топливо. Оранне пришлось приземлиться, чтобы не разбиться. Она… она сейчас осматривает тела.

– Как ты? – спросила Ксорве.

Длинная пауза.

– Боги хранят меня, Ксорве, – в конце концов произнесла Шутмили. – Ты видела, что я устроила.

– Да.

Шутмили прикусила губу, сдерживая дрожь.

– Смерть лучше осквернения, – сказала она. – Я собиралась сброситься с крыши, как только Оранна отойдет, а ты будешь вне опасности. Так было бы справедливо. Но я не могу заставить себя сделать это.

– Ну… хорошо, – сказала Ксорве, чувствуя себя каким-то очень тупым инструментом. – Ты же не хочешь умереть?

– Нет, не хочу, – сказала Шутмили. – Вот что хуже всего. Или… нет, хуже всего то, что я не особенно раскаиваюсь. Я ненавидела Жиури.

– Ее смерть меня не слишком расстроила, – сказала Ксорве.

– Но я убила ее, – сказала Шутмили. – И остальных. И мне это понравилось – то есть не само убийство, оно не вызывало никаких чувств, как будто просто срываешь цветы. Но я не могу отделаться от мысли, что это лишь доказывает их правоту.

– Насчет чего? – спросила Ксорве.

– Ну, что я… все это время… что бы я ни делала… – она несколько секунд с вызовом смотрела на Ксорве, а потом опять вытерла глаза рукавом.

– Послушай, – сказала Ксорве, – я знаю, каково это – жить с последствиями того, что ты сделала. Что бы ни послужило причиной.

– Я просто хотела бы ощутить вину, но я… Я не знаю, что мне для этого нужно было сделать.

– Я понимаю, – сказала Ксорве.

– Ты, наверное, думаешь, что я какое-то чудовище, – сказала Шутмили.

– Шутмили, – ответила она. – Если ты чудовище, то и я тоже. – И, не успев подумать о том, что она делает, она взяла Шутмили за руку.

Ксорве ожидала, что Шутмили отдернет ладонь от потрясения или смущения, но та этого не сделала. Они молчали, их руки по-прежнему соприкасались.

– Ты сможешь с этим жить, – сказала в конце концов Ксорве, не осмеливаясь посмотреть подруге в лицо.

– Надеюсь, – сказала Шутмили.

Долгая пауза. Пальцы Шутмили медленно разжались, и она провела большим пальцем по костяшкам Ксорве.

Не успела Ксорве как-то отреагировать, Шутмили отдернула пальцы. Приближалась Оранна.

– Ты проснулась, – заметила она равнодушно, как если бы Ксорве сделала новую прическу. – Тем лучше. У нас не так много времени. Думаю, речь идет не о днях, а о часах. Похоже, Шутмили не додумалась уничтожить охранников, когда они бежали отсюда.

– Прошу прощения, – кисло сказала Шутмили.

– Что сделано, то сделано. Скоро слухи дойдут до материка, если еще не дошли, и до наступления ночи здесь будет целая стая инквизиторов. Выбор у нас один – сражаться или сдаваться. Надеюсь, вам и так ясно, какой путь я выбираю.

Лицо Шутмили напряженно застыло.

– Возможно, вам двоим удастся уйти, если катер еще способен взлететь.

– Ты хочешь сказать, без тебя? – уточнила Ксорве. – Нет.

– Прошу тебя, – сказала Шутмили. – Они будут преследовать меня вечно. Но они забудут о тебе, если разберутся со мной.

– Нет.

– Ксорве, ты не должна этого делать. Ты не умеешь так сражаться.

– Я не могу так ходить. Но я больше не брошу тебя, – сказала она. Казалось, Шутмили на секунду испытала облегчение, и это обнадежило Ксорве.

– Тогда вы должны сдаться, – сказала Шутмили. – Вы обе. Скажите им, что я вас заставила.

Оранна засмеялась.

– Я видела, как твои соотечественники обращаются с заключенными.

– Если ты сбежишь и тебя поймают, смерть неминуема, – сказала Шутмили.

– Меня готовили к смерти, смерть была моим главным предметом изучения. Я не боюсь конца, – сказала Оранна, подводя черту под обсуждением.

– Ксорве? – в отчаянии произнесла Шутмили.

– Думаю, я провела достаточно времени с твоей тетей, чтобы понять, что карсажийская тюрьма мне не понравится, – сказала Ксорве. Она снова взяла Шутмили за руку, больше не переживая, что это увидит Оранна. – Нас троих готовили к смерти. Лучше мы выберем ее сами.

Через мгновение Шутмили кивнула.

– Что же, – сказала она. – Мне остается только порадоваться. Что мы здесь все вместе.

– Радуйся сколько влезет, – сказала Оранна. – А вот я зла. – Она ухмыльнулась. – Как известно, силы иссякают. Но не сейчас.

Оставив Ксорве отдыхать, Оранна с Шутмили отправились на разведку. Если карсажийцы рассчитывают взять их живыми и не станут заливать крышу Могилы Отступницы очищающим огнем, Оранна сильно осложнит им жизнь.

Они переходили от одного бетонного шипа к другому, возводя заграждения из осколков камней. Шутмили почти сразу же научилась это делать. Она и впрямь была очень способной. Оранна подумала, что приятно наконец-то иметь возможность доверять кому-то в работе.

Адепты квинкурии лежали рядом. Одна из масок сбилась, и Оранна успела увидеть лицо женщины едва ли старше ее самой, довольно светловолосой для карсажийцев, с россыпью веснушек. В конце ряда лежала груда драгоценностей, стекляшек и перьев, смутно напоминающая очертания тела.

– Этот особенно разозлил тебя, – сказала Оранна, указывая на кучу. Там лежали два настоящих бриллианта, каждый размером с глаз, и Оранна забрала их себе.

– Да, – сказала Шутмили, четко очерчивая линию. – Моя тетя.

– А-а-а, – протянула Оранна. – Семья.

Она оглянулась в поисках темы для беседы: она достаточно пожила в тишине и не намерена проводить свои последние часы в стоическом созерцании. Но прежде, чем она успела что-нибудь придумать, Шутмили задала вопрос:

– Чего ты хотела от Неназываемого? Я имею в виду, после того, как вы достигли бы беспрецедентного союза или как его там?

– О, ты знаешь об этом? – удивилась Оранна. Впрочем, теперь этого уже не случится, так что скрывать нечего. Ей нужно смириться с этим. – Почему ты спрашиваешь? Ищешь подход к Дракону Карсажа?

Шутмили выглядела шокированной, хотя эта идея не вызвала у нее явного отторжения.

– Нет. Ксорве рассказала мне. Мне кажется, это невозможно.

– Думаю, Пентравеccу это удалось. Но это что-то вроде детской мечты. Мы – Неназываемый и я – подчиним себе вечность, никогда не умрем. Как-то так.

Они обошли крышу, создав гирлянду оберегов среди разрушенных парапетов. Шутмили была очень изобретательным магом. Жаль, что у них никогда не будет возможности обменяться опытом.

– Я могла остаться в Тлаантоте, – сказала Оранна, следя за последней контрольной печатью. – Белтандрос был бы добр ко мне, пока я не умерла бы от магического истощения. Это было бы очень приятно. Полагаю, часть меня могла бы быть счастлива с ним. Считай, что это поучительная история, – добавила она. В конце концов, Ксорве и Шутмили все-таки держались за руки. Правда, им это не поможет. Боги не делают скидку на первую любовь, но, возможно, стоит насладиться этим чувством, пока еще есть возможность.

– То есть ты хотела бессмертия, – сказала Шутмили.

– О, да, это был грандиозный план. И я хотела посмотреть на его реакцию, – сказала Оранна. – Разве не забавно, что в итоге я оказалась здесь? После смерти Эджарвы. После стольких потерь. – Она заметила скептичный взгляд Шутмили. – Да, многое я разрушила сама. Мне всегда хотелось занять свое место в истории. Теперь я начинаю думать, что это было глупо.

– Я не виню тебя за желание жить, – сказала Шутмили, хотя было ясно, что она говорит не от чистого сердца.

Оранна пожала плечами.

– Ну, жизнь бывает разной. Наверное, мне стоило остаться в позолоченной клетке Белтандроса. Интересно, будет ли ему грустно узнать о моих сомнениях? Все, на этом мои тайны закончились. Остальные я унесу в могилу. Но ты действительно должна сказать что-нибудь Ксорве.

– Что? – спросила Шутмили. – Что именно?

– Да что угодно, – сказала Оранна. – Ой, не изображай из себя святошу. Я видела, как ты на нее смотришь. Я прожила в монастыре достаточно долго, чтобы понять, как это работает, и ты, конечно, достаточно умна, чтобы разобраться в своих чувствах. Хотя, признаюсь, у меня есть сомнения насчет Ксорве. В общем, говори или молчи, мы все равно умрем.

Наступила ночь. Ксорве почти удалось сесть – еще одна поза, в которой она ничего не могла сделать и чувствовала себя никчемной. Оранне каким-то образом удалось заснуть. Шутмили снова совершала обход.

Ксорве подумала, что у нее появился шанс свыкнуться со скорой смертью, но на самом деле она беспокоилась только об одном – вдруг Шутмили избегает ее?

В конце концов появилась Шутмили, неся с собой фонарь с катера. В его свете она выглядела уставшей, но не отчаявшейся.

– Ты еще не спишь? – сказала она, подойдя к Ксорве.

– Нет. А ты не устала?

– Я не хочу спать, – сказала Шутмили. – Послушай. – Она опустилась на колени рядом с Ксорве. – Извини за… ну… до этого, когда Жиури… что я так долго тянула. Я не знала, что делать. Понимаю, это звучит жалко. Но я так долго ее боялась, что не знала, смогу ли ее остановить.

Ксорве едва не рассмеялась.

– Все это время я думала, как мне извиниться перед тобой. Я подумала, что то, что ты сказала тете, – правда.

– Что именно?

– Ничего… – Нет, молчать нет смысла. Ей нужно знать наверняка. – Что ты была счастлива до нашей встречи и что я разрушила твою жизнь.

– Нет! – воскликнула Шутмили. – Нет, я просто говорила что попало… надеялась, что Жиури на это купится. – Она натянуто улыбнулась. – Ксорве, до нашего знакомства вершиной моего счастья было, не знаю, лечь пораньше спать.

– С этим я точно тебе не помогла, – заметила Ксорве.

– И все мои мысли при пробуждении были исключительно чисты. Так что нет. Не помогла, – на этот раз улыбка, спрятавшаяся за ее ладонью, как потайное лезвие, была неподдельной. За Шутмили водилась привычка бросить подобную фразу, а затем сразу сменить тему, не давая времени на обдумывание, но в этот раз она позволила словам повиснуть в тишине.

Ксорве наблюдала за ней, благодарная за возможность просто смотреть, сколько ей угодно, изучая детали, которые она видела раньше вскользь. Золотые крапинки в темных глазах Шутмили, длинный нос, твердый подбородок и ресницы, которые трепетали, когда она улыбалась, как сейчас. Небольшие ямочки в уголках губ.

– Сиди спокойно, – сказала Шутмили. – Не пытайся двигаться. Сейчас я тебя поцелую, и мне не хочется, чтобы твои швы разошлись.

Ксорве замерла.

Губы Шутмили были обветренными и сухими. Она вела себя несмело – возможно, никогда раньше не целовалась с девушкой с клыками. Сначала Ксорве еще способна была обратить внимание на подобную деталь, а потом – нельзя сказать, что она тут же забыла о своих ранах, врагах и о прочем, – но на мгновение все остальное исчезло вдали.

– Все хорошо? – спросила Шутмили, отстранившись на миг.

– Ага, – сказала Ксорве. Она поняла, что впервые за долгое время улыбается. – Можешь повторить, если хочешь.

И она повторила – на этот раз уже не столь осторожно. Шутмили провела ладонью по затылку Ксорве, слегка царапая и пропуская пряди между пальцами. Ксорве показалось, что ее аккуратно разобрали на части и собрали заново – и новая она получилась немного более сильной, смелой, цельной.

Ксорве наклонилась вперед, насколько позволяла рана, и уткнулась в шею Шутмили. Волосы за ухом, там, где расплелись косички, слегка щекотали нос.

– Что ты делаешь? – смеясь, спросила Шутмили.

– Ты приятно пахнешь, – призналась Ксорве.

– Ты уверена? Я вся в крови, – сказала Шутмили. Ксорве правда забыла об этом: через некоторое время это перестаешь замечать.

– Не это… – сказала Ксорве. Шутмили пахла, как обычно пахнут люди, – по́том, одеждой, мылом, – но почему-то это было правильно, хорошо и идеально. – Ты сама.

Несмотря ни на что, они проспали несколько часов, свернувшись на бетоне, под защитой паутины оберегов. Их разбудил голос Оранны, низкий и настойчивый, но без тени паники, – в панике не было смысла, они и так знали, что их ждет.

В небе сверкнули огни приближающегося корабля. Через несколько минут он будет прямо над их головой.

– Это «Спокойствие», – сказала Шутмили, подтверждая их догадки. Все трое сидели и смотрели, будто звездочеты в ожидании падающих звезд, которые разрушат мир. Делать было нечего. Ксорве радовало, что Шутмили держит ее за руку.

Фрегат приблизился и замедлился, пять огоньков вспыхнули и отделились от него – челноки окружили Могилу Отступницы. Сердце Ксорве замерло, когда она заметила, что они даже близко не подлетели к периметру, который создали Шутмили и Оранна. Все было напрасно. В каждом челноке находилась фигура в белой мантии и черной маске.

Затем свет стал ярче, и они услышали голос инквизитора Цалду, подчиненного Канвы Жиури. Он стоял на шестом челноке в окружении стражей, вооруженных арбалетами.

– Канва Шутмили, – его магическим образом усиленный голос донесся с неба. – Как видишь, мы окружили это место.

– Возвращайтесь домой, Инквизитор, – скучающим тоном велела Шутмили. Ксорве была впечатлена тем, что после всего пережитого она способна не только яростно кричать. – Разворачивайтесь и улетайте прочь. Вы все знаете, на что я способна.

– Ах да, – сказал Цалду. – Должен предупредить тебя: если ты будешь действовать необдуманно, квинкурия Мечников превратит Могилу Отступницы в стекло и пепел.

– Ложь, – сказала Шутмили. Ее голос чуть дрогнул, и Ксорве поняла, что это скорее надежда, чем уверенность. Призрачные фигуры на челноках определенно выглядели как адепты квинкурии. – Они бы не отправили за мной боевую квинкурию.

– Посмотри, что ты натворила, адепт Канва. Люди вроде тебя – вот зачем нам вообще нужно это оружие. Твоя тетя совершила ошибку. Она принимала все слишком близко к сердцу. Для нее ты была все еще девочкой.

– А разве это не так? – спросила Шутмили.

– Можно резать хлеб мечом, – сказал Цалду с уверенностью человека, который никогда не держал меч в руках. – От этого он не перестает быть оружием.

Ксорве заметила, как дернулась губа Шутмили.

– Что вам нужно, Цалду? – спросила она. – К чему эти разговоры? Отдайте им приказ и смотрите, как мы горим, если вам это угодно. Я не смогу вам помешать.

– Подойди спокойно, – сказал Цалду. – Уничтожь обереги и сдайся.

– Надеюсь, – сказала она, – вы не предложите мне все-таки присоединиться к квинкурии Лучников.

– Это уже не обсуждается, – отрезал Цалду.

Она вздохнула.

– Значит, предстоит суд, который будут вершить старые друзья моей тети, а затем арена. Инквизитор, неужели вы думаете, что я скорее предпочту встретиться с Сияющими Устами, чем расплавиться? По крайней мере, Мечники не станут тянуть.

– Если ты добровольно отправишься со мной, твоим друзьям ничего не будет угрожать, – сказал он. – Нам они не нужны. Мы дадим им возможность покинуть Могилу.

Сердце Ксорве сжалось в груди, когда она осознала, что может сейчас произойти.

– Нет! – не удержавшись, воскликнула она.

– Дайте мне подумать, – сказала Шутмили.

– У тебя есть пятнадцать минут, – ответил Цалду.

Шутмили встала на колени рядом с Ксорве.

– Я должна это сделать, – сказала она шепотом, подтверждая худшие опасения.

– Нет, – запротестовала Ксорве. – Я не позволю тебе. Не ради нас.

Шутмили улыбнулась.

– Опять собираешься меня выкрасть?

– Если потребуется, выкраду, – сказала Ксорве, хотя факты были непреложными: она не может двигаться и отсюда нет выхода. – Ты не можешь этого сделать. И, скорее всего, он лжет тебе. Он ни за что не отпустит нас.

– Если я не пойду с ним, он отдаст приказ Мечникам, и это точно станет концом для всех нас. Я хочу, чтобы у тебя был шанс. Остаться и умереть или уйти и выжить, как ты однажды сказала мне. Я хочу, чтобы ты выжила.

– Шутмили, ты же не всерьез…

– Всерьез.

– Не говори мне, что ты это заслужила. Это не так, – сказала Ксорве. – Ты не должна расплачиваться ни за смерть твоей гребаной тети, ни за смерть кого-то еще.

– Нет. Но это моя жизнь, – сказала Шутмили. – Она принадлежит мне, и я могу ее тратить, прожигать, проживать зря. А еще я могу ее отдать.

– Это нечестно… – сказала Ксорве.

– Я знаю. Ужасно, правда? – сказала Шутмили. – Это ведь ты могла пожертвовать собой. Постарайся не обижаться на меня слишком сильно.

– Но у тебя должен быть шанс. Просто шанс. И я хотела показать тебе мир.

Шутмили наклонилась и поцеловала ее, закрыв глаза.

– Я приняла решение, Ксорве. Извини. Я просто хотела попрощаться.

– Позволь мне отправиться с тобой.

– Ты и так будешь со мной.

Шутмили сообщила Цалду о своем решении, и он отправил к ней стражей, а она тем временем очищала периметр от оберегов. Челнок невероятно долго спускался к крыше Могилы Отступницы, и Ксорве вынуждена была просто смотреть на это. Она наблюдала за каждым шагом Шутмили к челноку, как будто могла протянуться сквозь время и удержать Шутмили в ее оборванном платье и с магическим огоньком в руках.

Шутмили поднялась на борт челнока, и стражи схватили ее. Ксорве вскрикнула, испугавшись, что они растерзают ее, но они всего лишь усадили ее, а затем челнок взмыл к фрегату. За ними с места сорвались челноки квинкурии и люк «Спокойствия» захлопнулся так же бесповоротно, как палач заносит топор.

Закрыв лицо руками, Ксорве опустилась на землю. Это было слишком тяжело.

– Они улетают, – сообщила сидевшая рядом Оранна. – Хотя я верю в обещания инквизитора не больше, чем ты. Не могут же они просто так отпустить нас. Это какая-то ловушка.

Ксорве ничего не сказала.

– Выбор сделан. Она была храброй, – сказала Оранна. – Но если ты и дальше будешь так стонать, я надену тебе на голову мешок. Ты сможешь поплакать попозже. Нужно срочно решить, что нам делать дальше.

– Мне все равно, – заявила Ксорве.

– Не будь ребенком, Ксорве, – сказала Оранна. – Когда кто-то жертвует ради тебя своей жизнью, меньшее, что ты должен сделать, – это попытаться извлечь максимум из подаренного тебе. Нам нужно подумать. Нам нужно… О, клянусь двенадцатью сотнями Неназываемых имен, что это за чертовщина?

Возмущение в ее голосе было столь интригующим, что Ксорве посмотрела наверх. В небе появился еще один корабль. Он держался выше и позади «Спокойствия» и был почти незаметен в полумраке. Ксорве узнала его: изящный корпус, белые, похожие на полумесяц, навесы.

– Это «Тысячеглазая», – недоуменно сказала она. – Корвет Сетеная.

– «Тысячеглазая», – откликнулась Оранна. – Ну что же, он никогда не был скромным. – Она вздохнула, проведя по лицу рукой: первый жест, выражающий усталость, за все это время. – Значит, полагаю, выбор все тот же – бежать или сражаться.

– Я не могу, – сказала Ксорве. У нее, пожалуй, хватит теперь сил подняться на ноги, но в душе ничего не осталось. Она не может сражаться с Сетенаем. Ничего не может сделать. «Тысячеглазая» быстро приближалась.

– Я не смогу победить его в честном поединке и не собираюсь бросаться из-за него в море, – заявила Оранна. – Все зря. – Она встала и отряхнула подол. – Значит, нам остается тактическое отступление. Есть места похуже, чем клетка.

Она помогла Ксорве подняться. На запястье вспыхнул символ клятвы. Ухватившись за руку Оранны, Ксорве встала на ноги, слегка пошатываясь.

– Ты же знаешь, что никогда не получишь от него того, чего хочешь, – заметила Ксорве, когда тень от «Тысячеглазой» накрыла разрушенную крышу тюрьмы.

– Придет время, когда это будет зависеть не от него, – сказала Оранна. – Он, знаешь ли, не всемогущ. Он очень старый и очень умный. Но у него есть свое слабое место. У всех оно есть.

В боковой части корпуса корвета открылся люк, и на крышу Могилы Предателя опустился трап. В дверном проеме, из которого лился свет, замер чей-то силуэт.

Оранна подняла обе руки, по-прежнему крепко держа Ксорве.

– Хорошо, дорогой, мы сдаемся.

– Отлично, – сказал Тал Чаросса. Он стоял на верхней ступени трапа, сжимая в руках арбалет размером больше, чем его собственное туловище. – Вы обе арестованы, и я советую вам не доставлять мне никаких гребаных проблем.

26

Трон и земная обитель

Тала не интересовал Карадун. «Тысячеглазая» была пришвартована над столицей Карсажа уже больше недели: Инквизиторат попросил Сетеная задержаться и помочь с расследованием, и по причинам, оставшимся для Тала загадкой, Сетенай согласился. Тал несколько раз пытался выйти в город пообедать, но без особого успеха. Сегодня ему всучили какой-то пирожок с маринованным чесноком, и он был уверен, что от него до сих пор воняет, несмотря на то, что, готовясь к сегодняшнему вечеру, он принял ванну со флердоранжевой водой и нанес пару мазков за уши.

Он не был выше таких мелочей, хотя и старался не думать об этом как о части стратегии, иначе это звучало довольно жалко. Он сходил в город к цирюльнику. Надел красивую рубашку и оставил верхнюю пуговицу незастегнутой. Он перестал носить сережки, которые ему подарил Сетенай, чтобы не выглядеть совсем уж отчаявшимся. Если смотреть на них по отдельности, это были разумные действия человека, контролирующего свою судьбу.

Он как раз расчесывал волосы, когда вспомнил, что не отнес Ксорве ужин. Она, как обычно, сидела, глядя немигающими глазами сквозь решетку камеры, как будто забыла, для чего нужны веки.

Как только Оранну препроводили в одиночную камеру на «Тысячеглазой», Сетенай оглядел Ксорве сверху вниз, пожал плечами и приказал Талу посадить ее в карцер. С тех пор она там и сидела. Сетенай почти все время проводил в городе с инквизиторами и едва вспоминал о Ксорве. Тал вызвался кормить ее, потому что… он мог бы утверждать, что хочет над ней посмеяться, но ему пришлось признаться себе, что им двигало не что иное, как сочувствие.

Он просунул в камеру поднос с хлебом и половиной порции чесночных пирожков. Не пропадать же добру.

Он ничего не сказал. Он уже знал, что оскорбления, как и проявления дружеского участия, не вызывают никакой реакции. Да и какое ему дело. Она подождет, пока он уйдет, поест и примется и дальше смотреть в одну точку.

Но сегодня, когда он повернулся, чтобы уйти, она заговорила:

– Тал. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Он по привычке рассмеялся.

– Ты ведь не думаешь, что я тебе что-то должен?

– Это вежливая просьба, – сказала она.

– Просят не так, – сказал он. – Что тебе нужно?

– В Карадуне есть печатные листы, в которых пишут обо всем, что случилось на этой неделе…

– Черт возьми, я знаю, что такое газета, невежа, – сказал Тал. – И что ты собираешься с ней сделать, соорудить себе шляпку?

– Она выйдет завтра. Сходи в город и принеси мне ее. Мне нужно знать…

– Я подумаю, – сказал Тал. – Если меня это не затруднит, – добавил он, потому что немыслимо было так просто уступать Ксорве.

Вернувшись на верхнюю палубу, он заглянул в кабинет – проверить, не вернулся ли Сетенай, – и посмотрел на себя в большое зеркало. Он хорошо выглядел. Он всегда хорошо выглядел. Он был симпатичным парнем.

Наконец прошел слух, что катер Сетеная вернулся на корабль. Пульс Тала, как обычно, предательски участился. Выждав в каюте какое-то время, которое он счел для себя приличным, Тал отправился на поиски.

Сетенай сидел в кабинете, сняв пальто и положив ноги на стол. Он все еще был одет в тлаантотский наряд. Его глаза были прикрыты – то ли в полудреме, то ли в размышлениях.

– Господин, – сказал Тал. – Как все прошло в городе?

– Талассерес, – сказал волшебник и указал на стул. Его интонации и взгляд были добродушно-сонными и даже, пожалуй, ласковыми, но это ничего не значило. Этот человек мог и на поминках выглядеть добродушно-сонным. – Очень утомительно. Карсажийцы начинают выводить меня из себя. Семья Жиури хочет, чтобы я пришел на казнь этого беглого адепта, и я не понимаю, как отказаться. А затем, полагаю, мне придется отдать дань уважения на похоронах Жиури – если останков хватит, чтобы ее сжечь, – и тогда, я думаю, мы вернемся домой. Тал даже не пытался скрыть облегчение.

– Да, я был уверен, что ты обрадуешься, – сказал Сетенай. – Как я понимаю, Ксорве так и не произнесла ни слова?

– Мм, – пробормотал Тал, удивившись вопросу. По непонятной ему причине он не стал упоминать о просьбе Ксорве насчет газеты.

– Странно, – заметил Сетенай устало, но без злобы, как было раньше. – Как ты думаешь, почему она это сделала?

Тал не знал, что сказать. Минуту спустя Сетенай достал пачку бумаг и принялся просматривать свои заметки, сделанные после встречи с Инквизиторатом, время от времени задавая вопросы Талу.

Ежедневные обсуждения у Сетеная были ужасно скучными, но Тал не возражал против того, чтобы сидеть в тихой каюте над городом, пока корабль слегка покачивается на ветру. И потом, голос Сетеная производил непередаваемое впечатление, даже когда он рассказывал о том, что Инквизитор Хрен-такой-то сказал Верховному Лорду Сякому-то.

А затем Сетенай провел рукой по коротким завиткам на затылке Тала, и тот сразу забыл все, что тот говорил. Сетенай засмеялся и предложил им перейти в спальню.

– Прошло много времени, – пробормотал Тал, надеясь, что Сетенай не услышит, потому что это было почти равнозначно признанию в том, что Тал по нему скучал, а это, в свою очередь, почти намекало на некие обязательства.

– И правда, – согласился Сетенай, обнимая его. Он снова засмеялся, и звук его смеха разливался в груди Тала. Тал нащупал дверную ручку и ввалился спиной в спальню, больше не заботясь о том, похож ли он на человека, который контролирует свою судьбу, или на самом деле он дурак с подгибающимися коленями и наполовину расстегнутой рубашкой.

Он почувствовал, как замер Сетенай, и обернулся, хотя какой-то мерзкий голос в его голове уже злорадствовал: А я предупреждал, Талассерес.

И, конечно же, в комнате была Оранна, сидевшая на подоконнике. Будь она кошкой, ее хвост мотался бы туда-сюда от удовольствия, но поскольку она была просто ужасной стервой, то она улыбалась.

Эта улыбка говорила: я знаю о твоей флердоранжевой воде, новой прическе, красивой рубашке. Я знаю все, что ты сделал, чтобы попасть сюда, Талассерес Чаросса, и хочу, чтобы ты понял: мне даже не нужно стараться, чтобы быть лучше тебя.

Сетенаю понадобилось больше времени, чтобы смириться с неизбежным. Он отпустил Тала и влетел в каюту, бормоча заклинание и пытаясь отыскать перчатки. Тал почувствовал знакомый привкус крови в гортани, когда воздух начал гудеть.

Оранна держала одну из перчаток двумя пальцами и улыбалась. Другую она уже надела на левую руку. Сетенай, должно быть, оставил их по глупости в своей комнате. Хорошо, что Реликварий был там, где всегда – запертый в сейфе в хранилище корабля.

– Добрый вечер, Белтандрос, – сказала она.

Сетенай застыл на месте. Треск энергии в воздухе утих, но не полностью, он клубился внутри и вокруг мага, все более заостряясь.

– Оранна, – сказал он. – Какой приятный сюрприз.

– Спасибо, – сказала она, болтая ногами.

– И как, во имя Благородных Мудрецов, ты выбралась из одиночной камеры?

– Не хочу ставить твою охрану в неловкое положение, – заявила Оранна. На Тала она даже не смотрела. – Возможно, тебе стоит выбирать их за какие-то другие качества, а не только угодливость?

Оранна встала с подоконника, шурша подолом, и натянув вторую перчатку, разгладила ее.

– Прошу, не делай резких движений, – сказала она. – Я просто хочу поговорить. – Она застыла в изящной позе, не приближаясь, и не сводила с Сетеная глаз.

– Если бы ты собиралась поговорить, ты бы не надела это платье, – заметил Сетенай.

Кроме перчаток, на ней было длинное шелковое платье винного цвета. Тал не увидел в нем ничего особенного, разве что оно было дорогое, но, опять же, его не очень интересовали подобные вещи.

– Ты всегда так галантен, Белтандрос, – протянула она. – Давай обсудим это в твоем кабинете.

Она прошла мимо – ее взгляд едва скользнул по Талу, словно он был невзрачной подставкой для ног, – и заняла кресло мага у камина. Сетенай последовал за ней.

Тал ничего не сказал и остался на месте. Подниматься на ноги не было смысла. Как только они исчезли из поля зрения, он свернулся на полу, обхватив колени руками.

Этого следовало ожидать. Единственное, в чем он не сомневался – так это в том, что вселенная была просто неспособна дать Талассересу Чароссе передышку. Ему и без того было достаточно доказательств в поддержку этой гипотезы, но вот, пожалуйста: приоткрытая дверь, через которую был отлично слышен весь разговор в кабинете.

– Я здесь не для того, чтобы уговаривать тебя, Белтандрос, – говорила она. – Уверена, ты понимаешь, что находишься не в лучшем положении для ведения переговоров. Твои перчатки у меня, а без них ты не можешь излучать энергию.

– Неужели?

– Я поняла это много лет назад. Это твой предохранитель. – Сетенай фыркнул, но она продолжала: – Щит. Это первая часть секрета. Я знала это в теории еще до нашей встречи. Тебе нужно что-то, чтобы защитить свое тело от воздействия магии. Я не ошиблась?

– Если ты так уверена в своих заключениях, то мой ответ тебе не требуется, – заявил Сетенай. Он встал и принялся ходить по кабинету – Тал узнал его шаги.

– Что ты делаешь? – спросила Оранна.

– Я уверен, что рано или поздно ты перейдешь к делу, – сказал Сетенай. – А пока я прикурю сигару.

Она засмеялась.

– Кто-нибудь давно должен был убить тебя.

– Ты точно не хочешь меня уговорить? – спросил Сетенай. – Я бы предпочел, чтобы меня уговаривали.

Тал безнадежно оглядывался вокруг в поисках выхода, но выхода не было, разве что он решит выпрыгнуть из окна: хотя с учетом всего происходящего, это не казалось такой уж отвратительной перспективой.

– Я знаю, кто ты, Белтандрос, – сказала она. – Меня поражает, что никто больше не догадался. Никто никогда не спрашивал тебя, откуда ты? Или о твоей семье? Где ты заработал деньги или научился магии? Не в Тлаантоте, это точно, и все же ты канцлер уже более сорока лет, не считая пары лет в изгнании.

– Я учился повсюду, – сказал он. Тал, невольно ловивший каждое слово, заметил в его голосе настороженную нотку.

– А до этого ты был астрономом в Салкании. Сто лет назад служил советником одного из кланов в Дамогаде. А еще на сто лет раньше в Тлаантоте правил первый канцлер Сетенай. У меня найдутся подтверждения всему этому и многому другому.

– А ты не сидела сложа руки, – заметил Сетенай. Тал встал и, подкравшись к двери в кабинет, заглянул в комнату: они сидели лицом друг к другу, опустив головы, как будто приготовились к схватке за ценный приз.

– Как и ты, кажется, – сказала она. – Если я ошибаюсь, открой Реликварий и докажи это.

Сетенай затянулся сигарой.

– Ты разве не слышала? Он открывается только перед троном и земной обителью Тысячеглазой Госпожи.

Оранна пронзительно рассмеялась.

– Я знаю. Антрацитовый Шпиль превратился в руины после падения Старой Ормарии несколько тысяч лет назад, и все же оттуда ведет черный ход в твое поместье. – Она встала с кресла и подошла к нему, как будто подначивая его бросить ей вызов.

– Знаешь, что всегда меня интересовало? – спросила она. – Если трон Ирискаваал действительно был разбит, что стало с осколками? Тысяча фрагментов, и каждый пытается понять, что он утратил, и у каждого лишь тень силы и ярости.

– Разумеется, есть Сирена, – сказал Сетенай. – И я слышал, что ты освободила какое-то несчастное существо из Пустого Монумента…

– Нет, – сказала Оранна. – Два фрагмента не объясняют ничего. Осколки должны были долететь до каждого из миров. Мы бы не смогли оправиться от этих ран.

– И что же ты хочешь этим сказать? – спросил он. – Что трон цел?

– Не в том виде, как раньше, – сказала Оранна. – Ирискаваал знала, что ее народ предал ее, и что враги ведут на нее охоту. Поэтому она пришла к самым доверенным и любимым из своих последователей, и вместе они составили план. Я не ошибаюсь, Белтандрос?

– Дорогая моя, откуда же мне знать…

– Я, как и ты, считала, что Реликварий был создан, чтобы спасти Пентравесса от его собственной гибели. Но что, если они оба намеревались обмануть смерть?

– И правда, что? – Сетенай затушил сигару. Его голос утратил всякую веселость.

– Когда весь мир охотится на тебя, ты притворяешься мертвым, прячешься, и, вероятно, забываешь.

Оранна положила ладонь в перчатке ему на грудь.

– Ирискаваал никогда по-настоящему не умирала. Она все еще живет в тебе. Ты – трон. Ты – земная обитель. Ты – Пентравесс.

Тал внимательно слушал, скрючившись за дверью. Сейчас он скорее бы отрезал себе руку, чем отвернулся.

– Да, – в конце концов признался Сетенай тоном, который, видимо, означал поражение. Тал никогда раньше не слышал у него таких интонаций. – Полагаю, ты права. – Он не улыбался, но на его лице было написано непривычное удивление и восторг. Незнакомые сюрприз и восторг. – Я столько всего забыл. Реликварий вернул мне воспоминания. Я проснулся в интересном новом мире.

– Вот уж точно, – сказала Оранна.

– Но тогда ты должна понимать, что Реликварий не принесет тебе пользы. У Ирискаваал уже есть свое воплощение, и они с Неназываемым отнюдь не друзья.

– О, Реликварий твой. Он мне больше не нужен, и у меня есть свой покровитель. Я просто хочу знать, как ты это сделал. Вы оба.

– Не получается заинтересовать Неназываемого, да? – сказал Сетенай. – Не знаю, чем тут помочь, я никогда не понимал, чего он хочет.

– Он забывчив, – сказала Оранна. – И не осознает, на что способен. Чем он может стать. Что может сделать с миром.

– Ах, – сказал Белтандрос. – Это я могу понять.

Они продолжали говорить, все тише и тише, о вещах, которые Тал не понимал. Ужас волнами накатывал на него. Все было напрасно. Он никогда не стал бы незаменимым. Когда он немного пришел в себя, он понял, что скучает по Ксорве. Пусть даже она была самым скучным и самым недружелюбным человеком в его жизни и характером напоминала заточку, но ему хотелось напиться и затеять с кем-нибудь драку.

Интересно, что стало переломным моментом для нее? Что-то должно было произойти. Это случилось мгновенно? Возможно, однажды она просто повернула за угол с мыслью: «Да пошел ты, Белтандрос, я не этого хотела от своей жизни. Я не так себе это представляла. Ты никогда ничего мне не обещал, а я ничего не просила, потому что не хотела унижаться, и вот я здесь, сижу в темной комнате и слушаю ваш с ней разговор, и это чертовски унизительно».

Наверняка что-то подобное.

Ксорве уставилась на стену своей камеры, пытаясь не отчаиваться. Может быть, есть еще шанс. Она не знала, сколько времени займет суд. Она узнает больше, если Тал принесет ей газету. Может быть, если она выберется отсюда, она снова найдет место заточения Шутмили…

Но ведь она смогла пробраться в Могилу Отступницы только потому, что ей расставили ловушку. Здесь она была бессильна. Она не знала, чем живет этот город. Она не понимала ни карсажийцев, ни их Церковь, словно это было огромное нездешнее устройство, посылающее сигналы, которые она не могла расшифровать. Времени не было, а если бы и было, она не знала, с чего начать.

Тал не принес ей завтрак. Ей хотелось верить, что вместо этого он отправился в город за газетой.

Когда он, наконец, появился, он был одет на походный манер. Он смотрел на нее с чем-то похожим на извинение и вину, но несмотря ни на что, ее сердце с надеждой встрепенулось.

– Ты раздобыл ее? – спросила она. – Газету? Там было что-то о суде или… – Она не могла заставить себя произнести слово казнь.

– Что? – переспросил Тал. – Нет, конечно нет. – Он с вызовом посмотрел на Ксорве через решетку, а затем с решительной улыбкой вытащил из кармана ключ. – У меня есть кое-что получше. Мы выбираемся отсюда.

– Что это? – спросила она. – Это что-то вроде… Это Сетенай тебя надоумил?

– Нет, – отрезал Тал. – Я ухожу от него.

– Что? – она считала, что ничто ее уже не удивит, но она ошибалась.

– Я ухожу от него. С меня хватит. Я свободный агент. Я разорвал все связи. Вернул его письма. Что из этого тебе непонятно? Мне говорить помедленнее?

– Я тебе не верю, – отозвалась Ксорве. – Уходи. Передай ему, что я поговорю с ним, если он захочет, если…

– Нет, – сказал Тал. – Ему плевать на тебя или на меня, и так было всегда.

Она покачала головой.

– Я тебе не верю. Возвращайся и скажи Сетенаю, что я…

– Я ничего ему не скажу, потому что я не вернусь к нему, ведь он напыщенный ублюдок, и я его ненавижу. – В голосе Тала не слышалось горечи, скорее облегчение. – Какого черта, Ксорве, неужели так трудно в это поверить?

– Докажи, – сказала она.

– И докажу, – сказал он.

Он открыл дверь камеры и вошел внутрь, протягивая ей какой-то сверток.

Ксорве поняла, что это, даже не разворачивая.

– Серьезно? – сказала она, глядя на Реликварий. Он был завернут в рубашку Тала и выглядел совершенно обыденно.

Тал хихикнул.

– И меч твой прихватил.

Насмешливо фыркнув, она пристегнула его к поясу. Особой пользы от него не было, но так она чувствовала себя увереннее.

– Итак. Что же стало причиной?

К ее удивлению, Тал рассказал ей все.

– Я всегда думал, что он старше, чем выглядит, – подвел он итог. Ксорве поняла, что никогда об этом не задумывалась, как будто у него не было прошлого до того, как он объявился в Доме Молчания восемь лет назад.

– Он лгал нам, – сказал Тал. – Насчет Реликвария. Козел.

– Не знаю, – сказала Ксорве.

– Разве что он правда забыл, – сказал Тал. – Думаешь, это возможно? Представь, каково это – быть бессмертным.

Ксорве попыталась. Но будь она бессмертной, она бы сейчас бросилась к дверям тюрьмы и громко призывала бы Квинкуриат выйти и сразиться с ней. Они убьют ее, а она будет восставать раз за разом, но даже тогда она не сможет убить их всех и помешать тому, что они собираются сделать с Шутмили.

– Неудивительно, что он такой, – мрачно продолжал Тал. – Неудивительно, что он так отчаянно охотился за Реликварием. – Он пожал плечами. – Я всегда думал, что просто я делаю что-то не так, но…

– Да, – сказала Ксорве. – Похоже, теперь мы оба предатели.

Она снова уставилась на Реликварий.

– Что такое? – спросил Тал. Он переминался с ноги на ногу, но Ксорве молчала, и он продолжил: – Нам пора, или мы так никогда и не уйдем. Наверное, я должен навестить мать. Извиниться за то, что вел себя как засранец. Ты можешь делать все, что угодно. Купить столько газет, сколько влезет. Похитить карсажийских красоток и устроить себе гарем.

– Заткнись, Тал, – сказала Ксорве. Ей пришла в голову идея, и она была поражена собственной дерзостью. В конце концов, остановить можно даже огромный механизм – если знаешь, куда бросить гаечный ключ.

Она не хотела обнадеживать себя, чтобы не разочароваться. Это была невероятно опасная затея. Она может попытаться, потерпеть неудачу и умереть, или остаться здесь – живой и одинокой.

Вопрос только в том, насколько сложно будет уговорить Тала присоединиться к ней.

– Почему ты его взял? – спросила она. – Я про Реликварий. Что ты собираешься с ним делать?

– Не знаю, я просто подумал, что это будет забавно, – сказал Тал. И он действительно верил, что это будет забавно. – Так ему и надо.

– Ох, ну конечно, я и забыла, какой ты остряк, – сказала Ксорве.

– Зато ты тупица, – откликнулся Тал для проформы.

– Это не лечится. Хочешь сделать какую-нибудь глупость? – спросила она.

Она поняла, что может на него положиться, и почувствовала себя так, словно выпала из окна и приземлилась на что-то мягкое: ужасно неловко, но какое же это облегчение.

– Если ты можешь придумать что-то более глупое, чем это, само собой.

Она поделилась с ним своим планом. Он был нахальным, абсурдным и, с большой долей вероятности, мог провалиться – разумеется, Тал согласился.

27

Рычаг

В день, когда приговоренную к смерти Канву Шутмили должны были казнить, инквизитор Цалду Гричалия явился на Большую арену, чтобы наблюдать за спектаклем из ложи Инквизитората.

Он предпочел бы сидеть с семьей Канва, в нескольких ложах отсюда. Если бы в мире существовала справедливость, ему пришло бы приглашение. Он поймал убийцу Канвы Жиури. Нечестно, что они пригласили канцлера Сетеная и забыли про него.

Цалду занял свое место среди других инквизиторов, жалуясь на невыносимый шум, зловоние и жару. Нижние ярусы были переполнены простыми зрителями. Под ними, на самой арене, сиял, будто зеркало, овал утрамбованного белого песка.

– Ах, насилие – это так примитивно, – заметил один из коллег Цалду. – Но я понимаю, что это прекрасный инструмент устрашения преступников.

– И народ обожает казни, – подхватил Верховный страж.

– Ах, – сказала молодая инквизитор из Управления цензуры, обмахиваясь программкой. – Сначала нас развеселят спектаклем.

– О да, – кивнул Верховный страж. – Битва Линарьи Аткалиндри с Драконом Зинандур. Чудесно.

Постановка началась с оглушительного рева рогов и толпы танцоров, разряженных с головы до ног: черный цвет обозначал Дракона и ее сопровождающих, в красном был танцор, изображавший Линарью. Голову его венчал венок из роз и лилий.

– Представляю, как им жарко в этих костюмах, – широко зевнув, заметила молодая цензорша.

Помимо плащей каждый танцор надел картонную маску, раскрашенную в соответствии с ролью. Маска Дракона имела шарнирную челюсть, которой управляли два танцора. Цалду смотрел на танец из чувства долга, а не удовольствия. Верховный страж внимательно следил за постановкой, склонившись через ограждение с энтузиазмом, свойственным скорее более молодым людям.

Наконец танцоры отошли к скамье у края арены, сразу за нижним барьером. Под звуки фанфар на арене появился палач, и Император благословил его клинок.

Цалду внимательно выслушал проповедь Его Высочайшей Непогрешимости. Затем привели первую партию осужденных – группу поджигателей, которые убили двенадцать человек. Цалду отчаянно старался сфокусироваться на этом. В конце концов, ради этого он и работал. Чтобы убедиться, что добро под защитой, а зло наказано.

С поджигателями было покончено по одному. Цалду подумал о росписях в закрытой часовне инквизиторов, где – помимо всего прочего – были изображены крошечные грешники, проходившие все этапы суда и казни. Художник использовал кисть с тончайшими волосками, чтобы выписать лицо каждого грешника, хотя все детали размером были не крупнее большого пальца Цалду. Искусство лучше жизни. Солнце на арене светило так ярко, что ему пришлось бы прищуриться, реши он рассмотреть лицо каждого поджигателя.

Другим преступникам грозило наказание за различные грехи. Ведущий церемонии представил детальное описание убийств, похищений, опасных ересей. Близился полдень, и один из коллег Цалду подтолкнул его локтем.

– Следующая твоя? – спросил он. Цалду дернулся от нежелательного прикосновения, но кивнул.

Канва Шутмили стояла в одиночестве. Ее руки были скованы серебряными наручниками, чтобы она не могла колдовать.

Шутмили не сопротивлялась, когда ее привели на арену, не смеялась и не целовала руки зрителям из толпы, как некоторые. Толпа притихла – вероятно, их удивили возраст преступницы и ее безобидный вид. Но Цалду видел тела в Могиле Отступницы и не обманывался.

Шутмили шла, спотыкаясь о цепи, словно мысли ее где-то витали. Арену еще не посыпали свежим песком, и земля была мокрой и темной от пролитой крови.

Ведущий, казалось, был рад добраться до главного блюда. Обвинения катились одно за другим, как бочки вниз по трапу. «Осуждена за сговор с силами зла, за обесчещивание звания адепта, за величайшее осквернение, за уничтожение членов Квинкуриата и умышленное убийство Верховного инквизитора Церкви!»

– Внушительный список, – заметила молодая цензорша.

Ее цепи закрепили на одном из столбов посреди арены и отступили.

Возникла пауза. На то, чтобы подготовить Сияющие Уста, ушло несколько минут. Инквизиторы вздрогнули от предвкушения, когда Уста вступили на арену.

В ярком солнечном свете поначалу можно было разглядеть только высокую человекоподобную фигуру, завернутую в мешковатую смолянисто-черную накидку. Поверх накидки она была обмотана железными и серебряными цепями. Шесть служителей в парадных инквизиторских одеяниях держали концы этих цепей, осторожно двигаясь вокруг Уст, переваливающихся по кровавому песку.

Все остальные – стражники, священники, ведущий, палач – спокойно спрятались за магическим барьером. Канва Шутмили даже не посмотрела наверх.

Вокруг арены повисла беспокойная тишина. Никто не хотел подбадривать Сияющие Уста. Никому не хотелось привлекать их внимание к себе.

В отличие от большинства, Цалду знал историю их создания.

Квинкурия Рубина задумала это чудовище как пародию на собственное существование: фрагменты чужих разумов, собранные в одном неуязвимом теле. Остатки сознания шестерки неудачливых кандидатов в члены квинкурии, втиснутые в единую жуткую тварь.

Служители отстегнули цепи и поспешно отступили. Медленно, словно пробудившись ото сна, Уста сбросили накидку и двинулись в сторону осужденной.

Они шли неловко и медленно, будто раненый паук. Скованные лодыжки, связанные за спиной запястья. Уста были бы высокими, не будь они согнуты наподобие рыболовного крючка. К шее и талии были привязаны кожаные и стальные скобы, чтобы поддерживать хрупкое тело.

Но большинство зрителей смотрели только на лицо. Цалду не знал, что Рубин сотворил со смертным телом для создания Уст, и был этому только рад. Сияющие Уста носили маску и капюшон, прикрывающий глаза и брови. От носа остался лишь расплющенный хрящ. Неестественно вывихнутая челюсть свисала до груди, будто медальон со сломанной застежкой. Губы срезаны и отогнуты, так что вдалеке виднелись два полумесяца чистых белых зубов.

Уста не говорили. У них не было языка. Горло – пустой гнойный колодец. Они ковыляли по песку, оставляя за собой дымку, связанные руки подрагивали.

Цалду не был уверен, понимают ли Уста приказы – например, знают ли они, что должны обезглавить Канву Шутмили, – или просто уничтожают любое живое существо на своем пути. Он уже видел их в действии и знает, чего ожидать. Облако пыли, запах расплавленного металла. Ужасная отвисшая челюсть. И, конечно же, крики.

Ходили слухи, что Уста частично забирают разум каждого убитого ими мага, что они упиваются их мучениями и становятся от этого сильнее. Цалду считал, что это просто страшилки.

Шутмили, до сих пор стоявшая совершенно неподвижно, выпрямилась и теперь наблюдала, как к ней ковыляет это существо.

Несколькими уровнями ниже поднялся небольшой переполох. Цалду решил, что какие-то зрители взбунтовались. Обычно, если семья осужденного устраивала беспорядок, стража быстро их утихомиривала, но это не могли быть члены рода Канва. Их ложа находилась поблизости от ложи Инквизитората, да и, в конце концов, Канва Жиури была им куда ближе, чем Канва Шутмили. Нет, все они сохраняли мрачный, но полный достоинства вид, за исключением канцлера Сетеная, который сидел очень прямо.

Зрители были ни при чем. Беспорядки вспыхнули среди танцоров, собравшихся за барьером на нижнем уровне. Одна из приспешниц Дракона Зинандур, одетая в черное, отделилась от остальных. Она перемахнула через ограждение, легко приземлившись на песок, и бросилась к осужденной, быстро и целеустремленно, как ястреб, пикирующий за добычей.

Она на бегу сорвала бумажную голову. Та покатилась, и пока стражи суетились, выхватывая оружие, Цалду понял, что видит, как она, описав головокружительную дугу, перекатывается по окровавленному песку арены.

– Ложитесь, Инквизитор! – крикнул один из стражей, обхватив Цалду за талию и увлекая его вниз.

Он успел оглянуться на ложу Канва. Канцлер Сетенай вскочил с места и побежал к барьеру. Кажется, он натягивал перчатки.

– Ксорве, – негромко позвал Сетенай, но Цалду слышал его так отчетливо, будто стоял рядом.

Сетенай вскинул руки, и время остановилось.

Сапоги Ксорве ударились о песок. Она не почувствовала ни вонь от засыхающей крови, ни скрежет металла, когда служители отпустили цепи Уст. Толпа выцвела, словно выжженная солнцем. Остались только ее собственная скорость, ее собственная ярость, и Шутмили, привязанная к столбу с опущенной головой. Ксорве пронеслась по арене, как камень, прыгающий по воде, и окликнула Шутмили по имени. Приподняв голову, Шутмили заметила ее.

– Ксорве, нет, – сказала она, не веря своим глазам. – Прошу тебя, не надо. Уходи.

– Все хорошо, – сказала Ксорве. Она дотронулась до плеча Шутмили. Под лохмотьями, которые той выдали, чувствовалось, как она дрожит. Ксорве тоже потряхивало – от страха, ожидания схватки и огромного облегчения, что Шутмили жива. Если она ошиблась и это конец, значит, так тому и быть. За недолгую жизнь Ксорве много раз могла умереть, разбившись о скалы равнодушия, преданности или безрассудства. Но это был конец, который она выбрала сама.

– Уходи, – сказала Шутмили, облизнув пересохшие губы. – Я не смогу смотреть, как ты будешь умирать.

Уста были все ближе, голодные и неумолимые. Десять футов… восемь… Шутмили дергала запястьями, каждое из которых сковывали серебряные наручники.

Ксорве положила руку на второе плечо и улыбнулась.

– Сегодня мы не умрем, – заявила она. Вытащив из-под плаща Реликварий Пентравесса, она накинула цепь на шею Шутмили. Шутмили тупо смотрела на него, уже не в силах удивляться.

– Доверься мне, – сказала Ксорве, повернувшись к ложе Канва и взмахнув рукой. – Хочешь вернуть его, Сетенай? – крикнула она, хотя он никак не мог ее услышать. – Тогда приходи и забирай!

Следом произошло много всего, а может, только одно. От ложи Канва отделилась и спустилась тень, как будто многочисленные ярусы Большой арены были всего лишь лестницей.

Сияющие Уста замерли на полпути. Повернув длинную шею в сторону тени, они дернули челюстью, будто пытаясь что-то сказать. Затем с криком, в котором слышалось облегчение, они превратились в столп серого песка. Столп стал облаком и рассыпался, а Белтандрос Сетенай вступил на арену.

Вспышка света и жара – песок арены расплавился и застыл единой массой вулканического стекла, – а затем это стекло замерцало зеленым светом, и они куда-то провалились.

Шутмили и Ксорве упали на землю. Ксорве встала на ноги, пытаясь отдышаться, и помогла подняться Шутмили. Они стояли на берегу сверкающего моря. Ядовитое солнце освещало поверхность воды. Впереди над ними возвышалась громадная башня, заостренный пик из черного камня и стекла.

Ксорве не знала, чего она ожидала. Но точно не этого.

– Я знаю это место, – слабым голосом сказала Шутмили, цепляясь за руку Ксорве, как будто она служила ей единственной точкой опоры. – Я точно знаю это место…

Ксорве тоже его знала. Они были здесь раньше, когда гонялись за Оранной. Антрацитовый Шпиль, трон и земной особняк Ирискаваал – то, каким он когда-то был, есть и будет. Даже спящее божество живет настоящим.

Антрацитовый Шпиль, как он есть. Он построен из окаменевшего дерева. Свет и дождь древних дней заключены в кольца внутри колец.

Широкий лестничный марш ведет к двери, по бокам которой стоят парные статуи.

У подножия ступеней первая пара статуй изображает две фигуры смертных, но их трудно разглядеть отчетливо: эти фигуры поддерживаются в воздухе роем каких-то паразитирующих существ, так что кажется, будто они согнулись в агонии или экстазе.

Другие статуи еще сильнее смущают взгляд: ангелы, из которых извергаются цветы, скелеты в мантиях, воины в доспехах, похожие на насекомых, чьи каменные рты хватают воздух.

Все пройдет, и только Шпиль останется неизменным.

– Держись за Реликварий, и тебе ничто не угрожает, – сказала Ксорве, шагая к лестнице. – Он не причинит тебе вреда.

Она взяла Шутмили за руку и приложила ее пальцы к шкатулке, отчаянно надеясь, что не ошибается.

– По-твоему, это должно меня впечатлить? – крикнула Ксорве ветру, который хлестал вокруг заостренных башенок. – Думаешь, я испугалась? Выйди и поговори со мной!

Ты вернешь то, что принадлежит мне. Это был его голос, достаточно ясный, но многократно усиленный, как будто он был частью ветра и оскверненного моря.

– Подойди и забери, – бросила она тонким и срывающимся голосом.

В башню вели двери из темного дерева, отполированные до блеска и украшенные узором из свернувшихся змей. Они были закрыты.

Я здесь. Ты вернешь то, что принадлежит мне.

– Я уничтожу его, – сказала она, сжимая ладонь Шутмили и Реликварий. Шутмили зажмурилась и не двигалась.

Тогда ты умрешь здесь. Вы обе. Тысячеглазая Госпожа раздавит вас в своих объятиях.

– Но ты тоже умрешь, – сказала она. Она поставила на карту все. Белтандрос Сетенай был рычагом, который мог изменить мир, а Реликварий был его точкой опоры. – Ты жил долго, но если я уничтожу твой Реликварий, ты не доживешь до этого момента. Разве не так, Пентравесс?

Двери открылись. За ними клубилась бесформенная тьма, а на пороге стоял маг в мантии из зеленой парчи.

– Мне следовало догадаться, – заметил он, – что декорации не произведут на тебя впечатления.

Он выглядел так же, как всегда, но он лгал. Замок не был декорацией. Он был куда более настоящим, чем этот человек с его грустной улыбкой и сочувственным взглядом.

– Теперь я стал собой, – заметил он. – Как я понимаю, тебя это огорчает, но у меня были причины скрывать свое истинное имя. Вообще-то я сам забыл его. Долгие века поисков в темноте и редкие вспышки прозрения. Я никогда не вводил тебя в заблуждение по поводу чего-то важного.

– Мне все равно. Кем бы ты ни был, ты можешь умереть, – сказала Ксорве. – И тебя смерть страшит куда больше, чем нас.

– Да, я могу умереть, – сказал он. – Я знаю, что такое предательство, но этого я не ожидал. Не от тебя, Ксорве. – На один краткий миг ей захотелось вернуться в дворец Тлаантота, и чтобы все стало как прежде: ее работа, повседневные хлопоты, былое отношение Сетеная к ней. – Я забрал тебя с собой. И всегда был добр к тебе.

Она крепче сжала Реликварий.

– Ага. Все так, – сказала она. – Считай меня неблагодарной.

– Я сделал тебя той, кто ты есть. – Он не стал подходить ближе. Двери башни захлопнулись за ним, но он не отрывал взгляда от Ксорве и Реликвария.

– Ты хочешь сказать, что сделал меня своей наемницей. Своим инструментом.

Ей было что сказать. Она научилась убивать ради него. Благодаря ему она узнала все виды жестокости в теории и на практике. Она безжалостно подавила в себе все черты, которые мешали ей служить его цели. Гнев Ксорве напоминал огромную волну, что простирается на сотни миль и набирает силу и скорость, устремляясь к побережью. Но если она что-то и получила, став его инструментом, так это силу, способную сжать и усмирить это чувство. Она сдержалась.

– Ксорве, – сказал он. – Если бы я знал, что тебе это не нравится… Ты правда веришь, что мне было все равно? Я подарил тебе твою жизнь.

– Она не твоя, чтобы ее дарить! – бросила Ксорве и прикусила язык, снова сдерживая гнев. Бессмысленно убеждать его. Ей просто нужно, чтобы он сделал так, как она хочет.

– Знаешь, это довольно нечестно с твоей стороны, – сказал он.

Ксорве рассмеялась. Это было почти забавно.

– Разве? – Она забрала Реликварий у Шутмили и дернула за цепь – та лопнула, и сотни звеньев рассыпались как песок. – Нечестно, что ты хочешь, чтобы я вернула тебе твою жизнь.

– Это все очень умно… – начал он, но вздрогнул, осознав, что Ксорве вот-вот откроет Реликварий.

Вот он – трон, как и говорил Тал. Вот она – земная обитель. Она открыла крышку Реликвария. Внутри, аккуратно уложенное среди драпировок как гигантская жемчужина, находилось живое, бьющееся сердце, – такое же свежее, как в тот день, когда оно было вырезано. У нее был с собой меч, но и без этого она могла бы легко раздавить сердце руками.

– Значит, все это ложь, – сказала Ксорве. – Все эти невероятные знания. – Она не удивилась. Пентравесс никогда и не собирался оставлять наследие. Не в его природе отдавать что-либо просто так.

– Я сам в это верил, – сказал он. – Когда так долго живешь на свете, об этом легко забыть.

– Итак, – сказала она. – Я ведь могу попросить взамен что угодно. Стать канцлером Тлаантота. Забрать твой дворец. Твой корабль. И ты отдашь мне что угодно. Для тебя нет ничего ценнее этого. Ты согласишься на все.

Вот настоящий урок, который она усвоила в крепости Псамага. Несмотря на страх, несмотря на боль, она чувствовала, что Сетенай значил для нее больше, чем ее собственная жизнь. Но для мага, при всей его гордости и могуществе, не было ничего важнее, чем собственное бессмертие – и в этом крылась его слабость.

Он сделал движение, словно хотел выхватить шкатулку, но передумал.

– Чего же ты хочешь?

Из его голоса и выражения лица исчез последний намек на теплоту. Это была просто сделка, и хорошо, что он это понял.

– Я хочу, чтобы ты вытащил нас отсюда, – сказала Ксорве. – Отправил куда-нибудь в безопасное место.

– Как разумно, – протянул Белтандрос, довольно убедительно изображая скуку. – Это все?

– Нет, – сказала Ксорве. – Еще мне нужны твои перчатки.

– Мои что? – он с недоверием рассмеялся. – Зачем? От них тебе нет никакого толку.

– Ты носишь их, и с тобой все в порядке, – сказала она. – Они защищают тебя. Магия не причиняет тебе вреда. Тал рассказал мне все.

– Ясно, – сказал он. – Собираешься жить вечно, да?

– Нет, – сказала она. – Это меня не интересует. Держу пари, ты сделаешь себе другие, но я предпочла бы, чтобы это тебя задержало.

– И чем же еще, интересно знать, они тебе помогут?

– При всем уважении – это тебя не касается, – отрезала Ксорве.

– И что дальше? Как ты изящно дала понять, я у тебя на поводке. Предлагаешь мне всюду следовать за тобой? – каждое слово было острым и ясным, как осколок льда.

– Нет, – сказала Ксорве с нескрываемым отвращением. – Когда мы будем далеко отсюда, в безопасности, с твоими перчатками, и я буду уверена, что ты не превратишь меня в статую или не отправишь в ад, тогда ты сможешь забрать его себе. – Она с щелчком захлопнула коробку, и он вздрогнул. – Вот и все. Готово. Давай.

Все трое повернулись – странная группа в одной точке – и прошли через дверь в песке.

Ксорве волновалась – вдруг он вернет их на арену, прямо под прицел императорских лучников. Вместо этого дверь вывела их в переулок в нижнем Карадуне, узкий и тенистый, несмотря на жаркий и солнечный день. В нескольких ярдах от них кто-то мочился на стену. При виде троицы незнакомец с опаской сделал шаг назад. Глаза его округлились, и он бросился прочь, на ходу застегивая бриджи. Со стороны они, наверное, представляли собой странную картину. Маг во всем своем великолепии. Шутмили в лохмотьях осужденной. Ксорве все еще была в костюме демона-приспешника.

Шутмили открыла глаза, моргнула при виде солнца и сказала:

– Выход на сцену слева.

Путь к докам казался лихорадочным сном. Пока Реликварий у Ксорве, Сетенай не причинит ей вреда и не станет сопротивляться. Ничто, даже уязвленная гордость, не могло встать между ним и его собственным бессмертием.

Тем не менее, он молчал и не смотрел на нее, и, невзирая на все, что она о нем узнала, ей было больно идти рядом и знать, что теперь он ее враг. Она не гордилась тем, что сделала. Она просто хотела, чтобы этот день закончился.

Улицы заполнились людьми, вокруг возбужденно обсуждали ужасное происшествие на Большой арене и колдуна, который угрожал Императору. Никто почему-то не замечал, что этот самый колдун идет сквозь толпу, возвышаясь над карсажийцами, будто кошка среди певчих птиц. На Ксорве и Шутмили не обращали никакого внимания. Они легко добрались до пристани, оставшись незамеченными, даже когда по улице мимо них прошел отряд стражей. Солдаты их просто-напросто не видели.

У причала были пришвартованы морские корабли. Десятки воздушных кораблей разместились на отдельной площадке, остальные покачивались в воздухе. Ксорве почему-то думала, что Сетенай просто перебросит их в нужное место щелчком пальцев, но, конечно, в реальности все всегда было сложнее.

– Отсюда ты можешь отправиться куда угодно, – сказал он. – В разумных пределах. Вижу, ты связалась с Оранной. Уверен, она очень рада, что забрала тебя у меня.

– Все было не так, – запротестовала Ксорве.

– Конечно же, нет, – сказал он. – По крайней мере, я никогда не заставлял тебя вырезать что-то на своей коже.

Глядя ему прямо в глаза, Ксорве провела рукой по шраму, тянувшемуся через все лицо.

– Ладно, – сказал он. – Должен предупредить, что ты совершаешь ошибку. Мир меняется, Ксорве. Благодаря твоим стараниям, мне многое открылось. Тысячеглазая Госпожа – щедрая покровительница, и ее возможности намного больше того, что я когда-либо способен был тебе предложить. Ты могла бы воспользоваться ими, останься ты рядом.

Ксорве больше не интересовало могущество такого рода, и было больно сознавать, что Сетенай за столько лет этого не понял. С другой стороны, полезно знать, что и он может ошибаться. Его представление о ней напоминало плоскую тень, от которой можно так легко отделиться.

– Перчатки, – напомнила она.

– Да, конечно, – с неприятной улыбкой он сунул руку во внутренний карман мантии.

На ощупь перчатки были очень мягкими, теплыми и ужасно тяжелыми, точно пара только что убитых кроликов.

– Теперь скажи, – произнес человек, которого она знала под именем Белтандроса Сетеная, – сколько еще времени ты собираешься держать меня в заложниках?

Ксорве почувствовала себя так, будто не спала уже сотню лет. Меньше всего она хотела кому-то угрожать, но другого способа не было.

– Ты же понимаешь: если до меня дойдут слухи, что ты меня ищешь, я сделаю это снова, – предупредила она. – Ты слишком хорошо меня обучил, Белтандрос. Я не хочу иметь с тобой никаких дел или доставлять тебе неприятности и предпочту никогда больше тебя не видеть. Я хочу уехать. Но если ты придешь за мной или за кем-то, кого я знаю, тогда я могу сделать это снова, – и сделаю это. Это ясно?

– Абсолютно, – сказал маг. – Я отлично понимаю, что значит мечтать о спокойной жизни. Но я должен предупредить тебя, что покоя ты не найдешь. Ты уже носишь метку божества. Это, как правило, привлекает внимание.

Ксорве пожала плечами. Она не доверяла ему, но в любом случае для сомнений было уже поздно.

– Будь осторожна, – продолжал он. – У тебя уже не получится вернуть все на круги своя. Я не единственный, кто проснулся.

Но Ксорве и не собиралась ничего возвращать на круги своя. Она не впервые оставляет позади целую жизнь. Она знала, как это делается, и как это больно. В этот раз она выберет свой собственный путь.

Ксорве бросила Реликварий ему в руки и кивнула на прощание. Смотреть ему вслед она не стала. Дело было сделано.

К тому времени, как на Большой арене Карадуна начались беспорядки, Талассерес Чаросса уже исчез. Он покинул «Тысячеглазую» и отправился в город на поиски следующего корабля в Тлаантот. Мысль о возвращении уже начала становиться назойливой, как ботинок, который натирает, – чем дальше, тем больнее, но все лучше, чем босиком.

Клипер до Тлаантота улетал в полдень. Тал наблюдал, как грузят корабль: на борт поднимали пачки бумаги, банки с оливковым маслом, ящики с сахаром, мешки с кофе и бочки с вином, – и он, не раздумывая, ушел и сел на первый подвернувшийся корабль. Им оказался маленький челнок – на таком даже через Врата не пролетишь, – возивший пассажиров на однодневные экскурсии на побережье. Здесь была только большая карсажийская семья: полдюжины маленьких детей забрались на сиденья, чтобы выглянуть через борт.

У Тала не оставалось сил на выражение недовольства, даже когда они затянули песню о пляже. Он не мог вспомнить, что вообще его когда-то раздражало. Откинувшись на сиденье, он закрыл глаза. Никто из домашних не знает, где он, никто из местных не знает, кто он. Он словно перерезал все нити.

Так не могло продолжаться. Ему нужно вернуться. Тлаантот – его дом. Сетенай, конечно, потребует объяснений. Тал проведет этот день наедине с собой, а вечером вернется в столицу и сядет на почтовый корабль до дома.

Челнок приземлился, и он отправился вслед за другими пассажирами по зеленому мысу. На вершине скалы цвел утесник, ветер доносил сладковатый запах с моря. Тал держался поодаль и делал ставки, побившись об заклад с самим собой, на то, свалится ли ребенок в океан.

Что он скажет Сетенаю? Встречи не избежать. Все его вещи по-прежнему были во дворце канцлера.

Конечно, заманчиво было представлять, как он высказывает Сетенаю все, что о нем думает. Он несколько раз прокручивал это в голове, пытаясь вообразить себе реакцию Сетеная. Никаких извинений, это точно. Но он легко мог представить, что Сетенай не станет спрашивать, почему он ушел – потому что даже не заметил его ухода.

От этой мысли он помрачнел. Тал развернулся, собираясь отправиться назад к челноку, но тот уже взлетел. Зато впереди виднелась лестница в скале, а у ее подножия – пляж с серебристым, будто чистейшая соль, песком.

С обеих сторон залив был укрыт от ветра и открытого моря скалами, они будто сжимали его в объятиях. Бирюзовая вода была настолько прозрачной, что можно было разглядеть водоросли, которые колыхались при каждом движении волн.

Тал осторожно спустился по лестнице. После всего, что он пережил у Антрацитового Шпиля, и последовавших за этим событий, он не доверял своему чувству равновесия, а смерть у подножия скалы не входила в список его излюбленных развлечений.

Внизу лестницы он увидел лоток с белым навесом, где женщина, похожая на высушенный абрикос, торговала орехами в мешочках и каким-то ужасным винным пуншем. Тал купил чашку пунша и с разочарованием понял, что тот нисколько не ужасный, а наоборот – сладкий, холодный и успокаивающий.

Карсажийская семья устроилась рядом с остальными на пляже чуть дальше. Тал повернул в другую сторону, расстелил куртку на песке, сел и уставился на море, потягивая напиток.

Он поменял позу, чувствуя, как подминается теплый песок. Здесь не было никаких магов, никаких божеств – никто не искал и не преследовал его, чтобы убить, никто не испытывал к нему ненависти.

Он мог просто остаться здесь на некоторое время. Эту идею ему словно бы прошептал кто-то на ухо, хотя едва ли этот кто-то привык нашептывать ему приятные вещи.

На мгновение ему показалось, будто он плывет по течению, но вот-вот случится катастрофа. Нельзя просто делать то, что хочется. Нужно чему-то принадлежать. Иначе ты всего лишь никчемный отпрыск рода Чаросса, человек без друзей, без господина и без призвания.

А еще – человек, который может лежать на пляже под солнцем. Человек, который может отдыхать столько, сколько потребуется.

Он попытался вспомнить, что из его вещей осталось во дворце, и решил, что они ему не нужны. Сетенай не заслужил объяснений – наоборот, это он задолжал их Талу. Пусть оставит себе дурацкую коллекцию ножей Тала – возможно, она ему что-то да подскажет.

Из доков Карадуна можно было увидеть паруса и навесы сотен кораблей, поднимавшихся к Вратам, их белые гребни вздымались, будто волны. Шутмили стояла внизу и выглядела так, будто ее только что вытащили из горящего дома без единой царапины.

– Это тебе, – сказала Ксорве, протянув ей перчатки. – Не знаю, помогут ли они, но вдруг.

Шутмили покачала их в руках. Перчатки были слишком большими для нее, каждая – для огромной ладони. Ксорве подумала, что, возможно, стоило потребовать у Сетеная что-то другое, например, собственный корабль или огромную сумму денег.

– Куда ты собираешься? – спросила Шутмили. Она все еще не пришла в себя. Что, если она сожалеет о том, что случилось на крыше Могилы Отступницы? Легко говорить и делать что-то, когда уверен, что до последствий тебе не дожить.

– Пока не знаю, – ответила Ксорве. – Есть много мест, где я никогда не была.

Главное – улететь достаточно далеко, чтобы Оранне пришлось потрудиться, прежде чем она сможет потребовать исполнения обещанного. Это обязательно случится – такова природа подобных вещей, – но, пока судьба не распорядится иначе, Ксорве не станет сдаваться.

Рано или поздно ей придется принять решение. К этому еще предстояло привыкнуть. У нее не будет дома, где можно укрыться, никто не даст ей ценный совет, никто не защитит ее, кроме ее собственной изобретательности, у нее не будет иной цели кроме той, которую она выберет сама. Она не пыталась обмануть себя тем, что это будет легко.

– Ну, – сказала Шутмили. – Всегда можно отправиться в гастрономический тур по Лабиринту Отголосков. Надеюсь, ты не думаешь, что я об этом забыла.

Или, возможно, это будет легко. Впереди ждут огромные миры Лабиринта – бесконечные, замысловатые, чужие, – и знакомые столовые на станциях, где она сможет сидеть вместе с Шутмили и есть подогретую еду из чана, и где они будут защищать друг друга. Может, ей удастся получить все сразу?

Но что, если она требует слишком много? Она не будет решать за Шутмили, и та не должна быть рядом с ней просто из чувства благодарности.

– Знаешь, – сказала Ксорве, – ты не обязана следовать за мной. Ты можешь отправиться куда угодно. У меня осталось немного денег, и я отвезу тебя куда пожелаешь… например, к друзьям… я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в долгу. Ты ничем мне не обязана.

– Разве что жизнью, – вставила Шутмили.

– Это не так, – возразила Ксорве.

– Согласно традиции, я должна следовать за тобой, пока я не спасу тебе жизнь и не искуплю тем самым свой долг.

– Ты уже спасла мне жизнь, – сказала Ксорве. – Дважды. А может, и больше. Давай считать, что мы квиты. Послушай, ты заслуживаешь лучшего. Да, мы много чего друг другу сказали, когда думали, что умрем, но ты не… ты не связана со мной. Если ты мечтаешь о нормальной жизни…

– Ксорве. Неужели ты думаешь… неужели что-то в моем поведении могло натолкнуть тебя на мысль, что я мечтаю о нормальной жизни? Разве я когда-нибудь бормотала что-то вроде «Когда все это кончится, я хочу осесть и стать преуспевающей торговкой зеленью» или «Если бы только я могла достичь своей цели – средненькой карьеры на гражданской службе»?

– Но чего ты по правде хочешь?

– Ты говорила, что хочешь показать мне мир. Я мечтаю улететь отсюда. С тобой. И я невероятно сильный маг, так что хотела бы я посмотреть, как ты собираешься меня остановить.

– Ого, – сказала Ксорве.

– Да. И если мне когда-нибудь еще доведется спасать тебе жизнь, я почту это за честь.

Они поднялись на корабль. Пролетели через Врата. И совершенно точно оказались где-то очень далеко отсюда.

Благодарности

Огромная благодарность:

Маме, папе, Кэти, Тоби, Дафне и Ровене – за то, что долгие годы терпели мою любовь к волшебникам.

Моему агенту, Кьюрстин Армада – мудрейшему существу, которая вдохновляла меня писать о Талассересе.

Моему редактору, Линдси Холл – без ее стараний из этой книги вышла бы неплохая брусчатка, но читать ее было бы трудно.

Эмили Тэш – за то, что предложила мне сделать все мрачнее. Она оказалась права.

Тэмcин Мьюир и Мэтту Хости – за то, что побывали вместе со мной в этой древней жертвенной пирамиде.

Рейчел Алдей, Дженнифер Гисбрехт, Аркади Мартин, Эверине Максвелл, Элис Шарп, Уэверли СМ, Хизер Уотсон и Ливели Уайл – за дружбу, хорошие советы и крайнюю снисходительность к ранним черновикам.

Всем членам «Армады Слэк» – за бесконечную доброту и вдумчивость.

И Мэз – на самом деле она величайший гений всех времен.

Content

А. К. Ларквуд
Неназываемый

Действующие лица

I Избранная невеста

1 Дом Молчания

2 Лабиринт Отголосков

3 Оберег

4 Истребленный город

5 Две абсолютные неизбежности

6 Змея

7 Школа Трансцендентности

II Неглубокие могилы

8 Сторожевой колокол

9 Пустой Монумент

10 Подземное божество

11 Полное истощение

12 Спасение

III Слияние

13 Без обид

14 «Созерцание в спокойствии»

15 Жизнь адепта

16 Раба опустошения

17 Молодая кровь

18 Машина для прорицания

19 Хризопразовая дверь

IV Могила Отступницы

20 О чем сожалеет меч

21 Под усиленной охраной и крепко связанная

22 Клятва

23 Имперский ящик для ножей

24 Не благословление и не проклятие

25 Стекло и пепел

26 Трон и земная обитель

27 Рычаг

Благодарности