Майкл Чарлсворт

Дерек Джармен

Данное издание осуществлено в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и ООО «Ад Маргинем Пресс»

Derek Jarman by Michael Charlesworth was first published by Reaktion Books, London, 2011, in the Critical Lives series

Книга издана при поддержке Британского Совета в рамках Года языка и литературы Великобритании и России 2016

Copyright © Michael Charlesworth 2011

© Андронова А., перевод, 2017

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2017

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС»/IRIS Foundation, 2017

* * *

Дерек Джармен в саду Робина Носко рядом с его домом в Кэнфорде, 1991

Предисловие

Дерек Джармен написал несколько хороших, захватывающих книг в форме мемуаров, дневников и комментариев к съемкам фильмов. Все они автобиографичны, но в каждой из них авторский голос принимает разные формы, более или менее экспериментальные, временами колеблясь между прозой и поэзией. И хотя все они написаны от первого лица, было бы ошибкой считать их бесхитростными отчетами о ежедневной жизни Дерека Джармена, родившегося в 1942 году и скончавшегося в 1994-м. Подобно таким поэтам, как Александр Поуп, У. Б. Йейтс и многим другим до него, Джармен занимался мифопеей — личным мифотворчеством. Он сосредоточивался на специфичном ощущении времени (которое хотел передать потомкам), и благодаря этому книги получились разными — поскольку акценты были расставлены по-разному, в зависимости от того, что происходило в жизни и работе Джармена. Партнер и редактор Джармена Кит Коллинз дал некоторое представление об этом процессе в предисловии к книге «На рожон» (1987):

Дерек многократно редактировал и перестраивал текст, отскабливая прошлое, меняя смысл, безжалостно сокращая, так, что страницы кровоточили от поединка с красной ручкой — процесс постоянного пересмотра и переосмысления был характерной чертой его картин, записок, монтажа фильмов и личной истории.

Книги Джармена — это литература, а не простые записи. В них он знакомил нас с теми местами, где обитало его воображение в различные периоды его жизни, и очевидно, что воображение могло быть совсем не там, где находилось физическое тело. Поскольку воображение — источник любой творческой деятельности, Джармен предоставляет нам удивительную возможность посмотреть изнутри на поэта и художника за работой. Читатель быстро замечает, что один и тот же случай часто описывается в разных книгах по-разному. Было бы недальновидно и даже возмутительно требовать, чтобы все версии были идентичными. Новые обстоятельства требуют новых акцентов. Каждый контекст отличается от других. Это скорее проявление многообразной природы личности в современных условиях, нежели серия масок, за которыми Джармен прячет свое настоящее лицо. Как объяснил сам Джармен (или, точнее, звучный закадровый голос) в саундтреке к его самому автобиографическому фильму «Сад» (1990): «Я ушел в поиски себя. Столько путей и столько пунктов назначения».

Джармен — знаменитый режиссер, и ему гарантировано место в истории кино. Всю свою жизнь он писал картины и создавал другие произведения в области визуального искусства, в том числе инсталляции и трехмерные работы. Эта сторона его деятельности обсуждается намного реже, чем его фильмы, как и серия шоу в стиле «театр одного актера», имевшая место с 1961 по 1994 год в Европе, США и Японии. Он был художником-постановщиком различных спектаклей, опер, балетов, фильмов. С 1979 года Джармен снимал музыкальные клипы. Испытывая всю жизнь интерес к садоводству, Джармен разбил необычный сад в самом неподходящем для этого месте и дожил до тех дней, когда его сад получил национальное признание. В этой книге мы попытаемся отследить некоторые из множества путей, связанных с вышеперечисленной деятельностью. Ведут ли несколько путей в одно и то же место? Пересекаются ли эти пути или разбегаются в разные стороны? Другими словами, связано ли как-то между собой все, что делал Джармен, — концептуально или эстетически?

Еще один путь, вплетающийся в джарменовский ландшафт, — его политическая активность, тесно связанная с его сексуальностью. В этой книге мы придерживаемся мнения, что Джармен смог выразить свои политические взгляды таким образом, что они стали важными и насущными для куда более широкой аудитории, чем те пятнадцать или около того процентов населения, относящих себя к лицам нетрадиционной сексуальной ориентации. Говоря о правах геев в те времена, когда отношение к ним было очень противоречивым, Джармен смог достучаться не только до тех, кто был подобен ему, но и до куда более широкой аудитории. Он сумел этого добиться благодаря тому, что соотнес вопросы сексуальности с классовыми конфликтами и позицией правительства. В последние годы жизни он стал чрезвычайно успешным активистом движения за признание гомосексуальности благодаря своей готовности вести полемику. Его высказывания о классах, правительстве, капитале и искусственно насаждаемых шаблонах, вытекающие по большей части из его личного опыта, а не из идеологических и теоретических построений, важны и интересны в том числе и для гетеросексуалов, как и его записи о сексуальности, попытках ее подавления и опыте свободного выражения. Многие признавали позицию Джармена еще при его жизни. То, что Джармена услышали многие, было обусловлено в том числе и его славой вне кинематографических кругов. Когда большая, разнородная, но в целом не революционно настроенная нация садоводов признала выдающиеся достоинства его сада, они приняли Джармена ради него самого, безотносительно того, совпадала ли его сексуальная ориентация с их собственной, или нет.

Итак, за последние двадцать лет Джармена много обсуждали как режиссера и как борца за права сексуальных меньшинств. Но рассматривать его только в одном из этих качеств (или даже в обоих) — означает оставить за рамками очень большую часть его жизни. Задача критической биографии — рассказать о жизни героя и дать насколько это возможно полный критический анализ его работ — а в данном случае это означает работу над фильмами, литературные труды, живопись, садоводство и дизайн. На настоящий момент внимание критиков к этим областям деятельности Джармена распределилось неравномерно. На самом деле о чем-либо, кроме работы над фильмами и политической деятельности, написано очень мало. Биография, созданная Тони Пиком в 1999 году, великолепная аккуратная и детальная работа, еще долгое время останется непревзойденным авторитетом в части фактов из жизни Джармена, но она не претендует на широкий критический анализ его творений. Собственные книги Джармена бесценны, так как позволяют заглянуть в его воображение и интеллектуальную жизнь и выходят за рамки фактологического уровня, установленного Пиком. Настоящая книга использует вышеперечисленные работы, как и документы из архива Джармена, хранящиеся в Британском институте кино, в качестве фундамента, чтобы охарактеризовать на его основе как личность Джармена, так и его художественные достижения.

Трудно быть объективным в отношении того, кто обладал почти сверхъестественной способностью привлекать к себе других людей. Большую часть своей жизни Дерек Джармен был сильным, импрессивным, полным энергии и идей человеком. Люди, которые знали его, не сговариваясь, утверждали, что он был харизматичным[1]. И, возможно, это в какой-то степени все же повлияло на мою оценку его жизни и работ.

Начиная с этого места мы будем называть его Дереком, а не по фамилии. Он сам выбрал имя Дерек из всех своих имен (Майкл Дерек Элворти) и, пообщавшись какое-то время с его старыми друзьями, просто невозможно называть его по-другому. Обращение по имени также указывает на отказ от фамилии, связывающей Дерека с семьей, и, как мы увидим, для этого были причины.

Глава 1

Вид из Дангенесса

В 1987 году Дерек переселился в Дангенесс, что на самом юге графства Кент, хотя и оставил за собой лондонскую квартиру. На этом морском берегу он разбил свой знаменитый сад. Он непрестанно повторял, что для него сад более важен, чем фильмы или живопись. Вся его творческая активность оказалась поглощена садоводством. Оно было скорее не продуктом, но постоянным процессом, который имеет ценность сам по себе, а не в силу рыночной стоимости или оценки критиков. «Сейчас я выращиваю сад, — сказал Джармен на радио Би-би-си в 1990 году, — и это приносит мне радость и счастье, так что, пока я могу продолжать, больше мне ничего не нужно»[2].

Дангенесс — это острый открытый мыс. В ясные дни на синеве морских глубин в брызгах, поднятых ветром, играет солнце. Величавый караван больших барашков минует его, направляясь через Ла-Манш к водам Северной Атлантики. С отвесного галечного берега можно поймать на удочку глубоководную рыбу.

Треугольник Дангенесса, обрамленный высокими галечными берегами, расходится из южной вершины вглубь острова, по травянистым болотам (Дендж, Уолланд и Ромни), достигая северной границы, сформированной пологими низкими холмами между Хайтом и Раем. Около 150 квадратных миль, попавших в этот треугольник, разделены на две неравные части; в одной из них — болота и луга, трава и тростник, а в другой — Несс, огромное галечное холмистое побережье, практически без плодородной почвы. В районе Ромни традиционно преобладало овцеводство, хотя в последние годы увеличилась доля пахотных земель. В Нессе всегда занимались рыболовством. В то время как сам мыс омывается чистыми, но глубокими водами, дальше, в сторону Хайта и Рая, во время отлива можно увидеть огромные песчаные отмели.

В Нессе нет плодородной почвы, но все же ландшафт нельзя назвать пустынным. Большинство домов — деревянные. Огромное модернистское здание из трех блоков — атомная электростанция — стоит на южной береговой линии. От него расходятся высоковольтные опоры. Здесь есть старая паровозная железная дорога — между Раем, Хайтом и Даймчерчем на крошечных шпалах положены рельсы на расстоянии около фута друг от друга. От несоответствия пропорций гигантской атомной электростанции (в ясный день ее видно за 25 миль с северных холмов над Чарингом) и железной дороги в одну треть нормальной величины может закружиться голова, и нет ни деревьев, ни изгородей, ни зеленых полей, чтобы восстановить равновесие. Художник Пол Нэш назвал Суонедж в Дорсете «приморским сюрреализмом», но этот термин в равной мере подходит и Дангенессу.

Вид на электростанцию Дангенесса из сада Джармена позади дома, 2009

В 1987 году Дерек переехал в маленькую четырехкомнатную рыбацкую хижину, защищающую хозяина от дождя и непогоды. В 1992-м он пристроил к ней застекленную террасу и ванную комнату. Очарование Дангенесса заключается, в частности, в том, что здесь нет ограждений: ни изгородей, ни стен или заборов вокруг домов. Если уж случилось так, что небо ясное, солнце будет с вами весь день, потому что нет ни деревьев, ни холмов, которые могли бы загородить его. Таким образом, сад Дерека никак не отделен от прилегающей местности. Дерек должен был выбрать такую стратегию, чтобы она работала заодно с теми особыми условиями, в которых он оказался, а не против них (этим определялся, в частности, и выбор растений, которые должны были не только выжить на этой земле, но и выглядеть аутентично). Чтобы придать окрестностям хижины вид сада, он установил множество вертикальных столбов, с одной стороны — заменяя таким образом отсутствующую ограду и работая против беспощадной горизонтальности ландшафта, а с другой — поддерживая вертикали, сотворенные человеком, в первую очередь, маяки и опоры. Cад, разбитый перед хижиной, олицетворяет искусство; геометрические формы, круги и квадраты, выполненные из камня и украшенные любимыми садовыми растениями, протянулись между хижиной и дорогой. Они сооружены из необычайно крупной продолговатой гальки, скругленной морем и выброшенной затем на берег. Каменные круги и эллипсы из поставленной вертикально гальки словно крошечные стоунхенджи определяют форму сада. Белые и серые камни «стоунхенджей», мягкие лужайки маков, сантолины и лаванды, маленькие цветочные бордюры с обеих сторон и перед окнами хижины довершают поразительное почти симметричное устройство сада. Растения выглядят очень сильными, словно они самым невероятным образом нашли пищу в бесплодной гальке. Дерек выкопал канавы под камнями, извлек гальку и заполнил их почвой и удобрениями, для того чтобы подкормить свои растения, не нарушая внешний облик Дангенесса. Летом каменные формы зарастают цветами, но они вновь проявляются зимой, когда растения умирают, обнажая скрытую под ними структуру. Известность этих «стоунхенджей» намного превзошла их размеры[3].

Хижина Перспективы и сад перед домом, 1990

Позади хижины разбит ландшафтный сад, то есть садоводческое искусство в подборе и сочетании растений было использовано, чтобы создать впечатление, словно сами природа и время создали сад, который сливается с окружающим пейзажем, и визуально, концептуально, топографически кажется, что он простирается до маяка Несса (чья форма повторяется вертикальными столбами на переднем плане, если смотреть со стороны дома). Как заметил известный описатель природы Роджер Дикин, «Джармен вырастил сад, но настолько дикий и настолько диким способом, что он сливается с дикой природой пляжа, с естественным изобилием местных растений»[4]. Для того чтобы сад казался естественным и диким, Дерек использовал много местных растений, которые нашел поблизости (поскольку в Дангенессе, несмотря на гальку, флора очень живуча), и сад позади дома сливается с бескрайним (благодаря отсутствию холмов) ландшафтом. Он посадил круги из дрока, который растет повсюду в Дангенессе; конечно, он ценил сильную темно-зеленую листву и ее контраст с яркой интенсивной желтизной цветов, но в то же время в этом был и намек на то, что сад Дерека был садом любви — народная поговорка, процитированная им в книге «Современная природа», утверждает, что целоваться не стоит только в то время года, когда не цветет дрок (на самом деле дрок цветет круглый год). Из других диких растений он использовал армерию, приморскую крамбе и желтый глауциум. Результатом этой двойной стратегии, с одной стороны изощренной, а с другой — максимально близкой к окружающей природе, стал сад, изящный и прекрасный, который, кажется, сосредоточил в себе все составляющие окружающих земель. И некоторые из них были творением человека: большинство столбов, возведенных в саду, служили когда-то другим целям, в основном связанным с морем. Брошенные шпангоуты рыболовецких судов, или плавник, подобранный на пляже, стоят по соседству со скрученными металлическими стержнями, на которых крепится колючая проволока — остатки оборонительных сооружений Второй мировой войны. Старые рыбацкие поплавки для сетей, старые банки из-под масла, которые провели столько времени в воде, прежде чем прибыть на пляж Дангенесса, что кажутся скорее естественными, нежели сделанными человеком, ржавые садовые инструменты — все они играют свою роль в композиции, составленной из различных форм и цветов. В то время как местные растения говорят об одичалости, окультуренные растения, от старых роз и артишоков до лука-порея и опиумных маков привносят сильные культурные ассоциации. «Смотри на эту многогранность мира», написал Дерек для фильма «Юбилей», «и поклоняйся ей».

Сад, разбитый за Хижиной Перспективы, и окрестности, 2010. Дым идет от железной дороги Ромни, Хайт, Даймчерч; на заднем плане — электростанция

Дангенесс — это, по большей части, небо, солнце, облака, а еще бесконечная галька, по которой так неудобно ходить, и вечно переменчивое море всего в 200 ярдах от окон хижины. Все это, а еще растения, раскрашивающие Дангенесс в постоянно меняющиеся цвета, воспеты в книге Дерека «Современная природа» (1991) и в вышедшей уже после его смерти книге «Сад Дерека Джармена». Все это есть и в его последнем дневнике, «Улыбаясь в замедленном движении» (2000), отчете о последних трех годах жизни, в течение которых он умирал от СПИДа. Дерек переехал в Дангенесс вскоре после того, как у него был диагностирован ВИЧ, вирус, вслед за которым приходят болезни, связанные со СПИДом. Сад помог ему примириться с близкой смертью: «Садовник копает в другом времени, без прошлого и будущего, начала и конца ‹…› Когда гуляешь по саду, перемещаешься в это время ‹…› Ландшафт вокруг преображается… Аминь без молитвы»[5].

Сад показан и в фильме «Сад» (1990), где можно увидеть Дерека за работой: поливающего, ухаживающего за растениями, загорающего. Показан он и сидящим в саду, обдумывающим и записывающим заметки к этому же фильму, «Саду», так что процесс создания фильма становится частью фильма. Это один из способов, которыми Дерек воплощал на экране свою концепцию и подход к созданию фильмов — творческими усилиями создателей фильмов должен двигать, в первую очередь, их собственный опыт[6]. Для нас здесь важно, что, как следует из фильма, творческий опыт Дерека произрастал из садоводства. В связи с этим можно заметить, что образы сада проходят через большинство фильмов Дерека. Например, в «Юбилее» (1978) можно увидеть два сада. Один из них, где в начале фильма придворная карлица бросает лакомые кусочки немецким догам, принадлежит Джону Ди, придворному магу Елизаветы I. Из-за несоответствия в размерах между женщиной и собаками на мгновение может показаться, что женщина нормального роста, а собаки — огромны, как лошади, и это придает сцене тот немного легкомысленный оттенок, который присутствует на протяжении всего фильма, несмотря на мрачность его тем. Тихий сад Джона Ди противопоставляется в фильме другому саду, который сделал из пластмассы антисоциальный отставной вояка Макс. Очевидно, что пластиковый сад стерилен, и это демонстрирует, насколько противоестественной стала жизнь в антиутопичном будущем фильма.

Сады снова и снова появляются в фильмах Джармена; в «Воображаемом Октябре» (1984), в «Разговоре с ангелами» (1985), в дерековской части «Арии» (1987), в «Прощании с Англией» (1987), в «Военном реквиеме» (1989) и в «Блю» (1993). Когда мы будем обсуждать эти фильмы, мы поговорим о значении садов. На данный момент достаточно отметить, что еще задолго до того, как Дерек начал выращивать сад в Дангенессе, садоводство играло важную роль в его творческой деятельности (тема садов встречается в его картинах и стихах начиная с 1960-х годов). Такой авторитет, как Кристофер Ллойд, возглавлявший британских садоводов на протяжении последних трех десятилетий двадцатого века, отметил, что сад в Дангенессе был разбит не новичком, а настоящим экспертом в композиции, дизайне и растениеводстве.

Хижина Перспективы очень соответствует английским садовым традициям, здесь видна как любовь к растениям и их выращиванию, так и личная удовлетворенность. Как и все хорошие садовники, Джармен работал с естественной обстановкой, предоставленной ему этим местом. То, что он не последовал мнению о «невозможности» садоводства в Дангенессе и, таким образом, выращивал свой сад не по инструкциям, тоже в духе английских традиций. Я рад, что оказался там тогда, когда оказался, хотя и сожалею, что наше знакомство не успело стать более близким. Джармен был человеком, которого я глубоко уважал, и сад в Дангенессе был доказательством его подлинной глубины и совершенной самобытности[7].

Бет Шатто, еще один эксперт в садоводстве, тоже восхищалась садом Дерека и посылала ему в подарок растения. Оба эксперта пришли к заключению, что суровые условия Дангенесса привели к тому, что местные растения вынуждены были адаптироваться, в частности изменить цвет. Так, например, льнянка и наперстянка показались Ллойду совсем непохожими на те растения, которые он видел в других местах. В отличие от высокого испанского артишока Ллойда в Грейт Дикстере, его саду в Сассексе, артишок Дерека, выросший в открытом всем ветрам Дангенессе, не нуждается в подпорках. Как заметил Ллойд, «Джармен ‹…› хорошо понимал, какие растения способны его полюбить в этих экстремальных условиях». Дерек был способен это понять именно потому, что до переезда в Дангенесс он всю жизнь занимался растениями и композицией. Именно в рисовании и садоводстве впервые проявилась творческая энергия Дерека, задолго до того, как он начал писать или снимать фильмы.

Глава 2

Школьник и студент

Дерек Джармен родился 31 января 1942 года, в разгар мировой войны. В ночь его рождения командование военно-воздушных сил отправило семьдесят два бомбардировщика в оккупированный немцами французский порт Брест. Пять из них не вернулись. В день его рождения завершилась эвакуация граждан Великобритании из Малайзии, хотя Сингапур еще не сдался японцам — это произошло, когда Дереку исполнилось две недели. Его отец, Ланс Джармен, родом из Новой Зеландии, был командиром эскадрильи бомбардировщиков ВВС, причем долгое время он управлял самолетом наведения, то есть вел к цели эшелон бомбардировщиков и освещал ее, сбрасывая зажигательные средства. Это была наиболее важная и ответственная задача, которую Ланс выполнял, невзирая на зенитки.

В семейных кругах вспоминают, что Ланс был очень необычным человеком. Несомненно, ему было трудно забыть о жестокости войны и после 1945 года. Он бил своих детей, Дерека и его сестру Гэй, если они плохо ели. Однажды вечером, когда у Джарменов были гости, у Дерека разболелось ухо и он заплакал. Чтобы его плач не досаждал гостям в другой половине дома, Ланс бил сына, пока тот не замолчал. Позднее Ланс бил Дерека за употребление вульгарных, непринятых в высшем обществе слов, таких как «пардон». Возможно, все это не так уж и выделялось на фоне среднего уровня домашнего насилия, принятого в те времена. Однако бывали и другие ситуации, уже откровенно похожие на пытки. Одна из них была связана с тем, что Ланс пытался насильно кормить сына (которому было тогда, вероятно, три или четыре года). Можно представить эту беспощадную неравную борьбу, кашу, «ты только и делаешь что плачешь и болеешь», слезы и ужасное предчувствие угрозы по мере приближения очередного завтрака, обеда или ужина[8]. В связи с этим интересно посмотреть на один эпизод из домашнего киноархива Ланса, который Дерек включил в фильм «Прощание с Англией» (1987). В нем показан Дерек в возрасте примерно двух лет, беззаботно бегающий по саду. Его мать сидит неподалеку на пледе, и, когда Дерек приближается и нагибается, чтобы что-то подобрать, она тихонько подталкивает к нему чашку, пытаясь напоить. Это всего лишь незначительное подтверждение, но можно предположить, что, даже в столь раннем возрасте, оба родителя были прямо-таки одержимы тем, как Дерек ест. Нужно учитывать и исторический контекст, а именно карточную систему; так что, возможно, родителей волновало не только здоровье Дерека, но и то, что могут пропасть продукты.

Это подводит нас к вопросу о том, какую роль в жизни Дерека играла его прекрасная мать Бетс и какое отношение она имела к той странной эмоциональной атмосфере, царившей в доме Джарменов. Кажется, Дерек ни разу не сказал не только критических, но и просто спорных слов в ее адрес. Для ее собственного отца она была «вечно улыбающейся Бетти», а в записках Дерека, где он вспоминал о детстве, всегда играла роль миротворца и вдохновителя. Тем не менее она любила своего мужа и терпела его грубое и бесцеремонное поведение. В определенной степени ситуация казалась приемлемой именно из-за ее терпимости по отношению к Лансу: она любила его, значит, с ним все в порядке, как позже сформулировал это Дерек[9]. Когда она заболела раком (Дереку было тогда восемнадцать) иллюзия мира в семье усилилась, и это удерживало Дерека, ощущавшего несправедливость, от конфликтов с отцом. Молчание, вызванное ее болезнью, продолжалось восемнадцать лет вплоть до ее смерти. Сама идея, что возможность выражения сильных эмоций была положена на алтарь защиты Бетс, довольна примечательна. Была ли «вечно улыбающаяся Бетти» воспитана в уважении к нормам среднего класса, что все должно выглядеть прилично, даже в ущерб выражению эмоций? Дерек написал позже, что ее улыбка и очарование были, возможно, «болезнью ее времени и ее класса»[10]. Есть и еще кое-что, не позволяющее упрощать сыновью любовь Дерека: ее собственный брат говорил, что она была «властной и тронутой»[11].

Мы рассматриваем здесь конфликт Дерека с отцом, конечно же, не для того, чтобы объяснить очевидно совершенно утилитарное отношение взрослого Дерека к еде (на которое, в любом случае, повлияла и его еда в школьные годы). Наша цель — установить, что еще в очень раннем возрасте жизненный опыт Дерека включал в себя отвратительный и длительный конфликт с авторитарной жестокостью, хотя в то время и не вызванный его сексуальностью (как это случится в будущем). Он искал убежище в саду своей бабушки, где, как он потом утверждал, он стоял и смотрел, как растет сад[12]. Вспоминая сады своего детства, Дерек писал: «сад, где эмоции, способствующие миру и красоте, могли восстановить бедный заблудший гуманизм»[13]. Ему запомнились и другие моменты, в других садах: на вилле Зуасса у Лаго-Маджоре, куда Ланса Джармена отправили в 1946 году, сады Боргезе в Риме. В довершение родители подарили ему книгу «Прекрасные цветы и как их вырастить», которую Дерек сразу же полюбил. Он не просто впитал ее в себя, ее влияние на вполне сознательном уровне проявилось позднее в его живописи и сценическом дизайне балета[14]. Семья переезжала с одной позиции военно-воздушных сил Великобритании на другую, и повсюду Дерек разводил сады или ухаживал за ними. Когда он вырос, у него по-прежнему был сад в горшках в его знаменитой комнате в Бэнксайде, перевезенный затем на маленький задний балкон квартиры на Чаринг-Кросс-роуд.

Дерек воспитывался, как мы бы сейчас сказали, в семье, принадлежащей к верхнему слою среднего класса. Джармены не были богаты, но нельзя сказать, что они нуждались в деньгах. Несколько счастливых и запомнившихся месяцев семья провела в якобианском поместье на западе Англии. Были и путешествия за границу, в экзотические места (Италия, Пакистан). Затем Дерека отправили в закрытый пансион. Там он познакомился с другими представителями своего класса, узнал, как построено общество и воспитание, и обрел свободу, чтобы отвергнуть все это.

Школа, выбранная его родителями, располагалась на юго-западе Англии. В восемь с половиной лет Дерек стал учеником подготовительной школы «Хордэл Хаус» в Хэмпшире неподалеку от Солента. Вероятно, чтобы дать ему возможность привыкнуть к этой части Англии, семья провела отпуск в 1950 году в Свонедже, расположенном неподалеку на том же берегу. Там Дерек впервые увидел протяженные побережья, с которыми в определенной степени стал себя отождествлять. К западу от Свонеджа находятся три места, упомянутые Дереком в его фильмах и книгах: Тилли Вим (о котором говорится в конце «Юбилея»), Дэнсинг Ледж, давший название первой книге мемуаров, опубликованной в 1984 году, и Винспит, где он снимал некоторые сцены «Разговора с ангелами» и «Юбилея». Это неотразимые протяженные побережья. Утесы до сотни футов в высоту, стоящие вдоль края моря, испещрены старыми карьерами (давшими Дэнсинг Леджу и Тилли Виму их странные имена). От утесов земля идет вверх примерно на триста пятьдесят футов над уровнем моря до края плато на четверть мили вглубь острова. Высокий длинный обращенный к югу склон покрыт травой, кустарником и цветами, среди которых во множестве летают птицы и бабочки. Здесь свой собственный мир, отрезанный от остальной Англии, в который не ведут дороги и где стоит всего лишь один дом. В жаркие летние дни кажется, что ты на Средиземном море. Позднее, когда Дерек учился уже в другой школе, Кэнфорде, он бывал здесь на каникулах и, должно быть, чувствовал себя так, словно вышел из тюрьмы — переполненным восторженным чувством свободы.

Когда Дереку было девять, в «Хордэл Хаус» произошло травмирующее событие, после которого он понял, что его счастье является мишенью для атак и жестокостей. Дерека нашли в кровати с другим мальчиком, дети радостно хихикали. Он рассказал об этом случае в книге «На рожон» (1987):

Директор наказал меня за мое преступление куда сильнее, чем наказывали в школе за какой-либо другой проступок. Нас побили, вытащили перед всей школой, угрожали исключением и теми ужасными последствиями, которые наши действия принесли бы нашим семьям, выйди все наружу. Это публичное обличение глубоко потрясло меня и открыло раны, которые так никогда и не затянулись[15].

Его пребывание в школе стало травматичным: «меня сторонились». Его описание данного происшествия в главе с названием «Насилие над детьми» напечатано напротив совершенно невинной фотографии — как он собирает цветы вместе с матерью и сестрой. Это противопоставление, возможно, передает оставшуюся у Дерека горечь из-за того, как с ним обошлись. На самом деле он постоянно возвращался к этому происшествию, в книгах «Дэнсинг Ледж» (1984), «На рожон», «Современная природа» (1991) и «На свой собственный риск» (1992).

Одной из хороших вещей в школе Хордэл было то, что мальчикам выделялись делянки в огражденном саду, где они могли разводить свои собственные сады. В то время как другие мальчики выращивали овощи, Дерек уже продемонстрировал склонность к разведению цветов, навык, который еще в раннем детстве позволил ему выиграть приз. Сад в Хордэле компенсировал спартанский режим и различные травмы — например от занятий боксом, или же более серьезные происшествия, которые Дереку довелось там пережить.

После нескольких лет борьбы с позором, в течение которых он ощущал изоляцию, страдал от ужасной школьной пищи, используя в качестве защиты только озорной юмор, присущий школьникам, да дружбу с другими мальчиками, Дерек перешел в одну из небольших частных школ, Кэнфорд, расположенную в графстве Дорсет. Определение Дерека в частную школу было ключевым пунктом в программе Ланса по воспитанию Дерека как настоящего английского джентльмена. Ланс родился и вырос в Новой Зеландии, а в Англию приехал в начале 1930-х, где сделал карьеру в ВВС. Он одновременно и ненавидел британский истеблишмент, и хотел стать его частью. Частная школа дала Дереку непосредственный опыт классового устройства в действии, особенно в части воспитания классового сознания у молодого поколения. Там он на личном опыте познакомился с системой, разрушившей Британию. И в то же время именно полученное образование позволило Дереку отринуть эту систему: «Террористы в „Прощании с Англией“ — это истеблишмент», написал он позднее[16].

Дерек описывал Кэнфорд как дом «мускульного христианства». Очень интересно сравнить его впечатления от учебы в Кэнфорде с воспоминаниями (тоже очень негативными) Джона Ле Карре, учившегося на несколько десятков лет раньше в другой частной школе на западе Англии — Шерборне[17]. Оба они осуждали частные школы по очень сходным причинам: школы были оторваны от современной духовной и политической жизни; там пестовалась атмосфера сентиментальности по отношению к истории и традициям как самой школы (например, неотъемлемая система соперничества, из-за которой Дерека, выигравшего для школы Кубок искусства, задирали атлеты, проигравшие в турнире по регби), так и Британии, поскольку именно это школа и должна была увековечить. Пестовались расовая и классовая вражда. Дерек написал позднее: «Я ненавижу голос моего класса. Я знаю этих людей, которым промыли мозги в посредственных частных школах, воспитали, чтобы они могли управлять быдлом и чумазыми»[18]. Оба автора также ненавидели «мускульное христианство», которое насаживали и продвигали учителя, процветающее запугивание сильными мальчиками слабых, на которое закрывали глаза взрослые, ложные ценности, прививаемые школой. Там царила очень странная атмосфера, потому что сотни мальчиков, изолированных от лиц противоположного пола, были вынуждены жить бок о бок друг с другом. Для гетеросексуальных мальчиков это представляло серьезную проблему, в некоторых случаях даже провоцировало патологическое поведение. У гомосексуальных мальчиков были свои проблемы, другие, но не менее серьезные. Жить с толпой гетеросексуалов, которые оказались на грани патологического поведения из-за лишения общения с противоположным полом, — само по себе испытание.

В Кэнфорде произошло еще одно травмирующее событие, непосредственно связанное с сексуальностью Дерека. Многое указывает на то, что в школе он был изгоем. По слухам, он был очень развит физически, что делало его объектом (и я намеренно употребил это слово) специфического интереса. Одним из его прозвищ было Чумазый из-за его относительно темного цвета кожи. Дерек даже начал утверждать, что среди его предков были маори, евреи (по линии его бабушки Рубен) и индусы (поскольку его мать приехала из Индии в имперские времена). В данном случае Дерек стал жертвой насилия, как психологического, так и сексуального, со стороны группы мальчиков. Он никогда не упоминал об этом случае в своих книгах. В разговоре со своим другом Роном Райтом он использовал слово «изнасилование», но на самом деле оно заключалось лишь в том, что Дерека раздели и унизили: кажется, это было похоже на пытку, которую совсем недавно американские военнослужащие применяли по отношению к заключенным в иракской тюрьме Абу-Грейб[19]. То, что его довели до семяизвержения, при самых что ни на есть травмирующих обстоятельствах, насильно и против его воли, контролируя его сексуальность, было возмутительнейшим надругательством, нанесшим глубокую психологическую травму.

Позднее Дерек рассказывал Киту Коллинзу, что годы в Кэнфорде были «самыми несчастными» годами его жизни[20]. К счастью, к прочим унижениям не добавились унижения, связанные с самим обучением, и это случилось благодаря двум его талантам, которые распознали два его учителя. Эндрю Дэвис, учитель английского, очень высоко оценил эссе Дерека о Клеопатре как Исиде (я не читал это эссе, но его тема свидетельствует, что еще тогда литературные интересы Дерека были направлены в сторону оккультизма). Это придало Дереку уверенности и удвоило его энтузиазм в изучении предмета; в результате он почувствовал себя лучше. И именно по этой причине много лет спустя Дерек критиковал песню Another Brick In the Wall (Part II) группы Pink Floyd — «Нам не нужно образование… Нам не нужно манипулирование сознанием» потому что он считал, что только учителя могут дать своим ученикам инструменты, необходимые для отрицания и борьбы с системой[21]. Другим учителем, оценившим способности Дерека, был преподаватель искусств, Робин Носко. Его Лачуга Искусств была прямой противоположностью самой школе, это было место становления художников, а ее моральный принцип был выражен цитатой из Эрика Джилла, повешенной над окнами:

ХУДОЖНИК — НЕ ОСОБЫЙ ЧЕЛОВЕК, НО КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — СВОЕГО РОДА ХУДОЖНИК[22]

Как подчеркивает Тони Пик, Носко оказал наиболее глубокое влияние на Дерека, и в 1990 году, когда Клэр Патэрсон, продюсер серии Би-би-си «Замечательные здания», попросила Дерека сделать девятиминутный фильм о его любимом здании, он выбрал дом Робина Носко (спроектированный им самим и построенный его учениками). За неделю до показа фильма Дерека вышла передача с Элис Росторн, писавшей для The Financial Times статьи по дизайну, которая представила квалифицированную академическую лекцию о доме Св. Олафа, офисе ар-деко, расположенном на Темзе, и складе в Саут-Банк в Лондоне. Через неделю после фильма Дерека был показан фильм Алана Беннетта о торговом центре в Лидсе, представляющий маленький отрывок социальной истории (протяженностью девять минут), сделанный с юмором и бесстрастным энтузиазмом, вперемежку с собственными воспоминаниями, все это в неподражаемом беннеттовском стиле. Серию про торговый центр снял опытный режиссер Дэвид Хинтон.

Таким образом, серию Дерека, снятую Китом Коллинзом, показали между этими двумя, и это была поистине ручная работа. «Гарден-Хаус» Носко датируется 1959 годом (когда Дерек был на шестом году обучения). Дерек утверждал, что в «Гарден-Хаусе» нашли отражение многие здания 1950-х годов, такие как, например, Нотр-Дам-дю-О в Роншане архитектора Ле Корбюзье. Дереку нравилось, что этот дом выглядит очень индивидуально, остроумно и очаровательно и отражает характер своего владельца, «всю жизнь остававшегося каким-то незаконченным и суматошным». На протяжении большей части фильма мы наблюдаем не общий вид здания, а какие-то отдельные вещи и детали. При строительстве дома Носко использовал бриколаж. Отдельные элементы были отобраны или по необходимости взяты из других мест, например средневековая дверь из Пула; были там и находки, такие как окаменелости и колесные пары. В доме висело множество картин учеников Носко, в том числе и одна картина Дерека, написанная им во время обучения в школе искусств Слейда в 1963 году, где «как мы тогда думали, живопись имела значение». В кабинет Носко ведет дверь, взятая из снесенного здания, на которой Дерек вырезал и раскрасил текст из «Кентерберийских рассказов». Носко лично изготовил большую часть мебели.

Если Лачуга Искусств Носко позволила Дереку сохранить рассудок, или по крайней мере нормальную эмоциональную жизнь во время его пребывания в школе, можно представить, насколько захватывающим делом было для него помогать мастеру строить дом. Дом и образ жизни учителя не могли не стать для Дерека неким идеалом. Его фильм прославлял этот наполовину собственноручно сделанный дом, важный главным образом не сам по себе, а как вместилище хорошо прожитой жизни, отражающий личные качества Носко, юмор, сочувствие к ученикам, практические навыки и изобретательность. (Автопортрет, написанный Дереком в Кэнфорде примерно в это время под влиянием Уиндема Льюиса, висел над его рабочим местом в комнате для занятий живописью в Дангенессе в последние годы его жизни.)

Когда дело дошло до выбора университета, Ланс Джармен настаивал, чтобы его сын получил академическую степень, а не изучал искусства. Однако в конце концов было достигнуто соглашение, что Ланс оплатит образование сына дважды — сначала для получения академической степени, а затем в школе искусств. Эндрю Дэвис поддерживал это соглашение и в 1960 году Дерек поступил в Королевский колледж Лондона, где он должен был получить степень бакалавра (для чего нужно было изучать английский язык, историю искусств и историю), а после этого (в 1963–1967) он учился в школе искусств Слейда на отделении театрального дизайна. В результате Дерек получил лучшее образование и более глубокое понимание литературы и истории, за что он должен быть благодарен своему отцу.

В 1961 году Дерек участвовал в конкурсе, который проводили Daily Express и творческое объединение Лондонского университета, и вместе с другим студентом выиграл приз в категории любителей. Сам приз составлял 20 фунтов, зарплата чернорабочего примерно за две с половиной недели по тем временам. Приз завоевала картина «Мы ждем», на которой была нарисована очередь, выстроившаяся под уличным фонарем. Картина напоминала нечто из советского авангарда 1920-х, закругленные безликие кукольные фигуры, играющие вспомогательную роль по отношению к ясно разработанным цветовым пропорциям. В профессиональной категории победил двадцатичетырехлетний Дэвид Хокни с картиной «Самый прекрасный в мире мальчик». Хокни был на пять лет старше Дерека, и у него за спиной уже было участие в политических протестах во время его альтернативной службы. Учитывая, что Дерек был вынужден ждать как поступления в художественную школу, так и освобождения сексуальности и обе эти задержки были связаны с консервативным характером его воспитания, возникает большой соблазн взглянуть на все это метафорически. Возможно, именно после этой победы Дерек решил устроить собственную персональную выставку в публичной библиотеке Уотфорда, городка, где он тогда жил с родителями.

Впрочем, проблемы с сексуальным насилием еще не закончились. Летом 1961 года Дерек путешествовал со своими друзьями автостопом в Грецию. На обратном пути он отстал, и в Швейцарии его предложил подвезти «грубоватый мужчина средних лет», который свернул с дороги к ближайшим деревьям и попытался поцеловать Дерека, а затем расстегнул брюки и попытался принудить Дерека к оральному сексу. Последовали борьба, слезы и очень длительный период психической реабилитации[23]. К девятнадцати годам Дерек уже испытал на себе ничем не спровоцированную агрессию со стороны отца, руководства школы Хордэл, шайки подростков в Кэнфорде и насильника в Швейцарии, причем три эпизода были непосредственно связаны с его сексуальностью. У Дерека хватало причин чувствовать себя очень злым, несмотря на свою обаятельную внешность.

Во время обучения в Королевском колледже Дерек проходил курс по истории архитектуры в Биркбеке у Николаса Певснера, о котором сохранил наилучшие воспоминания до конца своей жизни. Преподаватель английского Эрик Моттрэм познакомил его с работами битников — группы американских писателей, таких как Уильям Берроуз, Джек Керуак и Аллен Гинзберг, находившихся под влиянием джаза и наркотиков, и это не могло не отразиться на Дереке. Когда в конце 1963 года Дерек пришел в Слейд, он сперва почувствовал, что немного отстает, и столкнулся с необходимостью сократить разрыв между академическим курсом и практикой. Здесь его живопись впервые подверглась достаточно серьезной критике. Он также обнаружил, что не может рисовать так же хорошо, как другие[24].

Вот одна из тех картин, которые рисовал Дерек в студенческие дни. У нее нет названия, поэтому исключительно для удобства я обозначил ее картина «А». На картине преобладает белый цвет и ей присуща та текучесть, которая понравилась бы де Кунингу. Зеленый квадрат обрамляет центр с повсеместно наложенными друг на друга квадратами, внимание фокусируется на плотном внутреннем массиве цветов. Желтый и светло-зеленый помогают аккумулировать оттенки, которые уже присутствуют в зоне вне зеленого квадрата, и переводят их в более интенсивную и концентрированную форму. Желтый простреливает картину от левого нижнего до правого верхнего угла, прием, который Дерек также использовал в своей поздней ландшафтной серии, написанной в Дангенессе. Да, возможно, это всего лишь студенческая работа, но это прекрасная живопись и вы ощущаете ее присутствие в комнате, где она висит.

Картина «А». 1960–1965, холст, масло

Сексуальность Дерека наконец-то нашла выход в 1964 году в Лондоне при горячем участии канадца Рона Райта, ставшего инициатором их сексуального контакта. Весной они вместе путешествовали автостопом по Италии, и Райт пригласил Дерека заехать к нему в гости, когда летом того же года последний отправился в поездку по Северной Америке. Сексуальный интерес Райта скоро прошел. Дерек казался ему очень «отстраненным физически и очень неподатливым ‹…› в его теле столько жесткости, он почти полностью заморожен»[25]. Какие причины могли привести к этой жесткости? В жизни, полной подавления, и вообще трудно ожидать оттепели. Но, помимо этого, как бы Дерек ни хотел раскрыться, не так-то просто было достичь этого, совершая акт, который общество рассматривало как преступление и от которого его родители в ужасе бы отвернулись. Позднее Дерек писал о том, что сначала Караваджо «который рос среди окружавших его условностей», вероятно, стал бисексуальным, а затем продолжил: «Затем вы отбрасываете осуждение церкви и общества, но они навсегда остаются с вами, как рак, как непрекращающееся сомнение»[26]. Переход к настоящему времени и употребление слова «вами», которое употребляется здесь вместо «мной» или «такими как я» в качестве обобщения, определенно говорит о собственном опыте Дерека столкновения с репрессиями. И то, что его сексуальность тоже подвергалась насильственным атакам, то, что в его биографии были стычки со сверстниками и избиения отцом, тоже, вероятно, повлияло на жесткость, обнаруженную Райтом. Но поездка в Северную Америку помогла: Дерек побывал в Сан-Франциско и Монтерее, купил книги (как он говорил, в Калгари) — поэзию Аллена Гинзберга и «Голый завтрак» Уильяма Берроуза. Он высоко оценил те культурные образцы, которые предлагали работы Гинзберга в части выражения гомосексуальности и политических проблем послевоенного периода. В Англии ничего подобного не было. Хаос беспорядочного секса в Нью-Йорке на обратном пути также, несомненно, помог ему расслабиться. И в Лондоне Майкл Харт стал тем другом, который познакомил Дерека с радостями сексуальных приключений в Хампстед-Хите, удовольствием, которое не надоело ему до конца жизни. «Секс в Хампстед-Хите — это та идиллия, которая была до грехопадения», написал Дерек в 1989 году. «Мастурбировал ли Адам..? Все каины и авели, которых только можно было пожелать, покидали свои дома жаркой ночью, запахи майского цветения наполняли ночной воздух, и кусты мерцали, как фосфоресцирующее одеяло под небом цвета индиго». Хампстед-Хит по ночам был местом свободы, «сладкой» иллюзией равенства, «волнующей и радостной»; в нем жизнь сексуальных меньшинств сочеталась с природой; тишина, холодный воздух, луна и звезды, деревья непосредственно воздействовали на чувства. Это убежище, в котором «мир кажется лучше»[27]. Так раскрепощение Дерека получило необходимый импульс еще до принятия долгожданного парламентского закона 1967 года, признающего, что гомосексуальный акт между лицами, достигшими 21 года, не является уголовным преступлением. Это стало началом конца эры подавления, принуждения, позора, запугивания и преследования по закону.

Опыт репрессий и борьбы против них оставался принципиально важным для Дерека и проявлялся как в отношении серьезных вещей, так и в мелочах. Как можно увидеть в книге «На свой собственный риск», именно из-за воспоминаний о репрессиях Дерек стал, когда пришло время, активистом движения, развернувшегося вокруг проблем СПИДа и ВИЧ, и именно этим объясняется его непримиримость в этой войне и нежелание идти на компромисс.

В Слейде курс, посвященный кино, был введен в 1960 году Уильямом Колдстримом, главой Слейда и основателем Эйстон Роуд Скул. К тому времени, когда туда пришел Дерек, его вел режиссер Торолд Дикинсон, который познакомил Дерека с работами Эйзенштейна, Карла Дрейера, Жана Ренуара, Макса Офюльса и Хэмфри Дженнингса. Таким образом, фильмы были представлены в контексте художественного опыта, а не как коммерческий продукт. В Слейд приходили режиссеры, рассказывающие о своей работе. Дерек уже открыл для себя фильмы Феллини, Пазолини, Брэкиджа, Кокто и Жене. Но он еще не думал, что сам может стать режиссером. Последние два года обучения он специализировался в другой сфере, а именно в театральном дизайне. Этот предмет вели Питер Сноу и Николас Георгиадис. Они учили Дерека всем деталям, благодаря которым театральное представление (как драма, так и опера с балетом), по сути, становится символической формой искусства. В 1967 году на волне успеха Дерек закончил Слейд. Две его большие картины были представлены на выставке «Молодые современники» в галерее Тейт на набережной Миллбанк, в которой участвовали студенты главных лондонских художественных школ: в «Холодных водах» были использованы настоящий кран и полотенцесушитель, прикрепленные к краю картины, в то время как «Пейзаж с различными устройствами» включал пирамиду, сделанную из настоящих губок и кругов из текстурированного материала. Последняя картина выиграла один из десяти призов Фонда Питера Стейвесанта в номинации «пейзаж».

Глава 3

Дизайн для других, живопись, Super 8

Дерек вышел из Слейда со взглядами на дизайн, которые можно назвать модернистскими, абстракционистскими и символистскими. Так, кровать скряги Вольпоне из пьесы Бена Джонсона в его студенческом дизайне была поставлена на кучу сокровищ. Декорации пьесы Сартра «За закрытыми дверями» были малиновыми, среди них размещались три кресла — зеленое, черное и голубое. В декорациях Дерека к «Орфею» (который, если судить по тому, сколько он говорил и писал о нем впоследствии, был его наиболее значимой работой), «Врата Ада» напоминали Бруклинский мост, их обрамлял коллаж из фотографий обнаженных мужчин, а в качестве шнурка колокольчика висела огромная коса[28]. В течение следующих нескольких лет Дереку выпала возможность попробовать, как его подход к дизайну работает за пределами Слейда. Наступил хаотический период, в котором перемешались успех, глубокое уныние от неудач, новые связи, некоторые из которых почти сразу же обрывались, попытки найти свой путь в море проблем и радость, которую приносил дизайн, выполненный для других.

В 1967 году Британский совет отобрал для выставки в Париже Biennale des Jeunes Artistes работы четырех молодых британских дизайнеров, среди которых был Дерек. Он выставил впечатляющую пару ног — центральный элемент в дизайне к балету Прокофьева «Блудный сын» (еще одной его студенческой работы). Критик Гай Бретт написал благожелательный обзор в The Times о работах Дерека («возможно, лучшая вещь в этом разделе»). Найджел Гослинг, критик The Observer и друг Никоса Георгиадиса по театральной студии Слейда прочел обзор Бретта. Гослинг уже был знаком с картиной Дерека «Пейзаж с Мраморной горой», которая выставлялась в рамках экспозиции «Открытая сотня» в Эдинбурге, видел он и еще одну работу Дерека на другой выставке в галерее Лиссон. Гослинг, работая под псевдонимом, писал для своей газеты в том числе и статьи про балет, поэтому, когда стало известно, что сэр Фредерик Эштон, хореограф Королевского балета, ищет (причем довольно срочно) художника-постановщика, Гослинг порекомендовал ему присмотреться к Дереку Джармену. У Эштона на некоторое время откладывалась очередная постановка в Королевской опере, и Королевский балет предоставил ему возможность заполнить это неожиданно освободившееся время[29]. Эштон порекомендовал Дерека, и его рекомендация была рассмотрена комитетом по дизайну Королевской оперы, членом которой был Уильям Колдстрим (из Слейда).

Модель декораций для «Врат Ада» из оперы «Орфей», 1967

Дизайн для «Среды» в балете «Джазовый календарь»

В результате этой цепочки событий Дерек начал карьеру художника-постановщика с самого верха, выполнив дизайн для «Джазового календаря» Королевского балета (премьера которого состоялась в январе 1968 года). В то время шутили, что Дерек был обязан этому своим интимным отношениям со знаменитыми геями-танцовщиками, и позднее этот слух распространили различные писатели. На самом деле, если проследить всю цепочку рекомендаций, как это было сделано выше, видно, что Дерек получил эту возможность благодаря своим предыдущим работам. Это был блистательный триумф: балет был хорошо принят прессой, а дизайн Дерека заслужил особенно благосклонные оценки, в частности в Times Educational Supplement. Дереку нравилась джазовая музыка из-за ее абстрактности. Декорации были скудные: пирамида из пластиковых сфер, гигантские цифры, обтянутые камуфляжем или тканью в полоску, красный задник, подвешенная форма в духе Миро на переднем плане. Сцена для «Среды» была залита голубым светом, исходящим от низко опущенного прожектора, так что тени танцовщиков казались гигантскими на фоне одинокой, теперь голубой пирамиды. Костюмы Дерека имели особенный успех, они играли разными цветами, черным, белым и камуфляжем, блестели и скрывались в тени, и один костюм сливался с другим, когда они соприкасались, так в одном па-де-де каждый из танцовщиков был одет в наполовину голубой, наполовину красный костюм.

1967 год был выдающимся, особенно если учесть, что в довершение к прочим успехам Дерека, Художественный совет купил его картину «Пейзаж с голубым бассейном». Зато 1968 год начиная с февраля превратился в настоящее бедствие. Дерек сделал дизайн костюмов для балета «Автострада» румынского хореографа Стива Попеску, премьера которого состоялась в марте. После второго представления Попеску покончил с собой. Он был недоволен постановкой во многих отношениях, в том числе и «гротескными» (именно это слово употребляет Тони Пик[30]) костюмами Дерека, но сказать, что именно они стали причиной его самоубийства, было бы упрощением. Тем не менее Дерека, конечно же, потрясло случившееся. Спектакль немедленно закрыли.

Вскоре после этого Дерек получил письмо от Джона Гилгуда, в котором тот предлагал ему сделать дизайн для оперы «Дон Жуан», которую Гилгуд должен был поставить для Оперной компании Сэдлерс — Уэллс (впоследствии преобразованной в Английскую национальную оперу). Так что в дизайне оперы Дерек тоже начал с самого верха, поскольку это была масштабная постановка в столице для очень важной компании. Постановка началась с того, что компания переехала в здание театра «Лондонский Колизей» в Вест-Энде, которое до этого занимал кинотеатр, так что месяцы подготовки спектакля были заполнены строительными работами и сопутствующими им трудностями. Постановка почти одинаково не понравилась всем критикам, и как Evening Standard, так и The Sunday Times раскритиковали дизайн Дерека. Он представлял собой абстрактные и модернистские версии садов и архитектурных пространств, и, возможно, одной из причин неудачи стало то, что Дерек стремился угодить и вашим и нашим: декорации не были, с одной стороны, полностью абстракционистскими, как в «Джазовом календаре», а с другой, не были и привычными, уютными декорациями восемнадцатого века, которые могла бы ожидать публика, пришедшая на Моцарта. Для «Сцены в саду» был нарисован задник со стилизованными конически подстриженными деревьями, которые должны были воплотить грубую идею перспективы, ведущей к удаленным колоннам и архитектурным формам, отдаленно напоминающим собор Палладио. Но зрители (и исполнители) были психологически отделены от потенциального строгого очарования задника — расположенной прямо перед ним решеткой из прямоугольников, похожей на клетку, которая тянулась через всю сцену. День премьеры сопровождался мрачными и зловещими новостями. На расклеенных на афишных тумбах газетах можно было прочитать «Русские танки идут»[31], поскольку Советский Союз вторгся в Чехословакию, Пражская весна закончилась и чешский премьер, Александр Дубчек, исчез. Отзывы критиков на постановку Гилгуда были ужасными.

Возможно, именно эти неудачи научили Дерека вместо того, чтобы терять время, сожалея о том, чего нельзя исправить, переключаться на следующие многообещающие проекты[32]. В 1968 году он переместил мастерскую, а в 1969 году и жилище в г-образную комнату, расположенную в здании старого склада в Аппер Граунде на южном берегу Темзы в центральной части Лондона. Дерек стал одним из первых, кто переселился в помещения заброшенных складов. Он сменил три таких здания, предназначенных под снос или для перестройки под дорогое жилье. Из Аппер Граунда он переехал в Бэнксайд (1970–1972), а затем в Батлерс-Уорф (1973–1979). Именно жилье в Бэнксайде Дерек называл «прекраснейшей комнатой в Лондоне», и там, следуя совету своего друга-архитектора Дугалда Кэмпбелла, он решил задачу по сохранению тепла[33]. Он купил небольшую теплицу на рынке для садоводов, собрал ее посредине складского помещения и использовал как спальню — блистательное решение проблемы холода в неотапливаемом и неизолированном чердачном помещении. И здесь можно обнаружить замечательный образ, увековечивающий Дерека как составную часть, и, возможно, даже продукт садоводства, которое пронизывало всю его жизнь и все его работы. Он был одновременно и садом, и садовником.

На фоне предыдущего катастрофического года 1969 год оказался относительно спокойным в плане дизайнерских работ. Дерек был художником-постановщиком пьесы «Поэт анемонов» Петера Тегеля, которую ставили в малом зале театра «Роял-Корт». Здесь Дерек впервые использовал пелерину, которая на какое-то время стала фирменным знаком его дизайна. В данном случае пелерина была прозрачной с вшитыми в нее долларовыми банкнотами. В том же году состоялась персональная выставка Дерека в галерее Лиссон, которая получила высокую оценку в модном журнале Queen.

Возможно, здесь уместно будет рассказать о том, что происходило с живописью Дерека в 1969–1980 годы. Он утверждал в «Дэнсинг Ледж», что его работа в качестве художника-постановщика, особенно в фильмах (к чему мы обратимся чуть позже) не позволяла ему сконцентрироваться на живописи, у него просто не было для нее так много времени, как раньше, до 1969 года. Возможно, это действительно являлось одной из причин, но имелись и другие.

Характер живописи Дерека изменился. К концу 1960-х — началу 1970-х уже не было той бьющей через край радости от текучести краски, которую мы видели в картине «А». Почти все работы представляли собой пейзажи, и они стали холоднее, отдаленнее, ощутимо меньше (если сравнивать с годами в Слейде), более монотонными, зачастую более геометрическими, часто плоскими или лишь схематически и минималистически пространственными, нарисованными в бескомпромиссной манере. Некоторые из небольших работ Дерека очень красивы[34]. На картинах серии «Эйвбери» 1971–1972 годов изображены объекты, напоминающие доисторические каменные столбы в Эйвбери, но помещенные в совершенно абстрактные декорации, состоящие из горизонтальных линий, которые пересекает минимальное количество вертикальных полосок. Пространство само по себе состоит из пересечения горизонтальных и вертикальных форм, но здесь речь идет о плоскости. Очень немногие из этих пейзажей населены (и то лишь далекими схематичными фигурами), и ни один даже отдаленно нельзя назвать живописным. Краска наложена очень тонко, без видимых следов кисти. Удаленные камни и скалы представлены интересным коллажем — черно-белые фотографии мраморных поверхностей разрезаны и прикреплены на желтую бумагу, так что «камни» окружает тонкая граница, которая одновременно и фиксирует их на нужном месте холста. Возможно, в этих картинах с минимальной структурой есть красота, но их наполняет и ощущение пустоты. Чувствуется также и экстремально рациональный контроль, как будто бы любую вещь, претендующую на избыточность, принесли в жертву рассудку и интеллектуальной игре — найти минимальное представление для пейзажа. Результаты, однако, доставляют удовлетворение и приносят определенное удовольствие.

Если проанализировать более поздние записи Дерека о его картинах в контексте работ других художников, можно обнаружить четыре основных мотива. Во-первых, это чувство запоздалости. Дерек предпочел бы пойти в художественную школу в восемнадцать лет, а не ждать до двадцати одного. И перед ним всегда маячила фигура Дэвида Хокни; он был старше, он был первопроходцем, и Дерек (объясняя, почему он не сфокусировался на живописи) пишет, что не хотел быть его «последователем»[35]. Помимо Хокни в качестве опередившего Дерека художника вырисовывается и Патрик Проктор, хотя и не так явно; возможно, потому, что личные отношения Дерека с Проктором были теплее. Во-вторых, специализация Дерека на театральном дизайне оставляет впечатление, что живопись была для него чем-то вторичным. Примерно так он и пишет в «Дэнсинг Ледж», когда вспоминает о том, что работа над дизайном фильмов Кена Рассела вытеснила живопись: «Живопись оказалась главной жертвой: я занимался ей следующие десять лет очень спорадически. После того как во время съемок фильма попадаешь под постоянное давление, живопись кажется необязательной; а изоляция, в которой она находится, — расслабляет»[36].

Дизайн занавеса для «Орфея», 1967

Он писал, что ненавидел «трудности» (связанные с живописью) и жаждал быстрых результатов, как будто бы сам процесс его не интересовал[37]. В результате такого отношения оказалось, что многие, следуя собственным утверждениям Дерека, могли придерживаться взгляда о том, что живопись играла вторичную роль в его жизни и, следовательно, не интересна и для них, независимо от того, насколько замечательной она была на самом деле. Третий мотив заключался в необходимости заниматься живописью в изоляции, о чем Дерек постоянно упоминал в своих записках. Что это значит? Изоляция не была неизбежной уже в мастерских девятнадцатого века — примеры прерафаэлитов, импрессионистов, Пикассо и Брака очевидно это доказывают. Возможно, эту «изоляцию» следует соотнести с застенчивостью и одиночеством, о которых Дерек постоянно говорил, когда вспоминал себя в двадцать с небольшим лет. Позднее он написал о том, что его тогдашняя щедрость по отношению к людям (как в отношении денег, так и времени) была, вероятно, своего рода сигналом бедствия (за которым скрывалось одиночество и потребность в любви)[38]. Но одиночество, возможно, отчасти было вызвано и тем духом состязательности, которому Дерек был подвержен всю жизнь. Ему всегда требовалось выигрывать, а не быть вторым (или хуже). В живописи Дерек был изолирован и еще в одном отношении, поскольку он отвергал поп-арт. Он не мог быть Дереком Бошьером, или обесцвечивать волосы (как Хокни), или поехать в США (как Хокни), занимаясь поп-артом. И все это является также частью четвертого мотива, который можно назвать ощущением запоздалости в более общем смысле. Пока он учился в Слейде, там закрылось отделение античности. «Пятивековой роман между европейским искусством и античностью в Слейде, который был в числе его последних защитников, спокойно назвали „устаревшим“ ‹…› апокалипсис овладел древней мечтой»[39]. А новая мечта была мечтой поп-арта. Дерек и вообще трепетно относился к прошлому и очень расстраивался, когда его отбрасывали как в живописи, так и в архитектуре. Дизайн занавеса в дерековских декорациях к «Орфею» показывает заброшенный ландшафт из фрагментов классических статуй. Ему от всего сердца нравилось участвовать в этом устаревшем романе. И это ему отлично удавалось, на что есть определенное указание в его картине 1965-го — «После пуссеновского „Вдохновения поэта“», где три фигуры, нарисованные с таким плавным лиризмом, производят сильное впечатление. Но этим вещам больше не было места в живописи. То, что врата ада в «Орфее» напоминали Бруклинский мост, Дерек назвал впоследствии подсознательным комментарием к «американскому попизму», в то время как «Елисейские поля ‹…› разбросанные тут и там совершенные осколки классического мира, от которого мы походя отказались»[40]. Возможно, в среде современной живописи нельзя было следовать за старой мечтой. Но другая среда ожидала Дерека в первые несколько дней следующей декады.

Эти четыре мотива, рассмотренных выше, были внешними и определялись контекстом. Все это не имеет отношения к внутренним и неотъемлемым качествам живописи Дерека, вариативным, как и у любого художника. Среди его работ были и неубедительные, но все же лучшие работы — прекрасные, запоминающиеся, замечательные, уходящие корнями в породившие их обстоятельства, но при этом далеко выходящие за их рамки. Другими словами, мы говорим здесь не о качестве. Речь идет о возможном объяснении, почему Дерек, казалось бы, отодвигал живопись на задний план и почему многие другие считали, что живопись была для него самого менее важна, чем фильмы, или дизайн, или книги, или садоводство. И все же, несмотря на его собственные обезоруживающие комментарии, он продолжал до конца своей жизни участвовать в выставках в Англии и на материке, в Северной Америке и на Дальнем Востоке. Живопись вовсе не была для него чем-то несущественным.

Абсолютно незначительный и неинтересный добрый поступок, совершенный спонтанно, полностью изменил жизнь Дерека, указав ему дорогу в мир кино. В 1969 году Дерек отмечал Рождество и Новый год в Париже. Он сидел в поезде на Северном вокзале. В те времена поезда, следующие в Англию через паромную переправу, были ужасно переполнены. Когда Дерек увидел молодую женщину, идущую по платформе с двумя тяжелыми чемоданами, и понял по ее одежде и длинным волосам, что она — англичанка, он окликнул ее из окна и предложил место в своем купе. Девушку звали Жанет Дойтер, она училась в Колледже искусств в Хорнси и дружила с режиссером Кеном Расселом. Она сказала, что Рассел только что начал новый проект и пообещала поговорить с ним о Дереке. Через два дня Рассел разглядывал работы Дерека по дизайну в его г-образной комнате в Аппер Граунде. В результате он предложил Дереку работу дизайнера в проекте, которому суждено было стать наиболее противоречивым и сложным британским фильмом того времени — в «Дьяволах». Работа над фильмом заняла весь 1970 год. Она включала дизайн огромных декораций, которые должны были изображать французский город Луден в 1634 году. Учитывая масштаб проекта, пользующегося дурной славой из-за надменности режиссера, а также тот факт, что Дерек никогда ни в каком качестве не работал прежде в кино, надо отдать ему должное в том, что он не спасовал перед поставленной задачей. И все единодушно признали сделанное им триумфом. Конечно, его в высшей степени профессионально и компетентно поддерживали художник-постановщик Джордж Лэк и скульптор Кристофер Хоббс, который с того времени стал близким другом Дерека и работал с ним на многих проектах.

Основываясь на своем понимании архитектуры, любви к готике и, в определенном смысле, на картинах ренессансного Идеального Города, Дерек создал Луден, который мог быть воспринят как с исторической, так и с модернистской точек зрения. «Дьяволы» — это история о религии, в частности о том, что Лукреций выразил следующими словами в De rerum natura: «Tantum Religio potuit suadere malorum» (как сильно религия может склонить нас ко злу). Эта история, основанная на исторических событиях, взятых из книги Олдоса Хаксли «Луденские бесы» (1952), рассказывает о «демонической одержимости» монашек города, об истязании одной из них и последующих жестоких пытках и сжигании заживо местного священника Урбана Грандье. И все это в высшей степени наглядно демонстрируется в фильме Рассела. Дизайн Дерека не дает зрителю возможности представить эти ужасные события в живописных декорациях позднего Средневековья или раннего Нового времени. Другими словами, жестокость и бесчеловечность нельзя легко соотнести с отдаленным периодом истории, который, как мы чувствуем, остался далеко позади. Книга Хаксли утверждает, что разрушительный религиозный фанатизм может возникнуть в любое время, когда религия получает слишком много власти от государства. Но в дизайне Дерека содержится и нечто большее. Глядя на него из 1984 года, критик Times отмечал, что «по прошествии тринадцати лет „Дьяволы“, в частности, поражают использованием постмодернистских декораций в то время, когда это архитектурное направление только-только начало определяться»[41].

По общему мнению, высказывание Хаксли о том, что «экзорцизм» несчастной монашки подобен «изнасилованию в общественном туалете» задало дизайнеру и режиссеру эмоциональный и, в определенном смысле, визуальный тон. Питер Максвелл Дейвис, композитор фильма, отмечал, что оттуда же он взял и идею для музыки[42]. Белые холодные декорации Дерека, антисептические конструкции, на фоне которых еще отчетливее проявляются психоз и злодеяния, мощно поддерживают это чувство.

Очевидец дает краткий, но бесценный набросок, как Дерек работал в то время с Кеном Расселом:

Пру передает Кену письма на подпись, а он в это время продолжает обсуждать свои идеи с Джарменом, холодным, колоритным, похожим на цыгана молодым человеком, чьи серьги, полуботинки и вышитая куртка не растворяются в воздухе студии… Рассел является движущей силой, определяет ключевую структуру и рассчитывает, что визуальное чутье Джармена заполнит ее. Дерек не боится говорить «нет, неверно» или «это уже было» и приземляет неудержимое воображение Кена[43].

Наброски для дек ораций «Дьяволов» Кена Рассела (1970)

Рассел применил к Дереку эпитет «богемный», и другие повторяли и распространяли его слова. Что это значит? «Богемность» предполагает, что он или она не особенно заинтересованы в материальном успехе, а значит, деньги не могут их соблазнить и они не будут работать только ради этого. В «Дэнсинг Ледж» Дерек написал, что в 1960-х он «не доверял успеху», как в отношении себя, так и других (и здесь он говорил именно о материальном, а не художественном успехе)[44]. Напротив, он говорил «Искусство — вот ключ», и искусство значило здесь определенный подход к жизни[45]. По книгам Дерека у нас создается сильное впечатление, что совершенство возможно лишь в наших мечтах, то есть в жизни воображения, и там же, вероятно, совершенство может превратиться в совершенное счастье. Дерек был готов скорее выбросить свои картины, чем копить их, чтобы затем превратить художественное мастерство в денежный капитал через выставки, дилеров, продажи, а поступать так, как раз и означает открытое, человечное, богемное поведение. Отчасти его богемность, возможно, связана с выраженным в «Дэнсинг Ледж» убеждением, что искусство — это кража: художник каждый день крадет то творчество, которое должно было бы принадлежать всему миру[46]. «Искусство — это кража; корова и лира», написал он снова позднее[47]. Это зашифрованная запись отсылает к мифу о Гермесе, изобретателю музыкальных инструментов, и, следовательно, лирической традиции. Гермес, олицетворяющий творчество, изобрел лиру, но отдал ее олимпийскому богу Аполлону, после того как украл у Аполлона скот.

Несколько другая идея о творчестве послужила мотивом еще одного фильма Рассела, для которого Дерек также разрабатывал дизайн, — «Дикого мессии» (1972). Фильм был основан на жизни французского скульптора Анри Годье, убитого на Западном фронте в 1915 году в возрасте двадцати трех лет. За исключением двух коротких сцен, снятых в вортицистских декорациях, дизайн должен был быть совершенно натуралистичным, и от дизайнера требовалось согласовать место съемок с соответствующим временем и создать декорации в студии, соответствующие этому периоду. Фильм снимался с очень скромным бюджетом на собственные деньги Рассела, которые едва ли окупились, к тому же фильм получил плохие отзывы критиков после выхода. В нем содержится множество декламаций и криков (на самом деле режиссер и не просил от актеров ничего иного). Фильм выражает смехотворную и нереальную идею того, чем могло бы быть искусство и творчество. Между старательно созданными натуралистическими декорациями и мешаниной нереальных поз и рассуждений о том, что такое творчество, виден огромный разрыв. Несомненно, опыт, полученный в результате этой работы, помог Дереку понять, что он мог бы всю жизнь зарабатывать дизайном для других и так и не создать ничего своего. И все же как-то зарабатывать было нужно, и Дереку нравилось работать с безрассудным и неугомонным Расселом, так что весной 1973 года он провел несколько недель в Риме, работая с режиссером над «Гаргантюа», прежде чем проект был закрыт. Неожиданным бонусом оказалось то, что в Риме он встретил нового любовника — маленького, худого, энергичного и женоподобного Жерара Инканделу, который в мае вернулся с ним в Лондон.

В сентябре 1973 года Дерек работал для Лондонского фестиваля балета «Серебряные яблоки Луны» лишь для того, чтобы «лучший дизайн, который я когда-либо делал», был отвергнут, как и сам балет, директором компании из-за колготок телесного цвета, которые носили танцовщики. Эта постановка планировалась для «Лондонского Колизея». Было два представления в Оксфорде, где, как говорит сам дизайнер, публика приветствовала декорации «стихийными аплодисментами»[48]. Отличительной особенностью дизайна была эффектная игра света. Примерно в то же самое время в районе лондонских доков на складах произошла серия пожаров. «Первым сгорело прекрасное здание времен регентства, внесенное Джоном Бетжеменом в свой список, после того как я показал его в прошлом году»[49]. Тогда ходили слухи, что пожары были организованы застройщиками, которые хотели прибрать к рукам земли в Риверсайде. Дерек вынужден был переехать из своей прекрасной комнаты в Бэнксайде после двух коротких лет, и в 1973-м он арендовал часть склада в Батлерс-Уорф. Однажды ночью огонь близко подобрался и к этому зданию. Последний свет, который горел в его доме в Бэнксайде, был светом кинопроектора. Дерек с группой друзей посмотрели «Сон в летнюю ночь», а затем любимый фильм детства Дерека «Волшебник страны Оз», а затем выскользнули в темноту, не включая в здании свет. Уныние из-за прерванных проектов и вторжение застройщиков было бы намного сложнее пережить, если бы рядом не было Инканделы, и если бы Дерек уже не начал снимать свои собственные фильмы, в манере, которая очень отличалась от расселовской: на ручную 8-миллиметровую камеру (недавно найденный самый первый фильм Дерека, «Электрическая фея», считавшийся ранее утерянным, был снят при помощи Малколма Ли на 16-миллиметровую камеру[50]). 8-миллиметровая камера захватила его чувства и поглотила творческую энергию.

Камера Super 8 была маленькой, легкой, легко перезаряжаемой и простой в управлении. Она поставлялась со встроенным экспонометром и допускала съемку на различной скорости. Дерек одолжил свою первую камеру в 1972 году у своего гостя из Америки. Затем он приобрел собственную и стал снимать короткие фильмы. Разбираясь с ее устройством и исследуя ее технические возможности, он открыл для себя необыкновенное чувство свободы: «Никогда не знаешь, что хочешь сказать, пока не скажешь. Нельзя всего лишь мечтать о дальних краях»[51]. В отличие от той изоляции, которую он ощущал во время занятий живописью, его новое производство фильмов с ручной камерой требовало кооперации с друзьями, среди которых с самого начала были Дагги Филдс, Кристофер Хоббс, Кевин Уитни, Лучана Мартинез и Инкандела. Одними из первых были засняты друзья, прогулка к каменному кругу Эйвбери, Египет, огонь, алхимия, пляска смерти (в «Пляске смерти», 1973). Дерек начал относиться к фильмам как к своего рода алхимии: соединение света и материи, свет, непосредственно меняющий материю.

«Сад Луксора» (1972) служит примером простоты средств, которыми Дерек достигал сновидческих эффектов в своих первых фильмах. В основе фильма лежат две открытки — пирамид и сада в Луксоре. Далее отснятый материал был спроецирован на открытку. Результат был переснят с использованием фильтров, чтобы сделать фильм иногда красным, иногда голубым. Затем его спроецировали на людей, стоящих у стены, — человек с хлыстом, часть лица, еще один человек — и результат снова был переснят. В работах того периода, снятых на Super 8, Дерек формировал эстетику, основанную на растворении, наложении, плавности, сиянии, на игре солнечных лучей на поверхности воды, текстуре, преувеличенных движениях, интеграции найденных и позаимствованных частей, композиции, свете, играющем на материи (например, когда свет сверкает непосредственно на стекле объектива), добавлении цвета (не только натурального) благодаря фильтрам или видеопреобразователю, создании метафор. Короче говоря, он разработал набор техник, которые вызывали эффект ментального сдвига и погружения в сновидение.

В противоположность так повлиявшему на его живопись чувству запоздалости теперь Дерек чувствовал себя пионером. Его воспоминания об одном из ранних фильмов, «Искусство зеркал» (1973) показывают, насколько он был увлечен этой новой для него средой:

Это одна из самых необычных пленок, которые мне только доводилось видеть ‹…› Зеркала направляли вспышки солнечного света в камеру, и экспонометр автоматически превращал весь фильм в негатив ‹…› такое можно было сделать только с камерой Super 8, с ее встроенным экспонометром и эффектами. Наконец-то у нас получилось что-то совершенно новое[52].

Именно технические и материальные эффекты и возможности так возбуждали воображение Дерека. С визуальной точки зрения эта камера не была обычным и прямолинейным устройством, позволяющим просто запечатлевать поразительные вещи: это был способ, c помощью которого можно было что-то создавать или заставлять что-то выглядеть так, как было интересно Дереку. Камера Super 8 давала возможность использовать особенности цвета и текстуры. И отец, и дед Дерека по материнской линии, Патток, снимали домашние фильмы, и сейчас Дерек мог, с одной стороны, продолжить семейную традицию, а с другой — превзойти их обоих, поскольку он использовал пленку не только для того, чтобы задокументировать свою жизнь (хотя он делал и это, как показывает выпущенный уже после его смерти в 1994 году «Глиттербаг»), но и, что более важно, творить искусство. Он восхищается дешевой Super 8, «все кажется волшебным, этот инструмент привносит в жизнь сны ‹…› и практически ничего не стоит», и тут же подтверждает наэлектризованную природу этой связи метафорой, которая укрепляет в мысли, что фильмы были для него современной алхимией: «Ресурсы были очень незначительными; так что, если независимость — это форма непорочности, я возложил свои руки на философский камень»[53].

«Сад Луксора» (1973), 8-миллиметровый фильм. Открытка с растением снята и спроецирована на открытку с пирамидами, затем переснята

Так в ранние годы он работал над сценариями своих фильмов, но, по мере развития его понимания возможностей этой среды, он осознал, что ему не нужно работать со сценарием или даже с сюжетом. Каждая кассета Super 8 давала три минуты фильма, снятого на нормальной скорости, так что создатель фильма мог просто снимать образы, символы, случайно мелькнувший прекрасный вид и сохранять их так, чтобы впоследствии их можно было бы собрать в более крупный проект (или же не использовать). Части фильма напоминали, таким образом, картины, написанные раньше и соединенные вместе для выставки, или записки, использованные позднее для последовательного литературного проекта, или стихи, сочиненные от случая к случаю и скомпонованные затем в одну книгу, в которой последовательность структурирует смысл отдельных стихотворений и в то же время придает им новый, дополнительный смысл. Такая гибкость в сочетании с относительной дешевизной в результате предоставила экстраординарный шанс выйти за рамки ограничений.

Возможно, ведомый собственными художественными целями, Дерек обратился к Расселу с предложением сделать дизайн для его высокобюджетного фильма «Томми» в январе 1974 года. По тому, как он выразил свои мысли, видно, что он ощущал себя частью сообщества, и в то же время ожидал, что его друзья возьмут на себя бóльшую часть работы, нежели они брали прежде: «Все мы ужасно бедны, но я отказываюсь и дальше быть бесплатной столовой»[54]. Очевидно, такой отказ был важным решением. И в то же время он не означал, что Дерек больше никогда не делал дизайн для других. Его наиболее важным достижением на этом поприще был еще один дизайн для Рассела в 1982 году во Флоренции, выполненный за невозможно короткий срок, на этот раз для его постановки оперы Стравинского, основанной на серии офортов Уильяма Хогарта «Похождения повесы». Действие было перенесено из города восемнадцатого века, как его представлял Уильям Хогарт, в Лондон двадцатого века. Дерек сделал дизайн, который можно было охарактеризовать как внушительно-самоуверенный. Сцена в борделе оформлена огромными мужскими обнаженными фигурами с закрытыми глазами, ассоциирующимися со сном или со смертью. Сидящие на корточках на заднем плане по обе стороны алмазного окна мужские фигуры держат в руках свои черепоподобные головы. Все это создает впечатление декораций в духе Блейка, которые оформляют черное пространство на уровне сцены, где поют крошечные исполнители. Спальня повесы угадывается между костистых ног и под ребром скелетообразного создания, связывающего зрелище упадка со смертью (вокруг на сцене стоят чучела лося, гориллы и жирафа). Постановка имела ошеломляющий успех у критиков и была исключительно хорошо принята итальянской аудиторией. Такие сцены, как та, в которой Дьявол появляется подобно «наркодилеру в тяжелом черном кожаном плаще» на станции метро «Ангел», с портретами Хогарта, стоящими, как рекламные постеры, а затем спрыгивает на поворачивающие в клубы дыма рельсы, можно назвать вершиной дизайна и режиссуры[55]. Арочный плиточный интерьер станции «Ангел» напоминает арочный плиточный интерьер монастыря в «Дьяволах». Успех спектакля у требовательных зрителей на родине оперы был особенно приятен Дереку, учитывая его предыдущий катастрофический опыт с дизайном для «Дон Жуана».

И все же решение, принятое им в 1974 году, было исключительно важным, поскольку в результате творческая энергия Дерека в кино оказалась направленной на создание собственных фильмов. Он надеялся уговорить своего друга Патрика Стида написать сценарий. Дерек уже какое-то время планировал со Стидом фильм о св. Себастьяне (похоже, идея принадлежала Стиду). Очевидно, Дерек чувствовал в 1973–1974 годах, что Стид не особенно заинтересован в проекте, но ему ничего не оставалось, кроме как ждать сценарий[56]. Дерек провел несколько месяцев 1974 года в Нью-Йорке. Он взял с собой фильм «В тени солнца», снятый на Super 8. Он наслаждался случайным сексом, но (как и в 1964 году) был сбит с толку необъяснимым американским притворством и счел поездку неудовлетворительной: «Я несовместим с Нью-Йорком по темпераменту. Кажется, мои поездки сюда вызваны стремлением к саморазрушению»[57].

Перед тем как мы оставим эти годы, центральной точкой которых является прекрасная, залитая солнцем комната в Бэнксайде, нужно рассмотреть еще одно, совершенно отдельное, направление в творческой деятельности Дерека. В 1972 году он опубликовал в «Беттиском Пресс» томик стихов «Палец во рту у рыбы». Зеркальная серебристая обложка была украшена подписью Дерека и написанным им от руки названием сборника. На ней также была фотография (Вильгельма фон Глодена), изображающая ухмыляющегося молодого человека в широкополой соломенной шляпе, который, глядя на нас, держит летающую рыбу и касается ее рта указательным пальцем правой руки. Остается только гадать, как соотносится эта обложка и помещенные под ней стихотворения. В содержании некоторых из них явно ощущается рубеж двух эпох Средиземноморья, но, если зеркальная поверхность обложки в сочетании с подписью Дерека и говорит что-то о субъективности и объективности, то лишь отражает неубедительность и очевидность этих важнейших элементов поэзии в целом. На самом деле поэзия никогда успешно не решала вопрос о субъективности/объективности, поэтому некоторые стихотворения символического характера выглядят довольно запутанными. На поэзию Дерека в те времена оказали влияние имажизм, сюрреализм, Т. С. Элиот и битники. Одна из идей битников была броско сформулирована Алленом Гинзбергом: «Отточенный ум, отточенное искусство». Если психологическая (интеллектуальная и эмоциональная) и духовная подготовительная работа была выполнена писателем хорошо, то и искусство будет хорошим. Кое-что из этого есть и у Джека Керуака в его «cписке самого необходимого» из «Веры и техники современной прозы» (1955). Кажется, Дерек еще не достиг полной самостоятельности в этих сложных вопросах.

Позднее Дерек, казалось, осознавал слабость своего сборника: Кит Коллинз говорит, что он, как правило, открещивался от него, отвергая как плохие стихи[58]. До сих пор самое обширное обсуждение этой книги было у Стивена Диллона, который анализирует преднамеренные аномалии в последовательности стихотворений (например, «Стихотворение III» — это четырнадцатая поэма в сборнике) и характер их текста и образов[59]. Каждое стихотворение состоит не только из слов, но и из репродукций старинных открыток, и стихотворения размещены на страницах так, чтобы каждому из них достался разворот с картинкой на левой стороне и текстом на правой. Таким образом, книга принадлежит к случайным формальным экспериментам того периода с целью понять, что представляет собой литература (что привело к публикации романов, проиллюстрированных фотографиями, или — в случае Б. С. Джонсона — романа, главы которого можно читать в произвольном порядке и который был опубликован не как переплетенная книга, а в виде отдельных листов в коробке)[60].

Использованные Дереком образы создают большие проблемы в интерпретации. Например, он напечатал свое «Стихотворение I» в «Дэнсинг Ледж», в той главе, где он вспоминает о Роне Райте и пробуждении своей сексуальности в 1964 году, и там оно, кажется, вполне имеет смысл, поскольку метафора, связанная с садоводством, перекликается с представлением о любви, как об опиуме[61]:

В тишине

мирозданья

танцуют белые маки

моей любви

То же самое стихотворение появляется и в качестве песни в черновике сценария «Доктор Джон Ди и Искусство зеркал»[62]. Но как можно интерпретировать тот факт, что в «Пальце во рту у рыбы» это стихотворение размещено ближе к концу тома напротив фотографии пожилого Анри Матисса, который смотрит на него сквозь пространство страницы (и в частности, как мы должны узнать Матисса)?

Предыдущее стихотворение под номером 29 отсылает к открытке с изображением «Сада в Луксоре» (к той же открытке, которую Дерек использовал в одноименном фильме). Египетская тема объединяет в книге несколько стихотворений. Стихотворение 29 озаглавлено «Фрагменты стихотворных слов март 64»:

Морской менестрель

мистраль

воющий среди гардений на авеню

за соснами и дроком

разносящий пыль

ты привратник

забытых ландшафтов

изгиб дороги

изгиб скалы

вздыхая он кладет цветок

к цветку

раздавленному лошадиными копытами

бережно вместе

тычинки и чашелистик

лепесток и зеленый стебель

он показал всадникам путь

стена разрушилась

дуновения ветра посеяли розы

ветром

ветер, завывающий в разрушающихся горах

здесь плиточный двор

из голубой майолики

и что бы сказал Сезанн

о голубых камнях

уложенных внахлест

брошенных и выдолбленных ветром

Образ сада; эрозия искусства и природы; склеивание осколков в пространстве классической античности; отсылка к модернистскому искусству в контексте Египта (здесь подразумевается разрыв или преемственность? Конечно, последнее: Сезанну было бы что сказать). Все это связывает различные темы; некоторые из них можно проследить на протяжении всей жизни Дерека, другие же были особенно присущи ему в начале 1970-х, когда он открыл для себя Super 8 и почти в то же самое время — алхимию, и часто упоминал в своих работах Древний Египет. Ибо предположительно оккультисты Древнего Египта наслаждались золотым веком, когда эзотерическое знание, искусство и религия были переплетены в неразрывном единстве. Через голубые плитки, розы, воспоминания о забытых ландшафтах, использование самих открыток как способа переместиться из настоящего в ландшафты своей мечты, Дерек начинает складывать из кусочков идеальный мир. Он, конечно же, подвержен эрозии, которая разрушает даже горы, но все же он подразумевает возможность наслаждения.

Последнее стихотворение книги («Стихотворение VII Прощание») возвращает нас к египетской теме благодаря открытке с пирамидами. С элегичным настроением поэт перебирает все то, чего достиг в книге: «В Италии мы ожидали новых форм / и изобрели розарии / в земле обетованной рекламных щитов / магистрали ведут в никуда». Элегическое чувство углубляется в заключительных строках:

мы строим мраморный памятник

чтобы поставить на могилу

дни сочтены

мы доказали, что проиграли

В январе 1975 года Дерек встретил Джеймса Уоли, молодого выпускника, мечтавшего стать кинопродюсером. Уоли сразу же заинтересовался проектом о св. Себастьяне. Как только Дерек почувствовал, что работа над фильмом вот-вот может начаться, он исключил Патрика Стида из команды. После того как фильм вышел на экраны, Стид собирался подать в суд, поскольку в основе проекта лежал его сценарий. Но вместо этого он ограничился лишь парой оскорблений в адрес Дерека. Дереку всегда было непросто со Стидом. Воображение последнего тяготело к жутким и нигилистическим вещам, и Дерек, возможно, решил, что проект будет иметь больше шансов на успех с энергичным сангвиником Уоли и без участия Стида. К тому же в 1968 году Стида вместо Дерека пригласили принять участие в выставке, организованной другом Дерека Питером Логаном. Дерек был какое-то время очень расстроен и, возможно, в исключении Стида из проекта был и определенный элемент мести.

Глава 4

Полнометражные фильмы 1970-х

Вот так Дерек и оказался режиссером полнометражного художественного фильма, хотя никогда и не учился этому в привычном смысле слова и даже не работал помощником режиссера. Начало 1970-х было временем экспериментов, тем не менее Дерек уже имел некоторый опыт — он снимал фильмы на Super 8, такие как «Пляска смерти» (1973) и «Искусство зеркал» (1973). Поскольку и продюсер, и режиссер были абсолютными новичками в производстве большого фильма, они разумно решили нанять опытного и квалифицированного монтажера и помощника, Пола Хамфресса. Возможно, именно благодаря ему, а также маленькой и компетентной команде фильм смотрится так хорошо. Итальянский друг Дерека обеспечил доступ к части побережья Сардинии для осуществления съемок, и летом 1975 года Дерек смог воссоздать там мечту об античности, разбитую из-за отказа от преемственности в области живописи, примером чего послужило закрытие отделения античности в Слейде десять лет назад. В новой кинематографической среде изолированный форпост поздней Римской империи обрел очертания. По крайней мере на какое-то время этот образ античного мира стал олицетворением идиллии с обнимающимися мужчинами, в которой была создана и подвергнута исследованию странная поэзия предметов и слов.

Вокруг и внутри удаленной сторожевой башни, расположенной где-то на средиземноморском побережье, римские солдаты дразнят и мучают друг друга, отчасти от скуки, а отчасти по психологическим и сексуальным причинам. Они любят наблюдать за сражениями черных жуков, играть в мяч в море, но они также вовлечены и в более опасные проблемы власти, неразделенной любви и сотворения жертв. В конце концов командир приказывает казнить одного из них, Себастьяна. И, кажется, тем самым он начинает цикл насилия, который грозит захлестнуть маленькую общину[63]. Дерек консультировался по поводу перевода фильма на латынь с Домом Сильвестром Годаром, с которым дружил на протяжении нескольких лет, но в конечном счете эту задачу решил молодой американский ученый Джек Уэлш. Фильм идет исключительно на латыни. В нем в изобилии представлена мужская нагота, а также есть гомоэротические объятия. Несмотря на это, или же, возможно, как раз благодаря этому, фильм шел в Лондоне в течение года (четыре месяца, начиная с октября 1976, в кинотеатре «Гэйт» в Ноттинг-Хилл, а затем в Вест-Энде) и получил широкий прокат в Великобритании. Дерек присутствовал на премьерах в Йорке, Манчестере, Ридинге, Бристоле и Халле. Трудно представить, что такое могло бы случиться в наши дни, и совсем не потому, что сейчас мы живем в лучшем мире, чем жили тогда.

Атмосфера извращенной власти и притеснения слабых в исключительно мужском обществе, знакомая любому зрителю, учившемуся в закрытой частной школе, присутствует на протяжении всего фильма. Осуждение Себастьяна его командиром, Северусом, вызвано сексуальными расстройствами вкупе с садизмом последнего. Его решение вынести смертный приговор вызывает у солдата по имени Макс безумную психотическую радость. Тем не менее нельзя сказать, что фильм совершенно мрачный. В нем есть гротеск и юмор, которые по большей части тоже сосредоточены вокруг фигуры Макса (съедающего, например, в одном эпизоде черного жука). Комический эффект производит и странная аномальная фигура в леопардовой шкуре с головой леопарда, прячущаяся в дюнах. Солдаты резвятся в море и лодырничают, и предполагается, что у них огромная эрекция, когда они просыпаются по утрам. Для Дерека и многих зрителей фильм стал победой, потому что через образ влажных объятий Антония и Адриана он продемонстрировал гомосексуальную любовь на большом экране. Дерек утверждал, что никто не показывал такого ранее в кино столь открыто и столь лирично. Огромную привлекательность фильму придавал и средиземноморский пейзаж. Друг Себастьяна Юстиниан ныряет за особенно красивой раковиной, и они оба прикладывают к ней ухо, пытаясь расшифровать послания из далеких мест — о богах, старых и новых. Солнечный свет играет на воде. В разрушенном доме Себастьян исполняет танец «солнца и воды». И, в довершение идиллии, мимо проходит стадо коз с колокольчиками на шеях. Себастьян читает два стихотворения, оба о его любви к юному солнечному божеству. В «Пальце во рту у рыбы», чтобы дополнить слова, Дерек использовал старые открытки. В «Себастьяне» он смог сопроводить стихи движущимися изображениями. Во время первого стихотворения, Себастьян, за которым наблюдает Северус, умывается во дворе — что приводит к эротической путанице между изображаемым вуайеризмом и словами поэмы («он блестит, как золото в священном ляписе»). Во время второго стихотворения Себастьян c определенным нарциссизмом смотрит на отражение в колодце.

Ныряющий за раковиной Юстиниан в «Себастьяне» (1976)

Смысл «Себастьяна» намного легче понять, если мы примем, что сам Себастьян не является ни героем фильма, ни героем воображения Дерека. А большинство критиков уверено в обратном[64]. Эта путаница мешает нам ясно понять фильм. Себастьян может быть главным героем и антитезой Макса, но персонаж, вызывающий наибольшие симпатии, — это его друг Юстиниан, который пытается защитить Себастьяна и испытывает из-за него огромные страдания. Дерек никогда не сочувствовал бы Себастьяну, провозглашавшему христианство, культ, пытавшийся подавить гомосексуальность. И в самом деле, позднее в книге «На свой собственный риск» Дерек очень ясно выражает свое отношение: «Себастьян, этот тупой христианин, отказавшийся от хорошего секса, вполне заслужил свои стрелы. Можно ли жалеть этого забившегося в шкаф латинянина?»[65] Себастьян сублимирует свои явно гомоэротические чувства в благочестие (его выражение любви к Богу носит определенно гомоэротический характер), отказываясь от настоящего сексуального контакта с кем-либо. Он наказан не просто потому, что он христианин, но и за отказ от секса. Кажется, он боится той радости и возможной потери контроля, которую влечет за собой сексуальность.

Макс и Себастьян все время подчеркивают различное отношение к телу в язычестве и христианстве. Языческий подход заключается в том, что тело может доставить различного вида удовольствие и его допустимо использовать для получения этого удовольствия. Христианство ожидает награды в загробной жизни и пренебрежительно относится к жизни в этом мире. Вялость Себастьяна, унижения и необходимость подчиняться вынудили его презирать этот мир, потому что он должен быть вознагражден после смерти. (Когда Юстиниан пытается защитить глаза Себастьяна от солнца во время одного из наказаний последнего, Себастьян говорит ему, чтобы тот отошел с дороги, и жалуется, что Юстиниан ничего не понимает.) В мирских гуманистических терминах мироощущение Себастьяна подобно окружающей его пустыне. Все это, по-видимому, объясняет невыразительную игру актера Лео Тревильо. В его чтении стихов, например, нет ни увлеченности, ни динамики.

Себастьян вовсе не обязательно ощущает себя жалким в качестве жертвы. Роленд Уаймер предложил убедительную интерпретацию финального кадра фильма. Здесь стремление Дерека к «поэтическому, таинственному» фильму становится особенно очевидным[66]. Уаймер интерпретирует финал как олицетворение единения Себастьяна и его солнечного божества: кадр снят из точки выше уровня зрения Себастьяна; он стоит, привязанный к столбу и расстрелянный стрелами, а в это время солдаты один за другим опускаются на колени: но при этом их лица обращены не в сторону Себастьяна, а, насколько можно различить, в сторону заходящего солнца[67]. Этот кадр является исключительным, поскольку он снят через широкоугольный объектив, а не в обычной перспективной проекции. Кажется, он даже намекает на космическое видение: далекое побережье и то, что похоже на остров, кажется круглой Землей. Кроме того, в отличие от любого другого кадра в фильме, он снят с мягким фокусом.

Как только мы соглашаемся с тем, что Себастьян — не герой, в фильме обнаруживается несколько слоев смысла, интерпретаций и чувств. Это не простое и прямолинейное повествование. Люди, которых трудно любить, внезапно становятся обаятельными и наоборот. Несмотря на неспешный темп, в фильме нет пустых моментов. После того как съемки в Сардинии уже завершились и Дерек вместе с Полом Хамфрессом вернулись в Лондон, они обнаружили, что материала для полнометражного фильма недостаточно и придется доснять еще немного. Они сняли жестокую оргию во дворце Диоклетиана, в центре которой был непристойный танец в исполнении танцевальной труппы Линдси Кемпа, а затем убийство молодого христианина, которому перегрызли горло. Это стало первой сценой фильма и в ней очень много от Кена Рассела. Дальше фильм выглядит весьма строго с эстетической точки зрения, благодаря скудности и сухости художественного оформления, отсутствию построенных декораций, простоте костюмов и минимальному использованию реквизита.

Дерек не получил удовольствия от съемок «Себастьяна». Были трудности, скандалы, демонстративные уходы и борьба с Полом Хамфрессом, захотевшим быть упомянутым в титрах как сорежиссер (Дерек был против, но в конце концов согласился). Однозначно, для Дерека, как для абсолютного новичка, нащупывающего свой путь, на котором еще и лежала огромная ответственность, такой быстрый опыт обучения должен был быть утомительным. Несомненно, Дерек не только стремился к успешному результату, но и хотел, чтобы сам процесс кинопроизводства доставлял удовольствие. В интервью с Крисом Липпардом в конце своей жизни он сказал:

Не так уж много смысла в том, чтобы делать фильм, если это такая мрачная и тяжелая работа, что в конце вы говорите: «Я сделал хороший фильм, но это было чертовски трудно». Я действительно считаю, что нужно иметь возможность сказать «мы отлично провели время, и нам на самом деле удалось сделать успешный фильм»[68].

Здесь говорится о том, что коммерческое производство фильмов — это, скорее, образ жизни, а не просто способ заработать на жизнь. После «Себастьяна» Дерек начал собирать вокруг себя постоянно меняющуюся группу надежных знакомых и друзей, которые помогали бы ему снимать фильмы и вместе с которыми он с удовольствием бы работал. Он всегда старался снимать фильмы в местах, которые были ему интересны, и считал, что успех фильма в большой степени зависит от творческого вклада его друзей (при ведущей роли самого Дерека).

Зима 1975–1976 годов прошла за монтажом фильма в тесном сотрудничестве с Хамфрессом — нужно было растянуть имеющийся материал до нужной длины полнометражного фильма. По словам Дерека, Хамфресс хотел «медленный фильм» в то время как Уоли хотел показать парад красивых обнаженных молодых мужчин[69]. Желание Уоли сбылось, как, впрочем, и Хамфресса, в основном благодаря тому, что не было никакой альтернативы (материал был слишком скудным для быстрого темпа).

К этому времени Дерек становится известным в качестве кинорежиссера за пределами съемочной площадки «Себастьяна». В 1976 году некоторые из его фильмов, снятых на Super 8, были просмотрены в Институте современного искусства и включены в передвижную выставку работ нескольких экспериментальных британских кинематографистов.

События 1977 года, которые привели к созданию «Юбилея», по словам Дерека, выглядели следующим образом. На улицах и в клубах появился панк. Он увидел Джордан (урожденная Памела Рук), которая, казалось, воплощала все это движение, и заинтересовался ею. Она была безобразно одета, укладывала волосы в форме пламени, разрисовывала лицо перед ежедневными поездками в Лондон из Брайтона на поезде и работала на Кингс-роуд в магазине, известном как «Секс». Будучи панками, продавцы вели себя вызывающе, оскорбляли клиентов, и клиенты отвечали им взаимностью — топтали одежду, пачкали или крали ее. Дерек решил снять на Super 8 короткий фильм с номером Джордан, известный как «Танец Джордан», в котором она танцует в балетной пачке в сцене жертвоприношения. На костре сжигают книги и что-то еще, включая плакат с британским флагом.

В сцене присутствуют две другие фигуры в масках. Одна из них — голый человек в маске микеланджеловского Давида. У другой на голове маска смерти. Молодой человек, который подбрасывает книги в огонь, отрезает пряди своих волос, чтобы принести их в жертву. Если считать, что две фигуры в масках означают искусство и смерть, возможно, именно им приносится жертва и в их честь танцует Джордан. Огонь, поглощающий бесполезные вещи, представляет собой очищение. На заднем плане немного обособленно стоит фигура с бумажным мешком на голове, в профиль напоминающая собаку. Дерек использовал похожую фигуру в снятом на Super 8 фильме «Искусство зеркал». Вероятно, она олицетворяет эзотерическое знание.

Продюсеры «Себастьяна», Уоли и Малин, решили, что заработают на панке, если Дерек снимет о нем фильм. Учитывая, что «Танец Джордан» включен в «Юбилей» почти целиком и что в каком-то смысле на нем построен весь фильм, возникают некоторые вопросы. Какова художественная связь между этими двумя фильмами? И что представляет собой «Юбилей» как фильм? В конце концов, чтобы из идеи Уоли и Малина заработать деньги на панке получился готовый фильм, Дерек должен был нечто задумать, написать и оформить. На самом деле «Юбилей» — это не фильм о панке и не панк-фильм. Другими словами, панк как явление не является его предметом, а тенденции панка не определяют его структуру. (Например, фильм не пытается эмулировать самодеятельные, но все же интересные, панк-фэнзины того времени. Возможно, этой цели куда лучше служит фильм продолжительностью всего несколько минут, который Дерек снял ручной камерой во время выступления Sex Pistols в мастерской Эндрю Логана. По крайней мере в нем действительно есть элементы визуального оформления фэнзинов.) Принимая во внимание цели Уоли и Малина, наверное, стоит положиться на мнение Кристофера Хоббса, что «Юбилей» был снят в ключе панка просто потому, что панк был тогда повсюду[70]. Поэтому оставим панк в стороне, пытаясь ответить на вопрос, что представляет собой «Юбилей» как фильм?

Фильм оказался намного более целомудренным, чем некоторые из идей Дерека для него. Рукописные заметки предлагают «альтернативный» видеоматериал:

Дональд и Джордан, день.

Дональд трахает Джордан.

* достаточно натуралистично.

Раннее утро. Мемориал Альберта. АртСекс.

Роберт или кто-то вроде делает массаж

В кровати мальчику, намазанному маслом

Жану Мару делают минет

Пока он ест банан.

Хампстед-Хит, оч. рано

Голый > следующая неделя

Лучана голая на кровати

С кошкой между ног

Юный панк мастурбирует перед

Зеркалом в кожаной упряжи

Заменить Лучану и кошку

на пантеру

если возможно →

Старуха мастурбирует

<Клика реакционеров мертва>

Прощание с Англией[71]

И тут мы понимаем, что все эти идеи были лишь для начальных титров.

Фильм был окончательно назван (у него были разные рабочие названия) в честь юбилея королевы в 1977 году. В этом году королева, королевская семья и некоторые члены национального и местного правительств пытались убедить население отпраздновать юбилей королевы с уличными гуляниями, примерно так, как праздновали окончание Второй мировой войны, и как это, возможно, было в последний раз на коронации королевы в начале 1950-х. Также были организованы военно-морские парады и другие официальные мероприятия. И все это во времена спада экономики, когда англичане должны были вести себя как жители стран третьего мира, взяв кредит от Международного валютного фонда. Это спровоцировало всеобщее уныние. Таким образом, в некотором роде «Юбилей» — ответ Дерека на пребывание королевы Елизаветы II на престоле в течение четверти века. Но вряд ли именно это определяет, чем является фильм. На самом деле «Юбилей» никогда достаточно определенно не называли антиутопией и сатирой. В антиутопии, пессимистической форме «несуществующего места» (утопии), показан город, в котором царит бессмысленное насилие, нет закона и порядка, правительство сложило с себя полномочия или неэффективно, мир принесен в жертву властным тоталитарным диктаторам-землевладельцам и служит лишь для того, чтобы обеспечить им комфорт. В фильме показано будущее, которое в 1977 году еще не свершилось в полной мере. Главным объектом сатиры Дерека стал капитализм, с его жаждой владеть и получать прибыль от всего, чего только можно, и центральная фигура здесь — импресарио Борджиа Гинз, которого очень живо сыграл Джек Биркетт. Он постепенно скупает женскую банду Бод («наша маленькая банда медиагероинь», как Дерек описал их позднее[72]), живет в Букингемском дворце и владеет СМИ. В конце фильма «героини» отправляются с ним отдохнуть за город, где в усадьбе Лонглит встречаются с Адольфом Гитлером в отставке, который бормочет на немецком языке, что он был «величайшим художником двадцатого века».

Мишенями «Юбилея», таким образом, являются качество государственной власти (о котором можно судить не только по поведению полицейских, но и монархов), а также капитализм, который стремится эксплуатировать и уничтожить искусство. На посмешище выставлены порок, глупость, злоупотребления, злодеяния. Таким образом, сатира нуждается в юморе, и, несмотря на то что «Юбилей» является антиутопией, бурный юмор в нем пробивается на поверхность в самых неожиданных местах (например, актриса Клэр Дэвенпорт в красноармейской униформе в качестве охранника тоталитарного режима на границе Дорсета выглядит смешно — и как зрительный образ, и как концепция). Дерек сравнил фильм с комедиями Илинга 1950-х годов: «в нашем фильме смех — нервный, но он там есть»[73]. Но сатира должна указывать и на положительный образец. Для сатиры нужна альтернатива осуждаемому коррумпированному миру, и эта альтернатива должна быть признана хорошей (в моральном или философском смысле). В «Юбилее» наиболее очевидными примерами этой альтернативы являются обрамляющие фильм сцены, в которых очаровательную королеву Елизавету I развлекает настоящий волшебник, Джон Ди, способный вызвать настоящего духа, Ариэля. Здесь елизаветинский шестнадцатый век представлен как золотой век, и он разительно отличается от того жалкого состояния, которое ожидает нас в ближайшем будущем. Дереку хотелось бы жить в этом мире настоящей магии, но он знал, что это возможно лишь в воображении: мир Елизаветы и Ди представлен здесь в виде нематериальной фантазии. Так что ностальгическое перемещение во времени представляет здесь положительную альтернативу антиутопическому будущему во времена правления королевы Елизаветы II. Сфинкс (Карл Джонсон) и Ангел (Иэн Чарлсон) не кровожадные нигилисты, а странствующие интеллектуалы, со скепсисом комментирующие жизнь и общество вокруг них, пытаясь убедить Кида (персонаж Адама Анта) не связываться с Крабc и ее людьми, не подписывать контракт с Борджиа Гинзом, а поддержать одинокого художника Вив и строить свои собственные нетрадиционные отношения. Они, вместе с Вив, представляют собой рациональный элемент, поскольку пытаются удержаться на ногах посреди мрака антиутопии.

Из опубликованных комментариев к «Юбилею» можно увидеть, что критики очень часто не понимают важности Ангела, Вив и Сфинкса в этом отношении[74]. Критики предполагают, что ключевой темой в фильме является отсутствие любви. Действительно, поиски любви Крабc носят сатирический характер. Она убивает своего сексуального партнера Хэппи Дэйз, а затем следует сцена, в которой она, Бод и Мэд бросают тело в грязь Темзы. Крабc выражает сожаление по поводу того, что не может найти любовь, но Бод уверяет ее, что «любовь улетучилась вместе с хиппи». Однако перед этой сценой мы слышим, как Ангел поет «моя любовь, как роза, роза красная», а затем мы видим, что он лежит в постели со Сфинксом, который обнимает Вив. Когда песня заканчивается, Ангел говорит Сфинксу, что любит его. Сфинкс отвечает, что тоже любит Ангела, и Вив говорит обоим мальчикам, что она тоже их любит. Кажется, любви все же удалось выжить, и ее можно найти в обществе гомосексуалов (возможно, бисексуалов) и в искусстве.

Таким образом, эти три персонажа олицетворяют выжившее добро в этом испорченном мире, и это придает значительно бóльшую силу двум важным элементам. Одним из них является то, что говорит Вив о художниках. Она говорит, что художники крадут мировую энергию, что власть предержащие загоняют творцов в угол (потому что энергия опасна) и что единственная надежда заключается в том, чтобы «возродить в себе художников и освободить энергию для всех». Здесь «энергия», по-видимому, означает душу, или жизненную силу, и то, что говорит Вив, является собственной точкой зрения Дерека. Он возвращается к ней неоднократно в своих фильмах и книгах, но здесь, в «Юбилее», эта тема озвучена впервые. Как мы видим из последней главы «Дэнсинг Ледж», Дерек неоднократно сравнивает искусство с кражей (кража повседневной креативности у мира: это урок, выведенный от противного на примере Робина Носко, распространявшего креативность вокруг себя благодаря Лачуге Искусств, его уважению к традициям ремесла, его дому и его отношению к необходимости практических навыков). Здесь Вив высказывает революционные взгляды: художественная революция не может служить политической на условиях последней. Это должна быть революция в искусстве и революция художников, которая затем сможет привести к более широкому освобождению (или способствовать ему).

Второй важный элемент заключается в ассоциациях, которые вызывают имена Ангела и Сфинкса. «Сфинкс» непосредственно предполагает эзотерическое знание, мечту Джармена о Древнем Египте, как о месте, где призвание, знание и деятельность были неразрывны[75]. «Ангел» связывает действие антиутопии с обрамляющими эпизодами мира королевы Елизаветы I. Там Джон Ди неоднократно называет Ариэля Ангелом. Таким образом, между этими двумя персонажами подразумевается связь, что придает словам Ариэля о мире дополнительный резонанс. «Ведь равенство дано нам, людям, не богам», говорит он. И «Смотри, как мир многообразен и преклони колени перед ним». И эти фразы, очевидно, не кажутся режиссеру недостижимыми в практической жизни в 1978 году.

Таким образом, в фильме нашлось центральное, хотя и тихое место для собственного отношения Дерека к творческой деятельности и художественной энергии. В связи с этим и некоторые другие элементы феномена панк-движения встают на свои места. Например, претензии панк-музыки на то, что она предлагает альтернативу музыкальной индустрии, безнадежно продажной и полностью потерявшей художественные достоинства. Это была эпоха Bay City Rollers, если кто-нибудь их еще помнит, Элвина Стардаста, Bee Gees, которые исполняли визгливую и тривиальную диско-музыку, Рода Стюарта, ранее The Faces, отправившиеся в плавание лишь затем, чтобы бросить якорь в уютном порту легкой музыки Голливуда. Дерек в «Юбилее» выражает скептицизм по поводу того, может ли кто-нибудь не продаться, учитывая структуру финансирования. До тех пор пока высшим благом остается спекуляция, а не эстетические качества продукта или значимость процесса, ситуация работает против творческой деятельности.

Где живет любовь: Сфинкс, Вив и Ангел в «Юбилее» (1978)

Один комментарий по поводу «Юбилея» проливает свет на эти вопросы. Вивьен Вествуд, модельер, пришла посмотреть фильм и затем написала о нем эссе в форме письма Дереку, напечатанного на футболке. Она высоко оценила ту творческую энергию, которая высвободилась во время создания фильма и заключила:

Хорошо — низкий бюджет, независимость, участие в съемках друзей, некоммерческий аспект. Хорошо, что от непрофессиональных актеров не требовалось играть, а позволялось говорить, что они хотели, как будто бы они цитировали маленькие книги, находящиеся у них в головах. И таким образом эффективность их игры зависела не от их актерских способностей, а от того, насколько одержимы были люди, стоящие за ролями[76].

Этот отрывок показывает, что Вествуд поняла и оценила практическое воплощение идеи Дерека: художники должны заново открыть себя как художники, чтобы освободить творческую энергию в мире. Тем не менее она ничего не поняла в елизаветинских обрамляющих сценах. В частности, она отвергла (возможно, по идеологическим причинам, кто знает?) призыв Ариэля к многообразию и равенству. Кроме того, она также поместила на футболку едкие и ничем не обоснованные оскорбления в адрес Дерека и его сексуальности и в какой-то момент напыщенно попыталась научить его, как делать свою работу.

Однако Дереку представился случай отомстить. В 1992 году Елизавета II представила Вествуд, написавшую на футболке «национализм — это мерзко, а Елизавета II — коммерческое мошенничество», к награждению Орденом Британской империи. Дерек написал в своем дневнике, впоследствии опубликованном под названием «Улыбаясь в замедленном движении»:

Вивьен Вествуд принимает Орден Британской империи, лживая сука. Мы живем в дурацкое время: наши друзья-панки принимают медальки за предательство, сидят в праздных салонах и уничтожают творчество — как короед в моем комоде… Я хотел бы поставить дезинсектор размером с человека, светящийся ярким синим светом, чтобы сжечь ее, словно моль[77].

Или, согласно пророчеству Борджиа Гинза в фильме, «в конце концов все они подписывают».

«Юбилей» использует стратегию внутреннего парного сопоставления персонажей и событий, как правило, служащую сатирическим целям. Сад Джона Ди, с которого начинается фильм, оазис тишины и покоя, контрастирует со вторым садом, сделанным целиком из пластика злобным бывшим солдатом Максом. Поскольку этот второй сад бесплоден, он нужен, чтобы подчеркнуть противоестественность современного мира. Амил Нитрат (которую играет Джордан) исполняет два танца. Ее танец-балет, снятый на Super 8, ярко выражает ее воспоминания или фантазии о желании стать балериной. Ее второй танец, когда она продается Борджиа Гинзу, — гротескная версия «Правь, Британия!» Этот сильный контраст показывает, что покупка и продажа художественных устремлений должна быть преобразована в гротеск. Конечно же, на другом уровне, второй танец Амил тоже является искусством. Он высмеивает постимперское позерство юбилея Елизаветы II. Но с точки зрения нарратива фильма Борджиа Гинз просто хочет заработать на безвкусном шовинизме. Еще один вид удвоения в «Юбилее» заключается в шутках, отсылающих к более раннему творчеству режиссера. Злобного бывшего солдата Макса, жалующегося, что в армии нынче не хватает убийств, играет Нил Кеннеди, актер, который играл безумного солдата Макса в «Себастьяне». В «Юбилее» он ест гусеницу, а не жука. А пышная Лучана Мартинез привязана к фонарному столбу в позе, повторяющей позу Себастьяна в предыдущем фильме; рядом даже есть башня: изображение Пизанской башни на рекламном щите.

Самый важный аспект фильма касается соотношения духовного и материального и возникает отчасти из стратегии сопоставления внутренних пар. Во времена Елизаветы I алхимия и оккультные знания живы и ими можно овладеть: Великобритания Елизаветы II материалистична как в философском, так и в экономическом смысле. Даже национальную религию можно купить. Как восклицает Борджиа Гинз в одной из своих запоминающихся поговорок, «Без Прогресса жизнь была бы невыносима. Прогресс занял место Рая!» Конечно же, он имеет в виду идею прогресса как новой формы опиума, управляемой капиталом. Стремление к материализму в мыслях и в жизни, вместе с повсеместным отказом от прошлого, приводит в ярость Дерека богемного. Он говорил Колину Маккейбу, что был «в ярости», когда писал «Юбилей»: панковский бунт всколыхнул в нем что-то из школьных дней[78]. Что-то из этого гнева выходит на поверхность фильма в виде ультранасилия: убийство полицейских, удушение Бод Ленивой Ящерицы, доводящее ее до оргазма, убийство полицейским Кида. В энергии отчаяния получившегося фильма есть много от давних воспоминаний и проблем Дерека: и моменты ультранасилия, и любовь к дорсетскому побережью, и утверждение центральной роли гомосексуальной любви, и внимательный подбор музыки для фильма, что непосредственно предвосхищает его работу над музыкальными клипами. Рецензент из Vogue отметил, что этот фильм, «очень современный и странно привлекательный», показывает какое-то особенно сочувственное понимание не того, как люди поступают, а того, о чем они мечтают. Влиятельный американский журнал Variety высоко оценил его «жестокое и лирическое видение, наэлектризованную актерскую игру, оперную элегантность и изысканность. Джармен разбирает социальную историю своей страны так, как другие, возможно, даже и не пытались»[79]. Были и другие хвалебные отзывы в Evening Standard, Time Out и Evening News.

К тому времени, когда в феврале 1978 года состоялась премьера «Юбилея», Дерек работал над идеей фильма об итальянском художнике Микеланджело Меризи, более известном как Караваджо (1573–1610). Арт-дилер Николас Уорд-Джексон, посмотрев «Себастьяна», решил, что Дерек — подходящий режиссер, чтобы снять фильм о жизни Караваджо, и познакомился с Дереком через их общего друга, художника Роберта Медли. Согласно гипотезе немецких историков искусства, выдвинутой в 1970-е, Караваджо был геем или бисексуалом, так что Дерек очень подходил на роль человека, способного восстановить справедливость и вернуть еще одну гомосексуальную жизнь из исторического забвения[80]. Влияние Караваджо на живопись было огромно: он изобрел мрачное тенебросо живописи барокко, которое быстро распространилось в начале семнадцатого века, превратившись в международный стиль, и которому следовали такие известные художники, как Веласкес и Рембрандт. Тем не менее Караваджо был не столь известен, как они, или же Микеланджело, Рафаэль, Тициан, Дюрер, Леонардо. Контракт был подписан, и Дерек начал работу. Большую часть лета 1978 года он провел в Италии, изучая картины Караваджо, и написал там первую версию сценария фильма. Однако друг за другом произошли два события, из-за которых работу над «Караваджо» пришлось на время отложить.

В августе 1978 года любимая мать Дерека умерла после болезни, длившейся восемнадцать лет. Дереку было тридцать шесть. Из его рассказа о ее смерти в «Дэнсинг Ледж» следует, что он и его сестра Гэй находились при смертном одре матери, хотя в действительности это было не так; в результате стечения обстоятельств ее муж, Ланс, тоже отсутствовал[81]. В «Дэнсинг Ледж» Дерек спрашивает ее: «С тобой все хорошо?», а она отвечает: «Конечно же нет, глупенький, но зато с тобой все хорошо»[82]. С точки зрения соответствия фактам это кажется маловероятным, но, безусловно, Дерек чувствовал, что именно в этом и заключается правда о его матери. Этот эпизод показывает, как она, в ответ на озабоченность по ее поводу, переводит разговор на заботу о другом человеке. Она отказывается говорить о своих проблемах и пытается поддержать своих детей, даже в том бедственном положении, в котором сейчас находится. Кажется, Дерек оглядывается назад, в прошлое, и видит ее храброе лицо, благородство ее духа, попытку поднять настроение и вызвать оптимизм в других.

Этот огромный эмоциональный удар вызвал у Дерека изумительную откровенность: «Когда умерла Ма, я почувствовал душевный подъем»[83]. За этим немедленно следует предложение с набором обычных мыслей о его матери, которая была счастлива в своей скромной жизни, и так далее, но Дерек не может полностью замаскировать ликующую энергию, прорвавшуюся в этом «душевном подъеме». Возможно, он почувствовал себя свободнее из-за нетрадиционной сексуальной жизни — исчезновение родительской власти, потенциальных конфликтов, которые могла вызвать эта власть, и вместе с тем память о прежних конфликтах. Иначе трудно было бы объяснить загадочное соседство в «Дэнсинг Ледж» эпизода, в котором описывается смерть его матери, и следующего сразу же за ним пассажа, в котором Дерек пишет, как разглядывает в ресторане привлекательного юношу. Эти сцены никак не связаны, и разница в тоне просто поражает. В эпизоде с разглядыванием Дерек сосредоточен исключительно на себе, описываемые чувства носят нарциссический характер; но, возможно, эта сцена нужна, чтобы продемонстрировать отрицание смерти и возможность возвращения к жизни.

Вскоре после смерти матери Дерек получил положительный ответ на свое предложение снять фильм по пьесе Уильяма Шекспира «Буря». Производство брала на себя новая компания Дона Бойда, которая уже до этого выпустила такие непростые фильмы, как «Полуночники» Рона Пека и «Отбросы» Алана Кларка, и работа с которой отличалась от предыдущего опыта работы с Уоли и Малином. Было больше денег и профессионализма, в частности из-за участия Сары Рэдклифф, которая начала выходить на первый план в ряду наиболее важных продюсеров в британском кино. Дерек хорошо знал пьесу. Он изучал ее во время курса английского языка в Королевском колледже и после этого придумал идеи для постановки произведения в Раундхаусе (радикальном театре 1970-х). Он также разработал версию, в которой безумный Просперо сидит в сумасшедшем доме и сам исполняет все роли. Таким образом, фильм Дерека, вышедший в 1980 году, был его третьей интерпретацией, в существенной степени опиравшейся на текст Шекспира.

Действие пьесы Шекспира разворачивается на необитаемом острове, где в пещере живет волшебник Просперо со своей дочерью Мирандой. Кроме них, на острове есть лишь «уродливый и безобразный» Калибан, делающий для Просперо черную работу, например заготовку дров, поскольку последний его поработил. Но, помимо него, Просперо поработил и Ариэля, волшебного духа, который выполняет магические поручения. Ариэль вызывает бурю, разрушающую и топящую (или кажется, что топящую) корабли, на которых плывут король Неаполя, узурпатор и брат Просперо, а также его сын и брат. Сына (Фердинанда) буря выбрасывает на берег, и он попадает к Просперо, который очень плохо с ним обращается (но лишь для того, чтобы его испытать), а затем обручается с Мирандой. Остальная часть королевской свиты (включая короля) бредет по берегу, и терпит унижения от слуг Ариэля. Два матроса, выброшенных на берег, встречают Калибана, который уговаривает их убить Просперо и завладеть островом. Ариэль легко справляется с этой угрозой. В честь обручения Фердинанда и Миранды устроен маскарад, после чего Просперо прощает короля и его приспешников, отпускает Калибана, отрекается от магии, освобождает Ариэля и плывет в Милан, откуда он родом, чтобы прожить остаток жизни в отставке.

Дерек безжалостно разрезал текст, выкинув огромное количество диалогов и поменяв местами оставшиеся части пьесы. Он стремился, чтобы то, что осталось, было кинематографичным, а кино в своем лучшем проявлении должно быть визуальным и свободным от диалогов. Он был полон решимости преобразовывать пьесу в фильм (а это не то же самое, что снять пьесу на пленку, я еще вернусь к этому, когда буду говорить об «Эдуарде II»). В конце концов он вырезал слишком много. Три четверти фильма — слабые, и, чтобы зрители могли понять, что происходит, им необходима дополнительная информация о треугольнике, который образуют Миранда, Фердинанд и Просперо, а также о намерениях Просперо. Прощение короля и его приспешников также затронуто вскользь. В результате фильм по-настоящему понятен только тем, кто уже знаком с пьесой, и поставленная Дереком цель — превратить пьесу в фильм — не работает на сюжетном уровне.

Съемки проходили холодной снежной зимой 1978–1979 годов в Бамбурге на побережье Нортумберленда и в аббатстве Стоунли в Уорикшире. Большое позднебарочное георгианское крыло охарактеризовано старым учителем Дерека Певснером и Александрой Веджвуд как «скорее могучее, чем праздничное», а пожар 1960 года сделал его еще менее праздничным и приблизил к пещере Просперо[84]. Продолжая попытки найти для съемок подходящих единомышленников, Дерек вновь пригласил некоторых актеров из «Юбилея»: Джек Биркетт демонстрирует замечательную энергичную актерскую работу в роли Калибана, Карл Джонсон сыграл Ариэля, Тойя Уилкокс — Миранду, Хелен Уоллингтон-Ллойд — служанку-карлицу Ариэля и Клэр Дэвенпорт — ведьму Сикораксу… Оператором стал опытный Питер Мидлтон. Натурные съемки на пляже были сделаны среди бела дня через синий фильтр, чтобы создать эффект сумерек, и в результате получилась замечательная гризайль, которая заставила эти сцены выглядеть странно, подчеркнула их композицию и создала пространственную перспективу. Стоит отметить, что фильм начинается с использования любительской пленки 1930-х годов, показывающей парусное судно в бурном море. Это продолжает процесс встраивания якобы некачественной съемки в фильм, который Дерек начал в «Юбилее», вставив в него «Танец Джордан». В «Буре» используется три типа пленки — обычные, 16 мм, для съемок сцен внутри Стоунли, 16 мм с синим фильтром и 8 мм — любительская съемка корабля. И режиссер использует каждую из них ради ее специальных качеств, а не потому, что не видит между ними разницы.

Дерек заменил шекспировскую сложную сцену маскарада, устроенного в честь обручения, последовательностью из двух частей. Первая представляет собой танец, который часто ошибочно описывают как «кэмп». (Кэмп — это костюм, в котором танцует Тринкуло, костюм, достойный вечеринок «Альтернативная мисс мира» Эндрю Логана.) За ним следует песня Коула Портера «Ненастье» в исполнении певицы-ветерана Элизабет Уэлш. Майкл О’Прэй справедливо называет эту сцену «величественной» и «одной из великих сцен британского кинематографа»[85]. Дерек всегда утверждал, что его фильмы были продолжением живописи, и здесь мы получаем некоторый намек на то, что он имел в виду, когда Уэлш в конце песни поворачивается к нам спиной, и ее бело-золотой костюм выходит из фокуса, и в течение продолжительного момента мы наслаждаемся великолепным эффектом чистого цвета и абстрактной формы. То, что происходит в фильме после, открывает нам еще один аспект чувственности Дерека. Мы видим сцену, в которой Просперо спит, а Ариэль крадется по той же комнате, но на этот раз полной пожухлых мертвых листьев: такое странное превращение свежих листьев из сцены с маскарадом. Ариэль бежит вверх по лестнице к свободе, чтобы исчезнуть на полпути под звук взмахов лебединых крыльев. Закадровый голос Просперо говорит, что все ду́хи растворились в воздухе, и произносит знаменитый монолог про «тучами увенчанные горы». Его глаза остаются закрытыми, и ничто не шелохнулось на его лице, когда он приходит к заключению, «Мы созданы из вещества того же, / Что наши сны. И сном окружена / Вся наша маленькая жизнь»[86]. Так заканчивается фильм. В этой последней части элегическое настроение, ощущавшееся ранее, поднимается на поверхность, как это ни удивительно для пьесы, показывающей свадьбу, но для Дерека смерть оказывается более сильной темой[87]. Сразу после последних слов Просперо кадр сменяется черно-белой надписью:

Этот фильм посвящается памяти

Элизабет Эвелин Джармен

И в тишине идут титры. Таким образом, никто не осудил бы нас, если бы мы рассматривали этот фильм как дань памяти матери Дерека. Позже он написал, что, поскольку его отец скрывал местонахождение ее праха, его «Буря» стала ее «единственным памятником»[88]. Песня, которую поет Элизабет Уэлш, говорит о потере, но это песня любящей души, и атмосфера, в которой она поется, говорит о том, что любовь искупает все. Мать Дерека тоже любила Шекспира: Дерек сохранил яркие детские воспоминания о своей матери, которая, к радости своих детей, запрыгивала на кухонный стол и декламировала выученные в школе воинственные монологи из «Генриха V».

Одно из самых больших удовольствий в фильме Дерека доставляет его скудное освещение. Фильм показывает мир теней и света — часто при свечах в темных помещениях. Действие разворачивается в призрачном барочном мире, открытом для искусства Караваджо. Энергия натурализма и контрасты света/темноты — движущая сила визуального дизайна фильма. Герои либо тускло освещены с одной стороны, либо проходят под лучами света вторя тени. И, как и в картинах Караваджо, здесь всегда есть нечто большее, чем просто контрастно освещенные натуралистические изображения: персонажи буквально излучают глубину человеческих чувств и пафос.

Так, в «Буре» Дерека под продольными лучами в темных декорациях ярче проявляются глупость Калибана и его спутников, усталость и депрессия Ариэля, Просперо, плетущий свои замыслы, Миранда, ласкающая бабочку и рыдающая над жестокостью отца к Фердинанду. Такая концептуализация — использование барочного пространства, в котором эмоции персонажей живут более ярко, представляет собой самое сердце фильма и поэтому захватывает нас. Фильм является первым оммажем Дерека великому художнику позднего Возрождения. То, что «Буря» была написана через год после смерти Караваджо, возможно, задело эстетические чувства Дерека из-за его интереса к эзотерическому знанию, а сам фильм снимался в построенном в стиле барокко доме, в родном графстве Шекспира.

Элизабет Уэлш и Дерек Джармен на съемках «Бури» (1979)

Что здесь можно сказать о теме обязанности художников переоткрывать в себе художников и освобождать творческую энергию в мир, которая впервые прозвучала в «Юбилее»? Можно утверждать, что она вновь возникает в «Буре» и развивается двумя способами. Во-первых, она фигурирует в самой истории. Просперо традиционно интерпретируют как художника, но в фильме Дерека и Ариэль тоже явно обозначен как художник. В частности, ясно показано, что именно он придумал маскарад, следуя лишь самым общим указаниям Просперо. Когда тот входит в зал в начале маскарада, он восхищенно восклицает: «Мой шаловливый дух!» Можно даже утверждать, что песня «Ненастье», в которой есть строки «Я изнываю каждый миг», и исполненная вызванным Ариэлем духом, на самом деле является песней самого Ариэля; во время пения он особенным образом прикасается к губам. Вскоре после этого Миранда и Фердинанд сливаются в поцелуе, поэтому в качестве альтернативы можно предположить, что Ариэль накладывает заклятие на них. Таким образом, освобождение Ариэля можно аллегорически трактовать как освобождение творческой энергии из личного владения художника обратно в мир. Во-вторых, мы столкнемся с этой темой, если посмотрим, как снималась «Буря» и что происходило за камерой. В части процесса создания «Бури», Дерек чувствовал, что достиг своих целей, доверившись людям, которые работали с ним, и призывая их делать то, что они хотели. Его креативная любовь к искусству раскрыла их креативность, и именно так и был снят этот фильм. Съемочная площадка «Бури» была самым счастливым рабочим местом, которое можно представить. В аббатстве Стоунли, где жили и работали в течение четырех недель актеры и съемочная группа, несмотря на напряженный труд, царила атмосфера праздника. Дерек утверждал, что их рабочая практика была основана на взаимном уважении:

Я полностью владею ситуацией. И это полная противоположность тому, что происходит на обычной съемочной площадке. Я точно знаю, что я хочу сделать. Но была создана такая обстановка, в которой каждый может делать все, что хочет, потому что это будет именно то, чего хочу я. Это как организовывать вечеринку: вы просто идете и выбираете нужных людей для вашей вечеринки, и они вам нравятся, и тогда все идет как по маслу[89].

Монтаж завершился в 1979 году, и фильм был показан на Лондонском кинофестивале перед официальной премьерой в 1980 году. После «Бури» для Дерека многое изменилось.

Глава 5

Картины, книги, клипы

В 1979 году случилось несколько событий, которые сильно повлияли на жизнь Дерека. Летом он переехал из Батлерс-Уорф в однокомнатную квартиру в невзрачном модернистском доме на Чаринг-Кросс-роуд. Через несколько недель Батлерс-Уорф сгорел во время одного из самых таинственных пожаров, произошедших рядом с Темзой. Новая квартира, в доме под названием Феникс (весьма подходящее имя), была маленькой и непригодной для занятий живописью. Трудно удержаться от замечания, что переезд из мастерской в квартиру был своего рода зна́ком — Дерек ощущал себя теперь другим, он был кинорежиссером, а не художником и не нуждался больше в мастерской[90]. Кроме того, это предполагало, что он стал режиссером полнометражных художественных фильмов, поскольку Дерек снял в своей мастерской ранние работы на Super 8 и даже большую часть «Юбилея». В одном из более поздних интервью он сказал: «начиная с восьмилетнего возраста я хотел стать художником ‹…› и, хотя я уже пять лет снимал фильмы, до тех пор, пока я не снял „Бурю“, мне не приходило в голову, что теперь я кинорежиссер»[91]. Ирония заключалась в том, что именно теперь в съемках фильмов наступил перерыв, и свой следующий полнометражный фильм, «Караваджо», Дерек смог снять только после полномасштабного возвращения к съемкам на Super 8. Еще более ироничным может показаться, что главным художественным достижением Дерека начала 1980-х была выставка картин.

В 1979 году к власти пришло консервативное правительство во главе с Маргарет Тэтчер. И это значительно изменило Британию, в лучшую или худшую сторону. По крайней мере сначала правительство Тэтчер нанесло огромный вред стране, и даже несколько последующих циничных и малодушных правительств консерваторов и «новых лейбористов» не смогли исправить некоторые из худших ошибок Тэтчер, в частности в сферах налогообложения и баланса сил между трудом и капиталом под контролем профсоюзного законодательства. В более общем плане ее идеология коренным образом изменила представление о британской цивилизации: она отрицала существовавший общественный строй, опорочила понятие государственной службы, требовала, чтобы все было «экономически эффективным», раздула кабинет министров и значительно увеличила централизованный контроль, в то же время лицемерно заявляя о том, что «власти слишком много». Очень скоро Дерек оказался в авангарде кампании против стремительного усиления власти правительства Тэтчер. Всю оставшуюся часть своей жизни он вынужден был жить при правительстве консерваторов.

А еще в 1979 году Дерек снял первые рекламные поп-ролики (которые теперь называют музыкальными клипами, но тогда их снимали на пленку). Они предназначались для Марианны Фейтфул, которая выпустила в том году альбом Broken English. Клип Дерека, снятый на заглавную песню, делает ее еще более злой, чем она была изначально. Дерек монтирует кадры с фашистскими лидерами и их парадами, военные кадры, полицию, стреляющую в демонстрантов, беженцев, Битву за Британию и буддийского монаха, сжигающего себя заживо в знак протеста против войны во Вьетнаме (этот кадр показан во время припева песни, когда звучат слова «За что ты сражаешься?»). Все кадры черно-белые. Доминирует угроза ядерного уничтожения, которую олицетворяют показанные в начале клипа испытания водородной бомбы. Все это, вмещенное в две с половиной минуты песни, почти подавляет и, вместе с кадрами о танцевальных конкурсах и видеоиграх о вторжении пришельцев, говорит о милитаризации гражданской жизни. Смысл песни — милитаризация двадцатого века сломала Англию — значительно усиливается за счет мощного монтажа Дерека. Клип для Фейтфул на песню The Ballad of Lucy Jordan мягче, но не оптимистичнее. Он показывает Фейтфул, гуляющую ночью по Пикадилли, снятую на Super 8 поверх пленки, на которой та же женщина выполняет банальную и невыносимую тяжелую домашнюю работу, что хорошо согласуется со словами песни. Третий клип, Witch’s Song, показывает занимающихся любовью мужчину и трансвестита в одной из дерековских пустынных декораций. Эта песня, которая и поднимает, и отрицает, и исследует природу осуждения сексуальной неверности, была написана для Фейтфул поэтом Хиткоутом Уильямсом, сыгравшим Просперо в «Буре» Дерека.

Начиная с этого времени клипы, с одной стороны, дают выход творческой энергии Дерека, а с другой — позволяют заработать столь необходимые деньги. В течение 15 лет Дерек снял 22 клипа. Общепринятая точка зрения заключается в том, что лучшими были клипы, сделанные для The Smiths и Pet Shop Boys, особенно It’s a Sin для Pet Shop Boys (1987) и The Queen Is Dead для The Smiths. В самом деле, The Queen Is Dead (сделанная вместе с Ричардом Хеслопом) представляет собой мастерски переведенные на видео дерековские фильмы, снятые на Super 8 и заряженные энергией как благодаря музыке, так и благодаря использованию новых методов монтажа, которые стали возможны по причине бурного развития клипов в 1980-е годы и которыми Дерек многократно восхищался: фантасмагория быстрого монтажа, наложение, частичное наложение цвета на черно-белое изображение и наоборот, эффекты негатива и соляризации[92]. В песне The Queen Is Dead говорится: «Церкви нужны лишь твои деньги ‹…› Жизнь так длинна, если ты одинок». Музыка и фильм вместе показывают нам, во что превратилась Британия. В клипе Дерека для The Smiths, Panic, присутствует та же атмосфера, действие происходит в самом центре Лондона на мосту через Темзу. Дерек привлек к работе над клипом для The Smiths в качестве соавторов Ричарда Хеслопа, Джона Мэйбери, Серита Вин Эванса и Кристофера Хьюза, и это лишний раз подчеркивает, что Дерек считал исключительно важным для художника переоткрывать себя и распространять творческую энергию. It’s a Sin группы Pet Shop Boys — это запоминающийся короткий фильм, эстетику которого музыканты выбрали сами после просмотра «Караваджо». Здесь много огня, фотогеничность которого Дерек обнаружил еще в самом начале съемок на Super 8. Вместе с текстом песни фильм демонстрирует бремя вины и осуждение желания в традиционных (христианских) обществах. Эта песня объединяет людей независимо от их сексуальной ориентации (например, в некоторых обществах гетеросексуальное прелюбодеяние по-прежнему остается преступлением и грехом). После работы над этим клипом Дерек решил поставить сценическое шоу для Pet Shop Boys и снять его (1989), однако из-за состояния здоровья это оказалось тяжелым испытанием, которое закончилось не вполне благополучно.

Однако все эти маленькие фильмы (кроме снятых для Марианны Фейтфул) еще только предстояло снять в будущем, как часть контрнаступления против культурной политики эпохи Тэтчер. В 1980 году вышла «Буря», и в сентябре Дерек снова поехал в Нью-Йорк на премьеру фильма, которая его разочаровала, поскольку была омрачена враждебным и истеричным отзывом в The New York Times. Как отмечал его давний друг и соратник, Кен Батлер, Дерек всегда был очень нетерпелив, когда дело каcалось следующего проекта, и теперь он был сильно расстроен из-за того, что работа над «Караваджо» застопорилась[93]. В то же время он трудился и над другими сценариями, которые писал и переписывал (например, «Нейтрон», над которым он работал с Ли Дрисдейлом), и завязывал различные интересные знакомства для работы над проектами, которым суждено было остаться неосуществленными. Знаменитый театральный мастер, Стивен Беркофф, пообещал сотрудничество; и Дерек полетел в Швейцарию, чтобы обсудить с Дэвидом Боуи его участие в проекте.

Конечно, написание сценария является традиционным началом работы над проектом во всех киностудиях мира. Фильмы продаются на основе сценариев, которые затем обычно изменяются и переписываются до начала съемок фильма. Отсюда возникает вопрос: а что означает этот переход сценария из рук в руки? Если его необходимо менять так часто, то кому он принадлежит? В дальнейшем, несомненно, из-за разочарований 1980-х, Дерек стал чрезвычайно скептически относиться к этому методу. По сути получается, что визуальная среда покупается и продается на основе слов. Более того, слова могут быть выброшены, заменены, изменены, добавлены, им можно придать противоположный смысл — в общем, они могут быть искажены разными людьми. Где, в сетях этого процесса, может найтись место для концепции фильма как искусства движущихся изображений/звуков? Достаточно сказать, что еще до того, как наконец-то начались съемки «Караваджо», подход Дерека к кино полностью эволюционировал.

Сценарий, сказал Дерек в 1984 году, становится первым этапом цензуры. И добавил к этому, что поскольку нарратив управляется сценарием, то очень скоро сценарий превращается в средство, благодаря которому нарратив становится важнее, чем любой другой элемент — «и это первая ловушка коммерческого кинематографа»[94]. Дерек сформулировал этот вывод позже, но семена были посеяны в начале 1980-х во время борьбы за «Караваджо» и за «Нейтрон». Мысли о цензуре, возможно, более ясно сформировались у Дерека в результате его дружбы с Дженезисом Пи-Орриджем из Throbbing Gristle. Их познакомил Джеймс Маккей в 1980-м, и с тех пор они помогали друг другу в работе над проектами. Дерек снял для Орриджа «Психическое ралли на небесах», а Throbbing Gristle записали музыку (импровизацию) для фильма Дерека «В тени солнца».

«В тени солнца» стал завершающим фильмом дерековского периода Super 8, к которому относятся «Искусство зеркал» и другие ранние работы. Фильм базируется на наложении изображений. Для этого Дерек одновременно проецирует два своих ранних фильма на открытку и снимает результат 8-миллиметровой камерой Nizo. В результате изображения в получившемся фильме движутся и дрожат, а фигуры и предметы пульсируют и мерцают. Фокус мягкий и неточный. Во время этой пересъемки он также использовал различные цветные фильтры, чтобы вызвать общие цветовые эффекты и частично связать последовательности в более длинное целое. В фильме много пламени, показанного крупным планом. Мерцающий фон рано или поздно начинает восприниматься как пейзаж (из его раннего фильма «Путешествие в Эйвбери», 1972). Встречаются крупные планы мужских лиц, и мы можем разобрать ритуал с участием связанного человека, лежащего на земле в лабиринте огня. В одном из кадров в качестве фона видно сильно увеличенное изображение открытки с пирамидами, которая была использована в «Пальце во рту у рыбы». Фильм многозначен, но все его значения находятся за пределами любого уровня повествования. В зависимости от соотношения освещенностей в двух проецируемых фильмах относительно друг друга, происходят странные вещи: кажется, что ритуал частично проходит в заброшенном районе города, а частично — в сельской местности, и мгновенно «перемещается» между ними. Фон может внезапно оказаться на переднем плане, а то, что должно было быть на переднем плане, отодвигается на задний. Итоговый фильм — гипнотический и красивый. Он включает в себя кадры из «Дьяволов», снятых Дереком на экране кинотеатра в Нью-Йорке, наложенные на пепелище костра. Появляется Колдун, или, возможно, Бог (Кристофер Хоббс). Сцены растворяются в абстрактном эффекте легких гранул или пятен, которые постепенно превращаются в пятна света, отраженного от воды, но некоторое время этот абстрактный свет выглядит как кадры туманности или Солнечной системы (мы уже видели что-то подобное немного ранее в фильме, силуэт атланта, держащего планету, на оранжевом фоне)[95]. Фильм становится стихийным, космическим, поднимающим вопросы о том, что представляют собой человеческая жизнь и жизнь Вселенной.

Последний этап, ставший возможным благодаря гранту из Берлина, состоял в том, чтобы перевести фильм на пленку 16 мм для показа в кинотеатрах. Он был показан на Берлинском кинофестивале в 1981 году и оказал сильное воздействие по крайней мере на своего создателя: фильм «пылает импрессионистскими цветами», вспыхивает в кинотеатре «перед большой аудиторией», производя на нее глубокое впечатление[96]. Дереку удалось создать исключительно динамичную форму движущихся изображений. Этот фильм, вкупе с реакцией благодарной аудитории, подтвердил то, что Дерек уже знал о возможностях кино. Он показал, что в то время, как Дерек пытался протолкнуть свои сценарии, существовал и более непосредственный способ работы, который заключался в создании фильма путем использования свойств материала с пытливым чутьем художника. Как правило, идеи, заключенные в фильмах, снятых на Super 8 в 1970-х, были затем реализованы Дереком в полнометражных картинах. Все три его фильма выросли из идей для Super 8. Фильм «В тени солнца» дал представление о другой возможности: зрители будут рады видеть фильм, снятый на Super 8 и переведенный затем в стандарт 16 мм, ради присущих ему эстетических свойств. Можно смириться с расплывчатостью контуров и нечеткостью изображений ради тех соблазнительных преимуществ, которые дает Super 8.

Дерек неоднократно обвинял новый телевизионный канал, Channel Four, за неспособность все эти годы обеспечить финансирование «Караваджо»[97]. Разные источники часто указывают, что это случилось во многом из-за провала «Бури» в США[98]. Несмотря на то что ни один из фильмов Дерека не был хорошо принят в США, самая значимая неурядица произошла дома, в Британии, — казначейство перекрыло возможность, благодаря которой компания Дона Бойда смогла профинансировать «Бурю» и другие фильмы[99]. Способ, использованный Бойд, конечно же, совершенно законный, заключался в том, что инвесторам предоставлялась отсрочка от уплаты налогов до тех пор, пока не будет получена прибыль от фильма. В случае убытков становились возможными более крупные налоговые списания (превышающие первоначальные вложения). Казначейство увидело в этом налоговую лазейку и перекрыло ее, введя соответствующие законы, тем самым перекрыв и хороший способ финансирования фильмов вне студийной системы, который позволял снимать фильмы, независимые от пожеланий отдельных инвесторов. Эта система изначально являлась некоммерческой, поскольку совершенно не имело значения, принесут ли фильмы прибыль. На них не влияли соображения меркантильности и жажда «успеха», измеряемого финансовой отдачей. (Еще один парадокс киноиндустрии, конечно же, измеряющей деньгами художественный успех. Принесший прибыль фильм становится «хорошим».)

Как утверждают некоторые, 1981 год был самым пустым в творческой жизни Дерека. После первого показа в Берлине в марте, в апреле «В тени солнца» был показан в Институте современного искусства, а май застал Дерека в Каннах, где он пытался найти финансирование для «Караваджо». Много времени было потрачено на работу над сценариями, их обсуждение, написание и переписывание. В конце года его вместе с друзьями пригласили принять участие в выставке в галерее B2 в Вапинге, и это послужило для Дерека возвращением к живописи. На более глубоком уровне он был более оторван от ценностей британского общества, чем когда-либо ранее, в значительной степени потому, что миссис Тэтчер реконструировала эти ценности так, чтобы из всего извлечь прибыль. В конце концов он осознал, что сможет вернуться к большему взаимодействию с окружающим его обществом, а следовательно, и ощутить чувство принадлежности к нему, только через культурно-политическую оппозицию и протест.

Для людей, которых окружающее общество идентифицирует как гомосексуалов (современное слово), естественно бросить вызов предрассудкам и законам этого общества[100]. Это может быть проиллюстрировано на примерах от Симеона Соломона и Оскара Уайльда до Аллена Гинзберга. Кто-то, возможно, вспомнит совершённое с холодным отчаянием самоубийство Кита Вогана как пример того риска, который связан с неспособностью достаточно энергично бросить вызов и пойти против системы[101]. Либерализация законов, пытающихся контролировать сексуальную активность, произошедшая в 1967 году, означала, что Дерек больше не мог быть классифицирован как преступник (хотя все еще оставались неравенство в правах и необходимость борьбы за общественное признание). В течение первых либеральных лет 1970-х казалось, что культурное пространство кинематографа может быть успешно освоено без особых трудностей. Поворот к консерватизму, случившийся в Великобритании в 1979-м, означал, что Дерек должен был встать в оппозицию к обществу не только по вопросам принятия его сексуальной ориентации, но и на очень широком фронте, или, возможно, даже на нескольких фронтах, там, где смыкались кино, искусство, авторство и в конечном счете сама жизнь, поэтому его имя зазвучало с экранов телевизоров и на страницах газет. В начале 1980-х, Тэтчер, не отрицая существования общества, переиначила его смысл таким образом, что оно стало выгодным лишь для акционеров частных или государственных компаний. Зажатая в тиски экономика привела к индуцированной правительством рецессии (процентные ставки доходили до семнадцати процентов), и все это перешло в культурную политику тэтчеризма, политику нетерпимости и непримиримости по отношению к общественному сектору, в первую очередь, к профсоюзам; идее государственной службы; образованию; и практически к любой деятельности, включая телевидение, кино и искусство, которая требовала государственного финансирования, не важно, насколько опосредованно. Борьбу Дерека в те годы за его право как художника и режиссера продолжать идти своим путем можно рассматривать как пример борьбы за право на деятельность, которая актуальна и в современности. В 1982 году Великобритания отвоевала Фолклендские острова, захваченные Аргентиной, и эта кампания превратила миссис Тэтчер из наименее популярного премьер-министра, которому доводилось когда-либо управлять страной, в самого популярного.

Оппозиция и протест еще только предстояли Дереку, а в то время ему трудно было увидеть, куда двигаться дальше. «Каждый путь упирался теперь в закрытые двери», написал он позже. «Казалось, все настроены против меня, политический климат — даже погода». Он обратился к образу из алхимии, чтобы показать собственную подготовку к трансформации: «это были годы перегонки; я был заперт в реторте»[102]. Работа над «Караваджо» задерживалась, и связанное с этим разочарование, как утверждал Дерек, разжигало его аппетит в части сексуальных контактов, случайных и, желательно, даже анонимных, как он предпочитал в то время — чтобы полностью отделить их от любви. Он вел очень активную сексуальную жизнь. Огорчения, связанные с работой, подпитывали его промискуитет[103].

Дерек продолжал рисовать, с удовольствием вернувшись к живописи в связи с выставкой в В2, и готовился к персональной выставке в галерее Эдварда Тоты в ноябре 1982 года. Время с марта по май было плотно занято работой над триумфальной постановкой Кена Рассела «Похождений повесы» Стравинского. Режиссер и дизайнер решили, что обстановка восемнадцатого века с офортов Хогарта должна быть обновлена до лондонского двадцатого века. В результате эта работа Дерека стоит в одном ряду с другими его творениями, где он так свободно обращается с исторической эпохой: «Бурей», а также «Караваджо» и «Витгенштейном» (их еще предстояло снять). Хотя такая стратегия и не гарантирует в наши дни актуальности тематики, она по крайней мере позволяет осознать, что важность идей, заложенных в этих произведениях, не замыкается на время их действия. В дизайне заключены намеки, которые дополнительно заставляют зрителя задуматься[104].

В мае Дерек вновь был в Риме, где его избили хулиганы и где он имел еще одну возможность посмотреть на картины Караваджо во время работы над сценарием, в которой ему помогала Сузо Чекки д’Амико. Вернувшись в Лондон, он начал брать уроки итальянского и продолжал писать. В сентябре Уильям С. Берроуз, бывший героем Дерека, участвовал в «Последней Академии», мероприятии, организованном Psychic TV под руководством Дженезиса Пи-Орриджа, и Дерек снял великого человека на Super 8.

Фон картин, которые Дерек написал для своей ноябрьской выставки в галерее Эдварда Тоты, закрашен черной краской, и Тони Пик предполагает, что это указывает на влияние Караваджо, под которым Дерек находился в то время, а также на ночную жизнь, которую он так любил[105]. Может показаться, что картины, основанные на алхимической символике и философии Гераклита, далеки от зрителя по тематике и воздействуют на него лишь по касательной. Но были и другие, некоторые написанные в том же году, а некоторые — в следующем (поскольку Дерек продолжал писать), в основе которых лежала человеческая фигура. В них он использовал золотой лист, наложенный на холст, покрытый черной краской. Затем Дерек стирал черную краску, чтобы открыть фигуры (зрители воспринимали это как открытие, хотя технически это было, конечно же, формированием). На картине «Без названия» («Лучник») изображена фигура стоящего на коленях лучника в маске, задумавшегося над гигантской головой, основанная на фотографии 1950-х из «Иллюстраций к телосложению», которую Дерек приводит в «Дэнсинг Ледж»[106]. Однако в этой книге нет никаких упоминаний о картине, поэтому цель, с которой Дерек поместил фотографию в книге, остается загадочной. Более масштабная картина из той же серии, «Непреодолимая благодать», показывает, как больного, мертвого или спящего человека опускают на землю две мужские фигуры, причем один из мужчин находится в состоянии напряженного сексуального возбуждения и его гениталии занимают центр картины. Философское яйцо, плавающее в воздухе, содержит семена духовного возрождения, которое приведет к получению золота или мудрости. Оно уравновешивает череп, символизирующий физическое разложение (необходимую прелюдию к духовному возрождению), расположенный в нижнем левом углу. Главная фигура балансирует между этими двумя состояниями. Иначе говоря, картине можно дать алхимическую интерпретацию. Мы могли бы также заметить, что черный цвет — это отправная точка для «Великой Работы» алхимиков, в то время как создание золота является ee целью, что добавляет еще одну модуляцию к тому, что Дерек, кажется, открывает фигуры, стирая черную краску. Как и в других картинах этой серии, полосы синего, зеленого и красного цветов модулируют эффект, производимый черным и золотым. Коленопреклоненная фигура выглядит совсем как автопортрет. Дерек говорит в «Дэнсинг Ледж», что одна картина из этой серии была смоделирована на основе «Пьеты» Эль Греко, и это, безусловно, так[107]. Картина, на которую он ссылается, — это, вероятно, «Пьета» из Художественного музея в Филадельфии, где лицо св. Иоанна настолько близко к Христу, что кажется, будто бы он целует его. Атмосфера святости передается названием картины и этой ссылкой. Да, эта «благодать» вполне может быть божественной; но более важное место занимает здесь благодать живого человека — гея, если принять во внимание изображенную эрекцию, и атмосфера мирного одобрения, наполняющего картину.

С точки зрения продажи картин выставка закончилась, как сокрушенно писал Дерек позже, «полным провалом»[108]. Последний рабочий эпизод 1982 года произошел в декабре, когда Николас Уорд-Джексон, продюсер «Караваджо», предложил, чтобы Дерек написал о своем разочаровании по поводу постоянно задерживающегося проекта вместо того, чтобы сокрушаться по этому поводу, и в конце месяца Дерек начал работать над своими первыми мемуарами, «Дэнсинг Ледж». Написание и редактирование заняли большую часть 1983 года, так что книга была опубликована в конце февраля 1984-го. Что собой представляет «Дэнсинг Ледж» как книга? Учитывая то, насколько много значило для Дерека сотрудничество в процессе работы, важно отметить, что он сумел превратить то, что кажется очень личным творческим актом (работу над книгой) во что-то совместное, для чего он привлек к работе молодого интеллектуала, Шона Аллена, чтобы печатать и редактировать текст, а также помочь ему найти правильную форму и организовать распорядок работы. Начиная с какого-то момента Дерек также воспользовался возможностью включить в книгу отклик ее первого читателя, которого он называет Полом[109]. В предисловии ко второму изданию Дерек назвал книгу автобиографией (1991).

В книге Дерек разрабатывает структуру, которая также лежит в основе двух последующих томов его воспоминаний, «На рожон» и «Современная природа». В начале книги он рассказывает о раннем периоде своей жизни, и это приводит к развитию эстетических и социальных идей во второй половине текста. Эта структура в каждом случае модифицируется в соответствии с текущими проблемами: например, «Дэнсинг Ледж» начинается с интерпретации Дереком искусства Караваджо. Название несет определенные ассоциации: в первую очередь с местом (как уже упоминалось ранее, Дэнсинг Ледж вместе с Тилли Вим и Винспит является частью побережья Дорсет, которое Дерек всегда любил; все три места — это бывшие карьеры, оставшиеся после добычи известняка). Тем не менее мы не узнаем об этой ассоциации до самого конца книги. А тем временем «Дэнсинг» (танцующий) имеет коннотацию с радостным творческим самовыражением, а «Ледж» (выступ) с чем-то рискованным, намекая на возможность падения с одной стороны и недостаток места с другой. Как будто бы Дереку было дано (или же он сам выкроил для себя) рискованное узкое пространство для выражения его радостной творческой деятельности.

«Непреодолимая благодать», 1982, холст, масло, 137 × 183 см

В тексте, который представляет собой разрозненные и хронологически перемешанные дневниковые записи, в полной мере проявляется чувство юмора Дерека. Книга полна эстетических идей, и не только о фильмах, но и об архитектуре и живописи. В книге есть также зарисовки социальной истории описываемого времени, а еще она становится проводником для поэзии Дерека:

Небо и земля сливаются в золоте

он расчесывает (волосы)

золотые лучи

(в его руках) розы горят

длинные дни

колесо вращается по кругу

остуженное бризом с четырех сторон

он входит (его комната)

ласточка поднялась (на востоке)

двери открыты[110].

Последняя часть книги посвящена всестороннему протесту. Дерек выступает против социального реализма как эстетики; фетишизма по отношению к технологии; антиинтеллектуального сговора Pink Floyd с капиталом; рекламы фильма киномагната Дэвида Патнэма и Британского фильма года; фетишизма искусства («Все искусство мертво, а особенно — современное»[111]); бесполезности позиции левых по отношению к гомосексуальности; публичного преследования геев со стороны полиции («банда хулиганов в униформе ‹…› защита дегенеративного истеблишмента»[112]). Его протесты быстры, умны, волнующи и выражены запоминающимися фразами.

Тем не менее эта книга, вне всяких сомнений, не только протест. Так, раздел X «Дэнсинг Ледж» может начинаться с отказа от искусства, поскольку это всего лишь далекий от жизни товар-фетиш, но затем Дерек уже больше концентрируется на размышлениях, как можно было бы вернуть творчество в жизнь общества. По этим страницам видно, насколько сильно сексуальность влияет на идеи Дерека об искусстве и жизни. Он утверждает, что «сексуальный акт ведет к знаниям». Он утверждает, что «сексуальность окрашивает мое отношение к политике — я не доверяю всем формам власти, в том числе и в искусстве. Гомосексуалы постоянно ведут борьбу, чтобы противостоять принятому порядку вещей»[113]. На страницах книги особенно часто появляется один из друзей Дерека — Энди Маршалл[114]. Маршалл был молод; и он постоянно попадал в переделки с полицией из-за своего буйного поведения. Дерек встретил девятнадцатилетнего Маршалла в 1978-м на гей-дискотеке, выручил после ареста полицией несколько недель спустя и, видимо, восхищался им, не в последнюю очередь за его бескомпромиссное отношение к власти. По крайней мере это восхищение чувствуется на страницах «Дэнсинг Ледж». Однако нужно учитывать, что во время работы над книгой Дерек активно пытался продвигать молодого человека, так что эти страницы, возможно, дают намеренно приукрашенный портрет Маршалла, который едва ли сложился бы при первом знакомстве. Дерек заручился помощью Кристофера Хоббса в продолжительных попытках вытащить Маршалла из рук полиции, которая, как решили эти двое, хотела превратить его в преступника. В некотором смысле это участие в судьбе молодого человека можно рассматривать как еще одну попытку распространения творческой энергии: Дерек купил часть мебели Маршалла, сделанной из кусков древесного лома, а некоторые образцы выставил вместе со своими картинами на выставке в Институте современного искусства в начале 1984 года. На другом уровне он пытался уговорить Маршалла «бороться умом, а не кулаками»[115]. «У Энди склонность к ТТП», написал Дерек[116]. (Аббревиатура указывает на обвинение в нанесении тяжких телесных повреждений, когда нападавший ранит, но не убивает человека.) Позднее, в 1980-е, отношения с Маршаллом стали проблематичными, поскольку сам Дерек стал более авторитарным по отношению к другим.

Политический радикализм Дерека углубился в начале 1980-х, когда в неконсервативных кругах ходило много разговоров о необходимости «прямых политических действий» для поддержки политической борьбы. Как вскоре выяснилось, само правительство консерваторов могло осуществлять прямые действия против всего, что ему не нравилось, начиная с профсоюзного движения и заканчивая Советом Большого Лондона. К этому времени радикализм Дерека уже был достаточно развит, поскольку он вырос из воспоминаний о той эпохе, когда геи были вне закона, и о последующей либерализации. Его радикализм вылился в сочувствие к кампании за ядерное разоружение, которая набрала новую силу в 1980-х, и в прочую деятельность: в 1980 и 1981 годах он сблизился с Революционной рабочей партией. Мы можем узнать из «Дэнсинг Ледж», что верная сторонница партии Ванесса Редгрейв призывала Дерека ездить на партийных автобусах во время демонстраций, продавать партийные газеты, посещать партийные собрания и сопровождать ее во время предвыборной кампании, прежде чем поняла, что Дерек недостаточно предан партии и бросила его. Его участие было недолгим, но мы должны серьезно отнестись к этому непродолжительному воздействию по-настоящему радикальной группы с той точки зрения, что из-за него Дерек мог почерпнуть представление об основном направлении политики как о маргинальном. В частности, это включает в себя тенденцию к анализу событий как результату воздействия прагматических и институциональных сил с участием крупных социальных движений, а также выход на уровень, лежащий выше людей и личностей. «Я полностью согласился с тем, что делала Ванесса», сказал он позже, «так художник вмешивался в политику»[117]. Разговоры с друзьями-интеллектуалами, такими как Шон Аллен и (позже) Пол Беттелл, утвердили Дерека в своей правоте и дали пищу для дальнейших размышлений. Столкнувшись с вызывающими депрессию нападками Тэтчер на финансирование, средства массовой информации, образование, государство всеобщего благосостояния, труд, средний класс и вообще все, что она нашла слишком левым или либеральным, Дерек подумал, что прямое действие обещает обновление. Дерек решил последовать своему собственному совету, который он дал Маршаллу: «побеждать умом, а не кулаками». И он использовал этот термин, ТТП, который применил к Маршаллу, в своих собственных картинах.

В открытии выставки в галерее Тоты не было ничего особенного. Но к моменту открытия первой персональной выставки Дерека в Институте современного искусства в феврале 1984 года (накануне забастовки шахтеров и, как оказалось, окончательных действий миссис Тэтчер против Национального союза шахтеров, который традиционно был в авангарде борьбы рабочего класса) Дерек, должно быть, решил, что, если ему и не удастся продать какие-нибудь работы, пусть хотя бы открытие выставки станет запоминающимся событием[118]. Майкл Кларк танцевал в балетной пачке, Док Мартенс и несколько неонатуристов присутствовали в обнаженном виде, была поставлена мебель Энди Маршалла, и Дерек снял фильм об этом событии. В этом же месяце ИСИ показал несколько его фильмов и клипов[119].

Дерек подготовил для выставки шесть новых больших картин, которые вместе составляют его самую масштабную работу в живописи. Он назвал их серия «ТТП». Они были расставлены так, чтобы их можно было обойти вокруг и увидеть оборотную сторону. Картины представляли собой большие полотна: 10 × 8 футов (3 × 2,4 метра), написанные масляной краской, нанесенной на необычную поверхность из склеенных газетных листов на холсте в качестве основы. Толщина основы составляет примерно 2–3 миллиметра. Такая поверхность придает картинам экстраординарный эффект физического присутствия, поскольку она согнута, смята, скомкана, в общем абсолютно трехмерна. Краска образует сухую матовую поверхность на формованной базовой опоре, и картины вызывают ощущение тяжести, в то время как на самом деле они очень хрупкие, поскольку сделаны из газет. На каждой из шести картин чуть выше центра нарисован большой круг.

В одной из картин внутри круга помещен блестящий медный диск, сформированный тонким слоем красной краски над золотой основой: граница круга — синяя, а в углах и под ним находятся широкие короткие штрихи, нанесенные древесным углем, белый, серый и цвета жженой охры. Краска, кажется, впиталась в поверхность на молекулярном уровне. Поверхность неровная, текстурированная, пестрая, выпуклая, покрытая рябью. На картине есть складки, она раскалывается и разрывается в нескольких местах; бумага была сложена и на линии сгиба видны потертости. Это старая, или, вернее, искусственно состаренная поверхность, на которой можно найти отдельные сочные чистые капли краски вокруг центрального угольно серого столба, занимающего середину картины и напоминающего обугленную палку, или сожженное бревно, или дерево.

На второй картине поверхность местами выпирает как хрупкая кора старого бука. Нижняя половина картины напоминает пламя. В ней те же цвета, что и в первой, только без синего. Она содержит намного больше красного, что определенно связано с идеей горения? Центральная вертикальная форма настолько этиолирована, что больше не кажется связной. Она сформирована из красных тусклых отметок, линий, словно прочерченных пером, капель, в верхней половине большой буквы O. В секции, расположенной на несколько футов ниже, под центром, красный закрашен черными метками, нанесенными сухой щеткой: рябь из поверхности бумаги, расположенной под краской, вызывает эффект пламени, внезапно колыхнувшегося в сторону.

«ТТП» (одна из шести картин), 1983–1984, масло на газетной бумаге, наклеенной на холст 10 × 8 футов (3 × 2,4 метра)

У третьей картины поверхность напоминает смятую и высушенную кожу слона, а сама картина — самая темная в группе. Преобладает черное. Тем не менее мазки углем над латунной/золотой поверхностью делают картину похожей на кожу. На самом деле начинает вырисовываться идея карты — карты Великобритании. Если бы это была карта, можно сказать, что самая яркая часть картины находится рядом с юго-западом Шотландии, действительно, вся поверхность картины похожа на старые рельефные карты с горными хребтами из папье-маше, долинами и океанскими впадинами, которые можно было найти в общественных учреждениях. После того как идея карты уже начала формироваться, зритель замечает и отдельные части побережья, такие как Уэльс. Граница круга цвета отполированной меди нарисована над темной страной.

Можно было бы подумать о кругах как о воспроизведении формы глаза, и все они напоминают мне о Д. М. У. Тёрнере, о его увлеченности формой в некоторых поздних картинах, таких как «Вечер потопа». Тем не менее лучшее объяснение может быть найдено в уравнении с внешними инструментами зрения. Круги заставляют нас сосредоточиться на отдельных частях картины, которые содержатся внутри них. Они подразумевают цель или прицел бомбардировщика. Хотя в контексте карты круги также становятся чем-то вроде Херефордской карты мира (ок. 1300), разделяя временное и вечное царства мира. Карта предполагает гармонию: схему морального и духовного порядка мира, образующего контраст с изображенным Дереком беспорядком и хаосом конца двадцатого века.

«ТТП» (деталь)

В четвертой картине окружность белого цвета, в ней также есть много красного, светло-серого и голубого, дрейфующего над Северной Англией. Красная краска нанесена у побережья и по краям вокруг черной Шотландии. Серая, красная и голубая краска над Англией начинает напоминать дрейфующий дым, и с этим приходит ассоциация с аэроснимками бомбардировки. Вместе с этим Шотландия выглядит как столб огня и дыма от взрыва, если смотреть в вертикальной проекции. Идея о мишени получает новое подтверждение. Если принять эту интерпретацию, то становится ясно, что Дерек связывает свои атаки на Великобританию начала 1980-х с насилием отца. Но насилие в стране приняло и более общий характер. Здесь явно подразумевается проведение правительством Тэтчер огромных и разрушительных преобразований по всей стране, которые уже спровоцировали массовые беспорядки в центрах городов и которые привели к внутреннему разделу страны (известное высказывание Тэтчер, сделанное в июле 1984 года, о членах профсоюзов как о «внутренних врагах»). Для Дерека эта карта символизирует сдвиг в анализе: в интервью Эммануэлю Куперу он сказал, что больше не возлагает на миссис Тэтчер единоличную ответственность за сложившуюся зловещую ситуацию и теперь придерживается «более широкого мировоззрения, отсюда эта карта и так далее»[120].

Вся серия характеризуется великолепными поверхностями и раскаленными цветами, их свет и цвет сочатся из поверхности картин. Поверхности заставляют вас захотеть завернуться в них, как в кожу. Можно ли связать эти картины с какими-нибудь другими работами Дерека? Использование кадра в кадре напоминает картину «А», так же, как и использование драматических, броских, обильных мазков. С точки зрения того, как используются краски, мазки представляют собой полный отход от всего, что он делал прежде, — от скупых пейзажей, темных незакрашенных картин. Однако картины «ТТП» представляют собой еще один вид пейзажной живописи. В пятой картине Британия — красная. Окружность — наполовину золотая, наполовину красная. Страна, возможно, горит, а возможно, просто излучает тепло. При тщательном рассмотрении виден эффект размытия, затуманивания аппроксимативной береговой линии, определенной красными отблесками, за исключением острова Англси, имеющего некоторые словно бы прописанные пером изгибы, проработанные золотой краской. Получился фантастический эффект: великолепная цветная поверхность, немного пугающая своей интенсивностью.

В шестой картине Великобритания корчится от боли на чем-то, что напоминает столб из дыма и пепла. Пятно красного пигмента в Северном море выглядит как часть нарисованной пещеры на скалистой стене.

Эти картины можно расположить в определенной последовательности, так, чтобы первые две описанные мною картины оказались последними, и тогда получилось бы, что на них Британия уничтожена в результате пожара. Страна светится красным светом, бомбы, пожары, она превращается в красный огненный столб, окруженный кучей тлеющих углей, и все заканчивается обугленным бревном. Любой, кто может вспомнить Великобританию до 1979 года и кто пережил реформы правительства консерваторов в 1979–1997 годах, принесшие столько вреда стране, сочтут эту метафору уместной. Случайный надрыв на одной картине позволяет словно бы увидеть телеграмму из другого времени, как оно и есть на самом деле. Разрозненные слова из какого-то новостного репортажа гласят: «до сих пор работают ‹…› принуждение ‹…› любая торговля с правительст… демократия». Фрагментированная повестка дня того времени.

Нет ничего особенного в том, что Дерек использовал формы круга и прямоугольника в этой серии. В них нет ничего сложного или заумного. С другой стороны, они широко используются в эзотерических и мистических контекстах, которые, как есть все основания предполагать, Дерек знал. Два образа Творения Роберта Фладда («Отделение Вод» и «Хаос Элементов») содержат языки пламени и дыма и круг в черном квадрате. Дерек знал работы Фладда и писал картины на основе «чертежей» Фладда[121].

Другой прецедент можно найти в работе одного из тех поэтов и художников, кем Дерек восхищался больше всего, Уильяма Блейка. В своей пророческой книге «Мильтон» (1804–1811) Блейк опубликовал иллюстрацию, на которой две фигуры изображены на фоне желтого/золотого круга, окруженного пламенем и дымом. Соответствующие строки описывают Лоса[122], духа поэтического пророчества, подбадривающего рассказчика:

И сзади Лос стоял: ужасный Солнца диск: пылал

Прямо за мной: я в страхе обернулся и узрел:

Лос в яростном огне стоял; он устремился вниз

И обувь развязал мне в Удан-Адане; Я в трепете стоял

Меня, стоящего в долине Ламберта, переполняли страх и ужас;

но он меня поцеловал и пожелал здоровья.

И я слился с ним в Одно, могущество упрочив:

Теперь мне поздно отступать, Лос в душу мне вошел;

И мною овладели его страхи; мой гнев и моя сила возросли.

Изображение двух соприкасающихся мужских фигур, одна из которых целует и подбадривает другую, двое, объединенные в Одного, вполне могло вызвать интерес квир-художника (поэта) конца двадцатого века. Если работы Блейка и Фладда вообще имеют какое-либо отношение к «ТТП» Дерека, помимо формального сопоставления, то они дают образы разрушения и обновления с одной стороны и силы и вдохновения — с другой.

Что касается другой области приложения творческой энергии Дерека, интересно отметить, что в книге «На рожон» Дерек рассказывает о том, что «ТТП» рассматривалось в качестве одного из вариантов названий для фильма, который мы знаем как «Прощание с Англией» (1987)[123]. Что означает совпадение их тематики.

Глава 6

8 миллиметров против 35 миллиметров

В 1986 году Дерека вместе с девятью другими режиссерами пригласили снять короткометражный фильм на тему одной из оперных арий для сборника, который решил составить продюсер Дон Бойд. Сборник назывался «Ария» (1987) и включал в себя фильмы Николаса Роуга, Брюса Бересфорда, Жан-Люка Годара, Роберта Олтмена, Джулиана Темпла, Чарльза Старриджа, Фрэнка Роддама, Кена Рассела и Дерека. Несмотря на то что Дерек не мог знать заранее, что снимут другие режиссеры, должно быть, он проницательно счел, что все они решат следовать ортодоксальному способу съемок художественных фильмов: то есть что они будут снимать на 35 мм (и, возможно, 16 мм для сцен на натуре), будут придерживаться сюжета, постараются навести глянец и заставить фильм выглядеть как можно дороже.

Уильям Блейк, страница 21 из «Мильтона» (1804–1811), раскрашенная вручную гравюра на меди

Для своего фильма Дерек выбрал арию Depuis le Jour из «Луизы» Гюстава Шарпантье. Он снимал фильм как на 35 мм, так и на Super 8. Фильм начинается в цвете: старая дама, снятая на 35 мм, кланяется на сцене под дождем из лепестков роз. Она выглядит задумчивой, но умиротворенной. С этой последовательностью перемежается ряд сцен, некоторые черно-белые, некоторые цветные, все сняты на натуре на Super 8: молодая женщина в саду, на берегу моря, резвится в волнах с молодым человеком. Одни из этих сцен сняты в мечтательном замедленном движении, другие представляют собой отрывистую быструю смену стоп-кадров (остальные сняты с нормальной скоростью). Поскольку кадр 8-миллиметровой пленки в шестнадцать раз меньше 35-миллиметрового кадра, Super 8 может записывать другое количество информации, чем камера формата 35 мм. В частности, когда позже фильм переводится на 35 мм для демонстрации в кинотеатрах (как в данном случае) фокус смягчается, выглядит приблизительным и даже размытым. Эти свойства заставляют 8-миллиметровые фрагменты Depuis le Jour выглядеть проще, чем 35-миллиметровые. Используемые технологии подразумевают течение времени: поскольку 8-миллиметровые кадры выглядят проще, они также смотрятся старше, чем остальные. Из-за кажущихся простоты и возраста, эти кадры выглядят более примитивными. Сильные ассоциации с домашним видео дают дополнительную коннотацию памяти. Таким образом, хотя все кадры были сняты в 1986 году, у зрителя складывается представление о том, что девушка и старуха — это одна и та же женщина, которая, прощаясь с жизнью, вспоминает, как она была молодой, счастливой и любимой много десятилетий назад.

В результате получился очень красивый и эмоционально убедительный пятиминутный фильм, который сопровождается прекрасным исполнением арии Леонтины Прайс. Однако ему никогда не придавали серьезного значения при обсуждении работ Дерека. Отчасти это произошло потому, что ко всему фильму, к «Арии», отнеслись с пренебрежением и скоро списали со счетов. Нельзя рассматривать ни один из фильмов других режиссеров рядом с их лучшими работами. Фильм Дерека стоит на голову выше всех остальных. На самом деле этот фильм — замечательный образец ниспровержения. Мало того что остальные режиссеры выглядят рабами более громоздкого процесса съемок, обычного метода производства художественного фильма; их работы, поиск нарратива, а в некоторых случаях даже имитация актерами пения, выглядит очень избитой в использовании выразительных средств. Они кажутся одержимыми смертью; в фильмах много насилия, и только по отношению к молодежи. Общая пошлость концепций и процесса изумительно разоблачена пронзительной, сдержанной и очень эффективной образной концепцией Дерека, которая неотделима от его метода работы. Камера Super 8 позволяет добиться эффектов, невозможных при использовании громоздкой камеры формата 35 мм, требующей тележки и рельсов. В одном непрерывном кадре мы следуем за чайкой, которая по довольно сложной траектории летит над волнами, разбивающимися на скалистом берегу, видим, как птица улетает обратно, ныряет, затем возобновляет свой прежний курс[124]. Эта последовательность не могла бы быть спонтанно поймана на 35 мм, но она добавляет чрезвычайно много к идее свободы духа в воспоминаниях, на чем и основан фильм.

Depuis le Jour излучает уверенность. К тому времени, когда Дерек снял этот фильм, он уже был экспертом и по 8 мм, и по 35 мм. В октябре 1984-го он участвовал в поездке кинематографистов в Советский Союз под эгидой Британского института кино. Там он увидел странный мир, словно вывернутый наизнанку: в то время, когда британские полицейские занимались тем, что боролись с шахтерами, закрывали книжные магазины и пабы, ориентированные на геев, формы, которые принимала цензура в Советском Союзе, казалась не столько гротескной, сколько похожей на другую сторону той же медали. Дерек снимал на Super 8 в Москве и Баку, а также в доме (теперь музее), который когда-то принадлежал режиссеру Сергею Эйзенштейну. Некоторые другие кинематографисты отдали ему после поездки свои пленки. Дополнив по возвращении эти кадры видео, на котором художник рисует группу молодых людей в британской военной форме с красным флагом (метафора для взаимозависимости репрессий Востока и Запада), Дерек за удивительно короткий срок сделал 27-минутный фильм, «Воображая Октябрь». Использование образа художника было не просто еще одной данью уважения к Караваджо, но, как ясно дается понять в мемуарах Дерека «На рожон» (1987), отвечало на более сложный импульс, относящийся к вопросу о назначении и функции искусства (и, следовательно, косвенным образом, о назначении фильма, в котором мы это видим)[125]. В небольшом стихотворении, показанном в виде титров, которые напоминают о днях немого кино (эпоха Эйзенштейна), Дерек сформулировал итоговый протест против нынешних времен: «Рыночные силы ‹…› рейтинги аудитории / Лучшие средства для подавления Эффективного Выражения независимой совести». В этом стихотворении видно влияние Аллена Гинзберга, а также Уильяма Блейка, одно из стихотворений которого («Больная роза», 1794) воспроизведено в фильме, а другие («Пословицы ада»), присутствуют в немного искаженном виде. Осудив эпоху («Преступления против гения и человечности, / История рылась в поисках потерянного, / Содействуя бедности интеллекта и эмоций»), Дерек способен предложить какую-то надежду, меньшего и, в действительности, индивидуального масштаба (хотя из-за этого и не менее важную).

Частное решение

Сидя в студии Эйзенштейна

С домашней кинокамерой

Воображая Октябрь

Кинематограф малых жестов

Дерек сидит в студии Эйзенштейна, задумывая фильм, который смотрит сейчас зритель. Кажется, для художника в конце концов все же есть место среди беззаконий и безумств современного мира, откуда он может указать на лицемерие, воспеть человеческую энергию, протестовать против преступлений капитала и государства. Поэтому создание фильма — само по себе положительный ответ на удручающее состояние мира. Последняя фраза, процитированная выше, стала ключевым термином для того, к чему Дерек пришел, когда задумался о собственной форме кинопроизводства, базирующегося на Super 8. И ее же он исследует в то время через другую работу, которая стала фильмом «Разговор с ангелами» (1985).

Свобода духа в воспоминаниях: чайка из Depuis le Jour в «Арии» (1986)

Материал для этого фильма был собран летом 1984 года. Одна кассета Super 8 обычно позволяет снять три минуты двадцать секунд фильма при воспроизведении со скоростью восемнадцать кадров в секунду. Тем не менее Дереку удалось снимать со скоростью шесть кадров в секунду, что позволило одной кассете длиться в три раза дольше, тем самым уменьшая беспокойство о том, успеет ли он снять все, что захочет, пока не закончится пленка, а также значительно удешевляя процесс. Если проецировать фильм со скоростью три кадра в секунду, десятиминутная кассета растягивается до двадцати минут. Результат был перезаписан на видеопленку для монтажа и затем переведен на 35-миллиметровую пленку. В результате зритель как будто смотрит на серию очень быстро мелькающих фотографий. Они сливаются в кинофильм, но эффект ряда отдельных моментов сохраняется. Время замедляется. Небольшие движения на камере привлекают огромное внимание. Мерцающее пламя свечи кажется по текстуре похожим на бумагу из-за круглого зерна 8-миллиметровой пленки. Эстетический эффект, таким образом, в значительной степени зависит от физических манипуляций с материальностью изображения. Вместо того чтобы принимать как данность прозрачность самой пленки, как это делают ортодоксальные кинематографисты, снимающие на 35 мм, Дерек экспериментирует с самим материалом пленки, получая замедленные и необычные эффекты.

В «Разговоре с ангелами» нет традиционного нарратива на протяжении всех семидесяти восьми минут, которые он длится. Вместо этого он представляет собой серию последовательностей на символические или духовные темы: путешествие; тяжелые испытания; внутренний конфликт; дань уважения и служба королю; подземный мир; сад памяти любви. Дерек утверждал, что фильм снят целиком по Юнгу, даже с точки зрения метода, поскольку он сначала снял фильм, а уже затем решил, как именно его сгруппировать тематически.

Вероятно, эти строки означают, что чтение Юнга придало Дереку уверенности и он позволил сновидческим образам дрейфовать и сталкиваться[126]. Получившийся в результате фильм стал его личным фаворитом: загадочный, но нежный и лиричный. Он описал его как «не рассказ, но поэзию»[127]. Гомосексуальная любовь стала центральной темой фильма, которая усиливается саундтреком с участием Джуди Денч, читающей сонеты Уильяма Шекспира, отобранные Дереком за то, что в них исследуется психология любви. Дерек писал, что с помощью Денч он хотел избежать ощущения, что стихи произносит один из двух персонажей-мужчин и тем самым идеи иерархии. Женский голос также отдаляет и обобщает гомосексуальную любовь, которая становится просто любовью, не нуждающейся в определяющем прилагательном.

Премьера «Разговора с ангелами» состоялась на Берлинском кинофестивале в феврале 1985 года, а затем летом в Великобритании. «Воображая Октябрь» так никогда и не был показан, по-видимому, потому, что берлинское руководство фестиваля чувствовало, что это может поставить под угрозу безопасность советских граждан, которые позволили Дереку их снимать. Продюсер Джеймс Маккей считал, что запрет «Воображая Октябрь» помог мотивировать Дерека снять «Прощание с Англией», в котором тематика более раннего фильма развивается в другом направлении[128]. Так или иначе, к лету 1985-го Дерек снимал все больше и больше на 8-миллиметровую пленку, развивая новые методы, выходящие за пределы того, чего он достиг в фильме «В тени солнца». Он снимает импульсивно и без сценариев, впоследствии составляя фильмы из имеющегося материала, полностью отделяя звуковую дорожку от изображения, делая все не так, как ортодоксальные режиссеры, и даже найдя фразу, «кинематограф малых жестов», в которой утверждает этот кинематограф. И именно в это время «Караваджо» наконец-то сдвинулся с мертвой точки, а это означало, что Дерек должен был начать съемки в сентябре того же года в первый раз в ортодоксальной манере на пленку 35 мм. Сценарий переписывали семнадцать раз (тринадцать из них сам Дерек), и это при том, что Дерек только что затратил много сил и энергии на совершенно иную форму кинопроизводства. Он гордился, что развивает новую форму кино, не требующую нарратива. Он терпеть не мог сценарии и сделал два фильма без них. И все же здесь ему был поручен проект о художнике, о жизни которого практически ничего не было известно, за исключением того, что в ней было много насилия и (более неоднозначно) что он мог быть бисексуалом или даже геем. И в эту жизнь сценарист-ветеран итальянского кино Сузо Чекки д’Амико, попытался вложить некоторый нарратив, как это следует из «Дэнсинг Ледж».

В то время как «Караваджо» остается наиболее известным фильмом Дерека просто потому, что он рекламировался больше других, это не лучший его фильм. В первых двадцати минутах чувствуются темп и жизнь, в частности, очень запоминается сцена, в которой худой Декстер Флетчер, играющий молодого Караваджо, кружится с бутылкой, дразня и отшивая так называемого любителя искусства, оба раскрасневшиеся от напряжения в бледно-нефритовой комнате. После этого наступает ощутимый отлив энергии. В статье того времени в New Statesman, Адам Марс-Джонс указывает в качестве причины этого отлива тот факт, что Декстер Флетчер воплотил «экстремальный темперамент ‹…› аморальный и почти угрожающе живой», в то время как Найджел Терри, который играет «зрелого Караваджо, потерял весь динамизм» и кажется в первую очередь меланхоличным[129].

Из преисподней: «Разговор с ангелами» (1985), фильм, снятый на 8-миллиметровую пленку

В одном эпизоде в фильме Караваджо повторяет аргумент Дерека, что «искусство — это воровство», а в другом ликует, что ему удалось поймать «чистый дух и заключить его в материю», однако сразу же сокрушается, что то, что должно бы быть «свободным, как лилии в поле, извращается и вешается над алтарями Рима». Центральной темой фильма можно было бы назвать идеологическую дилемму: художника покупают сильные и власть имущие, так же, как он, в свою очередь, покупает свои модели. В «Дэнсинг Ледж» Дерек написал: «Ложный индивидуализм эпохи Возрождения, порожденный капиталом, умирает. Искусство, начавшееся с сотрудничества с банками Медичи, заканчивается банкротством на Уолл-стрит»[130]. Дерек подчеркивает в фильме классовый конфликт, который никогда не был должным образом отмечен: люди, умирающие из-за их связи с искусством Возрождения, — это пара из рабочего класса, Лена и Рануццио.

В книге, которая прилагалась к фильму, Дерек указал, что он был «одержим» интерпретацией прошлого[131]. Но его интерес заключался не только в прошлом, но и в том, как настоящее использует прошлое. Применительно к его собственному фильму это объясняет тенденцию делать замечания, относящиеся к настоящему времени в контексте обсуждения прошлого, как, например, в предыдущем абзаце[132]. Система, которой противостоял Дерек в «Дэнсинг Ледж» была чем-то бóльшим, нежели просто набором конкретных лиц, но для него ее олицетворяла деятельность относительно небольшого числа людей в середине 1980-х. Посмотрев вокруг, он мог увидеть братьев Саатчи, проводивших активные интервенции на современном арт-рынке через свои рекламные агентства, которые гарантировали, что их клиенты — миссис Тэтчер и консервативная партия — будут избраны и переизбраны. Между тем близкий друг Саатчи, работающий в рекламе Дэвид Патнэм, стал продюсером фильма и имел непосредственное отношение к Британскому фильму года. Выпущенный Патнэмом фильм «Огненные колесницы» был показан в Каннах в 1981 году, и Дерек узнал, что Патнэм вынудил актера Иэна Чарлсона говорить, что это его первый фильм, тогда как на самом деле Чарлсон сыграл одну из главных ролей в «Юбилее»[133]. Чарлсон извинился перед Дереком, но здесь речь шла о переписывании истории в угоду рекламе, и это отдавало практикой, принятой в тоталитарных государствах к востоку от железного занавеса, что и давало пищу некоторым из парадоксов, лежащих в основе «Воображая Октябрь». После этого муравей Дерек часто публично критиковал гиганта Патнэма, и Патнэм не остался в стороне, пытаясь раздавить своего противника сарказмом[134]. В деятельности Саатчи и Патнэма Дерек нашел взаимосвязи, включающие в себя благосостояние, классовые интересы, политику, искусство и кино, в общем, нечто связанное с темой «Караваджо».

Мнения критиков по поводу «Караваджо» разделились. «Тоскливый» фильм, который «не в состоянии взволновать», «очень холодный» — в City Limits — с одной стороны и «путеводная звезда фильма — это поиски Караваджо истины», что делает фильм гипнотическим — в The Financial Times с другой[135]. Однако критиков-энтузиастов, безусловно, было больше, чем тех, кто обругал фильм. Сегодня особенно интересно отметить, что, казалось, чем популярнее и невзыскательнее было издание, тем больше автор получил удовольствия от фильма. Почетное исключение из этого правила составил выдающийся художник и историк искусства сэр Лоуренс Гоуинг, который написал обзор фильма для The Literary Supplement Times. Гоуинг нашел его «весьма примечательной медитацией», основанной на картинах Караваджо и его времени, «интересным и оригинальным размышлением на тему о переосмыслении прошлого Караваджо… [Он] несомненно красив, а иногда [предлагает] весьма полезные основания для предположений о том, как были написаны эти картины». Обратив внимание на сексуальность, он заявляет: «Я не знаю, где бы поэзия ручного облегчения была показана лучше»[136]. Здесь он, кажется, намекает на закадровый текст, в котором умирающий Караваджо вспоминает ранний сексуальный момент из своего детства, связанный с Паскалоне:

Я вижу волнение в его штанах. «Можно мне засунуть туда руку?» Слова падают сами по себе в замешательстве… Я становлюсь на колени перед ним и робко дотрагиваюсь в темноте… Его член растет в моей руке и распространяет тепло. Паскалоне говорит, что его девушка, Сесилия, держит его тверже. «Тверже, Микеле!»

В интервью Square Peg Дерек сказал, что «история Паскалоне — это моя история. Голос за кадром у смертного одра полностью автобиографичен»[137]. Тем не менее единственная похожая история, которую он рассказывает в своих воспоминаниях, произошла не в Италии, когда ему было четыре года, а позже, на базе ВВС в Абингдоне. Она относится к летчику Джонно и датирована в «На свой собственный риск» 1950-ми[138].

Не много других критиков упоминали секс так прямо, как Гоуинг. В Newsweek Эдвард Бер, охарактеризовав фильм как «смелый и изобретательный», а также «целомудренный, поэтичный и сдержанный», убеждает читателей, что в фильме «примерно в сто раз больше вкуса, чем в том, что миллионы десятилетних смотрят по телевизору каждый вечер»[139]. Дайлис Пауэлл в статье для Punch, отмечает, что лица оказывают гипнотическое воздействие:

Мрачно продвигаясь ‹…› [Фильм] вызывает нежелание смотреть другой фильм в тот же день ‹…› тягостный, дикий ‹…› визуально богатый ‹…› Видишь эти лица, напряженные, развратные и живописные, распутные, насмешливые и прекрасные ‹…› Дерек Джармен схватил ‹…› он убежден, что есть смысл в необузданном, андеграундном обществе, полном насилия. Актеры хорошо играют. Но все же особенно важны сами лица. Найти в современном мире такое воплощение прошлого — само по себе триумф[140].

И, кажется, что это было триумфом для «кинематографа малых жестов» Дерека. В одном из интервью он сказал о моментах без видимого действия в фильме: «Я сосредоточился в „Караваджо“ на маленьких жестах — такие мелочи, как мерцание глаза ‹…› слеза на щеке»[141]. Здесь подразумевается, что уроки, извлеченные из 8 мм, были применены к другой форме — 35 мм. Но горестные лица — действительно характерная черта искусства Караваджо.

В картинах Караваджо всегда есть нечто большее, чем безупречный законченный реализм, настолько упоительный, что он выглядит словно окрашенным любовью. Дополнительным элементом является протяженная психологическая или духовная жизнь персонажей. Так, в картине, изображающей святого Матфея, апостол, который, кажется, не привык писать, но при этом должен написать Евангелие, склонился над столом, словно над верстаком. Должно быть, ему напомнил то, что он хотел сказать, ангел, ниспосланный для этой цели добрым Богом. В «Отдыхе на пути в Египет» ангел был ниспослан, чтобы помочь Святому семейству. Ангел играет на скрипке, убаюкивая Богоматерь и младенца, но он не знает музыку наизусть, поэтому Иосиф услужливо держит ноты, чтобы он (и мы) могли их читать. Выражение лица Иосифа — сосредоточенное, серьезное, немного усталое и скептическое. В другой картине, на которой святого Петра прибивают к кресту, он изгибается вверх, чтобы следить за работой прибивающего, как будто его главной заботой сейчас является, насколько хорошо она будет выполнена. Дерек отлично передает это качество живописи Караваджо, сначала в первых кадрах, где мать немого Джерусалемме стоит и тихо плачет, в то время как ее сын уходит, чтобы жить своей жизнью в качестве помощника Караваджо, а потом, ближе к концу, когда человек, занятый в сцене снятия с креста, смотрит прямо в камеру. В обоих случаях были использованы непрофессиональные актер и актриса, и съемка занимала несколько секунд, и за это время протяженность становится очевидной.

Фильм, в котором чувствуется влияние итальянского неореализма, визуально впечатляет, в том числе и благодаря дизайну Кристофера Хоббса, костюмам Сэнди Пауэлл и операторской работе Габриэля Беристейна, отмеченной призом на Берлинском кинофестивале. В фильм также привлечены талантливые актеры, такие как Шон Бин, на отличную игру которого во многом опирается фильм, а для Тильды Суинтон это была ее первая роль в кино. Если проблема и есть, то она заключается в сценарии, измученном многократными переписываниями, как указали в то время некоторые критики[142]. В этом фильме люди редко общаются друг с другом. Обычно персонаж делает заявление, после чего наступает тишина. Однако центральный бисексуальный треугольник (Лена, Рануччо, Караваджо) убедил критиков. Для Марка Финча они были «грязными в своем отчаянии и хитрыми в познании желания и его непреложности»[143]. «Его страсть говорит сама за себя», написал Марк Кастель в The Sunday Telegraph, объединяя живописные и поэтические качества вместе с бисексуальным треугольником, чтобы устроить «возбуждающие и иногда даже озорные дебаты по вопросам сексуальности и общественной морали, искусства и политики»[144].

«Караваджо» (1986)

Хотя «Караваджо» и не стал лучшим фильмом Дерека, не завоевал для него каких-либо наград, он выполнил другую важную функцию — Дерек наконец-то завоевал доверие. «Триумф режиссера как ученого и как мечтателя» — так была озаглавлена статья в The Times[145]. Ему удалось осуществить большой проект, который оказался стóящим и очень интересным, в результате чего его престиж и слава возросли. Согласно The Mail on Sunday: «Храбро встретив недавнюю зенитную атаку члена парламента от консерваторов Уинстона Черчилля, благодаря своему поразительному таланту Дерек Джармен достиг триумфа — он оказался в первых рядах британских кинематографистов»[146].

Тем не менее Дерек чувствовал, что его свободу связывают сложные требования, накладываемые использованием оборудования формата 35 мм, когда каждый кадр должен быть тщательно просчитан и установлен с учетом сложных настроек камеры, звука, фокусировки, платформы и так далее. Поэтому после «Караваджо» Дерек немедленно вернулся к незавершенным проектам на Super 8[147].

Возвращение к Super 8 означало возвращение к другой группе сотрудников, особенно к группе мужчин, некоторые из которых недавно окончили киношколу, и в той или иной комбинации работали на всех клипах и фильмах Дерека, снятых на 8-миллиметровую пленку в 1980-е, — Ричарду Хеслопу, Кристоферу Хьюзу, Сериту Вину Эвансу, Питеру Картрайту и еще одному продюсеру, Джеймсу Маккею (он был продюсером фильмов «Разговор с ангелами» и «Воображая Октябрь»). В течение нескольких месяцев 1986 года были завершены съемки фильма для проекта, у которого существовало несколько рабочих названий, причем «ТТП» и «Три минуты до полуночи» связывали этот проект с ретроспективной выставкой 1984 года в Институте современного искусства, где серия картин «ТТП» была показана в одном выставочном пространстве с некоторыми из напольных часов Энди Маршалла, с остановившимися стрелками на циферблатах. Кажется, самым неудачным из возможных вариантов было «Мертвое море», и в конечном итоге предпочтение было отдано названию «Прощание с Англией». На одноименной картине Форда Мэдокса Брауна изображены эмигранты 1850-х, начинающие свой путь в ссылку. Когда издание Marxism Today спросило Дерека в интервью о том, насколько это актуально сегодня, Дерек ответил: «Я настоящий изгнанник в своей собственной стране»[148].

Съемки на 8-миллиметровую пленку проводились случайно и спонтанно в различных местах (включая злополучный Нью-Йорк, где Дерек, приехавший на премьеру «Караваджо», потерял своего тогдашнего любовника, Спринга, участвующего в ранних частях фильма «Прощание с Англией»). Затем дополнительно в течение недели проводилась целенаправленная съемка в Ист-Лондоне, в районе заброшенных доков Роял Виктория. Место было арендовано для съемок клипов The Smiths и Easterhouse; но после того, как съемки клипов были завершены, все еще оставалось время, которое Дерек использовал для съемок своего фильма. Таким образом, Дерек отснял весь материал без сценария и практически даром (по меркам кинопроизводства). Самой дорогой частью процесса, на которую в конечном счете пришлось потратить бо́льшую часть бюджета фильма, составившего £ 260 000, оказалась та, которая последовала за съемками: выбор и монтаж нужных кадров, перевод фильма на видео для добавления цвета и исключительно быстрого монтажа, который представлен в фильме и мог быть достигнут только на видео[149], а затем увеличение и обратный перевод на 35-миллиметровую пленку. Своим художественным успехом получившийся фильм во многом обязан саундтреку, написанному Саймоном Фишером Тернером, и четырем фрагментам закадрового текста, которые написал Дерек и прочитал Найджел Терри. Дерек писал, что то, как фильм «работает с изображением и звуком, ближе к поэзии, чем к прозе»[150]. За единственным исключением пародии на церемонию Дня памяти саундтрек и изображение абсолютно независимы. Нормальные и очень скучные кинематографические условности такие, как план / обратный план, правило 180 градусов, субъективный монтаж и адресный план полностью отсутствуют, вместе с историей, сюжетом, кадрами монтажных переходов и операторским краном. Итоговый фильтр содержит длинные последовательности, в которых камера блуждает среди группы людей, снимая событие или действие, которое, кажется, существует вне пространства фильма. Ручные камеры раскачиваются по мере того, как люди ходят, и перемещаются от одной группы к другой. Каждое событие кажется чем-то бо́льшим, нежели просто эпизод фильма; кажется, что камера просто нашла его и записала, и нет впечатления, что это было поставлено специально, как это происходит в обычных фильмах. Эти последовательности явно предвосхищают тот «реалистичный» стиль работы с камерой, который придет в британское и мировое телевидение и кинематограф только в двадцать первом веке. Когда, например, режиссер Николас Хайтнер с удовольствием говорил о том, что смог применить две ручные камеры во время съемок фильма «Любители истории» так, что, казалось, камеры стали частью действия, он, сознательно или нет, следовал примеру Дерека[151].

Тильда Суинтон (и рука Спенсера Ли) в фильме «Прощание с Англией» (1987)

Тильда Суинтон использует слово «доиндустриальный», чтобы описать процесс кинопроизводства в «Прощании с Англией»[152]. Суть в том, чтобы сначала сделать коммерческий фильм, а уже затем передать дистрибьюторам готовый продукт, а не сначала получить деньги и потом быть вынужденным постоянно искать компромиссы.

В результате получился фильм, совершенно непохожий на любой другой. Он дает подробное видение разбомбленной и растоптанной Британии, крупномасштабно проработанное в серии картин «ТТП». Множество сцен с пожарами и дымом в фильме устанавливает преемственность с картинами на базовом уровне образности. Роберт Хьюисон описывает странность этого фильма:

Там нет нарратива ‹…› Там нет никаких диалогов. В лучшем случае можно говорить о некой ситуации, навеянной звуками и изображениями, которые постоянно убегают друг от друга, пересекают друг друга, противостоят друг другу ‹…› Джармен предлагает видение художника вместо обычной натуралистической беллетристики ортодоксального кинематографиста[153].

Хьюисон интересуется социальным положением искусства, что подчеркивает его обзор фильма. На самом деле, несмотря на его утверждение, в фильме все же есть восемь строк диалога, которые звучат во время пародии на церемонию Дня памяти. Актриса, играющая королеву, говорит с актером, играющим солдата в маске:

— Он заряжен?

— Да, мэм.

— Вам понравилось на Фолклендах?

— Да, мэм.

— Значит, готовитесь к следующей операции?

— Да, мэм.

— (с удовольствием) Она будет масштабной, не так ли?

— Надеюсь, что так, мэм.

Этот обмен репликами связывает милитаристический гнет, показанный в фильме, с Фолклендской кампанией 1982 года, а также с опасной возможностью других мелкобуржуазных имперских приключений. Здесь Дерек, видимо, оказался пророком.

Майкл О’Прэй приходит к выводу, что «Прощание с Англией» — «лучший фильм Джармена, главное его художественное достижение ‹…› Один из ключевых британских фильмов 1980-х, если не всего послевоенного периода ‹…› Заключает в себе критический анализ Джарменом британского постимпериализма до самых отдаленных границ»[154]. Другие комментаторы добавляют различные интерпретации. Аннет Кун, заинтересована в личных воспоминаниях, и ее взгляд подчеркивает печальные и меланхоличные элементы фильма, несмотря на ликующую реакцию, которую можно распознать в некоторых ее фразах. Для нее фильм является «ошеломляющим множеством звуков и изображений ‹…› [которые] нагромождаются друг на друга. Калейдоскопическое видение ‹…› это галлюцинация, сон ‹…› это ослепительное зрелище обладает ‹…› убедительной, отчаянной красотой»[155]. Гас Ван Сент воздал должное фильму (и клипам для The Smiths и Pet Shop Boys) с технической точки зрения: «есть вещи, которые можно сделать лишь с камерой Super 8, но не с большой»[156]. Однако лучше всего художественное воздействие фильма подытожил Уилл Селф: «„Прощание с Англией“ предлагает нам набор сбивчивых и все же последовательных образов нашей собственной противоречивой природы: ее красоты и жестокости, ее чувственности и темноты»[157].

Так или иначе, «Прощание с Англией» — это тотальная атака на тэтчеровскую идеологию. Сцена, показывающая обнаженного, плачущего, обезумевшего человека, который не в состоянии прокормить себя, перемежается со съемками другого человека, слабого по своей сущности и скрепленного механически, но все еще растрачивающего мировые ресурсы. И в этом эпизоде самое сердце экономического протеста, так же как в других эпизодах фильма можно увидеть протесты Дерека против других аспектов тэтчеровского кошмара. Плохое правительственное управление становится главным фактором распада природного мира и общественного порядка. В эпизоде «Земля надежды и славы» видна горькая ирония, поскольку это пародия на королевскую свадьбу. Найджел Терри читает за кадром четыре написанных на скорую руку стихотворения Дерека («Недавно умерли дубы. И на холмах зеленых скорбящие стоят, рыдая, прощаясь с Англией».) Сухой и сильный голос Терри подчеркивает гнев и ироничность стихотворений и отодвигает на второй план их печаль и меланхолию[158]. В фильме «Прощание с Англией» много ярости, и Дерек рассказывал радиослушателям несколько лет спустя, что «мою работу подпитывает гнев… Многие из моих фильмов» подпитывает, в частности, гнев на политическую ситуацию. Одно из стихотворений в фильме явно ссылается на два более ранних произведения, которые повлияли на мировоззрение кинематографиста; «Вопль» Аллена Гинзберга, «Я видел лучшие умы моего поколения разрушенные безумием / умирающие от голода истерически обнаженные», и «Пустошь» Т. С. Элиота. Антиутопия «Прощание с Англией» — это развитие Элиота в конце двадцатого века. В рабочих заметках Дерека к фильму встречаются такие фразы, как «толпа течет через Лондонский мост» и «Время Настоящее Время Прошедшее Время Будущее» сильно напоминающие «Пустошь» и «Четыре квартета» Элиота. Они показывают, что в воображении Дерека была жива энергия его предшественника[159]. Дерек охарактеризовал свой фильм как сновидческую аллегорию: «в сновидческой аллегории поэт просыпается среди воображаемого пейзажа, где он встречает персонификации психических состояний»[160]. Здесь он в неявном виде признаёт свой долг перед Королевским колледжем: самая известная сновидческая аллегория, это, вероятно, средневековая поэма «Видение о Петре-пахаре» Уильяма Ленгленда, которую, я полагаю, редко читают за пределами университетских курсов литературы.

Заметки, в которых Дерек цитирует Элиота, также показывают, как он разработал аналогию между поэтическим голосом за кадром и образами фильма. В одном отрывке голос говорит, что «немые граждане стояли, наблюдая, как их детей пожирают прямо в колясках» перед лицом наступающих «динозавров». Заметки отсылают к отснятой последовательности (которая вошла в заключительный фильм) с малышом в коляске, полной бульварной прессы, а «изображение младенца испоганено в копиях The Sun». Таким образом, понятно, какую форму может принять хищничество (и динозавры). Дерек написал следующее: «Эти изображения говорят сами за себя — сильный, ясный монтаж». Он также тщательно записал конкретные мысли насчет отдельных последовательностей: «Использовать последовательность с измученным Спрингом в тростнике практически без монтажа, так, чтобы изображение усиливалось постоянным повторением. Звук. Настоящий звук. Никакой музыки, сердцебиения или тяжелого дыхания». Затем, «Спринг, топчущий Любовь земную. Снова та же последовательность. Должно выглядеть, как тростник»[161]. Все это отчетливо видно в получившемся фильме. Трудно представить себе связанного обязательствами по отношению к студии ортодоксального режиссера полнометражных фильмов, который был бы в состоянии думать подобным образом.

Заметки Дерека к «Прощанию с Англией» предоставляют захватывающую возможность наблюдать за работой кинематографической поэзии. Эта книга, большая, как фотоальбом, и, кажется, записанная непрерывно, а не разделенная на отдельные части, показывает, как появляются, развиваются, разрабатываются и отбрасываются идеи режиссера. В начале первого блокнота, например, фильм задумывался как серия сказок, рассказанных пауком под стеклянным колпаком[162]. Версия с закадровым голосом императора Хирохито появляется на фоне интенсивного раздумья над Уильямом Блейком и «Дуврским берегом» Мэтью Арнолда. Во всех ранних заметках о различных проектах, которые сливаются и почти плавно переходят друг в друга, можно найти фрагменты того, что потом превратилось в закадровый текст. Удивительно, как Дереку удалось отобрать хорошие части из остального набора разрозненных абзацев, предложений и отрывков. Конкретные и датированные ссылки исчезают: «В плутониевой тайне английского пригорода», превращается во «в тишине английского пригорода» в фильме. «Министерский бюрократ вытравил последний лютик в Лэнгтоне на прошлой неделе» превращается в «и лишь министерский бюрократ травит лютики». Конкретная ссылка, которая пропадает в окончательном варианте, безусловно, указывает на деревню Лэнгтон Матраверс в любимом Дереком Дорсете. Кроме того, блокноты содержат более поздние примечания: в начале, «в мае 1986 года после ядерной аварии более формальный фильм, кажется, по сути устаревшим. После января ситуация изменилась: случилась кампания в Ливии и советская авария». К середине заметок, где идеи для фильма были переименованы в «3 минуты до полуночи» Дерек размышляет о природе фильма:

Может ли эта меланхолия при всей ее бездеятельности превратиться в фильм / фильм, который [слово вычеркнуто] проецирует другой вымысел, заимствованный, приспособленный; может ли фильм так сильно зависеть от насилия, содержащегося в сюжете. Быстрая смена кадров. По-настоящему быстрая. Окончательный вариант сделать закат представить эти цветы трудности бытия трудности быть в…

В этом месте заметок Дерек начинает повторять и переписывать ранние стихи. Все эти пространные записи перемежаются с вклеенными открытками, закрашенными Дереком черным, на которых золотыми чернилами от руки записаны заметки для зрительных образов: «Тильда в Киммерхэйме», «Добавить кадры тротуаров с низкой точки и т. д.», «Два парня, курящих косяки. Лучше, чем сцена выше». «Тильда и Английская Роза». «Обнаженный юноша на лошади». Похожая заметка из следующего блокнота «Возможно, кадр с дождем в луже» напоминает нам о голландском немом фильме режиссера Йориса Ивенса, этого режиссера Дерек несколько раз восхищенно упоминает в «Современной природе» — кстати, в литературе его никогда не включают в список людей, повлиявших на Джармена. Однако, особенно хочется подчеркнуть, что в этих блокнотах поэтические слова и конкретные образы планируются и размещаются вместе. Медитативный субъективный поэтический блокнот заменил традиционный сценарий в качестве проводника для творческой работы.

Фильм вызывает восторженное волнение, несмотря на мрачные образы, и Дерек цитирует в «На рожон» соответствующие высказывания Колина Маккейба и Тильду Суинтон[163]. Это происходит из-за беспрецедентного эстетического успеха картины. Мы видим не просто полнометражный фильм, а нечто новое. Так же, как и «кинематограф малых жестов» в «Воображая Октябрь» и «Разговоре с ангелами» вышел за пределы достигнутого Дереком ранее в 8-миллиметровых работах 1970-х, «Прощание с Англией» с его сверхбыстрым монтажом выходит за пределы достигнутого теперь уже в этих фильмах. Дерек также повторяет и некоторые предыдущие методы, например съемки непосредственно против солнечного света или сильный искусственный свет, чтобы заставить пленку почернеть, как он уже делал в начале 1970-х, и использует «кинематограф малых жестов», когда в последних частях фильма появляется Тильда Суинтон. Фильм потому и является памятником кинематографии, что Дерек утверждает свой собственный стиль в кино.

Мрачность темы немного уменьшают использованные Дереком кадры из домашних фильмов его деда Паттока и его отца, показывающих самого Дерека в возрасте от одного до двух лет, счастливо бегающего по разным садам. Эти несколько нежных лирических моментов дают зрителям что-то, чего им так не хватает — радость в фильме, в остальном бескомпромиссном. Сады детства противопоставляются современной пустоши, где нет никаких садов. Представление Дерека, насколько плохой можно сделать жизнь, его осуждение людей, ответственных за это (и это наиболее сильно показано в «Прощании с Англией»), противопоставляется его же представлению о том, насколько жизнь может быть хорошей, заключенному в этих домашних фильмах. Мы могли бы сказать, что в этих фильмах содержится обещание, которое родители всегда дают своему ребенку, — всегда дают и никогда не держат, — что жизнь всегда будет такой же хорошей, безопасной и счастливой, как и в лучшие дни детства. Но на другом уровне Дерек заявил, что семейное домашнее кино «собирает [фильм] вместе» так, чтобы тематические пути можно было изучить, даже если они оказались тупиками, и поэтому он обратился назад, к кадрам семейной хроники[164]. Если перефразировать это выражение на языке риторики, можно взглянуть под другим углом на его метод: включение этих кадров в фильм и их связь со всей работой в целом представляет собой анамнестическое отступление — то есть воспоминание о фактах прошлого, которые ведут к дальнейшим наблюдениям. (Таким образом, кадры из домашних фильмов — это настоящая память, которая ведет к дальнейшему усилению мыслей и чувств в собственных работах Дерека, снятых на Super 8, которые составляют остальную часть фильма.) Другими словами, темы фильма будут изучаться рядом с (то есть за пределами) нарративом: они исследуются какими-то иными способами, такими как размышление, иногда диктуемое домашними фильмами, словно говорящими нам, что все можно начать сначала. Дерек нашел способ творить искусство, в котором объединил собственную жизнь и образное понимание темы. Это решение обозначается метафорой в начале фильма, когда мы видим, как Дерек рано утром работает в доме Феникса, и это сопровождается первым закадровым монологом. Эти кадры явно означают, что «Прощание с Англией» — пример того, к чему он призывал в книге «На рожон»: «кино, которое произрастает из непосредственного опыта автора и использует его, как и любой другой вид искусства, и которое смело спорит с киноиндустрией и провозглашает, что в основе серьезной работы лежит опыт»[165]. Фильм получил два приза на Берлинском кинофестивале и еще на одном кинофестивале в Мадриде. В целом он был хорошо принят на кинофестивалях в Эдинбурге и в Японии, где Дерек принял участие в премьерных показах, и хуже в Лондоне, и (конечно же) в Нью-Йорке.

Глава 7

1986-й и после

Лоуренс Гоуинг отметил, что в фильме Дерека Караваджо носил «шляпу Уиндема Льюиса». В одном из интервью в 1986 году Дерек сказал: «Меня преследуют и левые, и правые, как Уиндема Льюиса. Я ничего не могу сделать правильно». Он также сказал, «работа над „Караваджо“ исчерпала меня эмоционально и умственно ‹…› На данном этапе мне кажется, что, по существу, я провалился как кинематографист»[166]. Он имел все основания чувствовать себя изнуренным в начале 1987 года. 1986-й был трудным годом — на личном и эмоциональном уровнях.

В декабре 1985-го Дерека атаковали правая воинствующая христианка Мэри Уайтхаус, через свою ассоциацию кинозрителей, телезрителей и радиослушателей, и член парламента от консерваторов Уинстон Спенсер-Черчилль, и эта полемика продолжилась в 1986-м. Channel Four с запозданием показал три художественных фильма Дерека 1970-х, на которые купил права за два года до этого. За время, прошедшее после премьеры «Юбилея», политика правительства консерваторов вызвала обширные массовые беспорядки в британских городах. За несколько недель до показа на Channel Four молодой полицейский был жестоко убит толпой во время бунта в жилом комплексе, известном как Броадвотер Фам. В этом смысле «Юбилей» оказался пророчеством, но сбитое с толку правое крыло, казалось, рассматривало его как подстрекательство. Парламентский законопроект Черчилля, предусматривающий цензуру «видеогадости» — порнографии и насилия, — попытался поймать фильмы Дерека в свои сети, и была предпринята попытка расширить сферу его применения на телевидение, по-видимому, чтобы предотвратить показ таких фильмов, как «Юбилей» и «Себастьян». То, что правые ополчились против «Себастьяна», предполагает, что их волновало не столько насилие, сколько изображение жизни сексуальных меньшинств. Как говорили об Уайтхаус, «она боялась гомосексуалов на животном уровне»[167]. Уайтхаус рассматривала возможность того, что «гей» может «казаться нормальным» как «новую и ужасную угрозу»[168]. Она написала прошение Генеральному прокурору о возбуждении судебного дела против Управления независимого вещания за то, что Channel Four транслировал фильмы Дерека[169]. В ее письме (от 2 декабря 1985 года) утверждается: «это, безусловно, печальный комментарий к сегодняшнему состоянию телевидения в Великобритании»[170]. В «Караваджо» злобный критик Бальоне заканчивает свою враждебную статью о работе художника фразой: «печальный комментарий к сегодняшнему состоянию живописи». Интересно, что даже тогда, когда «Себастьян» впервые вышел на экраны в октябре 1976 года, кинокритики газет The Guardian и The Observer уже упоминали имя г-жи Уайтхаус в своих обзорах (по-видимому, беспечно)[171]. В целом, однако, в отношении к обоим фильмам в те годы, когда они вышли, не было ничего от истерии, которая поднялась в середине 1980-х.

Дерек обвинял Channel Four в том, что тот не показал его фильмы раньше. Правые обвиняли Channel Four в том, что он вообще их показал. Джереми Айзекс, исполнительный директор Channel Four, оказался меж двух огней. Когда «режиссер» Майкл Уиннер заверещал, что Дерек делает «порнографию», Айзекс ответил, что, по его мнению, Дерек — «гений»[172]. В апреле на Дерека безо всяких видимых причин напал тележурналист Майкл Паркинсон (на следующий день Дерек достаточно мягко охарактеризовал его, как «старика, который не в теме»[173]). Отсутствие границы между отрицательным восприятием работ и личностными нападками раздражало, но, возможно, было неизбежным, потому что некоторые из нападавших, казалось, смотрели фильмы. В 1987 году королева наградила г-жу Уайтхаус Орденом Британской империи. Говорили, что ею восхищается сама миссис Тэтчер.

Эти споры перетекли в непосредственное обсуждение жизни геев и ее статуса с точки зрения закона. Дерек, как мог, защищался в публичных дебатах, проходивших в прямом эфире, но ему постоянно приходилось сталкиваться с грубостью и оскорблениями. В ходе дебатов в январе 1988 года его имя было использовано одним из участников, вероятно, членом организации Уайтхаус, в качестве определения слова «мразь»[174]. Попытка дискуссии с членом парламента Джеральдом Ховартом выродилась в брань после того, как на очередной аргумент Дерека Ховарт закричал «Чушь! Абсолютная чушь!», не в силах скрыть свою гомофобию («Вы мне отвратительны»)[175]. Дерек был ошеломлен этой стычкой и (на время) лишился дара речи.

Осенью 1986 года после нескольких перенесенных инфарктов умер отец Дерека Ланс. Дерек чувствовал, стоя у постели отца и понимая, что, хотя тот и не мог говорить, но, вероятно, мог его услышать, что должен поговорить с ним, но не мог найти слов. Он и его отец никогда не умели выражать чувства по отношению друг к другу, и Дерек чувствовал, что «слишком поздно учиться этому» у смертного одра Ланса[176]. Вспоминая о своих родителях несколько лет спустя, Дерек говорит с необыкновенной честностью:

Как я должен вспоминать о них? Сказать, что я почувствовал облегчение, когда они исчезли, были погребены и больше не могли давить на меня? Сказать, что они остались, как эхо в тишине моей личной жизни, хотя давно умерли? Я мог бы написать о них с симпатией и забыть упомянуть о том, что мое сердце ликовало, когда они испустили последний вздох[177].

Ланс Джармен оставил Дереку достаточно денег, чтобы заплатить за права на аренду квартиры в доме Феникса, а также обзавестись убежищем в виде Хижины Перспективы в Дангенессе, которую он нашел и приобрел в мае 1987 года. Атомная станция находится всего в полутора милях от Хижины (но кажется ближе из-за огромного размера). Дерек изменил свое отношение к ее присутствию за последние годы. В заметках к «Прощанию с Англией» есть открытка, на которой рукой Дерека золотыми чернилами (а следовательно, это примечание к кадру в фильме) написано: «тягостный черный дангенесской б.[178]»[179]. Каламбурная ошибка в букве отражает нелюбовь и недоверие к британской атомной промышленности, повсеместно распространенной в то время[180]. Позже, после переезда в Дангенесс, хотя его взгляды на секретные махинации в промышленности и не изменились, Дерек постепенно начал восхищаться масштабами электростанции и огромным количеством огней на зданиях, сверкающих ночью, как огромный океанский лайнер[181]. В реакторе было что-то и от вулкана, он урчал, гремел и притягивал удары молний где-то за садом, но концептуально, а также визуально он составлял часть сада[182].

Дерек сдал анализ на ВИЧ и получил результат за четыре дня до Рождества 1986-го. Он не узнал ничего хорошего. Перед ним разверзлась перспектива смерти, причем достаточно быстрой, поскольку в 1980-е продолжительность жизни после постановки диагноза была невелика. Он должен был предположить, что ему осталось всего лишь несколько лет, но сколько именно и каково будет качество жизни, было непредсказуемо.

Стресс куда более положительный и счастливый, но все же стресс, случился из-за появления в жизни Дерека почти в то же самое время Кита Коллинза, про которого он написал последние слова в своей жизни — «истинная любовь»[183]. Обнаружив вирус, Дерек сразу же должен был разделить это знание со своей новой романтической привязанностью, и это стало одной из основных причин, почему он чувствовал себя «опустошенным» к весне 1987-го. Дерек обнаружил, что Коллинз (молодой человек двадцати двух лет) был чрезвычайно лояльным, любящим и нежным, с очень живым чувством юмора[184]. Коллинз также стремился бороться за общественное признание геев. Эти двое мужчин нашли способ жить вместе так, чтобы болезнь Дерека не разлучила их.

Как Дерек относился к любви, дружбе и сексу, и что изменило появление Коллинза? 10 января 1983 года он писал в записной книжке: «Я отделил секс от дружбы. Дружба не умирает, вы живете свободно, на равных. Секс, который несущественен, поскольку его навалом, можно найти в любом другом месте. Чем проще к нему относиться, тем более сбалансированной становится жизнь»[185]. В январе 1988 года, после долгого двухчасового разговора с Тильдой Суинтон об эмоциональных связях, он пытается подтвердить эту точку зрения: «любовь ко мне была бы безумием ‹…› Я готов к дружбе каждый день, но предпочитаю анонимный секс»[186]. Однако оказалось, что не все так прямолинейно. Зимой 1987–1988 он сделал очень честную запись в журнале о взаимоотношениях с Коллинзом и влиянии на себя ВИЧ (которое включало импотенцию и эмоциональное дистанцирование от Коллинза). Он продолжил: «Я странным образом влюблен и в Кита, и в Тильду, хотя любовь, возможно, не самое правильное слово»[187]. Остальная часть этой записи полностью посвящена Коллинзу. Со времени появления Коллинза слово «любовь» все чаще встречается в произведениях Дерека, особенно в последних книгах «На свой собственный риск» и «Улыбаясь в замедленном движении».

И все же в 1986–1987 годах Дерек очень активно работал: он снял «Прощание с Англией» и Depuis le Jour для «Арии»; клипы для The Smiths (всего на четыре песни) и другие для Easterhouse (два) и Мэтта Фреттона, The Mighty Lemon Drops, Боба Гелдофа (два) и Pet Shop Boys (два). Он помог подготовить книгу, сопровождавшую выход на экраны «Караваджо», в том числе и свои заметки о съемках, и он написал «На рожон». Он также создал девять картин, названных «Комплект Караваджо», за которые был номинирован на премию Тёрнера в галерее Тейт в 1986 году, и много больше работ для выставки Ричарда Салмона в 1987 году. Так что у него были веские причины для усталости.

Пять лет между выставками у Эдварда Тоты, которые проходили в конце 1982-го и в конце 1987 года, стали для Дерека временем активного творчества. За это время вышли два коммерческих полнометражных фильма и два других, снятых на Super 8 (но тоже полнометражных по длине); были нарисованы серии картин: «ТТП», «темная» и «разбитое стекло»; были сняты важные клипы и написаны первые прозаические воспоминания, он придумал форму и доказал в «Дэнсинг Ледж» и «На рожон», что ее можно блестяще использовать. Несмотря на личную катастрофу и общественное порицание, во всех формах его искусства проявились динамизм и революционная энергия.

В «На рожон», помимо всего прочего, видна постоянная полемика: против киноиндустрии, а также против социального и политического беспорядка, исходящего из высших общественных и политических слоев и просачивающихся оттуда вниз. Тем не менее это отнюдь не напыщенное пустословие: в книге есть фантазии (фантазия с убийством неназванного Дэвида Патнэма расстрельной командой и встречей с миссис Тэтчер на охотничьем балу в Грантеме, которая стала министром садоводства), стихи, поучительные мысли, заключительная непризнанная мысль Гераклита, «Трудно бороться со страстью: ведь всякое желание сердца исполняется ценою души» и вольно размещенные тут и там фотографии, иллюстрирующие ряд стратегий для изображения взаимосвязи слов и образов. В книге много внимания уделено фильмам Дерека, снятым на Super 8, обсуждаются «Воображая Октябрь», «Разговор с ангелами» и «Прощание с Англией». Она представляет собой ключевое заявление Дерека о его взглядах на возможности и практики в кино. В книге представлены и доводы в пользу эстетики, основанной на 8-миллиметровой пленке, а также предложены некоторые социально-исторические основания для этой эстетики. Продолжая дух совместной работы, присущий Дереку, книга содержит длинные разделы, представленные в виде интервью или бесед:

Вы говорили, почему не скучаете по промискуитету.

Я не говорил, это вы говорили мне, почему я не должен скучать по промискуитету[188].

Используя гибкую форму, сочетающую заметки из монтажной комнаты с воспоминаниями его родителей и элементы, указанные выше, Дерек передает непосредственность переживаний в условиях боевых действий 1987 года; можно увидеть, как творческая индивидуальность художника произрастает из его непрерывного взаимодействия с его временем. Кажется, форма книги подчиняется лишь требованиям своей внутренней логики и развития рассматривающихся в ней тем. Она не следует стандартному образцу автобиографии, дневника или мемуаров, а таким образом создает свой собственный, новый, свежий образец, как и фильм, «Прощание с Англией», который она сопровождает.

Книга также ссылается на картины, которые Дерек писал в то время и в которых использовал битое стекло. Это сравнительно небольшие работы, во многих из них применялись и другие найденные объекты. Такие объекты приклеены густой пастой на основе черной краски. В большинстве случаев слова выгравированы или процарапаны на стекле четким почерком Дерека. Одна работа состоит из черной краски, прикрепленной на ней морской звезды в верхнем правом углу, и слов, образующих (очень приблизительно) следующую закономерность:

Результат начинает напоминать стихотворение, в котором пространственное расположение слов оказывает непосредственное визуальное воздействие и тем самым вносит дополнительный вклад в множество возможных смыслов стихотворения. В этих работах Дерека под стеклом, вдавленным в краску, как правило, находятся пологие волны, и все это на ровной матовой поверхности. Так что работы содержат три области: черную волнистую краску, поверхность стекла / ровно закрашенную поверхность, на которой нацарапаны слова, и область, заполненную включенными объектами. Таким образом, область с ровной краской/стеклом начинает восприниматься как пространство мысли или созерцания, которое распространяется сквозь фон (или даже сквозь пейзаж). Еще в одной подобной работе использована небольшая бутылка, внутрь которой помещен миниатюрный крест, окруженный спичками, которые выглядят как церковные свечи. Бутылка воткнута боком так, словно она упала. В краске есть пули и раковины моллюсков — морских черенков. И посреди этой схемы появляются слова:

В этом случае зрителю трудно различить все буквы. Разрозненные слова словно пробиваются сквозь помехи на радиоволнах. Вместе с последовательностью трехмерных визуальных элементов это кажется стихотворением о заражении вирусом. Прежде Дерека никогда не рассматривали в качестве поэта-стихографика, хотя он был другом знаменитого Дома Сильвестра Годара, всемирно известного графического поэта, чья тяга к стихографике ясно видна в письмах к Дереку о «Себастьяне» и «Караваджо», части которых напечатаны как графические стихи. Дереку принадлежали три графических стихотворения Годара, в том числе «Господи» и «Новость». Одна из речей Джона Ди в рукописном сценарии «Юбилея» Дерека распадается в одном месте подобно «графическим» стихам[189]. Еще на одну работу из этой серии приклеены флейты Пана, а над ними — кусок стекла, на котором выгравирована трава так, что из нее можно сложить слово «паника». В отличие от большинства стекол в серии это не разбито. По своей ясной простоте и классицизму эта работа напоминает творение другого известного графического поэта, Яна Гамильтона Финлея[190]. Рассуждая о связи с графической поэзией так, как я это делаю здесь, нельзя не признать, что слова являются совершенно неотъемлемой частью работ Дерека, которые не могут быть полностью интерпретированы, если не придавать значение смыслу рукописных элементов. После десятилетий создания картин без слов, Дерек решительно переключился на слова, которые с этого момента появляются в большинстве его произведений (за исключением серии пейзажей Дангенесса). И для этого была важная причина, которую нельзя в полной мере списать на наивную попытку со стороны художника обстоятельно объяснить смысл, который, как он чувствовал, не был адекватно передан невербальной частью его работы.

Превращение СПИДа из чего-то неопределенного, о чем ходили слухи в период с 1981 по 1983 год в признанную болезнь к 1986-му сильно потрясло гей-культуру в двух основных направлениях. Прежде всего, вырос уровень смертности среди молодых мужчин. Положительный анализ на ВИЧ, казалось, неизбежно приводил к смерти, причем с пугающей скоростью. Дерек вскоре начал счет своим мертвым друзьям. Очень быстро все примирились с безопасными сексуальными практиками и встал вопрос — делать ли тест на ВИЧ? Даже не говоря о страхе получения положительного результата, на раннем этапе считалось, что лучше оставаться в неведении, из-за риска быть уволенным с работы или подвергнуться остракизму иным образом. И отсюда возник еще один страх — потерять сексуальную свободу, которой, казалось, ничего не грозило после доклада Волфендена и парламентского акта 1967 года[191]. Правая пресса, правительственная инерция в борьбе с болезнью и гомофобы, занимающие общественные должности, сделали возможной узаконенную дискриминацию, которая, как верил Дерек, могла дойти до мечты о «концентрационных лагерях»[192].

На рассмотрение парламента была внесена поправка в Закон о местном самоуправлении — ее номер менялся по мере того, как изменялись поправки к закону, но, как правило, на нее ссылались как на поправку 28. Этот раздел сделал незаконным «поощрение гомосексуальности» органами образования или местного самоуправления, а также представление о «допустимости гомосексуальности в качестве поддельных семейных отношений». Для Дерека и других встал вопрос, что же именно имелось в виду. Подпадает ли под это определение любое заявление, в котором предполагается, что быть геем нормально или приемлемо? Будет ли новая поправка использоваться в карательных целях для дискриминации? Что можно сказать о населении гей-ориентации, составляющем до пятнадцати процентов от общего числа? Что бы с ними случилось, если бы в детстве они постоянно слышали, что только гетеросексуальность является приемлемой? Вырастет ли еще одно поколение с чувством, которое, как говорил Дерек, переполняло его в подростковом возрасте — что он, «вероятно, наипорочнейший человек в мире, и, вероятно, он только один такой»[193]? Как будто самой борьбы с болезнью было недостаточно (с болезнью, которая прекрасно может поражать и гетеросексуалов, но которую поносили в то время как чуму геев), социальная позиция (по крайней мере ретранслируемая через средства массовой информации и органы правительства) в отношении геев стала паникерской и бесчувственной. Гомофобы использовали страх как вспомогательное средство для достижения своих враждебных целей. Дерек чувствовал, что под «остатками манер» правых скрывается «их полностью извращенная природа, которая только и ждет, чтобы наброситься на нас». Он также считал, что «поколение, которое пропустило чистую радость 1960-х, занято разрушением всего и вся, как будто в отместку», целясь в том числе и в государство всеобщего благосостояния, и в расширение возможностей, которое началось в 1960-е[194]. Такая социальная динамика, хотя и в слегка измененном виде, формирует контекст для оставшейся части жизни Дерека.

Он был готов принять участие в борьбе через публичные выступления. Он сообщил общественности новость о своем диагнозе, поставленном ему в 1987 году, в то время, когда другие считали более благоразумным молчание, и после этого постоянно принимал участие в жарких спорах, считая это лучшим способом приблизиться к решению проблемы. Отчасти можно составить представление о его контратаке по статье в Art Monthly за март 1988 года: «Каждый мужчина и каждая женщина, у которых диагностирован вирус, находятся в бегах. На мой взгляд, было бы лучше запретить искусство наряду с другими формами образования, чем лишать детей общей информации. Тогда мы бы знали, в чем заключается настоящая проблема»[195]. Кампания против поправки 28 была проиграна, отчасти и потому, что во время решающего голосования палата лордов была забита «провинциалами» (наследственными пэрами, которые редко посещали парламент), приглашенными специально для того, чтобы обеспечить принятие этого закона. Тем не менее вскоре поднялась другая кампания, теперь уже против другого закона. Это была поправка 25 к Закону об уголовной ответственности, в которой предлагалось предпринимать дискриминационные меры против геев[196]. Дерек был среди наиболее радикально настроенных противников, тесно взаимодействуя с 1990 года с организацией OutRage! («Нет закону!»), вместо того чтобы присоединиться к обществу Stonewall («Обструкция»), выступавшему за ассимиляцию и призывающему к менее конфронтационному подходу. На этой почве Дерек рассорился со многими людьми, в частности с Иэном Маккелленом. Дерек завоевал значительное уважение со стороны многих людей, как геев, так и гетеросексуалов, за его готовность быть активным участником кампании, в то время как другие, такие как Дэвид Хокни, предпочли хранить молчание. Этот спор оказался изнурительным — он не ожидал, что его будут столь поносить и пригвоздят к позорному столбу, — но была и некоторая компенсация в виде солидарности с людьми близких убеждений и преданных делу. В статье в Art Monthly Дерек заявил о своей программе: «Фильмы уже подвергаются „цензуре“ для достижения воображаемого консенсуса ‹…› Теперь наша задача заключается в расширении [консенсуса], с тем чтобы он распространялся на всю жизнь, а не только на ее часть».

Следующим фильмом, над которым Дерек начал работу, стал «Военный реквием» композитора Бенджамина Бриттена. Бриттен положил на музыку стихи о Великой войне Уилфреда Оуэна в 1963 году для первого исполнения в восстановленном соборе в Ковентри, и Дерек работал над фильмом в течение 1988 года, когда отмечалось семидесятилетие окончания этой войны. В дальнейшем Дерек заявлял, что не знает, почему взялся за этот фильм (ему заплатили за него всего £ 10)[197]. «Военный реквием» был больше похож на заказную работу, чем на собственный фильм Дерека, придуманный им самим. К тому же условия контракта требовали от него не вносить никаких изменений в работу Бриттена, которая должна была быть представлена целиком и непрерывно. Дерек был обязан, таким образом, добавить изображения к музыке и словам, которые уже были заданы. Зачем же он тогда за это взялся? Ему нравилась музыка, которую он слушал в процессе долгого и сложного монтажа фильма «Прощание с Англией». Он испытывал уважение к гею-композитору Бриттену. Было составлено соглашение о разделе чистой прибыли. В дополнение к уважительному отношению к материалу, возможно, ему хотелось, чтобы его идентифицировали с высокой культурой (это стремление постоянно повторялось в его работах), особенно после всех оскорблений в адрес гомосексуалов, высказанных главным констеблем Манчестера (Джеймсом Андертоном)[198]. Фильм содержит некоторые блестящие визуальные метафоры и является достижением в части согласования музыки и видеоряда. Он выражает гнев и протест Дерека, который также пронизывает и различные части книги, сопровождающей его выход.

Работая над «Военным реквиемом», Дерек оказался вынужден защищать «Прощание с Англией» от нелепого нападения Нормана Стоуна из The Sunday Times. Стоун старался сделать себе имя в качестве ученого мужа тэтчеризма. Он признался, что не понимает «Прощание с Англией», но тем не менее осуждает его. Его аргументация начиналась с отрицания пессимистического взгляда Дерека на состояние страны и затем продолжилась попыткой эстетического комментария (он сказал, что старые британские фильмы были хороши, потому что у них были начало, середина и конец, а это как раз то, что фильмы «должны» иметь). Несчастный Стоун в некоторой степени оказался козлом отпущения для Дерека, чей ответ появился в той же газете через неделю:

Атака Стоуна противоречива, поскольку она исходит от сторонника правительства, которое исповедует рыночную свободу в экономике, но пока еще не способно свыкнуться со свободой идей ‹…› Мое свидетельство имеет традицию и историю ‹…› мы все видим тот распад, который пронизывает «Прощание с Англией»; он в нашей повседневной жизни, в наших учреждениях и в наших газетах. [Британские фильмы, сделанные для голливудского рынка] питают иллюзии стабильности в нестабильном мире[199].

За несколько лет до этого Дерек рассуждал в одной из своих записных книжек о развлекательном кинопроизводстве в голливудском стиле. Вышла книга «Обучение грезам», превозносившая в терминах, которые больше подошли бы Торговой палате, «новое британское кино». В ней продвигалась идея предполагаемого британского киноренессанса или года британского кино. По мнению автора, Дерек не имел к этому кино никакого отношения. В заметках для выступления против этой книги Дерек размышляет об использовании слова «греза», и мы обнаруживаем стихотворение: «грезы — это личное / их нельзя купить ‹…› Это матрица созидания / созидание — не „прерогатива“ художников / но всех, чей разум работает»[200]. Это еще один пример, в котором поднимается столь близкая сердцу Дерека тема.

В обеих контратаках Дерек демонстрирует способность выйти за пределы условий, созданных людьми, чьи взгляды он атакует. По крайней мере одной из причин, сформировавшей его образ мышления, был интерес к оккультной традиции магии. В одном из интервью в журнале Sounds он пояснил суть этого влияния, указав, что для него особенно ценны работы Джона Ди и Юнга, а не Алистера Кроули (самозваный «Грубиян» с репутацией мага). «Я обнаружил, что вещи, которые я делал бессознательно, которые могли бы показаться довольно-таки бесцельными, на самом деле концентрировались ‹…› это отдаляет от общепринятого взгляда на вещи — это позволяет посмотреть на вещи со стороны». Он посоветовал читателям: «Наслаждайтесь собой так, как только вы можете, потому что вы живете всего раз ‹…› выходите в свет и танцуйте»[201]. Интерес к оккультизму имел для Дерека психологическое значение в широком смысле этого слова.

В 1988 году, не смущаясь отсутствия почвы и огромного количества камней, Дерек всерьез начал разводить свой сад вокруг Хижины Перспективы, посадив девятнадцать сортов роз. Сад имел и метафорическое значение, связанное с его расположением, в частности неподалеку от атомной электростанции. Для случайного посетителя Дангенесс кажется странным и неанглийским, без деревьев, изгородей, стен или газонов. Учитывая близость электростанции, такому посетителю может показаться, что все это, вместе с самой почвой, было взорвано или сгорело в какой-то ядерной аварии. Другими словами, на мгновение кажется, что это современная светская версия Бесплодных земель из мифов о короле Артуре. В конце 1980-х, особенно после аварий в Три-Майл-Айленд в США, Чернобыле в Советском Союзе и проблем, которые ни для кого не являлись секретом, в Уиндскейл (Селлафилд) в Великобритании, ядерная авария или катастрофа стала казаться неизбежной, а не немыслимой. Для человека, ожидающего опасности от атомной промышленности, ландшафт кажется мрачным. При отсутствии видимых следов земли и в присутствии того, что многим показалось бы гигантской нависшей угрозой, разведение Дереком сада кажется триумфально осуществленной демонстративной жизнеутверждающей борьбой с неблагоприятной ситуацией.

Эта борьба получила свое конкретное воплощение и на другом уровне. Это уровень садовых форм, состоящий из мелких элементов, в которых удивительным образом сочетаются и искусственные, и природные части. Такими элементами стали и разные найденные объекты, которые сами по себе являлись частью окружающего ландшафта, помещенные рядом с растениями. В этих найденных объектах и вещах большинство людей не увидели бы никакой красоты или бы посчитали, что они уже не представляют никакой ценности. Они привносят коннотацию коллажа, ар-брюта или арте повера, сада, разбитого «Аутсайдером»[202]. Среди них можно найти поросшее ракушками ржавое железо (например, старую мотыгу), использованное из-за треугольной формы, подходящего красно-коричневого цвета, исторической ценности, и еще потому, что оно, как и многие растения, принадлежали этому месту. Треугольные вершины и вертикальные элементы помогают интегрировать сад с электрическими пилонами, которые видны в отдалении. Галька с отверстиями или скелеты крабов насажены на палки из плавника, чтобы обеспечить дополнительные вертикали, столь необходимые горизонтальному пространству Несса, но именно антропогенные элементы обеспечивают другие запоминающиеся формы. Пружины; цепи, уложенные по кругу вокруг столбов; выпуклые металлические бакены и буи; покореженные банки из-под машинного масла; десятидюймовые шипы; пробковые поплавки; обод колеса; зубцы старой вилки; чугунная ложка; колесо-скобка; бур и другие неописуемые металлические предметы, подходящие по плотности, весу, цвету и форме. Какое-то время в саду находилась даже гигантская гипсовая нога, спасенная Дереком из комнаты для работы с гипсом в Слейде[203]. Дерек отдавал предпочтение дереву и металлу. Такие реликвии коммерческого рыболовства и военной обороны, собранные в саду, концентрировали в себе культурное послание окружающей местности, а также интегрировали сад с его окружением. Дерек, как правило, не использовал пластиковые объекты, которых было довольно много выброшено морем на пляж и которые несли другой вид культурного послания, но его сосед Брайан Йел применял их, чтобы сделать пластиковый сад, непосредственно подражая Дереку. Соприкосновение цветов и форм, полученных в результате этой деятельности вокруг Хижины Перспективы хорошо видно на фотографиях Говарда Сули[204].

Растения завершают формальный уровень и предоставляют другую половину уравнения для каждой из функций, а также являются независимым элементом, что, возможно, даже более важно. Именно в этой области Говард Сули стал подлинным соавтором сада после 1991 года[205]. Здесь, как мы видели в первой главе, Дереку пришлось импровизировать и адаптироваться к окружающей среде, так же, как и его растениям. Некоторые местные растения стали фаворитами в саду, в частности катран приморский или морская капуста (вместе с ее декоративной разновидностью катраном сердцелистным, гигантской морской капустой). В своих работах Дерек описывает различные стадии роста, через которые эти растения проходят в течение года, как это показано на фотографиях Сули: фиолетовые весенние побеги, тусклая летняя листва, цветы, как облачка на длинных черешках, поднимающихся значительно выше листьев, и затем бледно-зеленые семена. Каждый этап жизненного цикла растения вносил свой вклад в сад и влиял на цвет, форму и глубину пространства. В то время морская капуста, как правило, не расматривалась как садовое растение, поэтому можно сказать, что в этом отношении Дерек сделал подлинное открытие. Он также заметил, что в Нессе растет истинный паразит, повилика, и посадил сантолину, фенхель, лаванду, розмарин, ирисы, очиток, красную заячью капусту, руту, желтофиоль, и у задней двери — смоковницу. Рогатый желтый мак и синий воловик пришли в сад из Несса, как и бузина, и темно-зеленые дрок и ракитник, оба с ярко-желтыми цветками.

Хижина Перспективы, деталь сада, 2010

Дом, окрашенный в черный цвет с насыщенной желтой окантовкой, стоит посреди сада. Он интегрирован с садом не только видом, который обеспечивается из его окон, но и другим совершенно неожиданным образом. На черной наружной южной стене дома написан черными буквами сокращенный вариант стихотворения «К восходящему солнцу» поэта семнадцатого века Джона Донна. Эти деревянные буквы, исполненные изящным почерком, прикреплены к стене так, чтобы они отбрасывали тень на окружающую черную краску и стихотворение можно было бы прочитать:

Ты нам велишь вставать? Что за причина?

Ужель влюбленным

Жить по твоим резонам и законам?

Прочь, прочь отсюда, старый дурачина!

Ступай, детишкам проповедуй в школе,

Усаживай портного за работу,

Селян сутулых торопи на поле,

Напоминай придворным про охоту;

А у любви нет ни часов, ни дней —

И нет нужды размениваться ей!

‹…›

Ты, Солнце, в долгих странствиях устало,

Так радуйся, что зришь на этом ложе

Весь мир: тебе заботы меньше стало,

Согреешь нас — и мир согреешь тоже.

Забудь иные сферы и пути:

Для нас одних вращайся и свети![206]

Стихотворение вполне подходит к дому в Дангенессе, который Дерек считал самым солнечным местом Британии. В произведении также описываются солнечные лучи, прорывающиеся в дом, чтобы побеспокоить любовников, чьим святилищем он стал; таким образом: стихотворение концептуально интегрирует Хижину Перспективы с окружающим миром. Внутри хижины есть другие элементы, усиливающие интеграцию внешнего и внутреннего пространства: в двери комнат врезаны небольшие стеклянные окна; в дверь спальни врезана картина с изображением папоротников, в то время как на двери в кабинет написано стихотворение Дерека «Я иду по этому саду…»

Сад вокруг Хижины Перспективы (катран приморский, катран сердцелистный, шиповник французский, бузина, ирис, хрен и другие растения), вид из окна кухни, 2010

Создание сада происходило на ощупь, особенно при подборе растений, которые могли бы пережить специфические условия и которые нельзя так просто купить в обычных питомниках и садовых центрах. В книге «Современная природа» Дерек описывает свою деятельность как садовода и используемые растения и указывает, что с 1990 года он начал «изменять сад, отдавая преимущество дикорастущим растениям, которые растут в Дангенессе: капусте, валериане, маргариткам»[207]. К третьей странице книги он упомянул двадцать пять садовых и пятнадцать диких растений Несса, которые легли в основу его сада. Книга представлена в виде дневника, литературная форма которого предполагает непосредственность опыта, записанного практически без редактирования. Помимо того что книга является вкладом в литературу о садоводстве, и уже поэтому способна заинтересовать большую аудиторию садоводов-любителей, она представляет собой прекрасный образец нового природоописания, определение, которое более пятнадцати лет назад популяризировал журнал Granta. Дерек ярко и запоминающе описывает Несс, его особенности, его растительность, его огни, цветы и погоду, феномен его жителей и, таким образом, добавляет новую вариацию к давней традиции британских топографических литературных произведений.

Одной из тем книг является память, и это подтверждает утверждение Дерека в его книге «На рожон», что «прошлое присутствует в настоящем»[208]. Там есть удивительный портрет его отца. Несмотря на форму спонтанного дневника, автор вставляет автобиографические эпизоды в хронологической последовательности. Есть также много откровенных описаний сексуальной активности, разбавляющих дневник садовода дополнительной составляющей, стремящейся передать реалии квир-жизни. В одной из частей выражены сомнения по поводу своей жизни и творчества, которые приводят Дерека к мысли о смерти друзей и отсутствии квир-автобиографий. Думая о СПИДе, Дерек сопоставляет эти мысли со временем, проведенным в школе Кэнфорд, — и ассоциацией, связывающей эти темы, является отчаяние[209]. Но, несмотря на неизбежную мрачность, связанную с болезнью, через все автобиографические мысли книги отчетливо проходит чувство юмора. Жаркая ночь в гей-клубе «Небеса» превращается в своего рода ад (с. 83.); Дерек описывает свой внешний вид следующим образом: «алые глаза, уши летучей мыши, цвет лица, как у сморщенного конского каштана» (с. 233). Во второй половине книги есть печальные фрагменты об обострении болезни, которое сопровождало большую часть 1990 года: «Я не хочу умирать ‹…› еще. Я хотел бы увидеть свой сад через несколько лет» (с. 310).

Несмотря на лихорадку, потерю веса, истощение, зуд и сыпь, туберкулез, обострение болезни, которое потребовало долгой госпитализации, Дерек не умер в 1990-м и, после выздоровления, в 1991–1992 годах написал серию красивых картин, пейзажей серии «Дангенесс». Он кладет краску толстыми мазками, энергично работая с поверхностью, включая растушевку из нижнего левого угла в правый верхний сломанной отверткой. Когда работы были выставлены в Фолкстоне в 2001 году, краска в некоторых местах все еще оставалась липкой, так густо она была нанесена[210]. Детали в этих картинах поглощают, поверхности — сочные и захватывающие. Из-за их яркости, источающей мерцающий цвет, на первый взгляд работы кажутся дикими и абстрактными. Может быть, Дангенесс и на самом деле такой глубокий синий, такой красный, как кровь? Необходимо учесть, что эти картины датируются периодом сразу после двух лет английской «великой жары»[211] (1989 и 1990), когда температура резко возросла, воды стало мало, деревья поникли и все сгорало под солнцем. Возможно, атмосфера горения и мерцание на картинах — это ответ. В любом случае в этом пейзаже много цвета, в том числе ярко-красная заячья капуста в саду Дерека и синее-синее море. Дерек преувеличил цвет не больше, чем это сделал Ван Гог для юга Франции, и в этой серии отчетливо видна его любовь к этому месту. «Мое сердце раздувается», писал он, когда начал рисовать первые картины, «бросается в красное и золотое, плавает в лазурном, тонет в кобальте и прячется в глубоком серовато-зеленом цвете печали». На следующий день в Королевской академии, он видел «Брака и Вламинка, моих любимых фовистов с фиолетовыми и сиреневыми небесами. Назад к мольберту в Хижине»[212].

Эти картины, возможно, до сих пор кажутся, удивительно абстрактными, особенно если сравнить их с натуралистическими рисунками Брайана Йела, изображающими какой-то один элемент (маяк или желтый самолет), или импрессионистскими полотнами художника Дерека Хеджкока с рыболовецкими судами и дикими цветами Дангенесса. Из всей серии в качестве примера можно выбрать какую-то одну картину. И все же, если мы сравним ее с фотографией ракитника, растущего недалеко от сада Хижины Перспективы (темно-зеленый ракитник, на котором растет розовая повилика), то вдруг становится очевидным, что картина почти совершенно не абстрактна. Вместо этого мы можем воспринять ее как правильное впечатление: удивительно натуралистическое изображение небольшого кусочка пейзажа в Дангенессе. Как записал Дерек, в его саду были «алое и голубое ‹…› яркий огонь на ветру»[213]. На нескольких картинах Дангенесс изображен в ночное или в вечернее время на фоне проплывающей на заднем плане освещенной электростанции.

Дангенесский пейзаж (одна из картин серии) 1991–1992, масло на холсте

Сад Хижины Перспективы отчасти представляет Дангенесс, а сам он представлен своим создателем различными способами: в книгах (включая две изданных посмертно), в фотографиях Сули, в серии картин. К ним следует добавить фильм «Сад» (1990).

В этом фильме Дерек показывает историю Христа как историю гей-пары. Другими словами, он использует миф о Христе, чтобы драматизировать мученичество представителей его сексуальной ориентации. Во время работы над «Военным реквиемом» одной из мишеней Дерека была христианская церковь. Он написал в книге, сопровождавшей выход фильма, «в своем сердце я посвящаю фильм о „Военном реквиеме“ всем тем, кто, как и я, изгнан из христианского мира. Моим друзьям, которые умирают в моральной атмосфере, созданной церковью, лишенной сочувствия»[214]. В его следующем фильме «Сад» христианство рассматривается непосредственно, и в роли Христа показана гей-пара, чтобы перенести моральное сострадание к жизни Христа на жизнь геев. Начало этого процесса было заложено еще в «Военном реквиеме», в частности в триумфальном использовании «Воскресения Христа» Пьеро делла Франческо. Многие из нападок, которым в течение 1980-х подвергся лично Дерек и гомосексуальность в целом, были предприняты во имя христианского бога воинствующими христианами. Сад отбирает у них историю Христа и передает ее квир-сообществу.

Повилика — паразит, растущий на ракитнике в Дангенессе

Мифу о Христе посвящена основная часть фильма, но не весь фильм; много экранного времени уделяется видам Дангенесса и сада, который и дал фильму название. При создании «Сада» Дерек столкнулся с проблемами различного характера, которые оставили свой след в фильме. Дерек хотел сделать еще одну картину, снятую на Super 8, но вместо этого продюсеры заставили его использовать 16-миллиметровое оборудование, которое, будучи более громоздким, требует наличия съемочной группы. Дерек жаловался на это в «Современной природе»: «везде вопиющие недостатки <… > 16-миллиметровая пленка ужасна, никакого резонанса»[215]. Определенные проблемы вызвала и концепция. В окончательной версии слишком много нарратива, связанного с Христом, и не хватает пейзажей. Пейзажные последовательности, снятые в основном в режиме Super 8, невыразимо прекрасны, и повествование о Христе кажется на их фоне слепленным на скорую руку. Я бы с удовольствием променял сцены со стариками в тогах, которые мучают Христа, на дополнительные западающие в память виды Дангенесса.

Дерек был болен на протяжении большей части периода монтажа фильма (а для этой картины, как и для всех его работ, монтаж был самым важным процессом, в течение которого фильм сводился в единое целое). Ему было трудно сконцентрироваться. Из его записи в «Современной природе» от декабря 1989 года можно понять, что его личный метод кинопроизводства (заключающийся в визуальной и концептуальной импровизации) дошел в этом фильме до предела[216]. Кадры с актрисой, которую мы видим под песню Think Pink, были сняты на следующий день после того, как Дерек услышал о ней. Накануне съемок он все еще не выбрал актера на роль Христа, и поэтому уговорил Кита (Кевина) Коллинза и Джонни Миллса сыграть гомосексуальную пару. Во время съемок он понял, что не знает, что они должны делать, поэтому заказал ванну, куда их и поместил. Надо честно признать, что эта пара неподготовленных актеров, второпях собранных вместе, не в состоянии оживить фильм психологически убедительным изображением любящей пары. В их защиту можно сказать, что играть намного легче, если ты получаешь несколько строк, в которых написано, что ты должен сказать или хотя бы сделать. Дерек обнаружил уже после начала съемок, что импровизировать с куда более статичным 16-миллиметровым оборудованием намного сложнее. За исключением «Блю», радикальная экспериментальность которого была совершенно иного рода, все последующие фильмы Дерека будут сняты по написанному сценарию и в более ортодоксальной манере.

«Сад», 1990

Получившийся фильм тем не менее, помимо описанных недостатков, имеет и большие достоинства. В нем выделяются пейзажные последовательности. Коллинз утверждает, что фильм является поистине первым в кинематографии, где бы хромакей использовался с Super 8. И, в частности, фильм концентрирует творческую энергию в саду, который становится местом, где живет воображение и откуда оно постигает мир. Именно в нем ближе к концу фильма мы видим Дерека, пишущего в своем блокноте и затем закрывающего его: в блокноте, как мы понимаем, содержится фильм, который мы смотрим. Сад расположен в Дангенессе, сцены вокруг сада сняты у Слуховой стены в Грэйстоне; все объединено пространством, находящимся в центре фильма. Фильм отсылает к мифическим местам, садам Гефсимании и Эдема, но настоящий материальный сад — это тот, где мы видим Дерека за работой и придумыванием фильма, а также участием в съемках, поскольку он показан в нем, так что, воображая фильм, Дерек превращает этот процесс в его часть: эта медитация о творчестве сосредоточена в саду. Сад является реальным и практическим пространством созидания: фильм пытается напомнить нам о его мультисенсорном и эмпирическом характере кадрами, в которых Дерек работает, сажает, поливает, загорает в лучах солнца.

Глава 8

Снимая пьесы, рисуя слова, борясь с болезнью

1990 год стал катастрофическим для здоровья Дерека. Его четыре раза помещали в больницу: в марте-апреле из-за туберкулеза печени; в мае-июне — из-за пневмоцистной пневмонии, которая является ранним признаком СПИДа. Токсоплазмоз поразил его зрение в июле-августе, а в сентябре он вернулся в больницу с аппендицитом. Он выжил, но решил принимать спорный препарат зидовудин, хотя и в меньших дозах, чем те угрожающие количества, которые ранее прописывались пациентам. Возможно, в результате действия этого препарата его здоровье на два года улучшилось, хотя у него уже никогда не было той энергии, как до 1990 года. Начиная с этого момента характер его жизни изменился, поскольку болезнь, хотя и сдерживаемая, все же продвигалась вперед, являясь источником постоянной тревоги, истощая силы и энергию. Все больше и больше болезнь становится темой произведений Дерека: книг, живописи и, наконец, фильма.

Следующий фильм Дерека, «Эдуард II» (1991), снятый после «Сада», выдвигает на первый план вопросы, связанные с постановкой пьес в кино. Однажды Дерек собирался написать книгу о взаимосвязи между кино и театром, но отказался от этой идеи[217]. Он был очень хорошо подготовлен, чтобы понимать, с каким букетом трудностей придется столкнуться кинематографисту, решившемуся на такое предприятие. Его учеба на отделении театрального дизайна в Слейде дала ему глубокое понимание того, как символика театра проявляется через стратегию дизайна, и это понимание было усилено и дополнено в результате четырнадцати театральных постановок, над которыми он работал за прошедшее время (в том числе в области оперы и балета). В 1978–1979 годах он снял фильм по пьесе Шекспира «Буря» (1612). Теперь он обратился к пьесе Кристофера Марло «Эдуард II» (1592).

Перед тем как перейти к этому фильму, было бы целесообразно хотя бы в общем рассмотреть некоторые проблемы, присущие экранизации пьес. Этот вопрос настолько сложен, что в рамках текущего формата его подробное обсуждение не представляется возможным, однако все же можно выдвинуть три основных положения. Первое заключается в том, что успех «живых» постановок пьес не зависит от реализма или натурализма. Мадам де Сталь поняла это еще в 1810 году:

Пусть мы и соглашаемся верить, что актеры, отделенные от нас несколькими досками, являются греческими героями, погибшими три тысячи лет назад, но, безусловно, то, что мы называем иллюзией, заключается совсем не в вере в то, что видимое нами существует на самом деле: трагедия может казаться правдой только из-за эмоций, которые она в нас вызывает[218].

Таким образом, хотя все это и происходит в режиме реального времени и действующих лиц играют реальные люди, в пространстве, совмещенном с реальным пространством аудитории, театральная постановка, по сути, не является реалистичной в том отношении, как она работает. Пьеса зависит от эмоций, которые она порождает, а ее постановка работает в режиме по своей сути символическом. В книге Питера Брука «Пустое пространство» (1968), оказавшей большое влияние на Дерека в первый год его профессиональной деятельности, повторяются эти же идеи и обсуждаются символические методы театра и их соотношение с иллюзорным реализмом. Таким образом, театр настолько символичен, что над любым элементом реализма должны тщательно и кропотливо работать постановщики, сценографы и продюсеры.

Второе положение касается фильма. Традиционный художественный фильм, в отличие от пьес в театре, воплощает в себе жажду реализма или натурализма. Возможно, нам так кажется из-за того, что фильм основан на фотографии, но в большей степени реализм фильма является обычным способом представления, над которым трудятся целые бригады техников. Это настолько общепринято, что является неотъемлемой частью ортодоксального производства художественных фильмов. Каждые несколько лет новое изобретение (улучшенный звук, цифровые спецэффекты) используется для повышения реализма фильма.

Третье положение: в результате стремления художественного фильма к реализму он пытается уничтожить экранизируемую пьесу. Пьеса по определению может жить только через свою символику и эмоции. Реализм фильма, в который вложены значительные средства, перекрывает символику пьесы. «Беспокойное сердце» Дэвида Хэра (1978, снят в 1985 году) или «Любители истории» Алана Беннетта (2004, снят в 2006 году) являются хорошими примерами поистине выдающихся пьес, на основе которых были созданы посредственные фильмы, и не из-за того, что их снимали бездарные режиссеры (в последнем случае сценарист, режиссер и актеры были теми же, что и в театре), а просто из-за того, что не было предпринято никаких специальных попыток, чтобы превратить пьесу в художественный фильм. «Любители истории» — превосходная пьеса и посредственный фильм, просто потому что ее театральные качества не попытались сохранить в новой среде. Лучшие части картины — те, в которых мальчики играют: то есть когда они играют в классной комнате без другого реквизита, костюмов и декораций, как и финалы фильмов «Вперед, путешественник» и «Короткая встреча», и эти моменты — чисто театральные, в которых успешно драматизированы совершенно разные человеческие дилеммы.

Дерек столкнулся с опасностью, которую несет натуралистический фильм, разрушающий символический театр, во время работы над своим третьим художественным фильмом, «Бурей», когда ему не были еще доступны какие-либо другие модели, кроме ортодоксального студийного кинопроизводства. «Для „Бури“ нужен островок ума, который открывался бы загадочно, как китайские шкатулки, абстрактный пейзаж, такой, чтобы утонченное поэтическое описание, полное звуков и сладостных эфиров, не было бы уничтожено лагуной Мартини ‹…› Я старался плыть так далеко от тропического реализма, как это только было возможно»[219]. В программке для показа «Бури» на Лондонском кинофестивале в 1979 году Дерек сделал более обобщенные замечания: «Я всегда чувствовал, что Шекспир довольно плохо переносится на экран. Существует большой разрыв между искусственностью сценических условностей и натурализмом съемочной площадки».

Вопрос повторился двенадцать лет спустя для «Эдуарда II»: как снять пьесу, не разрушая ее? Несмотря на то что условия съемок менялись (Channel Four начал давать деньги на телефильмы, и компания BBC Films, которая оплатила производство «Эдуарда II», была готова увеличить финансирование на художественные фильмы), вариантов, как экранизировать пьесу, оставалось по-прежнему немного. Как и в прошлый раз, Дерек, конечно же, не рассматривал возможность просто заснять на пленку театральную постановку. Он хотел превратить пьесу в фильм, отдавая должное тому, что это пьеса, и сохранив кое-что из эстетики, ценностей и методов воздействия пьесы.

Одним из способов сохранить эти качества было решение доверить актерам самим выбирать, как играть, вместо того чтобы навязывать свои инструкции, неизбежно сопряженные с той фрагментацией и сменой кадров из-за требований монтажа, которая обычно имеет место для художественного фильма. Например, радостное воссоединение Эдуарда и Гавестона по возвращении последнего из ссылки снято со среднего расстояния одной статичной камерой и одним кадром. В то время как король ждет, играет струнный квартет; напряжение Эдуарда говорит музыкантам о том, что нужно сменить мелодию; Гавестон появляется и пара исполняет глупый радостный танец, смеясь и спотыкаясь.

Другой способ сохранить некоторый аромат театральных ценностей касается сценографии. Как можно сделать отсылку к театральной сцене? Во время съемок обычного художественного фильма съемочная группа может отправиться в Кале, полдня искать подходящий средневековый перекресток, арендовать его на полдня, и снять Гавестона, недовольно развалившегося на нем. В качестве альтернативы для съемок этой сцены могут быть использованы тщательно воссозданные плотниками и дизайнерами декорации. Вместо этого Дерек поместил актера на одиноком камне на черном ночном фоне и поливал его дождем, пока тот выл, как несчастное животное. Как в сцене воссоединения, так и в этой сцене, Дерек принес в жертву более амбициозной цели историческую точность, а также местный колорит и детали изображаемого периода. Обе сцены работают хорошо, потому что они передают чувства, сопровождающие человеческие дилеммы, — именно то, что мадам де Сталь идентифицировала как драматический элемент.

Как еще можно снять пьесу? В случае Дерека можно быть уверенным, что в фильме появятся и другие разновидности специфичного для театральных постановок символизма. В одной сцене, снятой одной камерой непрерывным кадром, Изабелла и Мортимер идут, разговаривая, с одной (левой) стороны декораций к выходу, расположенному справа и сзади, в таком темпе, чтобы они как раз успели произнести свои реплики. В другом кадре егерь ведет гончих вдоль всех декораций на заднем плане. Мы понимаем, что они находятся внутри студийных декораций, но вместе с тем появляются два символических значения: цирка (где животные выступают в театральном представлении в определенном порядке) и наружных съемок. Эти два примера показывают, как сохранить дух театрального представления в фильме. Нужно также избегать, насколько возможно, старой и замшелой грамматики фильма (план / обратный план, субъективный монтаж и т. д.). Дерек напечатал на листе, не имеющем даты, под названием «Изнеможение»: «Боже. Я ненавижу художественные фильмы, они такие предсказуемые, с до смерти заезженными историями, с картинкой, которая опять совершенна, актерская игра, превращенная в тупость совершенства»[220]. Здесь Дерек выступает против стереотипного характера художественного фильма. Вместо этого в «Эдуарде II» он позволил театральным методам повлиять на фильм. Питер Брук обсуждает «эффект отчуждения» по Брехту, как приглашение зрителя вынести собственное суждение. Использование в театральных представлениях таких схем, которые опасно прерывают плавное раскрытие сюжета, не ограничивается только Брехтом (хотя в его работах они доходят до экстремума): «каждый разрыв — это тонкая провокация и призыв к мысли»[221].

Конечно, этими схемами можно объяснить многие повторяющиеся особенности фильмов Дерека, но что практически все критики того времени не могли расшифровать, так это использование анахронизмов. В «Караваджо», когда банкир семнадцатого века держит карманный калькулятор, Дерек пытается не рассмешить нас, а заставить задуматься о параллелях между прошлым и настоящим — его интерес заключается в интерпретации прошлого. В «Эдуарде II», фильме, который Дерек, по крайней мере отчасти, рассматривал как вклад в текущую борьбу за права сексуальных меньшинств, он использовал многочисленные анахронизмы не столько для того, чтобы решить вопрос об интерпретации прошлого, сколько желая заручиться поддержкой короля Эдуарда, Марло и его пьесы в современной борьбе. Другими словами, анахронизмы предлагают зрителям подумать о текущем тяжелом положении геев, сравнив его с трактовкой ренессансным драматургом-геем образа средневекового гея-короля. Схема отчуждения не позволяет зрителям смотреть в «состоянии анестезии и лишенной критицизма веры»[222] — и это именно то состояние, для достижения которого традиционная киноиндустрия затрачивает огромные ресурсы.

Дерек постоянно жаловался на небольшие бюджеты своих фильмов, но, возможно, экономические ограничения способствовали его креативности. В обычных художественных фильмах бюджет достаточно велик, чтобы снимать в натуралистическом/реалистическом режиме без больших проблем, и этот предсказуемый способ работы может разрушить символические ценности. Брук обсуждает «грубый театр», который, лишившись огромных финансовых средств, импровизирует: «чтобы изобразить битву, бьют в ведро, мука используется, чтобы показать побелевшие от страха лица»[223]. Другими словами, ограниченный бюджет обеспечивает импровизацию, стимулирует творчество и тем самым склоняет к более символическим решениям. Именно так Дерек и создал магические эффекты в «Буре»; по крайней мере один из них по технологии относится к девятнадцатому веку: когда Ариэль, ярко освещенный вне поля зрения камеры, отражается в зеркале, размещенном в затемненном углу, так что кажется, будто он висит в воздухе над головой Просперо. В «Эдуарде II» к тому же ряду можно, вероятно, отнести постановку гражданской войны, демонстрирующую большую экономию средств: чтобы ее изобразить, используются карта, голая лампочка, шинели и походное обмундирование, а не большое количество статистов, бегающих по полям среди взрывов. Символически сложную финальную сцену, в которой взлохмаченный Мортимер и Изабелла с побелевшими лицами заперты в клетке, в то время как ребенок, Эдуард III, с помадой на губах и серьгами в ушах, триумфально танцует на крыше клетки «Танец Феи Драже», тоже можно квалифицировать как часть «грубого театра».

Крайняя экономия проявляется в «Эдуарде II» и посредством символических ссылок. Ярким примером этого может служить сцена подчеркнутого насилия, в которой Эдуард и Спенсер жестоко убивают повешенного на туше быка солдата / полицейского, убившего Гавестона. Эта туша одновременно оммаж к картине Рембрандта «Освежеванный бык» (1655), и работе Фрэнсиса Бэкона, который неоднократно использовал образ Рембрандта, в том числе и в «Живописи» (1946).

Можно возразить, что Дереку не удалось поднять уровень актеров, произносящих реплики; говоря другими словами, стоявшая перед актерами задача — заставить работать текст — не была выполнена[224]. Учитывая, что пьеса была написана изобретателем красноречивой речи и широкого диапазона белого стиха, «мощным стихом Марло», это серьезное основание для критики. Аналогичное замечание было сделано и в отношении «Бури» ученым Фрэнком Кермоудом[225]. Тем не менее, за исключением этого нюанса, «Эдуард II» устанавливает международный стандарт в отношении того, как снимать пьесу. Он получил награды на кинофестивалях в Венеции и Амстердаме и был почти повсеместно одобрен критиками.

Съемки «Эдуарда II» проходили в феврале-марте 1991 года, и фильм был показан на фестивалях в Эдинбурге и Венеции в конце лета того же года, премьера состоялась немного позже в Лондоне, а в марте 1992 года фильм был показан в США. На протяжении всего 1991 года Дерек был занят. Он поддерживал недавно сформированную агитационную группу OutRage! участвовал в демонстрациях и гей-парадах (выступая, среди прочего, за снижение возраста согласия для гомосексуальных пар до шестнадцати лет и требуя общественного признания). Сотрудничество с OutRage! повлияло как на фильм, так и на книгу, сопровождавшую его выход, «Квир Эдуард II». В начале 1991 года Дерек встретил Говарда Сули, который стал его помощником в разведении сада вокруг Хижины Перспективы, где Дерек также начал держать пчел. Была опубликована «Современная природа», получившая доброжелательные отзывы одних критиков и осужденная другими. Дерек работал над сценариями для проектов, которым так и не суждено было сбыться («Блаженство», «Анютины глазки»). В период с октября и до Рождества он написал книгу, где выражал свое личное мнение о положении геев начиная с 1940-х и до настоящего момента, неизбежно неполное, но в то же время и очень цепляющее: «На свой собственный риск: Завет святого». Его книга оказывает большое воздействие на читателя и пронизана сильными чувствами, вызванными несправедливостью, с которой люди относятся друг к другу.

Его деятельность, связанная с движением в защиту прав сексуальных меньшинств, привела к дружеским отношениям с группой единомышленников-интеллектуалов, таких как Питер Тэтчелл, Алан Бек, Николас де Йонг, Саймон Уотни и Сара Грэм, что способствовало высокому уровню умственной стимуляции. Продолжались демонстрации, парады и жизнь в качестве общественного деятеля.

«Грубый театр»: «Эдуард II» (1991)

В 1989 году Дерек поставил инсталляцию, посвященную проблемам сексуальных меньшинств в центре «Третий глаз» в Глазго. В ней присутствовали объекты, покрытые смолой и перьями, издания-однодневки, в том числе с гей-эротикой и газетной гомофобией, а в ее центральной части располагались двое мужчин в постели за занавесом из колючей проволоки. Художественная галерея Манчестера предложила устроить его персональную выставку в мае-июне 1992 года. Дерек одолжил мастерскую и помощника у Ричарда Салмона и написал ряд крупных красочных картин: серия «Квир». Одна из них, представляющая собой хороший образец серии «Морфий», была приобретена художественным советом (в настоящее время выставлена в библиотеке Университетского колледжа искусств, Борнмут). Она состоит из масляной краски, толстым слоем нанесенной на поверхность, образованную несколькими копиями одной из желтых газет, напечатавшей гомофобную передовицу. Пресса заклеймила одного молодого актера из-за его сексуальной ориентации. В ответ Дерек оштукатурил поверхность толстым слоем краски (возможно, отчасти это было необходимо, чтобы краска держалась на гладкой поверхности) и вырезал в краске в случайном порядке метки: особенно интенсивно — слева от центра. Передовица была эффективно спрятана под слоем краски за исключением заголовка, «Буря, которая разразилась, когда парень из Ист-Энда выплеснул всю эту мерзость на телевидении». В свою очередь, заголовок и газеты были испачканы черной краской, иногда довольно сухой, но толстой, нанесенной различными инструментами. Процарапанное слово, МОРФИН, тянется через всю работу, над вторым словом МОРФИЙ, нарисованным пальцем желтой краской поверх мокрой черной, нанесенной, в свою очередь, на более тонкий слой красного цвета. Желтая краска едва видна, давление пальца стерло все слои краски вплоть до тонкого мазка, под которым видна фактура холста подложки. В другом месте толстые капли краски выступают из поверхности, очевидно, положенные сердито и поспешно. Лицемерие газеты становится лишь более очевидным благодаря словам «Красный нос. Спец. выпуск» (призыв к благотворительности) рядом с баннером газеты.

«Морфий», 1992, холст, масло, 251,5 × 179 см

На сленге морфин означает «аморфный», в то время как морфий — «обезболивающее». Краска Дерека уничтожила ненависть на странице газеты. Конечно, на самом деле все сложнее. Как мы можем заметить, вообще говоря, гомофобия до сих пор еще не вышла из употребления. В нижней части работы — как можно дальше от заголовка — Дерек позволяет проявиться небольшой фотографии молодого человека, против которого была обращена эта заметка, словно бы выражая уважение к его человечности и товарищескую поддержку в выпавших на его долю трудностях. В таких работах, как эта, эстетика Дерека превращается в этику.

И в ней был огромный гнев. В июле он создал работу, «40 % британских женщин», используя заметку в газете о женщине, которая обвинила молодого человека в том, что он заразил ее СПИДом во время незащищенного анального секса. Казалось, газета особенно подчеркивала то, что это произошло во время гетеросексуального контакта, словно СПИД должен был быть ограничен в рамках гетто квиров, где его можно игнорировать. Подзаголовок гласил: «Он называл это любовью ‹…› Но я называю это убийством». Дерек написал желтой/оранжевой краской поверх копии этой истории:

СОДОМИЯ НАТУРАЛЫ

ВОТ НОВОСТЬ ДЛЯ ВАС,

40 % БРИТАНСКИХ ЖЕНЩИН

ЗАСУНЬТЕ СЕБЕ В ЗАДНИЦУ

ВЫ НАЗЫВАЕТЕ ЭТО УБИЙСТВОМ

А Я НАЗЫВАЮ ЭТО ЛЮБОВЬЮ

РАСПРОСТРАНЯЙТЕ ЧУМУ

Убийство, конечно же, преступление, которое наказывается пожизненным заключением. Несомненно, многое зависит от того, знал ли носитель ВИЧ о том, что он был заражен, но, если оставить это в стороне, в голову приходит много вопросов. Может ли быть занятие любовью классифицировано как преступление? Должны ли люди быть отправлены в тюрьму или пригвождены к позорному столбу бульварной прессы за акт любовных ласк? Дерек написал в дневнике: «охота на ведьм в желтой прессе; и в данном случае рехнувшаяся член парламента от лейбористов — Клэр Шорт сказала, что его имя должно быть опубликовано, а как там насчет конфиденциальности? Едва ли это слова мудрости или утешения»[226]. Если люди должны быть отправлены в тюрьму за то, что они являются носителями ВИЧ, то почему бы не за сифилис? Является ли определяющим фактором состояние медицинской науки в отношении этих двух заболеваний? Эпоха, когда гомосексуальность считалась как болезнью, так и преступлением, за которое могли отправить в тюрьму, замаячила, словно призрак из прошлого. Гневные слова, написанные поперек работы, абсолютно бескомпромиссны, а последняя строка кажется еще и безответственной. Действительно ли Дерек, страдающий от СПИДа, призывал, чтобы чума распространилась в гетеросексуальном обществе через анальный секс с женщинами? Размышляя над некоторыми отзывами о выставке «Квир», Дерек писал в январе 1993 года: «в один прекрасный день люди поймут, что эти картины — больше чем истерика, и увидят влагу моих слез»[227].

Вскоре после этого инцидента Дерек отправился в галерею Тейт и увидел инсталляцию Ричарда Гамильтона «Больница» — «больничную кровать с телевизором, по которому г-жа Т. ведет партийную политическую передачу»[228]. В другой картине в серии «Квир», «Распространяй чуму», содержится масса слов. Многие из них неразборчивы или стерты — на некоторых видны только буква или две, — но можно понять, что была написана фраза: «Милые 16-летние порочные мальчики-квир из Сохо зараженные СПИДом Отмщение Кровью распространяют ту же самую чуму». («Ту же самую» — единственная видимая часть первоначальной заметки в бульварной газете.) Так что кризис вокруг СПИДа разжигался с помощью средств массовой информации среди хаоса враждебных и противоречивых слов и аргументов, а не рассматривался в рациональном ключе. То, что выставка была в Манчестере, должно было быть особенно приятным для Дерека, поскольку главный констебль этого города был печально известен из-за своей речи, направленной против геев.

В самом начале 1992 года кожу лица Дерека поразил контагиозный моллюск, и его нужно было сжигать через регулярные промежутки времени жидким азотом. Его здоровье продолжало быть хрупким, но относительно стабильным, пока цитомегаловирусная инфекция не поразила зрение в августе, что привело к нескольким беспокойным неделям и потере зрения в правом глазу, прежде чем ситуация стабилизировалась, но поле зрения Дерека уменьшилось, справа, где раньше было изображение, появилась странная пустота. Тем не менее ему удалось восстановиться достаточно хорошо, чтобы продолжить работу. Три записи из дневника 1992 года дают представление о тех ощущениях, которые Дерек испытывал накануне своего последнего периода: «Ужасное опустошение, вызванное СПИДом, лишило всех иллюзий и способности бороться» (5 июня); «Я сидел у входной двери [Хижины Перспективы], веяло пряным запахом гвоздик, это идиллия: и в Аркадии тоже я. Я так влюблен в это место, пожалуйста, Боже, я хочу увидеть еще один год» (6 июня); «Солнце село за башней лиддовской церкви в розовом и фиолетовом блеске, и облака окрасились в индиго при полной луне, которая плыла через них в ночи» (12 июня)[229]. Эти записи демонстрируют социально-культурный кризис, очень пессимистические опасения по поводу своего здоровья и продолжающееся удовольствие от великолепных зрелищ, которые предоставляет природа.

Заказ на создание фильма «Витгенштейн» поступил Дереку в 1992 году. Компания Bandung Тарика Али хотела снять серию фильмов о философах для Channel Four. Сценарий для одного из них, про Людвига Витгенштейна (1889–1951), был создан Иглтоном, литературным критиком, а не профессиональным сценаристом. Этот сценарий был написан в стиле социального реализма Тревора Гриффитса[230]. Как мы уже видели в книге «На рожон», Дерек ненавидел эстетику социального реализма. Он перекроил сценарий, а его соратник и давний друг Кен Батлер, бывший помощником режиссера в «Эдуарде II» (он руководил съемками в те дни, когда Дерек был слишком болен, чтобы присутствовать на съемочной площадке) обратился к биографии Витгенштейна Рэя Монка и добавил из нее много материала в новый сценарий[231]. Так Витгенштейн, который в версии Иглтона не кажется живым человеком, был заменен на своего рода юродивого от философии, часто игравшего в детстве с самим собой. (Его биограф писал, что философ требовал от учеников «детской невинности» и сам в свои сорок лет был «еще подростком»[232].) Различие в сценариях привело к раздраженному общению Иглтона и Дерека, как личному, так и в прессе. Это был очередной круг в дилемме, касающейся сценариев в киноиндустрии, которая, как мы видели, занимала Дерека в начале 1980-х. Что общего между первой версией сценария и окончательным фильмом?

Бюджет был небольшой, на самом деле явно недостаточный для восьмидесятиминутного фильма. Дерек говорил, что его фильмы имеют «эстетические бюджеты»[233]. В случае «Витгенштейна» бюджет позволил снять небольшую студию в центре Лондона на две недели октября. Дерек заинтересовался размышлениями Витгенштейна о цвете и, вдохновленный ими, решил написать собственную книгу на эту же тему («Хрома»). Он решил покрасить студию в черный и использовать яркие однотонные цвета для костюмов персонажей и реквизита на протяжении всего фильма. Исключением является сам главный герой, который одет натуралистически в соответствии с его известной фотографией: он носит твидовый пиджак и фланелевую рубашку с открытым воротом. Как Дерек написал в «Хроме», черный цвет придает фильму эффект бесконечности, чувство «безграничности»[234]. На этом фоне бесконечного пространства сияют ярко освещенные цвета. В отличие от постоянного костюма Витгенштейна, костюмы других актеров подчинены правилам схемы отчуждения, но, помимо этого, причины для такого бескомпромиссного использования цвета вытекали и из самой философии Витгенштейна. В какой-то момент в фильме Джон Мейнард Кейнс составляет пазл, все части которого белого цвета. На эту шутку Джармена/Батлера вдохновили замечания о цветах Витгенштейна, в которых он использует пример головоломки, чтобы проиллюстрировать относительность значения цвета: тот факт, что значение цвета определяется контекстом, в котором он проявляется[235]. В своих работах Витгенштейн много внимания уделял логической структуре цвета, а также грубости и субъективности нашего словаря для цветов; он даже написал в своей превосходной причудливой манере: «цвета подталкивают нас к философии»[236].

Во время съемок, целиком проходивших внутри маленькой черной студии, без каких-либо натурных съемок, Дерек, вынужденный снимать шесть минут готового фильма каждый день (что в два раза больше нормы), по существу, превратил проект в съемку пьесы, а на самом деле в пример того, что Питер Брук называет «святым театром», который позволяет невидимому быть воспринятым, что достигается благодаря сочетанию «малых средств, интенсивной работы, строгой дисциплины и абсолютной точности»[237]. Достижению трех последних качеств Дерек обязан группе своих друзей, которые были готовы работать над этим проектом практически бесплатно, потому что здоровье Дерека было настолько хрупким, что казалось «Витгенштейн» может стать его последним фильмом. Карл Джонсон блестяще сыграл нескладного философа при умелой поддержке Тильды Суинтон, Майкла Гофа, Джона Квентина, Линн Сеймур, Кланси Чассея в роли молодого Витгенштейна, да и всех остальных актеров.

В рамках идеи, что художники должны заново открыть в себе художников и распространять творчество вокруг, впервые прозвучавшей в «Юбилее», Дерек работал над своими фильмами начиная с конца 1970-х годов, с перетасовываемой группой людей, присутствие которых, как правило, способствовало созданию дружественной позитивной атмосферы. Он говорил, что целью производства фильмов было создание сообщества[238]. Теперь же, когда бюджет был настолько жалок и Дерек волновался, что эксплуатирует их, члены этого сообщества хотели вернуть свой долг. На протяжении многих лет Дерек, совсем как литературный редактор начала двадцатого века, такой как Форд Мэдокс Форд, делал «открытия»: то есть он рано распознавал талант, лелеял его, подбадривая советами, поощряя возможностями. Это еще один способ, которым Дерек переоткрыл эстетику, основанную на этике. Среди таких открытий можно назвать Тойю Уилкокс[239]. Но самым большим успехом, безусловно, стали Тильда Суинтон, которая дебютировала в его фильме, и художница по костюмам Сэнди Пауэлл, которую он консультировал и поддерживал с самого начала ее карьеры в кино[240]. Обе они хотели работать в «Витгенштейне», а Суинтон даже сделала собственный небольшой, но красноречивый вклад в дизайн фильма: однажды она убедила визажиста нарисовать на ее лице желтые и синие полосы и появилась в таком виде на съемочной площадке, чтобы удивить Дерека. Ему понравилось, и этот дизайн вошел в фильм как еще один небольшой пример распространения творчества вокруг себя[241]. Когда персонаж Суинтон с таким лицом противостоит Витгенштейну — именно она вызывает удивление, которое одновременно наводит на мысль, почему знакомые Витгенштейна считали его ненормальным, и насколько он, вероятно, ощущал их, в свою очередь, нелогичными чужеземцами. Здесь также хорошо видно, каким способом фильм позволял посмотреть на вещи с точки зрения Витгенштейна.

Всего лишь одна сцена в фильме опирается на натуралистический подход (исключения могут быть также сделаны для «гребли в Норвегии» (сцена 11) и сцен с полями сражений (сцены 15 и 16) — но в этих исключениях куда больше театрального натурализма, нежели кинематографического). С того момента, когда молодой Витгенштейн представляет свою семью и они появляются в древнеримской одежде под шум толпы, много сил уделяется схемам отстранения, денатурализации и отчуждения. Маленький зеленый персонаж раскрывает код фильма, говоря, что он знает, что «эта киностудия находится в Ватерлоо, но откуда я знаю, что ты Людвиг Витгенштейн?»

Это классическая схема отчуждения через отстранение, побуждающая зрителя думать о самом фильме по Брехту. В сценах с диалогами иногда присутствует прием «план / обратный план», но это отклонение в сторону реализма компенсируется использованием цветов, если нет ничего другого, что могло бы денатурализовать действие. В фильме есть место и для кинематографа малых жестов, когда сцену завершают вздох или взгляд Витгенштейна.

Скованная сексуальность Витгенштейна показана через блестящую метафору. Витгенштейн сидит внутри закрытой гигантской птичьей клетки. С ним вместе заперт попугай в клетке поменьше. Почему? Это символизирует тот факт, что, в то время как Витгенштейн хотел поставить под сомнение самые основы — основы математики, логики и философии — и, таким образом, позволить философии помочь людям жить своей жизнью, он был совершенно не в состоянии поставить под сомнение основы своей собственной природы и принять ее, несмотря на запрет общества, чтобы иметь возможность идти вперед, не страдая от своей гомосексуальности.

«Витгенштейн» (1992)

В этой важной области жизни он был подвержен детерминизму — не мог проявить свободу воли. Он говорит: «Жизнь в мире, где такая любовь является незаконной, и в то же время пытаться жить открыто и честно — это абсолютное противоречие. Я познал Джонни трижды. И каждый раз сначала я чувствовал, что в этом нет ничего плохого. Но потом я чувствовал стыд».

Созданию «Витгенштейна» сопутствовали долгие дни работы (с 7 утра до полуночи), интенсивная концентрация, объяснение концепции другим людям, работа над игрой актеров, мириады решений. Неизвестно, было ли это вызвано переутомлением, но в ноябре 1992 года Дерек перенес рецидив пневмоцистной пневмонии, бактериальной пневмонии, которой он болел в 1990-м. Он провел почти весь месяц в больнице Святого Варфоломея (в «Бартсе») в Лондоне, быстро теряя вес и силы. После его выхода из больницы стало заметно, что тяжелые испытания отразились не только на состоянии его здоровья, но и на внешности. В 1993 году вирус спровоцировал постоянные лихорадки, а также атаковал желудок, кожу и зрение Дерека. Временами он был в состоянии видеть только в оттенках серого. Его физические силы ослабли на фоне расстройства желудка, бессонных ночей, лихорадки, мышечного истощения, потери равновесия, и едва ли был хотя бы один день, когда он чувствовал себя вполне здоровым. Его здоровье окончательно расшаталось к седьмой годовщине постановки диагноза на Рождество 1993 года. К тому времени он ослеп и передвигался в инвалидном кресле.

Во время предыдущей зимы (1992–1993), однако, было время, когда он одновременно работал (иногда с больничной койки) над монтажом «Витгенштейна», книгой «Хрома» (которую печатал для него его друг по прозвищу Имбирек, по мнению Дерека, не особенно утруждая себя этой задачей) и фильмом «Блю». «Хрома» является своеобразной и вызывающей много мыслей книгой о цвете, включающей в себя элементы химической и культурной истории цветов, но главным образом с большой непосредственностью и динамизмом изучающей собственные ощущения Дерека. Здесь он развертывает все ресурсы письма в попытке передать сложный и неуловимый аспект предмета, в отношении которого у него накопился опыт целой жизни. Он присоединился к прославленной генеалогической линии, отчасти вдохновленный Витгенштейном, который, в свою очередь, читал работы Гёте на эту тему.

Одним из основных направлений деятельности Дерека в 1993 году стало продолжение изучения цвета другим способом. Названия картин серии «Квир» («Кровь», «Елизавета II», «Время», «Распространяй чуму», «Мертвые ангелы», «Письмо министру», «Королева и капитал», «Негативные образы», «Скандаль», «Остров СПИДа» и так далее) не вызывают никаких субъективных коннотаций. Они имеют культурное значение, поскольку их темы — это культурный ответ на вирус. В следующей серии картин Дерек радикально изменил акцент.

В 1993-м он создал серию, которая выставлялась уже посмертно (опять-таки в Манчестере, на этот раз в художественной галерее Уитуорт) — «Злая королева — последние картины». Эта серия не была культурной атакой. Бульварная пресса перестала представлять интерес для художника. Два помощника подготовили семь квадратных футов холстов и закрасили их начальным фоновым цветом[242]. Затем Дерек (и его помощники)[243] нанесли краску в разной технике, иногда бросая ее на холст, и очень часто работая голыми руками. Размазанная и разбрызганная краска иногда принимала какие-то очертания, иногда оставалась бесформенной, как последовательность отпечатков рук, вдавленных в холст. За исключением жестко контролируемой картины «Микробы и инфекции», остальные произведения, которые датируются с мая по июнь, написаны очень толстым слоем краски, чтобы создать в высшей степени инстинктивный эффект, в то время как в тех, которые были написаны после октября, использовано гораздо меньше краски, между отпечатками рук и следами пальцев много свободного пространства, что явно подразумевает угасание физических сил.

В рамках этой серии «Крик» и «Смерть» похожи на туннели в ад. «Ой» («П***рас») вызывает мрачное холодное чувство, на картине можно различить слово «дерьмощуп», написанное лиловой краской. В выдающейся картине «Трахни меня слепо» эти слова нацарапаны поверх толстой полосы угольно-серой краски, простирающейся от одного края до другого поверх фона нильского зеленого цвета. Темно-серая краска образует завихрения, как облака дыма от заводской трубы. Небольшое количество гневной алой краски в буквах «Т», «M» и «С» слегка разряжает атмосферу, но в то же время напоминает зрителю о человеческой крови, а именно о ней здесь в конечном счете и идет речь.

Слова, которые можно различить на картинах, являются неотъемлемой частью каждой работы. И нельзя сказать, что они относятся к прошлому. Слова «Впрыснутый в задницу смертельный синдром» определяют квир-атмосферу — слово «квир» используется для обозначения того факта, что геи осознаю́т враждебность окружающей среды, где к гомоэротичным актам и жизни относятся с предосуждением, и, таким образом, принимая самоназвание «квир», они отвечают на эти предрассудки, и можно увидеть, как внешнее определение влияет на самоопределение. Фраза, написанная на картине (в оригинале — Arse Injected Death Syndrome), отсылает к аббревиатуре СПИД (AIDS) и звучит в стиле агрессивного уличного арго и, следовательно, демонстрирует культурную апроприацию. Однако важнее всего то, что слова в серии «Злая королева» являются более личными и субъективными, чем в серии «Квир». Почти во всех картинах слова применимы к субъективности Дерека. Их можно рассматривать как самоописание художника. Это то, что он есть: это то, чем он имеет право быть: он ограничен — не только из-за болезни, но и из-за того, как люди относятся к его болезни (и, следовательно, к нему). «Трахни меня слепо» на сленге может выражать высшую степень удовольствия. Тем не менее кто-то сделал это с Дереком в абсолютно буквальном смысле, так как он заразился во время акта любви и слепота от токсоплазмоза стала одним из симптомов болезни. (Когда он создавал эти картины, зрение его восстановилось до такой степени, что он мог видеть одним глазом в очках с огромными стеклами.) Название другой картины, «Улетная сука», — оскорбительное выражение, служащее для осуждения легкомысленности и потери контроля, но Дерек использует эту фразу в ироническом ключе применительно к чувству головокружения, которое принес вирус. Картина, подаренная галерее Тейт, «Атаксия из-за СПИДа — это весело», очень иронична и отсылает к потере равновесия, которую испытывал Дерек (он называет себя в дневнике за этот период Старым Шатуном или Господином Безногим[244]). «Крик» — это то, что хочет делать Дерек, зараженный вирусом, в то время как «Смерть» — это то, куда вирус ведет. Он обнаружил, что теперь он «Импотент». Все вышло «Шиворот-навыворот» для этой «Злой королевы» (в виде которой представляли геев, и, в частности, Дерека, пресса и гомофобы). Он «Mертв сексуально»: а ведь когда-то он гордился своей сексуальностью, своей физической привлекательностью, думал ли он, что она приведет его к смерти? (Он ненавидел отвечать на этот вопрос утвердительно.) Наличие вируса заставляет его «Делать Лали», жаргонное слово, происходящее от места в Индии (Деолали), где был разбит лагерь для старых британских солдат, ждущих возвращения домой после того, как получили жалование. Некоторые из них ждали корабля так долго, что сходили с ума, «делали лали». В конце концов, вероятно очень скоро (с точки зрения июня 1993 года), Дереку придется «Отпасть». (Это, конечно, еще один каламбур, на этот раз связанный со словом «отпад», выражающим восхищение.) Есть горькая ирония в том, как фразы, связанные с физической привлекательностью и сексуальным удовольствием, превращаются во фразы, ассоциирующиеся со смертью и смертельной болезнью.

Дерек говорил, что благодаря мешанине красок и интенсивной телесности, присутствующей в этих картинах, ему удалось «выпустить скопившееся во мне насилие», «гнев, который чувствовал каждый носитель ВИЧ»[245].

Последним пяти картинам серии, датированным октябрем 1993 года, уже не присуща удивительная интуитивная глубина красок и цветовых характеристик, которые отличали картины, написанные с мая по июнь. Здесь отчетливо виден фон: в «Темных делишках» («Зловещее») — это нефрит, в «Делать Лали» — лиловый; отметки же нанесены поверх фона. На всех картинах есть отпечатки рук, сделанные красной краской, как будто заключенный с кровоточащими пальцами пытался когтями процарапать выход сквозь стену. Эндрю Логан говорит, что эти отпечатки рук представляют собой отчаянную попытку зацепиться за жизнь[246]. Тем не менее, безусловно, в равной степени можно утверждать, что они предполагают также и попытку побега в искусство. Для того чтобы уйти от чего? Жизни? Или смерти? Эти интерпретации совместимы, если мы принимаем точку зрения Логана на Дерека, что «он и был своим искусством». Раньше для художника идея побега лежала через образы («Через Землю обетованную рекламных щитов» — повторяющаяся фраза в сборнике «Палец во рту у рыбы», указывающая также на побег в Америку и в поп-арт) в спокойные прохладные пейзажи конца 1960-х, такие как «Прохладные воды». С одной стороны, казалось бы, эти отчаянные отпечатки рук, цепляющиеся за холст, указывают на то, что теперь нет никакого спасения. И в то же время избыточное количество краски больше не накладывается бешеными водоворотами мазков, штрихов и брызг различного цвета, глубины и состава, не ассоциируется с хрупкостью и угасанием физических сил, отражая то тяжелое положение, в котором Дерек находился на протяжении 1993 года. Идея постепенной потери сил становится частью искусства.

С точки зрения обычного художественно-исторического подхода по поводу серии этих картин хочется сказать две вещи. Метод, использованный в серии «Квир», можно было бы сравнить с использованием Джаспером Джонсом кусков газеты, совмещенных с энкаустикой и прилепленных к ткани, чтобы вместе образовать его «Флаг», ранний образец поп-арта. Там тоже фрагменты газеты могут быть прочитаны сквозь поверхностный слой, функционируя, таким образом, на уровне содержания работы. Также вспоминаются работы Роберта Раушенберга, которые он воспроизвел методом шелкографии и в которые он включил найденные изображения, и это, возможно, более уместно. Можно попытаться рассматривать серию «Злая королева» и с точки зрения экспрессионизма[247]. В 1960 году Дерек очень решительно отвергал как поп-арт, так и абстрактный экспрессионизм в пользу сконфигурированных, неэкспрессионистских пейзажей, которые были прохладными, бесстрастными, математическими, продолжающими, если рассматривать их с точки зрения художественного наследования, такие работы, как «Эквиваленты мегалитов» Пола Нэша или картины Джулиана Тревельяна. Создается впечатление, будто бы Дерек ждал очень веской причины, чтобы использовать методы поп-арта и абстрактных экспрессионистов.

«Атаксия из-за СПИДа — это весело», 1993, холст, масло, 251 × 179 см

Несомненно, отчасти отказ Дерека от поп-ата в 1960-е был вызван тем, что поп-арт не предоставлял художникам полной свободы выбора. Тематика существовала в культуре, пришедшей извне, это было данностью, и вопрос стоял, что с этим делать. Место для творческого маневра существовало (только) в ответе на этот вопрос. Тем не менее к 1993-му ВИЧ превратился в СПИД и жизнь Дерека необратимо изменилась: на него с огромной силой навалились внешние обстоятельства, и его ответ на них был единственным проявлением свободы воли, которое ему оставалось. Он не поддерживал поп-арт или абстрактный экспрессионизм просто как тенденции в искусстве в 1960-е, но теперь его ситуация требовала использовать ресурсы этих движений. Кажется, Дерек не хотел достичь или пытаться достичь Земли обетованной через рекламные щиты, но он столкнулся с непреодолимыми обстоятельствами.

При изготовлении этой серии чрезвычайно честных в описании самого себя работ, с позиции крайнего физического истощения (всего за несколько месяцев до смерти), Дерек достиг этики в своих эстетических картинах. Показывая, какой эффект оказал вирус на его тело и его самого, он не только свидетельствует об аспекте страданий, которым подверглись, как и он, многие другие, но он делает это с большой ясностью и образцовым художественным контролем. Управляющее всем заклинание иронии, содержащееся в словах на картинах, защищает от жалости к самому себе, но не препятствует выражению чувств ярости, горечи и негодования. Его художественная уравновешенность не ставится под сомнение по мере того, как он теряет физическую силу.

В серии «Злая королева» окрашенную матрицу, внутри или вне которой появляются слова, нельзя отделить или отбросить. Слово «крик», написанное через весь холст, само по себе не будет иметь той силы, которой достигает дерековский «Крик» с его массивами, формованными желчной гнойно-желтой и розовой краской. Мы словно вглядываемся в ужасный туннель. Слово неизгладимо ассоциируется с шедевром экспрессионистского искусства Эдварда Мунка, это и оммаж, и утверждение серии Дерека в качестве экспрессионизма.

Эффект картин начала лета 1993 года, с их пролитыми и разбрызганными красками, а, иногда, по-видимому, и брошенными на холст, висцеральный и физический. Безумные соскобы и царапины по краске, казалось бы, гиперактивные, хотя и сделанные ослабленной рукой, в работах октября также оказывают физическое воздействие, хотя и в менее пугающей форме (поскольку представляют себя в большей степени как зрелище). Я хотел бы подчеркнуть, что интеграция слова и краски в этих работах связана с распространением графической поэзии, в которой Дерек достиг первых результатов в некоторых картинах из черной серии в середине 1980-х. Серия «Злая Королева» — это дальнейшее распространение, далеко за пределы точки, достигнутой в предыдущей серии, и здесь Дерек меняет способ, которым используются слова. В более ранних работах слова были выгравированы на стекле и затем перенесены на краску благодаря адгезии, поэтому они имеют рукописную форму, рассчитанное пространственное распределение и размер, обусловленный почерком. Своей белизной они также контрастируют с матрицей черной краски. В серии «Злая Королева» слова, очевидно, живут своей собственной дикой и энергичной жизнью, вторгаясь и оккупируя поверхность краски, населяя ее, образовывая свои формы. Слова в «Инфекции», «Трахни меня слепо» и «Крике» глубоко вдавлены в краску. В картине «Ой» («П***рас») слова воспроизведены по-другому, они так тщательно вставлены в поверхность краски, что их буквы в значительной степени формируют работу, как и в случае со «Смертью». Черная краска из слов «Воскресное жаркое» имеет важное значение для завершения этой картины, состоящей из алых знаков на желтом фоне. «Шиворот-навыворот», в соответствии с ее названием, является исключением, так как в фейерверке на ее поверхности нет ни одного слова. В случае «Атаксия из-за СПИДА — это весело» в галерее Тейт слова всплывают из сложных слоев краски. На самом деле еще две фразы в дополнение к заголовку работы проявляются по мере того, как зритель смотрит на картины. Эти фразы не сразу различимы, и требуется время, чтобы они проявились.

В слове «атаксия» ощущается выразительный горизонтальный акцент в красках, лежащих в основе ее треугольных зазубренных форм. Деталь показывает, что слово было запланировано и подготовлено очень рано в процессе окраски. Слова также имеют основополагающее значение для общей цветовой схемы, так как лиловый используется только вокруг букв и больше нигде не встречается. Как здесь, так и во всей серии можно сказать, что ни один из вербальных элементов не является второстепенным.

Слова имеют решающее значение в другой последней работе Дерека, выполненной также в 1993 году — его финальной работе в кино, «Блю».

«Атаксия из-за СПИДа — это весело» (деталь)

Глава 9

И, наконец, поэт

Начиная с августа 1992 года Дерек попеременно находился в квартире в Феникс-хаус, Хижине Перспективы и на больничных койках и из-за усиливающегося нездоровья чем дальше, тем меньше времени проводил в Дангенессе. Он страдал от локомоторной атаксии, фурункулов в прямой кишке, и в марте и апреле 1993 года Дерек снова попал в больницу Святого Варфоломея вследствие приступа лихорадки и крайне болезненного состояния кожи, сильного жжения и зуда, вызванного, как подозревали врачи, микобактериальной инфекцией. («Мое лицо, — писал он в своем дневнике, — похоже на пурпурную задницу бабуина в метель»[248].) У него развилось скачкообразное, но стойкое расстройство желудка, из-за чего он страдал от диареи в общественных местах и ночью в постели. Это сохранялось всю оставшуюся часть его жизни. Болезни в значительной степени способствовали упадку его сил, но не смогли полностью сломить его волю продолжать борьбу. Он потерял вес и стал выглядеть, как худой хрупкий старик. Ему удавалось проводить какое-то время в Дангенессе и набираться сил, глядя, как растет его сад. Больше всего, однако, его поддерживали отношения с Коллинзом. Последний опубликовал дневник, «Улыбаясь в замедленном движении» (2000), который показывает, что его автор был в хорошем расположении духа, по крайней мере большую часть времени, до конца лета 1993-го, в частности наслаждаясь отдыхом во Франции вместе со своим другом — садовником и фотографом Говардом Сули. Они посетили сад Моне в Живерни и нашли часовню Жана Кокто в Мийи-ла-Форе. С сентября дневник начинает затихать. Если мы будем рассматривать записи Дерека о себе как показатель желания жить и наслаждаться жизнью (а для такого человека, как Дерек, это более чем вероятно), то можно найти признаки того, что в конце августа 1993-го болезни наконец-то взяли над ним верх.

По крайней мере до тех пор он продолжал писать и все еще был способен на творческую и культурную контратаку. Впечатляющий пример последней пришелся на апрель 1993-го, когда больница Святого Варфоломея находилась под угрозой закрытия из-за равнодушия секретаря Кабинета министров по здравоохранению и непримиримого консервативного правительства, которое волновала не забота об улучшении жизни людей, а исключительно идеология. Дерек написал письмо протеста в The Independent, и, надо отдать должное газете, она напечатала его на первой странице. Он отметил, что «Бартс» был самым старым госпиталем в мире, основанным в одиннадцатом веке монахом Раэри, после того как он увидел святого во сне. Дерек подчеркнул, насколько ему как пациенту необходимы спокойные удовольствия во дворике восемнадцатого века с павильоном и фонтаном. В борьбе с правительством он использовал мысль Витгенштейна: «Там, где идеология взяла верх, я вижу не только отсутствие сомнений, а поскольку именно через сомнения приходит понимание, то, определенно, и слепоту»[249]. Дерек также предупредил об опасности национальной амнезии: «без нашего прошлого мы не увидим наше будущее». В силу своей убедительности письмо Дерека являлось важной составной частью широкомасштабного протеста, который привел к отказу от планов по закрытию больницы.

Сидя на своей больничной койке в среду, 19 августа 1992 года, Дерек написал в дневнике: «Я решил сделать „Блю“ без изображений — они мешают воображению, и побираются у нарратива, и душат случайное очарование»[250]. Но он обдумывал, следует ли использовать изображения в этом фильме или нет, еще с 1987 года, так что это решение не было вызвано упадком физических сил[251]. Это был эстетический выбор.

Благодаря этому решению критики не смогли рассматривать его последний фильм в том же ключе, который стал постоянно повторяться при обзорах его работ: критические оговорки о некоторых аспектах (таких как сценарий, выбор актеров, использование анахронизмов, явная сексуальность) его фильмов в конечном счете перекрывались необыкновенным визуальным рядом; иными словами, красивые и нежные фотографии и визуальный дизайн не могли на этот раз стать пропуском для одобрения критиков.

Видеоряд в «Блю» совершенно абстрактный, основанный на International Klein Blue — «международном синем» Кляйна. Таким образом, успех или неудача фильма должны были стать результатом его сочетания с очень насыщенной и неабстрактной звуковой дорожкой, основанной на состоянии смертельной болезни. После завершения он был провозглашен своим создателем «первым полнометражным фильмом, который охватывает интеллектуальный императив абстракции; он печальный, смешной и грустный; фильм подходит к границам известного мира ‹…› Фильм посвящен HB и всем истинным любовникам» (2 марта 1993 года)[252]. Этот фильм — вызывающий дрожь плач о поколении, сраженном СПИДом, а также выражение нелегких мыслей человека, который сталкивается с постоянной необходимостью лечения и которого ждет скорая смерть. Кроме того, тоска фильма сосредоточена на том чувстве цвета, который рассматривается по выражению Ива Кляйна, как цвет «универсальной любви, в которой купается Человек»[253]. С 1993 года «Блю» стал фильмом, который был принят лучше, чем все остальные фильмы Дерека. Он заслужил овации на кинофестивалях в Эдинбурге и Венеции и стал бесспорным кандидатом на получение первого приза Райнера-Вернера Фассбиндера за «необычайный художественный труд»[254] в Германии в сентябре 1993 года. Полученные призовые деньги освободили Дерека от финансовых волнений: теперь он не должен был беспокоиться о том, как, будучи не в состоянии работать, он сможет заплатить за последние пять месяцев смертельной болезни.

Поскольку я хотел бы утверждать, что весь саундтрек «Блю» (включая звуковые эффекты и кажущиеся прозаическими отрывки) суммарно является поэмой, нам нужно на этом этапе оглянуться назад, чтобы лучше поместить это утверждение в контекст. Я хотел бы заявить, что в центре творческой деятельности Дерека всегда лежала поэзия. Но как это доказать?

Некоторые стихи, вошедшие в сборник стихотворений Дерека, «Палец во рту у рыбы» (1972) датируются, судя по их названиям, 1964 годом. В середине 1970-х Дерек написал сценарий «Джона Ди», некоторые стихотворения из которого вошли в елизаветинские эпизоды «Юбилея» (1978). В работе над «Бурей», «Разговором с ангелами» и «Эдуардом II» он обращался к чужой поэзии и показал необыкновенное мастерство в нарезке стихотворных текстов поп-песен для видеоряда в музыкальных клипах; и нечто подобное он сделал с классической музыкой в сегменте для «Арии». Начиная с «Дэнсинг Ледж» (1984) все его прозаические воспоминания включают стихи, в том числе и последний дневник, «Улыбаясь в замедленном движении», опустошающая медитация о жизни со СПИДом, «как тикают часы». Я уже утверждал, что слова в черной серии картин могут быть связаны в вербально-пространственную поверхность и контекстную чувствительность графической поэзии. В записных книжках для фильма «Прощание с Англией» Дерек собственноручно пометил закадровый текст как «поэзию» и в «Улыбаясь в замедленном движении» он говорит о фильме «Сад», что в нем «есть стихотворения, поэтический нарратив»[255]. В книге «На рожон» он объяснил фильм «Прощание с Англией» похожими терминами: «[фильм] работает с изображением и звуком, на языке, который ближе к поэзии, чем к прозе» (с. 185–187)[256]. В интервью Симону Филду Дерек утверждал, что «„Разговор с ангелами“ — это не нарратив, это поэзия».

Эти утверждения можно рассмотреть, взяв в качестве примера закадровый отрывок «Император Хирохито» из «Прощания с Англией». Он начинается словами: The sad old emperor bent beneath his black top hat smiles In the deathly sunlit silence[257]. Немедленно мы замечаем тонкую музыку, вызванную аллитерацией ‘s’ (семь раз) и ‘b’ (три раза) и ассонанс из ‘а’ (sad, black, hat) и ‘i’ (smiles, silence). Эти схемы позволяют подчеркнуть образность, меланхоличную и зловещую одновременно. Закадровый текст продолжается восьмисложным стихом:

The lady next door to me says

THERE HE IS! THERE’S HIROHITO

AND HIS EMPRESS NAGASAKE

Look! Johnny look! They’re playing the

Funeral March for the Royal

Doulton. He stole the patterns way

back when you were a little boy ‹…›[258]

И во всем этом отрывке мы слышим печальный музыкальный напев на основе повторения подобных гласных звуков в словах lady, next, says, there, there, empress, playing, way, when.

Без особого труда можно найти и еще один пример:

Us kiddies weaned on food parcels

From Uncle Randy In the wild west

Choc-full o’ comix and bubble gum

‹…›

The bomb dropped with regular monotony

Leaving us waiting — the frosty heart of

England blighted each spring leaf

All aspiration withered In the blood[259].

Ритм здесь включает аллитерацию ‘k’ (kiddies, uncle, comix), ‘f’ (food, from, full) и ‘b’ (bomb, blighted, blood). Аллитерация пронизывает синтагматические цепи для улучшения связей, а там, где слова отобраны и изолированы, мы можем видеть, как аллитерация Дерека тонко усиливает смысл и чувства, вызываемые словами. Существует также ассонанс ‘i’ (четыре раза) и ‘o’ (девять раз).

Вырисовывается игра со словами. Wild west / Choc-full o’ comix and bubble gum демонстрирует беззаботную игру с обычными выражениями (choc вместо chock, o’ вместо of, comix вместо comics), которая, конечно же, не была разрешена в 1950-е в подготовительной школе (в которую «нас, детишек» упаковывали на весь год, за исключением каникул)[260]. Это лишь мое воображение, или же действительно фразы (wild west / choc-full o’ comix, and bubble gum) передают ощущение жевания? Менее радостная игра слов появляется в leaving ‹…› leaf, протянувшейся через две строки зловещего смысла. Ассонанс ‘o’ радикально меняется от пассажа, связанного с едой (choc, o’, comix), до мрачного The bomb dropped with regular monotony. Фраза regular monotony может показаться излишней по части смысла (тавтология), но ритм слов вместе с тремя ‘o’, звучащими подряд, усиливает смысл фразы. Все эффекты, перечисленные здесь, неуловимо или подсознательно подчеркивают и разветвляют смысл этих стихотворений. Последний момент, касающийся ритма: самые памятные строки в фильме, обладают силой не в последнюю очередь в результате того, что они образованы из почти неуловимой смеси хорея, ямба и спондея:

On every green hill mourners stand

And weep for the last of England[261]

Возвращаясь к «Блю»: части саундтрека, очевидно, были подготовлены в поэтической форме. Та часть, которая звучит в конце и начинается «Ловцы жемчуга / В лазурных морях» заслуживает того, чтобы быть включенной в каждую антологию современной поэзии на английском языке. Это великолепная и запоминающаяся поэзия, в которой отражены потери, траур, скорбь, изменчивость, любовь и вечность искусства. Эта и другие части напечатаны как стихотворения в книге, изданной в сопровождении с фильмом[262]. Данные части, таким образом, без каких-либо усилий могут рассматриваться как поэзия. Они перемежаются пассажами, которые кажутся разговорными, анекдотичными и личными, в основном связанными с опытом Дерека в части посещения больниц, и которые были бы отформатированы в книге как прозаический текст. Тем не менее контекста одного из явно поэтических отрывков достаточно, чтобы показать, что весь саундтрек заслуживает того, чтобы считать его поэмой.

In the pandemonium of Image

I present you with the universal Blue

Blue an open door to soul

An Infinite possibility

Becoming tangible[263]

За этими строками сразу же следуют два предложения, которые, прочитанные Найджелом Терри в раздражительной сухой манере, производят комический эффект, не в последнюю очередь благодаря очень приземленному характеру, который контрастирует с возвышенностью и манерой предыдущих строк: Here I am again in the waiting room. Hell on earth is a waiting room[264]. И тем не менее разделение частей саундтрека на поэзию или прозу разваливается, как только мы понимаем, что строки выше, по-видимому, столь прозаичные, образуют десятисложие, за которым следует восьмисложие соответствующей структуры. Оба предложения начинаются с хорея, а затем превращаются в ямб через дополнительный безударный слог, образованный артиклем (определенным и неопределенным).

Поэзия работает так, как если бы эти большие параграфы прозы принадлежали перу одного из любимых поэтов Дерека, Аллена Гинзберга. Можно возразить, что различные звуковые эффекты (велосипедные звонки, звук стиральной машины и разморозки холодильника) — это и вообще не поэзия, но в защиту можно сказать, что звуковая поэзия является характерной чертой современной поэзии, написанной на различных языках, по крайней мере у футуристических поэтов.

В канун Рождества 1993 года Дерек записал в своем дневнике: «Тем временем жизнь тикает к концу, слава Богу. Я действительно немного сыт по горло…»[265] В какой-то из тех девятнадцати дней, что оставались ему после пятьдесят второго дня рождения, он сказал Коллинзу, что изголодался по смерти[266]. Он умер 19 февраля 1994 года.

О Джармене как о человеке определенно можно сказать, что он жил насыщенной жизнью, не уходил от проблем, не искал легких путей, но искал и создавал возможности, не соглашаясь сидеть на заднем ряду артхауса, но настаивая на создании художественных фильмов, которые выйдут на большой экран, как только можно обманывая и обольщая запутанную систему проката. Оставленное им наследие — это наследие искусства: его фильмы, его картины, его записи, в том числе поэзия, его сад около Хижины Перспективы. Все это в большей или меньшей степени было создано в сотрудничестве с другими людьми, как, например, в последней серии картин, где ему помогали класть краску его помощники, Пирс Клеммет и Карл Лайдон.

Художественный критик The New York Times недавно (в феврале 2010 года) выразил недовольство характером искусства, которое было представлено на выставках в последние годы:

Цель в том ‹…› чтобы художник обладал индивидуальностью и отличался от других, находя свой собственный голос. Вместо этого мы видим множество примеров ‹…› когда берется некая комбинация ‹…› начала 1970-х и смеси концептуализма, перфоманса, инсталляций и литературных практик, на которые больше всего хочется наклеить этикетку постминимализма ‹…›

Мы пришли к пониманию, что доминирующие стили, такие как абстрактный экспрессионизм, минимализм и поп-арт в лучшем случае полное упрощение того, чем они когда-то были ‹…›

Не хватает искусства, часто сделанного собственными руками, создающего впечатление, что оно создано одним человеком, который испытывал в этом сильную личную потребность.

Дерек плавал у этих интеллектуальных берегов годы назад: в разделе, посвященном художественной школе и индивидуализму в книге «На рожон» (1987), он размышляет над своим образованием, которое получил в конце 1950-х — начале 1960-х:

Следующая вещь, которую я узнал, что я должен стать личностью, индивидуализироваться, чтобы стать собой; это можно сделать только в одиночку; я хорошо и легко с этим справлялся даже в восемнадцать. Затем я пошел в Слейд, где я соединился с миллионами лохов, которых учили, как стать собой; я присоединился к толпе, к толпе, которая училась быть личностями[267].

Парадокс, так четко изложенный здесь, вращается вокруг противоречия между «это можно сделать только в одиночку» и «лохи, которых учили, как стать собой». Отказываясь от крупных движений, таких как поп-арт («кондиционированный кошмар поп-арта с его кондиционированным воздухом»)[268] Дерек упорно придерживался пути индивидуала. В живописи это привело именно к «искусству, часто сделанному собственными руками, создающему впечатление, что оно создано одним человеком, который испытывал в этом сильную личную потребность», начиная с серии «ТТП» и до конца его жизни.

В фильмах, где, напротив, само их существование зависит от сотрудничества, Дерек инстинктивно отошел от модели съемок художественного фильма, в которой режиссер обладает полной властью, обожествляется и к нему обращаются на съемочной площадке не иначе как сэр. В интервью 1986 года о «Караваджо» в Square Peg он назвал производство обычного художественного фильма «мучительной работой»: «что касается режиссеров, я пытался изменить подход в „Буре“, и в этом фильме ‹…› Я думаю, ужасно важно восстановить своего рода философию Уильяма Морриса»[269]. Он объяснил, что понимает под философией веру в то, что окончательный результат является воплощением мыслей людей, приходивших им в голову в процессе работы. Собственная практика Дерека в этом отношении отражает его уверенность (впервые прозвучавшую в «Юбилее») в том, что художники должны переоткрыть себя как художники и повсюду распространять творчество. Результатом такого метода работы стало создание своего рода передвижной ремесленной мастерской (сообщества людей, с которыми он работал над своими фильмами)[270]. Тильда Суинтон охарактеризовала такой способ работы как «доиндустриальный»[271], тем самым приравнивая обычное производство художественных фильмов к промышленности (в отличие от ремесленничества). Дерек получил прекрасное образование в области искусства (особенно под руководством Робина Носко), и следовал лучшим примерам от Уолтера Патера до Уильяма Морриса, Эрика Джилла и Николаса Певснера. Певснер преподавал Дереку в Королевском колледже и в его книгах о современном движении в архитектуре говорится о Уильяме Моррисе и Баухаузе; и, как мы уже видели, цитата из Эрика Джилла красовалась на стене Лачуги Искусств Носко в Кэнфорде. Дерек выступает в качестве триумфального воплощения ремесленного производства на постмодернистском поле, наступившем после Франкфуртской школы и после Морриса, в котором «идеологически мотивированный подход к изготовлению вещей» выходит на первый план[272]. Как однажды сказал Дерек: «В конце концов, если работа не в радость, действительно ли она того стоит?», и к концу своей жизни он повторил, что кинопроизводство должно доставлять удовольствие, а процесс быть самоцелью[273].

Для Морриса целью была творческая работа и он отвергал другие формы работы, служащие лишь достижению цели. «Как мы можем иметь дело с искусством, — писал он в 1883 году, — пока не разделим искусство и дела?» Моррис считал, что красота доставляет удовольствие; что предметы должны быть красивыми; что работа, будучи необходимостью, должна доставлять удовольствие; что всякая работа, проделанная с удовольствием, приравнивается к искусству. Удовольствие, таким образом, чувственно по своей природе, но также несет в себе моральный императив. Согласно Норману Келвину, «уравнение Патера, в котором эстетическое переживание приравнивается к удовольствию, или даже к счастью, остается в основе Постмодернизма»[274]. Принимая все эти заповеди и заставляя различные области, в которых он работал, уступить его требованиям, так, чтобы он мог работать в этих областях в соответствии с этими заповедями, Дерек выработал этику из своей эстетики.

Избранная библиография

Эта библиография состоит из источников, к которым я обращался в процессе написания книги, за исключением книг Эллиса и Стошек, которые тогда еще не вышли. Здесь не представлена исчерпывающая библиография Дерека Джармена. За ней (до 1999 года) я отсылаю читателя к книге Тони Пика «Дерек Джармен». Существенная часть исследования сопровождалась посещениями Хижины Перспективы в Дангенессе в 1989, 1990, 2009 и 2010 годах.

Неопубликованные материалы

Интервью в прямом эфире, Дерек Джармен и Саймон Филд, датированное 1989 годом, на DVD «Разговора с ангелами» в Glitterbox (2008), производство Zeitgeist Video.

Интервью в прямом эфире, Дерек Джармен и Колин Маккейб, British Film Institute, 1991.

Интервью в прямом эфире, Кристофер Хоббс, Тильда Суинтон, Саймон Фишер Тернер, Гайя Тэмпл на веб-сайте 400 Blows.

Интервью в прямом эфире, Тойя Уилкокс, Кристофер Хоббс, Ли Дрисдейл, Джон Мэйбери, в Jubilee: A Time Less Golden (фильм Спенсера Ли, 2003) на DVD «Юбилея» (2003), производство Criterion Collection (2003).

Интервью в прямом эфире, Найджел Терри, Дерек Джармен, Карл Джонсон, Тарик Али, Джеймс Маккей и «Расчистка», короткометражный фильм Алекса Бристикаса (1994), в котором снимался Дерек Джармен, в Glitterbox (2008), производство Zeitgeist Video.

Мои разговоры с Рут Розенталь, Клэр Патерсон, Джоном Уайвером, Эндрю Логаном, Тони Пиком, Китом Коллинзом, Ричардом Салмоном, Джеймсом Маккеем, Кэйт Сорзана, Эндрю Уилсоном в 2009 и 2010 годах.

British Film Institute, документы из архива Дерека Джармена, на время моего визита упорядоченные в двух каталогах: главный каталог и каталог II. Мои ссылки сделаны в соответствии с этой организацией.

Опубликованные статьи и книги

Брук Питер. Пустое пространство. М.: Прогресс, 1976 [1968].

Джармен Дерек. Хрома. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

Марло Кристофер. Эдуард II. M.: Искусство, 1957 [1592].

Baxter John. An Appalling Talent: Ken Russell. London, 1973.

Bersani L., Dutoit U. Caravaggio. London, 1999.

Blake William. Milton. Boulder, CO, and New York, 1978.

Byron George Gordon. The Oxford Authors: Byron, ed. J. J. McGann. Oxford and New York, 1986.

Clare Anthony. In the Psychiatrist’s Chair. London, 1992.

Deakin Roger. Notes from Walnut Tree Farm. London, 2008.

Dillon Steven. Derek Jarman and Lyric Film: The Mirror and the Sea. Austin, TX, 2004.

Ede Laurie. British Film Design: A History. London, 2010.

Ellis Jim. Derek Jarman’s Angelic Conversations. London, 2009.

Ford Ford Madox. Some Do Not… & No More Parades, afterword by Arthur Mizener. New York, 1964.

Ginsberg Allen. Howl and Other Poems. San Francisco, 1956.

Girard René. La Violence et le sacré. Paris, 1972.

Godwin Joscelyn. Robert Fludd: Hermetic Philosopher and Surveyor of Two Worlds. London, 1979.

Hewison Robert. Future Tense: a new Art of the Nineties. London, 1990.

Jarman Derek. A Finger In the Fishes Mouth. Bettiscombe Press, Dorset: 1972.

–. ‘A Serpent In the form of a £’. Art Monthly, 114. March 1988.

–. At Your Own Risk: A Saint’s Testament, ed. Michael Christie. New York, 1993.

–. Blue: Text of a Film by Derek Jarman. London, 1993.

–. Dancing Ledge, ed. Shaun Allen. New York, 1993 [1984].

–. Derek Jarman’s ‘Caravaggio’: The Complete Film Script and Commentaries. London, 1986.

–. Derek Jarman’s Garden. London, 1995.

–. Evil Queen: The Last Paintings. Manchester, 1994.

–. Kicking the Pricks. London, 1996. Впервые опубликовано под названием The Last of England. London, 1987.

–. Modern Nature: The Journals of Derek Jarman. London, 1991.

–. Queer. Manchester, 1992.

–. Queer Edward II. London, 1991.

–. Smiling In Slow Motion, ed. Keith Collins. London, 2000.

–. Up In the Air: Collected Film Scripts. London, 1996.

–. War Requiem. London, 1989.

–. Terry Eagleton, McCabe Colin. Wittgenstein: The Terry Eagleton Script, the Derek Jarman Film. London, 1993.

Kuhn Annette. Family Secrets: Acts of Memory and Imagination. London and New York, 1995.

Le Carré John. A Murder of Quality: The Novel and Screenplay. London, 1991.

Lippard Chris, ed. By Angels Driven: The Films of Derek Jarman. Westport, CT, 1996.

MacFarlane Robert. The Wild Places. London, 2007.

Moore G. E. ‘Wittgenstein’s Lectures In 1930–33’, In Aesthetics, ed. Harold Osborne. Oxford, 1972.

Monk Ray, Ludwig Wittgenstein: The Duty of Genius. New York, 1990.

O’Pray Michael. Derek Jarman: Dreams of England. London, 1996.

Parry Linda, ed. William Morris. New York, 1996.

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999.

Pencak William. The Films of Derek Jarman. Jefferson, NC, 2002.

Pevsner Nikolaus, Wedgwood Alexandra. The Buildings of England: Warwickshire. Harmondsworth, 1966.

Poole Mike, Wyver John. Powerplays: Trevor Griffiths In Television. London, 1984.

Rackham Oliver. Ancient Woodland, Its History, Vegetation and Uses In England, new edn. Dalbeattie, 2003.

Röttgen Herwarth. Il Caravaggio: Ricerche e Interpretazione. Rome, 1974.

Shakespeare William. The Tempest (Shakespeare In Production), ed. Christine Dymkowski. Cambridge, 2000.

Staël Anne-Louise Germaine de. De l’Allemagne. Paris, 1810.

Stoschek Julia, et al. Derek Jarman Super 8. Cologne, 2010.

Van Sant Gus. Even Cowgirls Get the Blues & My Own Private Idah. London and Boston, 1993.

Vaughan Keith. Journals 1939–1977. London, 1989.

Watney Simon. Policing Desire: Pornography, aids and the Media, 2nd edn. Minneapolis, MN, 1989.

Watney Simon, Carter Erica, eds. Taking Liberties. London, 1989.

Wittgenstein Ludwig. Remarks on Colour. Berkeley and Los Angeles, CA, 1977.

Wollen Roger, ed. Derek Jarman: A Portrait. London, 1996.

Wymer Rowland. Derek Jarman. Manchester, 2005.

Благодарности

Я очень признателен за доброту и оказанную помощь Киту Коллинзу. Выражаю благодарность Джеймсу Маккею за исключительно полезные замечания, особенно по части фильмов, снятых на Super 8. Любезную помощь оказали также Кейт Сорзана, Рут Розенталь, Клэр Патерсон, Эндрю Логан, Вик Аллан из галереи Дина Клафа в Галифаксе, Ричард Салмон, Эндрю Уилсон из галереи Тейт, Кен Батлер, Мариа Спонт, Салли Пенфолд и Кельвин Пози.

Цитаты из работ Дерека Джармена, включая стихотворения на с. 59–61, рисунки и картины приведены с любезного разрешения Derek Jarman Estate.

Тони Пик заслуживает благодарности за неизменную помощь, а также за написание биографии Дерека Джармена (Лондон, 1999), без которой моя книга была бы попросту невозможна.

Я благодарен Джону Уайверу из Illuminations Television за то, как он выразился, что он «предоставил [мне] ночлег, кормил [меня] и сделал большую часть [моей] работы»! Салли Динсмор и Дженни Вебб способствовали возникновению моего интереса к Джармену и его работам; Таня Стринг, работавшая в то время в университете Бристоля, углубила его и подбодрила меня, посоветовав использовать предоставившуюся возможность.

Я хотел бы поблагодарить декана факультета изобразительных искусств Техасского университета в Остине и Джона Янси, председателя Отдела искусств и истории искусств, за исследовательский грант, благодаря которому я смог предпринять исследование, вошедшее в данную книгу.

«Хьюстон Эндаумент» и Фонд искусств Кимбелла из Форт-Уэрта поддержали финансово мою поездку и исследования, за что я им благодарен, как и моему коллеге, профессору Джеффри Чиппсу Смиту.

Благодарности за предоставленные иллюстрации

Автор и издатели хотят поблагодарить источники, перечисленные ниже за предоставленный иллюстративный материал и/или за разрешение воспроизвести его в книге.

Arts Council Collection: с. 181;

Фотографии автора: с. 13, 15, 17, 32, 110, 159, 161, 165, 166;

Фотографии The British Film Institute (BFI): с. 37, 39, 45, 49, 87, 109, 128;

Фотография любезно предоставлена The Huntington Library, Art Collections и Botanical Gardens, San Marino, CA: c. 115;

Estate of Derek Jarman: c. 102;

Воспроизведено с любезного разрешения Estate of Derek Jarman: c. 6, 32, 37, 39, 45, 49, 55, 65, 77, 87, 102, 109, 110, 119, 122, 128, 133, 165, 168, 178, 181, 189, 195, 198;

Воспроизведено с любезного разрешения Ричарда Салмона: c. 102;

Из частных коллекций: c. 32, 109, 110;

Tate, London /Art Resource: c. 195, 198.

Примечания

1

«Огромная харизма», Рут Розенталь, в интервью с автором, 18 июля 2009 года; «харизматичный», Тильда Суинтон, в интервью 400 Blows; «очень харизматичный», Тони Пик, в интервью с автором, 29 июля 2009 года; «харизматичный», Эндрю Логан, в интервью с автором, 10 августа 2009 года; «каждый, кто знал Дерека, считал его лучшим другом», Джон Мэйбери, видеоинтервью на DVD с «Юбилеем».

2

Дерек Джармен, интервью на радио с Энтони Клером, опубликовано в: Clare Anthony. In the Psychiatrist’s Chair. London, 1992. P. 182.

3

См., например: MacFarlane Robert. The Wild Places. London, 2007. P. 261.

4

Deakin Roger. Notes from Walnut Tree Farm. London, 2009. P. 74.

5

Jarman Derek. Modern Nature: The Journals of Derek Jarman. London, 1991. P. 30.

6

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 167, впервые опубликовано под названием The Last of England (London, 1987).

7

Lloyd Christopher. ‘The Derek Jarman Garden Experience’, в сборнике: Wollen Roger, ed. Derek Jarman: A Portrait. London, 1996. P. 147–152.

8

Дерек Джармен, Би-би-си, интервью на радио, опубликовано в: Clare Anthony. In the Psychiatrist’s Chair. London, 1992. P. 168–169.

9

Дневник, процитированный в: Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 23.

10

Jarman Derek. Modern Nature: The Journals of Derek Jarman. London, 1991. P. 266–267.

11

Ibid. P. 191.

12

Jarman Derek. Modern Nature: The Journals of Derek Jarman. London, 1991. P. 7.

13

Ibid. P. 10.

14

Ibid.

15

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 19–21.

16

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 197 и Jarman Derek. Modern Nature. London, 1991. P. 143.

17

Своего рода поразительный обвинительный акт можно найти в: Le Carré John. A Murder of Quality: The Novel and Screenplay. London, 1991. Впервые роман был опубликован в 1962 году.

18

Jarman Derek. Kicking the Pricks. P. 181.

19

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 53 и комментарий.

20

Кит Коллинз, в разговоре с автором, 30 июля 2009 года.

21

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 219–220.

22

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 56.

23

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 77.

24

Джармен, видеоинтервью с Колином Маккейбом (British Film Institute, 1991).

25

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 94, 100.

26

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 22.

27

Обе цитаты взяты из: Jarman Derek. Modern Nature. London, 1991. P. 84.

28

Все вышесказанное проиллюстрировано в книге: Wollen Roger, ed. Derek Jarman: A Portrait. London, 1996. P. 92.

29

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 133.

30

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 138.

31

Которые автор видел лично с заднего сиденья семейного автомобиля, когда возвращался с каникул, проведенных в Шотландии.

32

Об этой черте Джармена в разговоре с автором 10 августа 2009 года говорил Эндрю Логан.

33

Peake Tony. Derek Jarman. P. 161.

34

Например, зеленый прибрежный пейзаж, находящийся в частной коллекции, и желтая безымянная картина, репродукция которой приведена в: Wollen Roger, ed. Derek Jarman: A Portrait. London, 1996. P. 56.

35

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 75.

36

Ibid. P. 105.

37

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 95.

38

Ibid.

39

Ibid. P. 122–123.

40

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 123.

41

Джон Рассел Тэйлор, обзор выставки Джармена в Институте современного искусства, The Times, 7 февраля 1984.

42

Сэр Питер Максвелл Дейвис, интервью в документальном фильме Channel Four «Ад на Земле: поругание и возрождение „Дьяволов“» (2002).

43

Baxter John. An Appalling Talent: Ken Russell. London, 1973. P. 229.

44

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 95.

45

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 235.

46

Jarman Derek. Dancing Ledge. P. 28.

47

Jarman Darek. Kicking the Pricks. P. 170.

48

Обе цитаты взяты из: Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 132.

49

Ibid. P. 131.

50

В машинописном «Интервью с Дереком Джарменом» Клайва Ходжсона, о 8-миллиметровых фильмах 1970–1976 годов, Джармен датирует «Электрическую фею» «примерно 1970-м» — Британский институт кино (BFI), архивы Дерека Джармена II, коробка 56. В начале записной книжки («Ажурная пила. Часть II»), датированной 7 февраля 1983 года, Джармен говорит, что «Электрическая фея» была снята осенью 1970 года (BFI, Джармен II, записная книжка 18).

51

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 129.

52

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 124.

53

Обе цитаты: ibid. P. 128.

54

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 134.

55

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 225–226.

56

Ibid. P. 134.

57

Ibid. P. 137.

58

Кит Коллинз, в разговоре с автором, 30 июля 2009 года.

59

Dillon Steven. Derek Jarman and Lyric Film: The Mirror and the Sea. Austin, TX, 2004. P. 34–49.

60

Johnson B. S. The Unfortunates. London, 1969.

61

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 65.

62

BFI, архивы Дерека Джармена, главный список, коробка 3, предмет 1b.

63

Тем же способом, как это постулировано в книге Рене Жирара «Насилие и священное» (Париж, 1972; русский перевод — М.: Новое литературное обозрение, 2000). В окружении Дерека об этой книге мог знать Патрик Стид, также возможно, что ее читали Дом Сильвестр Годар или Джек Уэлш.

64

Стивен Диллон рассматривает Себастьяна как героя: Derek Jarman and Lyric Film: the Mirror and the Sea. Austin, TX. 2004. Р. 62–70. Так поступает и Майкл О’Прэй, Derek Jarman: Dreams of England. London, 1996. Р. 80–94. Его обстоятельный комментарий к «Себастьяну» переоценивает значение интерпретации, связанной с «Закатом империи» (Римской империи в течение следующих полутора столетий после событий, происходящих в фильме, датируемых примерно 300 годом н. э.), и недооценивает вопрос, связанный со сменой религий.

65

Jarman Derek. At Your Own Risk: A Saint’s Testament. London, 1992. Р. 83.

66

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 142.

67

Wymer Rowland.Derek Jarman.Manchester, 2005. P. 45–47.

68

Крис Липпард, телефонное интервью с Дереком Джарменом, ноябрь 1993, записано в Lippard Chris, ed. By Angels Driven: The Films of Derek Jarman. Westport, CT, 1996. P. 166.

69

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 142.

70

Кристофер Хоббс, интервью в фильме Jubilee: A Time Less Golden. Spencer Leigh. 2003.

71

BFI, архивы Дерека Джармена, главный список, коробка 3, предмет 4c.

72

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 179.

73

Эти слова Джармена процитированы во французских рекламных материалах к «Юбилею», BFI, архивы Дерека Джармена, главный список, коробка 4, предмет 11a.

74

Этому не придают значения или трактуют неверно следующие

авторы: Wymer Rowland. Derek Jarman; O’Pray Michael. Derek Jarman; Tracy Biga and Lawrence Driscoll в Lippard Chris. By Angels Driven; и Pencak William. The Films of Derek Jarman.

75

Эта мечта легла в основу нереализованного проекта Джармена — фильма «Акенатен». См.: Jarman Derek. Up In the Air: Collected Film Scripts. London, 1996. P. 1–40.

76

Текст этого эссе на футболке можно найти на DVD c «Юбилеем», выпущенном Criterion Collection (2003).

77

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 151, запись от субботы, 20 июня 1992.

78

Джармен, видеоинтервью с Колином Маккейбом (BFI, 1991).

79

Оба процитированных интервью из BFI, архив Дерека Джармена II, коробка 56, предмет 3.

80

См.: Röttgen Herwarth Il Caravaggio: Ricerche e Interpretazione. Rome, 1974.

81

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. Р. 260–261. Тони Пик разобрался в том, что произошло.

82

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 184.

83

Ibid. P. 185.

84

Pevsner Nikolaus, Wedgwood Alexandra. The Buildings of England: Warwickshire. Harmondsworth, 1966. Р. 409.

85

O’Pray Michael. Derek Jarman. London, 1996. P. 117.

86

Пер. М. Донского. — Примеч. пер.

87

Wymer Rowland. Derek Jarman. Manchester, 2005. Р. 78–80, к теме смерти.

88

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 122.

89

Джармен, в интервью Тоби Роузу, опубликованном в 1984 году в Coaster. Процитировано в: Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999.

P. 549, n. 46.

90

В его паспорте того времени написано, что он — кинорежиссер.

91

Дерек Джармен, интервью Square Peg, 1986, BFI, Архив Джармена II, коробка 26, предмет 7.

92

Энтузиазм Джармена можно увидеть, например, в Kicking the Pricks. London, 1996. Р. 184–185.

93

Кен Батлер, в разговоре с автором, 30 марта 2010 года.

94

Джармен в 1984 и 1991 годах, цитируется по Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. Р. 326.

95

На самом деле это фонтан в саду замка Ховард, Йоркшир.

96

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 215.

97

Например, Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 89–90.

98

Например, Александр Уолкер, процитированный в: O’Pray Michael. Derek Jarman: Dreams of England. London, 1996. Р. 119.

99

Это объяснил Пик в: Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 264–265.

100

Таким образом, предоставляя геям сыграть роль авангарда в борьбе, охватывающей куда более широкие слои. Идея в том, что они выпадают из системы социальных условностей и законов, в литературе — урок Байрона. См. вступление Дж. Дж. Макганна к: The Oxford Authors: Byron. Oxford and New York, 1986. Это также справедливо для Нерваля, Гюго и Бодлера, Уолтера Патера, Оскара Уайльда, Ярослава Гашека и Форда Мэдокса Форда. Про Форда см. послесловие Артура Мизенера к: Ford Ford Madox. Some Do Not… & No More Parades. New York, 1964. Это краткое резюме, показывающее важность данной идеи.

101

Дерек читал дневники Кита Вогана в сентябре 1989 года: Jarman Derek. Modern Nature: The Journals of Derek Jarman. London, 1991. P. 153.

102

Обе цитаты из Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 68.

103

«Я выходил из дома каждую ночь, а днем было нечем заняться», Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 68.

104

Несмотря на интересную главу о Джармене в: Ede Laurie. British Film Design: A History. London, 2010. Р. 161–165, Эде признается, что не понимает, зачем Джармену понадобился этот анахронизм в его работе.

105

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 315.

106

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 245.

107

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 229.

108

Ibid. P. 228.

109

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 232–234.

110

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 128.

111

Ibid. P. 235.

112

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 244.

113

Ibid. P. 246, 241.

114

Ibid. P. 246–249, 251.

115

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 249.

116

Ibid. P. 247.

117

Джармен, интервью в Performance Magazine (февраль/март 1984), с. 19.

118

Выставка Дерека открылась в конце февраля; начало забастовки шахтеров пришлось на первую половину марта.

119

Спустя четверть века интересно посмотреть на то, в какой компании оказались фильмы Джармена. Среди других событий, происходивших в ИСИ в том месяце были показы фильма Генри Джаглома «Сможет она испечь вишневый пирог?», «Порабощенный мечтами» Monstrous Regiment и «Призрачный танец» Кена Макмаллена.

120

BFI, архив Джармена II, коробка 57, предмет 5, не датировано, детали публикации (в одном из гей-журналов) не указаны.

121

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 229 («технические рисунки Роберта Фладда») и p. 188. Два рисунка Фладда, которые я назвал, — из его Utriusque Cosmi Maioris (Oppenheim, 1617), и их можно было без труда найти в начале 1980-х в книге: Godwin Joscelyn. Robert Fludd: Hermetic Philosopher and Surveyor of Two Worlds. London, 1979.

122

Blake William. Milton. Сopy A, British Museum, London, plate 20 (текст), 21 (изображение). Копии «Мильтона» можно посмотреть онлайн на веб-сайте архива Уильяма Блейка.

123

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 190.

124

Некоторые кадры для Depuis le Jour были сняты Крисом Хьюзом. В Kicking the Pricks (London, 1966) Джармен приводит в пример колокольчики в лесах Кента, чтобы продемонстрировать громоздкость и отсутствие гибкости камеры формата 35 мм (Р. 169).

125

См.: Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 92–109.

126

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 128.

127

Видеозапись интервью Джармена с Саймоном Филдом, DVD «Разговора с ангелами», выпущенного Zeitgeist Video в коллекции Glitterbox (2008).

128

Джеймс Маккей, в разговоре с автором 8 марта 2010 года.

129

Mars-Jones Adam. New Statesman. 25 апреля 1986. Р. 29.

130

Jarman Derek. Dancing Ledge. London, 1984. P. 235. О Караваджо см. также: Bersani L., Dutoit U. Caravaggio. London, 1999.

131

Jarman Derek. Derek Jarman’s Caravaggio: The Complete Film Script and Commentaries. London, 1986. P. 25.

132

Джармен утверждал также, что Шекспир был «поддержкой из прошлого», то есть поддержкой для геев: интервью с Саймоном Филдом.

133

Информация в этом абзаце взята из аудиозаписи с дискуссией, возглавляемой Дереком Малкольмом, после предварительного показа «Караваджо», 1986. Запись включена в DVD «Караваджо», выпущенный Zeitgeist Video (2008).

134

На телевидении, 12 марта 1986 года, используя в качестве рупора режиссера Алана Паркера. См.: Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. Р. 358, и ответ Дэвида Робинсона на убогую попытку Паркера раздавить Джармена в The Times (12 марта 1986), BFI, архив Джармена II, «Караваджо», коробка 7.

135

Pollitt Nigel. City Limits. 24 April–1 May 1986., P. 23; Nigel Andrews Nigel. The Financial Times, 25 April 1986.

136

Gowing Lawrence. The Times Literary Supplement, BFI, архив Джармена II, большая записная книжка 7.

137

Джармен в: Square Peg, 1986, BFI, архив Джармена II, коробка 26, предмет 7.

138

Jarman Derek. Modern Nature: The Journals of Derek Jarman. London, 1991. P. 28. А также: At Your Own Risk: a Saint’s Testament. New York, 1993. P. 27.

139

Behr Edward. Newsweek. 5 May 1986.

140

Powell Dilys. Punch. 30 April 1986.

141

Недатированное интервью с Мартином Саттоном. Stills, BFI, архив Дерека Джармена II, коробка 7.

142

«А. Г-Д» в Harpers, Алан Стэнбрук в Stills, Джон Рассел Тэйлор в Sight and Sound и Иэн Джонстоун в The Sunday Times, все в BFI,

архив Джармена II, предмет 7.

143

Finch Mark. Monthly Film Bulletin. April 1986. P. 99–100.

144

Sunday Telegraph. 27 April 1986.

145

Robinson David. The Times. 25 April 1986.

146

The Mail on Sunday. 27 April 1986.

147

Об ограничениях, связанных со съемками на 35 мм, см.: Джармен, интервью с Майклом О’Прэем в Monthly Film Bulletin, III/627, April 1987.

148

Джармен в интервью Marxism Today, октябрь 1987 года.

149

Аннет Кун насчитала 150 монтажных склеек в трехминутной последовательности, см.: Family Secrets: Acts of Memory and Imagination. London and New York, 1995. Р. 110.

150

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 185–187.

151

Николас Хайтнер, режиссерский закадровый комментарий на DVD 2007 года «Любителей истории».

152

Тильда Суинтон в интервью U. S. National Public Radio, на радиостанции в Остине, Техас, 1 июля 2008.

153

Hewison Robert. Future Tense: A New Art of the Nineties. London, 1990. Р. 75.

154

O’Pray Michael. Derek Jarman: Dreams of England. London, 1996. Р. 156.

155

Kuhn Annette. Family Secrets. London and New York, 1995. Р. 119–120.

156

Van Sant Gus. Even Cowgirls Get the Blues & My Own Private Idaho. London and Boston, 1993. P. XXXIV.

157

Self Will. ‘Birth of the Cool’, Guardian Weekend, 6 August 1994.

158

Некоторые из этих стихотворений приводятся в книге «На рожон» (напечатанные как проза), но они не соответствуют в точности тому, что можно услышать в окончательной версии фильма.

159

BFI, архив Джармена II. «Прощание с Англией», коробка 12, предмет 13.

160

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 188.

161

BFI, архив Джармена II. «Прощание с Англией», коробка 12, предмет 13.

162

Там же, предмет 12.

163

Jarmen Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 215.

164

Джармен, интервью с Саймоном Филдом.

165

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 167.

166

Интервью 1987-го, цитируется по: Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 360.

167

Robertson Geoffrey. ‘The Mary Whitehouse Story’. The Times. 24 May 2008.

168

Мэри Уайтхаус, цитируется по: Watney Simon. Policing Desire: Pornography, aids and the Media, 2nd edn. Minneapolis, 1989. P. 121.

169

Об этой и другой информации в этой главе см.: Peake Tony. Derek Jarman. P. 357.

170

BFI, архив Джармена II, коробка 7 содержит копию этого письма.

171

Обзоры: The Guardian (28 октября 1976) and The Observer (31 октября 1976).

172

Этот инцидент подробно изложен в дневнике Дерека: Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. Р. 90.

173

Аудиозапись дискуссии Дерека с публикой под руководством Дерека Малкольма после показа «Караваджо» (1986) в BFI, включенная в DVD-релиз «Караваджо» Zeitgeist Video Glitterbox (2008).

174

Записано в BFI, архив Джармена II, блокнот 20.

175

Записано в BFI; Peake Tony. Derek Jarman. P. 420–421.

176

Jarman Derek. Modern Nature: The Journals of Derek Jarman. London, 1991. P. 265.

177

Jarman Derek. Modern Nature: The Journals of Derek Jarman. London, 1991. P. 263.

178

Вероятно, речь идет о бомбе. — Примеч. ред.

179

BFI, архив Джармена II, коробка 12, предмет 12.

180

См.: Jarman Derek. Modern Nature. London, 1991. P. 240.

181

Jarman Derek. Derek Jarman’s Garden. London, 1995. P. 67.

182

Jarman Derek. Modern Nature. P. 228, 239–240.

183

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 387.

184

Особенно сильный панегирик Коллинзу можно найти в: Jarman Derek. Smiling In Slow Motion.

185

BFI, архив Джармена II, предмет 17, дневники «Дэнсинг Ледж», с. 61.

186

BFI, архив Джармена II, предмет 22.

187

BFI, архив Джармена II, блокнот 20, запись, озаглавленная «Понедельник».

188

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 225.

189

BFI, Джармен, главный архив, коробка 4, предмет 5.

190

Джармен упоминает Финлея в: Modern Nature. London, 1991. Р. 25.

191

Были поправки, ограничивающие пост-Волфенденовские свободы, как разъясняет Саймон Уотни в: Policing Desire. Minneapolis, 1989. Р. 60–66.

192

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 82.

193

Джармен в: Clare Anthony. In the Psychiatrist’s Chair. London, 1992. P. 167.

194

BFI, архив Джармена II, блокнот 20.

195

Jarman Derek. ‘A Serpent In the form of a £’. Art Monthly, 114, March 1988.

196

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. Cодержит много информации об этих законах и их применении (C. 464–466, 418–421).

197

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 418.

198

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 62.

199

Статья Стоуна появилась в The Sunday Times 10 января 1988 года; ответ Джармена — в той же газете 17 января 1988 года.

200

BFI, архив Джармена II, предмет 4.

201

Джармен, интервью в Sounds, 11 февраля 1984 года.

202

Я использую это слово, имея в виду тот смысл, который подразумевают ученые, обсуждающие «искусство аутсайдеров»: искусство непрофессиональных художников. Джармен не был таковым, но его сад слегка напоминает подобные аутсайдерские сады.

203

«У меня есть головы Мавзола и гипсовая нога». Jarman Derek. Derek Jarman’s Caravaggio: The Complete Film Script and Commentaries. London, 1986. Р. 28.

204

Главным образом взятых из книги Derek Jarman’s Garden.

205

Кит Коллинз, предисловие к Derek Jarman’s Garden.

206

Пер. Г. М. Кружкова. — Примеч. пер.

207

Jarman Derek. Modern Nature. London, 1991. P. 273.

208

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 175.

209

Jarman Derek. Modern Nature. London, 1991. P. 56.

210

«Поздние работы Дерека Джармена», 8 сентября — 13 октября 2001. Галереи Метрополь, Фолкстон, Кент. Информация о состоянии картин получена от Келвина Пози, который их развешивал, в разговоре с автором 7 августа 2009 года.

211

Фраза «великая жара» взята из: Rackham Oliver. Ancient Woodland: Its History, Vegetation and Uses In England, new edn. Dalbeattie, 2003. Р. 407.

212

Обе цитаты, 8 и 9 июля 1991 года из: Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 32.

213

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. Р. 34.

214

Jarman Derek. War Requiem. London, 1989. P. 35.

215

Jarman Derek. Modern Nature. London, 1991. P. 171.

216

Ibid. P. 198–204; см. также P. 140–141.

217

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. Р. 397.

218

Staël Anne-Louise Germaine de. De l’Allemagne, II, xv. Paris, 1810, переведено автором.

219

BFI, архив Джармена II, предмет 17, дневники Dancing Ledge, vol. 1. The Jigsaw. См. также: Jarman Derek. Dancing Ledge. New York, 1993. Р. 186.

220

BFI, архив Джармена II, блокнот 20, «Время взаймы», книга I, таким образом, вероятно, относится к 1987 году, когда Дерек был на пике увлечения экспериментами с Super 8.

221

Brook Peter. The Empty Space, new edn. New York, 1996. P. 79. Изд. на рус. яз.: Брук Питер. Пустое пространство. М.: Прогресс, 1976 [1968].

222

Ibid. P. 78. Там же.

223

Brook Peter. The Empty Space, new edn. New York, 1996. P. 66–67. Изд. на рус. яз.: Брук Питер. Пустое пространство. М.: Прогресс, 1976 [1968].

224

Джон Уайвер в разговоре с автором, 15 мая 2010 года.

225

Kermode Frank. The Times Literary Supplement. 16 May 1980.

226

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 153.

227

Ibid. P. 303.

228

Ibid. P. 167.

229

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 139, 140, 144.

230

См.: Jarman Derek, Eagleton Terry and McCabe Colin. Wittgenstein: The Terry Eagleton Script; The Derek Jarman Film. London, 1993.

О Треворе Гриффитсе см.: Poole Mike, Wyver John. Powerplays: Trevor Griffiths In Television. London, 1984.

231

Кен Батлер, в разговоре с автором, 31 марта 2010 года. Monk Ray. Ludwig Wittgenstein: The Duty of Genius. New York, 1990.

232

Monk Ray. Ludwig Wittgenstein. P. 262.

233

Джармен, в интервью с К. Липпардом, см.: Lippard Chris, ed. By Angels Driven: The Films of Derek Jarman. Westport, CT, 1996. P. 165.

234

Jarman Derek. Chroma: A Book of Colour. Woodstock, NY, 1995. P. 137, 139. Изд. на рус. яз.: Джармен Дерек. Хрома. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

235

Wittgenstein Ludwig. Remarks on Colour. Berkeley and Los Angeles, 1977. No. 60.

236

Monk Ray. Ludwig Wittgenstein. New York, 1990. P. 561.

237

Brook Peter. The Empty Space, new edn. New York, 1996. P. 60. Изд. на рус. яз.: Брук Питер. Пустое пространство. М.: Прогресс, 1976 [1968].

238

Джармен в интервью с Саймоном Филдом.

239

Тойя Уилкокс в полной мере отдает должное Дереку в интервью из фильма Спенсера Ли Jubilee: A Time Less Golden (2003), включенному в DVD «Юбилея», выпущенного Criterion Collection.

240

См. напечатанное интервью Сэнди Пауэлл, включенное в буклет издания Zeitgeist Video DVD Glitterbox (2008).

241

Эта информация получена от Кена Батлера, в разговоре с автором 31 марта 2010 года.

242

Информация получена от Ричарда Салмона, в разговоре с автором, 12 марта 2010 года.

243

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 521.

244

«Атаксия, которую я называю Шатун», с. 360, «Г-н Безногий», с. 352, из Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000.

245

Кен Батлер, ‘All the Rage’, эссе, перепечатанное из Vogue для каталога выставки Evil Queen (Manchester, 1994), цитируя Джармена. С. 12–14.

246

Эндрю Логан, в разговоре с автором, 10 августа 2009 года.

247

Butler Ken. ‘All the Rage’. P. 22.

248

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 269.

249

Письмо воспроизводится в: Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 338–339.

250

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. P. 198.

251

См.: BFI, архив Джармена II, блокнот 20, «Мнемозина. Время взаймы. Июль 1987 года».

252

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 320.

253

Джармен цитирует Ива Кляйна, BFI, архив Джармена II, коробка 16, International Blue, март 1988 года.

254

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 527.

255

BFI, архив Джармена II, предмет 13, «Прощание с Англией», блокнот II; Smiling In Slow Motion. Р. 203.

256

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 185–187.

257

«Грустный старый император, согнувшийся под своим черным цилиндром, улыбается в смертельной тишине, залитой солнцем».

258

Моя соседка говорит

СМОТРИ, ВОТ ОН! ВОТ ОН, ЭТО ХИРОХИТО

С ЕГО ИМПЕРАТРИЦЕЙ НАГАСАКИ

Смотри! Джонни, смотри! Они играют

Похоронный марш для Роял

Далтон. Он украл модели, давно,

ты был ребенком ‹…›

259

У нас, детишек, отобраны пайки

Дядюшки Рэнди с Дикого Запада

Битком набитые кучей комиксов и жвачкой.

‹…›

Бомба сброшена с обычным однообразием,

Мы ждем — побежденное сердце

Англии сгубило весенние побеги,

Все стремления в крови завяли.

260

Написание этих слов (которое частично определяет фильм) взято из версии закадрового текста «Император Хирохито», напечатанного в: Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 179 (напечатано как проза).

261

На зеленых склонах скорбящие стоят,

Рыдая, прощаясь с Англией.

262

Jarman Derek. Blue: Text of a Film by Derek Jarman. London, 1993. P. 28–30.

263

Среди столпотворения образов

Я дарю тебе универсальную Синеву

Синева — в душу открытая дверь

Бесконечная возможность

Становящаяся реальностью.

264

«И вот я снова в приемной. Приемная — это ад на земле».

265

Jarman Derek. Smiling In Slow Motion. London, 2000. P. 385.

266

Peake Tony. Derek Jarman. London, 1999. P. 532.

267

Jarman Derek. Kicking the Pricks. London, 1996. P. 75.

268

Jarman Derek. Dancing Ledge. New York, 1993. P. 122.

269

BFI, архив Джармена II, предмет 7, коробка «Караваджо».

270

Дон Бойд, продюсер, отдает дань этому подходу во введении к: Jarman Derek. War Requiem. London, 1989. P. vii — x.

271

Тильда Суинтон, интервью на U. S. National Public Radio, трансляция в Остине, Техас, 1 июля 2008.

272

См., например, эссе Нормана Келвина и Пола Гринхола в: Parry Linda, ed. William Morris. New York, 1996, каталог выставки Уильяма Морриса 1834–1896 годов в Музее Виктории и Альберта в Лондоне. Цитата взята из эссе Пола Гринхола в каталоге, ‘Morris after Morris’. P. 366.

273

Jarman Derek. War Requiem. London, 1989. P. 29 и интервьо от ноября 1993 года в: Lippard Chris, ed. By Angels Driven: The Films of Derek Jarman. Westport, CT, 1996. P. 166.

274

Норман Келвин, «Моррис, который читает нас» в: Parry Linda, ed. William Morris. New York, 1996. P. 349.

Content

Майкл Чарлсворт
Дерек Джармен

Предисловие

Глава 1 Вид из Дангенесса

Глава 2 Школьник и студент

Глава 3 Дизайн для других, живопись, Super 8

Глава 4 Полнометражные фильмы 1970-х

Глава 5 Картины, книги, клипы

Глава 6 8 миллиметров против 35 миллиметров

Глава 7 1986-й и после

Глава 8 Снимая пьесы, рисуя слова, борясь с болезнью

Глава 9 И, наконец, поэт

Избранная библиография

Благодарности

Благодарности за предоставленные иллюстрации

Примечания