Моше Натан

Битва за Иерусалим

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Автор книги «Битва за Иерусалим», Моше Натан, родился в Болгарии в конце Второй мировой войны. В Израиль его семья прибыла с большой волной репатриантов после провозглашения независимости государства в 1949 году. Свое детство он провел в Пардес-Хане.

После завершения службы в рядах Армии Обороны Израиля М. Натан работает в области журналистики и художественной критики. Первые шаги в качестве корреспондента делает в военном еженедельнике «Бамахане», где наряду со статьями о театре, литературе, кино публикует материалы о подвигах израильских парашютистов в ответных действиях на вылазки, осуществляемые диверсантами, проникавшими из соседних стран. В рамках работы корреспондентом «Бамахане» он вскоре после Шестидневной войны (1967) начинает собирать материалы, объем которых растет и ширится и в итоге служит основой для книги «Битва за Иерусалим». Сюда относятся многочисленные интервью автора с участниками боев за город в разных его секторах, — начиная с тех, кто брал Резиденцию Верховного комиссара, опорные пункты Колокол и Гив'ат-Хатахмошет и кончая теми, кто воевал в окрестностях Абу-Тора, Августы Виктории и Храмовой горы. Эти свидетельства были дополнены и сличены с другими источниками и заметками, появившимися в печати. (Их авторы фигурируют в изложении под собственными именами.)

Описание битвы проверено и подтверждено отчетноисследовательскими материалами сражавшихся в Иерусалиме бригад, документами, дневниками и магнитофонными записями. Участники сражений (командиры и рядовые) в присутствии автора восстанавливали ход сражений на поле боя: улица за улицей, позиция за позицией, траншея за траншеей, блиндаж за блиндажом.

С 1970 года М. Натан ведет колонку искусства и кинокритики в газете «Маарив», составляет программы для радио и телевидения и является редактором ежеквартальника, посвященного киноискусству, издаваемого Израильским Институтом кинематографии.

Автор выражает глубокую благодарность всем участникам битвы за Иерусалим, отзывчивость и помощь которых сделали возможным написание этой книги, и в особенности — полковникам Элиэзеру Амитаю и Моти Гуру, командирам Иерусалимской и Парашютной бригад, прочитавшим книгу в рукописи и поделившимися своими замечаниями.

(из предисловия к изданию на иврите).

Моим родителям посвящаю

«Народ Израиля, теперь ты можешь вступить в Старый Иерусалим, но помни, что до тебя здесь в тела моих товарищей вошел свинец…»

(из выступления парашютиста, участника битвы за Иерусалим).

Глава I

ОЖИДАНИЕ

Понедельник 26 ияра 1967 года. На рассвете

1

В тот день поначалу никто из бойцов Парашютной бригады не вспоминал о Иерусалиме, лежащем за кордоном. Только некоторые из них на рассвете затянули песню, полную тоски по иссякшим колодцам, обезлюдевшей Рыночной площади, недоступной Храмовой горе. Но пели как-то машинально…

И о чем бы ни пели — лица всех были обращены не на восток, позолоченный восходящим солнцем, которому предстояло ознаменовать начало новой эпохи, а на запад, еще затененно-синий, оставшийся и в это утро тревожной загадкой. Там, в мрачном безмолвии друг против друга стояли войска, наши и вражеские. И не было ни малейших признаков начинающейся войны.

То было утро пятого июня 1967 года.

Еще прошлой ночью всем полкам Парашютной бригады был отдан приказ срочно перебазироваться с полей, где они проходили подготовку, на новое место сосредоточения. Последовал марш-бросок, и к рассвету полки уже окапывались на плантациях старого хозяйства, неподалеку от центрального военного аэродрома. Здесь была точка, откуда их должны были перебросить в Синай на десантную операцию в глубоком тылу врага.

Шел час за часом. Солнце разгоралось, набирало силу и скоро превратилось в слепящий фон для проносившихся самолетов. Звено за звеном они взмывали с аэродрома и уходили к югу, в туман неизвестности перед боем.

Напряжение последних десяти дней достигло апогея. Лихорадочное ожидание так обнажило нервы, что прий- ди кто-нибудь к бойцам и расскажи, что и двух суток не пройдет, как их командир будет стоять на Масличной горе и объявит: «Мы идем в Старый город. Мы идем к Западной Стене. Израиль ждет этой исторической минуты!» — такого прорицателя отправили бы ко всем чертям.

Было не до ассоциаций исторического характера.

Тем временем ничего другого не оставалось, как продолжать зарываться в неподатливый краснозем, который копали ночью и на рассвете, уже не противясь необъяснимому возбуждению. Было ясно, что вот-вот заполыхает…

*

Комбриг, полковник Моти (Мордехай Гур) приказал трем командирам своих полков — Носику П., Узи А. и Иосефу И. привести полки в полную боевую готовность. Последние несколько суток он почти не спал и теперь, решив наверстать упущенное, отправился прикорнуть в одну из комнат. Но не тут-то было — мешал и тревожил гул близкого аэродрома. Верещали транзисторные приемники, сыпали, как ни в чем не бывало, песенками, рекламными объявлениями, мажорными скрипичными концертами и не относящимися к событиям новостями: «Высокопоставленная египетская делегация во главе с Захарией Мухи-ад-Дином направляется в Вашингтон для бесед с президентом Джонсоном и господином Раском». «Успех неонацистов в Нижней Саксонии». «Рост цен на горючее в стране».

Моти досконально знал, в чем будет заключаться задача его бригады, если война все-таки разразится, и был к этому готов и морально, и в тактическом отношении. Молодой, в сущности, человек, еще не достигший сорока, он имел за плечами почти 20-летний боевой опыт, был участником трех кампаний против египтян.

Думал ли он теперь об этих годах?

Если верить результатам психологического анализа, перед мысленным взором человека в предсмертные часы проходит вся его жизнь в мельчайших подробностях. Можно ли утверждать, что и солдат-ветеран в часы изнурительного ожидания перед боем мысленно оглядывается на свое прошлое? Так или иначе мы воспользуемся этим приемом, чтобы извлечь из памяти Моти несколько эпизодов из его командирской жизни.

С египтянами он впервые встретился в Зойну за Независимость. Тогда он воевал в Негеве и был в рядах сражавшихся за Беер-Шеву. Вторая встреча пала на ночь 31 августа 1955 года. Ему было поручено во главе прославленной 4-й роты Парашютного полка проникнуть в глубь территории врага и атаковать охранявшийся египетскими подразделениями укрепленный полицейский участок в Хан-Юнисе.

4-я рота залегла у заграждений участка, и Моти надеялся прорваться к воротам крепости одним ударом, прежде чем дежурный, ошеломленный внезапным огнем, сообразит затворить вход, нажав на кнопку. Но дело не обернулось так гладко. Рота была обнаружена, и подрыв заграждений пришлось вести под беглым огнем.

Вдруг Моти рванул вперед и, оставив позади изумленных солдат, устремился — грудью на огонь — к воротам участка. Все пространство было озарено светом полной луны, над головой в полумраке свистели пули. Моти знал, что в любой момент ворота могут затвориться, и хотел успеть прорваться до этого. Когда в конце концов он в одиночку миновал град свинца, ворота все-таки оказались на запоре. Оставалось отойти назад и залечь, выжидая, чем закончится вылазка подрывника, который подобрался к воротам и пристраивал к ним заряд.

Секунды тянулись, тянулись, а взрыва не было. Что-то там не сработало, пакеты с взрывчаткой мирно лежали на своем месте. Не сводя глаз с заряда, Моти думал, что делать дальше. Внезапно сверху вниз прочертило воздух… Граната!.. Она ударилась о землю и брызнула веером горящих осколков. У Моти помутилось в глазах, голова пошла кругом. Острые осколки вонзились в обе ноги раскаленными спицами.

Довершил начатое им командир одного из отделений, ныне его заместитель Мойше. Оба были отмечены приказом начальника генштаба Моше Даяном.

Месяцев пятнадцать спустя Моти встретился с египтянами в третий раз, теперь уже в ущелье Митле. Полк парашютистов, которым он командовал, проник вглубь горного прохода. Там головные бронемашины оказались под огнем, обрушившимся на них с обеих сторон ущелья. Их рации забили тревогу.

Полк успел уже понести чувствительные потери, когда в ответ на призыв о помощи в ущелье прорвался бронетранспортер командира полка и тоже угодил в огненный смерч. Моти снова и снова радировал: «Раненым требуется немедленная эвакуация. Вывезти своими силами нет возможности». Бой длился уже несколько часов. Положение парашютистов было отчаянным. Стоны людей тонули в вое моторов, в грохоте пулеметных очередей. Потери. все увеличивались, а одиночные попытки прийти на выручку только приводили к новым потерям.

Остатки полка удалось эвакуировать лишь с наступлением темноты. Спасатели нашли на поле боя обезображенные трупы в кабинах броневиков, раненых, истекавших кровью, четырех умирающих в изрешеченном, как сито, санитарном автомобиле и парашютистов — живых, уцелевших, но донельзя подавленных всем, что довелось пережить им за день в этом адском котле.

С той поры миновало более десяти лет. Теперь Моти предстояло вернуться на вражескую землю в четвертый раз, уже в качестве командира Парашютной бригады резервистов. Некоторые из ее ветеранов сражались вместе с ним в Митле и в операциях возмездия. Он с нетерпением ждал приказа выступить, вместе с тем сознавая, что эта война не будет простым повторением прошлого, по крайней мере лично для него. Теперь, пока он в бою, дома его будут дожидаться жена и трое маленьких ребятишек. Он прекрасно понимал, что отныне обязан себя беречь, если не хочет, чтобы они осиротели.

Вчера в одиннадцатом часу ночи он ненадолго заглянул домой, чтобы попрощаться с семьей. Его жена Рита, у которой от тревоги последних дней совсем опустились руки, поняла наконец, что спасения от войны не будет, и взялась заклеивать окна коричневыми бумажными полосками. Покончив с окнами, она с книжкой в руках забилась в угол, безуспешно пытаясь чтением отвлечься от тоски. Ничего не помогало. Страх и растущее напряжение причиняли ей физические страдания. Вся она была как сплошной комок нервов. Она ждала Моти, зная, что, даже если он задержится, то все-таки придет.

Когда послышались наконец его шаги, у нее вырвался вздох облегчения. «Раз он еще здесь, — сказала она подруге, которая пришла разделить с ней ее тре вогу, — волноваться не стоит». Моти прямиком наира- вился в свою комнату и начал укладывать вещи. Тотчас появилась Рита, пытаясь совладать с вновь нахлынувшим на нее страхом. Воцарилось молчание.

— Опять на войну? — спросила она.

Моти не отвечал. Вся кровь бросилась Рите в лице и отхлынула. Силы покинули ее, она словно онемела Оба понимали, что это, возможно, последняя их встреча, и оба долго не могли проронить ни слова. «Одень детей, — произнес наконец Моти деловым тоном, — и не пускай их в сад». Затем он сказал, что боится, как бы война не кончилась, прежде чем в ней успеет принять участие его бригада.

Рита слушала, молясь про себя, чтобы эти слова сбылись. «Пускай вернется без лавров, — твердила она, — но только вернется. Хватит с него геройства. Пусть вернется, не побывав в бою. Только бы вернулся!».

Мнение старшей дочки Рут, пяти лет от роду, было совсем иным.

— Война будет? — спросила она.

— Надеюсь, что нет, — ответила Рита.

— Если будет война, — радостно заявила малышка, — мой папа опять будет героем.

Затем повернулась к отцу: — Замечательно! Ты, папа, только не забудь надеть железную шапку и пальто потолще. Без шапки можно получить пулю в голову и умереть.

Насилу оторвавшись от детей и жены, Моти пообещал им завтра позвонить.

Теперь, когда он ждал объявления боевой тревоги, ему вспомнились слова дочурки. На ближнем аэродроме по-прежнему брали старт тяжело груженные самолеты. Чтобы уяснить себе обстановку, Моти решил связаться с оперативным отделом генштаба. Набрав номер, он односложно уронил в трубку: «Что, началось?» И услышал: «Да, началось. Война началась».

*

Парашютисты окапывались и по-прежнему ждали. В напряжении ждали войны и не знали, что она уже идет, и не представляли себе ясно, какова же будет задача их бригады. Сам Моти и его полковые командиры были ознакомлены с их боевой задачей незадолго до начала военных действий. В тот день командование бригады побывало у старшего командира парашютистов полковника Давида. Он объявил, что на бригаду возложен захват с воздуха одного из вражеских городов, после чего она должна будет соединиться с атакующей город наземной войсковой частью.

Моти сидел в оперативном отделе генштаба, когда неожиданно ему был отдан приказ привести бригаду в состояние полной готовности. Впоследствии в короткой истории Шестидневной войны этот день будет отмечен как самый решающий из всех предшествовавших ей дней — самый безысходный и самый мрачный, день, когда бесповоротно выяснилось, что нет другой альтернативы, кроме войны.

Парашютистам, созванным со всех концов страны с предписанием прибыть до полуночи в штаб бригады, не пришлось теряться в догадках, насколько серьезно положение. В этот день огромные черные буквы всех газетных заголовков, все передовицы словно кричали с полос: «НАСЕР БЛОКИРОВАЛ ТИРАНСКИЙ ПРОЛИВ».

«Каир: любое израильское судно, которое предпримет попытку войти в Тиранский пролив, будет задержано египетскими постами в Шарм-аш-Шейхе. Египет начал мобилизацию резервистов. Сирия концентрирует свои силы на границе с Израилем».

Среди газетных сообщений бросался в глаза фотоснимок: Насер и его заместитель Амер в окружении молодых пилотов. Вид у всех торжествующий, на лицах победные улыбки. Под фотографией слова Насера из его выступления перед египетскими солдатами во время посещения Синайского фронта:

«Ни один уважающий себя арабский государственный деятель не уступит' ни одной пяди нашей земли и не может себе позволить предоставить Израилю свободу судоходства… Ныне мы стоим лицом к лицу с Израилем. Если генералу Рабину угодно испытать силу своих войск без поддержки со стороны Великобритании и Франции, как это имело место в 1956 году, пускай попытается. Мы ждем его. Война может дать возможность евреям и государству Израиль помериться с нами силами. Флаг Израиля не будет более реять над Акабским заливом».

Другие заголовки из газет, вышедших в тот день:

• «Египет приступил ко второй фазе мобилизации и концентрации своих сил на границе с Израилем. В итоге, численность египетских войск в Синае достигла 80 тысяч человек».

• «Британия и Франция сегодня дали ясно понять, что Декларация трех держав 1950 года относительно обеспечения мира и безопасности на Ближнем Востоке отныне не является для них обязательной».

• «Посол СССР просил правителя Египта срочно принять его для передачи послания главы Советского правительства Алексея Косыгина».

• «Отряды морской пехоты в районе Эйлатского залива готовы предупредить любые попытки нарушения свободы судоходства в Тиранском проливе. Бронетанковые соединения приведены в состояние готовности и могут приступить к действиям немедленно».

*

Час от часу развитие событий все более напоминало водопад, который нельзя ни отклонить, ни остановить. Ничего другого не оставалось, как вовлечь в водоворот массовой мобилизации и парашютистов. Их призвали на последней стадии состояния общей боевой готовности.

К местам сбора парашютисты прибывали целыми группами. Некоторые из них не были уже военнообязанными: «Мы отмобилизовались на 120 %. — рассказывает замкомбрига. Была молодежь, лишь недавно вернувшаяся со службы, необстрелянная; были ветераны — участники Войны за Независимость, ответных операций в Газе, Кунтилле, Джарнделе и в Бал-Раве, в Калькилии и Синайской кампании. «Часть их, невзирая на многочисленные ранения, снова и снова возвращалась в строй, — рассказывает Моти. — Когда же им объявили, что по возрасту они не могут более быть парашютистами, они просто взбунтовались. И подписали особый документ, которым узаконили свое право на дальнейшее несение службы».

Человек, в свое время перенесший тяжелейшее ранение в брюшную полость, пришел в бригаду и заявил:

«С этого места я не сдвинусь».

Другой купил на свои деньги билет из Копенгагена и прилетел в Израиль, хотя его и не звали. Третий изучал в Италии медицину. Не сообщив о своем прилете домой, он с аэродрома прямиком помчался в часть (он погиб в бою: родителям так и не было суждено проститься с сыном, прежде чем ют отправился в свой последний путь).

Иные, по возрасту или состоянию здоровья включенные в оборонные формирования и службу гражданской обороны, бросили свои части и вернулись к парашютистам. Их глаза выражали мольбу: «Возьмите нас!»

Они были единственными дезертирами Цахала[1] в этой войне», — говорит командир 6-го полка Иосеф.

Через несколько дней после укомплектования бригады Моти обратился к личному составу на страницах бригадной многотиражки:

«Первая фаза мобилизации коснулась многих под разделений Цахала. Но ветры пока еще умеренные. Нас не позвали — а пока мы дома, можно жить спокойно.

Конечно, не очень приятно торчать в тылу, когда других призывают под знамена. Ведь кто остался? Женщины, да дети, да старики, да мы…

Но есть в этом повод и для определенной гордости: нас не зовут, пока не пробил час похода. Наконечник копья не для рытья оборонительных окопов…»

Когда за неделю после сбора бригады выяснилось, что неопределенность положения не рассеивается и «наконечнику копья» придется все-таки рыть землю, наступило разочарование. Смесь скуки и нервного напряжения всегда разрастается в предпоходные дни, как микроб на питательном бульоне.

Правда, пока никто этому разъедающему яду не поддавался: все с головой окунулись в поспешные приготовления, благодаря которым сотни штатских людей со всех концов страны постепенно превращались в спаянную боевую бригаду. Сначала была сброшена разномастная одежда и легкие башмаки. Их место заняли пятнистое маскировочное обмундирование и тяжелые «ботинки героев», завершающие наряд парашютиста. Далее, как во всяком аристократическом об-ществе, на сцену явился плащ — верный признак избранности.

Позднее началась бесконечная беготня за снаряжением. И тут бойцы впервые столкнулись с приметами, проливающими свет на характер предстоящей боевой задачи. Детали, вплоть до самого начала военных действий, так и остались тайной, но после того, как были розданы парашютные ранцы, дополнительные подсумки для боезапаса, гранаты, а также взрывчатка, ше-потком поползли слухи об атаке с воздуха в глубоком тылу врага.

Накапливаясь, приметы, хотя и не давали ключа к полной разгадке, воспламеняли воображение и страсть к приключениям. Вся бездна вопросов, задававшихся изо дня в день, оставалась по-прежнему без определенного ответа, и тем не менее все росла и росла уверенность, что «еще немножко — и нас сбросят на парашютах, а там уж перехватим инициативу…» Еще более разжигалось любопытство от разглядывания топографических карт, дававших обильную пищу для гипотез, догадок и всевозможных комментариев. На карте вражеская территория превратилась во что-то вроде шахматной доски для предварительного розыгрыша партий с незримым противником. В то же время продолжали терзать многочисленные вопросы. («Говорят, в эту войну будет 20 тысяч убитых. Как ты думаешь?»).

*

Прошло еще несколько дней. Напряженность попеременно росла и спадала — в зависимости от каждого нового сообщения.

Генштаб продолжал требовать выдержки и терпеливого выполнения всех инструкций и соблюдения мер готовности, пока не прояснится судьба политических усилий, предпринимаемых в западных столицах Министерством иностранных дел. «Боевая готовность, — сказал начальник генштаба, обращаясь к солдатам, — подкрепляет дипломатическую активность и увеличивает шансы на успех. Переход от одного положения к другому может оказаться резким и внезапным. Такая реальность обязывает нас быть постоянно начеку, в готовности к немедленным действиям. В наших силах не только остановить агрессию, но и разбить врага на его собственной территории. Все это, однако, при том условии, что мы не станем тешить себя иллюзиями, будто угроза миновала или уменьшилась, при условии, что сумеем проявить выдержку и терпение в осуществлении всех наставлений и состояния полной боевой готовности».

Ничего другого не оставалось, как заново окунуться в рутину лагерной жизни да. вспомнить свой дом в тылу. Тоска по близким прежде всего изливалась в многочисленных письмах, быстро перекочевавших из солдатских подсумков в полевой почтовый ящик. Потом начали приоткрывать душу друг перед другом, делиться своими заботами и тревогами. Кто, боясь бомбежки городов, был полон беспокойства за семью. Кто говорил о хозяйстве своего мошава, где все тяготы лежат теперь на плечах подростков. Кто со счастливой улыбкой оповещал всех и вся о том, что у него ро-дился сын…

*

К 31 мая настроение «пало до нуля». Санитарное состояние временного лагеря парашютистов неуклонно ухудшалось, началась дизентерия. Моти решил рассредоточить людей по тренировочным полям и снять напряженность ожидания с помощью изнурительных занятий и трудных маршей. Нагрузка дала парашютистам разрядку и закалку. Они возвращались на базы в приподнятом настроении. (Впоследствии, в письмах домой, некоторые из них признавались, что, если бы не эти броски и марши, не сдобровать бы им в тяжелых боях за Иерусалим).

В свободные от учений и походов вечера открылся «второй фронт холодной войны» — появился совершенно неожиданный враг: москиты. Их полчища, как «казнь египетская»[2], нападали на все места дислокации парашютистов и, вдобавок к нервному раздражению, ввергали солдат в «чесотку». Весьма вероятно, что именно из-за москитов с такой силой разгорелся политический спор, разделивший лагерь парашютистов (как, впрочем, и все остальное население страны) на «ястребов», убежденных, что только война способна разрешить все проблемы, и «голубей», населяющих, в основном, кибуцы и придерживающихся той точки зрения, что надо все-таки дать «последний шанс» и дипломатам, которые продолжают свой сизифов труд в поисках мирного урегулирования.

Однако новости, доходившие до учебных полей парашютистов из газет и по радио, не были на руку «голубям». Новости кричали о том, что петля затягивается:

• «Во время внезапного посещения Каира Хусейн подписал соглашение между Иорданией и Египтом о совместной обороне».

• «Обе армии — под началом египетского командующего».

• Эвен: «Если пройдет неделя и еще неделя, станет очевидным, что у великих держав не хватает решимости открыть пролив».

• «Израиль знает, что, даже если он одержит победу, арабы не будут истреблены, в то время как всему миру известно, что грозит Израилю в случае поражения».

Все более жирными и черными становились газетные шапки, а под ними верстались статьи, сравнивавшие Насера с Гитлером и предупреждавшие о близящейся катастрофе:

«Перед нами теперь не вопрос о проливах, — писал в гвзете «Хаарец» Элиэзер Ливне, — а вопрос о жизни и смерти народа Израиля. Мы должны раздавить дело рук новоявленного Гитлера в самом зародыше, пока это еще возможно и не поздно.

Было бы безответственной глупостью не принимать всерьез то, что вот уже двенадцать лет говорит и пишет Абдель Насер. Мир не верил, и евреи не верили в серьезность декларации Гитлера. Заумные глупцы — среди них и евреи, уверяли, что эти декларации предназначены исключительно для «внутреннего употребления». Расплата за глупость оказалась страшной. Еврейский народ не может допустить повторения катастрофы. Мы не можем принять успокоительных советов. Ибо нам придется платить сполна. Остальные выразят по поводу нашей гибели соболезнование. Для нас Абдель Насер — это Гитлер. Сконцентрированная в его руках крупная политическая и военная сила — смертельная угроза для Израиля. Разгром ее — долг во имя жизни.

Перед нами священная война. Я не вправе преуменьшать ее тяготы. В Израиле нет семьи, которой не придется тревожиться о своих сыновьях. Вся страна — фронт, весь народ — войско, каждый дом — крепость. Наше сердце сжимается, но духом мы обязаны быть крепки, от этого зависит все. Народ наш знает, какое перед ним испытание. Он уже показал беспримерную духовную мощь, добросердечие и любовь к стране. Мы выполним свой долг, глядя правде в глаза, с уважением к народам мира, в смирении перед Богом. У нас нет выбора».

Помнишь ли ты теперь, читатель, как звучали эти слова тогда — в часы ожидания?!.

*

За три дня до войны иностранный журналист спросил будущего министра обороны, Моше Даяна, как действует фактор времени на стадии готовности перед почти несомненной войной. «Не верю, — ответил Даян, — будто народы могут жить с хронометром в руках».

Народы, возможно, и не могут. Другое дело военные — на передовой, когда неминуемый час все откладывается и откладывается. В лагере парашютистов дни жизни «с хронометром в руках» тянулись невыносимо до ночи на четвертое июня. Как упоминалось, в эту ночь бригада была поднята по тревоге и переброшена с тренировочных полей ближе к аэродрому. Назавтра ее разбудил рев самолетов, стартовавших звено за звеном.

Парашютисты находились теперь в полной готовности в своих земляных укрытиях. Каждому было приказано иметь наготове личное оружие и боеприпасы, хотя еще не поступило никакого распоряжения о практических действиях. Никто не имел понятия, куда их пошлют — если пошлют вообще. Пилоты и парашю- тисты-вдструкторы отрабатывали посадку на транспортные самолеты, в то время как на аэродроме продолжали взлетать боевые машины — четверка за четверкой — и вызывать споры.

«Просто тренировочные полеты», — ставил диагноз один из парашютистов, провожая глазами «фантомы» и «супермастеры», ринувшиеся на юг, как коршуны.

«А я тебе говорю, началась война», — уверенно возражал другой, тем не менее не догадываясь, что в это самое время самолеты Цахала ведут атаку на египетские аэродромы.

Снова и снова строились на поверки готовности. «Напряжение, кажется, было уже выше всяких человеческих сил, — рассказывает один из солдат. — Нам ничего не говорили, это злило и раздражало. Мы хотели, наконец, знать, что же, черт возьми, происходит».

В пять минут восьмого — тотчас после того, как генштаб подтвердил начало военных действий, Моти отправил своему заместителю депешу:

«Война началась! Дай команду спустить в подразделения приказ».

Сирена разорвала воздух резким сигналом тревоги. Люди сновали между деревьями пардеса[3], проверяли снаряжение, разгружали бомбы, гранаты и боеприпасы.

По тропинкам пардеса, оседая под тяжестью взрывчатки, двигались грузовики отдела боепитания. Командиры рот, занятые по горло приготовлениями, одновременно торопили солдат позаботиться об укрытиях под деревьями на случай бомбежки. Время от времени усиливающийся вой сирен сотрясал воздух.

Тем временем появились представители парашютной школы и взялись за последние приготовления к погрузке полков на самолеты. Парашютное снаряжение было уложено по нагрудным ранцам, и парашютисты-инструкторы обходили полк за полком, роту за ротой, удостоверяясь в полной готовности. «В эти минуты нервная нагрузка каждого, — по словам замком- брига, — достигла предела».

Но вот сирена смолкла. Тишина. Сотни возбужденных бойцов залегли по своим окопчикам. Кто-то прильнул к транзистору. «Говорит «Кол-Исраэль», вторая программа. Восемь часов десять минут по израильскому времени. Слушайте сообщение представителя Цахала. Сегодня, с ранних утренних часов завязались упорные бои между воздушными и бронетанковыми силами Египта, двинувшимися на Израиль, и нашими вооруженными силами, дающими противнику отпор».

Командиры рот все еще склонялись над картами и производили последние расчеты. Никто из них пока не посвятил своих солдат в тайны предстоящей операции.

Напоследок ко всем трем командирам полков поступила депеша Моти. Наконец-то им предлагалось довести содержание боевого приказа до личного состава. Один из них, Узи, собрал людей и расстелил перед ними карту. Воцарившееся напряженное молчание подчеркнуло энергичный голос командира: «Неделями готовились мы к этому дню, и вот он наступил. Этой ночью вас сбросят далеко над вражеской территорией, чтобы атаковать противника с тыла. С наступлением темноты вы спуститесь на дюны, развернетесь в боевом порядке, преодолеете пески поротно и выйдете к вражескому городу, чтобы его штурмовать, захватить и остановить отступление танков. Теперь остается проявить терпение и дождаться старта наших «нордов». В вас я уверен на все сто процентов. С заданием вы справитесь, как положено».

«Как объяснить, что значило для нас это задание? — говорит Моти. — Надо понимать, что для парашютистов боевой десант — это верх мечты. Мы оставили полки рассредоточенными в поле, а сами со штабными офицерами засели перед телефоном — ждать, когда поступит приказ начинать операцию. Трудные были часы. Когда наступает время действий десанта, тогда дело за нами. Но пока этого дождешься, проходишь все семь кругов ада. Сидели, ждали и поминутно пере-спрашивали себя: «Состоится или не состоится?»

*

В то время, как Моти и офицеры ждали приказа, парашютисты, разместившись под низкими деревьями пардеса, считали минуты до старта. Каждый — уйдя в себя, отдавшись своим мыслям. Один из молодых командиров, оглядев однополчан и увидев, что все они сейчас где-то далеко со своими мыслями, впервые со дня своего призыва вдруг подумал о смерти. Он знал, что солдат, который рядом с ним заканчивает письмо к жене, или тот другой, что рассматривает фотографию своего ребенка, выйдут сегодня на тяжелейший бой — бой противотанковых ружей и базук с танками в глубине вражеской территории. Подумал он и о том, что многие сегодня падут и никогда уже не возвратятся домой. Незадолго до этого он пытался убе-дить своих солдат, что идти с базуками на танки не так уж страшно. Теперь же, помимо его воли, в памяти вспыхнула картина учебника истории — польская кавалерия идет в атаку на танки. Это воспоминание вернуло его к людям. Представилось ему, как он и его товарищи, погасив посреди пустыни свои парашюты, увязая в сыпучих песках, тащат на себе тяжелые базуки. «Осилят ли?» — спросил он себя. Но он верил в них и потом увидел, как они продвигаются вперед, порой на четвереньках, ползком, прилагая невероятные усилия, чтобы вовремя успеть к исходному рубежу и не задержать наступление. И снова зашевелилась, мысль: «А хватит ли у них сил для боя после такого |г^^^ша?..»

Он попытался отогнать от себя видение шеренги Парашютистов, идущих на танки и падающих под накатывающуюся броню. Возможность смерти теперь казалась ему вполне вероятной. «Не обманывай себя, парень, подумал он, что и ты вернешься с этой войны живым». Впрочем, нет, это его уже не трогало. За себя он не боялся. Он уже поладил со смертью. Но он переживал за своих людей. Его беспокоило, сумеют ли они выстоять при первом боевом крещении. «Как было бы хорошо, подумал он, если б всем нам хватило сил выстоять с честью в этом бою». Неожиданно он встретился взглядом с заместителем командира полка. Усталые глаза. Ночью явно не спал.

— Уверен — погибну, — тихо сказал тот.

— О чем ты говоришь?!

— Видишь ли, я убежден, что не вернусь с этой войны. Твердо уверен и не питаю никаких сомнений. Я даже попытался себе представить, как домашние встретят известие о моей смерти. Убежден, все будет в порядке. Продержатся без меня с достоинством. И знаешь, с той минуты, как я сам себя убедил, что так оно должно быть, смерть перестала меня интересовать. Я готов к ней. Теперь мне легко и просто. Голова освободилась для работы.

Заместитель командира полка знал, что делает и навстречу чему идет. Он сумел примириться с смертью, потому что знал, ради чего готов ее принять. Как все его товарищи по братству парашютистов, он был чужд патетике, и никогда бы в голову ему не пришла, скажем, такая фраза: «Ради свободы своей страны я готов на самопожертвование». И тем не менее — он готов был пасть в бою за свое право, за право своей семьи жить там, где они живут. Его дом был охвачен пожаром, и он собирался собственным телом сбить огонь. Как и его солдаты, он ощущал себя человеком, посланным на боевое задание, успешное выполнение которого поможет в конечном счете всему народу. Он еще не знал, что, к собственному удивлению, останется жив и невредим. Но память сражавшихся с ним бок о бок в ущельях Иерусалима стойко хранила восхищение от того, с каким трезвым, ясным, почти нечеловеческим хладнокровием он держался в бою. Ему предстояло стать одним из тех, о ком командующий Цахала впоследствии сказал:

«Мы заглянули смерти прямо в глаза. И смерть потупила взор».

*

Но прежде чем будет дано взглянуть смерти в глаза и доказать перед ее лицом, кто ты и чего стоишь, вновь возникла одна из тех бесконечных проволочек, из-за которых многие солдаты замкнулись в глухой раковине молчания наедине со своим тяжким страхом и тревогой.

О тяжелом душевном состоянии свидетельствовало тихое нервное пение, иногда обрывистый диалог с товарищем. «Тот, в ком больше страху, узнается по молчанию, — говорит один из солдат, — но у всех было нелегко на сердце».

Один не успел с чем-то справиться по хозяйству, и ему думалось, что теперь никогда уже не успеть («иди знай, где она тебя подстерегает, гадина»); другой думал о девушке, с которой ему никогда не везло («интересно, что почувствует она, когда получит извещение за подписью городского коменданта»); третий размышлял о делах, которые обычно откладывал на завтра, и кто знает — не будет ли завтра слишком поздно.

Нет, нельзя так рассуждать, — говорил он себе, — иначе я свихнусь. Он достал картонную коробку с пайком, пожевал нехотя консервированных фруктов. Показались приторными до ужаса.

*

В полдень нашлось новое занятие, на минуты смягчившее нервную напряженность ожидания: известия «Кол Исраэль». Разделившись на группки, бойцы собирались вокруг приемников и молча слушали новости. Все казалось неясным, туманным — и начинало жалить змеиным жалом тревоги. Сообщения о подвергнутых обстрелу поселениях все повторялись. Возникло ощущение, что не успели вступить в бой, а тыл горит и семьи гибнут.

С волнением вслушивались в голос министра обороны Моше Даяна, обратившегося ко всем воинам Цахала:

«В данную минуту мы еще не располагаем подробными отчетами о ситуации в сражениях, которые развернулись. на Южном фронте. Наши самолеты ведут ожесточенные воздушные бои с самолетами противника, а наземные силы приступили к подавлению египетской артиллерии, подвергающей теперь тяжелому обстрелу наши поселения, расположенные напротив полосы Газы. Мы должны также остановить египетские бронетанковые войска, которые на первом этапе операций стремятся отрезать южную часть Негева. Генерал Мортеджи, командующий арабскими войсками в Синае, обратился по радио к своим солдатам, заявив, что в ожидании результатов священной войны к ним обращены взоры всего мира, и призвал их силой оружия и сплоченности освободить отнятую палестинскую землю.

Солдаты Цахала! У нас с вами нет захватнических устремлений. Наша единственная цель — разорвать и уничтожить кольцо блокады и агрессии, созданное против нас, сорвать попытку арабских войск завоевать нашу страну. Их больше, но мы выстоим. Мы маленький, но мужественный народ, стремящийся к миру, но готовый сражаться за свое существование и свою страну. Населению в тылу, безусловно, придется переносить тяготы, но наивысшие усилия потребуются от вас, солдаты.

Воины Цахала, вы сегодня наша надежда и уверенность».

Передача закончилась, и бойцы разошлись по своим углам. Некоторые воспользовались последними минутами, чтобы написать письмо домой. «У всех нас было такое чувство, — свидетельствует один из солдат, — будто это письмо — последнее. Вместе с тем каждый ощущал, что тревога перед боем не разъединяет, а наоборот — соединяет и связывает друг с другом. Мы были как одно целое. Никогда я не испытывал с такой силой это чувство, как в тот час».

Солдаты делились последними оставшимися у них открытками. Когда они кончились, пошли в ход коробки из-под сигарет. Все надеялись, что почта примет эти исписанные куски картона. Ведь могло случиться, что слова на этих клочках — последние, которые им довелось написать.

Тем временем стали просачиваться первые известия о бомбежке вражеских аэродромов. Оказавшегося в 20 части майора авиации, который рассказал о разбомбленных самолетах, чуть не начали качать. С этой минуты полковые командиры стали ежечасно оповещать личный состав о потерях египтян, что, разумеется, сильно поднимало настроение. Увидели, как вдали летят домой с боевых заданий «миражи» и «супермастеры», отмечая заходами на бреющий полет число сбитых вражеских машин. Рассеялись все утренние тревоги, воображение уже не рисовало страшных картин разбомбленных в тылу домов. Солдаты живо обменивались новостями о количестве уничтоженных самолетов. «Можно было воочию увидеть, — рассказывает один из парашютистов, — как глаза у всех сразу посветлели. Стало ясно, что в сражении наступил перелом и возврата к прошлому больше не будет». В один момент спало напряжение, так долго терзавшее нервы, даже страх перед близким боем как-то улегся. Возникло чувство, что впереди дело верное.

«Мы с радостью следили, как растет количество вражеских самолетов, горящих на земле, — добавляет Моти, — так как с каждым уничтоженным самолетом повышались шансы на успех воздушного десанта».

Все было готово к старту. Полковые командиры вернулись в полки и давали последние указания, как вести в песках бой с танками и как от них защищаться. «Уверен, еще немножко — и мы приступим к делу», — заявил Узи парашютистам своего полка.

Однако Моти и находившиеся вместе с ним в штабе бригады офицеры уже не были в этом уверены. К ним поступали сообщения о стремительном продвижении наземных сил в Синае. А чем быстрей идут вперед наземные части, тем меньше необходимости в воздушном десанте.

*

В два часа дня Моти получил неожиданный приказ от командующего Центральным сектором генерала Узи Наркиса перебросить один из парашютных полков в Иерусалим. «В тот момент мы не слишком обрадовались, — рассказывает Моти, — понимая, что, раз уж у нас забирают полк, шансы на десант сокращаются уже не на один процент, а на все пятьдесят».

Парашютисты 6-го полка под командованием Иосе- фа сидели под деревьями пардеса и провожали взглядом самолеты, которые теперь брали курс уже на восток (транзисторы успели сообщить о тяжелом артобстреле Иерусалима), когда по лагерю пронесся слух, что отправка полка в десант отменена и он будет немедленно переброшен в Иерусалим. На тех, кому не терпелось попасть в десант, это известие подействовало, как холодный душ. Они, как и их командир, приняли новость с разочарованием и холодной недоверчивостью. «Итак, остаемся в тылу, — ворчал один из солдат, выражая общее мнение, — превратили нас в войска караульной службы». Он расстегнул и снял с себя парашют и подсумки, а затем неподвижно уставился на солдат двух других полков, которым вскоре предстояло спуститься на песчаные барханы Синая. «Оставляют нас гнить в этом городе вместе с старичками и гражданской обороной», — заключил он.

Разочарованные бойцы 6-го полка начали посадку в транспортные автобусы, в го время как Моти сидел, как прикованный, у телефона. Настроение у него было неважное. Надо было дожидаться дальнейшего развития событий. Через некоторое время от командующего Центральным сектором Наркиса поступило дополнительное распоряжение, обязавшее Моти перебросить в Иерусалим еще один полк.

Ему самому предлагалось немедленно явиться к генералу за получением инструкций. В 2.30 пополудни он уже сидел в канцелярии генерала Наркиса.

2

В понедельник утром, за полчаса до объявления по радио о начале боев в Синае, командующий Центральным сектором Узи Наркис приехал в свою канцелярию, расположившуюся на втором этаже старых британских казарм. Прошлой ночью в генштабе он получил определенные сведения, но постарался вести себя так, чтобы никто из его подчиненных ничего необычного не почувствовал. Чтобы предупредить даже тень подозрений, он не изменил привычке уезжать на ночь домой в Цахалу. С той же целью он приказал начальнику своего штаба устраивать ночные поверки именно подразделениям гражданской обороны. Сегодня же, направляясь утром в штаб, он видел взлетающие самолеты и уже знал, что началась война.

За несколько минут до восьми ему позвонил заместитель начальника генштаба и официально известил о начале войны. Генерал Наркис тотчас пригласил к себе всех офицеров командования, объявил, что на границе с Египтом и на египетских аэродромах идут воздушные и танковые бои, и отдал немедленный приказ о введении постоянной и полной боевой готовности на всей территории Центрального сектора.

В 8.00 генерал распорядился привести в действие все сирены сигнала тревоги, и в 8.10 их натужный вой оборвал сон тех, кто в это утро замешкался в постели, и остановил движение на улицах.

Наркис и его штаб ждали развития событий. Тем временем администрация израильских железных дорог получила приказ продолжать движение поездов на линии Тель-Авив — Иерусалим, которая на протяжении пятнадцати километров тянется вдоль самой границы. Этой мерой подчеркивалась обычность положения на Иорданском фронте.

По прошествии тридцати минут после поступивших из генштаба сообщений об убийственном ударе, обрушенном на египетские военно-воздушные силы, Наркис связался с мэром Иерусалима Тедди Колеком и сказал ему: «Тедди, началась война. Все идет как положено. У тебя имеются перспективы стать мэром воссоединенного Иерусалима».

Вот уже двадцать дней, как Иерусалим был в центре мыслей, планов и забот Наркиса. Он понимал, что в случае войны все внимание генштаба будет сосредоточено на событиях на синайской границе. Но он также понимал, что национальная и политическая значимость для государства боев за Синай и Иерусалим не тождественны. Для расположенных на юге войск возможна временная неудача — отход с какой- либо из передовых линий на вражеской территории, где идет столкновение. Другое дело Иерусалим: если один из его кварталов падет, это нанесет серьезный ущерб престижу Израиля и подорвет боевой дух на всех фронтах.

Во всех рассматриваемых вариантах Наркис прежде всего учитывал две уязвимые точки Иерусалима: Резиденцию Верховного комиссара на юге Иерусалима и гору Скопус на севере. «Обе точки, — говорит он, — были у меня постоянно на уме и не давали покоя».

Резиденция Верховного комиссара, возвышающаяся на горе Злого Совета, находящейся в демилитаризованной зоне между Израилем и Иорданией, была с иорданской стороны защищена линиями траншей и позициями на холме «Накник»[4]. Что касается израильской стороны, то она была беззащитна и открыта всем ветрам, так как здесь проходила демилитаризованная полоса, где строительство позиций и оборонительных сооружений было запрещено. В таком же положении практически находились все южные подступы к Иерусалиму, и Наркис прекрасно понимал, что если иорданские бронетанковые соединения сумеют захватить Резиденцию, они получат свободный доступ в квартал Талпиот и в Абу-Тор. Хотя в воображении ему приходилось ра-зыгрывать и самые мрачные варианты, он просто не осмеливался себе представить, какое смятение поднимется в стране и во всем мире, если иорданские танки предпримут попытку пересечь демилитаризованную зону возле Резиденции и проникнут в еврейскую часть Иерусалима.

На севере города положение было не менее серьезным. Там высилась гора Скопус, на которой находились сто двадцать полицейских, охранявших нашу территорию. «Я знал, — говорит Наркис, — что в случае войны борьба в Иерусалиме сосредоточится на этом участке. Я предполагал, что любой успех противника в районе горы, точно так же, как и в районе Резиденции, вызовет реакцию в мире. Было ясно, что наше поражение в одной из этих двух слабых точек сразу же лишит значимости самую блестящую победу в Синае. Со счетов нельзя было сбрасывать и опасность осложнений на египетском фронте. В таком случае, пока бы мы перестраивались для контрудара, мир бы де-факто признал завоевания арабов. Я обязан был сделать все, чтобы это предотвратить».

*

В четверг первого июня 1967 года Наркис и будущий министр обороны Моше Даян посетили Иерусалим. Город был целиком погружен в приготовления к войне. Они миновали Меа Шеарим и направились в квартал переселенцев Паги[5], расположенный напротив склона горы Скопус. «Послушай, — вдруг сказал Даян, — в случае войны постарайся удержаться здесь, пока Цахал не остановит египтян. Не утруждай генштаб просьбами прислать подкрепление. Стисни зубы и дер-жись. После победы в Синае к тебе придут на помощь».

— Что же произойдет на Скопусе?! — полувопросительно сказал Наркис. Даян задумался: «Пункт чрезвычайно важен, но ты все-таки должен ждать. Освободятся руки для помощи Иерусалиму только после разгрома египтян».

За день до войны Наркис собрал всех подчиненных ему комбригов. «Никто из них еще понятия не имел о том, что вскоре должно случиться, — рассказывает он, — но обсуждение проходило так, как будто война неизбежна».

Перед тем, как отпустить командиров, Наркис обратился к командиру бронетанковой бригады, полковнику Ури Бен-Ари: «Иерусалим не слишком удобный плацдарм для танков, однако учти, что, возможно, придется там действовать. Так что хорошенько изучи местность».

*

В понедельник утром, даже в тот поздний утренний час, когда военно-воздушные силы Израиля уже обрушили свою смертоносную палицу на египетские аэродромы, а бронетанковые войска двигались вглубь Синая, не было еще никакой уверенности, что Иордания вступит в войну. Учитывая эту неопределенность, глава правительства Леви Эшкол отправил на рассвете послание королю Хусейну, где говорилось: «Израиль не планирует никаких действий против Иордании. Однако, если Иордания предпримет против Израиля враждебные акции, Израиль использует все доступные ему средства для отражения удара, и на короля Хусейна ляжет вся ответственность за последствия».

Письмо в адрес короля Хусейна было вручено генералу Од-Булу, подтвердившему получение послания. На иорданской границе воцарилась напряженная тишина. Ничего не происходило. Минутами казалось, что Хусейн извлек урок из событий в Синае и не бросит свой легион в водоворот войны. Силы Центрального сектора получили указание воздержаться от любых действий, которые могут быть расценены как провокация, и ждать развития событий, сосредоточив внимание на обороне.

Чем больше прояснялась картина сокрушительного удара, обрушенного на Египет, тем более вероятным казалось, что иорданцы не двинутся с места или ограничатся демонстративными вылазками, которые представят их в глазах арабского мира участниками войны. Судьба фронта и целого народа находилась в данный момент в руках одного человека — Хусейна.

Что он решит? Выступить или воздержаться?..

Но был ли Хусейн властителем своей судьбы и мог ли свободно принять возложенное на него историческое решение? Не оказался ли он всецело во власти разверзшихся событий, вынудивших его к незавидной роли мнимого вождя?

Толстой, веривший, что сильные мира сего действуют в роковые минуты так, а не иначе, потому что осуждены принимать решения, уже принятые за них Историей, и служить, даже не подозревая этого, общим историческим и человеческим целям, — Толстой, наверное, сказал бы, что случай с королем Хусейном идеален для доказательства его теории. В «маленьком храбром монархе», спонтанно решившем вступить в войну, Толстой увидал бы еще одного правителя, управляемого волей Истории.

Даже тот, кто не разделяет этого воззрения на роль личности в исторических событиях, должен признать, что в понедельник утром Хусейн, независимо от своей воли, оказался во власти сил, которыми ему не дано было управлять. В 8.30 Наркису стало известно, что иракские части в составе одной пехотной дивизии и около 300 танков двинулись в долину Иордана. Через сорок минут иорданские легионеры начали занимать позиции по всей пограничной линии. Радио Аммана поспешило выступить с заявлением, будто Иордания подверглась нападению.

В сторону еврейской части Иерусалима было произведено несколько одиночных выстрелов. Хусейн, только что получивший предостережение Эшкола, вошел в свою роль марионеточного вождя и обратился с воззванием к народу, заявив, что «наступил час возмездия». Как видно, победно-хвастливые реляции, продолжавшие поступать из Египта, до того вскружили ему голову, что он уже не в состоянии был поверить (или узнать), что военно-воздушные силы «египетского брата» уже уничтожены и не существуют.

Так или иначе, командование иорданской армией давно было изъято из его рук и передано под начало египетского генерала Риада. Риад приказал своим отрядам «коммандос», проникшим в Иорданию, подойти к израильской границе. Танковые роты, оснащенные новенькими «паттонами», только что закупленными в Соединенных Штатах, получили приказ двинуться на запад — к «осиной талии» Израиля, чтобы в окрестностях Нетании выйти к морю и разделить страну на две части.

Все позиции, траншеи и доты в пограничной черте Иерусалима заполнились легионерами.

Итак, генералу Наркису, который в утренние часы еще допускал возможность, что его войска проведут войну лишь в качестве заградительных сил, не пришлось завидовать своим коллегам-военоначальникам в Синае: иорданцы уготовили ему в Иерусалиме самую жестокую и самую замечательную из всех битв Шестидневной войны.

*

Прежде чем мы войдем в собственно Иерусалим — познакомимся с ходом событий, разворачивавшихся в городе и на подступах к нему, как они представлялись командующему Иорданским фронтом генералу Наркису и как он зафиксировал их в своем дневнике:

9.30 Переговорил с командиром Иерусалимской бригады (Элиэзером Амитаем). Спросил, достаточно ли у него танков. Напомнил, чтобы был готов к взятию холма Абдель Азиз, что рядом с Кастелем, а возможно, и Резиденции Верховного комиссара.

9.33 Говорил с Рабином. Сказал ему: мои части готовы к взятию Латруна, Резиденции Верховного комиссара и холма Абдель Азиз, что в коридоре. Дал также указание продолжать движение поездов на линии Тель-Авив — Иерусалим, но без пассажиров.

10.30 Радио Каира объявило о захвате Резиденции Верховного комиссара.

11.30 Огонь вдоль всего фронта. Переговорил с Рабином, просил разрешить штурм вышеупомянутых объектов. Ответ гласил: «Нет». Спустя несколько минут гора Скопус подверглась артиллерийскому обстрелу из 25-фунтовых и других орудий, как и Рамат-Рахель.

11.5 °Cнова связался с Рабином и предложил выступить против Иордании. Снова отрицательный ответ.

12.00 Представитель ООН попросил о прекращении огня. Дал согласие.

12.10 Говорил с заместителем начальника генштаба — Бар-Левом. Я сказал, что, по-моему, мы должны действовать. Похоже, что иорданцы заинтересованы в ситуации, после которой 'они смогут заявить: «Мы тоже воевали». Мне, однако, очень хотелось выступить и занять названные позиции.

Ответ Бар-Лева: «Нет!»

12.30 Разговаривал с командиром Иерусалимской бригады. Сказал ему: если гора Скопус будет атакована, бронетанковая бригада Ури Бен-Ари двинется на север Иерусалима. Отменил движение поездов. Командир Иерусалимской бригады доложил мне о захвате Резиденции Верховного комиссара иорданскими частями. Я сообщил в генштаб, что мною отдан приказ о контратаке.

12.45 Радиостанция Аммана объявила: «Гора Скопус в наших руках».

12.50 Получил «добро» на приказ бронетанковой бригаде, дислоцированной возле Рамлы, перейти со своими танками на позиции неподалеку от Кастеля.

13.00 Приказал командиру Ури Бен-Ари привести бригаду в готовность к маршу. Он получил ука-зание воспользоваться тремя дорогами из Рамлы, чтобы выйти на ближние к Иерусалиму позиции. Бронетанковая дивизия Ури начала марш по шоссе к Иерусалиму. Отдал приказ ко-мандиру Иерусалимской бригады подготовиться к артналету на Полицейскую школу, что на самой границе, разделяющей Иерусалим.

14.00 Из генштаба сообщили, что к нам направляется полк парашютистов из бригады Моти для бо-евых действий в районе Иерусалима.

14.05 Ури Бен-Ари прибыл в штаб командования Центральным сектором. Я сказал ему: «Это возмездие за 1948-й. (Тогда мы оба воевали в Иерусалиме и — проиграыи). Я также сказал Ури, чтобы он с максимальной скоростью двинулся в направлении горы Скопус. (В восемь утра мы еще занимали оборонительные позиции, теперь картина переменилась).

14.15 Второй парашютный полк Моти передан под мое командование. Решил бросить полк на штурм Полицейской школы и Цур-Бахра.

14.25 Получил приказ на контратаку. Тем временем генерал Од-Бул повторно запросил прекраще-ние огня.

14.30 Попросил разведку доложить о местонахождении 60-й иорданской бронетанковой дивизии. Позвонил Даян и сказал, что он на пути в Иерусалим. Посоветовал ему поехать южной дорогой. Тотчас после того как ушел Ури, явился Моти для получения инструкций.

3

Одновременно с прибытием Моти из генштаба в канцелярию генерала поступила новая команда: перебросить все полки Парашютной бригады в Иерусалим. Приказ был немедленно спущен в оба оставшихся полка, еще предполагавших, что они будут участниками воздушного десанта в Синае. И на сей раз это вызвало различную реакцию. «У меня было такое чувство, — рассказывает один из бойцов, — будто нам всем нанесли удар ниже пояса. Для многих это было очень серьезно — настоящий кризис. Казалось, война будет продолжаться без нас. Почему-то все мы были твердо уверены, что в Иерусалиме делать нечего».

Разумеется, были и такие, кто вдруг почувствовал облегчение и свободно вздохнул. «Когда нам сказали, что десант в Синае отменен, — рассказывает один из них, — с души у меня свалился камень. Как здорово, подумал я, что мы избавились от этого. Я готов идти, куда мне прикажут, но я не герой. Я очень и очень опасался этого десанта».

*

В послеполуденные часы колонна автобусов с парашютными полками вышла в путь на Иерусалим. По дороге навстречу, вспарывая гусеницами асфальт, двигались сотни машин, танки и бронетранспортеры бригады Ури Бен-Ари, направлявшиеся в походном порядке к Радару и Неби-Самуэлю. Могучий поток транспорта, закладывающий уши грохот, вся окружающая обстановка заставили парашютистов моментально забыть обидные предположения о караульной службе. Возле Шаар-Хагай все было в движении, стремилось вперед, как шквал, готовый смести все на своем пути. «Тут мы увидели, что дело обстоит куда серьезней, чем мы предполагали», — рассказывает командир полка Узи.

Вот, что писал Моти в своем отчете о Иерусалимской битве:

«Начиная с района Кирьят-Анавим, части, двигавшиеся на Иерусалим, находились в поле зрения иорданцев, а штабы — даже под артиллерийским обстрелом. Полковые штабы, продвигавшиеся вместе с бронетанковой бригадой, находились под огнем на протяжении многих километров пути, причем в одном месте — под огнем прямой наводкой. Сами же подразделения передвигались по лежащим вне сектора обстрела рокадным дорогам. Во время перехода через гряду Ра- мат-Разиэль было видно, как вражеские снаряды рвутся в Кастеле и вокруг него. Несмотря на почти трехкилометровое расстояние, это вызвало ощущение напряженности. Глаз пытался исподтишка уловить приближение летящего снаряда, ухо впитывало грохот разрывов, прокатывавшихся среди высоких холмов и налетавших со всех сторон…

Представление об артиллерийском обстреле уже основательно изменилось, хотя частям до линии огня оставалось еще порядочно».

Кто-то воскликнул: «Вот и война, братцы!» Этот возглас, множась и разрастаясь, зычно пронесся по рядам. Колонна продолжала катиться вперед, петляя по извивам дороги на Иерусалим, и вот уже зазвучала и полилась та самая песня, которой тогда увлекались все от мала до велика, и которой еще предстояло так счастливо вписаться в будущие события.

Пели о Иерусалиме. О его прозрачном, как вино, горном воздухе. О запахе его сосен, разносимом вечерним ветром вместе со звоном колокольчиков. Пели о глубоком сне, окутавшем камни и деревья Иерусалима. Об одиноком городе, замкнувшем в своем сердце Стену. Пели об иссякших колодцах, обезлюдевшей Рыночной площади — и так, в который раз, дошли до строфы: «Никто не навестит Храмовую гору, что в Старом городе». (Кто мог знать в тот час, что по про-шествии каких-нибудь полутора суток эта песня зазвенит на самой Храмовой горе и Рыночная площадь переполнится еврейскими солдатами, а дорога на Иерихон, спускающаяся к Мертвому морю, примет колонны победителей).

Пели о Иерусалиме золота, меди и солнца — и в души запало что-то от той торжественности, что в полную силу овладеет сердцами только во время штурма Храмовой горы. Во всяком случае, уже теперь всем в бригаде стало ясно, что, если будет бой за Иерусалим, — а силы, подтягивавшиеся к городу, указывали, что будет бой, и немалый, — то речь пойдет о совсем особой битве. «Потому что Иерусалим это не просто еще один город на карте», — заметил кто-то. «Потому что Иерусалим — это Иерусалим», — подхватил другой. «Потому что мы уже чувствовали, что это будет самое великое и замечательное из всех свершений этой войны», — подытожил третий.

Для Моти, уроженца Иерусалима, этот поход ради битвы за город был осуществлением давней мечты. Всю Войну за Независимость он провел в Синае и жалел, что упустил возможность участвовать в боях за Старый город. Не раз мысленно рисовал себе картину освобождения Старого города и втайне надеялся, что поведет солдат на штурм Храмовой горы. «Как-то мне верилось, — говорит он, — что рано или поздно, но попаду в Иерусалим». Однажды он даже сказал полушутя, полусерьезно раввину Горену, что если он хочет быть среди первых, кто вступит в осво-божденную столицу, то он, Моти, рекомендует ему держаться подле него. (Спустя два дня раввин Горен вошел в освобожденный Старый Иерусалим и, когда оба встретились у подножия Западной стены, он напомнил Моти его слова).

Теперь, когда полки поднимались к Иерусалиму, Моти охватило радостное возбуждение. «Мы должны ^были, — говорит он, — проникнуть на гору Скопус, а Также обеспечить себе удобный рубеж для начала атаки на Старый город.

Старый город! Тут, мне кажется, не надо слов. Зажегся зеленый свет. Пусть не в самолете, но он зажегся в наших душах. Мы были готовы выполнить эту задачу с тем же энтузиазмом, с каким были готовы прыгать с парашютом».

*

В послеобеденные часы на улицах Иерусалима было уже почти невозможно встретить прохожего. Автобусы с парашютистами проникали в город через опустевшие, притихшие въезды, залитые водой из взорванных труб. Льющаяся вода была единственной приметой жизни. Вдалеке проносились санитарные машины, увозившие в больницы пострадавших от артобстрела.

Парашютистам было предложено разместиться в домах квартала Бет-Хакерем, а полковых и ротных командиров Моти по рации вызвал в штаб Иерусалимской бригады. Было шесть часов вечера, времени на долгие разговоры не оставалось. Начальник оперативного отдела бригады, встретивший в штабе офицеров- парашютистов, коротко изложил перед ними события — как они развертывались в Иерусалиме от начала военных действий нынешним утром и до момента, когда их привлекли к операции, в ходе которой им за ночь предстояло стать ее главными героями.

Глава II

ИЕРУСАЛИМЦЫ ПОД СНАРЯДАМИ

Понедельник 26 ияра 1967 года. Утро

1

Командир разведки Иерусалимской бригады Иоси проснулся в понедельник чуть свет: ему нужно было в 8.00 в штабе бригады получить приказы. Утро было тихое и ясное. Ничто не говорило о грядущих испытаниях. Всю ночь Иоси провел на учениях по захвату укрепленной точки, он занимался в Кастеле со своими людьми почти до самого рассвета. Проснувшись, Иоси громко зевнул, адресуя этот зевок очередному новому дню утомительного ожидания. У него было в запасе еще полчаса, чтобы добраться до центра города. Шофер Зерах завел машину, и лагерь разведчиков остался позади.

Неподалеку от лагеря разведчиков, в укрытии, стояла рота танков Иерусалимской бригады. Командир танков Аарон тоже собирался в штаб за распоряжениями. После введения состояния боевой готовности обе части были из Иерусалима переброшены в покинутую арабскую деревню на склоне холма. (Эта деревня четырнадцать лет назад служила базой отборного отряда коммандос «101», героев ответных операций; ветеранам отряда этой ночью предстояло принять участие в атаке на иорданскую часть Иерусалима). Ввод войск в брошенную деревню был продиктован стремлением Цахала строго соблюдать до начала настоящей войны соглашение о перемирии, не допускавшее ввода танков и бронетранспортеров в Иерусалим. «Нам ничего другого не оставалось, — говорит командир Иерусалимской бригады полковник Элиэзер Амитай, — как доиграть до конца свою роль в этой игре ООН. Нас подчинили суровым ограничениям, и мы заботились о том. чтобы у наблюдателей ООН, постоянно находившихся в секторе, не было повода для претензий».

Командир Иерусалимской бригады, дожидавшийся офицеров в штабе, открыл в кабинете окно и вдохнул прохладный чистый воздух летнего утра, ничем, как ему в тот момент казалось, не отличавшегося от любого ясного летнего утра. Он приготовился к обычной деятельности: отдаче приказов, посещению частей, согласованию боевых программ и т. п. «Если в состоянии готовности мы будем пребывать в том же духе и без перемен, — сказал он себе, — придется снова расформировать «старичков», в дополнение к уже расформированным». Так звучал приказ, спущенный ему сверху, — приказ, слегка разрядивший в последние дни ощущение удушья.

Полки «старичков» были разбросаны по Иерусалиму и на подступах к городу. Часть несла службу на пограничной линии, часть была отведена в Иерусалимский коридор — к Мевасерет-Иерусалим на гору Хайрам, в Бет-Меир и в Рамат-Рахель. Полки эти были в состоянии готовности к наступлению на иорданские части у Радарной станции на холме Абдель Азиз, которые угрожали обойти Иерусалим и отрезать его от Израиля.

Полки были укомплектованы в основном иерусалимцами. Среди них можно было встретить профессоров, преподавателей экономики и философии, писателей, журналистов, поэтов, поваров, торговцев, чиновников и людей, занятых на общественных работах.

У нас принято говорить, что солдаты Цахала «идут на войну, чтобы защищать свой дом и своих близких», и эти слова порою воспринимаются лишь как красивая фраза. В Иерусалиме события складывались так, что слова эти точно соответствовали действительности: здесь солдаты защищали именно свой город, свой отчий кров; некоторым из них затем пришлось сражаться в нескольких сотнях метров от своих жен и детей. Это обстоятельство удваивало силы. Даже старые и слабые были готовы выстоять.

Один из ротных командиров Иерусалимской бригады Хаим Гури сказал: «Ожидание боя в Иерусалиме нельзя сравнить ни с чем. Солдаты на синайской границе знают, что воевать они будут на пространстве, далеком от своих домов. Иерусалимским подразделениям, к которым принадлежим и мы, придется воевать здесь. И мы это прекрасно понимаем. Мы знаем свою пере-довую до мельчайших подробностей. Есть места, где до вражеских позиций считанные метры, как например, в Абу-Торе и в Мусраре. На участке нашей роты до противника каких-нибудь сто метров, и каждый знает, что произойдет здесь в момент, когда одной из сторон удастся пересечь зеленую линию».

*

С введением состояния готовности бойцы Иерусалимской бригады постепенно отмобилизовались, и когда набор кончился, в городе не осталось мужчин. На Иерусалим пала мрачная и суровая тень. Здесь не было «фронта» и «тыла». Тут и тыл был фронтом, к тому же этот тыл не раз уже превращался во фронт. У старожилов до сих пор не изгладился из памяти 48-й год. Они готовились к чему-то похожему, а может быть, даже к худшему. Молодежь за 19 лет научилась жить подле открытой границы, не раз напоминавшей о себе пулеметным огнем.

Теперь граница снова стала неотъемлемой и доминирующей реальностью. Защитные стены, годами перекрывавшие улицы, бетонные противотанковые надолбы и ржавые от времени заграждения — все это приобрело за одну ночь новый смысл. Один из иерусалимцев, прогуливаясь в дни готовности подле защитных стен и наблюдая, как хлопочут хозяйки, а детишки играют буквально на прицеле у врага, невольно сравнил эти стены со шлюзами в Голландии, сдерживающими наступление моря. Помогут ли они остановить арабские орды, рвущиеся на «священную войну»?..

Стратегия Цахала, как мы еще убедимся, никогда не полагалась на проволочные заграждения, окопы и бетонные стены. За день до начала войны один из ротных командиров спросил у начальника оперативного отдела Иерусалимской бригады, почему линия границы в таком запущенном состоянии, и тот ответил: «Сколько, по-твоему, мы будем сидеть на этой линии? Если что-нибудь стрясется, мы двинемся вперед».

А по ту сторону защитных стен, заграждений и выщербленного пулями бетона просматривался другой Иерусалим, такой реальный и фантастический, близкий и чуждый, загадочный, как затененная часть луны… Он пока еще лишь светился огнями и молчал, но похоже было, будто что-то новое, насыщенное ненавистью, зародилось в нем и растет не по дням, а по часам.

Более других ощущали эту перемену иерусалимцы, проживающие рядом с границей, и среди них Гили Якобсон, чей дом был в двух шагах от кордона… В дни состояния готовности она из своего дома частенько заглядывала к «соседом», — как там теперь у них все выглядит, по ту сторону черты, и поначалу ей казалось, что ничего не изменилось. Старый город имел пока тихий и мирный вид, будто не подозревал, что ему уготовано в близком будущем. Был он, как всегда, близок и вместе с тем запретен и недоступен — тоже как всегда. Притягивающе красив, но одновременно более таинственен и скрытен, чем обычно. «Чудесный вид, — рассказывает Гили, — не изменился: слева кусок стены Старого города с золотым куполом мечети Омара и серебряный купол мечети Эль-Акса. Напротив, вниз по склону, стелются белые домики села Шилоах. Мы показывали друзьям кусочек Западной стены, который можно было увидеть только из нашего окна, Яд Авшалом[6], разоренную Масличную гору и гору Ско- пус. Этот вид, принимающий в зависимости от освещения разные оттенки, и по-разному прекрасный в разные часы дня, не изменился. Но теперь он дышал чем-то злым, преступным».

В один из вечеров Гили услыхала молитву, транслировавшуюся из мечети Омара. Это было в 7.00 — за полтора часа до обычного времени. В 8.26 последовала передача второй молитвы. Такое неслыханное отклонение от традиции было последней приметой чего-то чрезвычайного, что должно было вскоре произойти. «Мы были ужасно взволнованы», — говорит Гили.

*

Иерусалим готовился к войне с большей интенсивностью, нежели остальные города страны. Хозяйки налетели на рынок и нагромоздили на кухнях припасы мыла, муки и сахару. Здесь, однако, закупка впрок имела особый смысл: запасающиеся уже натерпелись в своей жизни от осад и голода. Окна и входы защищали мешками с песком, так как вражеские снаряды вполне могли разорваться возле любого окна и любого входа.

И они начали взрываться.

К общим усилиям подключилась и мэрия, приступив к распределению песка, чтобы помочь завершить оборудование укрытий. Поскольку в самом Иерусалиме песка нет, его доставляли с равнины и бесплатно сгружали перед входами в дома. Торговцы и компании позаботились об обеспечении жителей мешками из-под сахара и риса, так как запас обычных джутовых мешков очень быстро иссяк.

Начальник генштаба, обследовавший город вместе с генералом Наркисом за два дня до начала военных действий, мог убедиться в том, что его жители безостановочно трудятся над укреплением жилищ. То был субботний день, и верующие иерусалимцы получили у своих раввинов особое разрешение не прекращать работы.

«Здесь все знали, — рассказывает Гури, — что война на пороге. В последние дни, поддерживая состояние готовности, я усиленно курсировал вдоль нашего ротного участка. Встречные говорили нам: «Да хранит вас Бог!» — и старались что-нибудь сделать для нас. Я вдруг ощутил, как меня прошибают слезы, охватывает молитвенная дрожь. Это было так сильно, что начинало казаться, будто еще немного и некто могучий подаст свой трубный глас».

В эти дни ожидания особо остро ощущалось, что за солдатами весь Иерусалим, готовый оказать им любую поддержку. Техники мобилизовали буры и бульдозеры, чтобы помочь в сооружении окопов. Хозяйки чуть ли не силой врывались в расположение частей, забирали для стирки солдатское белье и возвращали чистое, выглаженное, да еще добавив к нему домашние пироги и печенье.

«Мы чувствовали, — говорит полковник Амитай, — что за нами все население Иерусалима. Мы видели, что за нами город и народ, который своих солдат носит на руках».

В понедельник утром полковник Амитай приготовился к напряженному рабочему дню. Городская черта границы, запутанная, извилистая, была укреплена пока неудовлетворительно. Заброшенные оборонительные сооружения на окраине города — позиции, траншеи, доты — все это требовало основательного ремонта. И все это были дела первостепенной важности — поскольку в это утро Амитай, как и все граждане Иерусалима, полагал, что если на юге вспыхнет война, то здесь, на иорданском участке, ему придется проводить тактику исключительно оборонительного характера. Он соблюдал строжайшие указания не поддаваться на иорданские провокации огнем, на попытки время от времени «подогреть» границу с помощью стрельбы1, и помнил сказанное Наркису Даяном: «Не утруждай генштаб просьбами о подкреплении. Стисни зубы и ничего не проси».

Он еще не знал, что всего через несколько минут, когда вой сирены, возвещая тревогу, пронзит все дома и улицы Иерусалима, эти слова Даяна приобретут самый реальный смысл.

*

А в оставленном арабами селе в минуты, предшествовавшие тревоге, царили тишина и покой.

Сильный свет утреннего летнего солнца не мешал никому из разведчиков, свернувшихся в своих спальных мешках в глубоком сне-вознаграждении за долгие часы бодрствования и усилий. Двадцать часов, предшествовавших этому утру, они провели, как уже говорилось, в учениях, отрабатывая атаку на Кастель. («Представить себе не можешь, какие мы там разыгрывали войны»). Только в четыре утра легли. Каждый растянулся в своем углу в полном изнеможении от усталости и бессоницы. Командир — Иоси — решил, что такие труды заслуживают ответного жеста, и обещал: «Сегодня будете спать, пока не проснетесь — в понедельна нет утренней поверки».

Пока разведчики спят и не слышат нас; пока еще не загудели сирены войны и не бросили их в самый водоворот битвы, воздадим им должное.

Иерусалимская разведка, взращенная и выпестованная майором Иоси, наверняка отличается от всех разведотрядов, существовавших когда-либо в какой- либо армии (при этом мы вовсе не имеем в виду дико- винность их пестрых и кокетливых головных уборов, превратившихся в дни готовности в своеобразный «фирменный знак» на всех улицах Иерусалима. Не в этом дело). Командир разведчиков — по специальности геолог, работающий над диссертацией. Его заместитель Иорам, в свою очередь, пишет диссертацию по биохимии. Взводные имеют университетские дипломы: кто по литературе, кто по архитектуре, а кто по Священному Писанию и философии. Дело дошло до того, что по Иерусалиму пошла гулять дежурная шутка: мол, ежели ты без высшего образования, то в разведку и не пытайся — никаких шансов.

Иоси старался создать среди разведчиков так называемую семейную атмосферу. Тем более, что все они не только товарищи по оружию, но и по школьной парте и университетской скамье (а некоторые вместе со своим командиром работают в Институте геологии). Большинство родились в Иерусалиме; остальные навсегда влюбились в город во время учебы в университете.

Говорит разведчик Ури Кац: «Я не иерусалимец, но в тот день, когда я сюда попал, я понял, что только по ошибке родился в другом месте. Какая-то совершенно безграничная красота присуща этому городу. В него влюбляешься просто физически. Помните, у поэта У.Ц. Гринберга: «Я знаю не две правды — лишь одну: возможны ли одно солнце и два Иерусалима?» Может быть, я неточно цитирую, но мысль верна. Словами не выразишь чувство, которое испытываешь к Иерусалиму, как вообще не объяснишь любовь. Ты любишь в этом городе каждый дом, болеешь за каждый разру-шающийся уголок. Несколько дней назад мы с моим взводным Мони отправились погулять по улицам. Была потрясающая лунная ночь. Мы смотрели на уцелевшие, спасенные камни: какая красота, какая игра светотени, что за краски! У нас не было слов, чтобы выразить чувство, овладевшее нами при виде всего этого божественного великолепия, и прохожие оглядывались на нас, как на лунатиков».

Мони, командир Ури, в разведку пришел из парашютистов. Отслужив, попросил записать его в резервисты Парашютной бригады, но очень быстро раскаялся и постарался перейти в иерусалимскую разведку. «Я родился на горе Скопус, — рассказывает он, — и дал обет, что если однажды что-нибудь случится в Иерусалиме, я должен быть на месте. Не знал я, что доведется увидеть день взятия Иерусалима, но надежды я не терял… А тем временем на кафедре Священного Писания и истории изучал все, что связано с этим городом. Вместе с другими, также влюбленными в него студентами, мы исходили весь Иерусалим вдоль и поперек, обнаруживая все новые укромные уголки, все новые виды и панорамы. На моем письменном столе — Блюма: вид с горы Скопус. Я знаю там каждый уголок».

*

В эту дружную семью иерусалимцев, пылко влюбленных в свой город, попал молодой писатель Шая — командир разведвзвода. Он возвратился в Израиль за пять дней до начала войны, после долгого пребывания в Париже, где он заканчивал свой первый роман. Его история — это типичная история тысяч и тысяч резервистов, вернувшихся на родину со всех концов света, потому что поступить иначе они просто не могли.

Первое представление о том, какой оборот принимают события в стране, Шая получил незадолго до Дня Независимости — даты, которая является также годовщиной «Фронта освобождения Палестины». Прослышав о напряженности в Израиле, вызванной продвижениями египетских войск в Синае, Шая решил отправиться на сходку «Фронта» на бульваре Сен-Жермен- Дюпре. Там его глазам представились буйствующие палестинцы, которые под бешеные аплодисменты вопили: «Вперед на Тель-Авив! Вперед к победе!» Он попытался запротестовать; его вывели, едва не избив. С ним был приятель израильтянин. Когда, вырвавшись из толпы арабов, опьяненных националистическими лозунгами, оба очутились на улице, приятель спросил:

— Итак, что делать?

— Может, захватим полосу Газы и подарим беженцам государство, — усмехнулся Шая, рассердив приятеля.

— Ты с ума сошел!

— Это верно. С чего бы нам брать Газу?

Через несколько дней на вечеринке по случаю Дня Независимости Шая встретил еврейскую девуппсу-пари- жанку. «Ты читаешь газеты?» — сказала она ему с вызовом, адресованным его благодушному настроению.

— А что случилось?

— Не знаешь, что в Израиле война?!

Шая немедленно выскочил на Шанз-Элизе и купил в киоске газету. Заголовки «Монд» и «Франс-суар» кричали: «Войска Израиля и Египта — лицом к лицу; мобилизация резервистов; любой инцидент приведет к войне».

— Ерунда, — сказал Шая, — такие вещи у нас бывают каждый месяц.

В следующие дни напряженность усилилась невыносимо. По телевидению каждый день показывали Насера, призывающего к войне. Политические обозреватели передавали: арабы заявляют, что они уничтожат Израиль. Никто не может предсказать, случится ли это, но все знают, что это возможно.

По ночам уже нельзя было уснуть. Шая отправлялся на улицу и пытался успокоить себя диспутами с пьяницами и проститутками, которые заодно с прессой и телевидением занялись анализом возможного хода войны и строили догадки по поводу величины потерь, в сравнении с количеством живой силы, танков и авиации двух соперников.

Как-то в очень поздний час в дверь к Шае постучались. Оказалось — приятель-израильтянин, возвращающийся из Норвегии в Израиль — в этот час он решил быть со своим народом.

В один из следующих дней Шая наткнулся на присланный из Израиля репортаж парижского журналиста. Там говорилось: «На улицах местных городов уже не увидишь мужчин. Старики и дети разносят почту. Кафе пустуют. Дети в Бней-Браке вынуждены были уничтожить в своем саду газон, его место заняли окопы».

Шая, прочитав это, сказал себе: «Я возвращаюсь в Израиль. Здесь сидеть невозможно». Билет он купил немедленно, но при этом позабыл о визе. На аэродроме ему заявили однозначно: «Нет визы — не полетите». Не помогли никакие уговоры («Взгляните в газеты — у нас война! Я должен попасть в Израиль как можно быстрей!»). В конечном счете пришлось поставить подпись под распоряжением о выезде из Франции навсегда.

Шая успел на самолет буквально в последнюю минуту; уже ревели моторы. В самолете он застал 28 израильтян, а в Афинах к ним присоединились еще несколько молодых людей, возвращающихся со всех концов Европы. «Я еду назад, потому что в случае войны должен быть на месте, — сказал себе Шая, — но молюсь, чтобы войны не было».

Аэропорт Лод, принявший возвращающихся, был пуст. Вокруг все было погружено в темноту. Шая отправился к телефону, чтобы позвонить своему командиру и выяснить, куда ему ехать. На другом конце провода, в доме Иоси, зазвучали монотонные гудки. Никто не брал трубку. Тем временем ушел автобус, доставляющий пассажиров из Лода в Тель-Авив. Ни души, все будто покинуто и брошено. Внезапно Шая услышал: «Не беспокойся, я довезу тебя до Петах — Тиквы». «Это было первое свидетельство взаимопомощи, о которой я столько слышал», — рассказывает Шая.

Петах-Тиква была погружена в гнетущую тишину. На улицах кромешный мрак. Ни души… Спор-тивный автомобиль, проезжавший мимо, подобрал Шаю и довез его до Кфар-Сабы. «Из Франции прилетел? Зачем? — спросил у него водитель. — Войны не будет. Все это чепуха. Я еду из Ницаны, там отпустили массу ребят. Америка не допустит. Полный порядок…»

Шая добрался до дому в час ночи, и, хотя отсутствовал много месяцев, мать узнала его шаги. Она растроганно его обняла. Его появление вселяло и радость, и тревогу, потому что означало, что он уйдет на войну.

— Почему ты вернулся? — спросила мать.

— Прилетел разносить почту, — успокоил он ее шуткой — я служу в Иерусалиме. Не будет там никакой войны.

Назавтра он присоединился уже к разведчикам в арабском селе. Там он встретил командира отделения по имени Ашури, который в этот утренний час спал бок о бок с другими разведчиками и которому суждено было погибнуть вечером.

— Ты знаешь, когда я тебя запомнил? — сказал ему Ашури. — На учениях по выносу раненых в Бет-Гуври- не ты был моим напарником по носилкам, и мы около десяти километров тащили на них раненого. Приятно, что ты здесь. Подымается настроение, когда знаешь, что ты примчался из Франции специально, чтобы быть с нами».

*

Шая, Ашури, Ури и другие еще спали, в то время как их командир уже подъезжал к штабу Иерусалимской бригады, где должен был получить очередные приказы. На улицах дети направлялись в школы, служащие торопились в конторы, рабочие — на фабрики и в мастерские, хозяйки — в магазины. Ясное, жаркое утро начала июня.

Вдруг резкий, истошный вой сирены потряс весь Иерусалим.

2

Полковник Амитай, ожидавший у себя в кабинете, когда соберутся все его офицеры, изумленно выпрямился и тотчас позвонил по вертушке начальнику гражданской обороны Иерусалима, ответственному за приведение в действие сигнала тревоги. «Что такое, — сказал Амитай в трубку, — с чего ты орешь по всему городу в такое приятное утро?» Начальник ГО ответил, что получил по условному коду распоряжение военновоздушных сил привести в действие сирены.

Полковник Элиэзер Амитай продолжал недоумевать. «Я не понимал, что происходит, — рассказывает он. — Никто мне этим утром не сообщил о чем-то из ряда вон выходящем».

Через четверть часа ему позвонил командующий Центральным сектором: «Лейзер, давай раскупорим шампанское и поднимем бокалы. Война началась! Авиация атакует египетские аэродромы».

Тем временем Иоси прибыл в штаб бригады. Как и остальным, ему предложили тотчас же возвратиться и привести свою часть в состояние боевой готовности. Иоси помчался назад в деревню. По дороге он решил связаться со своим заместителем Иорамом и сообщить ему по телефону о ситуации.

Телефонный звонок разбудил разведчиков. Иорам, спавший в мобилизованном фургоне «Тнувы»[7] поднял трубку. «Черт подери, не дают спать», — пробормотал он хриплым сонным голосом.

На другом конце заговорил Иоси. «Выгони бронетранспортеры и джипы из ангаров и рассредоточь их на местности. Разверни зенитное оружие. Началась война».

Безостановочный вой сирен долетел и сюда.

— Я слышал их сквозь сон, — говорит Ури, — подсознательно встревожился, но попытался отбрыкаться. Повернулся на другой бок и продолжал спать.

Иорам подошел к Шае, спавшему с ним вместе в фургоне «Тнува», и пнул его спальный мешок. «Шая, подъем, началась война!»

Шая завернулся потуже: его не поднимут с помощью таких дешевых номеров. «Иди ты к такой-то матери, — пробормотал он, — дай спать».

«Без шуток, Шая, началась война!»

Когда Шая наконец высунул из мешка голову, вся разведка уже была на ногах. «Я со сна не очень понял, что война началась, — говорил Мони, — взволновался и немного опешил. Не знал, радоваться или не стоит. Подумал, что в любую секунду нас- могут накрыть снарядом. Не соображал, что происходит вокруг. Помню, что когда я очухался, то сказал себе: «На сей раз — будь что будет — деремся до конца. Или мир, или все загремим на тот свет».

Пока вставали, собирались и рассредоточивали технику, новости радио подтвердили прогноз многих ребят насчет того, что и на этот раз война будет идти на юге.

Разведчики заряжали орудия и рассредоточивали боевую технику на случай воздушного налета, когда в 9.45 в арабское село возвратился Иоси. Он привез с собой приказ двинуться на место сбора возле школы трудотерапии.

Была подана команда прекратить вывод техники и ее подготовку: «Идем сейчас же в Иерусалим».

*

Колонна бронетранспортеров и джипов разведки движется в сторону квартала Эйн-Карем, а за ней ползет часть танков Аарона. Колонна медленно минует улицу за улицей Иерусалима, по-особому озаренного солнцем прекрасного летнего утра. На тротуарах тысячи женщин, детей и стариков — у каждого на устах своя молитва и свое благословение. Вот старушка простерла ладони к небу («Бог благословит вас»); вот подросток поднял большой палец («держитесь»); водитель такси высунул плотную мускулистую руку и ткнул в воздух («уделайте их»). Женщины забрасывают колонну цветами, сливами, конфетами, абрикосами.

Иерусалим, не знавший в ту пору парадов, достойных столицы Израиля, стал в этот день свидетелем самого замечательного из когда-либо происходивших в нем парадов.

Один из командиров смотрел на взволнованные толпы на обочинах, и глаза у него блестели. «Мне было ясно, что этот народ выиграет войну, — сказал он спустя несколько дней. — Потому что он вынужден побеждать. Мне вспомнились осада в 48-м и то братство, доброта и щедрость, что царили между людьми. Сейчас все это вернулось с прибавлением стихийного темперамента — яркой новой краски, которую внесли представители восточных общин. Я был уверен: «Такой народ не может проиграть».

Командир танкистов, двигавшихся за разведчиками, приказал водителям убавить скорость. «Это было полезно обеим сторонам, — говорит он, — люди, глядя на танки, обретали надежду и уверенность в своих войсках, идущих на защиту. Солдат же подбадривал тот факт, что за ними стоит такой тыл, для которого они — вся его надежда и что их провожают с радостью и слезами».

Колонна вышла на улицу Яффо. Сигареты, фрукты, плитки шоколада и цветы продолжали сыпаться со всех сторон под благословения и подбадривающие возгласы. Представитель гражданской обороны уже наклеил объявление на одном из уличных щитов. Тяже- пые черные буквы заголовка оповещали о приказе, согласно которому в городе вводится затемнение.

«Волнение было огромное, — говорил Ури. — Все жители понимали, что в Иерусалим вступают не просто солдаты, а иерусалимцы. Это имело особый смысл».

*

Примерно за час до того, как разведка прибыла в школу трудотерапии, караульные роты («старики») начали движение на север Иерусалима, чтобы занять позиции в черте города. Одной из этих рот командовал Хаим Гури.

В это утро его рота поднялась на заре в сосновой роще, где она находилась в дни боевой готовности, и еще прежде, чем разлетелась весть о войне, была уже готова занять свою позицию у городской черты, сорганизоваться на месте и принять ответственность за северный сектор Иерусалима. Сектор этот простирался вдоль границы от гробниц Санхедрии и до квартала Паги, расположенных, как мы помним, в самом северном конце города. На некотором расстоянии от конца квартала Паги стоит маленький одинокий дом, превращенный в нашу позицию против вражеских укреплений на Гив’ат-Хатахмошет — самого грозного и опасного опорного пункта на всей иорданской границе — о нем еще придется много говорить. Смена подразделений в секторе была назначена на 6 вечера, и Гури полагал, что у его людей останется время на укрепление позиций.

В 8 часов утра рота построилась на шоссе возле своих транспортных средств, когда внезапно появился парень, сказавший: «Ну, вот. Началась война». Однако на улицах Иерусалима война пока не ощущалась. Гури озирался вокруг и видел, что ни одна машина не останавливалась, чтобы повернуть назад. Запаздывавшие на работу служащие торопились в свои учреждения, рабочие — на строительные леса и к станкам. Все вокруг продолжало оставаться спокойным и безмятежным в полном соответствии с настроением этого летнего утра.

Гури собрал своих людей на шоссе, взвод за взводом и объявил: «Война началась».

«Люди не тронулись с места, — рассказывает он. — Вид у них был самый спокойный и деловитый: наконец, произошло то, что не могло не произойти. Ведь все израильтяне встретили в то утро войну как нечто неизбежное, без особых внешних проявлений тревоги. Только у немногих вздрагивал подбородок, и кое-кто изменился в лице».

Через некоторое время появился командир полка и объявил, что надо немедленно отправиться на пограничные позиции сменить пехоту. Гури построил колонну, и вот она уже покатила по улицам Иерусалима, и ее тоже встречали поднятые в благословении руки, восторженные мальчишки и развевающиеся платки.

В квартале Паги он осмотрел старые огневые рубежи. Везде заросли колючек да старые маслины… Эти, если б и захотели, не тронутся с места, подумал Гури. Как и я, не могут не быть здесь. И все последние восемнадцать лет его жизни представились Гури как путь, где важны лишь огненные вехи, каждый раз вынуждавшие его надевать каску, красться по траншеям и ждать.

Все было тихо. Город стоял на самом пороге битвы, но пока не ведал своей судьбы. Странно, подумал Гури, уже десять часов утра, а на иорданской стороне никаких признаков войны. Но ведь в Аммане египетский главнокомандующий. Туда прибыли полки «коммандос», и иракская дивизия направляется на запад. Похоже, что и на сей раз легион решил выждать и посмотреть, как развернутся события. Они не двинутся вперед, прежде чем не убедятся, что на юге мы терпим поражение.

Рота пыталась устроиться на месте. Рядом с траншеями из грузовиков выгружали доставленные в последнюю минуту листы жести для облицовки окон и шанцевый инструмент, чтобы до наступления темноты привести позиции в относительный порядок. Кто-то даже раздобыл в компании «Солел Боне» бульдозер для углубления траншей.

Гури успел расположить и развернуть противотанковые пушки, пулеметы и минометы, как вдруг, без всякой видимой причины, послышался дробный стук пуль («словно кто-то швырнул горсть орехов на деревянный пол», — заметил один из присутствовавши). Сначала — разрозненные выстрелы; затем начали раздаваться отдаленные слабые залпы, быстро приближаясь и усиливаясь; к ним присоединились мощные очереди из тяжелого автоматического оружия.

Все надеялись, что это лишь случайные, единичные выстрелы и что они скоро прекратятся — тогда можно будет заняться работой вплотную. Одна из очередей прошла прямо над головой Г ури и засыпала его листьями, сбитыми с дерева. «Короткое затишье, оборвавшее последний залп, дало мне повод все-таки предположить, — говорит Гури, — что речь идет о местном ограниченном инциденте».

Того же мнения был командир бригады, полковник Амитай, следивший за стрельбой из своего кабинета в штабе. «Я полагал, — рассказывает он, — что это обычная, так сказать, стрельба. Ничего неожиданного в ней не было. Вот уже двое суток, как то с одной, то с другой позиции иорданцев по любой причине открывали огонь. К нему присоединялись еще одна-другая иорданские огневые точки, спеша принять участие в «развлечении». Мы реагировали на эту стрельбу с большой сдержанностью. Я предполагал, что в конечном счете дело закончится после каких-нибудь тридцати минут этой пальбы «по наитию».

Между тем по радио передали предостережение главы правительства: «Мы снова повторяем и заявляем, что не нападем ни на одно государство, пока оно не пойдет на нас войной. Однако каждый, кто предпримет нападение на юге, столкнется с нашей полной решимостью защищаться и разгромить его силы». Несмотря на это предостережение (адресованное в первую очередь правительству Иордании), оказалось, что огонь не только не убавляется и не ослабевает, а, напротив, становится все более интенсивным, превращаясь в общую огневую атаку.

*

Не прошло много времени, и вся пограничная линия превратилась в гремящий ад. Велся безостановочный огонь из автоматических винтовок и всех видов автоматического оружия. Бесы пустились в пляс, и пляска эта обещала очень скоро превратиться в сплошной водоворот огня.

«Ух, — воскликнул кто-то, — пошла пылать городская черта!» Град огня словно выпотрошил улицу. «Скорей в убежища! В убежища!» — выкрикивали бойцы гражданской обороны, заставляя прохожих сворачивать и спускаться в подвалы общественных зданий. Туда прибывало все больше и больше людей, застигнутых по дороге на работу и за покупками. Разговоры в переполненных убежищах велись об одном и том же: «Он (Хусейн) не посмеет. Я тебе повторяю, он не дурак. Он не полезет в войну просто так».

*

— Решится или не решится?.. А между тем в иерусалимских больницах выписывали домой не очень тяжелых больных, а других выносили в коридоры, освобождая койки для тех тысяч раненых, о которых говорили мрачные прогнозы. Пока их поток не начал поступать, шла подготовка, и наряду с ней продолжалась обычная работа.

В Хадассе врачи принимали роды у трех рожениц. В подвале-убежище больницы кантор пел на церемонии оОрезания младенцев, чьи отцы в тот день ушли на войну. В операционной «чрезвычайке» работало пять врачей, заканчивая сложную операцию мозга.

Вестибюли больницы «Бикур холим», которая должна была принять первых раненых в городе, осаждали толпы добровольцев, явившихся, чтобы предложить любую помощь. Часть получила поручения, другие собрались в боковых флигелях, — их нечем было занять. Палаты были уже пусты. Больных перевели в здание больницы «3ив» на противоположной стороне улицы. Там их рассредоточили по этажам и корпусам, причем из-за нехватки коек многим пришлось ограничиться матрацем на полу.

В одном из отделений находилась группа детей. Некоторые ребята наблюдали за тем, что творилось вокруг с застывшим в глазах испугом. Другие баловались, выкрикивая: «Бух, бух — стреляют в нас!» Девушки-добровольцы пытались успокоить и утихомирить своих подопечных рассказами и играми. Окна больницы были еще не защищены, но уже появилась группа учащихся иешив, взявшихся исправить этот недостаток: они сняли пальто, засучили рукава и принялись насыпать в мешки песок. Из-под рубашек у них выбились нательные талиты[8].

У подъездов больницы собрались десятки владельцев машин, приехавших, чтобы участвовать в перевозке раненых. Они сами установили очередь и, бледные от волнения, ждал.; минуты, когда им прикажут завести автомобиль. Около ворот и в приемном покое толпились сестры и девушки-добровольцы. Все было готово к приему раненых.

*

Примерно в 11.15 начался плотный концентрированный артиллерийский обстрел всей территории еврейского Иерусалима. Надежды, что и теперь король Хусейн, как во время Синайской кампании, воздержится, разом испарились. Было уже несомненно, что король бессмысленно ведет свои войска к настоящему военному столкновению.

Не успел упасть и разорваться первый снаряд, как на всех улицах Иерусалима заклубился дым. Удар следовал за ударом. Мгновенно весь город как бы съежился и замер. Вдалеке слышался постепенно усиливающийся гул орудий. Снаряды, со свистом распарывая воздух, ложились один за другим, рвались, высекая яркие молнии, и забрасывали все вокруг градом огня и кипящей стали.

Командир танкистов Аарон с частью своей колонны успел добраться до Русского подворья. Еще пять танков его роты задержались в Бет-Заит и были уже на пути к центру Иерусалима, когда вокруг начали падать тяжелые снаряды, налетая сверху, как стервятники. То тут, то там вспыхивали снопы огня, исторгавшие затем черные клубы дыма. Улицы наискось прочерчивались молниями, вой набегал и раскатывался огромными громовыми ударами. Весь Иерусалим словно кипел в огненном котле.

В другом конце лагеря, где находился штаб бригады, командир полковник Амитай продолжал разработку ответных военных действий в Иерусалиме, чтобы быть готовым, когда он получит приказ о наступлении. Обстрел штаба не прекращался ни на минуту. Иорданцы в точности знали его расположение и успели пристреляться. Огонь велся педантично и размеренно. Оперативное помещение, где шла разработка планов, наполнилось копотью и дымом. «Я должен отметить, — говорит командир Иерусалимской бригады, — что было довольно сложно просидеть там два часа, принимая в огне и дыму быстрые, точные и выверенные решения».

Гремели все новые и новые разрывы. Полковник и его помощники старались не обращать на них внимания, пока один из снарядов не разорвался под стеной штаба, напротив окон оперативного помещения. Амитай распорядился перевести главные отделы командования бригадой в дом Эвелин де Ротшильд, а сам со своими офицерами выехал на бронетранспортерах к наблюдательному пункту на границе.

*

На юге Иерусалима несколько рот иерусалимского пехотного полка, которым командовал Ашер Драйзин, вот уж полчаса пытались выйти на подкрепление огневых рубежей южного фланга городской пограничной линии (северный заняли, как мы помним, бойцы из полка Хаима Гури), — фланга, удерживаемого в дни готовности малыми силами, чтобы не привлекать иорданские войска. Рота и еще полроты этого полка должны были достичь позиций в Абу-Торе и на горе Сион. Второй роте надо было добраться до учебной фермы, что рядом с Резиденцией Верховного комиссара, где дорога на юг Иерусалима оставалась без всякого заслона. Третья часть полка должна была занять позиции на Рамат-Рахель, напротив иорданского опорного пункта Колокол и арабского села Цур-Бахр. Четвертой было поручено выйти в район Минхат.

Все дороги к позициям находились под сильнейшим обстрелом, который велся легионом со стены Старого города и из точек в южном квартале Иерусалима — Абу- Тор. «Чтобы добраться до позиций, — рассказывает командир полка Ашер Драйзин, — солдатам пришлось не раз проявлять недюжинное мужество и бегом продвигаться под огнем». Особенно серьезным было положение у позиций на горе Сион и в Рамат-Рахель. Чтобы туда попасть, надо было пройти по открытому шоссе прямо против позиций легиона. К горе Сион нашелся другой путь, через туннель. В Рамат-Рахель было послано на машинах отделение с минометом. Его задачей было прорваться к позициям по открытому шоссе. Отделение продвигалось под сильным обстрелом, вынуждавшим к периодическим остановкам. Остаток пути пришлось преодолевать перебежками под прицельным огнем. Когда отделению удалось наконец выйти из-под огня и присоединиться к бойцам, уже находившимся на позиции, начался сильный артобстрел. Один из пострадавших от обстрела, находившийся в больнице «Бикур холим», рассказал: «Не успели мы выйти из машин и построиться, чтобы двинуться на позиции, как рядом разорвался снаряд». Нога и обе руки его были забинтованы.

В это время командир полка Ашер Драйзин спешил с маленькой группой штабистов в направлении ключевых позиций квартала Абу-Тор, отстоявших от иорданских укреплений всего на 20–50 метров; но к этому вернемся в главе о бое за Абу-Тор.

В Абу-Торе в тот час находился писатель Иехуда Эзрахи — иерусалимский военный корреспондент. «Я был, — рассказывает он, — на склоне Абу-Тора, на наблюдательном пункте одной из наших пограничных позиций, откуда возможен обзор Нового и Старого города. Весь Иерусалим, от вершины до вершины, от горизонта до горизонта, лежал в дыму и грохоте артилле-рийских разрывов. Дым в местах попаданий вздымался столбом и валил клубами над пожарищами. Мне никак не удавалось сориентироваться в происходящем. С пулеметных и минометных позиций по обе стороны границы, со всех мест, куда падали снаряды, — отовсюду полз дым».

Огонь пылал на горе Сион.

В нескольких шагах, на улице, обстреливаемой со стены Старого города, стоял автомобиль. Подле лег снаряд и разнес машину вдребезги. Из ближнего дома выскочил парень в белой рубашке.

— Дают нам прикурить, — сказал ему Иехуда.

— Прячься! — крикнул в ответ парень.

Оба укрылись и перевели дух.

— Что ты тут делаешь? — спросил Иехуда.

— Понимаешь, — начал объяснять парень, — я по ночам сторожу на «Тнуве». Вернулся на рассвете и завалился спать. Не слыхал ни известий, ни объявлений о явке в часть. Хочу явиться на сборный пункт, а куда, не знаю. Может, сначала стоит разыскать штаб?

Обстрел ненадолго прекратился. Воцарилась тишина. Клубился дым пожарищ. Все население города уже попряталось в убежищах. Из ближнего дома до слуха Иехуды донесся детский плач. В этом доме, выход из которого был обращен в сторону вражеских позиций, находилась мать с двумя детыми. Она не могла выйти и укрыться в безопасном месте. К дому подбежал боец гражданской обороны.

— Уходите в убежище, — крикнул он, пробегая мимо Иехуды.

Иехуда повернулся к парню в белой рубашке:

— У меня тут рядом машина. Могу отвезти в район штаба.

— Давай, — обрадовался тот.

Возле железнодорожной станции мимо них проехали два джипа с развед>шками. На разведчиках были каски, в руках — ручные пулеметы. Промчался санитарный автомобиль с выключенной сиреной. Вдруг, одним махом, тишину словно стерло грохотом снова посыпавшихся со всех сторон разрывов. «Нас швыряло из стороны в сторону, — рассказывает Иехуда. — Мы по-ехали вслед за машиной скорой помощи по пустым улицам, мимо воронок от снарядов, по обломкам оконного стекла и порванным проводам. Доехали до ворот больницы «Бикур-холим». Я сказал своему спутнику, что дальше он должен будет добраться сам. «А ты куда едешь и чего ты, собственно, ищешь?» — спросил он».

Его голос потонул в оглушительном грохоте.

*

Разведчики Иоси сидели в погребах школы трудотерапии. Там мы их покинули, чтобы поспешить за другими иерусалимцами — теми, что теперь перебегают улицы под градом снарядов. С улицы долетал гул взрывов, сотрясавших стены убежища. И тут внезапно стало ясно, что все недоступные вопросительные знаки получили один-единственный, совершенно однозначный от-вет, от которого не уйти. «Они посмели, — сказал Мони. — Еще немного, и начнется наступление». — Он выговорил это с легкой дрожью в голосе. Он был ошеломлен обстрелом. Ничто не угрожало ему в данную минуту, и тем не менее что-то угнетало. Что-то, чему нет названия. Он вспомнил предположения, споры и прогнозы, которые они строили с ребятами в дни готовности. Говорили тогда о 20.000 убитых. Теперь эта цифра приобрела реальный смысл — каждый мог оказаться в числе убитых. «Похоже, что эта война никак не будет забавой», — подумал он.

«У меня всегда было чувство, — говорил Мони, — что не вернусь после этой истории. Откуда оно? Потому что я себя знаю. Вечно оказываюсь в самом жарком местечке. Я считал, война будет долгая: не погибну в первый день, убьют на четвертый… или на четвертый месяц… Ребята тогда толковали о войне в 72 часа, а я про себя думал: вашими бы устами да мед нить…».

Снаряды продолжали рваться под аккомпанемент знакомого гула. Ури, о котором его товарищи отзываются, как о странном парне, вслушивался в этот глухой, однотонный гул и продолжал читать книгу, толкующую о преимуществах самосозерцания и нирваны.

На некотором расстоянии от него сидел Узи Бен-Рони. Он присоединился к разведчикам, невзирая на больное сердце и общее недомогание, из-за чего в свое время был признан негодным к службе в армии. Фактически в разведку он попал таким же образом, как и Арик, так как место его было среди «старичков». Как разведчик, он прекрасно понимал, что несмотря на физическое состояние, придется воевать и тяжело воевать. Тем не менее беспокоился он не о себе, а о родителях — в основном, об отце, тоже сердечнике, ветеране нескольких войн. Он боялся, что отец с его сердцем не перенесет еще одной войны. Теперь ему почему-то вспомнился разговор с приятелем Хаимом Гури, который он вел несколько дней назад. Тогда речь зашла о применении газов на войне и о том. что станется с родителями, женщинами и детьми, если арабы не остановятся перед использованием этого ужасного оружия.

Узи решил добраться до телефонного аппарата и позвонить отцу, чтоб хотя бы поговорить с ним.

Отец слушал голос сына, а сам не мог выговорить ни слова. Его душили рыдания.

Узи поспешил позвонить сестре (оба его брата, парашютисты, служили в армши), чтобы она забрала родителей к себе. Сестра, которая еще не успела осознать всей серьезности положения, ответила: «Я работаю и пойти не могу». Узи понимал, что волнение отца может закончиться трагически, и заявил сестре совершенно недвусмысленно, что если она тотчас не пойдет к родителям, он ее больше знать не хочет. «Сестре крепко повезло, — вспоминает Узи. — Она пошла, и это спасло ее от смерти. Пока она сидела у родителей, в ее дом угодил снаряд».

*

Никакого приказа об атаке не поступало, а посему разведчики, разбившись на группки, занялись дискуссиями и предположениями, мыслимыми и немыслимыми. Предчувствие беды витало в воздухе. «Министр обороны говорил по радио о маленьком, но мужественном народе, — вспоминает Мони. — Минорные слова, они и были восприняты минорно. В воздухе разлилась какая-то гнетущая тяжесть». Узи, услыхавший по радио о самолетах, якобы налетавших на кибуц Гезер, пытался представить себе, что произойдет, если четыре египетских бомбардировщика доберутся до самого Тель-Авива. Он старался отделаться от картины, которую себе нарисовал.

Командир Иоси, не спавший всю предыдущую ночь, решил воспользоваться короткой паузой и вздремнуть. А с улицы продолжал доноситься гул разрывов.

Внезапно на место сбора разведчиков принесли одну из первых жертв обстрела — паренька, которому осколок снаряда распорол живот. Он был почти без сознания, хрипел и стонал.

Когда фельдшер разрезал одежду, пропитанную чернеющей кровью, открылось жуткое зрелище: разорванная брюшная полость, обнаженный кишечник. Вокруг — дыры, оставленные глубоко вонзившимися в тело осколками. Грудь несчастного судорожно вздымалась, ловя воздух. Мальчик, до сих пор переносивший мучения со сдержанными стонами, начал рыдать и дергаться всем телом. Рыдания вылились в протяжный вой, закончившийся воплями: «мамочка, мамочка, мамочка».

Одйн из разведчиков, глядевший на эту борьбу со смертными муками, отвернулся. Было невыносимо видеть растерзанную плоть, слышать хрип и стоны. Они утихли после инъекций морфия, притупивших боль. Надо было немедля звонить в «Маген-Давид Адом», вызывать машину. Тем временем принесли второго раненого, за ним третьего, четвертого. Вестовой коман-дира разведки Зерах смотрел на искалеченные тела и думал, что впервые в жизни он видит воочию, что такое война. «Дело готовится серьезное», — прошептал он. В любую минуту следовало ждать бомбардировки с воздуха.

Вскоре после поступления первых раненых до разведчиков дошло известие, что Резиденция Верховного комиссара захвачена легионом. «Это уж слишком, — сказал Мони. — Хотят обстреливать? Пожалуйста. Но чтобы вошли ко мне в дом — это уж слишком».

Ури, который до сих пор занимался книжкой о зен- будцизме, тоже услыхал это известие. «Это затронуло во мне, — говорит он, — кое-какие струны. Когда я был студентом, то жил на учебной ферме рядом с Резиденцией и работал там. Я хорошо знал местность, был уверен, что тот, кто теперь отправится туда, встретится с огнем, от которого нет спасения. Я страшно испугался и спросил Мони, когда пойдут на Резиденцию в атаку: днем или ночью. Ответа не последовало '.

Разведчики в напряжении ждали приказа выступить. Никто еще не знал, когда будет отдан приказ и откуда силы Цахала начнут наступление — если оно действительно начнется. «Я чувствую, что еще немножко — и мы пойдем в бой», — прошептал кто-то.

3

Гури во время артобстрела находился на обратном пути после обхода позиций своей роты, которая, как мы помним, была застигнута огнем, еще не успев приготовиться к нему. Он попытался теперь связаться со своими отделениями, разбросанными по линии, и, когда ему это не удалось решил немедленно отправиться на свой командный пункт в квартале Паги. «Дорога туда, — рассказывает он, — была под непрерывным огнем, и все-таки надо было продвигаться, превозмогая разлившуюся по телу свинцовую тяжесть.

Начали движение. Каска, автомат «узи», боезапас в магазинах и ручные гранаты отягощали нас сверх обычного, но мы продолжали путь, бегом преодолевая открытые места, переползая из дома в дом. Я видел пострадавшие дома, разрушенные стены и узоры копоти вокруг очагов взрывов. Квартал был пуст, ни одной живой души. Люди сидели в убежищах, даже птицы спасались кто куда и, наверное, еще долго дрожали от испуга».

Люди Гури, продолжавшие лежать в мелких траншеях и на открытых позициях пограничной черты, уже освоились и со снарядами, и с осколками разорвавшихся мин, громыхавших над их прижатыми к земле головами. Летнее солнце, поднимаясь к зениту, жгло немилосердно. Тяжкая усталость придавила лежащих в окопах солдат. Под огнем они казались себе обреченными, оторванными друг от друга. Гури долго смотрел на людей, измятых, усталых, задавленных войной.

Он все смотрел на них и смотрел, и вдруг его захлестнуло жаркой волной сострадания. Среди воинов были уцелевшие от катастрофы Второй мировой войны, с вытатуированными на руках концлагерными номерами, прошедшие уже три войны. Были торговцы, интеллектуалы, повара. Были неграмотные, с трудом объяснявшиеся на иврите, и преподаватели философии и экономики. «Всех словно специально подобрали в мою роту, — рассказывает Гури. — Все население Иерусалима будто направило сюда своих делегатов. Были мы разношерстными до смешного.

Нас прозвали профессорской ротой из-за четырех добровольцев, преподавателей Иерусалимского университета. Прежде они не были приписаны к этой роте, и, когда во время мобилизации их не вызвали в часть, они обратились к командиру полка, прося и требуя, чтобы он зачислил их в качестве рядовых. В итоге командир уступил, и они прибыли к нам».

Среди ожидающих был и Саваг — учитель в очках. В руке он держал маленький томик и, беззвучно шевеля губами, читал псалмы. «Не надо уповать на чудеса, — насмешливо сказал один из солдат. — Лучше будет, если мы почитаем псалмы».

Раздался невеселый смех.

Гури подошел к Савагу и сказал ему: «Помолись и за нас тоже». Рядом он увидел профессора Ч. - преподавателя физики в Иерусалимском университете. Он был бледен, видно было, что его надо поддержать. Гури подошел, чтобы немного его ободрить, и тут впервые заметил на руке у профессора вытатуированный номер концлагеря.

— Командир, что здесь происходит:? — спросил профессор.

— Не знаю. Сам видишь. Они обстреливают Иерусалим и ведут огонь по всей линии.

— Это я уже почувствовал, — профессор попытался улыбнуться.

— По словам начальника генштаба, у нас достаточно сил, чтобы победить на всех фронтах, — сказал Гури.

— Из его уст да в божьи уши…

— Не волнуйся, у нас здесь есть крупные подкрепления.

— А я и не волнуюсь, — сказал профессор Ч.

Гури пошел по окопу дальше и наткнулся на Хаима Баркаи.

— Что слышно?

— Порядок, — отозвался Хаимка. Тот самый Хаим- ка, что был воспитшнптком Гури в 1944 году на курсах Пальмаха в Гвате. «Много воды утекло с тех пор, — подумал Гури. — 23 года». Это навело его на мысль, что и теперь он так и не удостоился служить в отборных частях, как все прочие, тянет лямку во «второсортной» пехоте ротным. В пехоте, которой большего не дано, чем удерживать линию, выстаивать под тяжелым обстрелом и следить за противником в ожидании предполагаемого наступления.

Пехотная рота — «сорт 2-й». Естественно, что от ее людей не требуют дел, для которых предназначены парашютисты. В душе, однако, они были готовы на все, даже отразить атаку иорданцев.

Не будем к ним слишком строги за то, что они притихли под тяжелым многочасовым огнем. Они не родились гренадерами, а многие из них уже успели позабыть, когда они праздновали свое тридцатилетие.

Огонь не ослабевал. На одной из позиций Гури встретил бородача Бен-Иеши: он щупал свой пульс.

— Я на себе ставлю опыты, — усмехнулся он. — Пульс подскочил до 140. В минуты такого стресса кровь выделяет в ткани особое вещество — адреналин. Эта штука и вызывает ощущение страшной усталости.

Гури осмотрелся и увидел людей, засыпающих сидя. Что с ними будет, спросил он себя, если начнется предполагаемое наступление легиона? Он принялся их будить, приказал дополнительно раздать гранаты и быть готовыми ко всему.

Занимаясь другими, он, однако, прислушивался и к собственным ощущениям. Неужели он боится смерти? Нет! Он давно не боится ее. Казалось, он снова отброшен в 1948-й, в состояние той же душевной горечи. Только на сей раз все куда более трудно и запутано. Теперь он уже не юноша и в обстреливаемом Иерусалиме его дожидаются жена и дочки. Он не боялся. Он ненавидел тех, кто навязал ему эти тяжкие испытания.

Он продолжал ждать атаки иорданцев — ее все не было. «Кол Исраэль» по-прежнему сообщал о налетах иорданской и сирийской авиации («Как оно там в действительности-то, что кроется за этими мрачными известиями?»).

*

После полудня к Гури стали поступать донесения с позиций о раненых, разбросанных по линии границы. Особенно серьезным было положение отделения в уединенно стоящем доме, оказавшемся отрезанным на самой северной оконечности Иерусалима. Пехота застряла там поневоле: дом стоял на совершенно открытой местности и очутился в кольце разрывов, так что всякий доступ и эвакуация стали невозможными. Уже в самом начале обстрела в дом попал снаряд, тяжело ранивший одного из пехотинцев.

Отделением командовал карикатурист-газетчик Майк Ронан. Майк был контужен воздушной волной. Он оглох, в глазах у него двоилось. Все вокруг стало расплывчатым, словно покрылось пеленой. С головы сорвало и унесло каску. Он попытался нащупать ее, и тут снова разорвалась мина. Тогда он махнул рукой на попытки ее найти. Всю войну Майк прошел без каски, каждый посвист близкой пули напоминал ему о его невольном молодечестве.

Воздух по-прежнему спрессовывало и сотрясало огнем. Снаряды ложились так часто, что Майку, некогда воевавшему на Тихом океане, пришлось признать, что такой плотной концентрации огня он еще не видывал.

Говорит Майк: «Многочасовое ожидание под сильнейшим огнем с очень близкой дистанции… Такой опыт не забывается всю жизнь. Чувствовал тогда я себя неважно — неважно чувствую себя и сегодня, когда все это вспоминается. В таком же состоянии были и все остальные. Но паники все-таки не было никакой. Спокойно сидели и спокойно ждали. Очень хотелось что-то предпринять, но понимали, что это невозможно. Многие никогда прежде не служили в армии; другие за три дня до войны первый раз в жизни стреляли из винтовки. В таких условиях нам ничего не оставалось, как выжидать под снарядами и вести учет раненых, которых становилось все больше и больше».

Поначалу раненых упорно старались эвакуировать из огненного кольца, пробовали выносить их по траншеям. Но поскольку в траншеях нельзя было выпрямиться без того, чтобы не подставить голову под осколки, это казалось пустой затеей.

Прокатывающиеся орудийные выстрелы, свист и жужжание разлетающихся осколков не давали покоя. Часть снарядов рвалась на ничейной полосе между позициями иорданцев, траншеями и домом на израильской стороне. Кто-то попытался пустить в ход базуку, но из этого ничего не вышло: загорелись лишь заросли на ничейной полосе. Ничего не было видно, так как перед самым носом рвались снаряды.

Неподалеку, в окопе, сидел преподаватель философии Шмарьяху Ривьер, он был парашютистом запаса. Во время мобилизации было решено, что в парашютисты он уже не годен, требуется что-нибудь полегче. Шмарьяху Ривьер попал в подразделение иерусалимских «старичков».

Раздался очередной свист, грянул дикий взрыв, во все стороны брызнуло кусками стали. Шальной осколок угодил в голову доктора философии и впился в его мозг. Издав стон, преподаватель скорчился и замертво рухнул на землю. Его бывший отряд парашютистов без единого выстрела достиг Шарм-аш-Шейха.

Кроме Ривьера в роте у Гури были и другие университетские преподаватели, в том числе профессора Патенкин и Левитан и доктор Роберт Шерешевский.

Он находился в окопах, отрытых в городе рядом с гробницами, когда был убит наповал: пуля пробила каску и размозжила голову.

Через несколько недель после окончания боев, в мирные дни, когда в памяти бойцов еще ярче встал ужас этих часов, проведенных в окопах и на позициях, Гури сделал две записи, посвященные людям, так много обещавшим в будущем и погибшим под его командованием в первый день войны.

Роберт

Доктор наук Роберт Шерешевский, юношей спасшийся из Варшавского гетто. Человек, по болезни освобожденный от призыва; близорукий, в очках, с отточенным умом интеллектуала; вечный скептик, «аутсайдер», подчас вызывающий раздражение собеседников резкостью своей критики, холодностью суждений. Роберт, преподаватель экономики, доброволец, умоляющий, чтобы его призвали, личным примером подтвердивший слова из книги Бреннера[9]: «Не могу не идти. Если я не пойду, у меня помрачится разум». Боец, лишь считанные дни обучавшийся стрелять, бросать ручную гранату, переползать и перебегать от укрытия к укрытию. Личность, не знающая страха и сомнений, в абсолютном ладу с собою. Роберт, который пятого июня утром изо всех сил упрашивал меня: «Пожалуйста, не отсылай из роты. Я знаю, — нет у меня солдатского удостоверения, но я хочу быть с этими людьми». Он добровольно пошел в огонь, в жестокий огонь. Пули сыпались на нас весь день, и к вечеру одна из них раскроила ему голову. Один из массы добровольцев тех дней. Кладезь ума, он в тот день свершений обратил свои слова в дела».

Шмарьяху

«После того, как он разбился, выяснилось, что как раз у него есть имя, есть дом, и какая это огромная несправедливость — его гибель». (С. Изхар)[10].

Шмарьяху Ривьера я в основном узнал после его смерти. Он стал одной из первых жертв Иерусалимской битвы — осколок угодил ему в голову через три часа после начала обстрела. До этого я видел перед собой командира отделения, красивого синеглазого человека, улыбчивого молчуна.

Впоследствии я узнал, что он преподаватель философии, молодой талант. Его дипломная работа об Аристотеле удостоилась наивысшей оценки. Все это мне стало известно из уст его матери и отца, его жены, товарищей и коллег, от Иермияху и Менахема, таких же солдат, как он. Позже узнал я и то, как очаровал всех этот человек. В прошлом парашютист, в короткий срок между призывом и войной он был учителем.

Постороннему этого не понять. В тот день профессора и писатели встали в окопы рядом с авторемонтниками, зеленщиками и каменотесами.

О Шмарьяху уивьерь расскасывают, что былон полиглотом, владел древнегреческим, прочитал массу книг, отличался любознательностью и жаждой знаний. Его ждала блестящая будущность.

4

Перед обстрелом и во время него «Кол Исраэль» передавал приказ начальника сектора резер-вистов генерала Эзера Вейцмана о мобилизации. Этим приказом со всех концов страны созывались отряды, расформированные в последние дни состояния готовности. Поскольку приказ генштаба о расформировании оставлял за командирами бригад свободу действий в отношении сроков, командир Иерусалимской бригады, как уже говорилось, не торопился сразу распустить все полки по домам. Он решил делать это постепенно и ко дню войны практически успел расформировать лишь часть своих «старичков» (из полков караульной службы!). Теперь солдаты этих полков перебегали под обстрелом, чтобы как-то добраться до места сосредоточения, к не раз вступали в ожесточенные пререкания с людьми из гражданской обороны, которые силой пытались загнать их в убежища.

Потом, в более поздние часы того же дня, выяснится, что и сами лагеря сбора этих полков находятся под прицелом иорданской артиллерии, обстреливаются, и что в результате попадания снарядов в интендантские склады десятки людей погибнут, так и не дойдя до передовой.

Среди сотен расформированных резервистов, услыхавших по радио приказ о мобилизации вместе с условным шифром своего полка, был Менахем Бринкер — преподаватель эстетики Тель-Авивского университета, вызвавшийся в дни готовности добровольно служить в резервистах. Перед тем, как отправиться к месту сбора, он замешкался дома: в то утро, буквально за несколько минут до начала войны, у отца начался острый приступ ишиаса. В продолжение двух часов Бринкер пытался устроить его в больницу Хадасса. Оказалось, что врач, с которым он разговаривал до сигнала тревоги в 8.00, уже мобилизован и что из Хадассы выписывают или перемещают всех больных.

Менахем оставил отца в постели и направился прямиком в лагерь номер один в южной части Иерусалима, дабы предстать перед полковым адъютантом.

*

Теперь он ехал в сторону штаба, чтобы вновь примкнуть к своему полку. По дороге ему вспомнилось, что в первые дни готовности он выиграл у своего при ятеля на пари бутылку шампанского. «Точно предсказал, что будет война, даже дату более или менее верно угадал. Одного я себе не могу представить, — признается он, — что Хусейн нападет на Иерусалим».

На сборном пункте Менахем столкнулся с изрядной сутолокой. Были там командиры, спешившие в свои части, солдаты комендантского взвода, торопившиеся перебраться вместе с бригадным штабом в дом Эвелин де Ротшильд, и сотни добровольцев. Кого там только среди добровольцев не встретишь: профессоров, спешивших внести и свой вклад в военные усилия; студентов, которых не призвали; людей, предыдущей ночью прибывших из Европы и не распределенных по войсковым частям; шоферов, готовых везти кого угодно; и, наконец, разодетых в блестящий габардин представителей преступного мира, которых пока еще не призвали, но чьи души внезапно ощутили стыд и укоры совести. Мечущиеся на сборном пункте под обстрелом добровольцы производили гнетущее впечатление. Было ясно, что для всех пока дела нет, однако и отказать добровольцам было нелегко. Некоторым предложили вступить в гражданскую оборону.

В конце концов Менахем добрался до своего полка и затеял дискуссию с адъютантом, который по-прежнему отказывался его принять. Заместитель командира полка, услыхав их перепалку (сам командир полка был ранен), не дослушал весьма невразумительного рассказа Менахема о документах, промежуточных инстанциях и добровольцах и оборвал его: «Не крути мне, солдат, мозги. Дуй в свою роту — и точка». Таким образом, преподаватель эстетики превратился в авто-матика из полка «старичков».

После полудня Менахем вместе с полком пришел в квартал Абу-Тор на юге Иерусалима и очутился возле прилепившегося к склону каменного дома, — опорной точки под названием Лулав. Рядом с домом, находившимся на самой южной оконечности еврейского Иерусалима, был установлен щит с надписью: «Перед тобой граница». Менахем выкроил местечко на позиции Лулав и сквозь амбразуру мог теперь видеть отроги горы Злого Совета с вершиной, увенчанной зеде- ной рощей, в которой пряталась Резиденция Верховного комиссара.

Обстрел не ослабевал, и Менахем следил за снарядами, рвавшимися в широком ущелье, что пролегало между позицией и Резиденцией. Он видел, как снопы огня фонтанами поднимались из травы. Ему казалось, будто кто-то разбрасывает по полю стальные каски и поджигает в них пламя, как на торжественной военной церемонии. Вся долина, покрытая огненными квадратами горящей травы, смахивала на громадную шахматную доску.

Менахем продолжал рассматривать эти квадраты шахмат войны и вдруг почувствовал, что это зрелище само по себе увлекает его. На минуту он увидел себя в роли Пьера Безухова — героя «Войны и мира» Толстого, — с высокого холма, как бы со стороны, наблюдавшего за Бородинской битвой, которая разыгрывалась перед его глазами, за всей панорамой сражения, вы- свечешгого золотисто-ясным утренним солнцем, воодушевленного блеском сабель и палашей, столбами ору-дийного дыма, вздымающегося посреди полей и рощ.

В эту минуту он, подобно Пьеру, был способен забыть об ужасном смысле войны и получал эстетическое наслаждение от созерцания военного пейзажа… Через мгновение он очнулся и снова поглядел на гору Злого Совета, следя со своего «балкона» за окутанной дымом «сценой» — Резиденцией Верховного комиссара. С расстояния он не мог видеть происходящего там, не знал, что именно теперь внутри Резиденции решается судьба первого боя за освобождение Иерусалима.

Глава III

ВОРОТА РЕЗИДЕНЦИИ

Вторник, 27 ияра 1967 года. Полдень

1

Около 12.00 часов командующий Центральным сектором Узи Наркис позвонил командиру Иерусалимской бригады и сообщил, что в одиннадцать часов радио Каира объявило о захвате Джебель-Мукабра, иначе говоря, горы Злого Совета, вершину которой венчает Резиденция Верховного комиссара, где размещен штаб наблюдателей ООН. «Как там обстоят дела? — спросил Наркис. — Вы что-нибудь видите?»

Полковник Амитай связался с подразделениями на этом участке и, хотя ответ гласил, что иорданцев на горе пока не видно, принял в расчет, что раньше или позже, но Резиденция все равно будет взята. Уже при разработке планов в дни готовности, взвешивая, что может произойти в Иерусалиме и каким образом иорданцы подключатся к общим военным усилиям арабов, он предполагал возможность демонстративного захвата в южной части Иерусалима. Резиденция Верховного комиссара, — как мы уже пояснили, — объект, важный для арабов в силу своей уязвимости, а главное, потому, что его захват поднимет их престиж. Он идеален для захвата, с военной точки зрения простого и легкого, который позволит легиону овладеть важной стратегической высотой без всякого соприкосновения с частями Цахала.

Было ясно, что если Хусейн захочет представить себя в глазах «арабских братьев» полноправным участником войны, причем так, чтобы самому в ней не участвовать, он попытается как можно быстрее добраться до Резиденции, которая обеспечивает тому, кто ею владеет, контроль над всей южной частью Иерусалима.

*

В час, когда радио Каира объявило о захвате Резиденции, вторая рота полка Ашера Драйзина находилась на учебной ферме, поблизости от западной стороны Резиденции. Личный состав роты высадился из автобусов под сильным огнем, нацеленным на главное здание фермы. Одиночный пост тотчас направился к самым дальним заграждениям фермы, откуда было рукой подать до каменного портала Резиденции и роши. Один из посланных вперед провалился по пояс в грязь. «К дьяволу! — выругался он. — Неплохо распахали за ночь эту дерьмовую плантацию». Повсюду свистели снаряды, и верхушки деревьев, прочесываемых огнем, ломались и осыпались. Два снаряда прямым попаданием врезались в группу бойцов, укрывавшихся за одной из стен фермы. Десятками падали и рвались с противным воем мины. Один солдат спрятал голову в грязь в напрасной попытке найти укрытие в этой зыбкой массе… Его напарник, присевший рядом на корточки, был уже весь перемазан кровью. Ее алые ручейки всасывались в черное болотное месиво… Солдаты двинулись дальше, миновали загородки с шиншиллами, которых разводили на ферме, и растянулись со своими автоматами под крайним заграждением.

В то же время трое полицейских пограничной службы сидели в одиноком домике, прилепившемся к ограде Резиденции, — в дни мира их задача заключалась в демонстрации израильского присутствия на северозападной части ничейной полосы. Они сидели на своем передовом посту, и когда внезапно увидали иорданских легионеров, устремившихся с востока к Резиденции, попрятались. Когда же снова выглянули через амбразуру, их глазам представилась пугающая картина: иорданцы, очень быстро добравшись до ограды Резиденции, граничащей с домом, в котором- они находились, начали ее разрушать, чтобы открыть путь для атаки на учебную ферму.

Полицейские, изолированные в этом всеми позабытом доме, тотчас передали донесение о захвате Резиденции, а также запросили разрешения покинуть позицию. Уходили они один за другим, спрыгивая вниз из окон второго этажа, выходящих на тыльную сторону, так как нижние двери вели в сторону Резиденции, а иорданцы находились уже в считанных метрах от дома.

Всем троим удалось уйти. Они прибыли к командиру роты Ашеру Драйзину, который тотчас после объявления египтянами о захвате Джебель-Мукабра покинул свой командный пункт в Абу-Торе и продвинулся вперед до лагеря Алленби, неподалеку от учебной фермы. Этот путь он проделал под огнем; машина Ашера была повреждена, но никто не пострадал.

Пока Ашер Драйзин занимался подготовкой заградительного минометного огня, который должен был задержать наступление иорданцев от Резиденции в сторону Иерусалима, он получил приказ командира бригады Амитая об атаке на Резиденцию. Следовало осуществить захват Резиденции и соседнего укрепления «Колбаса». В приказе сообщалось, что, в соответствии с бригадным планом, полку для атаки придается разведка бригады под командованием Иоси, а также танковая рота Аарона. Ответ Ашера гласил: «Сделано и заметано».

Обстрел продолжался с гнетущей монотонностью, что однако совсем не мешало Ашеру быстро обдумать и начертить в воображении схему атаки Резиденции. Решил осуществить захват объекта и близлежащего Антенного холма[11] силами разведан и танков, которые вскоре должны были к нему присоединиться. Расчистку рощи, окаймляющей северную сторону Резиденции, он поручил ведущему взводу роты. Второй взвод, засевший на учебной ферме и задерживающий продвижение иорданцев огнем автоматического оружия и минометов, оставался, как и планировалось, на месте. Он продолжал торчать в грязи и нести потери от обстрела.

Люди взвода понимали, что легче не станет, пока не появятся и не пойдут в атаку разведка и танки.

Они ждали в нервном, изнурительном напряжении. Среди свиста, грохота, осколочного града…

*

В 13.50 в школу трудотерапии, в подразделение разведки под командованием Иоси примчался бригадный вестовой, доставивший записку: «Тотчас двигай к лагерю Алленби. Рота легионеров овладела Резиденцией Верховного комиссара. Приготовься к атаке».

Известие («Будем штурмовать Резиденцию») немедленно распространилось среди разведчиков и для большинства оказалось полным сюрпризом. Во время занятий в дни готовности учитывалась вероятность атаки многих объектов в Иерусалиме — кроме одной Резиденции Верховного комиссара, так как объект этот был вне зоны ответственности разведаи.

За два дня до войны Иоси обсуждал с бойцами подразделения действия на всех участках передовой в Иерусалиме. «Мы приготовились к любой возможности, — сказал ему тогда Ури Кац, — но что же с Резиденцией Верховного комиссара?»

«Резиденция не наша забота, — ответил Иоси. — Это в порядке. Ею безусловно занимаются другие».

Пришлось им теперь убедиться, что «другие» — это, в конечном счете, они. Колонна бронетранспортеров и джипов из центра Иерусалима взяла курс на лагерь Алленби, чтобы оттуда продвинуться к учебной ферме.

Иерусалим, каким он представился глазам разведчиков теперь, когда они шли в бой, был уже мертвым городом. Воодушевления, растроганности, тепла, в которые они окунулись каких-нибудь три часа назад, как не бывало. Казалось, город обезлюдел и обесцветился, мгновенно поседел, как человек под бременем невыносимого несчастья. Пустынные дороги, безжизненные дома, мертвые улицы, бледное пустое небо. Узи Бен-Рони, свернувшийся клубком в бронетранспортере, высунул голову и опешил: он увидел пустыню («Как Иерусалим в Иом-Кипур»). Вдруг ему помере-щилось, что перед ним не его родной город. Это был лик другого города — города мертвых!

«Тяжелое было чувство, — рассказывает Мони, — я в жизни не видел Иерусалим в таком угнетающе-жутком облике. Все было серым-серо — словно присыпано пеплом. Пустые серые тротуары, пустые серые улицы».

Стрельба продолжалась, колонна, продвигаясь к лагерю Алленби, была вынуждена искать обходные пути, поворачивая на улицы, которые не простреливались с иорданских позиций на вершине стены.

Погасли светофоры, и город лишился последних красочных, живых бликов. По дороге Мони заметил несколько женщин: на их лицах жили только глаза, ошеломленные и испуганные, «Жуткая вещь, — вспоминает он, — просто жуткая. Дай Бог, чтобы никогда больше у евреев не было таких глаз».

Эти испуганные глаза снова напомнили ему рекогносцировочную поездку (вместе с другими офицерами- разведчиками) по кварталу Абу-Тор в дни готовности. По ту сторону пограничной черты собралась целая толпа арабов. Некоторые, подойдя к самым заграждениям, принялись показывать, что ждет евреев — ребром ладони проводили по горлу. Тогда Мони не испугался и даже не рассердился. Тоскливые глаза женщин заставили его теперь отнестись к этому жесту совсем по-другому.

На одной из пустых улиц сидевший за рулем командирского бронетранспортера Зерах вдруг заметил парня, отчисленного из их части несколько лет назад (в иерусалимской разведке не наказывают. Вместо самого сурового наказания говорят: «Ступай домой. Тебе среди нас не место»). Увидев разведчиков, парень заплакал. Зераху казалось, что только он понимает этого парня.

*

В то время как разведка продвигалась к лагерю Алленби окольными путями, командир танкистов Аарон принял решение достичь лагеря как можно быстрей, а посему ехать мимо иорданских позиций на Стене в открытую. Танки двинулись вниз по спуску к улице, просматривавшейся со Стены, и когда головные бронетранспортеры оказались в поле зрения легионеров, те открыли по ним беглый пулеметный огонь. Аарон скомандовал танкистам развернуть пушки в сторону Стены. В этот момент его водитель Иосеф бросил короткий взгляд на следующую за ними колонну и увидел строй поднятых орудийных стволов. При виде этого олицетворения мощи он испытывал прилив сил и уверенности. «Если откроют огонь, — скомандовал Аарон по рации, — отвечать немедленно из всех стволов».

Бронированная колонна катила вперед, и как только в поле зрения иорданцев оказались танки с нацеленными на Стену стволами орудийных башен, стрельба прекратилась.

— По вас еще ведут огонь? — запросил свой авангард Аарон.

— Нет. Вообще больше не стреляют.

— Вот видите, с каким почтением они относятся к танкам.

Водителя Иосефа это не слишком успокоило. Они нас все-таки засекли, — подумал он. — Кто знает, что они готовят нам там, наверху, в Резиденции!

Колонна въехала в лагерь Алленби и выстроилась на шоссе, пересекающем лагерь во всю длину. Здесь царила сумятица. Люди в страхе искали укрытия между домами. Рвались снаряды. Визжали пули. В воздухе гремели разрывы. С места на место перетаскивали окровавленных раненых.

К тому же появившаяся колонна танков заперла главную транспортную артерию лагеря. Лишившись выезда, автомобили в поисках путей к спасению принялись взад и вперед разъезжать по лагерю. Снаряды, угодили в заросли колючек, подожгли их, и воздух наполнился дымом. От гари першило в глотке и спирало дыхание.

Водитель Иосеф выразительно взглянул на одного из танкистов:

«Третья мировая война… Ей-ей!»

Среди всей сумятицы особенно бросался в глаза один из искавших спасения от обстрела. Это был полицейский пограничной службы — из тех трех, что ушли из дома рядом с оградой и успели уже добраться сюда. Он в испуге выкрикивал: «Легион захватил Резиденцию. Они нас преследуют. Они движутся к учебной ферме. Счастье, что мы смылись вовремя». Аарон пытался его успокоить: «Ты же видишь здесь танки. Легион не пройдет, будь уверен».

Аарон предполагал встретить в лагере Алленби комбрига, по приказу которого прибыл, но не нашел его. Тогда он связался с бригадой и получил указание ждать. А сверху, дробясь и рассыпаясь, обрушивались все новые глыбы грохота.

*

В 2.15 пополудни лагеря Алленби достигла также колонна бронетранспортеров разведки. Она рассредоточилась на шоссе вдоль западной окраины лагеря. Танки Аарона все еще стояли на внутреннем шоссе, ведущем к Резиденции Верховного комиссара.

Иоси подошел к Аарону:

— В чем дело? Когда начнем атаку?

— Ждем, — ответил Аарон, — Комбрига нет на месте. Нет и распоряжений.

— Кто командует атакой?

— Не знаю.

Иоси вернулся к своим. Вокруг по-прежнему метались «старички». Терпеть вой снижающихся снарядов и разрывы стало невмоготу. Многие потеряли самообладание и взирали на разведчиков как на спасителей.

Иоси сообщил Мони, что необходимо ждать; и это ожидание окончательно истощило его силы и выжало остатки энергии и воодушевления. «Ты не знал что, и ты не знал как, — говорит Мони, — а когда не знаешь, что тебя ожидает, это смерть».

Чем сильнее затягивалось ожидание, тем оно делалось невыносимее. Люди чувствовали, что если так будет продолжаться, их нервы не выдержат. На самого Мони словно накинули петлю. «В такие минуты подчиненные ждут, что скажет командир. Так скажи же им что-нибудь, черт тебя подери, в самом деле! — твердил он самому себе. — И говори, ради всего святого, спокойно. Постарайся сделать невозмутимое лицо. Нервы — сами по себе, дело — само по себе. Не путай одно с другим и не задыхайся: это производит нехорошее впечатление. Ну, скажи же что-нибудь, скажи…». Но он так и не нашелся, что сказать, и поэтому тихим, ровным голосом начал отдавать обычные распоряжения. Минометчику сказал: «Мины можно убрать». Другому солдату приказал: «Не подставляй голову под дуло». Говорил же он так размеренно и неестественно бодро, что невозможно было не догадаться, как он волнуется. Солдаты догадывались и молчали.

*

После получасового ожидания под обстрелом Аарон получил по рации распоряжение перебросить свои танки на учебную ферму, так как там ждет его прибытия командир пехотного полка Ашер Драйзин, который будет командовать атакой на Резиденцию.

Колонна двигалась под аккомпанемент автоматных очередей и тяжких, давящих разрывов («Откуда, дьяволы, бьют? Из Абу-Тора? Из Силуана?»). Аарон приказал немедленно ответить на огонь, и все танки открыли и повели на ходу стрельбу из пушек. Танки мчались, стволы изрыгали дым и пламя. «В этот момент я был уверен, — говорит Аарон, — что, двигаясь таким образом, я должен с ходу обрушиться на Резиденцию и занять ее».

Около ворот фермы к колонне подбежал толстенький коротышка, вооруженный пистоле-том. Он взобрался на машину Аарона и представился: Ашер Драйзин — командир, которому поручено возглавить наступательные действия.

Незадолго до этого Ашер получил от комбрига команду: «Подожди». Ему было неясно, почему надо ждать и сколько времени. Он попытался связаться с КП бри^^^т^! но его рация вышла из строя. Теперь, увидев колонну, не защищенную в зоне поражения артогнем от удара противотанковыми снарядами, он приказал Аарону остановить движение и окопаться на плантациях учебной фермы до получения нового приказа.

Обстрел усиливался. «Сейчас же под деревья, — закричал Аарон. — Не стесняться. Валить их».

Колонна рванула в сторону плантаций, вперед, и тут почти сразу же выяснилось, что допущен серьезнейший просчет, который может всю операцию свести на нет.

«Я слишком поздно увидел, — рассказывает Аарон, — что мои танки проваливаются в глубокую грязь. Я не мог ни развернуть их, ни сманеврировать. Я застрял».

— Что ты наделал! — крикнул он Ашеру Драйзину.

— Тут ничем не поможешь, — парировал Ашер. — Сверху есть указание ждать и пока не штурмовать».

Аарон растянул свои танки по топким плантациям, против рощи, и, поскольку огонь иорданцев не прекращался, приказал бить из пушек в сторону Резиденции, по Силуану и по Абу-Тору.

Ашера охватила неуверенность и сомнения. Он полагал, что еще не успеет пойти в атаку, как при посредничестве ООН будет объявлено прекращение огня, и ему придется убираться.

*

Тем временем к ферме уже приближались бронетранспортеры разведки. Резиденция теперь подвергалась обстрелу с израильской стороны; Ури Кац, выглянув из бронетранспортера, успел заметить у подножия холма, напротив ворот Резиденции, пять танков, которые расположились полукругом и вели огонь.

Разведчики подъехали к воротам фермы. Их бронетранспортеры становились в затылок друг другу под кипарисами северной ограды фермы, укрытой от огня с арабских позиций в Абу-Торе. Обстрел продолжался. К Иоси, возглавлявшему разведчиков, подошел Ашер Драйзин, получивший тем временем долгожданный приказ атаковать Резиденцию. Он представился как командир подразделений, сконцентрированных для атаки.

— Танки Аарона, — сказал он, — вы и рота моего полка тотчас начинаем штурм Резиденции.

— Как насчет разгранлиний? — спросил Иоси.

Ашер, который так долго ждал наступления, хотел, получив наконец «добро», немедленно начинать атаку. У него не было времени на детальные разъяснения. «Танки первыми войдут в прорыв, — объяснил он коротко. — Взводы ваших бронетранспортеров захватят территорию Резиденции и ее тылы. Одновременно моя пехотная рота, двигаясь на левом фланге, достигнет северной рощи Резиденции и очистит ее».

Время поджимало, обстрел продолжался, однако Иоси попросил внести поправки и дать дополнительные разъяснения. Скоропалительный инструктаж показался ему крайне туманным и не устраивал его. «Захватят территорию Резиденции и ее тыл», — для него это звучало слишком общо. Он знал, что на территории Резиденции есть здания ООН и Антенный холм, есть южное укрепление — так называемая Колбаса, протяженностью в целый километр. Кому что следует захватить? Это он хотел знать досконально.

Ашер Драйзин пылал от волнения. У него не было времени. Ясно, что, обнаружив танки, легион тотчас постарается подтянуть для контрудара свои бронетанковые войска. Ашер хотел добраться до Резиденции немедленно, прежде чем будет встречен противотанковыми пушками и иорданскими танками, которые могут сорвать атаку.

Переминаясь, как на горячих углях, он пояснил, что разведка берет на себя главное здание Резиденции и «все, что справа». Иоси попросил короткой отсрочки, чтобы разъяснить приказ бойцам: ведь территория Резиденции совсем им незнакома. Нетерпение Ашера превратилось в гневный пожар. «Отправляться немедленно! — рычал он, весь кипя. — Нет времени для допол-нительных объяснений!»

Иоси вернулся к бронетранспортерам и, вперемежку с перестрелкой и подготовкой к движению, начал передавать по рации полученный приказ взводным. Поскольку в это время у него не было под рукой ни аэрофотоснимка, ни планов Резиденции и укреплений Колбасы, все распоряжения и наставления передавались приблизительно, без подробностей о сооружениях, земляных фортификациях и рубежах, которые следовало занять.

С этого момента и до конца боя разведчиков словно окутал туман. Никто не знал, откуда начнется атака, как она должна развиваться и какие силы им противостоят. Поспешные и неопределенные указания вроде «силами «А» слева и «силами «Б» справа» только запутывали дело и сбивали с толку, так как никто не имел понятия, где у него «слева» и где «справа». То немногое, что удавалось себе уяснить, тонуло в дыму и огне. Люди с растущей тревогой, недоумевая, следили за обстрелом. «Навстречу чему мы идем, что, собственно, от нас требуется, и какой вообще смысл этого?» За неимением лучшего, некоторые принялись считать взрывающиеся вокруг снаряды.

*

В 3.10 поступило окончательное разрешение на атасу. Колонна приготовилась к немедленному движе- шю, однако, во главе ударных сил должны были идти ганки Аарона — а они-то, как мы помним, засели на топких плантациях фермы. Аарон распорядился ломать деревья, которые мешают движению, и взобрался на свой командирский бронетранспортер, чтобы оттуда управлять танками. Вдруг его машина каким-то образом врезалась в ограду из кипарисов — один кипарис, рухнув, накрыл тяжелой путаницей своих ветвей бронетранспортер со всем экипажем. Самый сильный удар при этом пришелся по Аарону, так как он ехал стоя и без каски («Когда я в каске, у меня начинаются головные боли, я не могу работать. Поэтому я не ношу каску»). Макушка кипариса ударила его, и он упал на дно бронетранспортера. Одновременно на голову Аарону свалился пулемет с раскаленным от стрельбы стволом. Он попытался оттолкнуть от себя ствол и обжег руки.

Через несколько минут бронетранспортеру удалось выбраться из-под дерева. Высвободившись из цепких объятий кипариса, Аарон на ходу выстроил часть для атаки. Несколько танков, которые застряли в болоте, пришлось оставить позади — времени было в обрез.

Иоси попытался использовать проволочку, вызванную историей с танками, чтобы немного рассеять туман вокруг приказа об атаке, однако не слишком в этом преуспел.

Особенно серьезным было положение взвода Шаи: испорченная рация вообще лишила его возможности получить какой-либо приказ. Его люди, чтобы чем-нибудь себя занять и успокоиться, заряжали и перезаряжали оружие. Шая слушал свист пуль и смотрел, как они долбят борты бронетранспортера. «Коль скоро ты уже здесь, — размышлял он, — надо идти до конца». Вдруг до него по линии донесся устный вызов Иоси, который в последний момент затребовал его к себе на инструктаж. Шая побежал под пулями, но не успел добраться до Иоси, как колонна тронулась с места и, набирая скорость, помчалась в сторону Резиденции. Началась атака.

«В момент, когда мы двинулись вперед, — говорит Зерах, водитель Иоси, — я понял, что законы обычной жизни упразднены. Там, куда мы мчались, они не имели силы. Мы уходили в другой мир — мир войны».

2

Танковая колонна во главе атакующих приближалась к Резиденции, за нею двигались бронетранспортеры разведки (взводы джипов остались внизу в резерве для последующей стадии боя) и пехотная рота. Аарон, глядя на белокаменные ворота парка Резиденции, обратился к бойцам по рации: «Солдаты, мы идем на штурм Резиденции Верховного комиссара. Мы начинаем делать историю».

По сторонам факелами пылали разбитые и подожженные джипы. Подле них валялись обугленные трупы легионеров, разорванные и сожженные прямыми попаданиями снарядов. То тут, то там встречались и живые легионеры, оглушенные и ошеломленные. Некоторые, пытаясь спастись из ловушки, в которую они попали, побежали к стоящим неподалеку тягачам джипов с готовыми к бою пушками. Командир полка Ашер, находившийся в броневике Аарона, заметил это и схватился за пулемет. В момент, когда легионеры разворачивали орудийный ствол, он нажал на гашетку и одной длинной очередью поджег три джипа.

Вскоре его ранило в руку и плечо. Из артерии хлынула кровь. Связной наложил командиру жгут, и Ашер, даже не дождавшись конца перевязки, вновь схватился за «узи». Рука не разгибалась, локоть раздулся, но командиру было не до раны…

Танки вышли к Антенному холму в восточной части Резиденции и с ходу, не встретив сопротивления, захватили его. Колонна ринулась дальше на восток. Аарон торопил танкистов, не подозревая, что боевая задача его полка уже выполнена. Ашер остудил его рвение, рявкнув: — Куда идут танки?

— В Старый город, — ответил Аарон.

— Немедленно останови, — пока достаточно будет захвата Антенного.

Прежде чем овладеть Старым городом, им предстояло пройти долгий и нелегкий путь. Пока он еще не был устлан сотнями убитых и раненых, которые в последующие 50 часов зальют улицы Старого города реками крови.

*

Ашер расположился у Антенны и внимательно оглядел окрестность, чтобы установить, полностью ли контролирует территорию. Он также решил проверить, как обстоят дела у разведки, которая должна была войти в Резиденцию вслед за танками. Посмотрев в сторону ворот, он увидел, что разведчики как раз въезжают в парк и несутся вперед.

На головном транспортере ехал Иоси, который в данную минуту влетел в хвост дыма и гари, стелющийся за танками. Танки мчались вперед, — куда, он не имел понятия. Бронетранспортеры разведки на ходу поливали огнем все без разбору и даже раз пять выстрелили из базук в благородное белокаменное здание Резиденции.

На дороге валялись искареженные и перевернутые автомобили, сожженные орудия и почерневшие от огня трупы.

Иоси увидел перед собой центральный корпус Резиденции и свернул с магистрали на большой цветник перед фасадом. Неподалеку стояли два танка и били по Резиденции прямой наводкой. Фасад курился черным дымом.

Иоси приготовился штурмовать Резиденцию и хотел было уже скомандовать всем, в том числе и танкам, прекратить стрельбу, чтобы при атаке не попали под огонь свои. Он оглянулся, недоумевая, куда подевались его бронетранспортеры. И тут увидел, что его машины вовсе не свернули вслед за ним на цветник, а проскочили мимо, в направлении Антенны. Это было первое недоразумение, результат скоропалительного инструктажа. Иоси знал, что слишком поздно оста-навливать и заворачивать к Резиденции бронетранспортеры. Теперь лишь оставалось выяснить, кто находится поблизости, и найти хотя бы горсточку людей, чтобы вместе с ними атаковать Резиденцию. Он осмотрелся и подле себя обнаружил водителя, фельдшера, связного, стрелка, а также двух штабистов. Негусто…

Иоси собрал одиннадцать человек и пошел с ними в атаку. Перебежками от дерева к дереву ему удалось добраться до убежища возле цветника. Здесь он швырнул гранату в легионера, удиравшего в его сторону, а затем, под прикрытием огня бронетранспортеров, достиг входа в Резиденцию.

То были огромные дубовые двери, придававшие входу царственное великолепие. Они были на запоре. Иоси немедленно вызвал подрывника Шмулика (парашютист-ветеран, участник ответных операшш), и он прикрепил взрывчатку к дверям.

Мощный взрыв потряс резиденцию. Двери выбило и разорвало. Во все стороны полетелеи куски горящего дерева. Холл и коридор наполнились удушливым черным дымом, затянувшим весь вестибюль.

Иоси с бойцами ринулись внутрь. Огромная баррикада нагроможденной мебели перекрывала доступ в Резиденцию. Мебель развернуло и расшвыряло взрывчаткой. Разведчики прокладывали путь через обломки столов, кроватей и полок, тонувших в дыму и преграждавших дорогу. Им удалось одолеть эту баррикаду и вырваться в боковые коридоры с симметричными рядами дверей. Перебегая от двери к двери, они убеждались, что все они заперты и вскрыть их не просто. Не тратя времени, они принялись через окошки, имеющиеся в каждой двери, швырять в запертые комнаты гранаты.

Большая часть нижнего этажа была захвачена очень быстро.

Одна из комнат в конце коридора была открыта. Оттуда навстречу разведчикам неслись крики на английском: «Не стреляйте, не стреляйте!» Там находились около тридцати служащих ООН, оказавшихся в ловушке между двумя воюющимим сторонами. Были среди них и женщины с детыми, забившиеся в угол, ошеломленные и подавленные. Заговорив одновременно, они пытались объяснить, что не принадлежат ни к одной из враждующих сторон и что иорданцы завладели Резиденцией против их воли и желания.

«Их спас опыт, — говорит Гершон, командир бронетранспортера, посоветовавший им оставить дверь открытой. Если бы они заперлись, туда полетели бы гранаты».

Иоси начал их успокаивать. «Сидите спокойно, мы не причиним вам никакого вреда, — сказал он. Я обещаю, что мои солдаты позаботятся о вашей безопасности».

Он оставил с ними одного из разведчиков, а сам вернулся и нырнул в непроницаемый дым, к этому времени заполнивший весь этаж. Закончив осмотр первого этажа, Иоси бегом поднялся на второй, оттуда — на третий. Там, в конце одного из коридоров, навстречу Иоси выбежал солдат, крича: «Осторожно, здесь тоже люди ООН!»

Весь в поту, ссадинах и копоти, Иоси вошел в самую крайнюю из комнат, и перед ним предстал глава наблюдателей ООН на Ближнем Востоке, генерал Од-Бул, который сидел на полу в окружении десяти офицеров. Посреди всей сумятицы, огня, дыма и крови это был, пожалуй, самый спокойный человек.

— Я узнал его по газетным портретам, — рассказывает Иоси. — Он и его люди были доброжелательны и спокойны. Я сказал им: «Не вставайте с пола — можно угодить под пулю снайпера. Я отвечаю за вашу безопасность. Оставайтесь на месте».

— Вы оказались весьма проворными, — заметил офицер ООН одному из разведчиков.

Сам Од-Бул выразил желание немедленно связаться с штабом ООН в Нью-Йорке.

Иоси вынужден был его покинуть, выставив здесь тоже охрану. Од-Бул приветствовал часового на иврите — сказал ему «шалом». Он не переставал указывать на портрет норвежского короля, висевший на стене, и спрашивал, что же будет дальше.

— Все будет в порядке, мистер Бул, — ответил ему часовой. — Это не ваша война, а наша (адъютант Була покосился на разведчика, позволившего себе назвать Була мистером, а не генералом).

Тем временем на первом этаже отдельные очаги огня после подрыва входных дверей слились в большой пожар. Иоси спустился вниз и приказал местным служащим заняться тушением: дым грозил задушить всех, находившихся в Резиденции.

Гершон был снаружи и занимался перетаскиванием пулеметов на верхние этажи Резиденции. Поскольку парадный вход был объят огнем, Гершон предпочел в пламя не лезть, а вскарабкаться по наружной стене наверх. Он перебирался от окна к окну, в то время как снизу ему передавали тяжелый пулемет. Так этаж за этажом. Не будь он хорошо тренированным атлетом, вряд ли ему удалось бы добраться до верха. На третьем этаже он обнаружил веревочную лестницу и подал ее вниз, чтобы облегчить разведчикам подъем. Сам он полез дальше на крышу, а оттуда на башенку Резиденции, на которой развевался флаг ООН. Башенка была теперь превосходной мишенью для снайперов, но Гер- шону удалось взобраться на нее невредимым и спустить со шпиля флаг ООН.

— Ребята, передайте мне сюда флаг Израиля! — закричал он сверху.

Его просьбу услыхали, но вокруг ни у кого не было израильского флага. Просьба Гершона полетела из уст в уста, пока не достигла расположения танкистов. Там Аарон внезапно сообразил, что под руками у него есть бело-голубой ротный вымпел, который в такой момент может вполне заменить государственный флаг. Пропутешествовав из рук в руки и с этажа на этаж, вымпел очутился у Гершона, торчавшего в небе под градом пуль. Ударившиеся в бегство, но еще находив-шиеся на территории Резиденции легионеры, очевидно, заметили спуск флага ООН и, взбешенные, открыли беглый огонь по башне.

Скорчившись, Гершон зубами прокусил вымпел, чтобы проделать в нем отверстия. Стрельба усиливалась. Гершон продел в отверстия веревку и привязал вымпел к самой макушке шпиля. Град пуль, тотчас же обрушившийся на него, не смог помешать, и флаг гордо реял на ветру.

*

Пока Гершон поднимал над фасадом флаг, в тылу Резиденции и в роще продолжали разворачиваться события. Был там среди прочих водитель и вестовой командира Иоси — Зерах, который еще до начала боя заручился обещанием, что его действия не будут ограничены только обязанностями водителя и что он сумеет быть как все — бойцом. Теперь Иоси представилась возможность осуществить свое обещание.

Зерах вместе с двумя служащими ООН тушил в Резиденции огонь, когда его вызвали к Иоси. Командир предложил ему отправиться на тыльную сторону здания Резиденции и установить в одном из окон пулемет, с тем, чтобы держать под контролем всю простирающуюся за парком северную рощу.

Зерах отправился туда и увидел ребят из роты Ашера Драйзина, которые с учебной фермы проникли в рощу и прочесывали ее. Вскоре появился и сам командир роты. Зераха послали к нему сообщить, что Резиденция уже взята. Надо, чтобы он предупредил бойцов нена_- роком не учинить перестрелки с разведчиками, находящимися в Резиденции.

Зерах явился к командиру роты и обнаружил, что тот бродит в самой глубине рощи в полном одиночестве, если не считать двух провожатых-солдат (остальные разбрелись куда-то к подножию крутых обрывов, их было не видно и не сльпшю).

Вокруг замелькали фигуры легионеров, десятками бегущих из рощи.

Настал час Зераха.

Он решил справиться собственными силами и пустился перебежками от дерева к дереву. Удирающие легионеры стреляли в него, но он. укрывался за стволами деревьев и, в конце концов, спрыгнув под обрыв, расположился там, как в окопе. Вдруг прямо на него выскочили пять легионеров. Он уложил троих, двое оставшихся распластались в низинке. Зерах с изматывающей медлительностью полез вперед и метрах в пятнадцати от цели швырнул гранату. Когда он спрыг-нул в низину, то нашел там пять окровавленных мертвых тел.

Сколько раз накануне своего боевого крещения Зерах, рисуя себе подобную встречу со смертью, ужасался… Но теперь, очутившись один на один с пятью обезображенными телами, он, к своему удивлению, не испытывал ни ужаса, ни страха. В данном месте и в данную минуту все это показалось ему естественным — и убийство, и смерть, и сами тела с их раскрытыми ртами и расширенными зрачками неживых глаз.

И снова Зерах принялся маневрировать от дерева к дереву, прижимаясь к стволам и слыша, как пули долбят кору. Свист их не прекращался. Зерах знал, что теперь весь огонь направлен на него.

Во время короткой передышки он вдруг заметил, как из-за бугра во весь рост поднимается легионер и взваливает на себя раненого собрата. Взвалил и понес под огнем, тяжело раскачиваясь из стороны в сторону, весь на виду как на ладони.

Зерах следил за его спотыкающимся бегом, тронутый и пораженный доблестью вражеского солдата и человечностью его поступка. «Я вполне мог уложить их обоих, — говорит он. — Однако позволил им исчезнуть за деревьями. Этот парень был настоящий герой».

Зерах укрылся за бугром, только что оставленным легионером и его раненым товарищем, пережидая огонь. Он вспомнил, как в полдень стоял перед Резиденцией Верховного комиссара, как впереди и позади рвались снаряды и какой он при этом испытывал страх. Он знал, что каждый такой снаряд может стереть его с лица земли, и думал о своих детях. Они останутся сиротами, думал он, вот в чем беда. Но с другой стороны, еще страшней, если нам не удастся остановить ле-гион и мои дети попадут в руки иорданцев. Нет выбора. Приходится драться, отдавая все, что ты можешь, чтобы получить то, без чего твоя семья перестанет существовать.

«Если вернешься живым, — думал он далее, — значит, ты в выигрыше. Если не вернешься, ты тоже не проиграл: что-то все-таки сделал, чтобы избавить жену и детей от самого страшного».

Его самого сильно озадачил этот ход мыслей. «Не из тех я, — свидетельствует о себе Зерах, — кто любит заниматься самоанализом. Не в моих привычках умничать да размышлять. Очень меня удивило, что я вот так вдруг свожу счеты со своей совестью».

Теперь, когда он лежал в яме за бугром, его уже не беспокоили навязчивые мысли и сомнения. Миновав ворота Резиденции, он почувствовал, что все мосты сожжены и его уже ничто не остановит.

Время от времени легионеры вновь устраивали на него набеги, а затем, отстреливаясь, пускались наутек. Зерах провел приблизительно с четверть часа в своей выемке, стреляя по убегавшим. Дым, наполнивший рощу, придал ей какой-то нереальный вид. После внезапного порыва ветра мгла немного рассеялась. Зерах осмотрелся и установил, что он в роще один-одине-шенек. Тогда он пополз вперед, двигаясь как во сне, хотя физические усилия, которые ему приходилось прилагать, были совершенно реальны. Его продолжали преследовать выстрелы. «В меня стреляли в упор и не попали, стреляли слева и справа, и не попали, — рассказывает Зерах. — Я почему-то знал, что им, как ни старайся, не попасть. Вся история смахивала на игру». Зерах отстреливался и отстреливался.

Когда, наконец, он выбрался на опушку, то понял, что прочесал рощу почти в одиночку. Блаженная волна удовлетворения нахлынула на него. «Не потому, что я перебил легионеров, — говорит он, — а потому, что самому себе доказал, что способен делать хорошую работу».

В то время, как шел захват Резиденции, и Иоси свернул к ней, остальные бронетранспортеры разведки умчались вперед и доехали до Антенного холма, где уже находились Ашер Драйзин и танки Аарона. Поскольку никто из разведчиков в точности не знал, зачем они здесь, и поскольку ясно было, что холм уже взят, бронетранспортеры двинулись дальше по шоссе, что выходит из восточных ворот Резиденции и соединяется небольшой развилкой с дорогой Бет-Лехем — Иерусалим.

К развилке шли развернутым боевым строем. Поле, по которому двигались бронетранспортеры, изобиловало валунами и скальными надолбами, и одна из машин застряла — броневик командира взвода Шаи. Водитель Давид пробовал шевелить машину и так и эдак — никакого успеха. На обочинах дороги стояли брошенные иорданские пушки: здесь была рассеяна целая рота, личный состав которой бежал, не сделав даже попытки оказать сопротивление. Десятки тел устилали путь бегства. Застрявшая машина подверглась страшному обстрелу. Только чудом Шая и водитель Давид остались в живых.

В это время бронетранспортеры устремились к развилке, миновав по пути восточные ворота Резиденции. Неподалеку они встретили стоящий танк (он лишился заднего хода). Из монастыря бенедиктинцев, что на востоке, без устали били противотанковые пушки, а этого танкисты почему-то вовремя не заметили. Слева и справа по-прежнему удирали без оглядки легионеры, которым удалось спастись из Резиденции.

Когда колонна вышла на перекресток Бет-Лехем — Иерусалим, перед глазами разведчиков словно распахнулся волшебный занавес и открылся прекрасный древний пейзаж, встреча с которым для солдат-иерусалимцев была одной из самых незабываемых минут войны.

Напротив лежала белесая пустыня с пространствами и холмами, обезвоженными до цвета соли. На одном из этих бугров лепились блеклые, по-восточному сводчатые постройки села Абу-Дис. С огромного расстояния, далеко за монастырем бенедиктинцев, у подножия глубоких спусков сквозь легкую пленку поблескивала вода Мертвого моря.

Иерусалим иной, неведомый. Город сновидений, открывший наконец свой лик. Иерусалим прекрасней всего прекрасного. Иерусалим в золоте и серебре своих куполов. Иерусалим древних стен в зареве вечного солнца. Иерусалим сводчатых переулков и тонких кипарисов, стрелами возносящихся над бесчисленными полукружиями крыш и окон. Иерусалим храмовых площадей, мечетей и синагог, колоколен и древних обожженных камней. Иерусалим мерцающего света и тысяч золотистых радуг.

Увидев с высоты развилки там вдали, в самой глубине, в самом сердце пустыни Мертвое море, Ури закричал: «Какая красота! Ребята, идите сюда, смотрите! Какая сказка!» Будто сорвали железную ставню, и вот открылись волшебные горизонты самого прекрасного из видений. Он смотрел в эти жемчужные дали и дышал ими. Сильнейший контраст между белой пустыней и густой зеленью и золотом Иерусалима поразил его. То, что две эти крайние противоположности сливаются в высшую гармонию, наполняло сердце бесконечным счастьем. Он смотрел и пьянел от восторга. Вокруг рвались снаряды, автоматные очереди — он не обращал внимания. Он слышал не грохот, а великую тишину, освежающую, как сок граната.

Ури перевел взгляд на село Абу-Дис — белесое скопление домиков, за которым начиналась пустыня. Село вырастало из нее, как цветок из расщелины камня. Ему вспомнилась одна поэтическая строфа о людях, связанных с родной землей пуповиной. Так и он, Ури, всегда ощущал родину: был связан пуповиной нерасторжимой связи с ее ландшафтом.

Стоянка на развилке затянулась минут на двадцать. Командиры отделений ждали от кого-нибудь какого- нибудь приказа. Но его не было. Здесь тоже никто не знал, куда идти и что делать дальше. Огонь становился все более плотным. «Мы решили, — говорит Мони, — что раз Магомет не идет к войне, войне остается преследовать Магомета». Они возвратились на Антенный, по пути вызволив из беды бронетранспортер Шаи.

На холме их уже давно дожидался командир полка Ашер Драйзин, который никак не мог взять в толк, куда подевалась разведка, следовавшая за ним по пятам при въезде в Резиденцию. Он уже, по своему обыкновению, клокотал, как вулкан.

Командиры взводов подошли к нему, но поскольку перед боем никто не потрудился его представить или хотя бы уведомить о его существовании, они понятия не имели, кто этой такой. Перед ними стоял полковник-коротышка, набитый претензиями, как взрывчаткой, который с ходу огорошил их язвительным замечанием насчет того, что «наконец-то, кажется, есть с кем разговаривать». Однако это знакомство было концом дурацкой ситуации, когда командир искал, кому бы отдать распоряжение, и не мог найти бойцов, а бойцы ждали распоряжений и не могли найти командира.

Ашер Драйзин приказал разведчикам занять позицию вокруг Антенны. Мони с его взводом он послал в Резиденцию, чтобы выяснить, как справляется с прочесыванием здания немногочисленная группа, действовавшая во главе с Иоси.

«Подъезжаю я к Резиденции, — рассказывает Мони, — и что же я вижу? Большой фестиваль. Торжество Гога и Магога. На стоянке горят десятки машин, во всех направлениях снует масса служащих ООН, Иоси ведет беседы с генералами всех мастей. Подле бегает подполковник, сколачивая длинную колонну средств транспорта для выезда из Резиденции. Вся эта сцена показалась мне чрезвычайно странной».

Мони протер глаза и спросил себя: «К дьяволу!.. Что здесь, собственно, происходит?»

*

Незадолго до появления Мони в цветнике перед Резиденцией, сюда прибыл офицер-оперативник из штаба Иерусалимской бригады. Иоси поставил его в известность, что в занятом помещении находится Од-Бул со своим штатом. «Положение крайне деликатное, — добавил он. — Свяжись, пожалуйста, с штабом бригады и выясни, что с ними делать».

Спустя некоторое время из штаба пришел приказ направить генерала и всех его людей в еврейскую часть Иерусалима. Иоси передал это Булу и дал ему десять минут на сборы. Служащие ООН тотчас вспорхнули с места, как стая птиц с макушки горящего дерева. Было заметно, что они уже немного приободрились и радовались освобождению из ловушки, в которую они попали в своем доме.

Иоси предложил Од-Булу и его людям взять с собой все ценности и имущество. Он также попросил, чтобы генерал собственноручно запер свою комнату. Это было исполнено, а ключи переданы часовому-разведчику по имени Тувия. В комендатуре Резиденции Тувия нашел губную помаду и написал на двери громадными красными буквами: «Не входить. Здесь комната Од-Була».

Внизу перед фасадом уже строилась колонна средств транспорта служащих ООН, покидающих Резиденцию, — та, что привела Мони в изумление. Иоси предложил главе наблюдателей ООН отвезти его в Иерусалим на одном из джипов разведки. Од-Бул вежливо отказался, объявив, что не уедет, прежде чем не убедится, что весь его штат до последнего человека покинул Резиденцию.

*

Когда прибыл бригадный адъютант и приступил к исполнению своих обязанностей, Иоси смог наконец вернуться к своим. Он нашел их вместе с другими подразделениями на Антенном холме. Сюда уже успел прибыть небронированный транспорт (джипы и джипы- тягачи безоткатных пушек), стоявший в резерве возле учебной фермы, пока основные силы штурмовали Резиденцию. Командовать резервом было поручено Иораму — заместителю командира разведки.

Как он очутился на Антенном? Это особая история. Обстрел учебной фермы усиливался и продолжался без передышки. Иорам приказал проделать в заграждениях фермы проходы и укрыть легко уязвимые машины под разбросанными по местности деревьями. Чтобы хоть немного разрядить напряженность находившихся под непрерывным артиллерийским огнем, он предложил водителям, пока суть да дело, заменить на джипах поврежденные колеса.

Из Резиденции тянулись черные столбы дыма и доносились звуки стрельбы и разрывов. Снова и снова пытался Иорам связаться с Иоси и Ашером, но их рации молчали. Тогда он решил «не упустить войны» и на собственный страх и риск отправиться в зону боя.

На пути к Резиденции он встретил командира полка Ашера, который приказал ему взять восемь человек из «академического» резерва полка, идти на Антенный и готовиться к штурму укреплений Колбасы. Командиром штурмовой группы был назначен возводный Дани.

Джипы разведки сконцентрировались вокруг Антенны, в то время как танки развернулись у подножия холма и начали обстрел Колбасы, укрепления которой находятся к югу от Резиденции, на возвышенности протяженностью около 800 метров, формой смахивающей на колбасу — отсюда ее название. Легион использовал топографические преимущества Колбасы, приподнятой в виде террасы над ничейной полосой, и построил по всей длине десятки блиндажей, разветвленную сеть траншей, заграждения, позиции и огневые рубежи. Все это придавало укрепленному району, при рассмотрении его с воздуха, сходство с исполинской тысяченожкой.

Дани принял под командование резерв, которому вместе с ним предстояло атаковать траншеи и укрепления Колбасы; это были восемь необученных юношей, не имевших своего командира. «Кто из вас берется быть командиром?» — спросил Дани. Ответом было молчание. Выяснилось, что на вооружении у восьмерых имелись две базуки без положенных к ним реактивных гранат и два пулемета без патронов.

Дани саркастически переглянулся со своими товарищами-разведчиками, и тут же, без долгих слов и разговоров, было решено, что Колбасу будет брать разведка. Разведчики тотчас разделились на группы и под прикрытием танков и пулеметов отправились проделывать проходы в многорядных заграждениях между Резиденцией и траншеями Колбасы.

С момента, когда в заграждениях заработали саперные ножницы, началось интенсивное движение: сверху — от Антенного вниз по склону — к Колбасе. Дани, а с ним и его напарник Иоси Охана прыгали из траншеи в траншею, из блиндажа в блиндаж, забрасывая их гранатами, и неслись вперед. Легкие, стремительные прыжки придавали им неожиданное сходство с бегущими оленями. Они прикрывали друг друга и бежали, бежали, сметая на своем пути все попытки сопротивления. Все глубже и глубже вонзалось острие атаки. Увесистый арьергард завершал дело с полной основательностью, как каток, трамбующий полотно уже проложенной дороги. Пара-лизованные страхом легионеры даже не сопротивлялись.

Добравшись во главе штурмовой группы почти до самого окончания Колбасы, Иоси Охана и Дани притормозили свой бег. Рукопашная, накал борьбы, огонь, взрывы, истощили силы и многих довели до окончательного изнеможения. На самого Иоси это оказало прямо противоположное действие: у него словно выросли крылья. Охваченный восторгом победы, он перелетал через окопные рвы, как освободившийся от поводьев скакун. «Дани, — вдруг обратился Иоси к своему счастливо улыбающемуся напарнику, который никак не мог отдышаться, — кажется, есть смысл не-много убавить темп. Иначе мы скоро обнаружим, что вдвоем овладели Заиорданьем».

За ними следовали восемнадцать солдат, которые захватили позиции и перебрасывали в дальний конец Колбасы боеприпасы и гранаты, нехватка которых четыре раза останавливала продвижение вперед. Каток двинулся дальше.

*

В 4.30 пополудни, после того как Колбаса была почти целиком прочесана и захвачена, стало ясно, что силы, которыми командовал Ашер на горе Злого Совета, опрокинули роту легиона и рассеяли ее.

Этот успех был чрезвычайно важен для поднятия воинского духа Иерусалимской бригады, поскольку это был ее первый настоящий бой после девятнадцатилетнего перерыва и первая схватка с иорданскими войсками, которые со времени Войны за Независимость и ответных операций имели репутацию лучших, наиболее обученных арабских войск.

Комбриг полковник Амитай воевал в Войну за Независимость на иорданском фронте и, помня кровопролитные бои бригады Харэль в районе Иерусалима, понимал, что для поднятия боевого духа было чрезвычайно существенно на практике доказать, что неудачи 1948 года не распространяются на 1967-й. Знал он также, что настоящая проверка сил еще впереди, так как предстояло овладеть укрепленным районом Колокол, расположенным перед арабским селом Цур-Бахр, Если падет и Колокол, доминирующий над юго-западом Иерусалима (Рамат-Рахель), то раз и навсегда будет развеян миф о грозном иорданском легионе, Поэтому для захвата этих укреплений он выделил надежнейшую часть своих сил в составе бригадной разведаки, танков и полка Ашера Драйзина — под общим командованием последнего, А так как эти подразделения уже с трех часов дня вели изнурительные схватки на горе Злого Совета и поскольку Амитай считал очень важным, чтобы Колокол был взят до наступления темноты, он решил принять дополнительные меры, которые при всех условиях гарантировали бы успех: придать штурмовой группе иерусалимский полк под командованием командира полка Гид’она, Этому полку, находившемуся с утра в Немецком квартале[12], было приказано прибыть в Рамат-Рахель и быть готовым к атаке Колокола с самого трудного, фронтального, направления. Укрепление в этом месте широко опоясано минными полями, которые предстояло преодолеть на виду и в зоне досягаемости для многочисленных пулеметных гнезд врага.

Этот полк еще только неторопливо прокладывал себе дорогу по обстреливаемым улицам Иерусалима, а Амитай уже запрашивал Ашера Драйзина, находившегося в это время вместе с разведчиками и танками на Антенном — территории Резиденции Верховного комиссара: «Ты готов захватить Колокол?»

В эту минуту для захвата Колокола Ашер мог выделить не полк, а половину разведчиков (другая половина еще прочесывала укрепления Колбасы). Он, однако, считал, что с заданием можно справиться.

— Всегда готов, — заявил он в ответ, запросив дополнительное количество боеприпасов, так как большинство бойцов осталось при пустых магазинах и без гранат. Вслед за этим он тотчас приступил к переброске рот подкрепления из состава полка для охраны захваченной Резиденции. Эти роты со своими средствами транспорта начали немедленно прибывать в Резиденцию, чтобы высвободить разведчиков для атаки Колокола. Одновременно к западным воротам Резиденции двинулась колонна служащих ООН, направляющаяся в Иерусалим. Рвущиеся снаряды и встречное движение колонн привели к заторам и пробкам. Этим воспользовались несколько иорданцев, убежавших в соседнюю рощу и открывших огонь по скоплению машин.

— Немедленно передайте — пусть поднимут над своими автомобилями флаги ООН, — заорал один из разведчиков, занимающихся ликвидацией затора, — иначе перестреляют.

Подняли флаги, и после того как уничтожили пробки, колонна машин ООН двинулась в направлении еврейской части Иерусалима, ненадолго избавившись от артиллерийского обстрела.

3

Первым предвестником короткого затишья было появление интервалов между разрывами снарядов и пулеметными очередями. Однако каждый последующий разрыв действовал на слух, уши закладывало тяжелым звоном, нельзя было ничего разобрать. Когда же после этих незначительных промежутков установилась настоящая тишина, Гили Якобсон осмелилась выйти из своего убежища. Это был дальний конец квартала Талпиот, который иорданцы держали под не-прерывным обстрелом, и Гили сидела здесь с самого утра в полном одиночестве. Рядом лежал ее ребенок. Вынести его было невозможно: в нескольких десятках шагов граница, и дверь из дома под огнем. Прижимая к себе младенца, Гили втиснулась в угол за кухонным рукомойником, но все равно нельзя было укрыться от напитанного гарью воздуха, грохота разрывов и пулеметных очередей, сотрясавших стены дома.

Где-то за домом по-прежнему гремело и громыхало, но тревога уже начала отпускать сердце Гили. Ребенок лежал на своем матрасике, счастливый и улыбающийся и радостно гугукал. Гили смотрела на него. Теперь ей казалось немыслимым, чтобы неизвестно откуда посланная случайная пуля угодила в нее и ее ребенка, или чтобы сюда упал снаряд, или обрушилась стена и похоронила ее под собой. Все это казалось ей невозможным, хотя она прекрасно понимала, что это совсем не так. Еще трудней было поверить, что до ее дома могут добраться «соседи» из ближнего села. «Я верила, что наши солдаты им не позволят», — говорит Гили.

Внезапно к дому подъехала штабная машина с двумя солдатами. Они не успели соскочить с кузова машины, как дверь перед ними распахнулась. Солдаты рассказали, что на пути в Абу-Тор попали под огонь и спустились сюда.

В сопровождении Гили солдаты вошли к перепуганным соседям, где в кресле-каталке лежала парализованная женщина. Они осмотрели дыру, пробитую снарядом в потолке смежной комнаты, и обнаружили, что третий этаж дома тяжело пострадал. К счастью, жильцы вовремя его покинули. Трубы в квартире прорвало, из них лилась вода. Повреждена была и газовая проводка, в воздухе резко пахло газом.

Солдаты передохнули, напились газировки и закурили, отдыхая после сумасшедшей гонки. «Когда они отдышались, — рассказывает Гили, — к ним вернулось самообладание. Они сели в машину, и больше мы их не видели. Надеюсь, они благополучно прибыли на место».

Все, что оставалось теперь, — это в нервном напряжении дождаться прихода темноты. Их было четверо: Гили с ребенком на руках и сосед со своей парализованной женой. Они знали, что им не уйти из своих домов и не выбраться из квартала до наступления ночи. До ближайшей улицы не близко, обстрел возобновился, даже добежать было трудно, а какой уж бег с ребенком и парализованной женщиной на руках. Правда, у соседа была машина, но на ней он боялся ехать даже ночью. «Не увидят, так услышат шум мотора и начнут в нас стрелять», — заявил он. Не рискуя тронуться в путь, они решили в спускающихся сумерках хотя бы подкрепиться хлебом и сыром.

На бреющем полете пронеслись самолеты. Они спикировали к горизонту, мгновенно взмыли, и пушки умолкли. «Я сообразила, что самолеты наши», — рассказывает Гили.

Наступило безмолвие. Его нарушил только плач реб^^^а, терявшего соску. Потом снаружи послышались шаги. То был Иона, муж Гили, которому наконец удалось прокрасться к отрезанному дому. Он издали услыхал детский плач, и ему на мгновение представилось, что жена погибла и ребенок остался один. Он начал звать их, надеясь, услышать какой- нибудь звук, уловить признаки жизни. Раздался голос Гили. Она сказала, чтоб он шел в дом к соседям. Ветретившись после стольких часов страшной неизвестности, муж и жена упали друг другу в объятия.

«Невзирая на все, — говорит Гили, — мы были счастливы, потому что все остались живы».

Через несколько минут Иона усадил в свою машину Гили, ребенка, соседа и его парализованную жену. Из вещей никто не взял ничего лишнего. Автомобиль выехал из поливаемого огнем квартала на шоссе, которое ведет к Резиденции Верховного комиссара. Оттуда через обстреливаемый лагерь Алленби добрались к убежищу в центре города. По пути Гили услышала, что северная окраина Талпиота уже далека от границы. «Ребенок крепко спал в солдатской куртке отца, — рассказывает она. — Он страшно замарался. Каждый час мы слушали новости. Сквозь сон я услыхала чей-то рассказ о раненой собаке, пытавшейся укрыться в одном из убежищ. Опять начался обстрел, но теперь мы были среди друзей, обласканные их беспредельной добротой и вниманием. В последующие часы нас обстреливали все меньше и меньше. Зато мы узнавали все больше и больше. Немного отлегло от души, но ведь и под нашими снарядами по своим углам в смертном страхе тоже сидели женщины с детьми».

4

К вечеру, за полчаса до захода солнца (а в понедельник 4.6.1967 все календари одинаково свидетельствовали, что солнце село ровно в 18.44), сводная колонна бронетранспортеров разведки и танков готовились к выходу в атаку на опорный пункт Колокол, расположенный на вершине арабского села Цур-Бахр. Этот опорный пункт, как уже упоминалось, стоял напротив иерусалимских пограничных заграждений в сторону Рамат-Рахель. 19 лет готовился легион к отражению фронтальной атаки, которая может грянуть из-за самих заграждений. Лицом к ним сооружались широкие полукружья траншей, к ним были обращены бетонные и каменные доты и отдельные огневые точки. В то же время тыльная сторона, обращенная к селу Цур-Бахр, осталась незащищенной.

Неизвестно происхождение названия Колокол, но, коль скоро так его называют, заметим, что очертания этого Опорного пункта — округло-удлиненные с трех сторон и распахнутый «раструб» с четвертой — в самом деле напоминают огромный колокол.

В утренние часы в Рамат-Рахель прибыла рота из полка Ашера Драйзина и развернулась напротив Колокола, делая все возможное, чтобы приковать внимание иорданцев к западному направлению, иными словами, к Израилю. Как уже говорилось, легион дожидался этой роты долгие годы. Он приготовил для нее горы бетона, ощетинившегося оружием, километры траншей, тысячи метров колючей проволоки и широкие минные поля. Итак, если бы сюда прибыл вовремя этот Иерусалимский полк, которому было приказано в послеполуденные часы атаковать Колокол, у него было бы много шансов обильно окропить своей кровью эту линию Мажино в миниатюре, казалось неприступную для любого нападения, которого только можно ждать с запада.

Напасть, однако, вопреки всем расчетам легиона, обрушилась именно с востока — факт, предрешивший с самого начала исход боя.

Ашер Драйзин, как мы знаем, получил приказ штурмовать Колокол, находясь в Резиденции Верховного комиссара. Поэтому он предпочел избрать окружной путь — по шоссе Старый город — Бет-Лехем вдоль Колбасы — с тем, чтобы атаковать с незащищенного тыла, то есть со стороны села Цур-Бахр. Не нужно обладать слишком богатой фантазией, чтобы представить себе эффект этого ошеломляющего удара, когда легионеры, поглощенные шумной подготовкой противника, развернувшейся перед ними с самого утра, вдруг обнаружат, что на них напали со стороны их собственного дома.

И на сей раз, как и во время захвата Резиденции Верховного комиссара, основное бремя атаки Aureff Драйзин возложил на раг^^^^ку. Перед колонной ее бронетранспортеров он поставил три танка Аарона. Танкам поручалось сокрушить дот Колокола и прикрывать разведчиков, когда они пойдут в рукопашную на траншеи. Кроме того, Ашер выделил- несколько пустых бронетранспортеров в надежде, что попутно в конце кряжа Колбасы (мимо которого проходит дорога на Цур-Бахр) удастся подобрать некоторое количество разведчиков, закончивших прочесывать укрепления.

*

Три головных танка продолжали движение вперед по петлистому шоссе между Иерусалимом и Бет-Лехемом, изобилующему опасными поворотами, крутыми подъемами и спусками.

Вторым танком командовал Арик Кантор, чудом уцелевший под обстрелом на учебной ферме. Один из снарядов лег прямо перед его танком. Не успело рвануть и ударить спереди, как за кормой взорвался другой снаряд. Решив, что третий снаряд уже его не минует, Арик врубил газ и подал машину метров на десять вперед. И действительно, спустя считанные секунды на том месте, с которого сорвался танк, земля вздыбилась горой и взлетела на воздух.

Арик проследил за маневрами головного танка. Место открытое, если он тоже начнет копаться, иорданцы смогут засечь огнем всю колонну. И он решил сделать как можно более широкий вираж. Он надеялся, не в пример переднему танку, сразу проскочить поворот.

В момент, когда он повел машину в вираж, прямо перед его глазами, за краем шоссе, пробитого в круче, открылся почти отвесный 30-метровый спуск. Его танк уткнулся в скалу, и в это время с противоположной стороны выехали навстречу автомобили двух зажиточных арабов, направлявшихся в Иерусалим. Увидев танковую колонну, они бросили свои машины посреди шоссе, а сами попытались спрятаться в нише, вырубленной в скале.

Головной танк затормозил перед автомобилями, не зная, что предпринять. Аарон закричал по рации: «Что ты стал вдруг таким вежливым! Дуй дальше! Бодни их и отодвинь на бровку!»

Головной танк еще возился, когда Арик застрял на краю кручи. Эта остановка была роковой, так как половину корпуса машины вынесло на подпорную стенку вне черты шоссе. За стенкой проваливался далеко вниз почти отвесный спуск.

Головной танк наподдал по автомобилям и уехал вперед. Арик завел двигатель, чтобы последовать за ним, и тут же обнаружил, что успел разворотить шоссе. Новые усилия сдвинуться с места привели к тому, что танк осел- еще глубже на подпорной стенке, разламывающейся под его весом. Вдруг машина накренилась влево и потеряла равновесие. Все произошло в считанные секунды: прежде чем Арик понял, что именно стряслось, подпорная стенка развалилась. Он успел прокричать водителю: «Вправо! Скорей вправо!» — но танк уже рухнул с кручи и закувыркался вниз по' склону.

Арик втянул голову в люк и скорчился в отсеке. Танк перевернулся. В Арика полетели сорванные с креплений кассеты с боеприпасами и снаряды, приготовленные для стрельбы. Танк кувыркался, а эти предметы наносили ему по голове и по телу страшные удары. «Я старался, — рассказывает он, — войти в ритм перевертываний и приспособить положение тела к вращению танка. Мне казалось, что в этом мой единственный шанс остаться в живых».

Внезапно тяжелая кассета, до отказа набитая амму- ницией, наотмашь стукнула его по голове. У него потемнело в глазах — удар был такой силы, что он на какое-то время потерял зрение. В ту же секунду на него обрушился новый удар, сильней прежнего.

Он осознал, что следующее перевертывание танка доконает его. «Я приготовился умереть, — говорит он, — и подумал о моей маленькой дочке. Уж не знаю, как получилось, но чувствовал, что думаю о ней».

Удар по спине на третьем перевертывании лишил его возможности думать. Снаряды и кассеты, тараня пространство внутри кувыркающегося танка, смертельно молотили его. В просветах между ударами до его сознания доходил мелодичный звон какой-то полой железяки, стукавшейся о броню снаружи.

В момент, когда кувырканье танка прекратилось, удар титанической мощи швырнул его в русло пересохшего ручья — вади — и вонзил в землю. Этот факт — что танк не переворачивается более — внезапно дошел до сознания Арика. Падение кончилось, и он удивлялся тому, что спасся. Он был контужен после всех ударов, кувыркания и перевертываний, но его затопило ощущением счастья, когда он окончательно убедился, что все-таки жив. Арик попробовал подняться на ноги и немедленно посмотреть, что случилось с его экипажем, и только тут к своему изумлению обнаружил, что вышвырнут из танка и лежит в густой туче пыли. Он чуть не задохнулся от кашля.

Первые попытки пошевелиться убедили в том, что, несмотря на полученные жестокие удары, он не лишился способности двигаться. Сначала пошевелил ногой, потом рукой. Еще несколько усилий, и он даже сумел подняться. Без очков, которые он носил всегда и которые, конечно, разбились вдребезги, в глазах у него стлался черный туман.

После того, как к нему вернулось зрение, он подошел к кабине наводчика, помог ему прийти в себя и подняться. Затем отворился люк водительской кабины — и в нем тоже возник живой человек, кажется, даже более или менее невредимый. Все спасшиеся имели достаточно плачевный вид, но Арика поразила не их устрашающая внешность, а то, что никто из них не пострадал.

По-другому обстояло дело с заряжающим. При падении танка пушку сорвало с креплений и ствол придавил его. Ствол танковой пушки весит около 200 килограммов. Он пригвоздил заряжающего к плите броневой башни. Теперь часть его груди, плечо и предплечье находилось под 200-килограммовым стальным прессом. Тут были напрасны любые усилия его товарищей по экипажу. Пушку развернуло и заклинило так, что ее невозможно было даже пошевелить.

Арик подошел к придавленному парню и начал его успокаивать. Он попробовал устроить его как-нибудь, чтобы облегчить боль — и снова убедился, что не в состоянии ничем помочь.

У Арика внутри что-то надломилось. «Пойми, — заговорил он, — это невозможно. Невозможно. Еще немножко, и к нам придут и помогут».

Заряжающий, силы которого кончались, отчаявшись получить помощь у Арика, стал адресовать свои крики командиру взвода. Тот в это время ехал в Цур-Бахр в бронетанковой колонне, продолжавшей все вокруг поливать огнем.

Вдруг послышалось знакомое «тра-та-та» пулеметов. Несколько очередей достигло русла вади и загнало экипаж свалившегося танка внутрь искареженного стального корпуса. Никто из спасшихся после пережитого ужаса не хотел оказаться подстреленным своими же товарищами и сгнить в этом забытом Богом месте.

По краю вади вздыбились клубы дыма, заставившие экипаж танка спрятаться еще глубже. На Арика откуда-то свалилась большая коробка, оказавшаяся аптечкой первой помощи. Он сделал перевязки себе и товарищам.

От холода знобило. Танкисты закутались в одеяла и вопрошающе уставились на Арика: «Итак, сидим в этой забытой дыре, как в западне. Что же нам делать дальше?»

Арик подготовил своих людей к возможности нападения. «Мы находимся на территории, не занятой нашими войсками, — объяснил он. — Местное население не бежало, а попряталось. В любой момент они могут появиться».

Потом он обнаружил, что рация на танке не повреждена. Он попробовал связаться с колонной, которая уже достигла Цур-Бахра, однако отсюда, из глубины ущелья, никак не удавалось наладить связь. Он продолжал ломать голову над тем, как же все-таки выбраться из этого опасного места, и неожиданно вспомнил о брошенных наверху и отодвинутых на обочину танком арабских автомобилях. Можно было бы воспользоваться одним из них, чтобы добраться до Резиденции Верховного комиссара и организовать оттуда помощь его товарищу, пригвожденному пушечным стволом.

Арик захватил с собой автомат «узи», фонарь и ракетницу и полез вверх по обрыву, с которого не так давно скатился вместе со своим танком. Подъем был мучительным. Он подтягивался, цепляясь ногами за камни; чем выше подымался, тем сильнее болело тело Боль становилась невыносимой. Легкая рана на голове открылась, и кровь залила ему лицо.

Он из последних сил подтаскивал себя вверх. Ценой нечеловеческого напряжения ему удалось выбраться на бровку шоссе — на ту самую подпорную стенку, которая стала причиной сегодняшнего несчастья.

Автомобили были на месте, дверцы заперты. Как их завести, если нет ключей?..

Арик решил вернуться вниз, к своим товарищам, на дно вади. Он повернулся, шагнул и убедился, что его больная нога совсем отказывается служить. Он запрыгал на здоровой ноге, добрался до бровки над ущельем и сел. Отдохнув несколько минут, спрыгнул на склон. И как только начал спуск, тишину дважды просверлил свист пуль.

Один из людей его экипажа там внизу, в вади, за минуту до этого видел силуэт Арика на бровке шоссе. Падение в танке, потемки, страх — как бы не напали сельчане-арабы — все это привело танкиста в такое состояние, что он уже не владел собой. В маячившем наверху силуэте он успел опознать Арика, но прыжок того на откос был так внезапен, что он не совладал с собственными руками. Палец невольно нажал на гашетку и одной автоматной очередью разрядил весь страх, накопившийся и душивший солдата с момента падения.

Очередь поймала Арика на следующем прыжке. Он почувствовал, что пули прошили ногу от ступни до промежности. Мелькнула мысль, что стрелок — его же товарищ, ост^шийся внизу.

— Стой! — закричал он. — Что ты делаешь?!

Выстрелы тотчас оборвались. К нему карабкался стрелок: «Арик, это ты?» — издали ужаснулся он.

Арик отшатнулся и упал на склон. Он побоялся опять скатиться вниз и попросил подстрелившего его танкиста добраться до него и вынести наверх на бровку. Солдат вытащил его, уложил на обочину, а сам отправился искать более надежное укрытие.

Арик остался один. Он следил за тем, чтобы его «узи» все время был у него под рукой. Не хотел попасть живым в руки арабов, но хладнокровно приготовился к такой возможности и спокойно ждал ее. «Я сознательно приготовился к самому худшему», — говорит он. Хотелось быть в полной форме, если «самое худшее» случится.

Он ждал. Голова раскалывалась от боли. Кровоточило расцарапанное правое ухо. Донимали продырявленные нога и промежность, причем особенно тревожила последняя.

Так он провел долгие часы один, в ожидании избавления, которое все не приходило.

А внизу, на ' дне вади под 200-килограммовым стальным грузом лежал заряжающий. Лежал, пока не умолк…

*

В то время, как Арик и его экипаж упали с обрыва в вади, головные танки колонны ушли вперед и повстречались с штатскими арабами, бросившими свои роскошные лимузины посреди шоссе. С ними была женщина. Неожиданно она разразилась причитаниями и, подбежав к танкистам, с плачем стала молить их о пощаде для себя и своего ребенка. Заплакал и ребенок, которого она держала на руках. «Мистер, плиз!», — поддержал ее представительный на вид араб. Его тоже буквально колотило от страха.

Предоставив арабов их собственной судьбе и не задерживаясь, колонна покатила дальше. На ходу Аарон успел заметить, что из опрокинувшегося танка на дне вади вылезают двое. Но его просьба позволить ему спуститься туда на выручку была отвергнута.

— Продолжать движение на Цур-Бахр! — приказал командир полка Ашер.

Село будто вымерло — все на замках и засовах. Вздымались лишь черные столбы дыма. Пулеметные очереди чиркали по стенам, оставляя на камне длинные шрамы.

— Хороший мы им сюрприз преподнесли, — заметил кто-то. — Нагрянули гости с черного хода.

— Нашлось все-таки одно пустое село, — сказал Ури. По-видимому, драпанули.

В 6.44 вечера — точно в тот момент, когда село солнце, — головные танки колонны обошли последние окраинные дома Цур-Ьахра и достигли преддверия колокола. Один из двух передних танков проник в путаницу траншей, нагромождение заграждений и батарей. Траншеи вели вглубь опорного пункта, где в центре высился крутой курган с железобетонной нашлепкой — дотом, как будто бы в форме колокола, чего, впрочем, никто никогда не проверял.

Танки заняли позицию напротив Колокола и начали бить прямо по амбразурам, раскалывая и дробя бетон и засыпая окрестность градом летящих обломков. Укрепление заволокло дымом. Несколько легионеров, быстрей других сообразивших, чем закончится для них атака, которая последует тотчас за обстрелом танков, выскочили из убежищ, чтобы занять оборону или удариться в бегство. Услыхав и^ вопли, командир полка Ашер ринулся к пулемету своего броневика. И снова доказал, что скор на руку, решителен и удачлив. Его пальцы, не выпуская гашетки, сыпали очередь за оче-редью, кося всех выскакивающих, валя и опрокидывая одного за другим. Перестав стрелять и увидев, что его экипаж никак не собирается штурмовать траншеи, он яростно закричал: «А ну-ка, вперед! Сомневаться будем после боя».

Он командовал танками, перегоняя их на более выгодные позиции, когда рядом появились два бронетранспортера разведки во главе с командиром Иоси. Опорный пункт между тем окутало тенями, предвестниками близкой ночи.

*

Иоси соскочил в устье одной из траншей и, как одержимый, побежал вперед. Пройдя около 40–50 метров, он внезапно обнаружил, что находится в полном одиночестве. Мони, спрыгнувший за ним следом, остался стоять на месте, в недоумении, не соображая что, как и зачем делать. Лишь услышав крик («Давай скорей к Иоси!»), побежал вперед. Впереди он увидел Иоси — невменяемого, в хмельном неистовстве человека, идущего в рукопашную схватку. «Остановись, — закричал он, — подожди! Я сейчас приведу своих». Вокруг стоял гром от пулеметных очередей и работающих танковых двигателей. В потемках только намеками угадывалась путаница окопов, блиндажей, стрелковых ниш, пулеметных гнезд и дотов, грозным лабиринтом перепоясавших всю площадь опорного пункта.

Танк продолжал крошить бетон Колокола. Как только его пушка смолкла, Иоси повел на штурм дота одиннадцать своих разведчиков («Где, ко всем чертям, остальные броневики? Где они? Куда они подевались?») и закидал дот фосфорными гранатами.

Становой хребет опорного пункта (иначе говоря, дот Колокола) был с легкостью сломлен и захвачен. Теперь дело было за флангами — левым и правым.

В траншеи правого фланга был направлен Мони и его разведчики.

Группа Мони, время от времени стреляя, продвигалась вперед. Из глубины тонущей в темноте траншеи раздался крик на арабском: «Вот оно!» Вот оно, подумал Мони. — Встреча «двоюродных братьев»… Гершон, шагавший первым, крикнул по-арабски: «Руки вверх!» — и забросал позицию гранатами. Тотчас они снова услыхали арабскую речь. На этот раз в соседнем блиндаже. Мони послал туда Гершона, но тот робко пробормотал: «Заело винтовку». Он казался испуганным. «Пропусти», — сказал Мони и пошел к блиндажу.

«Голова у меня была совершенно ясная, и я не спешил, — рассказывает он. — Не надо дурости. Меня совсем не привлекала мысль оказаться первым. Я тихонько подошел к самому блиндажу. Сунул внутрь ствол моего «узи». Темно. Выпустил туда целый магазин. Если после этого кто и остался в живых, жильцом он уже не был. Вдруг блеснуло — набок упал пулемет. Я добрался до трупа и забрал пулемет. (Примерно через месяц я снова наведался в блиндаж. Труп все еще был там. Никто из арабов села, за которых этот легионер сложил свою голову, не потрудился похоронить его)».

Мони и его разведчики продолжали наощупь двигаться вперед, в сторону других блиндажей. Стояла абсолютная тишина. Если даже они еще здесь, подумал Мони, они не осмеливаются выйти нам навстречу и драться. Надо просто позволить им смыться. «Кто там?!» тут же заорал он («мы орали друг на друга без всяких церемоний — никто не хотел, чтобы его застрелили свои»). И снова мертвая тишина. Прочесывание продолжалось.

*

В то время, как Мони и его подразделение пошли от кургана направо, Зерах один спустился в траншеи, ветвившиеся в левой стороне. Он побежал по ходу сообщения, швыряя гранаты, пока не добрался до огневой позиции и тихо, на цыпочках вошел туда… Никого. Он двинулся дальше, заметил двух легионеров, метнул в них пару гранат и точно попал. Побежал дальше: еще одна огневая позиция. Влетел туда со стрельбой. Послышались крики. Он попятился и увидел, как оттуда выбираются трое перепуганных иорданцев. «Все, что было до сих пор, — рассказывает Зерах, — напоминало призрачную игру. И вдруг напротив тебя три иорданца! За спиной во всю длину траншеи никого. Я был совершенно один. Я начал стрелять в них, и они попадали один за другим.

Сегодня я бы в них не выстрелил».

Можно рассказывать еще и еще о подобных эпизодах, имевших место в десятках других траншей, по которым рассыпались разведчики, дерясь врукопашную с последними из обращенных в бегство легионеров…

Итак, очень скоро после прорыва в опорный пункт Колокол иорданский гарнизон был сломлен, не проявив признаков подлинного стремления отстоять свою важную стратегическую позицию. Было очевидно, что внезапность штурма с непредусмотренного направления с самого начала разоружила иорданцев. Те из них, что не успели бежать куда глаза глядят, закрепились в нижних траншеях.

В 7.46 вечера установилась непроглядная тьма. Группы разведчиков, рассеянные по лабиринту Колокола, его нишам и путаным ходам сообщения, в потемках чувствовали себя одинокими и оторванными друг от друга. Боеприпасы и гранаты иссякли, и если бы сломленные иорданцы решились на контратаку, события, возможно, приняли бы печальный оборот. Но у отступающих легионеров не было подобных планов… Тем временем Ашер получил по рации приказ от командира бригады.

В приказе говорилось: «Поскорей заверши захват Колокола. Как только закончишь, собери броневики разведан и часть танков и немедленно возвращайся в Резиденцию. Ты срочно нужен. Полк Гид’она уже находится в Рамат-Рахель и продвигается в сторону Колокола. Его люди займут опорный пункт, как только ты его освободишь. Оставь им один танковый взвод. Повторяю: выполняй все как можно скорее!» Приказ встревожил Ашера, хотя никаких причин для беспо-койства не было.

Его вызов в Резиденцию не был следствием каких- либо осложнений, возникших во время боя за Колокол. Просто комбриг решил организовать назавтра два ударных полка для отражения возможной контратаки легиона. Горькие воспоминая времен Войны за Независимость заставляли его быть предусмотрительным.

Ашер тотчас отдал распоряжение завершить прочесывание опорного пункта и сконцентрироваться вокруг- центрального дота Колокола. На вершине кургана поставили солдата с фонарем, который начал сигналить Иерусалимскому полку, приближающемуся к Колоколу со стороны Рамат-Рахель, чтобы тот не открывал огонь по своим. Там же собрались Ашер, Иоси, Аарон и некоторые из разведчиков, уже начавших возвращаться из захваченных лабиринтов окопов. Все считали, что бой закончился просто и легко.

«Как сон», — проговорил один. «Как игра», — добавил второй. «Как боевые учения», — заключил третий.

Однако тут-то в «игру» вмешалась смерть — и учение вновь обернулось настоящей войной.

*

Первым из убитых был разведчик Иехошуа Вальцер, который, миновав курган Колокола, спустился к крайней позиции, имевшей форму буквы «П». Ему удалось проникнуть внутрь позиции и убить легионера, который стерег его в одном из углов «буквы». Не имея ясного представления о расположении позиции, Вальцер решил двинуться еще глубже и завершить дело. Он сделал шаг вперед и был застрелен другим легионером, прятавшимся в другом углу.

Узнав, что его солдат убит и лежит в дальнем конце опорного пункта, Иоси тотчас попросил двух разведчиков вынести тело. Даниэль Ашури и Шрага Менахем отправились с носилками в указанную сторону и исчезли в темноте. Сигнальщик тем временем продолжал передавать пересекающей прежнюю границу роте, что опорный пункт захвачен. Зерах, расположившись на откосе кургана у ног сигнальщика, с наслаждением закурил сигарету. Ощущение было такое, что все закончилось благополучно — «конец войне».

Напротив виднелись силуэты Ашера, Аарона, Иоси, командира танка и корректировщика, выстроившихся рядком возле Колокола.

Внезапно тишину разорвали выстрелы. «Легионеры поднимаются в контратаку», — подумал Зерах.

«Кто стреляет?» — заорал Ашер, — на миг ему показалось, что стреляют из полка, достигшего тропы от Рамат-Рахель к Колоколу, не поняв смысла передаваемых сигналов. «Не отвечать огнем, — продолжал он кричать, — это наши люди». Он хотел немедленно прекратить перестрелку, чтобы она не привела к братоубийственной стычке.

Спустя несколько секунд он убедился в своей ошибке. Выяснилось, что стрельбу открыл не приближающийся Иерусалимский полк, а пять отчаявшихся, окруженных со всех сторон легионеров, решивших принять смерть в самоубийственной атаке. Они бросились с яростными криками «Алейум!..» и тотчас же уложили одного из посланных за Вальце ром. Второй отпрянул назад, спрятался за деревом и выпустил по нападающим две очереди. Он промахнулся и также был застрелен.

В момент, когда Ашер крикнул «Почему стреляете? Прекратить огонь!», первый из легионеров добежал до подножия кургана и выстрелил в вестового Ашера — Гид’она Халвица. Тот упал замертво. Ашер этого не увидел. Тотчас же был застрелен и корректировщик. Ашер, заметив это, рванул предохранитель своего «узи», но не успел: смертник-легионер всадил пулю в руку смельчака. Ашер метнулся назад, крича: «Убить их! Убить их!» Однако легионеры тем временем выстрелили еще в двоих. Командиру взвода танкистов пуля попала в глаз.

Уцелевшими в группе людей, стоящих под курганом, оказались Аарон и Иоси. Легионеры прицелились было и в них, но и на сей раз спасли положение 'золотые руки Зераха. Он находился позади сраженных выстрелами людей и, хотя несколько секунд назад слышал крик «Это наши», навел ствол автомата на темные силуэты легионеров. Он решетил их трассирующи- мими пулями, пока в магазине не котились патроны. Все пять теней повалились одна за другой.

Ашер между тем успел с быстротой молнии перевязать рану (это была третья за день) и вспомнить, что до сих пор нет никаких известий от двух солдат, посланных с носилками за погибшим. Он отправился впотьмах на их поиски и по дороге наткнулся на двух агонизирующих раненых. Поначалу он не мог разобрать в темноте, кто они, и не спешил стрелять. Убедившись, что перед ним те самые легионеры, что кинулись на них в самоубийственную атаку, стоившую столько жертв, он покончил с ними одной автоматной очередью. Неподалеку он нашел трупы двух разведвдков, которые ушли за погибшим товарищем.

Прошло немного времени, все новые и новые группы бойцов стали выбираться из траншей, направляясь к центру Колокола. Зерах, который бегал от позиции к позиции и из траншеи в траншею, созывая людей, первым заметил, как мало народу участвовало в схватке за опорный пункт. Когда все собрались, оказалось, что Колокол, для захвата которого было выделено две роты с добавлением резерва, практически был взят 17-ю разведчиками.

Куда делись солдаты, ехавшие на двух транспортерах? Выяснилось, что броневик одного из взводов испортился еще по дороге в Цур-Бахр и его всю дорогу толкал бронетранспортер Паи, оказавшийся позади. Обе машины отстали от колонны и достигли Колокола < опозданием. Они застряли на подходе к опорному пункту, перекрытом танками, и оставались там, в то время как на передовой не догадывались об их отсутствии.

После захвата опорного пункта водитель Аарона был послан на поиски пропавших и нашел их за укреплениями, преспокойно сидящими на стоянке. «Что вы тут делаете? — накинулся он на людей, — давайте наверх, некому принять укрепление».

Одновременно с общим сбором разведчики и танкисты сорганизовались для обороны захваченного Колокола.

Установилась тишина. Ожидание полка, приближающегося со стороны Рамат-Рахель, продолжалось часами. Там невозможно было продвинуться, прежде чем закончится расчистка прохода по всей широкой полосе минных полей, отделявших границу Израиля от Колокола.

Трупы сложили в одно место. Окровавленные, изуродованные, они производили ужасное впечатление. Иосеф, водитель Аарона, не мог выдержать этого зрелища. И все-таки стремление постигнуть загадку смерти заставляло его снова смотреть на трупы.

Мони по-прежнему сидел не шевелясь и молчал («…цена, которую всегда приходится платить»). Каждый был наедине со своей горечью и тоской. Наедине со смертельной усталостью.

«Мони, — закричал Иоси, — иди погрузи убитых на твой бронетранспортер».

«Не могу я этого… — взмолился про себя Мони. — Не могу этого… они погибли… мои солдаты… не могу».

Нашлись другие, которые сумели. Они понесли тела и погрузили в штабную машину, начиненную аппаратурой. Иосеф молча смотрел на одно из тел. Вид мертвого лица, придавленного к днищу машины, потряс его. Как мешки! — подумал он, терзаясь вечным вопросом: зачем все это, когда все равно все кончается смертью и уничтожением? Из груди вырвался тяжкий стон, разнесшийся в тишине. «Кто знает, что будет утром! — сказал он себе. — Кто знает, не ждет ли завтра меня смерть в одной из траншей»…

Штабная машина тронулась, и ее дно окропилось кровью мертвых.

*

Полк, двигавшийся со стороны Рамат-Рахель, проложил в конце концов проход через минные поля и расположился на Колоколе. Сразу после его появления колонна бронетранспортеров разведки и танков вышла из захваченного опорного пункта назад в Резиденцию Верховного комиссара. Бронетранспортеры были повреждены и потрепаны, и некоторые из них проделали обратный путь на буксире.

На развилке их уже долгие часы дожидались Арик Кантор и его экипаж, свалившиеся в своем танке по дороге на Колокол на дно вади.

Когда Арик с расстояния увидел яркие огни приближающихся прожекторов, он закричал: «Ребята, ребята, они идут, они идут. Мы спасены!»

— Откуда у тебя такая уверенность, что это наши? — усомнился один из членов экипажа. — Может быть, машины иорданского подкрепления.

— Неужели ты не слышишь шума моторов? Это шум наших танков.

— Ладно, дадим им приблизиться и поглядим.

— Нет, честное слово. — заупорствовал Кантор, — чего ты так боишься? Это наши. — Все-таки он дал первым двум бронетранспортерам проехать мимо, чтобы увериться, что ошибки нет. Он остановил третий бронетранспортер. Разведчики спрыгнули и подняли его и его товарищей, все еще имевших вид контуженных и смертельно перепуганных людей.

«Они уложили меня на очень мягкую скамейку, — рассказывает Арик. — Лишь позже выяснилось, что в потемках меня положили на пленного иорданца, который был там».

Когда колонна прибыла в Резиденцию Верховного комиссара, Арик подошел к командиру танкистов Аарону и сказал ему, что на дне вади лежит его заряжающий, прижатый двумястами килограммами пушечного ствола. «Мы перепробовали все, — сказал Арик — Вытащить было невозможно». Он попросил Аарона немедленно послать туда команду спасателей. После этого ему ввели морфий, чтобы снять боли от травм, полученных при падении, и он забылся в наркотичес-ком сне.

Аарон тотчас завел два танка, оснастил их и выехал по дороге в Цур-Бахр на выручку солдата. Когда он добрался до перевернутого танка на дне ущелья, то обнаружил, что заряжающий мертв. Он скончался, по- видимому, несколько часов тому назад. Его тело остыло и задеревенело.

Все попытки извлечь труп ни к чему не привели. Никоим образом не удавалось стронуть с места тяжеленный артиллерийский ствол. Команде спасателей пришлось возвращаться, оставив мертвого в вади. Его извлекли оттуда лишь через некоторое время, после того как хирург отсек руку с плечом и высободил туловище из-под 200-килограммового груза, медленно убившего юношу.

*

В Резиденции разведчики быстро построились и отправились в оперативный отдел бригады в Иерусалим. Откуда-то стало известно, что надо немедленно передать бронетранспортеры Парашютной бригаде Моти, которая прибыла (как было рассказано в начале нашей книги) под вечер в Иерусалим и должна была в ту же ночь пойти в атаку на иорданскую часть города. Раз-ведчики сели на три бронетранспортера, оставшиеся у них (остальные, поломанные, стояли у Колокола и в Резиденщш), и отправились в путь. Солдаты, занявшие Резиденцию и несшие там теперь караульную службу, проводили их приветственными возгласами («честь и слава разведке!»), а потом отправились согреться коньяком и кофе, добытыми на месте.

В то время, как колонна спускалась к Иерусалиму, на горе Сион горел в лучах заката купол костела Дор- мициона. Ури Кац увидел огненную громаду, как бы повисшую в лучах пламени. Это зрелище так захватило и увлекло его, что он закричал: «Ребята, глянь, какой восхитительный пожар!».

Возле улицы Усышкина мертвых сняли с машины, и Мони пошел звонить на станцию Маген-Давид Адом, чтобы приехали за телами.

Перед тем, как расстаться с погибшими, расскажем об одном из шести убитых — о Иехошуа Вальцере, ранее неизвестном солдате Иерусалимской битвы.

Двух лет отроду он остался круглым сиротой: отец и мать погибли во время Второй мировой войны. Сестра, которой тогда было тринадцать, и десятилетний брат прошли с ним всю Европу, пока не достигли Бельгии.

Детям грозила голодная смерть, когда их приютила семья христиан. Добрые люди не только ухаживали за сиротами, но и укрыли их от гитлеровцев. Последнее было связано с огромной опасностью, и бельгийцы просили детей, чтобы они постарались как можно меньше разговаривать, чтобы не выдать себя. Сестричке маленького Иехошуа пришлось тогда немало потрудиться, добиваясь от брата, чтобы он не плакал, не разговаривал и не выдал тем самым их вместе с благодетелями немцам.

С той поры стал Иехошуа молчуном. Он произносил лишь самые необходимые слова. Когда настаивали, чтобы он что-нибудь рассказал о себе, то только улыбался.

Он был прилежным студентом и перед уходом на войну успел закончить работу на соискание степени бакалавра по физике — работу, которая была высоко оценена.

Он постоянно корпел над книгами, загромождавшими весь письменный стол. Сидит, бывало, перед этими грудами и не шевелится. Как-то застала его в такой позе подруга Шаи, жившая несколько месяцев с ним на одной квартире.

— Ведь теперь-то ты не учишься, — заметила она ему.

— Нет. Не учусь, — смущенно согласился Вальцер.

— Так что же ты делаешь?

— Я мечтаю.

Жизнь Вальцера была жизнью скромного, незаметного человека; смерть его также чуть не стала анонимной.

Когда его тело было доставлено в морг, на нем не обнаружили ни солдатской опознавательной пластинки, ни документов. Труп был сфотографирован и предан земле под именем Ашер Вопросник.

Когда заместитель командира разведки начал заниматься личными делами погибших своего подразделения, он установил, что среди них отсутствует Иехошуа Вальцер. Тогда он предпринял розыски в картотеке погибших и там наткнулся на снимок мертвеца, напоминавшего Иехошуу. Подпись гласила " Ашер Вопросник». Тем временем к поискам присоединились брат и сестра погибшего, заменявшие ему отца и мать. Но и совместные розыски не дали результатов. Тогда Иорам решил заново изучить фотографию, подписанную именем Ашер Вопросник — единственную, напоми- навшую Вальцера. При повторном сличении сходство подтвердилось, и Порам решил обратиться за помощью к ЭВМ, чтобы выяснить, был ли в стране человек по имени Ашер Вопросник. Ответ компьютера был отрицательным.

Этот ответ служил лишним доказательством того, что тело, похороненное под именем Ашер Вопросник, принадлежит Иехошуе Вальцеру. Однако брат и сетра хотели быть абсолютно уверенными и обратились за разрешением на эксгумацию, дабы воочию убедиться, что перед ними их брат.

Незадолго до того, как было решено вскрыть могилу, Порам отправился в погребальное общество поинтересоваться, каким образом появилось имя Ашер Вопросник. Оказалось, что могильщики, не найдя на теле никаких документов, удостоверяющих личность мертвеца, осматривали его снова и снова, пока не обнаружили на руке надпись чернилами: «Ашер Вопросник». Они простодушно решили, что это имя погибшего.

Слушая неубедительные объяснения членов погребального общества, Порам с потрясающей ясностью внезапно осознал смысл надписи на руке мертвеца.

Перед уходом в бой Вальцер записал чернилами имя командира полка — «Ашер», прибавив общеизвестное прозвище последнего «Вопросиик».

Таблица с надписью «Ашер Вопросшик» была заменена на могиле табличкой с именем Иехошуа Вальцер.

Вальцер не умер безвестным. Иерусалимский поэт Иехуда Амихай в память своего ученика, погибшего в бою, написал:

Нету нас безвестных солдат.

Нет могилы Неизвестного солдата.

Кто хочет возложить венок —

Пусть разовьет его

На множество цветов,

Разделит их на листья

И рассыплет.

И мертвые все возвращаются домой.

У всех есть имена.

И у тебя, Ионатан,

И у тебя, Иехошуа Вальцер.

*

Захват Резиденции Верховного комиссара и опорного пункта Колокол развеял, наконец, черные тучи опасности, угрожавшие столице с юга: еврейский Иерусалим отныне уже не был беззащитным городом. Иерусалим же иорданский оказался теперь отрезанным от нижней части Западного берега, что исключало возможность получения подкреплений с юга.

5

Одновременно с боями за Резиденцию и опорный пункт Колокол на другой полк Иерусалимской бригады! — полк под командованием Михаэла Файкеса — в послеобеденные часы пятого июня была возложена задача ликвидировать угрозу северным подступам города. Роты этого полка еще в дни состояния готовности были развернуты в Иерусалимском коридоре, — в его северной части напротив иорданских позиций. Командные высоты, разбросанные между Латруном и дорогой Иерусалим — Рамалла, были в руках иорданцев. О некоторых из них, таких, как Радар, Шейх-Абдель-Азиз и Неби-Самуэль, со времени поражений, которые потерпела на этих холмах в Войну за Независимость бригада Харэль, сложились мрачные мифы. Вот уже 19 лет они считались непобедимыми.

Прежде чем рассказать, как и почему полк Файкеса «прозевал» войну в тот день, заметим, что не было другого полка в бригадах, воевавших в Иерусалиме, который был бы так подготовлен к выполнению своей задачи. В то время как отряды разведки сражались за объекты, о названиях которых они даже толком не слыхали (например, Колокол), не имея понятия об их конфигурации и силе, солдаты Файкеса знали и местоположение каждого иорданского опорного пункта, и конфигурацию каждого здания и заграждения, всех блиндажей и окопов. Офицер полковой разведывательной службы Джонни позаботился об обеспечении ко-мандиров и солдат исчерпывающими подробностями, что позволяло идентифицировать каждый метр вражеских укреплений, лежащих напротив, на возвышающихся у всех на виду холмах. Мало того, Дж: онни разыскал на израильской территории холмы, в топографическом отношении похожие как две капли воды на укрепленные холмы противника и по'заботился о тренировках солдат на них.

Все было дважды и трижды подготовлено для атаки к тому времени, когда в поздний послеобеденный час поползли на восток колонны бронетанковой бригады под командованием Ури Бен-Ари. Солдаты Файкеса, встретившие бригаду возле Абу-Гош, восторженно махали танкистам, а те в знак полной солидарности показывали оттопыренный большой палец. «Мы думали, что они едут в Иерусалим, и радовались, — говорит Джонни. — Вид мощной бронетанковой колонны поды-мал дух и вселял уверенность. Хорошо было знать, что оставшийся позади нас Иерусалим не брошен на произвол судьбы, что о нем заботятся».

После прохождения колонны возобновились последние приготовления к штурму иорданских опорных пунктов. Все с нетерпением ждали команды идти в атаку.

В.числе ожидающих был солдат Миха. Командир поставил его на высокий наблюдательный пункт, обращенный к укреплениям врага. Место, где находился Миха, простреливалось артиллерийским огнем, и снаряды непрерывно налетали, ныряли и пропадали где-то над его головой. От волнения у него пересохло в горле, сердце готово было выскочить и лоб покрылся потом. «Хватит! — твердил он, топя страх в жалости к самому себе. — К черту все это. Сколько можно торчать глиняным болваном под этими распроклятыми снарядами». А затем шептал, как бы успокаивая самого себя: «Потерпи, парень, еще немножечко потерпи. Скоро пойдут в атаку на эту падаль». Съежившись в окопчике, который едва вмещал его тело, он продолжал ждать.

Он еще размышлял над загадкой грозного молчания иорданских укреплений и над тем, когда же придет спасительный момент атаки, который избавит его, по крайней мере, от стояния под снарядами, как вдруг весь горизонт заполнился пухнущими грибами дыма, взрывами, гулом орудийных выстрелов, пылающими кострами и искрами. Оказалось, что бронетанковая колонна Ури Бен-Ари пересекла иорданскую границу около Маале-Хахамиша и устремилась на те самые укрепления, атаковать которые целые две недели готовился весь полк Файкеса.

Миха остался на своем наблюдательном пункте и смотрел вместе со всем ошарашенным полком, как танки и мотопехота крадут у них из-под носа сражение, к которому они столь тщательно готовились. Некоторые возмущались, что никто не потрудился скоординировать их действия с действиями танкистов или хотя бы предупредить в последнюю минуту об изменении, внесенном в план наступления.

Теперь им ничего другого не оставалось, как только устроиться поудобнее в «зрительной ложе» своих позиций и издали («как в кино») созерцать перипетии боя. Из своей «ложи» они видели, как волна за волной подскакивают вверх шаровидные клубы дыма; слышали тарахтенье автоматов и рявканье пушек; следили за солдатами мотопехоты, опередившими танки, чтобы расчистить дорогу от мин; видели, как они бегут и один за другим падают, подорвавшись на минах, раненые и убитые.

«Укрепления этого района, — рассказывает полковник Бен-Ари, сражавшийся здесь и в Войну за Независимость, — с давних пор имеют печальную известность. Бои за Радар напротив Маале-Хахамиша запомнились мне еще 20 лет назад. Я тогда ходил в атаку несколько раз. Один раз мы его захватили, в другой — кто-то его отдал. Это грозный, сооруженный из бетона опорный пункт. То же самое Шейх-Абдель-Азиз, и Бет-Икса — укрепленное село. Проблемой проблем на этих высотах были блиндажи. Мы выделили по танку на блиндаж. В задачу каждого танка входило подавить свой блиндаж прямой наводкой, и это было сделано. Тогда вперед двинулась мотопехота и занялась расчисткой минных полей. Работали в темноте, щупами, с огромным упорством, шаг за шагом. В конечном счете, мы овладели укреплениями. Теперь надо было освободить магистрали и вывести на них танки. Это затянулось до поздней ночи. Прорыв завершился захватом Шейх- Абдель-Азиза и Радара. Оттуда пошли на высоту Биду. Там тоже был укрепленный участок, и нам пришлось его брать в ночное время. Это был тяжелый бой с большими потерями. Но когда он закончился, все северо-иеругалимское направление лежало открытым перед нами».

*

Весть о танках Бен-Ари, которые приближаются к Неби-Самуэль, чтобы блокировать северные подступы к Иерусалиму, достигла под вечер северных позиций столицы. На этих позициях мы оставили, как помнится, в знойные послеобеденные часы роту «стариков» Хаима Гури под тяжелым обстрелом, в угнетенном состоянии фатальной готовности принять самое страшное.

С того времени и до 7 вечера враг продолжал деловито и размеренно стегать огнем окопы и траншеи городской черты. Страх, пулеметные очереди, артиллерийские снаряды и безжалостная жара усугубляли до предела эту напряженность отчаяния.

Сумерки принесли с собой западный ветер, который чуть-чуть освежил людей и улучшил их моральное состояние; но стрельба продолжалась с той же силой, оставался и возникший с самого утра бередящий вопрос: " Почему они по-прежнему так тупо стреляют, почему ничего не предпринимают?»

Один из «стариков» запрокинул голову и увидел в спускающихся сумерках четверку летящих «ураганов». «Самолеты!» — закричал он, усилив недоумение товарищей. Гул самолетов вызвал новые вопросы: куда и зачем летят? Атаковать самолеты противника? Или иорданские подкрепления, приближающиеся к Иерусалиму?

Стемнело, и вся северная сторона загромыхала от яростных ударов наступающей бронетанковой бригады. Пороховой дым заполнил все воздушное пространство. Со всех сторон вспыхивали темно-алые розы пламени. По мере того, как усиливалась пальба, постепенно стихал град снарядов, весь день посылаемый иорданцами из Полицейской школы. Вместе с передышкой до солдат Гури дошли новые добрые вести: «Идут парашютисты! Резиденция Верховного комис-сара взята». Для обессиленных, вконец измученных «старичков» это было как глоток холодной воды.

К тому же свежесть западного ветра превратилась в настоящую прохладу, и на позициях, смахивавших в послеобеденные часы на раскаленный горн, стало совсем сносно. Настроение улучшилось. Солдаты начали выбираться из своих нор и даже обмениваться шуточками по поводу пережитого. На бледных, помятых лицах вдруг разгладились морщины и зацвели улыбки Усталые легкие задышали широко и свободно.

«У всех появилось такое чувство, — рассказывает Гури, — что колесо фортуны наконец-то стронулось с места завертелось и вместе с этим наступит перелом». Но некоторые солдаты продолжали глядеть на Полицейскую школу. Что сулила им она?

Гури смотрел на чернеющую глыбу, как на мифическое чудовище, которое требует человеческих жертв. Судьба связала его с этой гидрой еще в далекие времена Синайской кампании. Ему вспомнился теперь тот октябрьский день 1956 года, когда он попал сюда впервые. Ему сказали тогда, что если иорданцы поднимутся на гору Скопус, то Иерусалимская бригада двинется туда через укрепления Полицейской школы и Гив’ат-Хатахмошет. На их полк возложили фронтальную атаку школы, и когда командир пригласил его вместе с остальными ротными для распределения наступательной задачи, у всех на душе заскребло: «От нашего полка останется одно знамя».

Когда выяснилось, что центр тяжести военных действий — на юге, легион сидит и не рыпается и мы не пойдем на Полицейскую школу, почувствовал огромное облегчение.

Теперь, десять лет спустя, ему вновь выпало вернуться сюда — на сей раз с позиционной задачей оборонять границу. Грозная тяжелая глыба оставалась такой же пугающей, как и 10 лет назад. Стало известно, что ее, как и дьявольский соседний холм, защищает бедуинский полк, самый отборный из всех полков легиона.

Гури думал о тех, кому раньше или позже придется двинуться на это чудовище и покорить его. Кто они? Где сейчас находятся? И когда придут?

Поздно вечером к нему привели парашютиста в высоком офицерском звании, доктора Ури Франда, врача одного из парашютных полков. «Прежде всего, — сказал тот, — хочу сообщить вам несколько хороших новостей. Стоит передать их всем солдатам. Наши военновоздушные силы уничтожили авиацию Египта, Сирии и Иордании. Наши танки продвигаются вглубь Синая». Потом он перешел к делу: «Сегодня ночью через ваши позиции мы двинемся на Полицейскую школу и Гив’ат- Хатахмошет. Я полковой врач. Свой перевязочный пункт я размещаю в квартале Паги. Если к вам поступят наши раненые, направляйте их туда. Хорошо?»

Гури крепко пожал ему руку, пообещал сделать все возможное, и пожелал ему и всем парашютистам удачи. Франд исчез в темноте.

«Если б я тогда мог связать пару слов, — говорит Гури, — я бы прошептал что-нибудь вроде мольбы за них, за этих парашютистов. Я бы взмолился перед Всевышним, чтобы он оборонил их от гибели на заминированных заграждениях, под убийственным огнем блиндажей и в траншеях, где полно врагов и ни зги не видно.

Чем выше мы их оценивали и сопоставляли боеспособность этих двух отборных частей, тем тверже приходили к выводу, что нам предстоит штурм самого страшного из всех укреплений арабского легиона».

Теперь время потекло быстро. Огонь по гряде Шаафат продолжался. К артиллерии присоединились самолеты, они тоже бомбили гряду. Солдаты Гури, сгорая от нетерпения, ждали прихода парашютистов.

*

Пока они ждут, мы расстанемся со всеми частями, овладевшими южными и северными подступами к Иерусалиму, взяв его в клещи…

Итак, возвратимся к героям, с которых начали наш рассказ: к парашютистам. Мы расстались с ними в тот час, когда они вступили в столицу, придя сюда, чтобы выполнить главное; овладеть иорданским Иерусалимом.

Теперь они занимались последними приготовлениями к большому кровопролитному штурму. Все, о чем было рассказано до сих пор, не более чем увертюра к этому наступлению.

ПРИГОТОВЛЕНИЯ ПЕРВЫЕ

ТАМ, ЗА КОРДОНОМ

Понедельник, 26 ияра 1967 года. Вечер

В час, когда полки парашютистов вступили в Иерусалим, все выглядело так, словно город, находящийся на пороге великой битвы, сам не подозревал об этом. Десятки тысяч иерусалимцев, сжившихся в продолжение 19 лет с границей, приучились относиться к закордонному Иерусалиму, как к недосягаемой сказочной крепости, которую можно издали созерцать, но к которой никогда не будет дано приблизиться. В дни состояния готовности, во время поездки на позиции в Абу-Тор, генерал Наркис спросил одного из солдат, что тот чувствует, когда с расстояния в несколько десятков метров смотрит на распростертый перед ним иорданский Иерусалим.

«Иногда я мечтаю, что мы там будем, — проговорил солдат и, словно извиняясь, добавил: — А что? Я же только мечтаю. Нельзя и помечтать?»

Редко кто осмеливался мечтать вслух, как тот иерусалимский поэт, который, глядя с монастыря Нотр- Дам на Старый город, писал: «Я чувствовал себя, как на Нево[13]. (Дано увидеть святыню, — но не достичь ее)».

Теперь, когда великая мечта была на пороге осуществления, события начали развиваться с такой быстротой, а их повороты оказались столь крутыми и неожиданными, что только немногие иерусалимцы успели почувствовать, как серьезно дело, завязывающееся вокруг; дело, благодаря которому будет вписана новая страница в историю их города и всей страны. «Быть может, такова уж атмосфера всех звездных часов», — говорит один из командиров Иерусалимской бригады.

Мистики и историки скажут, что в этот день История Сама творила себя, не заботясь о том, чтобы люди отдавали себе отчет в происходящем.

*

Менее всех угадывали, что происходит, главные герои и жертвы события — парашютисты. Их командир, Мотй, прибыл в Иерусалим под вечер, после того как закончил переговоры с генералом Наркисом. Вначале обсуждалось осуществление прорыва силами бригады на гору Скопус через Полицейскую школу и Гив’ат- Хатахмошет с тем, чтобы соединиться с постом, несущим охрану израильского выступа, превратившегося в Ахиллесову пяту. Моти принял задание, но по собст-венной инициативе просил внести изменение, которому предстояло оказаться решающим: овладеть также районом музея Рокфеллера, для того, чтобы в подходящий момент и при наличии разрешения генштаба бригада смогла немедленно атаковать Старый город. Он также попросил генерала избавить его полки от выхода на открытую местность между иорданским Иерусалимом и горой Скопус, поскольку место это находится в пределах досягаемости иорданской артиллерии и пушек иорданских танков, которые смогут сорвать атаку.

Генерал согласился с предложениями Моти, и, как следствие этого, было решено захватить холм с гостиницей «Амбассадор» в квартале Шейх-Джарах, через который проходит шоссе на гору Скопус. Захват этого холма — подытожили они — позволит при необходимости предпринять немедленную атаку самой горы.

Во время возвращения из штаба командования в столицу Моти разработал и нанес на аэрофотоснимок детали наступления на лежащий вне стен Старого города иорданский Иерусалим. Он решил его осуществить по двум главным направлениям:

Первое: Полицейская школа — Гив’ат-Хатахмо- шет — «Амбассадор» (подробности ниже).

Второе направ.^^^^^: Вади Джоз — музей Рокфеллера, одно из самых слабых в военном отношении мест иорданского Иерусалима (подробности ниже).

Параллельная атака по двум направлениям должна была позволить бригаде осуществить немедленный выход к ее обеим целям: горе Скопус и музею Рокфеллера, а также иметь в запасе удобную дополнительную возможность (захват «Амбассадора» с юга через Вади Джоз) на случай, если атака по первому направлению захлебнется.

«Решительно, воздержись от пути через ворота Ман- дельбаум, — предупредил Моти начальника своего оперативного отдела, — потому что это самый укрепленный в городе участок. Нет никакой нужды расшибить себе о него лоб фронтальной атакой».

Моти планировал распределение заданий полкам во всех вариантах, в качестве подкрепления оставив 8-й полк, в связи с тем, что в этом полку, как уже упоминалось, служили ветераны, сражавшиеся вместе с ним в большинстве операций возмездия и в Синайскую кампанию. Он, ни минуты не сомневаясь, решил на первой стадии боя их попридержать, дабы сохранить «свежень-кими», когда придет час штурма Старого города. «Я считал, — говорит он, — что эти ветераны-парашютисты завоевали право стать покорителями города». Правда, такая перспектива пока оставалась чисто умозрительной, но Моти все-таки посвятил ей часть своих мыслей и разработок. Прорыв в Старый город он решил осуществить через Ворота Ирода, имея в виду относительно удобный подход через них. Кроме того, эти ворота вели в затылок иорданцам, стоявшим в Старом городе вдоль Западной стены: от Дамасских Ворот и до Ворот Сиона. И, наконец, третье соображение было продиктовано желанием не ввязываться в уличные бои там, где этого можно было избежать: против Ворот Ирода есть открытое место, которое ведет к Храмовой горе. Эта гора, несмотря на свое низинное местоположение в Старом городе, представлялась Моти конечной целью действий его бригады.

Сразу же по приезде в Иерусалим он собрал полковых командиров на улице Цфания и приказал разместить штаб бригады в угловом доме, выходящем на улицу Ханевиим — по пути к воротам Мандельбаум. «В одной из комнат здания — рассказывает он, — мы сорганизовали импровизированную штабную группу, и тотчас нам предложили свою помощь все жильцы. Пре-доставили в наше распоряжение телефон, заварили чай и кофе и принялись для нас стряпать. Разведслужба тоже сорганизовала себе точку, и фактически отсюда мы повели работу».

В этой комнате, являвшейся, по сути дела, прихожей, находились члены семьи Ясиных (хозяева, принявшие у себя командиров парашютистов), которые удостоились первыми услышать историческую диспозицию захвата Иерусалима.

Моти распределил задания между полковыми командирами, и офицер-оперативник записал тогда приказы по каждому полку сле;^ющим образом:

1. 6-й полк под командованием Иосефа осуществляет прорыв через Полицейскую школу в северном конце города, овладевает ее зданием и позади него захватывает Гив’ат-Хатахмошет. Затем атакует квартал Шейх-Джарах и подножия горы Скопус и, после взятия квартала, сосредоточивается в его центре — в гостинице «Амбассадор».

2. 7-й полк под командованием Узи продвигается по ничейной территории, занимает Американский квартал и позиции Вади Джоз, что за ним внизу, — с выходом к музею Рокфеллера.

3. 8-й полк под командованием Иосека поначалу остается в резерве, затем приступает к действиям, проходит через прорыв в направлении, проложенном 7-м полком, прочесывает начало улицы Шхем на западе иорданского Иерусалима, выходит по улице Салах ад-Дин к Воротам Ирода и входит в музей Рокфеллера.

4. Танковао яота снасаач подавляет позпции на участке прорыва; затем продвигается через Полицейскую школу и поддерживает 6-й полк в Шейх-Джарахе и 8-й полк на его пути к музею Рокфеллера. Джипы с безоткатными орудиями поровну распределяются между 6-м и 7-м полками.

Улица Салах ад-Дин, Ворота Ирода, Вади Джоз, Шейх-Джарах, Ворота Цветов — названия звучали как колдовской шифр, скрывающий что-то чуждое и непостижимое. Семья Ясиных слышала эти названия впервые и не понимала значения услышанного. Все это представлялось далекой мечтой на фоне реальной действительности — со всех сторон падающих и рвущихся снарядов. Госпожа Ясина смотрела на командиров, склонившихся в тусклом свете фонарей над картами, и следила за ними с тревогой и любовью, пока они не ушли. «Пускай только Бог хранит вас», — шептала она, подавая им снова и снова чай, и глаза у нее блестели. На улице разорвался снаряд и сотряс стены дома. В соседнем доме громко заплакал ребенок. «Малышу не совсем приятно слышать этот шум», — сказал Моти. «Я уверен, что завтра ребенок сможет спать спокойно», — отозвался один из офицеров.

*

Приказ был зачитан по бригаде, и с этого момента инициатива перешла к командирам парашютных полков и ротным командирам. Было очевидно, что наступление на иорданскую часть города пойдет по системе полковых «дорожных катков»: каждый полковой командир знал свою полосу, которой должен был овладеть — любой ценой, но располагая при этом полной свободой при выборе путей для достижения цели.

Хотя в открытую этого сказано не было, само собой подразумевалось, что такая операция не допускает возможности отступления или срыва. На сей раз — более чем когда-нибудь — каждый из командиров понимал, что он обязан сделать все, чтобы осуществить на своем участке прорыв и овладеть своей полосой.

Иосеф и его ротные уехали на север города в сторону домов Пати. Узи и Иосек с командирами своих рот отправились в район Нахалат-Шимон. Они поднялись на крыши пограничных построек, ненадолго превратившиеся в подобие театрального балкона, обращенного к сцене, где через несколько часов развернется битва. Перед ними простиралось пространство будущего боя; однако попытки рассмотреть на этой сцене ее декорации и подробности оказались несостоятельными: пришлось убедиться, что в полутьме много не разберешь, не говоря уже о пулях и снарядах, мешавших опознать и то, что было возможно.

«К глубокому моему сожалению, — рассказывает Моти, — оказалось, что командиры были знакомы с местностью в значительно меньшей степени, чем я предполагал. Поэтому на первых порах мы были вынуждены прибегнуть к помощи людей из Иерусалимской бригады, которые основательно знали этот участок.

Солдаты бригады очутились примерно в том же положении, что и командиры. Большинство, и более того, подавляющее большинство, не были иерусалимцами и ни разу в жизни не видели места, где им предстояло драться. Может быть, во время регулярной службы они кое-что тут и посмотрели, но отнюдь не всю полосу прорыва, на всем ее протяжении, и уж никоим образом не под углом зрения людей, которым придется прорыв этот осуществлять. Есть разница между взгля-дом того, кто просто смотрит, и того, кто очень скоро пойдет в атаку».

*

В то время как командиры осматривали арену предстоящей битвы, парашютисты со своими средствами транспорта и обеспечения расположились в центре квартала Бет-Хакерем. Никто из них уже не обращал внимания на снаряды, падавшие тут и там, в частности, рядом с джипами безоткатных пушек и арсеналом боеприпасов. Что касается последних, достаточно было одной скромной вспышки огня, чтобы еще до начала боя привести к тяжелейшему несчастью.

Бойцы рассыпались по домам, подъездам, тротуарам, и последний отблеск заходящего солнца погрузил их в то тревожное волнение перед неизвестностью, которое накануне боя обрекает людей на молчание и гулкий стук сердца.

Многие еще не прошли боевого крещения и, хотя были хорошо подготовлены, не имели опыта уличных боев. За тенью волнения на их лицах нельзя было угадать, какая удивительная кроется в них сила. Тот, ктс сидит, неподвижно уставившись своими угольно-черными блестящими глазами в пространство, спустя считанные часы не выпустит из раздробленной руки базуки и будет тащить ее по всем извилинам и поворотам, через весь адский мрак вражеской траншеи, — лишь бы не оставить ее врагу. Другой — тот, кто укладывает индивидуальный перевязочный пакет, — этой ночью, увидев снижающийся снаряд, прикроет своим телом раненого и, оберегая товарища, будет разорван на куски. Третий, заряжающий сейчас магазин автомата, завтра в продолжение нескольких часов будет драться один против четырех групп снайперов. А четвертый героически ринется на пулеметные гнезда легионеров и будет биться в траншеях, держась в полный рост и не сгибаясь перед пулями, пока его всего не изрешетит.

Никому из этих людей, казалось, не подходила роль эпического героя, но многие на деле проявили себя героями этой битвы, самой выдающейся и жестокой из битв войны. Все они собрались сюда, сознавая, что от них потребуются жертвы. Большинство было готово к этому.

И жители иерусатптмского района Бет-Хакерем, ставшие в эти дни, как и все жители Израиля, добрей, щедрей и нравственно чище, принимали их с открытым сердцем и старались, чем только могли, украсить их последний час перед тем, как они пойдут в огонь. Их зазывали в квартиры, поили соками, чаем с бисквитами, кормили бутербродами. Часами в Бет-Хакереме не умолкали телефоны — раздавались звонки во всех концах страны. Солдаты уже отправились на исходные ру-бежи, а жители продолжали обзванивать сотни семей, чтобы сообщить о них родителям и женам. Осиротелые родители, получившие возможность в последний раз услышать голоса сыновей, перед тем как те шли в бой, всегда будут благодарны жителям Бет-Хакерема.

Моти записал в свой отчет: «Удивительное отношение жителей Иерусалима не только помогало солдатам одолеть перед боем страх, но и восстановили в их душах чувство дома. Они сражались, согретые этим чувством. Нет сомнения, что тепло помогло им справиться с волнением, овладевшим ими за долгие часы непрерывного артиллерийского обстрела».

*

Комбриг и полковые командиры вернулись тем временем из поездки вдоль исходных рубежей прорыва и собрались в штабе. Было решено не откладывать боя, поэтому время начала наступления назначили на полночь.

Перед тем, как офицеры, распрощавшись с Моти, отправились в свои части, к нему подошел один из ротных командиров по имени Замуш и попросил у комбрига пообещать ему, что, если предпримут наступление на Старый город, его рота непременно пойдет на штурм Храмовой горы и Стены Плача.

Замуш просил об этом потому, что был единственным религиозным среди офицеров командования бригады. Несколько лет назад он демобилизовался в звании командира парашютной роты. Между демобилизацией и призывом на войну он учился в иерусалимской ешиве. Тогда-то он полюбил Иерусалим и издали — Старый город. Он часто приходил на границу с биноклем и часами рассматривал места, на которые никогда не ступала его нога. По возвращении домой он по памяти делал маслом зарисовки святых мест и присоединял к своим эскизам десятки карт и планов Нового и Старого Иерусалима, которые знал наизусть.

Когда он услыхал о возможности овладения Старым городом, он весь загорелся. «Я считал, — говорит он сегодня, — что тот, кто первым достигнет Стены Плача, чтобы вернуть ее после тысячелетий заброшенности, обязан понимать ее религиозный смысл и значение для народа Израиля. Мне казалось, что тот, кто овладеет Стеной, должен уметь молиться у ее подножия, чтобы осмыслить связь веков.

Я мечтал стать тем, кто вновь восстановит эту связь. Для меня это больше, чем надежда, выше высочайшей мечты».

Моти торжественно пообещал Замушу, что он будет тем, кто первым подойдет к Стене — если только последует приказ на штурм Старого города.

*

В 8 вечера генерал Наркис выехал из своего прежнего командного пункта в Иерусалим на встречу с Моше Даяном. В Кнесете Даян должен был в этот день на специальной церемонии дать присягу в качестве министра обороны, а теперь хотел получить от Нар- киса полный отчет о положении в иерусалимском секторе. По дороге в Иерусалим Наркис успел увидеть обозные части бронетанковой бригады Ури Бен-Ари, которая в то время уже атаковала опорные пункты Абдель-Азиз, Радар и Бет-Икса. Ему также повстречались жертвы обстрела Иерусалимского коридора — их везли санитарные автомобили в больницу Хадасса. Дорога была забита машинами, образовалась пробка. Наркис двинулся в объезд и, когда, наконец, добрался до Кнесета, там было почти пусто. Даяна уже не было.

В 8.25 генерал Наркис встретился с Моти, который изложил ему план наступления на иорданский Иерусалим. «Пойдем в атаку в полночь», — сказал Моти. Наркис одобрил план и время операции, и Моти отправился в дом Эвелин де Ротшильд для согласования его с командирами Иерусалимской бригады. Первым был вопрос о снаряжении и боеприпасах. Большая часть его бригадного снаряжения осталась на аэродроме, и пока он не имел разрешения воспользоваться им (никто не предполагал, что война окончится к концу недели). К его просьбе отнеслись с большой отзывчивостью, хотя те, с кем он имел дело, тоже только собирались вступить в войну и не знали, что и сколько им потребуется завтра.

После этого Моти пошел в здание Гистадрута и согласовал с командиром Иерусалимской бригады полковником Амитаем тактические действия полков и артиллерийскую поддержку, на которую они смогут рассчитывать. Оттуда он вернулся в штаб на улице Цфания, где стал ждать своего заместителя Мойшеле, вызванного в Бет-Хакерем для организации сил бригады и завершения ее оснащения. Пока он ждал, ему представилась превосходная возможность позвонить по телефону.

Набрал номер 419040.

Громкий звонок прорезал тишину маленькой виллы, в которой осталась его жена Рита и трое маленьких детей. По сравнению с утром настроение Риты переменилось. То, что наконец началась война, несколько сняло нервное напряжение ожидания. Но неожиданный звонок ее напугал. («Хоть бы это был звонок, обещанный Моти. А вдруг, это кто-нибудь другой — хочет сообщить, что с ним что-то стряслось?»).

— Рита? — произнес полковник.

— Да! — сказала она срывающимся голосом, не справляясь с волнением. — В известиях услышишь об обстреле Тель-Баруха. Я с детьми чувствую себя хорошо. За нас не волнуйся!

— Рита, я говорю из Иерусалима.

— ???

— Я в Иерусалиме!

Она была сбита с толку. «Это тот самый звонок, что ты мне обещал?» (В ночь, когда они простились, он обещал ей позвонить перед десантным вылетом в

— Да! Я в Иерусалиме.

Она поняла смысл его лаконичных слов — большего по телефону нельзя было сказать — и перестала теперь бояться. По пути в убежище она увидела снопы огня, взлетавшие в темноте в направлении Калькилии, и подумала: «Вот оно. Будь что будет, Моти должен воевать. Какая глупость была молиться, чтобы война прошла мимо него. Если б это случилось, он вернулся бы сломленным и потерявшим веру в себя. Это лежало бы у него на совести всю жизнь. Раз я вышла за него замуж, я обязана понимать, что война — часть его существа. Я не могу хотеть, чтобы это было иначе. Я должна примириться с тем, что он живет в условиях постоянной опасности».

Спустившись в убежище, она спокойно сказала матери, словно невзначай: «Мама, Моти еще немножко повоюет».

*

Моти уединился в одной из маленьких комнат, которые освободила для него госпожа Ясина в своем доме по улице Цфания. Он растянулся на матрасе, повернулся на бок и попытался задремать. Напрасно. В его мозгу проносились сотни возможных вариантов. Постепенно он полностью отдался этим «военным играм». «Если в Полицейской школе дело не пойдет, — прикидывал он, — я ввожу 8-й полк через прорыв Узи и атакую «Амбассадор» изнутри. Если не добьется успеха Узи, я ввожу резерв через Полицейскую школу. Если будет получено разрешение на атаку Старого города, ввести туда технику через Ворота Ирода будет невозможно. Надо поискать…»

Мысли оборвал телефонный звонок. На другом конце провода был его заместитель Мойшеле.

— Моти, я думаю, в полночь мы не сумеем начать, — произнес он. — Мы еще не справились со снаряжением. Многое еще не сделано и требует подготовки.

Моти счел за лучшее не оказывать давления. Его пугала перспектива прорыва на открытой, заминированной местности под убийственным огнем хорошо защищенного противника. Без необходимого снаряжения, подумал он, начинать нельзя. Нельзя никоим образом.

— Я согласен отложить, — ответил он, — Начнем между 12.30 и 1.00 ночи.

Через некоторое время Мойшеле позвонил снова.

— Не верю, — сказал он Моти, — что успеем начать до 2.00.

Моти согласился и на эту отсрочку и поздней ночью связался с генералом Наркисом, чтобы доложить о ней. Наркис с отсрочкой согласился, но в это время к обсуждению присоединился заместитель начальника генштаба генерал Бар-Лев. Он знал, что парашютисты не иерусалимцы и не ориентируются в городе. Кроме того, до него дошли известия, что Полицейскую школу и Гив’ат-Хатахмошет обороняет самый отборный из бедуинских полков Хусейна; легко было предвидеть, что в рукопашном бою он окажет сильнейшее сопротивление. Бар-Лев хотел поэтому отложить наступление до утра завтрашнего дня. «У нас есть возможность облегчить вашу задачу, — сказал он. — Если вы отсрочите атаку, мы привлечем всю возможную поддержку с воздуха».

Наркис стоял на своем и возражал против отсрочки, считая, что для этого имеются веские основания, а именно:

1. Время: военные действия в Иерусалиме неизбежно привлекут пристальное внимание всего мира, и нависнет постоянная угроза соглашения о прекращении огня, которое может сорвать наступление еще до начала. По его мнению, надо было действовать немедленно и тотчас («то, что можешь сделать сегодня, не откладывай на завтра»), до того, как соглашение о прекращении огня не станет актуальным. Наркис, воевавший во время Войны за Независимость в Иерусалиме, помнил, что его части теряли целые участки, потому что заявляли: «Сегодня мы устали. Сделаем это завтра». На этот раз он был полон решимости не допустить повторения старых ошибок.

2. Опасность поддержки с воздуха: Наркис принимал в расчет, что Полицейская школа и Гив'ат-Хатах- мошет находятся так близко от израильской пограничной линии, что любая бомба, которая отклонится от цели на несколько десятков метров, может упасть на дома Паги, в которых остались жители.

3. Обилие священных мест:.Наркис, хорошо знавший иорданский Иерусалим, боялся, что бомбежка объектов поблизости от святынь города повлечет за собою много бед и душевной горечи. О бомбежке квартала Шейх-Джарах нечего было и думать, так как в квартале находилось большинство иностранных ' дипломатических представительств.

4. Пехотная бригада легиона находилась в Маале- Хаадумим и в течение двух часов могла добраться до Иерусалима и начать атаку. Другая, бронетанковая, бригада ждала в Иерихоне приказа к маршу, ей тоже нельзя было давать время для продвижения.

Заместитель начальника генштаба выслушал доводы Наркиса, однако продолжал настаивать на том, что лучше отсрочить наступление до утра следующего дня и осуществить его при поддержке авиации.

Около полуночи решение было принято, и от начальника генштаба поступил окончательный приказ наступать ночью. Как мы еще убедимся по результату штурма Гив’ат-Хатахмошет, этот выбор оказал решающее влияние на ход битвы за освобождение Иерусалима.

Начало атаки было назначено на 2.00 ночи.

Тем временем к Наркису прибыл генерал Горен — главный раввин Цахала. «Тебе предстоит вершить историю, — сказал Горен. — Все, что происходит теперь на южном фронте, — ничто по сравнению с этим фронтом».

Наркис улыбнулся и ответил: «Ты уже можешь приготовить рог».

*

Добравшись до места сбора своих полков в Бет-Ха- кереме, командиры засели в нижних этажах и подвалах квартала над планированием прорыва и продвижения каждого из полков. Оставшееся у них время они использовали на поспешное инструктирование подчиненных. Подготовка затягивалась из-за трудностей, проистекавших от незнания местности по ту сторону кордона и невозможности ориентироваться в еврейской части Иерусалима.

В процессе планирования стало несомненным, что не удастся избежать серьезных потерь, и потребовалось своевременно организовать эвакуационную службу, с тем, чтобы полки были в состоянии как можно скорей доставлять раненых в центральные больницы. «Все это, — говорит Моти, — требовало еще несколько минут, и еще несколько минут… Так перевалило за полночь».

За несколько минут до двенадцати командир 7-го полка в доме господина Кохена в Бет-Хакереме при свете фонаря приступил к отдаче последних распоряжений командирам рот в связи со сжатым инструктажем, который им предстояло провести с бойцами.

Семья Кохен следила за приказами и планами атаки с выражением тяжкой тревоги, застывшей на их измученных лицах. На востоке полыхали зарницы, вспыхивали оранжевые искры: по-прежнему била артиллерия. Один из солдат, взглянув на осунувшиеся лица Кохена и его жены, сказал им: «Завтра больше не услышите обстрела».

Установилась тишина, и в ней с особой четкостью выделились звуки разрывов.

— Вам даже присниться не может, что произойдет завтра, — продолжал подбадривать солдат.

— Завтра будем в Старом городе.

— Пусть смилостивится над вами Господь. Лишь бы все вы вернулись живыми и здоровыми, — сказала госпожа Кохен.

Через несколько минут появился господин Кохен, неся свернутое белое полотнище. Он подошел к Замушу: «У нас здесь моя старенькая мать… Она была в 48-м в Старом городе перед сдачей… Это флаг из Старого города. Был там изготовлен во время осады. Если дойдешь до Стены Плача… Если удастся… Повесь его гам».

Замуш взял флаг и спрятал под своим боевым обмундированием. «Двое с половиной суток он лежал у меня за пазухой, — рассказывает он, — пока не настала великая минута». (Сегодня флаг находится у него дома. На флаге надпись: «Поднят над Западной стеной на Храмовой горе в Иерусалиме в среду 28 ияра 1967, в 10.15 1-ой ротой 7-го полка Парашютной бригады — бригады освободителей Иерусалима».)

Стрелки часов приблизились к полуночи. Посланец Моти офицер-оперативник Амос метался в это время между полками, торопя их с выходом на пограничную линию. Когда он приехал в 7-й полк, Замуш построил бойцов, чтобы отправиться в дорогу. В отданных до сих пор приказах захват Старого города вообще не упоминался. Несмотря на это, Замуш решил сообщить, что рота выбрана для штурма Храмовой горы, конечно, в том случае, если решено будет овладеть Старым городом. Он хотел еще от себя добавить пару слов на тему о том, какая эго историческая и единственная в своем роде задача, но не успел вымолвить ни слова. Один из его солдат отреагировал на сообщение громким «ура», которое было подхвачено всей ротой. «Я увидел, — говорит Замуш, — что люди вполне готовы к тяжкой битве и прекрасно понимают ее значение. Сло-ва были лишними».

Замуш вернулся в Иерусалим — и город был беспощаден и не ведал милосердия.

Глава IV

ВОРОТА ГИВ’АТ-ХАТАХМОШЕТ

Понедельник, 26 ияра 1967 года. Перед полуночью

1

Перед полуночью 6-й полк Парашютной бригады получил приказ выехать на автобусах в сторону Сан- хедрии, к высоким каменным зданиям квартала Паги.

Автобусы с парашютистами катили по спускам Санхедрии, когда внезапно тут также начали разрываться снаряды. Мрак исполосовали молнии, воздух наполнился дымом и пороховой гарью. Непрекращающийся свист, а за ним мощные разрывы. Восточная сторона границы была вся в пламени. Снаряды без пощады били по улицам. По бокам дороги можно было различить входы в убежища, оттуда доносились детские голоса. «Когда я услыхал эти голоса, — говорит один из бригадных фельдшеров, — я до конца осознал, что мы вступаем в бой. В жестокий бой. Первый бой в моей жизни».

Под градом снарядов, в грохоте разрывов, среди летящих осколков парашютисты гуськом вышли из автобусов, чтобы занять укрытия в домах Паги, откуда позднее им предстояло пойти на прорыв. «Ты за мной, а ты пойдешь за ним, — выстраивал своих людей один из взводных, мысленно добавляя к своей команде: — И да поможет нам Бог».

*

Парашютисты разместились в домах, погребах и на лестничных клетках квартала Паги, с утра, как мы помним, находившегося под артиллерийским обстрелом. Для всех места не хватило, и те, кому не повезло, оставшись на улице, прижимались к фасадам, что не защищало их от опасности. «Я еще до этого подумал, что у нас будет много раненых, и закинул на плечо еще одну сумку с перевязочным материалом», — рассказывает фельдшер Игал Арад.

Тем временем командир полка Иосеф в последний раз пригласил своих ротных на наблюдательный пункт и точно указал им место прорыва. Командирами были опознаны все цели и четко распределены роли:

1. Головной отряд иод командованием Гиоры Ашкенази проделывает проходы в заграждениях напротив Полицейской школы и подготавливает продвижение других рот.

2. Рота командира Додика вступает в действие вслед за подразделениями прорыва, овладевает ходами сообщения, ведущими из Полицейской школы к подступам Гив’ат-Хатахмошет, и останавливается там.

3. Отряд, возглавляемый командиром Габи, штурмует здание полиции и захватывает его.

4. Еще одна рота под командованием Дади атакует холм Гив’ат-Хатахмошет и овладевает им.

Штурмовая и остальные роты продвигаются на втором этапе к Шейх-Джараху. Вспомогательные силы захватывают холм Хаматлит-Хацехуба, что к югу от Полицейской школы.

Одновременно с выдвижением рот в дома Паги на улицах Санхедрии загремели танки. Они присоединились к безоткатным пушкам и тяжелым минометам вспомогательной роты, которым через считанные минуты предстояло обрушить огонь на тылы Полицейской школы.

*

В два часа ночи командир полка Иосеф обратился к Моти за разрешением начать обстрел Полицейской школы и Гив’ат-Хатахмошет. Его танки продвинулись до самого спуска улицы и заняли позиции рядом с траншеями, в которых с самого утра сидели «старички» Хаима Гури. Гури вдруг увидал молодого парня, стоящего под огнем во весь рост. Регулируя движение, он кричал водителю приближающегося танка: «Мойше, ты рехнулся, куда прешь? Бери влево! Не видишь, там падают снаряды». Парень продолжал стоять так и дирижировать танками, словно это был обыкновенный мирный уличный перекресток, а не огненный водоворот.

Парашютисты штурмовых рот 6-го полка тем временем сидели съежившись позади домов и были возбуждены всем происходящим. Самые любопытные, не вытерпев сидения за стенами домов, прячущими от них молнии и громы, забрались в квадратную бетонную пристройку для мусора, стоявшую впереди дома, и превратили ее в импровизированный наблюдательный пункт. Оттуда можно было бы понаблюдать за вторым актом этого огненного спектакля. Но вдруг откуда-то вынырнул снаряд и взорвался в нескольких метрах от пристройки, разнеся на своем пути все в клочья и выбросив фонтан осколков. Давя без пощады, накатилась взрывная волна.

Затем взорвался еще один снаряд, и еще, и еще — и «при каждом разрыве, — говорит Авраам, — мы шептали: «Слушай, Израиль». Мы были боевыми парашютистами, это верно, но ведь тогда мы лишь впервые нюхнули пороху, настоящей войны. Мы зарылись один под другим, и у каждого в горле стоял ком. Внезапно до меня дошло, что достаточно какому-то одному, более нахальному осколку найти тебя — и ты мертв. Мы проторчали там минут двадцать. Это было очень неприятно».

В то же время фельдшер Игал сидел позади одного из домов и размышлял. Он не боялся смерти, но страшился тяжелого ранения.

В другом темном углу, около лестничной клетки, сидел Бени Шифер, взводный командир. Снаряды завывали и рвались со всех сторон, и он с тяжелым сердцем ждал команды подниматься в атаку. После боя он признался, что эти двадцать тягучих минут перед боем и под снарядами были труднейшими в его жизни.

«То, что я верующий, поддерживало меня и ограждало, — поясняет Цуриэль, рыжий богатырь с простодушными глазами. — У меня была опора. Было упование на Вездесущего. Я знал, что вернусь, если сумею постоять за себя. Ибо сказано: «Сумейте постоять за ваши души».

*

Когда Моше Меворах, находившийся на верхнем этаже дома, в котором залегли парашютисты, выстрелил из левого угла окна по позициям Полицейской школы, дуло пулемета засветилось в темноте пульсирующими вспышками, тотчас засеченными иорданской безоткатной пушкой, которая выпустила снарядв сторону квартала Паги и прямым попаданием накрыла цель. Огонь, пороховая гарь и дым наполнили комнату. Послышались стоны и хрип, но гарь и дым мешали разобраться с ранеными. Двое из них сами выбрались из-под груды обломков и помогли найти остальных. Моше Мевораху сделали первую перевязку и понесли его на носилках на сборный пункт раненых, обнаружить который в потемках иерусалимской ночи было весьма и весьма сложно.

«Мы понесли потери, — говорит Моти, — еще не вступив по существу в соприкосновение с противником. Иорданцы превосходно знали местность и пристрелялись к целям, так что первые же залпы вывели из строя десятки наших людей. Раненые сетовали: «Если б хоть успели вскинуть «узи» или швырнуть гранату; но просто так выйти из строя… Прежде чем ты успел что-либо сделать, тебя уже увозят в тыл — это не называется участвовать в бою». Увы, это случилось с десятками парней. Уже на пунктах сбора они очутились под артиллерийским огнем — из 25-фунтовых пушек, из орудий 81-миллиметрового калибра, а местами, возможно, и 120-миллиметрового. Наши первые действия заключались в эвакуации части раненых в тыл».

*

На каждом углу и на каждой лестничной клетке десятки солдат возбужденно и в напряжении ждали, «чтобы дело уже началось». Никто из них не подозревал, что «дело» уже на ходу — штурмовые группы двинулись вперед по отлогому подъему, отделявшему стену квартала Паги от пограничных заграждений.

Командир полка Иосеф повел штурмовую роту, и с первых же шагов наткнулся на сюрпризы. Прежде всего неожиданно обнаружился израильский пограничный забор. Иосеф приказал резать заграждения, чтобы не выдать себя подрывами. «Мы резали заграждения ^[^^рными ножницами под беглым огнем, — рассказывает один из штурмовавших, Дан Арази. — Первым в на шей роте ранило Ариэля, стрелка из базуки. Он пытался подавить боль сдавленными стонами. Тогда по мне пробежала неведомая ранее дрожь первого знакомства с войной. Взыграл инстинкт самосохранения, все во мне словно закричало: «Хочу жить!» Но мозг продолжал работать только в одном направлении: выполнить задачу как можно лучше и быстрей».

Во время подрыва заграждений в роту Додика поступил приказ продолжать продвижение. Взводы пошли вперед один за другим, и каждый шел при этом вперед с чувством, что вот, наконец, та минута — пугающая и вместе с тем долгожданная, — к которой готовились годами; минута, когда начнется кровопролитная борьба и определится, под силу ли с достоинством жить в своей стране; минута, которая положит начало великой битве.

Между ними и Полицейской школой лежало минное поле, до него оставались считанные секунды. «Нир! — крикнул Додик своему заместителю. — Ты ни в коем случае не побежишь ни первым, ни вторым, ни третьим: ты еще потребуешься людям на этой войне».

Было 2.30 ночи.

*

Парашютисты роты Додика устремились по подъему, ведущему к Полицейской школе, под подбадривающие восклицания своего командира: «Вперед, ребята, вперед!» («Делай шаг пошире, — уговаривал себя Нир, — нет, еще шире, еще; иначе для тебя все кончится прежде, чем все начнется, — на одной из этих проклятых мин, приготовленных для тебя этими гнидами»).

Авраам Катан тащил тяжелую базуку, «узи» и наспинный ранец с боеприпасами и пытался догнать бегущих впереди. Он упал и поднялся, снова упал и встал, а командир продолжал орать до хрипа в голосе: «Вперед, вперед!» У всех засела в мозгу одна-единственная мысль: «Не отстать». Только бы не оторваться'.»(«Поверь мне, не знаю, откуда взялись у меня силы падать и вставать, падать и вставать, — говорит Катан, — казалось, меня подгоняет высшая сила»). Вдруг он ощутил жжение в груди. Вот оно, Катан, вот тебе и конец, промелькнуло в его сознании. Он видел пробегающих мимо, они уходили вперед, словно охваченные безумным порывом.

«Что же, валяться мне здесь и закончить войну, не истратив ни одной пули? — спросил себя Катан. — О нет! Не бывать этому… Не бывать!»

Он потрогал кровоточащую ссадину, оставленную пулей, и побежал, пытаясь догнать товарищей по взводу. Они бы достигли уже стены Полицейской школы, если б буквально в нескольких шагах от нее не напоролись на четвертое по счету заграждение, самое мощное из всех (это заграждение не было подорвано штурмовой ротой, потому что не фигурировало в раз-ведывательных данных). Послышался крик: «Опять заграждение. Саперы, вперед!» Солдаты укрылись.

Пока они отбегали, минометные батареи и пулеметы Полицейской школы успели прополоть огнем их ряды. «Вдруг чувствуешь в темноте тяжелые пулеметы или что-то в этом роде, — вспоминает один из бойцов. Рубает в тебя, ребят косит справа и слева, и они кричат: «Ранен, ранен!» Понимаешь, что ты в самом компоте. Мы отбежали сколько-то метров назад. Помню, что пока бежал и падал, успел подумать: «Отсюда — не выйду живым». Однако вышел».

*

«Опять заграждение. Саперы, вперед!» — крикнул План Энджел, которому через несколько минут предстояло удостоиться величайшей чести — стать первым парашютистом, ворвавшимся в иорданский Иерусалим.

Дожидаясь подрыва заграждения, он заметил две группы иорданцев, продвигавшиеся из Полицейской школы в его сторону. Подрыв задерживался, и иорданцы добрались до гамого устья траншеи, начинавшейся за колючей проволокой. «Будет резня», — пробормотал кто-то над ухом Энджела. Он подумал о товарищах по роте, как они бежали вперед, с каким воодушевлением, а теперь томятся позади по милости вот этого забора, о котором никто не подозревал. Задержка с подрывом заграждений заставила их сосредоточиться и стать удобной целью для иорданцев, уже наводивших свои пулеметы.

Взрывчатка тем временем все еще отказывалась сработать.

«Я понял, — вспоминает Энджел, — что надо немедленно что-то предпринять, если я не хочу, чтобы скосило всех ребят». Он поднялся и побежал вперед. Заряд взорвался, и Энджел первым проник в образовавшийся проход и пропал в облаке, поднятом взрывом. Он взлетел на откос перед траншеей и увидал, что иорданцы не только установили и навели пулемет, но и подтащили полный ящик боеприпасов. «Через считанные секунды они открыли бы огонь по ребятам, — говорит Энджел. — Эта мысль стала моим первым сильным потрясением. Я начал стрелять и одной очередью уложил их. Я на момент застыл, замер на месте, обалдел. Из неподвижности меня вывел, оказавшийся позади меня солдат нашего взвода — он толкнул меня в спину. Я словно проснулся и побежал влево. Там были еще двое иорданцев с пулеметом. Их я тоже ухлопал».

*

На некотором расстоянии позади Энджела залегли парашютисты, остановленные задержкой с подрывом заграждения. Нир смотрел на своих бойцов, ярко высвеченных вспышками снарядов, бьющих в здание Полицейской школы. Все они внезапно показались ему приниженными и подавленными. «Вперед, ребята! — закричал он. — Это не минометы… Это наши рвут заграждения. Вперед!» Никто не поднялся. Он снова крикнул, найдя слова, отогнавшие страх, и парашютисты устремились вперед, как бурный поток, грозящий затопить траншею и все ее разветвления, ведущие круг за кругом к Гив’ат-Хатахмошет. Минута — другая, и они начнут преследовать в ходах сообщения противника, обмениваясь с ним в ночных потемках выстрелами в упор.

Но прежде чем соскочить с бойцами в траншеи, прежде чем вместе с ними продвинуться в сторону грозных укреплений Гив’ат-Хатахмошет, остановим ненадолго бег событий и времени и поразмыслим над характером места, к которому они приблизились, и над принципами борьбы, исповедуемыми двумя сторонами — перед тем, как они столкнутся в безоглядном стремлении уничтожить друг друга.

В статье, опубликованной в журнале Цахала «Бама- хане» сразу после окончания боев, но написанной незадолго до начала войны, министр обороны Моше Даян дал анализ тактического и символического значения того, чему еще предстояло произойти на Гив’ат-Хатах- мошет.

«В чем источник мощи Израиля? — спрашивал Даян в своей статье. — Техническое превосходство? Лучшая организация? Моральная высота? Что позволяет Израилю брать верх над его врагами, подобно тому, как Давид взял верх над Голиафом?»

Ответ на свои вопросы Даян находит в анализе поединка Давида с Голиафом. По-новому оценивая этот поединок, он придает ему смысл, существенный для нашего рассказа.

Давид, по мнению Даяна, отнюдь не принадлежал к простодушно-эмоциональному человеческому типу, бросающемуся в бой очертя голову, движимому лишь верой и готовностью к самопожертвованию. Это был осмотрительный и рассудительный воин:

«Он, прежде всего, выяснил и установил, какова награда, обещанная тому, кто осилит Голиафа. Затем он опробовал имеющееся снаряжение — медный шлем, кольчугу и меч — и отверг их, убедившись, что не слишком хорошо владеет ими. Лишь затем он вышел на поединок, вооруженный палкой, пятью камнями и пращей.

Кто знает, как закончился бы поединок, если б Давид вздумал соревноваться с Голиафом в искусстве владеть мечом? Отдав предпочтение праще, Давид не только не поставил себя в невыгодное положение, но более того — он фактически добился преимущества. У Голиафа не было лука, стало быть, он не мог поразить Давида с расстояния, и Давид, воспользовавшись этим, послал из пращи в лоб Голиафу камень. Иначе говоря, Давид сразился с Голиафом оружием, которое не только не уступало оружию врага, но было сильней. Величие его не в том, что он готов был выйти на бой слабым против могучего, а в том, что нашел средство, дающее преимущество слабому и превращающее его в сильного».

Танах[14] дает нам описание душевных качеств Давида. Он верил в себя. Знал, что нельзя отступать перед грубой силой. Он боролся с медведем и львом и одолел их. Давид обладал опытом, который свидетельствовал, что нет «проигранных войн». Бывают малодушные бойцы, бывают ошибочные военные планы, однако тот, кто готов к самоотверженной борьбе, изыщет средства одолеть и льва, и медведя, и Голиафа.

О Голиафе в Танахе говорится скупо. Дано лишь описание его физического сложения: высок ростом и силен. Некоторые указания на его характер можно, однако, извлечь из перечня доспехов, которыми он пользовался. Он весь был закован в броню: медные шлем и наколенники, кольчуга и щит, который нес перед ним его оруженосец. Без сомнения, Голиаф боялся за свое тело и делал все возможное, чтобы защитить его.

Такая защитная концепция (подвижная линия Мажино) привела к соответствующим последствиям. Вес доспехов Голиафа превышал семьдесят килограммов. Крепость, безусловно, внушительная. И в оборонительном бою закованный с головы до пят Голиаф, возможно, мог победить, но маневрировать, быстро передвигаться — к этому он был не приспособлен. Быть может, он и не стремился к этому? Быть может, не доспехи оберегали Голиафа, а Голиаф прятялся за доспехами, перепоручив ведение войны мертвому металлу?

Итак, Давид не полагался на силу и на бога военных ратей, который будет воевать за него. Он искал и изыскал средства, обеспечившие ему военное преимущество. «Таков путь дерзких, не знающих страха», — писал Даян.

Теперь от символа перейдем к идее. Каковы принципы стратегии Цахала? «ЦалаЛ — говорит Даян — невзирая на свое название, с самого основания государства не был армией обороны — это наступательная армия».

Так было, и в ответных операциях в Синае, и так будет в Шестидневной войне. Оборонительное сражение можно вести и при отсутствии высокого морального духа, из-за того лишь, что нет выбора и что ты прижат к стене — под прикрытием укреплений, путем автоматического и заранее распланированного приведения в действие различного оружия. Другое дело атака. Рукопашная в траншеях врага, захват его опорных пунктов, наступательные действия против его частей — все это невозможно без высокого боевого духа. Более того, при наступательных действиях — особенно малыми силами, взводами и ротами — командир обязан быть также и вождем, и вдохновителем, увлекающим за собой воинов.

Само военное мышление в армии — наступательное. Границы Израиля и большинство примыкающих территорий лишены естественных преград (больших рек, высоких гор и г.д.), нет там и искусственных укреплений. Даже в военное время арабские войска не в состоянии создать герметические линии фронта, как это делается в Европе. Такая ситуация — характер местности, благоприятствующий маневру, разреженность (относительная) военных сил и укреплений — предполагает наступательную тактику, дает простор для дерзких замыслов и прорывов на вражескую территорию, действий по окружению и глубокому проникновению в тылы. Новый подход (наступательный вместо оборонительного) наиболее ярко выразился в отсутствии укрепления на границах страны. Невзирая на то, что политика Израиля (это распространяется, безусловно, и на армию) в своей основе оборонительная, руководители израильских войск все эти годы воздерживались от оборонных мероприятий. Их реакция на арабские провокации была — контрудар, атака баз противника, перенос войны на его территорию, а не попытки отсидеться в укрытии. Понятие «война с арабами» в глазах израильского солдата рисуется как атака на ста-тические позиции арабского военного подразделения.

Стоящие перед ним проблемы заключаются в том, как переправиться через Иордан, пересечь Синайскую пустыню, как обезвредить мины, защищающие подступы к арабским опорным пунктам, преодолеть заграждения, укрепления, ходы сообщения и заградительный огонь — это, как правило, обязательные атрибуты арабской тактики. Израильский солдат осмысливает себя в таких понятиях как атака, прыжок с парашютом, движение в танке и ночная разведка. Вера в свои силы и невероятная решимость атаковать и овладевать — эти душевные качества воинов куда в большей степени определяют течение войны, чем иные многочисленные и весьма почтенные факторы».

*

Слова Даяна о сущности и принципах ведения борьбы Цахалом и о символике, кроющейся в поединке Давида с Голиафом, как нельзя лучше подходят к бою 6-го полка за опорный пункт Гив’ат-Хатахмошет — бою атакующему, маневренному, ударному, построенному на дерзости и наступательном духе его участников — против войск, окопавшихся на позициях статической обороны, позади заграждений, укреплений и траншей.

Это не был бой малочисленных против многих. Силы были более или менее равные, однако сам опорный пункт — Гив’ат-Хатахмошет — был своего рода Голиафом, притом чрезвычайно опасным. Настолько опасным, насколько это можно себе представить. Если Голиаф предпочел заковать себя в тяжелый панцирь, медные наколенники и выставить перед собой увесистый стальной щит, то легионеры окружили две свои казармы и два штабных строения в центре очень узкими и очень глубокими траншеями (глубина около двух метров). Эти траншеи, облицованные иерусалимским камнем, наглухо опоясывают холм и связаны с дополнительным ходом сообщения, ведущим в Полицейскую школу. В определенных местах траншеи образовывали такие запутанные переплетения, которые скорее смахивали на дьявольскую головоломку, созданную, чтобы доказать, что есть вещи еще более запутанные, чем русло Иордана.

От опоясывающей холм кольцевой траншеи через каждые три — десять метров отходят короткие отростки, которые ведут в блиндажи, укрепленные камнем и бетоном. По западной стороне кольцевой траншеи через каждые три метра — блиндаж. Впереди — густые заросли колючей проволоки.

В центре холма — вокруг обеих казарм — рассыпано более десяти блиндажей с бетонными стенами толщиной в десятки сантиметров. Между ними — наблюдательные пункты, батареи безоткатных орудий, огневые позиции тяжелых минометов и артиллерии. Позиции контролируют любую точку на холме, связаны друг с другом и с кольцевой траншеей извилистой сетью внут-ренних ходов.

По самому грубому подсчету на холме около 40 блиндажей, вздымающихся друг на друге этаж за этажом и держащих под полным контролем местность со всех сторон. Внутри некоторых блиндажей имеется еще блиндаж. А подо всем этим, глубоко внутри холма, упрятан громадный штабной подвал, вырубленный в скале, как склеп. «Этот штабной подвал, — говорит Моти, — где, между прочим сидеть очень приятно (прохладно, с вентиляцией), — представляет собой солидный, длинный туннель с многочисленными входами, наподобие пещер в Санхедрии».

Мало этого — по южному откосу холма тянутся террасы и каменные парапеты с позициями, доминирующими над всеми южными подступами и над открытой местностью впереди (об этом еще пойдет речь).

«Был у нас план, — говорит Моти, — прорыва в месте, скрытом ог Гив’ат-Хатахмошет и Гив’ат-Хамив- тар, что напротив. Это давало возможность атаки на узком участке. Но и тут были десятки огневых рубежей с огромным запасом боеприпасов. Количество гранат, обнаруженных после боя на каждой позиции, свидетельствует, что они были основательно оснащены».

Одним словом: опорный пункт Гив’ат-Хатахмошет в ночь на пятое июня представлял собой настолько совершенную адскую машину, что архитектор ада смог бы воспользоваться ее чертежами для постройки до полнительных кругов своего царства. В отделении пыток не помешало бы иметь такие траншеи и укрепления.

Но вернемся в одну из этих траншей, где мы покинули ударную группу именно в тот момент, когда она проникла в окоп. Траншея была отрыта напротив стены Полицейской школы и, как было упомянуто, вела под углом в 90 градусов к подступам Гив’ат-Хатахмошет.

*

Штурмовой отряд Энджела свернул направо и оторвался от остальных, в то время как Нир, командир штурмовой роты, вместе с бойцами спрыгнул в траншею и устремился налево, в сторону поворота.

Этот первый прыжок в траншею для многих оказался самым тяжелым переживанием за войну: первые ряды наступающих, взбежав по крутому бетонному откосу, соскакивали с него прямиком на дно — на лежавших там двух убитых иорданцев. Необходимость с первого же шага ступать по трупам стала тяжким шоком. «Если б я не увидел в темноте, что это иорданцы, — говорит Авраам Катан, — я оказался бы настолько деморализованным, что не захотел бы и не сумел бы больше драться. Не такой уж я великий герой, и уверен, что будь я вынужден с первого же шага ступить на труп нашего солдата, не было бы от меня на этой войне никакого проку».

Движение в траншее, медленно уползавшей вперед, при постоянной давке и задержках, приводило к пробкам, когда парашютисты вообще лишались возможности шевельнуть рукой и ногой. Тем временем их товарищи, оставшиеся под пулеметным огнем наверху, у устья траншеи, напирали на них, чтобы они двигались поживее и освобождали место. Послышались крики: «Поживее прыгайте в траншеи!» и крики-возражения: «Невозможно — слишком тесно!» Напор усиливался и снова приводил к пробкам. Десятки солдат, лишенных пока возможности укрыться в битком набитом ходе сообщения, находились на расстоянии нескольких десятков метров от стены Полицейской школы, окна которой были превращены в бойницы. Оттуда их беспощадно косило пулеметным огнем. Со всех сторон начали доноситься стоны: «Фельдшера, фельдшера!» — «С этого момента, — говорит Авраам Эдут, — этот зов стал о^мым популярным на войне».

Каждая секунда промедления под дулами пулеметов увеличивала количество жертв и, как следствие, — сумятицу и неразбериху. Кто знает, к каким убийственным последствиям привели бы эти секунды, если бы тут не вмешался один из взводных, скомандовавший бежать вдоль траншей вперед и прыгать в них на более отдаленном расстоянии, чтобы предотвратить полную закупорку.

«Тут не занятия, где сразу вам подавай простор, — заорал он. — Быстро вперед!» Парашютисты, нагруженные пулеметами, базуками и мешками со взрывчаткой, которые ползли в арьергарде, прилагали отчаянные усилия, чтобы нагнать свои отделения. Одним из них был пулеметчик Цуриэль. Так как он отстал во время бега к траншеям (несмотря на его богатырское сложение, вес пулемета сделал, то, стиснув зубы, изо всех сил волочил себя вперед. Вместе со взводным Эдутом они вскарабкались со своей тяжелой амуницией на крутой подъем, цепляясь за бетон ногтями. Во время прыжка в траншею они тоже рухнули на трупы. «Это были первые убитые, которых я в своей жизни увидел, — вспоминает Эдут, — и меня полоснуло, как ножом». С этого мгновения у Эдута, как и у многих других, резко изменилось восприятие действительности.

Произошел полный переворот в ощущениях, без чего в бою, по-видимому, невозможно: чувствительность уступила место безразличию, жалость сменилась нечеловеческим хладнокровием. Люди сами себя толкали в страшное колесо боя — и превратились в его частицу.

«Когда ты попадаешь в этот переплет, — говорит один из бойцов, — ты перестаешь думать о себе, о семье и друзьях. Справа и слева от тебя падают твои лучшие товарищи, а ты в отупении проходишь мимо. Ты не способен воспринять их смерть и осознать ее. Только после боя рассеется этот наркоз, и к тебе вернутся человеческие чувства. И тогда заново воскреснет перед тобой картина смерти твоих товарищей».

*

Продвижение в траншее шло в следующем порядке: автоматчики-«узисты» бежали вперед, расчищая автоматными очередями и гранатами дорогу в каменном проходе. Как только разряжался магазин, раздавался крик: «Магазин» в полном соответствии с боевым уставом («как записано в книжке»); тогда из-за спины вырывался вперед следующий автоматчик, поддерживая темп огня. «Мы продвигались по петлям траншеи постепенно, шаг за шагом, — рассказывает Нир. — Казалось, ей нет конца. Потом мы узнали, что прочесали триста погонных метров. На всем этом отрезке я был командиром головного отряда, и взводным, и автоматчиком, и просто рядовым».

Перед этим стало ясно, что ширина траншеи не позволит парашютистам обгонять друг друга. Поэтому последовал приказ: солдат, израсходовавший весь магазин или застрявший по любой причине в проходе, ложится на дно траншеи и служит живым мостиком для товарищей, пробегающих по нему вперед.

Через пять — десять метров от центральной траншеи ответвлялись боковые коридоры с бетонированными бункерами, расположенными попарно по сторонам'. В рукопашных схватках, завязавшихся возле входов в бункеры и внутри них, появились первые раненые. По траншее пронеслись их крики: «Фельдшера!» Пересохшие глотки ел пороховой дым.

Одним из раненых был Авраам Катан. Он громил из базуки бетонированные позиции, и тут в него выстрелили из-за спины. Оказалось, что пулю послал в него его собственный второй номер, который в потемках принял своего напарника за одного из легионеров, перебегавших между блиндажами. Катан закричал: «Перестань» — это оказалось для его товарища по орудию, по-видимому, слишком сложно, так как он смысла этого «перестань» не понял и продолжал жарить пулями.

Катан изо всех сил прижался спиной к стене траншеи и, когда огонь прекратился, начал себя ощупывать. Что-то тревожило его, но пока он не знал, ранен или нет («когда тебя ранят, — говорит Катан, — ты получаешь нечто вроде удара, но не знаешь, что с тобой, собственно говоря, случилось»). Ощупывая себя, он вымазал всю ладонь в крови, и подумал: «Один раз я спасся, но теперь мне конец». Однако, успокоившись, он понял, что и на этот раз ранение не из безнадежных. Он улегся в траншее, чтобы освободить проход, а парашютисты поневоле пробегали по нему.

Послышалось перешептывание: «Катан ранен, Катан ранен». Катан обиделся: будут по нему тут расхаживать, прежде чем он успел опорожнить хотя бы один магазин? Не выйдет! Он поднимется и будет продолжать драться. Пока он пытался встать на ноги, позади него появился новый взвод — на сей раз Иоава Цри Передние тоже приняли Катана за легионера и вскинули автоматы. Палец Иоава уже лежал на гашетке, когда Катан сообразил, что его опять по ошибке собираются расстрелять. Он снова прилип к стене траншеи и завопил: «Не стреляйте. Это Катан, я Катан, не стреляйте». На счастье Катана, несколько месяцев тому назад Цри спас его от гнева командира, и по такому случаю они свели знакомство: теперь Иоав узнал Катана по голосу и в момент, когда палец нажал на гашетку, успел мотнуть стволом, так что очередь ушла в сторону. В последнюю секунду он спас Катану жизнь.

Увы, после боя они не смогли поделиться пережитым в те мгновения. Иоаву суждено было погибнуть в считанных метрах от того места, где спасся Катан.

Взвод Иоава устремился вперед, шагая по Катану. «В чем дело? Почему я валяюсь здесь, как кретин? — спросил себя Катан. — Вставай, подъем! Ты на этой войне ничегошеньки еще не сделал». Он поднялся и попробовал потащить свою базуку. Локоть у него был раздроблен и болел все сильней. Поняв, что при таком локте, ему с базукой не справиться, он стал предлагать ее солдатам, прошедшим по нему. Желающих не нашлось, никто не хотел брать на себя обузу, которая еще больше осложнит и без того нелегкое продвижение. Тогда Катан сказал себе: «Быть кому-нибудь в тягость я и вовсе не собираюсь. Если они не возьмут базуку, уж я-то никак не брошу ее просто так. Оружие — это последнее, что я брошу». Он взвалил ее на свою израненную руку и потащился вперед, чтобы как-нибудь добраться до тех, кто штурмует впереди («раз мы уже здесь — сказал он себе, — постараемся быть, по крайней мере, в числе первых»). По дороге ему повстречался один из взводных, который увидел его пропитанный кровью рукав. «Немедленно перевяжи себя или пусть кто-нибудь это сделает», — приказал он Катану. «Есть», — отозвался тот, подумав при этом: «Как бы не так, устрою я тут перевязочную и остановлю все движение, как бы не так!»

Наш Катан уже миновал несколько позиций, когда одному из бойцов удалось его все-таки остановить и перевязать. Катан пошел дальше, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы не выронить базуку. Не раз приходилось ему ползти на четвереньках — иначе было не пробраться вперед. Когда приходил конец его терпению, он скрипел зубами и бормотал: «Будь что будет. А базуку не брошу». Так он шел и шел…

Позднее он встретил своего командира Додика. Додик кинулся обнимать Катана, хотя это совсем не было в его характере, а скорее наоборот. Додик терпеть не мог нежностей. «Слушай, Катан, — сказал он, — я слыхал от твоих парней, как ты тащил базуку. Тебе причитаются поцелуи. Тебе причитаются поцелуи, слышишь, парень».

В нескольких шагах от места сентиментальной встречи с Додиком Катан увидел мелкую траншею, откуда можно было выстрелить из базуки. Это как раз место для выстрела, подумал он. — Если не здесь, то где же? Силы оставляли его, рука болела нестерпимо. Как стрелять? Он сделал невозможное, и когда в конце концов ему удалось вынуть снаряд и зарядить базуку, оказалось, что алюминиевый ствол продырявлен пулями и стрелять из него нельзя.

«Напрасно столько сил угробил, тащил базуку, — проговорил он в отчаянии. — Напрасно…»

Рота Додика, продвигаясь в траншее, достигла подножия Гив’ат-Хатахмошет и залегла там в ходах сообщения западной стороны. Здесь установилась связь между командиром полка Иосефом и Додиком. Додик доложил, что рота выполнила задачу и овладела траншеями, ведущими к холму, и его западными подступами. «Ты готов продолжать и подняться на самый холм?» — спросил Иосеф. Додик ответил, что такая возможность есть. «Пока все шло легко, — сказал он. — Сумеем захватить холм сами».

Пока он вел переговоры с командиром роты, из траншей стали появляться раненые, и очень скоро картина окончательно переменилась: поле напоминало живодерню. Один из ротных фельдшеров бегал по траншеям под пулями и рвущимися гранатами. То и дело он спотыкался о согнутые приклады, разорванное и обуглившееся оружие. Рядом раздавались жуткие вопли и стоны. Фельдшер бежал на крики. К пересохшему от пыли и дыма горлу подкатывал ком, сердце бешено колотилось от всех этих несущихся со всех сторон воплей о помощи.

При первой нашей с ним встрече еще в начале пути он не тревожился за себя, — его беспокоила ответственность, возложенная на него. Он знал, что в этом бою многие падут, но что еще больше людей будет нуждаться в нем в самые трудные часы своей жизни — от него будет зависеть их судьба. Он считал, что у него слишком мало боевого опыта, и огромная, тяжкая ответственность угнетала его. Теперь он пытался доказать самому себе, что достоин оказанного ему доверия.

Он подбежал к солдату, безостановочно кричавшему «фельдшер, фельдшер». Оказалось, парня охватил припадок истерии, хотя ничего ему не угрожало. Фельдшер отвесил ему оплеуху и остановил нервный срыв. Перед тем как бежать дальше, он не забыл сказать ему несколько добрых слов. Через несколько шагов он наткнулся на тяжело раненного, исходившего страшным плачем: «Умираю… умираю…»

«Еще немного, и начнет светать, — сказал фельдшер. — За тобой придут и вынесут. Не бойся!» Он приласкал раненого, утешил его и побежал дальше, исполненный злобы, под пулями, продолжавшими полосовать по траншее. Упал на колени возле другого раненого, лежавшего в одиночестве, и ползком перетащил его в более безопасное место. Воздух снова завибрировал от пуль. Фельдшер помог раненому улечься поудобней. Тот захрипел, когда он попробовал его обследовать. Он расстегнул пропитанную кровью рубашку и отпрянул в ужасе. Под ней все было разворочено («Жуть! Жуть’»). Он принялся накладывать повязку за повязкой, усилившие боли раненого. Проклятые пули не переставали свистеть над головой.

«Я выберусь из этого живым? — спросил раненый. — Ты мне скажи, выберусь я из этого живым?»

Фельдшер кивнул в ответ и пополз на стоны третьего, лежащего в красной луже со смешанным выражением боли и удивления на сером лице. Казалось, все, чего он в жизни желал и не получил, — отныне не получит никогда, — запечатлелось в этом выражении. Фельдшер перевернул его и увидел обнаженные внутренности. Он ввел морфий, чтобы приглушить муки, а затем попытался как-то затомпонировать и перевязать брюшную полость.

Перед тем, как покинуть его, он посмотрел ему в лицо. Широко раскрытые, совершенно трезвые глаза. При полном сознании и явном понимании того, что его ожидает.

В течение всех этих часов боя фельдшер держался так, как он сам от себя никогда не ожидал, но теперь, когда рота собралась, чтобы идти на холм, его вдруг сломило. «Это случилось, — рассказывает он, — когда мне сообщили, что второй ротный фельдшер, Дидье Гутель, ранен в руку. Я отправился перевязать его. Держался он — честь и уважение. Затем хлынул поток других раненых. Их масса, а я один. Зрелище жуткое: истерзанные тела, один в сознании, другие нет, куда ни глянь — кровь. Я начал работать, как бешеный. Вводил морфий, глушил боли, отпаивал тех, кто без сознания, останавливал кровь — а были изрешеченные, как сито. Делал что мог, пока у самого вдруг не потемнело в глазах. Слабость страшная. Прислонился к стене траншеи, чувствую, накатывается на меня обморок, сейчас упаду. Чувствую, не в силах я больше видеть раненых и убитых (я не хирург, нет у меня привычки к такому — я всего лишь обыкновенный человек, да еще чувствительный). Кто-то закричал мне: «Ты тоже подцепил пулю?» Это вывело меня из транса. Я был совершенно сломлен и не думал, что оправлюсь. Но я знал, что я должен — должен во что бы то ни стало действовать, хотя и нс спасу этих людей и никто их не спасет».

Через некоторое время, когда ему полегчало, фельдшер по просьбе раненого чиркнул спичкой, и тот прикурил сигарету. При свете спички фельдшер увидел свои руки. «Я был как мясник, — говорит он, — весь в крови, но меня это больше не волновало. Я пришел в себя, внутри все словно заморозило. Теперь я работал как часы. Четко и хладнокровно обдумывал каждое движение».

*

Спустя несколько минут после того, как Додик согласился продолжать атаку и подняться с ротой на холм, он снова связался с командиром полка Иосе- фом: сообщил, что у него много раненых и не хватает боеприпасов. Поэтому он бы предпочел, чтобы атаковала рота Дади, как и было запланировано, и чтобы она завладела холмом Гив’ат-Хатахмошет.

Дади находился в то время в полосе прорыва и двинулся со своей ротой в сторону Полицейской школы. Незадолго до этого, поглядев на здание полиции, он сказал своему заместителю Эшколу, которому вскоре суждено было погибнуть: «У меня такое впечатление, что когда мы туда доберемся, мы не найдем там ни души. Все легионеры смотаются на Гив'ат-Хатахмо- шет». Теперь, когда он направлялся к зданию полиции по пути к Гив’ат-Хатахмошет, он не мог себе представить, насколько прозорлива его догадка. Здание полиции, которое считалось одним из самых крепких орешков в битве за Иерусалим, оказалось, благодаря превратностям войны, самой легкой добычей.

*

Здание полиции было атаковано людьми Габи сразу после того, как рота Додика ворвалась в траншеи и пошла вперед, в сторону холма. Танки, бившие в тот момент по тылу школы, разрушая стены, перенесли огонь на позиции холма. Солдаты Габи остановились у заграждений и бились с самыми упрямыми из оставшихся («ножницы, ножницы, скорей сюда ножницы, здесь тоже проволока, надо резать»).

Когда с последним заграждением было покончено, одно из отделений устремилось вперед к подъезду полиции и занялось взрывчаткой, чтобы взорвать вход. Пока готовили заряд, выяснилось, что в нем нет нужды: двери не на запоре. Тотчас ринулись в пустые коридоры и по комнатам, где после обстрела все было перевернуто вверх дном и в горах обломков нельзя было найти ни рук, ни ног, ни легионеров, которые выскакивали из своих нор и во все лопатки улепетывали по коридорам, израненные и деморализованные пережитым во время артобстрела. Первые из прорвавшихся и обративших в бегство легионеров гнались за ними с остервенением и энтузиазмом.

«Фонарь сюда!» — вскричал кто-то из задержавшихся на лестнице, которая вела на второй этаж. Поднявшись наверх, он различил снаружи последних легионеров, спасающихся через большую дверь в северном фасаде. Они бежали в сторону траншей и позиций Гив’ат-Хатахмошет.

Через несколько минут после захвата нашими войсками здания полиции оно вполне могло сойти за овеществленный лик самой войны. По коридорам пробегали солдаты, свистели пули, горели подожженные обстрелом боеприпасы и, взрываясь, разносили все на куски. Груды конторского оборудования высились вперемешку с брошенным вооружением. Тонны канцелярских бланков валялись среди обломков и снарядных гильз, придавая погруженному в сумрак помеще-нию сходство не то с кафкианским дворцом бюрократии, не то с кладбищем брошенного оружия.

Вскоре после вторжения Габи доложил командиру полка: «Полиция в наших руках».

Во время схватки в здании полиции Дади со своей ротой шагал в сторону опорного пункта Гив'ат-Хатах- мошет. Издали он видел легионеров, бегущих в панике из полиции к укреплениям холма. Не получив достаточно данных от разведки, он не знал, навстречу чему идет. Он принимал во внимание, что район холма будет самым трудным на всем его полковом участке, однако допускал возможность, что легионеры отступят и дальше, оставив его полку пустой укрепленный холм. Тем не менее, приготовился и к самому неблагоприятному варианту.

Короткое шоссе, связывающее здание полиции с Гив’ат-Хатахмошет, привело роту Дади к трем коричневым домам мандатного времени — очевидно, военным учреждениям и офицерским квартирам, — которые отделяли диагональной линией шоссе, ведущее дальше в квартал Шейх-Джарах, от склона Гив’ат-Хатахмошет. Дома эти были пусты, а находившиеся в них легионеры, обращенные в бегство одной из штурмовых групп, отступили в тыл, на Гив’ат-Хатахмошет. Они оставили позади себя хаос и разрушение.

Дади построил три своих взвода для прорыва на холм. Одному было поручено закрепиться в уже знакомых нам трех домах и выжидать. Второй взвод (к которому Дади присоединился сам) получил приказ атаковать холм с восточного направления и продвигаться к его центру по восточной кольцевой траншее. Третий должен был штурмовать холм с запада и овладеть им, двигаясь по западной кольцевой траншее. (Позднее выяснилось, что пути продвижения диктуются самим ходом упорного боя, и от предварительных наметок не осталось и следа).

Иорам шел впереди взвода. Весь вид его говорил о том, что он идет на выполнение боевой задачи спокойно и хладнокровно. По дороге он крикнул солдатам, чтоб захватили базуку раненого и двигались в сторону траншеи, ведущей к холму напрямик. Атака на эту траншею тотчас наткнулась на стену огня. Дробно и безостановочно застучали пулеметы, укрытые в амбразурах фасада холма, посылая плети пуль, которые стегали воздух, взрыхляли землю и поражали каждого, кто попадался на пути.

Прежде чем достичь холма, Иорам очутился на развилке, откуда поворачивала налево, к западному склону холма, мелкая траншея.

*

Солдаты бежали вперед по траншее, когда вдруг послышалось завывание приближающейся мины, с исполинской силой сверлящей воздух над головами. Ударило. Грохот разрыва, стена пыли и дыма. Связного командира взвода швырнуло на дно траншеи, очухавшись, он побежал назад с криком: «Фельдшер, фельдшер, меня ранило, фельдшер!»

До взрыва перед связным стоял какой-то солдат. Мина накрыла его прямым попаданием и стерла, будто его и не было. «Своей гибелью он спас всех ребят вокруг, — говорит один из бойцов. — Это был самый большой здоровяк во всей бригаде — наши мешки- мундиры ему одному только и были впору. Мина попала в него, и его большое, могучее туловище самортизировало и поглотило разрыв. Удар был настолько сокрушительным, что никто не заметил его исчезновения. Только одного из стоящих за ним ребят залепило кровью и клочками мяса. Позже мы нашли его отор-ванную ногу и обгоревший опозновательный брелок».

Взвод Иорама продолжал движение, пока не оказался в непосредственной близости от центра холма. Командир полка Дади связался с ним и запросил: «Где ты находишься?» Иорам даже в эти трудные часы не утратил чувства юмора: «Я нахожусь уже внутри цели. Иа одной линии с… луной».

Дади продолжал допытываться: «Что ты делаешь на…цели?»

Иорам: «Что значит, что я делаю на цели?! (взрыв хохота). — Я беру ее!»

Взвод Иорама пошел в атаку на обе казармы в центре холма и забросал их гранатами и реактивными гранатами из базук.

Напрасный труд, поскольку в казармах никого не было (легионеры тем временем закрепились в десятках окружающих блиндажей). Интересно, что койки внутри помещения были заправлены, по словам одного из солдат, «ну точно для утренней поверки».

К этому времени во взводе Иорама осталось лишь восемь человек, к тому же по ним велся огонь из бетонированных блиндажей, опоясывавших кольцом плоскую вершину холма. Один из восьми оставшихся, Яки, стрелял из ручного пулемета, когда внезапно ремень на оружии развязался. «Я попал в один из тех маленьких цейтнотов на войне, — рассказывает он, — когда под огнем ты должен привести в порядок снаряжение, потому что не сделай ты этого, ты пропал. Я опустился на колено посредине холма, где я был как на ладони у иорданцев, и стал продевать ремень в пряжку. Мелочь, для которой надо иметь терпение и не годятся дрожащие руки в момент, когда вокруг шипят пули, превратилась для меня в экзамен на самообладание». Ему удалось продеть и закрепить ремень, затем пробежать за казармы. На него в полный рост несся солдат в плоской, как тарелка, каске (этой приметой отличается легионер от израильского со^^д^^^^а Яки молниеносно выстрелил. За врагом повыскакивали новые «тарелки», и всех их, одного за другим, скосили выстрелы находившихся в этом районе парашютистов.

Тем временем Иорам от казарм в центре продвинулся в траншею, которая проходит поверх подземного блиндажа-склада боеприпасов и соединяется с кольцевым ходом сообщения, огибающим в этом месте холм с его северной стороны. Иорам стоял в полный рост без каски напротив позиции безоткатной пушки на северо-восточном конце холма. На позиции было четыре легионера. Они открыли по Иораму огонь. Ему раздробило всю руку. Еще одна пуля попала в грудь. Находившийся позади Яки, увидев, как он, раненный, падает, сжался от волнения. Сам Иорам, как обычно, не волновался. Он давал указания, как усадить его и перевязать, как остановить кровь и закрыть оба отверстия на груди и спине, оставленные пробившей его навылет нулей. Однако все попытки сделать перевязку закончились неудачей: невозможно было остановить кровь, вытекающую из длинной, слишком длинной раны. Кровь плыла и плыла, пока тело Иорама не обмякло безжизненно…

Яки перебежал вперед и спустился в кольцевую траншею. Он побежал по ней и, на миг оглянувшись, вдруг обнаружил, что он совершенно один. Это внезапное одиночество в траншее его напугало, но он овладел собой и решил продвигаться дальше — будь что будет. Он прошел вперед по извилинам траншеи и благополучно миновал их. Позади появился солдат из роты бо-евой подготовки — Цвика — и с ним пулеметчики. Спереди маячила подозрительная каска. Никому не хотелось открывать по ней огонь — опасались, что это, быть может, кто-нибудь из другой группы, поднявшейся к кольцевой траншее с запада и двигающейся навстречу («мы все время боялись, что из-за недоразумения перестреляем друг друга»). Край каски пошевелился. Яки повернулся к Цвике — не стреляй, мол. Как вдруг — трах! — свирепая очередь, а за ней граната, — разрыв, осколки, огонь. Яки оглох. Тупой звон наполнил уши. Точно железной перчаткой мазнула по лицу взрывная волна. Вот оно, я ранен, подумал Яки. Лицо залило кровью, его самого отбросило назад. Он успел вовремя подняться, выстрелить в бросившего гранату и мимо него уйти вперед. Он вышел к траншейной развилке, досматривавшейся с трех направлений, — на каждом из трех в любую секунду мог кто-нибудь появиться и прикончить его. Он пошел дальше один, пока еще не зная, что приближается к Большому блиндажу, разгрому которого через непродолжительное время предстояло стать венцом боя за овладение Гив'ат-Хагахмошет.

*

В то время как взвод Иорама двигался к Гив'ат-Ха- гахмошет, чтобы прорваться лобовым ударом, Дади готовил часть своей роты к движению в сторону кольцевой траншеи в восточной части холма.

Дади отправился в путь, когда бойцы Иорама уже находились в центре холма возле казарм. Во главе строя шагал Миллер. Он шел в сторону большого каменного дома, стоявшего к востоку от холма. Это была вилла достопочтенного иерусалимского судьи, увенчанная внушительной телевизионной антенной (солдаты тотчас прозвали ее Телевизионный дом). Дом этот с самого начала казался подозрительным — в его верхних окнах не переставая поблескивали вспышки стреляющих пулеметов и снайперских винтовок.

Продвижение здесь на первом этаже оказалось легким и быстрым. Сверху понеслись звуки выстрелов и разрывов — свидетельство присутствия там людей Иорама, которые действительно овладели центром холма. Ощущение было такое, что все идет как по маслу, и судьба боя за холм вот-вот будет решена. Миллер с солдатами были настолько уверены в успехе, что не нашли нужным использовать укрытие кольцевой траншеи: они шли поверху, пока не вмешался командир роты Дади, приказав найти траншею и дальше двигаться по ней. Пошли дальше, швыряя гранаты направо и налево. Пока все напоминало боевое учение.

И вдруг подле Телевизионного дома на них обрушился удар убийственной силы.

Кто-то вскричал: «Граната!» — и весь ряд словно пришпилило этим криком к стене траншеи. Время остановилось. Тот, кто успел броситься на дно, ткнул голову в мягкий песок, будто помогая земле проглотить себя. Под аккомпанемент могучего грохота брызнул град осколков. «Вперед!» — подстегнул ошеломленных людей командир. Поверх голов сплошным настилом выстелился пулеметный огонь.

Гранаты рвались одна за другой, превратив траншею в кипящий кратер. «Вот оно, вот оно, — проговорил кто-то. — Они летят на нас и…»

Первым был ранен в руку кто-то из передних. К нему подбежал фельдшер, на бегу был ранен и упал рядом. Другому пуля попала в глаз, оставив кровавую дыру. Солдат издал нечеловеческий вопль и рухнул на труп одного из иорданцев. Кровь, хлеставшая из глазницы, стекала на труп. Вскоре сердце его перестало биться.

Кто-то заорал: «Фельдшера!», и Ури — единственный оставшийся на месте фельдшер — кидался от раненого к раненому. Осколки и пулеметный огонь продолжали косить людей. «У нас были раненые и убитые почти по всей длине траншеи, — говорит командир роты Дади, — и мы понимали, что теперь огонь обрушится на нас со всех сторон. Мы находились над подземным командным блиндажом, вырубленным в скале, глубоко под нами. Легионеры могли собрать в этот гигантский блиндаж сотни людей, подземные ходы связывали его еще с двумя блиндажами, битком набитыми запасами амуниции. Мы же, напротив, были совершенно незащи- щены, и боеприпасы наши быстро таяли».

*

По мере продвижения вперед по траншее Дади пришлось убедиться, что первый смертоубийственный удар был не более чем увертюра. То, что последовало за ним, было куда более серьезным. Один из солдат побежал вперед и был подстрелен на месте. Кто-то из взводных офицеров поспешил к нему, чтобы перевязать, и в этот момент упала граната. Офицер распла-стался на телах двух убитых иорданцев, но уже при падении был застигнут взрывом. Его ранило в ногу и руки. Он попытался отползти назад, но обнаружил, что конечности парализовало и он не может пошевелиться.

Той же гранатой жестоко ранило еще одного — солдата, находившегося в момент взрыва в нескольких метрах впереди парализованного офицера. Он закри- шл: «Я ранен, фельдшера!» Фельдшер — Ури Лейбович — побежал оказывать ему помощь. Он разорвал на нем запятнанную кровью рубашку и увидел раны. В ту же минуту появилась и начала снижаться новая граната. Теснившиеся позади закричали: «Осторожно, сейчас взорвется», — и отпрянули. Граната влетела в траншею, гулко стукнувшись в нескольких шагах от раненого и фельдшера. Она взорвалась, сотрясая отравленный дымом и пылью воздух. Оба раненых и фельдшер, не прекративший перевязки даже перед лицом смерти, лежали на дне траншеи бездыханными.

Командиры гибли один за другим, а бой продолжался с той же силой. Уцелевшие вели яростную перестрелку и отвечали гранатами на гранаты. Когда кончились боеприпасы, в ход пошло все, что можно было найти возле раненых и убитых, валявшихся по всей длине траншеи. Когда истощился и этот запас, начали собирать карабины мертвых легионеров. Град кипящего свинца сыпался не переставая, под стоны раненых, которых становилось все больше и больше. Они лежали, съежившись, и дожидались, когда их вынесут.

Дади пересчитал 'своих и обнаружил, что большинство лежит на дне траншеи, а с ним осталось всего-навсего четыре парашютиста.

Прервалась связь с другими взводами, атаковавшими вслед за Иорамом центр холма. Боеприпасы почти иссякли. Положение становилось отчаянным.

Дади решил связаться с Додиком, рота которого находилась на западных подступах к холму в качестве его, Дади, резерва. Он попросил Додика немедленно подняться со своими людьми на холм и оказать ему помощь. «У меня почти не осталось людей и нет боеприпасов», — сказал он.

Именно в это время прибыло подразделение, закончившее относительно легкую работу внутри здания полиции. Солдаты этого подкрепления появились в кольцевой траншее, которую перед ними прошел Дади. Они миновали раненых, убитых и уцелевших и ушли вперед. Никто еще не знал, что предстоит остановиться около Большого блиндажа — бетонированного чудовища, преграждавшего путь каждому, кто к нему приближался. лпп

*

В то время, как Додик, приняв от Дади сигнал СОС, решил разделить свои силы, дабы взять холм Гив’ат- Хатахмошет в клещи, гтакующие оказались перед новой проблемой, сулящей не менее гибельные последствия, чем предыдущие.

Первые признаки зари обозначились на небосводе в 3.32, и бойцы понимали, что как только наступит рассвет они окажутся как на ладони перед глазами легионеров, засевших по блиндажам и контролирующих всю местность. Ситуация, которая удвоит потери.

«Я поглядывал на часы, — говорит фельдшер Игал, — зная, что с каждой минутой приближается восход солнца, а с ним — приближается и беда. Каждый раз, когда я смотрел на часы, у меня екало сердце».

Солнце взошло над горизонтом в 4.34. «Оно взошло очень рано, слишком рано, — говорит один из бойцов. — Я видел, как ранило ребят и как их убивало». Один из них, по имени Магарил, поднял голову, сказал Додику: «Гляди, вон оттуда стреляют». «Вон оттуда» выстрелили ему в голову и убили.

При свете солнца с беспощадной ясностью выявилась высокая степень потерь, понесенных ротами. «Когда я поглядел вокруг, у меня потемнело в глазах: попросту не осталось людей», — говорит Цуриэль.

Бойцам Дади ничего другого не оставалось, как примириться с фактом, что одновременно с рассветом они превратились в удобную мишень не только для десятков блиндажей, дотов и позиций, рассыпанных по всем доминирующим местам холма, но и для снайперов на Гив’ат-Хамивтар. Насколько точен был их огонь, это выяснилось позднее, когда оказалось, что все раненые и убитые после рассвета ранены и убиты выстрелами в голову и грудь, в то время как большинство ночных жертв имело ранения в нижние конечности.

*

Призыв о помощи, который Дади адресовал Додику, был принят и рацией Нира. «Я старался все время слушать связь, — говорит Нир. — Я боялся, что не буду в курсе дел, если придется в случае гибели Додика взять на себя команду». А Додик в это время как раз обратился к Ниру: «Дади потерял много людей и связь с остальными взводами. Мы тотчас отправляемся к нему на подмогу». Нир ответил, что у него из рук вон плохо с боеприпасами, и Додик поэтому решил впереди поставить взвод Иоава Цори, находившийся до сих пор в арьергарде, а остальных разделить на две части. Одну часть роты Додик собирался повести вперед на восточную сторону холма, где пролили свою кровь солдаты Дади. Второй части, остановившейся, как мы помним, на западных подступах к холму, предстояло под командованием Нира начать продвижение к западной кольцевой траншее с последующим захватом западной стороны холма.

Додик, собрав половину своей роты, присоединил к ней всех оставшихся в ходе боя от своих подразделений. В числе последних был и Авраам Катан. По пути на восточный склон отряд вышел к траншее, которую перед тем миновал Норам — траншее, ведущей на север в самое сердце опорного пункта.

Отряд продвинулся почти до конца траншеи, то есть до самого холма, отвечая на огонь с верха холма. Вдруг оттуда донесся крик: «Не стреляйте, не стреляйте!» Оказалось, возникла опасность перестрелки с людьми Дади. Додик приказал ненадолго прекратить огонь и бросился наверх. Чудом увернувшись от пуль подстерегавшего его с пистолетом легионера, он очутился подле казарм в центре холма. На всем пути лежали раненые и убитые солдаты Дади. Нашелся и сам Дади — мрачный и подавленный разгромом отряда. Додик подошел к нему: «Держись. Будем продолжать вместе». Тем временем парашютисты Додика пересекли половину холма, которая уже вся была нашей, обогнули казармы и устремились в тыл. Там перед ними вырос Большой блиндаж, доминировавший над всем северо-западом холма.

Кто-то рядом с блиндажом прокричал: «Осторожно, осторожно, здесь позиция!»

Катан нырнул в облако пыли, колыхавшееся вокруг блиндажа. Перед ним лежали распластанные тела его трех товарищей по роте. Он зубами выдернул из гранаты предохранительную чеку («раненная рука уже не работалл»), в то время как в голове пронеслось: «Раз трое уже убиты, пришел черед мне, четвертому. Ничего страшного. Кто-то должен это сделать». (Сегодня он удивляется: «Не знаю, откуда у меня хватило дух» что-то сделать после то^о, что я там увидел»).

Внезапно навстречу ему выскочил легионер и метнул ему под ноги гранату. Катан понял, что судьбу его теперь решит доля секунды. Он отпрянул и упал. «Жду, когда же мне придет конец, — говорит он, — а конец не приходит». Обе гранаты взорвались почти одновременно. В дыму, в огне, в пороховой гари, окутавших его, он не понимал, что с ним. Помчался назад, в траншею, где залегли его товарищи, и свалился внутрь. Начал себя ощупывать. Нигде ни одной раны. Только зад весь нашпигован занозами гранатных осколков. «В четвертый раз спасаешься, Катан», — сказал он сам себе.

«Что тут сработало, — размышлял он впоследствии, — так это здоровый инстинкт. Он меня спасал в продолжение всего боя. Это точно. Если бы я долго рассуждал, тогда кто знает, остался бы живым или нет. Там все решили буквально секунды».

Схватка за эту позицию продолжалась, и вокруг нее, кроме Катана, собрались почти все парашютисты Додика. Они забросали ее гранатами, одолели и спустились в кольцевую траншею. Под ними в укромном месте склона и располагался тот самый Большой бункер.

Покончив с трудной позицией, Додик решил, что бой за холм закончен, и ему следует его покинуть и присоединиться к командиру полка Иосефу, который в это время продвигался вглубь иорданского Иерусалима и успешно выполнял конечную боевую задачу своего полка: овладеть кварталом Шейх-Джарах и проложить путь к горе Скопус. Додик не мог знать, что одновременно с его уходом с холма разгорится упорный бой за Большой блиндаж. Он также не знал, что в эту минуту его заместитель Нир находится на расстоянии считанных метров от Большого блиндажа, в ведущей к нему траншее, и участвует в кровопролитной схватке.

Как Нир оказался поблизости от Большого блиндажа — рассказ особый.

*

В то время, как Додик вместе со взводом своей роты собирался атаковать восточную сторону холма, другой взвод, под командованием Нира, начал штурм с западной стороны холма. Как упоминалось, между двумя отрядами находился взвод Иоава Цори, первым устремившийся вперед и пока еще не достигший конца той мелкой траншеи, что у подножия холма. Напротив высилась каменная насыпь-терраса, замаскированные блиндажи и огневые точки которой не так давно уничтожили отважные солдаты из отделения Малмуди.

Добравшись до мелкой траншеи, Иоав обнаружил, что у него осталось всего семь солдат. Остальных бойцов взвода не оказалось. Позже выяснилось, что они отстали от наступающих уже в самом начале, когда в их рядах разорвалась противотанковая граната, поразившая одного из солдат и ранившая двух командиров отделений. Это привело к остановке.

Иоав поднялся в атаку, и блиндажи, укрытые в насыпи, встретили его бешеным огнем. Атака захлебнулась. «Я наткнулся на сильное сопротивление и не в состоянии продвинуться!» — закричал Иоав Додику, двигавшемуся уже к центру холма. — Левые блиндажи у насыпи не дают пошевелиться». Додик отдал распоряжение продвигаться во что бы то ни стало. Иоав предпринял новую попытку и, после того как снова был встречен неистовым огнем, начавшим косить солдат, решил оставаться со своим взводом на месте, пока огонь не ослабеет и не появится возможность пойти вперед. Он понимал, что продвижение под таким огнем равносильно самоубийству.

Нир оставался позади, целиком сосредоточившись на радиопереговорах. Он слышал обмен мнениями между Иоавом и Додиком и тотчас радировал последнему: «Додик, я бегу на помощь Иоаву».

Он соскочил в мелкую траншею и, двигаясь зигзагами, начал преодолевать простреливаемое пространство. Добравшись до сосен, которые росли между траншеей и каменной насыпью, он увидел Иоава, быстро бегущего назад в нарушение отданного ему приказа атаковать. «Куда ты бежишь?» — возмутился Нир. «Привести людей моего взвода, — отвечал Иоав. — У меня осталось только семь человек». — «Пошлешь за ними связного», — скомандовал Нир и остановил отступление остальных солдат взвода, сбитых с толку и растерянных. «Стрелять по блиндажам! — закричал он. — Никто не отступит!» Пулеметы безостановочно изрыгали огонь из высоко расположенных укрытий, держа вогнутый под ними склон под абсолютным контролем. Люди Иоава прижались к земле, прячась в складках рельефа. Тем временем на западе у подножья холма появились десятки легионеров. Они вышли из западных траншей и блиндажей и предпринимали теперь обходной маневр, намереваясь ударить по взводу Нира с тыла. Нир вернулся к взводу и оказался вынужденным, точь в точь как Иоав, остановить своих солдат и оставаться на месте. «Нафтали, — приказал он одному из бойцов — беги назад и обеспечивай тылы траншеи. Заметишь там подозрительное движение, тотчас же мне доложишь». Одновременно он приказал пулеметчику Цуриэлю открыть огонь по блиндажу, укрытому в каменной насыпи, возвышающейся над приникшими к земле людьми Иоава. «Диалог огня» между Цуриэлем и иорданским пулеметчиком развивался следующим образом: «Он вскакивал, выпускал в меня очередь и прятался, — говорит рыжий Цуриэль. — Тогда вскакивал я, стрелял в него и прятался сам. Он падал и вставал, я падал и вставал. Так это продолжалось несколько минут, пока я не всадил в него пулю, и он исчез».

Во время этой операции «всаживания» Цуриэль стрелял стоя, не скрываясь, на виду у снайперов, которые со всех сторон вели по нему огонь («Творец вселенной — защита наша»).

«Уже когда я дрался в первой траншее, — говорит Цуриэль, — я знал, что здесь, быть может, и укокошат нас всех, но только не остановят. Ничто в мире не могло нас в то утро остановить. Люди переступали через своих лучших товарищей и бежали вперед, вперед, не глядя по сторонам».

В нескольких шагах от Цуриэля поднялся Иоав и стремительными перебежками двинулся к каменной стене, расположенной параллельно центральному шоссе, ведущему на холм. Он надеялся найти по ту сторону стены пропавших солдат своего взвода. На подходе к стене сопровождавшие его пулеметные очереди превратились в ураганный огонь. Иоав застыл на месте, не имея возможности поднять голову и увидеть, что вокруг него происходит.

На западном фланге раздался крик Нира: «Иоав, собери людей и иди ко мне. Иоав, ко мне!» Но Иоав не мог пошевелиться. Сосредоточенный на нем огонь тяжелого пулемета пригвоздил его к месту. Нир продолжал его звать, но эти крики не возымели никакого действия. Тогда он собрал своих солдат в западной траншее, с тем чтобы двинуться дальше. «Еще немного, и у нас кончатся боеприпасы, — размышлял он. — Что же тогда от нас останется? Горсть подавленных людей без гранат и при пустых магазинах. Еще раз надо попытаться установить связь с Додиком. Что с ним стряслось? — уже полчаса от него ни слуху ни духу. И теперь опять никакого ответа. Жив ли он вообще? Может быть, уже убит? А может быть, движется по кольцевой траншее навстречу нам и мы с ним ведем перестрелку?» Нира продолжали грызть сомнения, пока он вдруг не услыхал шум танков, донесшийся с шоссе, которое ведет на холм к Гив’ат-Хатахмошет (это были танки, посланные заместителем командира полка с заданием подавить на холме наиболее упорные очаги сопротивления). «Посмотри, «шерманы» ли это с белой полосой или «паттоны», — крикнул Нир одному из солдат. Он не был уверен, что это за танки — из-раильские или иорданские. «Приготовиться к отражению танковой атаки!» — скомандовал он.

Поблизости от громыхающих танков по-прежнему находился Иоав, как и прежде, под ураганным пулеметным огнем. Он собрал горсточку оставшихся у него людей и готовился рассредоточить их для атаки на насыпь с блиндажами, которые не так давно обратили его в бегство. Впереди маячили окровавленные тела четырех солдат Малмуди, павших около получаса назад от огня тех же блиндажей. Вид этих тел не сулил ничего хорошего.

Иоав поднял людей из траншеи и повел в атаку. И снова их окатило таким огнем, что всякое продвижение вперед стало невозможным. Положение было отчаянным и совершенно безвыходным.

Внезапно Иоав, повернувшись спиной к рокочущему пулемету и не пригибаясь, побежал во все лопатки на юг. Он, по-видимому, считал, что из блиндажей перестреляют всех оставшихся с ним, и в последнюю минуту решил позвать на помощь один из приближающихся танков, который мог бы несколькими снарядами разделаться с врагом. Иоав, разумеется, был немедленно засечен. Застучала очередь, которая его чуть было не уложила. Он мигом нагнулся и так, низко согнувшись, побежал назад. Теперь он окончательно убедился, что уйти от фронтальной атаки не удастся. Он поднялся первым, закричал, увлекая за собой людей: «На штурм! Вперед! За мной! Не бояться!» — и побежал. Солдаты последовали за ним, растянувшись в шеренгу, ловя любую возможность укрыться за стволами сосен — единственное, что на короткие моменты спасало сейчас от убийственного огня. Атака снова захлебнулась. Добежав до следующей траншейки, солдаты попадали в нее.

«Есть у кого-нибудь граната?» — закричал Иоав. Получив гранату, он метнул ее, целя в крайний блиндаж, пулеметы которого простреливали все пространство перед траншейкой и делали невозможным дальнейшее продвижение. Граната попала в цель, взорвалась и вышвырнула наружу несколько стальных касок. В шуме стрельбы потонули зазвучавшие в блиндаже хрип и стоны.

Благодаря мужественной атаке Иоава были подавлены оба блиндажа и покончено, наконец, с укреплением в насыпи, потребовавшем столько жертв. Теперь оставалось двинуться по траншее на запад и достигнуть разветвления, где начиналась западная кольцевая траншея.

Иоаву, однако, не суждено было туда прийти. На пути он наткнулся на мощный, высокий блиндаж и снова попал под сильный и точный огонь. Он обвел глазами своих людей. Одни ранены, другие под градом пуль бегут согнувшись в поисках хоть какого-нибудь укрытия. Иоав понимал, что идти дальше под таким огнем — невозможно. Но он сознавал также, что еще раз повернуться спиной ему никак нельзя — парашютисты не отступают, о чем недавно ему уже пришлось вспомнить, когда он перед угрозой верной смерти отступил на несколько шагов.

Что было с Иоавом в последующие минуты и о чем он думал, не узнает уже никто. Может быть, он хотел своим подвигом стереть воспоминание о недавней слабости; или хотел доказать себе и другим, что достоин неписаных законов мужества, исповедуемых братством парашютистов. Так или иначе, он повел остатки своего взвода в новую атаку. Вперед любой ценой. Остановись он и на этот раз — как жить после этого!..

Он встал, поднялся на борт траншеи, служившей ему укрытием, и впереди остальных пошел на блиндаж. Пуля поймала его на бегу. Смертельная рана в грудь.

Сидевшие в окопах увидели, как он, словно споткнувшись, дернулся всем телом и упал наземь. Он охнул и издал тонкий протяжный крик. В секунды, оставшиеся до смерти, он успел взорвать цветную гранату, сигналя своим товарищам, что ранен. По-видимому, это было уже бессознательное инстинктивное движение.

«Мы смотрели, как он погибает рядом, и не могли даже подойти к нему и помочь, — говорит Авраам Эдут, — Все пространство было по-прежнему накрыто огнем. Нельзя было двинуться с места».

*

Рядом с местом, где погиб Иоав, находился Нафтали, посланный, как мы помним, Ниром в закуток одной из ближайших траншей, чтобы огнем из пулеметов пресекать попытки легионеров зайти парашютистам в тыл из кольцевой траншеи. Нафтали выбрал себе позицию чуть западнее и вел оттуда перестрелку то с одним, то с другим раненым легионером, которые прикидывались мертвыми и окапывались на низах траншеи. Так он дрался в одиночку, как вдруг увидел, что Иоав падает. «Он был в течение многих лет моим взводным, — говорит Нафтали, — и я его хорошо знал. Когда я увидал, как он падает мертвый, я больше не мог оставаться на месте: свихнусь, если тотчас что-нибудь не предприму. Кинулся с пулеметом наперевес в сторону блиндажа, откуда убили Иоава, и, когда начал стрелять, вижу, кончаются у меня патроны. Успел нырнуть в траншею, согнулся — меняю магазин. Вдруг толчок в спину. Оглядываюсь, думаю, кто-то из ребят по плечу хлопнул. Никого нет. Метрах в пяти от меня наш солдат — як нему: «На спине у меня что-нибудь вид-но?» Говорит: «В ранце дырка, и большая». Снял ранец, пополз к траншее. Понял, стряслось со мной что- то, а что именно, еще не догадываюсь. Забрал свое оружие — и к Ниру».

Нир увидел у Нафтали большую открытую рану и начал звать фельдшера. Но кровь лилась так обильно, что Ниру ничего другого не оставалось, как воспользоваться самым примитивным способом — засунуть в рану палец, пытаясь остановить кровь. Снова раздался крик: «Фельдшера!»

Фельдшер Игал, прошедший вплотную за атакующими всю дорогу по открытому склону, перевязывал людей Иоава, сраженных вражеским пулеметным огнем. Один из парашютистов, глядя, как он перебегает от раненого к раненому, как, лежа под беспрерывным градом пуль, накладывает повязки, восхищенно прошептал товарищу: «Глянь, вот это человек. Какое мужество!» Игал продолжал перевязывать под шквальным огнем, пока не появился ротный старшина и не заставил его лечь на землю: «Игал, права не имеешь подвергать себя такой опасности! — закричал он. — Ты единственный оставшийся у нас фельдшер». («Обошлось, — рассказывал Игал впоследствии, — пули меня не нащупали — я тощий»).

Игал бежал вперед, пока не добрался до траншеи, по которой продвигались солдаты Нира. По дороге ему попался один из взводных сержантов, паренек по имени Илан Арлем, лежавший на дне траншеи с распоротой ногой. «Будь они прокляты! — цедил он сквозь стиснутые зубы. — Они, гады, еще заплатят за мою ногу. Она им дорого обойдется». Игал опустился возле него на колени, чтобы наложить лубок, и обнаружил, что запасы его кончились. В соседнем блиндаже он нашел сломанное ружье. Оторвав от цевья ремень, вернулся к сержанту и с его помощью устроил ногу в импровизированном лубке. Затем, зарядив свой «узи», сказал на прощание Илану: «Жди спокойно еще немножко. Мы придем за тобой и вынесем».

Тем временем голос Нира продолжал звать фельдшера. Игал побежал вперед, пока не очутился перед Ниром, который все так же затыкал пальцем рану Нафтали. «Все в порядке, я беру его, — проговорил Игал. — Беги вперед». Между тем остатки взводов Иоава и Нира соединились. Вдруг траншею потряс сильный взрыв. Камни облицовки поколебались, в воздух взметнулся песок. Нир понял, что если он хочет уберечь людей от следующих разрывов, то должен немедленно уходить с этого места, где уже полегло так много солдат его роты. Он собрал людей и приказал тотчас отправляться на запад по траншее, опоясывающей холм Гив’ат-Хатахмошет.

*

Парашютисты Нира продвигались по западной траншее, переступая через трупы иорданцев — жертв артиллерийской подготовки и гранат, которыми безостановочно забрасывались блиндажи. Между павшими укрывались и притворившиеся мертвыми, поджидавшие наступающих парашютистов, чтобы заставить противника дорогой ценой заплатить за свою жизнь. Иорданцы встречали медленно продвигающихся солдат Нира гранатами. Путь перекрывался пулеметными очередями огневых точек на подъеме холма. Нир приказал двум пулеметчикам — Эйтану и Цуриэлю — перенести огонь из траншеи на эти цели.

Теперь каждый шаг стоил огромных усилий. Через каждые три метра — очередной, битком набитый легионерами блиндаж, соответственно и плотность огня, и расход гранат. Чем дальше, тем сильней становилось сопротивление, и продвигавшиеся, прокладывая дорогу по трупам, сами были на грани полного физического и нервного истощения.

Кровавый гнет боя и нечеловеческая усталость достигли критической точки. В самую последнюю минуту, казалось, за шаг до успеха все начинает рушиться и разваливаться. Огонь и рвущиеся под ногами гранаты довели это ощущение бессилия до. предела. В это тяжкое мгновение неожиданно сделал рывок Эйтан Наве, рослый, крепкого крестьянского сложения светловолосый красавец.

— Старайся незаметно двигаться поверху, — приказал Нир Эйтану. — Все, что увидишь, уничтожай.

Ни секунды не колеблясь, Эйтан выбрался из траншеи наверх, под огонь, теперь направленный со всех сторон на него, и быстро побежал вперед. Он опередил товарищей, шагавших внизу, в глубокой траншее. В него теперь били все стволы. Они строчили без устали, однако Эйтан, словно это его не касалось, продолжал свой сумасшедший бег.

«У меня было такое впечатление, — говорит Нир, — будто справа от меня стреляет тяжелый пулемет. Просто невероятная плотность огня, и такой же темп замены магазинов. В этот самый момент я вспомнил, что еще в дни состояния готовности Эйтан не давал мне покоя, требуя обеспечить всем необходимым для чистки пулемета снаряжением. «Иначе, — говорил он мне, — пулемет не будет работать». Когда я ему раздобыл все, что надо, я спросил: «Будет работать, Эйтан?» Он поднял большой палец: «И как еще!» Вспомнил я еще, что тогда все отправились в «Шекем»[15], а он не пошел — остался чистить свое оружие. Потом я видел, как он запасается огромным количеством патронов».

Эйтан по-прежнему бежал над траншеей, на ходу стреляя длинными и точными очередями. Они косили и тех, кто находился вне траншеи, и тех, кто засел внутри, на ее поворотах и извилинах, и в десятках блиндажей по ее бокам. «Я добирался до входа в блиндаж и находил там десятки убитых легионеров, рассказывает Нир. — Сначала я не мог сообразить, кто их уложил. Так мы преодолели около тридцати метров. Эйтан прикрывал нас сверху, а мы прочесывали блиндажи изнутри».

Так продолжалось, пока «эскорт» пулеметного огня, сопровождавший его бег вдоль изгибов траншеи, не настиг Эйтана. Он был убит наповал пулей в голову и упал на бровку траншеи, над головами товарищей, которым мужество его самоотверженного сердца проложило путь.

Спустя несколько часов, когда было завершено покорение Гив’ат-Хатахмошет, в блиндажах, на пути, пройденном Эйтаном, насчитали около тридцати мертвых легионеров. «Только тогда мы по-настоящему осознали, — говорит Нир, — от какого количества смертей он нас спас».

Огонь со склонов холма после гибели Эйтана не прекратился, и Нир был вынужден приказать своему второму пулеметчику Цуриэлю выйти вместо Эйтана, чтобы прикрывать продвижение. Цуриэлем овладело чувство человека, которому предстоит поставить на кон собственную жизнь. Еще сильней заныли мышцы, сведенные от необходимости передвигаться все время согнувшись (пулемет и ранец с боеприпасами были слишком тяжелы даже для такого силача, как он). Он вылез на бровку траншеи, растянулся на земле и принялся, по собственному выражению, «играть в покер со смертью». Он был весь на виду, но, поскольку и здесь не забывал о заповеди «Постойте за ваши души», то огонь по противнику старался вести в движении, — чтобы не превратиться в неподвижную цель для блиндажа напротив.

Что он испытывал при этом? Цуриэль не из тех, кто много распространяется. «Я выполнял, что мне было сказано, — говорит он просто, — это все. Не боялся. Все время надеялся, что не получу таких приказов, но когда приказали — повиновался. Эта война не была моим личным делом. Это была борьба целого народа, и я понадобился, чтобы внести мой маленький вклад».

*

Чем ожесточенней и упорней становился бой, тем острей чувствовал Нир, что силы, которыми он располагает, на исходе. Большинство его солдат лежало в траншее ранеными и небоеспособными. Каждое движение приводило к новым потерям, и не было иного выхода, как приказывать шагать по раненым и топтать их, даже тяжелораненых, — иначе нельзя было продвигаться вперед.

Одновременно совершенно иссяк запас гранат и боеприпасов. Выяснилось, что нет ни людей, ни оружия — того «поршня», который давил бы на попавших в ловушку легионеров. Чем дальше, тем гуще становилась сеть боковых блиндажей («Там было понатыкано рядом друг с другом восемь блиндажей», — говорит Нир), а бой за каждый из них был все более и более упорным. Мало того, чуть не стряслась еще одна совершенно неожиданная беда: несколько солдат Дади вызвали танк, провели его на западные склоны холма и оттуда, сверху, направили его пушку на расположенные внизу блиндажи западной кольцевой траншеи. Никто из людей Дади при этом, конечно, не подозревал, что танк ударит как раз по месту, где дерутся парашютисты Нира. Нир, услыхав голоса солдат, корректирующих наводку, своевременно сообразил, что снаряд сейчас накроет его самого. Он поднял свой «узи» над траншеей и начал сигналить танкисту. Опасность была ликвидирована еще прежде, чем начался обстрел блиндажей.

Теперь люди Нира находились на расстоянии считанных метров от Большого блиндажа — того самого, что уже давно превратился в своеобразный «тромб», застопоривший всякое продвижение подразделений, которые направлялись к холму с востока, юга, запада. Эти подразделения, за чьими запутанными маршрутами мы проследили в нашем рассказе, теперь со всех сторон приблизились к холму, подобно сбегающимся к месту слияния в единый поток ручейкам.

4

Большой блиндаж представлял собой огневую позицию тяжелых пулеметов, тщательно укрытую на низах западного спуска, в самых недрах кольцевой траншеи. Поскольку весь он порос травой и его бетонированное перекрытие переходило в козырек над траншеей, заметить его сверху было не просто. Стены его были сооружены из армированного бетона толщиной в 40 сантиметров! Вместе они образовывали грозный, не поддающийся никакому тарану квадрат.

Внутри этого квадрата — рядом с порогом — была встроена вторая крепость из такого же армированного бетона той же толщины. Таким образом, гарнизон этого укрепления находился за двойными стенами сдвоенного блиндажа. Казалось, нет силы, которая могла бы выкурить его из этого укрытия и принудить к сдаче. «Был у них там склад оружия на целый месяц», — рассказывает Давид Шалом. Легионеры решили сражаться до конца: или сломить сопротивление атакующих, или пасть смертью храбрых.

*

Яки Хаймович, которого по мере развития событий мы оставили позади, где-то возле перекрестка ходов сообщения, соединяющихся с кольцевой траншеей, ведущей к Большому блиндажу, выбрался из пыли после взрыва брошенной в него гранаты. Он побежал вперед в направлении Большого блиндажа и оказался таким образом впереди отряда Дади, продвигавшегося в это же время по кольцевой траншее (отряд Нира шел навстречу с юга на север). Яки был остановлен градом осколков. Он осмотрелся и установил, что находится в траншее в полном одиночестве. Поначалу ему померещилась впереди, за углом, тень какого-то движения. Сердце у него сжалось. Он напрягся, пытаясь опознать, что там такое. Ни звука. Я остался один, подумал он, совершенно один. Ощущение одиночества и заброшенности наполнило его страхом. Он ощупал патронташ и обнаружил, что у него нет ни патронов, ни единой гранаты. Дальше идти нельзя — траншея тянулась вперед на целые 150 метров, а по бокам блиндажи, с засевшими в них легионерами, и укрыться некуда. Яки остался на месте, и когда появился Цвика из «вспомогательных», пропустил его и еще двух солдат вперед. Сам он вернулся в блиндаж, с которым ранее расправился, и там принялся набивать карманы гранатами из валявшихся ящиков. Заодно он промыл рану товарищу, которого нашел в том же блиндаже, а затем пошел по прямому отрезку кольцевой траншеи. По пути он увидел, что его ожидало бы, если б он за несколько минут до того не расстрелял весь свой магазин: солдаты, которых он пропустил вперед, лежали на дне растерзанные выстрелом из базуки в нескольких шагах от места, где он разминулся с ними.

Гранаты сыпались по-прежнему, забивая траншею вихрем огня и дыма.

Яки шел и шел, пока не добрался до выемки стрелковой позиции. Там за углом лежал раненый легионер, не выпускавший из рук базуки (той самой, что скосила парашютистов). Легионер остался один, но, невзирая на тяжелое ранение, по-видимому, решил драться до последнего. Из-за пыли, клубившейся по траншее, нельзя было ничего толком разобрать. Яки удалось вовремя подбежать к иорданцу и молниеносно выстрелить в него. Он побежал дальше в сплошной пыли и дыму. Каждый раз, когда в него летела граната, он отскакивал на несколько шагов и искал укрытия. Он снова был в траншее один, и неожиданно у него мелькнула мысль, которой он страшился больше всего на свете: а что если те, кто засыпает его с таким упорством гранатами, — его товарищи по полку, двигающиеся по траншее?! О своем подозрении он шепнул солдату, который тем временем присоединился к нему: «Может быть, это наши ребята? Эти оборонительные гранаты смахивают на наши».

Яки заорал: «Ребята, кончайте стрелять. Это мы! Ребята, скажите пароль!» Ответ последовал незамедлительно: очередь и еще одна очередь. Ясно: эти «ребята» не наши. Яки крадучись двинулся вперед. Перед ним возникла северная стена Большого блиндажа. Он начал метать в армированный бетон гранаты — гранаты ударялись, отскакивали и рикошетом летели назад, взрываясь неподалеку от него. Яки попробовал послать серию из трех гранат, одну за другой. Никакого эффекта, на бетоне не осталось даже царапины.

Он снова оказался возле блиндажа один и закричал легионерам по-английски: «Сдавайтесь!» Никакого ответа. Он оглянулся назад: никого, если не считать двух убитых, распростертых на дне траншеи. На сидящих в блиндаже легионеров его крики не производили ни малейшего впечатления.

Передо мной много иорданцев, а я один, — подумал Яки, — но теперь я должен идти гуда. Если я этого не сделаю, этого не сделает никто. Кроме меня, здесь нет никого, кто мог бы взять на себя это дело. Спустя некоторое время он рассказывал: «В момент, когда я решил идти вперед, я был убежден, что песенка моя спета, но у меня не было выбора».

«Сдавайтесь!», — крикнул он еще раз. Ответ: пулеметная очередь. «Руки вверх!» — закричал он снова, — и снова очередь. В тот же момент Яки увидел Давида Шалома, собирающегося прыгать сверху в смертельную западню, что между ним и входом в Большой блиндаж. В промежутке между очередями Яки издал вопль: «Ко мне! Скорей ко мне!». В последнюю секунду, как только раздался крик Яки, Давид Шалом отскочил и спасся.

«Меня послали подорвать блиндаж», — сообщил Давид Шалом. — «Его не видно, он спрятан в стороне, — ответил Яки, — и сколько я ни бросал в него гранат, все без толку». Он попросил Шалома бросить еще одну гранату во вход в блиндаж. Она взорвалась точно у порога. Яки, не подозревавший о существовании внутри укреплений блиндажа поменьше, был уверен, что пря-чущихся там легионеров разнесло в клочки. Однако последние поспешили тотчас рассеять его заблуждение.

Не успел отгреметь взрыв, как изнутри простучала очередная очередь. Остались живы, гады, — подумал Яки. Пришлось вновь приступить к до отвращения знакомому диалогу: взрыв гранаты — ответная очередь, взрыв гранаты — ответная очередь.

Позади уже появился первый из солдат подкрепления (которые пришли сюда после того, как в восточной траншее миновали потрепанный отряд Дади). «Что слышно?» — спросил весьма уверенно настроенный боец. Ему объяснили: так мол и так, есть тут трудная позиция, вот и пробуем с ней справиться.

’Швырнуть гранату и точка», — предложил новичок (по имени, кажется, Иехуда) способ, уже раз двадцать доказавший свою полную несостоятельность. «Это не так просто», — объяснил Яки. Солдат заупрямился: «Поползу наверх и оттуда метну гранату». — «Нет смысла без толку рисковать, — сказал Яки. — Это не поможет».

Иехуда поднялся наверх и оттуда на порог блиндажа пустил фосфорную гранату. Ее взрыв наполнил траншею вонью и белым липким дымом. Под прикрытием дымовой завесы Яки и Давид Шалом проскочили мимо блиндажа и притаились с другой его стороны — за входом. Шалом приблизился к входу и выпустил очередь из автомата; затем побежал дальше. Для него, как и для Яки, теперь было несомненно, что Большой блиндаж наконец-то подавлен и можно заняться другими позициями.

Возле одной из позиций Шалом и Яки обнаружили, что у них опять кончились гранаты. Яки отправился назад, на укрепленную позицию позади Большого блиндажа, которая теперь превратилась в главный арсенал боеприпасов. По дороге он миновал вход в Большой блиндаж, уже оказавшийся разгромленным и разоренным. На обратном пути белый дым фосфорной гранаты окончательно рассеялся, и вся окрестность под утренним солнцем засияла. Яки решил заглянуть в Большой блиндаж — авось, и там найдутся гранаты. Кроме того, хотелось посмотреть на «тигров», сражавшихся, вплоть до геройской гибели, за свое последнее укрепление.

Яки зашагал в сторону блиндажа. Было тихо. В последнюю долю секунды, когда он через порог заносил ногу, он увидел второй вход. Рядом стоял легионер — живой, в полный рост, изготовившийся к стрельбе.

«Я сделал шаг в его сторону, — рассказывает Яки, — и он шагнул мне навстречу. Мы оказались почти лицом к лицу. Я быстро нырнул в сторону, и мы одновременно выстрелили друг в друга. На какую-то долю секунды я опередил его. Ствол моего автомата упирался ему в живот. Я его уложил. Его пуля прошла мимо самой моей головы».

Яки отпрянул от блиндажа, успев краем глаза заметить там, внутри, движение других легионеров. Они были во внутреннем блиндаже, и ему удалось спастись, домчавшись до угла траншеи. По нему выпустили очередь, но он уже находился за укрытием. Оттуда он принялся кричать Иехуде, который остался вместе с Давидом Шаломом по другую сторону ог входа в Большой блиндаж без боеприпасов: «Большой блиндаж полон легионеров. Они уцелели». Свои крики он подкреплял тревожными жестами. Услыхав его, Иехуда побежал ему навстречу и успел благополучно проскочить мимо входа в блиндаж. Легионеры открыли по нему огонь, однако не попали. Иехуда пробежал мимо Яки и скрылся где-то позади него, в стороне, откуда приближалось подкрепление.

Яки и Шалом остались одни по обе стороны блиндажа, разделенные входом в него. Яки просигналил Шалому, чтобы тот не покидал своего места, и Шалом простоял там в одиночестве с полчаса, в страшном напряжении, ловя каждый намек на подозрительное движение, каждую тень звука.

Что передумал он за эти полчаса, готовый дать отпор смерти, которая могла на него нагрянуть с обеих сторон? Что перечувствовал? Что сделал, чтобы справиться со страхом и остановившимся временем?

Не стоит рассчитывать, что мы услышим от Давида Шалома обо всем том, что как мы знаем из книг, должен перечувствовать человек в часы страха и напряжения перед смертью.

Потом, когда его спрашивали: «Что ты чувствовал?», «0 чем ты думал?», он мог ответить лишь следующее: «Я ждал. Чувствовать не было времени. Я был вынужден напрячь все силы и сосредоточиться. Я ждал, что легионеры пойдут на меня с двух сторон, из-за спины и из Большого блиндажа. Время текло очень медленно… Я до сих пор еще толком не переварил тот факт, что выкарабкался из этой истории… Ждал, что в любую минуту меня ошеломят и уничтожат. Как псих, вертел головой вперед и назад».

— Ты боялся?.

— Не дрожал от страха. Я думал, что в блиндаже только два легионера, думал, что надо взорвать блиндаж, потому что отступать некуда. Если я не уничтожу их, они уничтожат меня. Потом, когда я вошел на взорванную позицию и увидел, что сделал и сколько там находилось людей, у меня в глазах потемнело. Страшное дело был этот блиндаж. До сих пор, как вспомню, дрожь берет.

*

В то время, как Давид Шалом в одиночку стерег вход в Большой блиндаж, с вершины холма спустился танк (тот самый, что чуть не выстрелил в Нира).

Увидев, что танк приближается к бровке траншеи над его головой, Яки попросил командира ударить из пушки по большому блиндажу и разнести его. Танкист попробовал навести орудие, но убедился, что блиндаж слишком основательно врыт в землю. Шансы попасть в него равнялись нулю, в то время как пушка вполне могла поразить Давида Шалома, и Яки, командир танка, принял решение подняться на верхушку холма, чтобы оттуда вести огонь по Гив’ат-Хамивтар, откуда беспрерывно обстреливали наших солдат на Гив’ат — Хатахмоше т.

После того, как вмешательство танка оказалось невозможным, в траншее появился стрелок из базуки — солдат из состава подкрепления. На своем пути сюда он видел раненых и убитых парашютистов Дади и, по свидетельству Яки, был бледен, «как будто побывал на том свете». Яки попросил его выстрелить по входу в блиндаж. Перед тем, как приступить к делу, крикнули Давиду Шалом>, чтобы он укрылся от огня («от стрельбы у Давида Шалома уже звенело в ушах, — говорит Яки, — и у меня то же самое. Мы не слышали друг друга»). Стрелок из базуки влепил в стену блин-дажа снаряд, оставивший в бетоне небольшую ямку. «Хоть реви, хоть плачь, — вспоминает Яки. — Мы решили повторить попытку. Все, чего мы добились вторым выстрелом, была маленькая дырка в стене блиндажа. Не располагали мы оружием, которым можно проломить 40-сантиметровую толщу армированного бетона».

*

Тут возникла сама собой напрашивающаяся идея подорвать укрепление с помощью взрывчатки. Яки побежал назад, чтобы раздобыть кирпичи и взрывчатку, и повстречался с идущими ему навстречу солдатами подкрепления. Оказалось, что у подрывника есть все необ-ходимое. Яки забрал кирпичи и мешки и начал швырять их Давиду Шалому, который по-прежнему одиноко сидел по ту сторону входа в блиндаж.

Между тем показались люди Нира, приближавшиеся с южной стороны кольцевой траншеи. Впереди шагал пулеметчик. Яки подумал, что они по недоразумению могут открыть стрельбу по Давиду Шалому, сидевшему в укромном месте, на небольшом расстоянии от них, и постарался предупредить их криком и жестами. Предупредил он также и находившихся рядом солдат не стрелять в сторону Большого блиндажа, потому что с противоположной стороны на подходе люди из роты Додика. Так в последний момент была предотвращена братоубийственная перестрелка.

Мешок с пятью килограммами тринитротолуола перекочевал по воздуху к Давиду Шалому. Он поднял мешок, подкрался к входу в блиндаж и положил его там. Осажденные легионеры начали стрелять в Шалома, он отбежал и улегся. Возле него упал второй мешок с взрывчаткой, затем третий. Шалом отнес к входу и эти мешки и сложил их штабелем. Затем ему бросили запалы, которые он положил на мешки; так у входа в блиндаж выросла груда из 16 килограммов взрыв-чатки.

Шалом попробовал взорвать заряд, но вначале это ему не удавалось. Яки, приготовивший бикфордов шнур, на расстоянии руководил действиями Шалома.

Шалом запалил шнур и использовал оставшиеся секунды, чтобы отбежать на несколько метров от заряда.

Огонь медленно полз по шнуру к запалам. Миновала секунда, вторая, третья… десять секунд. Сердце у Яки оглушительно колотилось: Взорвется? Не взорвется? — успел он подумать. Прошла еще одна секунда… Пятнадцать… Шестнадцать… Восемнадцать…

*

Десятки участников боя за холм Гив'ат-Хатахмошет по всей окружности большого блиндажа задавали себе этот вопрос. Все в неистовом напряжении ждали взрыва. До сих пор мы рассказывали об их действиях в бою, но не о них самих. Этого было недостаточно, чтобы в сумбурном шквале одновременных событий читатель познакомился хотя бы с некоторыми из них и запомнил их имена.

Додик, Дади, Нир, Порам, Катан, Эдут, Иоав, Яки, Шалом, Игал, Энджел, Миллер — люди со всех концов страны. Обыкновенные граждане, волею жестокого боя превратившиеся в героев.

*

Грянул могучий взрыв. В воздух взлетели глыбы бетона. Шалома отшвырнуло воздушной волной в дальний конец позиции и закидало обломками и пылью. Он был уверен, что ослеп. Яки, который после долгих и упорных трудов все еще сомневался, взорвется ли снаряд, проследил за взрывом, тоже был подброшен в воздух и отлетел назад.

Через несколько — минут, когда дым рассеялся, громадный блиндаж у основания холма предстал раздавленным, развороченным и обугленным. Из находившихся внутри легионеров пятеро все еще были в живых («Я увидел этих пятерых, — говорит Шалом, — и только тогда мною овладел страх»). Парашютисты, собравшиеся сюда со всех сторон, ринулись в блиндаж и утолили свою злобу и отчаянье последними оставшимися у них гранатами.

5

В утренние часы, одновременно с подрывом блиндажа, из забрызганных кровью траншей начали выползать десятки раненых. С иными дело обстояло так страшно, что их невозможно было приподнять. Поскольку носилок не было, пришлось сорганизовать специальные группы для транспортировки раненых на руках. Останки погибших сложили на брезентовые полотнища и отправили на пункт сбора для медицинского осмотра, согласно принципу: «Цахал не знает убитых на поле боя; есть только раненые».

Особенно тяжелым было положение в восточной части кольцевой траншеи, где находились солдаты Дани. Семеро уцелевших собрались в устье траншеи, около бездыханных тел товарищей. «Янкеле погиб», — уронил один из оставшихся в живых. «Ури погиб», — добавил другой. — «Иехуда Эшкол погиб». — «Коко погиб». — Норам погиб»…

Один из парашютистов обвел взглядом ряд мертвых. Он смотрел на восковые лица, остекленевшие, пустые глаза, изуродованные, словно сократившиеся в размерах конечности, на их истерзанные тела, застывшие в смертных судорогах. Острый запах порохового дыма мешался с пугающей вонью паленого мяса.

Внезапно послышалась команда приступить к эвакуации пострадавших также и отсюда.

Измученных, стонущих людей, в пропитанных кровью бинтах, поднимали с земли, невольно причиняя им нечеловеческую боль, и уносили в тыл. Места, где лежали раненые, можно было потом легко узнать по отпечаткам тел — вмятинам с валяющимися вокруг почерневшими осколками, разорванными патронташами и покрытыми копотью клочьями одежды.

Небольшая группа парашютистов сошлась у одного из блиндажей. Перед зияющим входом в блиндаж лежала оторванная нога в ботинке парашютиста. Обгорелый кошель и свежие потоки крови на бетоне стены довершали жуткую картину.

— Наш, — негромко проронил кто-то.

— Это был Менахем, — медленно проговорил другой. — Прямое попадание… Мина.

Раненые, которые могли передвигаться самостоятельно, выползли из траншей и тащились, как призраки, в сторону квартала Паги на перевязочный пункт. С холма Гив’ат-Хамивтар с грозной точностью продолжали вести огонь снайперы. «Я шел зигзагами, — рассказывает один из раненых, — чтобы поменьше маячить на мушке у снайперов Хамив тара. Я знал также, что на дороге есть мины, и старался наступать на следы тех, кто прошел тут до меня. Когда я, наконец, добрался до перевязочного пункта, мне сказали, что лицо у меня в крови. Боли я не чувствовал».

За ним ковыляли другие — из последних сил, группа за группой. У одного в голове дыра, другой весь нашпигован осколками гранаты, у третьего разорваны мышцы руки. Все старались передвигаться без посторонней помощи. Кто мог, и теперь не выпускал оружия. Они шли в сиянии солнца, освещающего их со спины. Тот, кто в то утро видел этих людей, спускавшихся по склону от Полицейской школы к кварталу Паги, — вовеки этого не забудет.

Несколько раненых с провожатыми-однополчанами добравшись до площади перед Полицейской школой, повстречались там со своим командиром До диком. Он насчитал лишь семь бойцов. «Где же вся рота?» — спросил он тревожно. Лицо его было бледно. Он старался поменьше разговаривать, так как ночью во время боя окончательно сорвал голос, и был страшно потрясен тем, что постигло его людей. Не имея пока возможности провести поверку, Додик, однако, полагал, что от всей роты уцелело немногим больше той горсточки раненых, которая ему повстречалась.

«Когда в то утро меня увидел Додик, — рассказывает фельдшер Игал, — я был весь измазан кровью. Он подошел и несколько раз крепко похлопал меня по плечу. Он не сказал ни слова, но этот жест был выразительнее любой речи… У меня было такое чувство, будто в этот момент он вручил мне великую награду…»

Один за другим раненые начали прибывать на перевязочный пункт, принявший с начала прорыва и до утра около 90 пострадавших и 30 убитых. Нужно было немедленно вызвать дополнительные санитарные машины, чтобы как можно скорее доставить людей в больницы, сделать десятки экстренных операций для спасения их жизни. Многие, проявившие себя героями на поле боя, удивительно держались и в этот трудный час, дожидаясь на перевязочном пункте своей очереди. «Нет слов, чтобы описать мужественное поведение раненых, — говорит врач 6-го полка доктор Франд. — Я говорю это как травматолог, который повседневно имеет дело с травмами после автомобильных аварий и других несчастий. Были периоды, когда на перевязочном пункте полка скапливалось одновременно 25–30 человек, в том числе с тяжелейшими ранами: невзирая на это, мы не слышали ни стона, ни звука».

Рядом с перевязочным пунктом 6-го полка всю ночь находились «старички» полка Хаима Гури. При них парашютисты ушли в прорыв, на штурм укреплений, и у «старичков» теперь на глаза навернулись слезы душевного волнения и восхищения («Что тебе сказать, они шли и буквально разбивали себе головы о стену огня»); «старишси» слышали, как парашютисты дерутся в нескольких десятках метров от них, следили за языками пламени, вспышками и взрывами на холме. Они с трепетом ловили звуки рукопашной, крики, обрывки восклицаний на иврите и арабском. Вот зрелище, увиденное ими на рассвете. «Утром пошли мы в Полицейскую школу, — рассказывает Хаим Гури, — и по дороге увидели искромсанные тела, оторванные руки, людей с распоротыми животами. Одежда встречных была залита кровью. Руки красные. Видели мы и трупы иорданцев в траншеях. Вокруг горели машины и постройки. Мы шагали мимо разрушенных стен, по разбитому стеклу и целым россыпям полу- обгорелых канцелярских бумаг и документов. Кое-где еще лежали наши раненые, которым оказывали помощь их товарищи. А дальше, возле холма, были сложены в ряд и накрыты одеялами мертвые, еще не увезенные парашютисты. Рядом грузовик. Вокруг десятками валялись трупы иорданцев: навзничь, с раскинутыми руками и ничком, как упали. Кто не свалился сверху, был застигнут смертью в траншеях и блиндажах.

Даже те из нас, кто не раз бывал в боях и видел смерть, были полностью ошеломлены видом этого зрелища, которое свидетельствовало о том, насколько отбушевавший бой был ожесточенным и беспощадным».

*

Приостановим на некоторое время бег событий, чтобы рассказать историю одного из воинов — фельдшера Дидье, который, как и многие другие, был ранен на подступах к холму.

«Очень приятно! Меня зовут Дидье Гутель, — сказал Дидье своему гостю в больнице Хадасса через несколько дней после окончания битвы. — Да, конечно, ты угадал: я из Франции. Еще две недели — и будет пять лет, как я в стране. Во Франции закончил среднюю школу, приехал сюда как турист и остался как оле. Спустя шесть месяцев был призван в парашютисты. Есть у меня еще и брат, который тоже воевал в Иерусалиме».

Он лежит с ампутированной рукой на больничной койке, машинально перебирает кистью здоровой руки конфеты и неторопливо рассказывает свою историю, прослушав которую, нетрудно догадаться, почему он пользуется всеобщей любовью у своих товарищей и командиров.

«Перед тем, как мы пошли в бой, я думал о возможности погибнуть. Но что такое погибнуть? Не вернуться оттуда, куда идем. Сначала это выглядит, что там говорить, туманно… Так что настоящий страх меня обуял, только когда я увидел первого убитого. Это был на редкость рослый парень, настоящий силач. Кажется, совершенно цел, не видно даже царапины. Лицо будто залито серой массой — как маска из пластика. Осмотрел его наш второй ротный фельдшер Игал и тоже ничего не нашел. «Может, контузило?» — говорю. Перевернули на живот. (Для этого потребовалось четыре человека, такой вес!). Когда перевернули, увидели, что рука раздроблена и вся спина залита кровью. Тело совершенно холодное.

Вид этого силача-покойника — первое, что заставило меня очнуться и со всей силой ощутить возможность. смерти. До этого все походило на учения, хотя мы все время шагали по вражеским трупам.

Поначалу я больше всего боялся, как бы не выстрелить в кого-нибудь из наших ребят. В одной из траншей открывают огонь, и вижу, что на противнике кас- ки-то — круглые. Решил, что стреляю по своим. И заорал: «Это мы — Пальмах!» Чуть дух в этом крике не испустил. Повторил наш пароль еще и еще. Ни ответа, ни привета. Значит, все-таки не обознался, легионеры.

Я услыхал выстрелы, которыми меня ранило, именно те. Почувствовал, что в меня попали, и еще успел подумать, что это в самом деле не больно — точь в точь как в книжках описывается. Вдруг вижу, льется из меня масса крови. Подумал: что делать — сесть и плакать или встать и действовать?! Подумал и тотчас, как можно быстрей, достал кровеостанавливающий жгут из сумки (я фельдшер). Позвал солдата по имени Хатули. «Иди сюда быстренько, говорю, — иначе вся кровь, сколько есть во мне, выльется. — «Не знаю, как накладывать жгут», — говорит. — Начинаю втолковы-вать: «Возьми резину, дважды закрути выше раны и затяни прочный узел». Хатули изо всей силы перетянул мне руку. Я почувствовал, что жгут тугой, давит сильно. Если б не так, вену не прижало бы к кости и кровь не остановилась бы. Ладно, сделал себе натуральный лубок. Взял здоровой кистью раненую руку и подвел к животу. Когда приподнял, то обратил внимание: рука совершенно черная. Черная и сморщенная. Черная и малюсенькая. Не поверил, что могла стать такой ма-ленькой, ведь внутри кости, они же не сокращаются. Ладно, поместил руку в лубок и улегся на спину. Для меня война на этом, в сущности, закончилась. Вокруг сидели люди с разбитыми головами и распоротыми животами. Раненый в живот завидовал мне, потому что я мог пить воду, а ему не разрешили. Нельзя. Начались боли, и я попросил морфия. Игал, фельдшер, говорит: «Нет. Ты потерял много крови. Нет». — «В таком случае, — говорю, — возьми мой морфий и отдай кому надо». Раз с морфием ничего не вышло, проглотил я две таблетки болеутоляющего: знаю, смешно, просто анекдот — но болело страшно, надо было за что-нибудь ухватиться, хотя бы за таблетки.

Прошло часа два, прежде чем за мной пришли. Все два часа я лежал на спине и ждал. Оружие было при мне. Я сказал себе, что, вероятно, умру. Я подумал, что если все-таки не умру, то руку уж наверняка отрежут. Я хорошенько обдумал эту возможность. Потом, после ампутации, у меня не было никакого душевного кризиса или травмы: как фельдшер я поставил себе диагноз и знал, что, возможно, потребуется ампутация.

В течение тех двух часов, что я ждал, боли стали страшными, просто невыносимыми. Подумал: может, стоит покончить с болью, отдавшись обмороку? Жду обморока, а его нет. Нет так нет, остается просто ждать. Мой сосед не мог справиться с болями, кряхтел не переставая и окончательно взвинтил мне нервы. В башку опять вонзилась мысль: может, умру? Прочитал молитву «Слушай, Израиль!» Когда видишь, что ничто не помогает, принимаешь смерть пассивно. Все, чем я до сих пор мог защитить себя от смерти, я сделал. Теперь смерть осталась как один из возможных вариантов. Опять подумал об ампутированной руке. Все-таки надеялся, что врачам удастся спасти не только меня, но и мою руку.

Все это время я был при полном сознании. Когда пришли забирать нас на перевязочный пункт, поднялся и пошел сам. Увидел других ребят на носилках. Сказал носильщикам: «Ребята, дайте потащить и мне, одно плечо у меня пока еще здоровое». Не дали. По дороге все время стреляли с Гив’ат-Хамивтар. Я расстегнул ранец и достал из-под филактерий каску. «Если уж до сих пор продержался, — сказал я себе, — то просто так сложить голову нет никакого резону».

Добрался до пункта. Посадили меня в стороне. Там я кое-что увидел, от чего меня шок хватил. Ребята взяли носилки и припрятали их подальше… На носилках лежало туловище отдельно от головы. Это было уж слишком. Меня посадили сбоку. Боли такие, что невозможно терпеть. Стал корчиться. Ноги то подтягиваю к животу, то выбрасываю вперед, подтягиваю и выбрасываю. Когда и это не помогло, застучал ногами по полу. Я думал, земля треснет от моего стука. Кто-то подошел, спрашивает: «Рыжий, чего ты сердишься? — «Не сержусь я, болит страшно».

Я сообщил фельдшеру свой диагноз. Когда подошел врач, попросил его, пускай займется сначала другими ранеными. Ввели морфий, но никакой разницы не почувствовал, даже наоборот: боли стали еще сильней. Это было нечто такое, что вообще невозможно описать.

*

… Когда проснулся после наркоза, смотрю — рука стала короче; отрезали повыше локтя. Говорю себе: «Ну, вот и оно, ты же знал, что это случится»… А я еще надеялся под наркозом, — по великой своей глупости, — что им все-таки удастся склеить то, что там осталось от моей руки.

Потом врачи мне сказали, что рука была потеряна с самого начала, но что спасло мне жизнь — так это жгут. Не будь его — кровь вылилась бы из меня, как из перевернутой бутылки. Я подумал о парне, который наложил мне жгут, — о Хатули. Через несколько минут после моего ранения его убило. Этот поступок — спасение моей жизни — было последнее, что он сделал перед смертью».

Если бы за преодоление последствий ранения ставили отметки, — Дидье стал бы первым кандидатом в отличники. Достойны восхищения ясность мысли, воля и мужество, которые Дидье проявил, чтобы устоять перед страшными последствиями войны и преодолеть их.

Увидев свою отрезанную руку, он отказался воспринять это как несчастье. Он смотрел на товарищей по оружию, лежавших вокруг него в госпитале. Одни подорвались на минах… Другие лежали с осколками в мозгу и целыми днями не приходили в сознание. Он думал, что ему следует благодарить Бога за милость — из войны вышел. И цел: цел духом.

Две руки — это роскошь», — думал он, оглядывая людей, лежавших вокруг нЬго, — и тотчас переходил к мысли, как жить отныне без руки. Он имел наготове всякие утешения для навещавших его, когда их глаза как бы случайно скользили по его культе: «Я хочу заняться социальной работой, — говорил он, — а на социальной работе кому нужны две руки? По твоему лицу вижу, думаешь, как писать буду? Так вот, могу тебе сообщить, что уже начал писать левой рукой. Скажешь, девочки любить не будут:? Через две недели я, к твоему сведению, женюсь. На моей девушке».

Он был весел, и его радость освещала всю сумрачную палату тяжелораненых.

Когда полковой врач доктор Франд пришел навестить его, Дидье шутил, смеялся и просил после выздоровления снова направить его фельдшером в парашютный полк.

Такова история одного раненого. Одного из девяноста; раненных в бою за Гив'ат-Хатахмошет. Последних из них эвакуировали с холма в утренние часы.

*

Одновременно с окончанием эвакуации раненых на Гив’ат-Хатахмошет продолжалась борьба с отдельными, оставшимися в блиндажах, легионерами. Они понимали, что исход боя решен, и пытались вырваться из окружения любыми средствами. Их самоубийственные попытки прорваться и пули снайперов с холма Гив’ат- Хамивтар (обстрел оттуда не прекращался, пока к полудню туда не вышли танки Ури Бен-Ари) нанесли новые потери остаткам рот Дади и Додика. Траншеи и блиндажи тем временем прочесывались снова и снова. Вокруг последних очагов сопротивления затягивалась петля.

Во время прочесывания из одной из нор, отрытых по бокам траншеи, внезапно выскочили три легионера в касках-«тарелках». Их встретил огонь. Они повалились наземь. Большая лужа крови растекалась вокруг стрелы, и на одном из умирающих легионеров загорелась одежда. Парашютист подошел к горящему заживо и выстрелом избавил его от мук. Другой парашютист не выдержал: его скрутило и, отойдя в сторону, он вырвал на опавшую хвою.

В это время в просвете между соснами возник еще один легионер. Его руки были покорно подняты над головой, а спотыкающиеся ноги переступали из последних сил. На него тотчас было направлено оружие.

Вдруг кто-то воскликнул: «Не стрелять в него!».

Парашютист Норам Шошани глядел на сдавшегося парня: непокрытая голова, в черных выпуклых глазах поблескивает смертельный страх, бледное лицо совсем детское. «Я почувствовал какое-то странное разочарование, — рассказывает он. — И это наш страшный противник? Перепуганный малец с бегающими, как голодные зверьки, зрачками, в глубоком ужасе следящими за направленными на него автоматами. Из руки капает кровь, закрасившая рукав. Ему приказали лечь на землю. После тщательного обыска фельдшер перевязал его. Кто-то протянул ему флягу с водой. Другой предложил сигарету».

К полудню, когда холм был окончательно прочесан, а Гив’ат-Хамивтар — подавлен, все, кто участвовал в штурме и уцелел, начали собираться, чтобы взглянуть друг на друга. Это была их первая встреча с начала ночного боя. Зрелище оказалось удручающим. Отовсюду смотрели заросшие щетиной лица тех, кто уцелел и отныне, по слову поэта, будут принадлежать к «гражда-нам серого государства смерти»: усталые, безвременно состарившиеся, утратившие краски; в пыли, копоти, запекшейся крови. И на всех — один вопрос. Немой. «Кто из моих товарищей остался, и кто, упав в пылающий костер войны, сгорел?..»

Тут с жестокой наглядностью обнаружились размеры потерь. Пересчитывать людей не было нужды: считать-то, в сущности, было некого. От одного взвода уцелели четверо, от другого — семь человек. «Такое чувство, будто ты один и остался, — рассказывает Давид Шалом. — Избегали глядеть в глаза друг другу, потому что каждый пытался выяснить, что стало с его приятелем. Парни взглядами один у другого спрашивали: «Где он?.. И в ответ молчание или жест руки: «Пал». Один отошел в сторону и плакал. Я пытался утешить его. Тогда мы были не в состоянии радоваться победе. Ты победил; а лучшие твои товарищи погибли. Так что же это за победа?!..»

Хаим Тури, который явился на холм, чтобы подготовить приход своих «старичков» (они должны были занять Гив’ат-Хатахмошет после того, как овладевшие этим опорным пунктом парашютные полки отправятся дальше), стал свидетелем горького молчания парашютистов. «Я не нашел никаких признаков торжества, — рассказывает он. — Победители либо хранили каменное молчание, либо роняли что-то вполголоса. На мои вопросы о тех или иных подробностях мне, как полагается товарищу по оружию, отвечали, но даже тени улыбки я не увидел. То и дело среди имен погибших звучали знакомые имена. У парашютистов был вид контуженных людей, еще полностью не осознавших, что же с ними приключилось. Наряду с гордостью за свершенное, их души угнетал непосильный груз горечи. Словом, война выглядела здесь такой, какой была на самом деле: страшной, жестокой и безумной».

Опять пришло время ожидания, и хотя вокруг еще гремели взрывы, ощущение, что «как-ютбудь, а все же заканчивается», постепенно крепло. Изнуренные солдаты под знойными лучами солнца рассеялись у подножья холма, и все вокруг внезапно опустело. Лишь тут и там слонялись одинокие фигуры. Кто искал по закоулкам куда-то запропастившееся оружие, а кто собирал трофейное — на будущее, на всякий случай. «Скоро мы отсюда уйдем, — заметил один. Другой, услыхав эти слова, посмотрел на холм, и вдруг ощутил, что проведенные здесь страшные часы связали его с этим местом особыми, глубоко личными узами; и лишь смерть может расторгнуть их. Он знал, что отныне всю жизнь будет носить в себе это чувство. И ему стало трудно уйти отсюда. Теперь сюда явятся говоруны и политики. Но только те, кто сложил здесь головы, останутся с этим холмом навеки, навеки одинокие и покинутые. Вспугнутые птицы угомошглись и начали возвращаться на верхушки дальних сосен. Он снова по-смотрел на трупы, накрытые шерстяными одеялами, на разбросанный повсюду искареженный и обугленный холм войны. Вокруг накаленных солнцем траншей уже начала распространяться удушливая вонь от разлагающихся трупов сражавшихся. Любопытно, сколько тут на холме их было, подумал он, и сколько убито. «Еще немножко, и складываем манатки», — снова нарушил кто-то тишину. Вокруг все казалось надежно-спокойным. Как странно вдруг стало выглядеть это место, до чего по-другому — без свиста снарядов и вгоняющих в ужас взрывов, без затаптывания мертвых товарищей в узких расселинах траншей, и грома базук, без удушливого воздуха, пропитанного тяжелыми пластами пороховой гари, и без однополчан, которые жили, а теперь лежат бездыханные и уже никогда не пошевелятся. И без парализующего страха, потому что все кончилось. Все было, и — поскольку было именно так — отныне превратится в тяжкий груз воспоминаний, которому никогда не раствориться, нс рассеяться.

Появление командира Додика слегка разрядило атмосферу подавленности и усталости. Тут, впервые с начала боя, он встретился со своим заместителем Ниром. Оба всю ночь и половину дня воевали на разных участках холма, и все их попытки наладить между собой связь ни к чему не привели. Теперь Додик не мог поверить своим глазам. Нир остался цел и невредим! Командир и его заместитель долго не сводили друг с друга глаз, согретых выражением такого чувства братства, какое связывает только товарищей по оружию, вместе глядевших смерти в лицо — и оставшихся в живых.

После обеда Дади, Нир и Додик начали собирать остатки своих подразделений, чтобы переформировать и распределить их по территории холма на случай контратаки. На вершине холма соорудили мемориальную каменную пирамиду. Складывали камень за камнем в память покорителей Гив’ат-Хатахмошет.

Возобновилось прочесывание всевозможных укрытий — траншей, ниш, пещер, блиндажей. Последние легионеры оставляли свои норы и сдавались в плен. Они шли, как лунатики, переступая через трупы своих, с застывшей на лицах гримасой страха. Они боялись парашютистов, но восхищались тем, как они воевали. «Наши солдаты дрались, как герои, — сказал один, — но ваши бились как смертники».

Те из пленных, что вышли из боя невредимыми, были обмундированы и подтянуты на манер солдат британской выучки. Они, как и мертвые их товарищи, были очень молоды. Среди них не было ни одного офицера или сержанта в звании выше младшего. Они старались и в плену сохранить достоинство.

Один, раненный в горло, не хотел расставаться со своей винтовкой. «Месяц тому назад наш лагерь посетил король Хусейн, — объяснил он, — и наказал до самой смерти не выпускать из рук оружия. Я еще не мертв и в плен хочу уйти со своим ружьем».

Пленных собрали и приказали им заняться уборкой трупов своих однополчан. Тела были преданы земле в одной из траншей на подступах к высоте — той, по которой во время боя парашютисты прорвались в центр холма. Майк Ронан, собственноручно похоронивший семнадцать легионеров, засыпал траншею и укрепил табличку:

«Здесь похоронены 28 иорданских солдат».

Подошел парашютист, прочитал табличку и добавил: «мужественных».

На его сером лице не было и тени насмешки, высокомерия или ненависти.

*

Вскоре после окончания боев за Иерусалим Моти осмотрел траншеи, блиндажи и позиции Гив’ат-Хатах- мошет и вместе с бойцами и командирами восстановил перипетии боя за высоту. Он не мог поверить тому, что увидел и услышал.

В своей жизни, — рассказывает он, — я видел немало рукопашных схваток, штурмовых действий и боев за овладение укрепленными пунктами. Я дрался в Хусе- не, Митле и Нукеибе: это были тяжелые бои с многочисленными потерями. Должен, однако, признаться: то, что я увидел, переходя вместе с командирами от позиции к позиции, из траншеи в траншею, от скалы к скале, — просто невероятно. Был выполнен объем боевой работы, равного которому я не знаю — ни по общей длине траншей, ни по продолжительности времени.

Я думаю, что бой за Гив’ат-Хатахмошет — один из самых замечательных образцов штурма укреп ленной территории.

6

Во время штурма Гив’ат-Хатахмошет Моти, а вместе с ним и командир 6-го полка Иосеф, не имели даже отдаленного представления о том, сколь тяжкая и ожесточенная борьба развернулась в траншеях холма. Иосеф несколько раз выходил на связь с Дади и Додиком, запрашивая одно и то же: «Что у вас происходит?» Обоим, однако, не хотелось досаждать ему трудностями, с которыми они сталкивались. Ответ каждый раз гласил: «Еще немножко, и все будет в порядке». Они не просили ничего, пока не закончили бой, который подчас приходилось вести вчетвером, с последними, оставшимися от взводов, солдатами.

Прорыв, таким образом, развивался без перебоев и отступлений, и район северного Иерусалима (аристократический квартал Шейх-Джарах, простирающийся у подножья горы Скопу с) оказался к назначенному сроку в руках у Моти.

*

Шейх-Джарах был атакован оставшейся частью 6-го полка во главе с командиром Иосефом в то самое время, когда бой на холме был в самом разгаре. Несколько поздней к атакующим присоединилась часть людей Габи, овладевших, как мы помним, зданием Полицейской школы и очистивших его от врага без каких-либо особых затруднений.

Подразделения бегом прошли шоссе между Полицейской школой и Гив’ат-Хатахмошет, оставив позади знакомые нам три дома, что напротив холма, затем транспортные склады и гаражи ЮНРРА[16].

Группа солдат достигла испанского консульства в квартале Шейх-Джарах и прочесала дом, не открывая огня и не прикоснувшись к вещам. Другая группа, добравшись до бельгийского консульства, постучалась в дверь. На стук вышел консул с поднятыми вверх руками, в которых он держал грамоту, удостоверявшую его дипломатическую неприкосновенность. За ним вышло около десяти мужчин и две женщины. Консул сказал, что все они дипломатические работники. Солдаты проверили документы и отделили сирийских, египетских и иракских дипломатов. Последних отправили к командиру полка.

На перекрестке, откуда шоссе спускается в центр квартала Шейх-Джарах, парашютисты были вовлечены в перестрелку. Вскоре появились танки полка, и то, что началось как поединок снайперов, превратилось в настоящий уличный бой. Повсюду мелькали фигуры арабов, перебегающих с места на место под пристрельным огнем снайперов. С каждой второй крыши летели гранаты и хлестали пулеметные очереди. Танки стреляли, и после каждого их залпа пейзаж неузнаваемо менялся. Витрины разлетались вдребезги, двери хлопали, глыбы камней, выбитые из стен зданий, громоздились на мостовых.

Часть атакующих достигла госпиталя Сент-Джон в центре Шейх-Джарах и установила на его крыше пулемет. Ствол пулемета нацелился на шоссе Рамаллы, откуда можно было ожидать контратаки легиона, окопавшегося на холме Гив’ат-Хамивтар. Все схватки теперь сосредоточились вокруг госпиталя.

Дан Арази вышел к одному из домов квартала Шейх-Джарах. Несколько его солдат заняли укрытия вокруг, а двое подошли к двери дома и постучались. «Отоприте», — крикнули они по-арабски. Изнутри послышались голоса, но дверь не отворилась. Пришлось под металлическую дверь заложить взрывчатку. Через несколько секунд грянул взрыв, и створка отлетела. «Ворвались мы внутрь, — рассказывает Дан, — а нам навстречу несколько штатских с поднятыми руками. Прочесали дом, солдат не оказалось. Кто-то из наших слетал на крышу, достал из кармана мятый израильский флаг и вывесил его».

Забрезжил рассвет. Дан посмотрел вокруг и увидел дома, улицы, ухоженные сады и усталые лица товарищей, сгибающихся под тяжестью взрывчатки, боеприпасов, автоматов и гранат.

Группа солдат ворвалась в роскошное здание гостиницы «Амбассадор». Разбитые окна, пустые, покинутые, на первый взгляд, номера. Прятавшиеся в каком- то закутке четыре араба пытались бежать и, выйдя из главного подъезда на открытое место, очутились под открытым по ним со всех сторон огнем. Трое полегли на месте. Четвертому удалось добежать до насыпи. Его застрелили, когда он взбирался на откос.

Так продолжался бой за каждый следующий дом, у каждого очередного забора, в каждом следующем дворе. Снайперы не прекращали охоты, и пули подчас настигали парашютистов уже после того, как им удавалось занять позицию внутри домов. Одному из солдат прострелили каску, когда он перебегал из комнаты в комнату. На его счастье, пуля только оцарапала голову, — он спасся. Снайперов пытались засечь, прибегая к старому приему: подымали на ружейных стволах каски, а сами, отодвигаясь в сторону, смотрели, кто стреляет и откуда.

В нескольких стах метрах отсюда — на Гив’ат-Ха- мивтар показались танки с пушками, повернутыми в сторону Шейх-Джарах. Сперва нельзя было разобрать, иорданцы это или израильтяне. Когда посланные танками снаряды начали разрываться около позиций пара-шютистов, штурмующих Шейх-Джарах. находившиеся здесь танкисты и минометчики получили приказ открыть ответный огонь. Во время перестрелки несколько танков на Мивтаре было подожжено.

Танковая дуэль превратила улицы Шейх-Джарах в кромешный ад. Отовсюду неслись оглушительные разрывы, горели дома, рушились заборы, вылетали двери. Снаряды оставляли в стенах проломы и трещины, вокруг чернела копоть и змеились языки огня. Надо всем полз дым.

В послеободенные часы весь квартал Шейх-Джарах с его великолепными гостиницами, госпиталем, зданием полиции и помещениями Арабского легиона перешел в руки одной из рот 6-го полка, которая собралась в гостинице «Амбассадор» («по строжайшему приказу командира, — рассказывает один из солдат, — парашютисты не притрагивались к трофеям»).

Перестрелка продолжалась, пока в квартале Шейх- Джарах не воцарились безмолвие и тишина. Действовал приказ не появляться зря на улицах, чтобы не попасть под случайный выстрел. Было также дано время на краткий отдых.

Позднее в сон погрузились и покорители Гив’ат-Ха- тахмошет, после того как у них приняли высоту люди Хаима Гури. До предела изнеможенные, угнетенные, грязные, истощенные усилием, которого потребовало все пережитое, они провалились в забытье, чтобы хоть немного восстановить силы перед наступлением на гору Скопус этой ночью.

Наступление, однако, оказалось перенесенным на следующий день.

Глава V

ВОРОТА АМЕРИКАНСКОГО КВАРТАЛА

Вторник, 26 ияра 1967 года. Полночь

1

Полночь в еврейской части Иерусалима. Мы возвращаемся к этому времени, стремясь проследить за событиями на разных участках фронта, где сражались парашютисты.

Одновременно с выходом 6-го полка в сторону квартала Паги для атаки Полицейской школы и Гив’ат- Хатахмошет по столице шла колонна автобусов с парашютистами 7-го полка. Повсюду закрыты железные ставни. Везде мешки с песком. Город, окутанный тяжелой тьмой, содрогался от непрерывного обстрела, не обошедшего стороной и улицу Шмуэль Ханави, по которой нащупывали дорогу полковые автобусы, двигающиеся в направлении границы. Кто-то, глянув со своего места на рвущиеся вокруг снаряды, заметил: «Если один такой упадет на тебя, ты…»

Автобусы в темноте двигались и останавливались, двигались и останавливались при вое очередного налетающего снаряда, что отнюдь не мешало кое-кому из сутки не спавших парашютистов прикорнуть на ходу, под аккомпанемент артобстрела («Не знаю, как я тогда мог спать, — признается Амос Вогаль, — но спал. Многие другие ребята тоже уснули»).

Единственным полковым командиром парашютистов, ориентировавшимся в эти минуты в хитросплетении улиц и переулков еврейского Иерусалима, был командир 7-го полка Узи. Он сумел провести колонну своего полка к участку прорыва в Нахалат-Шимон, почти без единой из тех ошибок, что сбили с пути 8-й полк, двигавшийся одновременно где-то позади него.

Но и у Узи хватало проблем.

Один из снарядов, пролетавших над колонной, с жутким воем приземлился рядом с автобусом минометчиков и разорвался на тысячу осколков. Последовал миг испуга и замешательства, охватившего всех. «Боже! — панически выдохнул кто-то. — Все идет прахом еще до того, как началась война». Автобус минометчиков сделал отчаянный поворот и пропал в темноте в направлении Санхедрии. Ехавший за ним автобус с штурмовой группой и связистами устремился туда же, оторвался от колонны и потерял дорогу. Затерялись и другие автобусы, двигавшиеся в хвосте.

Вереница машин достигла участка прорыва, и парашютисты 7-го полка рассредоточились среди домов, оград и убежищ Нахалат-Шимон. Узи решил немедленно приступить к подготовке прорыва пограничных заграждений и закричал: «Штурмовая группа, ко мне!» Не получив ответа, он понял, что группа отбилась от колонны и заблудилась. И хотя время не ждало, Узи вынужден был сидеть сложа руки: без этой группы он не мог начинать атаку.

Время, драгоценное время уходило, а пропавшей группы все не было. «Каждая потерянная минута нам дорого обойдется», — к тому же еще подзуживал его один из командиров. Узи бегал взад и вперед, как человек, уже было нацелившийся на решительные действия, но которому внезапно связали руки. В последнюю минуту он решил изменить распределение боевых задач с тем, чтобы, в соответствии с создавшимся положением, сформировать новый штурмовой взвод. Только принялся за перегруппировку роты, как из мрака донесся шум пропавших автобусов.

— Наконец-то можно начинать атаку, — с облегчением заметил кто-то.

Место прорыва находилось на расстоянии нескольких сот метров от ворот Мандельбаум. Напротив виднелось несколько черных от ржавчины заграждений и маленький щит: «Осторожно! перед тобой граница!». На ничейной земле, между одичавшими маслинами, маячили дома с пустыми оконными проемами, груды битого камня, искареженное железо, щепа, обломки досок и блоков, горелая черепица — все на каменистой, усеянной колючками земле. То были памятники других времен, других войн, словно законсервиро-ванные на этой мертвой территории. Рука человека двадцать лет не прикасалась к ним.

Узи подошел к месту прорыва и хорошенько вгляделся в него. Во время вечерней рекогносцировки он остановил свой выбор именно на нем, потому что позиции иорданской передовой, господствующие по всей длине грааницы, здесь показались ему расположенными ниже, чем в любом другом пункте. Стало быть, они были и менее эффективны. С другой стороны, они находились против крыши Нахалат-Шимон, где можно было установить тяжелые минометы. Их прикрытие позволило бы атакующим действовать при минимальном контрогне со стороны иорданцев.

«Мины! — сказал себе Узи. — Мины! Вот единственная напасть, против которой нет у меня, по-видимому, никакого противоядия».

Приблизительно в 2.00 ночи из штаба бригады поступила команда начать огневую подготовку. Танки спустились к исходному рубежу прорыва и открыли огонь. Мощные прожекторы осветили местность. Минометы, противотанковые средства и пулеметы молотили по передовой иорданцев. Кроваво-красные вспышки сопровождались аккомпанементом ужасающего воя, рева и гула взрывов. Казалось, весь район горит и рушится.

— Наконец-то, — прошептал один из командиров. Пока все орудия по обе стороны границы обменивались огнем, заместитель командира полка Дан спустился с группой огневого подавления к исходному рубежу. Он остановился близ забора из проволочной сетки, возле которого росли три сосны. Группа разместилась позади заграждений и сосен и открыла огонь по дотам по ту сторону ничейной полосы. Группа, возглавляемая ротным командиром, принялась резать сетку забора. Люди делали это спокойно и уверенно, поскольку по ним пока не стреляли. Как только справились с первым забором, Дан, с характерным для него невозмутимым видом, предложил ротному приступить к подрыву мин между заграждениями. Нала-дили специальное устройство для подрыва, но оно не сработало. Тотчас привели в действие другое. После взрыва группа двинулась вперед и благополучно достигла второго заграждения. Над головами гудело от перестрелки. Два танка, поставленные на флангах прорыва, повели беглый огонь по траншеям, которые угрожали атакующим слева, и по дому справа (танки поработали настолько основательно, что солдаты 7-го полка назвали его «сожженный дом»).

Наконец проход был открыт. Роты 7-го полка, дс: их пор долго топтавшиеся на исходном рубеже, подававшиеся то вперед, то назад из-за нежданных и негаданных заграждений и неполадок у саперов, рину- чись на ничейную полосу. Так, вырвавшись из-под давления, бьет струей перегретый пар.

Узи включил рацию и доложил Моти, что все заграждения прорваны и полк устремился в иорданскую часть города. «Тебе причитается поцелуй, — загремел голос Моти. — Давайте вперед. Вперед!»

*

Моти следил за прорывом с крыши командного пункта на улице Иоэль. Облокотившись на парапет, он «читал» по вспышкам огня и шумовой партитуре ружей, пулеметов и рвущихся гранат карту боя, разгорающегося, как пожар. «Серьезное будет дело», — прошептал он. Вокруг один за другим падали рвущиеся в громе и грохоте снаряды. Рядом осыпало осколками мины водяной бак, из пробоин брызнули струи, заливая крышу. Над головой продолжали свистеть пули и снаряды.

Моти чувствовал себя не в своей тарелке. В прошлом он не раз командовал атакующими отделениями, ротами, полками и бригадами и всегда бывал впереди своих подчиненных — боец среди бойцов. На сей раз он, однако, решил: «Буду сидеть на одном месте и с него не сдвинусь». Решение было бесповоротным. В этой войне — не так, как в прежних, — он не командовал действиями одного соединения, а руководил целым участком, полками, разбросанными на разных направлениях, в условиях городской застройки. Это ставило серьезные проблемы поддержания связи, взаимодействия артиллерии и танков и усугубляло опасность в случае контрнаступления легиона. И все это требовало от комбрига постоянного наблюдения со стороны за развитием событий и готовности в любой момент сымпровизировать коррективы в плане операции.

Проще говоря, это означало держаться вне пределов боя, следя за его ходом с расстояния 150 метров, как зритель, созерцающий действие на театральных подмостках. Подобная пассивность досаждала ему и бередила тревогой о доме. Припомнилось, что такая тяжесть была на душе, когда он начинал операции в Нукеибе. Тогда он сел в бронетранспортер и пошел в огонь впереди своих солдат, и все его тревоги тотчас улетучились, стерлись, он без остатка увлекся боем. Теперь он остался в тылу.

Попытался восполнить свою пассивность прослушиванием радиопереговоров полковых командиров. Но не мог молчать, временами уже был готов вмешаться с собственным советом. Моти вовремя одернул себя и выключил рацию не любил он «лезть полковым командирам в душу и крутить им мозги», как в бытность командиром полка сам не любил, чтобы лезли в душу ему. Не дело это, не зная конкретной боевой ситуации, поучать на расстоянии.

Внезапно где-то впереди, в воздухе, зародился свист. Усиливаясь, он предвещал беду. 25-фунтовый снаряд лег на крышу и со щемящим душу грохотом взорвался неподалеку от парапета. От эпицентра взрыва покатилась воздушная волна, начиненная горячими осколками. Лишь считанные метры спасли положение. Бригада парашютистов, бойцов за Иерусалим, за несколько минут до начала штурма могла остаться без своего командира, без заместителя комбрига, без начальника оперативного отдела бригады и без начальника бригадной разведки, то есть — без командования.

Несколько недель спустя журналист расспрашивал Моти:

— Не бывало ли так, что Вас путала мысль: «Победа будет одержана… без меня»?

— Бывало — еще как! Притом не раз.

— В Иерусалиме тоже?

— И в Иерусалиме (снаряд, попавший в мой КП, пули, которыми нас тогда поливали). Было от чего испугаться; любой человек боится: это очень человеческое качество.

— Вы бы не хотели от него освободиться?

— Нет.

— Не думаете ли Вы, что все-таки легче не бояться?

— Нет. Страх — цена, которую приходится платить, и я хочу заплатить ее.

Теперь он вернулся к чтению карты боя в угнетающем сознании, что не в его власти сделать больше, чем «сплести пальцы и молиться, чтобы все шло, как положено». Глаза снова следили за вспышками, обозначившими в ночи траекторию движения его полков.

*

Впереди 7-го полка продвигалась штурмовая рота. Расстояние до первых иорданских строений по ту сторону ничейной полосы было пройдено бегом, и рота рассыпалась на штурмовые группы. Добежавшие первыми бросились к дому в центре, который, согласно планам командира полка, должен был стать, после овладения им, перевязочным пунктом. Взводный по имени Иоси, первый устремился к дому и швырнул в окно фосфорную гранату. Граната взвилась, ударилась о железную решетку и, отлетев назад, взорвалась. У Иоси загорелось лицо. «Я увидел, как он горит, — рассказывает один из солдат, Амос Вогаль. — Была еще кромешная темень, и в потемках его горящее лицо выглядело страшно. Я начал сбивать огонь. Он сказал: «Брось, брось, все в порядке». — Он предпочел справиться сам».

Амос с остальными солдатами взвода двинулся вокруг дома. Подошли к окну, выпустили очередь из автомата. Потом, перебегая от угла к углу продолжали выпускать очереди в каждое окно и в каждую дверь. В результате первая вражеская позиция в полосе наступления полка была взята. Одновременно, как рвущееся пламя, которое невозможно обуздать, разгорелся бой вокруг беспорядочно разбросанных домов и домишек. Пламя боя перебрасывалось от оливы к оливе, от забора к забору, от террасы к террасе. Пулеметчики, укрываясь за оградой и деревьями, высматривали огневые точки и старались прямыми попаданиями их уничтожать. В вихре огня, в головокружительной неразберихе парашютисты то встречались со своими товарищами, то теряли друг друга из виду, сталкивались и разбегались, каждый к своей цели и новой схватке. Свист пуль, крики команды мешались в огне и пыли.

В центре всей этой карусели — взводный Давид. Трудно в сумятице разгорающегося боя различить отдельные лица, но запомним худощавую фигуру, рыжеватую шевелюру и золотые руки этого воина. Он один из сотен героев нашего дальнейшего рассказа.

Давид бежал в направлении траншей легиона, расположенных напротив участка прорыва и блокирующих его цепью бетонированных блиндажей. Волны огня накатывались спереди, из-за спины и с боков. У Давида мелькала мысль: «Только бы от своих же не получить пулю…». Рядом простучала автоматная очередь, скосившая первые жертвы 7-го полка. Один из солдат Давида замертво рухнул наземь. Возле него — еще двое раненых. Давид бросился к ним и потащил их назад. Он благополучно вышел из-под огня и дотащил раненых до завода строительных блоков, превращенного в импровизированный перевязочный пункт в центре полосы прорыва.

Давид увидел вокруг десятки солдат, отбившихся в сумятице боя от своих и слоняющихся среди раненых. Перевязочный пункт очень быстро оказался засечен легионерами и попал под сильный огонь. Теперь под угрозой оказались и раненые, и те, кто их выносил с поля боя. Жертв становилось все больше. Один из пострадавших — у него была раздроблена нога — лежал на перемазанном кровью полу и тихонько охал: «Больно… ох, как больно… моя нога… я ранен… ох, моя нога…». Другой крикнул Давиду: «Командир, мне угодило в задницу…». Те, кто не находил своих командиров, спрашивали у каждого встречного офицера, как им быть и что делать. Среди раненых теперь лежал и сам командир роты.

Неподалеку от перевязочного пункта группа под командованием Гид’она двинулась в атаку на один из укрепленных домов. Ее встретили стрельбой и гранатами. Трое бросились вперед и добежали до самого дома, остальные укрылись за оградой в растущих возле нее оливах. Внезапно раздался сильный взрыв, смертельно ранивший одного из троих. Он упал. Кто-то склонился над ним в момент, когда прозвучала еще одна автоматная очередь и настигла укрывшихся за забором. Один свалился. Дрожь агонии прошла по телу. На каске расплылось красное пятно. Ничего не по-делаешь, пришлось отступить назад.

На востоке обозначились первые признаки зари.

Давид находился со своими ранеными на перевязочном пункте, когда из темноты донесся крик: «Гид’он отступил. Нарвались на гранаты. Двое погибли.

Бегите на помощь».

«Добрался до них, — рассказывал Давид, — вижу, положение пиковое. Гид’он в шоке. Группа выведена из строя. Сгрудились так, что одной автоматной очереди хватило бы на всех. Первым делом я приказал рассредоточиться. Спрашиваю у Гид’она, что случилось. Он сообщил, что двое убиты и остались лежать на поле боя. Пока их никто не вынес».

Давид решил подобраться к дому, на котором споткнулась группа Гид’она, и попросил прикрыть его огнем из-за ограды. Как только пулеметы открыли по дому огонь, он бросился вперед. По дороге он заметил одного из убитых и на какуюз-то долю секунды замешкался. Этого оказалось достаточно, чтобы попасть под метившие в него с трех сторон выстрелы. Пришлось остановиться и занять укрытие. Трем солдатам удалось добежать до дома, ворваться внутрь и уничтожить за-севших там иорданцев. Выполняя приказ Давида, они проникли внутрь дома и расправились с противником гранатами и автоматным огнем. Прочесав все комнаты, они вышли на крыльцо в уверенности, что дело сделано и подавленный ими очаг сопротивления может служить образцом хорошей работы. «Это мы сварганили», — улыбнулся один из них — его звали Давид Ги- лади. Все трое двинулись вниз по ступенькам. На ходу их остановила очередь, выпущенная из соседнего дома. Гилади свалился с тяжелой раной.

Это потрясло Давида. («Именно его, самого симпатичного, любимца взвода!»). Он со всех ног бросился искать носилки или фельдшера. Не найдя поблизости ни того, ни другого, швырнул гранату в первую попавшуюся дверь и приспособил выбитую створку под носилки. На нее положили Гилади и доставили на импровизированный перевязочный пункт, где лежали десятки раненых и пока не было ни врача, ни фельдшера (они, как мы узнаем из следующей главы, были вызваны в 8-ой полк, попавший под убийственный обстрел). Давид вернулся, надеясь раздобыть бронетранспортер и на нем вывезти раненых. Когда он оказался поблизости от стоявшего на исходном рубеже танка, кто-то заорал: «Куда лезешь, сумасшедший?! Здесь стреляют». Крик еще не растаял в воздухе, как место, где находился Давид, накрыло бешеным огнем. Всех, кто там был, словно пригвоздило к месту: один вцепился в забор, другой спрятался за камень, третий укрылся за колесом грузовика. Пулемет стучал и стучал. Уловив паузу, Давид бросился вперед и вскочил в один из бронетранспортеров. И тотчас же столкнулся с новым осложнением: выяснилось, что водители не знали, куда ехать — до сих пор не было никого, кто бы показал им дорогу к перевязочному пункту, находящемуся — в глубине поля боя. Гордиев узел бесплодных пререканий разрубил громовой голос внезапно появившегося командира полка — он приказал водителям немедленно отправиться в путь.

Когда головной бронетранспортер достиг участка прорыва, вновь послышалась стрельба. Били автоматными очередями. Мало того: поперек дороги лежало большое дерево, снесенное снарядом. Все попытки бронетранспортера проехать оказались напрасными. Увидев это, Давид побежал в сторону еврейского Иерусалима, чтобы раздобыть топор. ' Бронетранспортер, ос-таваясь на месте, стал мишенью огневой атаки. Водитель гонял машину вперед и назад, назад и вперед, чтобы хоть какнлзбудь уменьшить вероятность попадания. Давид принес топор, уселся верхом на дерево и принялся рубить его. Пули роем проносилиь над головой и врезались в землю. Бронетранспортер, словно обезумев, по-прежнему дергался взад и вперед. Давид рубил ствол минуту, пять, десять, пятнадцать… Огневая петля вокрут него затягивалась, но он сохранял хладнокровие. Следившие за ним солдаты до сих пор удивляются его силе духа, мужеству и нечеловеческому терпению. Откуда что взялось?! У Давида и у самого на это ответа нет.

«Рубить деревья под пулеметным огнем, — говорит он с легкой усмешкой, — этого я не пожелаю никому. Действительно неприятно».

*

Давид вернулся на свой боевой участок лишь после того, как бронетранспортер добрался до перевязочного пункта и началась эвакуация скопившихся там раненых. За ним увязались два солдата, потерявшие свои подразделения. Все трое приблизились к одному из домов и атаковали его входы гранатами и автоматным огнем. Стрельба из дома прекратилась, и Давид с удовольствием заметил: «Вот так, домик чистенький, можно дуть дальше».

— Нет, — возразил один из его спутников. — Там еще слышится шорох.

— Никакого там шороха нет.

— А я говорю, что есть.

— Послушай, — решительно сказал Давид, — мы сейчас войдем внутрь, и, если там никого не окажется, я тебя так брыкну в зад, что ты меня на всю жизнь запомнишь!

Оба перешагнули порог и окунулись в темноту. Как только они вошли в дом, прошелестел характерный звук, в котором тренированное ухо Давида узнало звук выдергиваемой из гранаты чеки. Заорал: «Гра- на-та!»— и они вдвоем во весь опор помчались по коридору. Позади возник легионер, устремившийся с гранатой в руках за ними. Давид понимал, что для спасения жизни у него остались считанные секунды. Он ворвался в одну из комнат и попробовал втиснуться в щель за стоявшим там большим холодильником.

Легионер появился на пороге и швырнул гранату в комнату. Давид съежился в комок в ожидании смертоносного взрыва. Секунды тянулись, как вечность. Но вот граната лопнула, наполнив комнату вихрем осколков и огня. Давида отшвырнуло на пол. Взрывная волна опрокинула холодильник, и на Давида вывалилось вместе с полками все его содержимое — супы, зелень, желе. Он еще покоился в груде провизии, когда послышались шаги. Его напарник, вышедший на охоту за скрывавшимся в доме легионером, вошел в комнату и уставился на содержимое холодильника на полу: под грудой явно кто-то дышал. Солдат повернул свой «узи», держа палец на спусковой скобе. Доля секунды отделяла Давида от смерти. Он подумал, что это очень печально — быть застреленным своим же товарищем по оружию, и где! — в таком гарнире!.. Давид завопил: «Это я, не стреляй!».

На счастье Давида, парень вовремя заметил торчащий из-под провизии ботинок — красный ботинок парашютиста и в последний момент убрал палец со спусковой скобы.

В доме установилась тишина. Давид выбрался из-под месива, в котором лежал, и оба вышли в коридор. Когда они поравнялись с одной из дверей, оттуда вдруг высунулся направленный на них ружейный ствол. Давид затаил дыхание. Его спутник застыл прямо против дула. «Бежать вообще было некуда, — рассказывает он. — Что еще можно было попробовать, так это вскинуть в последний момент оружие. Я нажал на спусковой крючок автомата и сразу понял, что ударный механизм заело. Я стоял лицом к лицу с врагом и видел его лицо в мельчайших подробностях. Мне стало страшно, потому что не видел выхода. Сердце стучало, как молот, словно готово было разорваться, и я ждал роковой пули». Внезапно простучала очередь, и легионер, сраженный насмерть, повалился на пол. Его прострочил Давид, истратив в один прием весь магазин. На втором этаже они убили еще 4-х легионеров.

Когда оба выбрались из клубов дыма, парашютист повернулся к Давиду: «Теперь скажи-ка, кому причитается ногой под зад?». Давид улыбнулся и направился к выходу. Его товарищ по игре в жмурки со смертью расстался с ним, чтобы присоединиться к своим. Он исчез, и лишь тогда Давиду пришло на ум, что он даже не спросил его имени. Не зная друг друга, встретились и так же расстались, но между ними возникла связь на всю жизнь.

Во время боев 7-го полка в последующие дни Давид вновь и вновь наталкивался на своего неизвестного друга. Тот каждый раз подбегал и ухмыляясь спрашивал: «Как дела, Давид? Ты в порядке или опять зарабатываешь пинок в зад?».

*

Мы рассказали историю одного дома. А таких было не один десяток. Страниц не хватило бы все описать.

2

Пока штурмовая рота продолжала вести борьбу за овладение домами, разбросанными по ту сторону ничейной полосы, роты Мусы и Замуша, одна за другой, прошли этот участок и пробились к Американскому кварталу. Подразделения двигались бегом, не придерживаясь при этом разгранлинии между ротами и взводами. Солдаты бежали, стараясь не потерять из виду своего товарища впереди и не оторваться от находящегося сзади. «Я мчался во все лопатки, — рассказывает один из участвовавших в прорыве, — и думаю, что все это время был как в хмелю. По дороге к передовой меня все время занимала мысль о том, что может со мной случиться. Но как только я побежал в сторону иорданцев, все это вылетело из головы. Сущий транс. Я не видел вокруг легионеров, а мы все-таки палили и швыряли гранаты во все стороны».

Бег был остановлен высокой стеной между заводиком строительных блоков и улицей Шхем в западной части иорданского Иерусалима. Передние нашли в стене пролом и устремились вперед, оказавшись в конце концов на перекрестке двух улиц — Шхем и другой, что ведет внутрь Американского квартала и достигает Крепости Аистов в стене Старого города. Эта улица, а также широкое русло Вади Джоз, тянувшееся понизу, были той трассой, по которой 7-му полку было приказано выйти к музею Рокфеллера, по пути выбивая противника из домов Американского квартала.

Прежде чем погрузиться в поток дальнейших событий, скажем несколько слов об этом квартале. Он был основан в прошлом веке после трагического происшествия с семьей христиан из Чикаго по имени Саффорд. Жена Саффорда Анна с четырьмя дочерьми отправилась в 1873 году в путешествие в Европу. Корабль, на котором они плыли, вдали от берега попал в шторм и потонул. Все четыре дочери погибли. Мать чудом спаслась от смерти. Катастрофа сломила ее физически и духовно. Вернувшись домой, она не находила себе покоя. Наконец, она приняла решение уехать в Иерусалим, чтобы начать там новую жизнь. К ней присоединились несколько семей из Скандинавии, которые с ней и основали около девяноста лет тому назад Американский квартал.

На пороге этого квартала утром шестого июня 1967 года стояли парашютисты роты Мусы. Отсюда они начали прокладывать себе дорогу в самое сердце города: к музею Рокфеллера. Об упорстве и героизме, проявленном ими на этом пути, говорил впоследствии начальник генштаба генерал-майор Ицхак Рабин в речи, произнесенной на горе Скопус:

«Роты, штурмовавшие в этих направлениях, достигали цели после многочасовых боев, в продолжение которых они устремлялись все дальше и дальше. Слева и справа гибли их боевые товарищи, а они все равно шли вперед! Только вперед! Сила этих рот в обладании нравственными ценностями, духовными сокровищами. Решили дело не оружие и не боевая техника, отнюдь! Решали и храбрость, и, самое главное, пламенная вера в правое дело, понимание, что лишь презрев смерть, можно принести стране и своим близким победу. В противном случае удел один — уничтожение».

*

Против места, где укрепилась группа Авиноама, простирается Вади-Джоз. Оно пролегает между двумя холмами, над ним параллельно проложено шоссе. По правой стороне спуска от шоссе к вади стоят каменные домики, между их оградами растут кипарисы, оливы и лимоны. Среди деревьев, в самом русле вади, расположены бетонированные позиции, контролирующие снизу вверх все пространство перед ними. С противоположной стороны, к северу, — высокий скалистый холм. У его подножья, вонзающегося в русло вади, торчат две большие глыбы, образующие пещеру. На вершине холма, за которым виднеются отроги горы Скопус, разбросаны вырубленные в скале позиции, доминирующие над вьющимся напротив шоссе.

Подразделения Замуша и Мусы, двигавшиеся в это время по шоссе, шли без особых трудностей ускоренным темпом в направлении музея Рокфеллера. Один взвод свернул к руслу вади и, когда продвинулся параллельно основным силам, наткнулся на сильное сопротивление. Командовавший отрядом командир взвода, по прозвищу «Куши», двинулся к минометным позициям, отрытым в русле. Убедившись, что позиции брошены, он разместился в них, послав нескольких солдат вверх, дабы установить, как обстоит дело с огневыми точками на склоне. «Там никого нет!», — прокричал сверху один из посланных. Но, когда он начал спускаться, простучало несколько очередей.

— Где, ко всем чертям, они прячутся! — в недоумении воскликнул кто-то.

«Куши» напряг зрение и слух и уловил легкий шорох со стороны пещеры у подножия скалы.

Он двинулся туда. Шаг — один, второй, третий. Теперь он был абсолютно уверен, что все легионеры, бросившие позиции на вершине скалы и в вади, сидят в пещере. Парашютисты остались на своих местах, держа наготове оружие. Но теперь из пещеры отчетливо доносились голоса женщин и детей. И поскольку ни у кого не было желания причинить им зло, туда направили солдата, владевшего арабским, чтобы предложить всем выйти из укрытия. Предложение, по-ввдимому, возымело действие, так как из пещеры, пара за парой, начали выходить люди. «Куши» пошел им навстречу. Внезапно покидающие пещеру расступились. Из-за их спин вырос легионер с винтовкой в руках. До того как можно было что-нибудь предпринять, легионер выстрелил в «Куши». Его шея окрасилась кровью, он был тяжело ранен. Прикрывавший командира автоматчик открыл ответный яростный огонь. Когда взвод, унося раненых, покинул это место, в пещере остались трупы, плавающие в луже крови. За предательство последовала расплата.

Теперь бой из вади перенесся к домам, расположенным на подъеме к шоссе. Отступившие в эти дома легионеры повели прицельную стрельбу по парашю- ТИСТИМ,ПРОДВИГИВШИМСЯ вверх, чтобы выйти на шоссе и соединиться с основными силами. Нескольких ранило, один был убит. Остальным удалось прорваться и выйти на шоссе, ведущее к музею Рокфеллера.

Это шоссе, которым овладели подразделения За- муша и Мусы (не подавив при этом в прилегающих домах очаги сопротивления), превратилось теперь в арену жестокого уличного боя. Особо опасными были схватки со снайперами. Они хорошо укрепились и стойко держались, невзирая на поражение легиона.

О бое рассказывает один из многих его участников, вестовой командира полка Узи — Авраам Хай:

«Я бежал в поисках командира полка и на обочинах шоссе увидел массу раненых. Это потрясло меня. Вдруг я услыхал, как из какого-то дома мне кричат: «Берегись! Внутри легионеры!». Остановился, толкнул дверь. Вхожу, держа «узи» наготове. Увидел двоих с поднятыми руками. Я вывел их из дому и приказал лечь на асфальт. У старшего был протез ноги. Обыскивая его, чтобы проверить, нет ли на нем оружия, я старался действовать поделикатней. Вдруг замечаю, что его молодой напарник протягивает руку к башмаку. Блеснул металл, и я не сразу сумел сообразить, что это такое. Мелькнула мысль — может быть, молодой тоже на протезе, но я все-таки выстрелил ему в руку, одновременно испытывая стыд и угрызения совести. Но затем, обыскивая его, я обнаружил нож с выскакивающим 25-сантиметровым лезвием. Он хотел зарезать меня. Я застрелил его. Старшего взял в плен. По дороге на сборный пункт он сказал мне по-арабски: «Ты убил моего сына». Он завыл и заплакал: «Ты убил моего единственного сына». Я не мог вынести его страшного горя и пытался его уверить, что сын не убит, у него только прострелена рука. Вернувшись к трупу, я установил, что это был легионер, переодетый в штатское. Таких было много. Оки сбрасывали форму и, переодевшись в гражданское, продолжали драться».

В соседних домах на крышах, лестничных клетках и у оконных проемов шли поединки снайперов.

Авраам Хай во второй раз добрался до перевязочного пункта и возле порога был встречен выстрелами. Ему удалось, изогнувшись своим тщедушным телом, благополучно юркнуть в дверь. «3асел над нами распроклятый снайпер, — сказали ему внутри, — не дает ни выйти, ни вынести раненых. Что-то надо предпринять». Авраам решил сам залезть на крышу и убрать снайпера. По дороге его начали терзать сомнения. Как только выберусь на крышу, подумал он, окажусь у него на мушке. И и р опал о. Вернуться? Нет… Теперь поздно отступать. Будь что будет, но надо идти вперед. Нельзя допустить, чтобы вход в перевязочный пункт был закрыт. Со снайпером нужно справиться. Он с маху перескочил через несколько ступенек и вскоре очутился на чердаке. Только он приготовился сделать очередной шаг, как воздух рассекло знакомым свистом. Он нырнул в сторону, и предназначавшаяся ему пуля впилась в носок ботинка. «Попался я этой гадине», — сказал себе Авраам и, распластавшись на полу, попробовал ползти вперед. Осторожно преодолел невысокие, 60-сантиметровые перильца. Пули так и стегали вокруг. От страшного возбуждения у него почти перехватило дыхание. Наконец он выбрался к спасительному парапету, съежился в комок и принялся отчаянно вертеться во все стороны, пытаясь укрыть свое тело. Убедился, что ноги от пуль не спрятать.

Ползли секунды. «У него, у гада, есть время», — сокрушался Авраам. Он прижался к парапету, отдавая себе полный отчет в своем незавидном положении — угодившей в бутылку мыши, подстерегаемой котом. Легионер то и дело постреливал, царапая пулями стенку и осыпая пылью спрятавшегося за ней Авраама. Сукин сын, еще прикончит меня, — подумал он. Мысль оборвал знакомый свист. («Он загнал меня в угол и буквально не давал пошевелиться, вспоминал потом Авраам. — Двинься я с места, это было бы верной смертью»).

Легионер продолжал посылать пулю за пулей — по пуле в минуту. Авраам время от времени отвечал одиночными выстрелами, истощавшими и без того небогатый запас в его магазине. Если я буду продолжать в том же духе, подумал он, я вообще окажусь безоружным. Тем не менее он стрелял — просто, чтобы заявить о своем присутствии. Минута шла за минутой, и в Аврааме крепло ощущение, что он становится все более легкой добычей для врага. Пока он лежал так, скорчившись под парапетом, перед ним прошла вся его жизнь: ровно двадцать два с половиной года. «Мне тогда вспомнилось, — говорит он, — как я приехал в страну из Йемена и как потом мечтал стать парашютистом».

Он знал, что как только иссякнут патроны, ему конец. И вдруг произошло нечто такое, на что он меньше всего мог надеяться. Снайпер, который так долго его стерег, не давая секундной передышки, вдруг вздумал оставить свое место и перебраться к одному из соседних окон. Очевидно, чтобы переменить позицию и засечь Авраама под более выгодным углом. Но теперь Авраам следил за каждым его движением. Он видел, как тот перебирается к другому окну. Оно было распахнуто, но задернуто слегка колебавшейся на летнем ветру занавеской. На ней отразился темный силуэт легионера. Авраам использовал подаренный ему драгоценный шанс: он вскинул ружье и поразил врага.

Воцарилась тишина. Авраам вылез из своего укрытия, спустился на перевязочный пункт и там объявил: «Можете выносить и вносить кого хотите. Нет больше снайпера, который мог бы вам помешать».

*

К 8.00 передовые роты 7-го полка достигли конца своей трассы и были готовы устремиться к музею Рокфеллера, до которого теперь было недалеко. Командовавший этими подразделениями Узи п юдался в это время еще позади, организуя продвижение джипов с безоткатными пушками и эвакуационных бронетранспортеров, столкнувшихся с трудностями при преодолении полосы прорыва. Разделавшись с этим, он перенес свой командный пункт вперед, в один из домов Американского квартала. По дороге к передовой он решил связаться с комбригом, чтобы доложить ему, что полк, в общем и целом, справился со своей задачей и находится на подступах к музею Рокфеллера. Это был его первый выход на связь с комбригом, поскольку с самого начала атаки он избегал обременять Моти своими заботами, стараясь самостоятельно с ними справиться.

Об этом ра сскссывает Моти: «На протяжешш вымени, пока полки дрались в иорданской части Иерусалима, в помещении бригадного КП можно было подумать, что полки не воюют, роты бездействуют и никто не находится под огнем: тишина и спокойствие, если не считать шума взрывающихся снарядов. Ни слова по радио, ни единого доклада. Они эвакуировали раненых и шли вперед. Каждый раз, когда мы осмеливались запросить, что слышно, звучал один ответ: все в порядке, все по плану. У всех была только одна забота — эвакуировать раненых как положено».

Но вот после продолжительного молчания рация командного пункта вдруг заработала. Послышался ликующий голос Узи: «Мы находимся рядом с музеем Рокфеллера». Моти не поверил своим ушам.

— Ты уверен?! — загремел он в микрофон.

— На все сто!

3

Музей Рокфеллера был вскоре взят вспомогательной ротой 8-го полка, внезапно и неожиданно для себя оказавшейся среди солдат 7-го полка.

Как эта рота очутилась в полку Узи вместо того, чтобы плестись в хвосте других штурмовых рот собственного полка, и в каких побывала переделках? — рассказ особый.

Коротко, однако, скажем:

Вспомогательная рота в сумятице прорыва в иорданский Иерусалим потеряла связь со своим полковым командиром (см. главу «Ворота Ирода, Дамасские Ворота»). А так как знание местности у личного состава равнялось нулю, карт же и аэрофотоснимков не было, рота продолжала движение по неправильному шоссе, сворачивающему с дороги Шхем на юг — к воротам Мандельбаум. Так они шли ускоренным маршем, пока один из находившихся в роте иерусалимцев вдруг не всполошился: «Что такое? — воскликнул он. — Мы стоим перед воротами Мандельбаум!». Командир роты понял, что произошла ошибка, и решил возвратиться назад с тем, чтобы повернуть в город. На этом пути он пересек дорогу на Шхем, по которой незадолго прошли роты его полка, и вместо того, чтобы следовать за ними, устремился к Американскому кварталу.

«Мы хотели, — говорит он, — выбраться к музею Рокфеллера, но ни я, ни бойцы не имели в тот момент ясного представления, где находится музей. Один иерусалимец предложил повернуть на юг, другой — на север. Пока мы спорили, нам попался араб. Мы попросили его быть арбитром, но он испугался и предпочел молчать. Оставалось лишь двигаться дальше по той дороге, на которой мы уже находились. Шагали и шагали, пока в конце улицы не встретили солдат 7-го полка».

Во время этой встречи Иосек, командир 8-го полка, связался со своим коллегой, командиром 7-го полка, и попросил помочь ему — атаковать восточный фланг музея. Рокфеллера. Он пояснил, что потерял много людей во время тяжелого обстрела, которому его полк подвергался в полосе прорыва (см. главу «Ворота Ирода, Дамасские Ворота»), и утратил связь со вспомогательной ротой, в составе которой находятся полковые минометы и безоткатные пушки. Он опасается, что и эта рота попала под обстрел и разгромлена. «Нет! — прервал его Узи. — Они находятся в данный момент рядом со мной. Можешь поговорить с ними сам. Я немедленно их посылаю к музею Рокфеллера».

Так он и сделал.

После того, как приказ овладеть музеем Рокфеллера был отдан, один из командиров взвода безоткатных пушек подобрал себе группу парашютистов и двинулся с нею в сторону музея. Отряд вышел к роще древних олив на широкой площади перед фасадом музея и установил там пулеметы прикрытия. Затем, сняв с себя тяжелое снаряжение, солдаты налегке устремились к разбитому перед музеем цветнику. Напротив высился фасад, выложенный белыми плитами, придававшими зданию благородное величие. Один из парашютистов прокрался к северным садовым воротам. Они оказались не на запоре. Четверо бойцов проскользнули внутрь и помчались к корпусам. Одно-временно в тылу музея, на стене Старого города, появились десятки легионеров. Теперь они подстерегали следующие штурмовые группы, каждый раз поливая их огнем и забрасывая гранатами. Из рощи маслин, из-за древних искривленных деревьев пулеметчики прикрытия отвечали на огонь. Весь район охватило пламя боя.

Град пуль и гранат, сыпавшийся со стены, с упорной неукоснительностью преследовал атакующих. Огонь кромсал прекрасную облицовку здания, доставленную из каменоломен Шомрона и Иерихона, но не мог умерить наступательный порыв парашютистов. Они продвинулись в сторону башни музея и заполнили верхние этажи. Когда, запыхавшись от бега, они взобрались на самый верх восьмигранной башни, перед ними с высоты птичьего полета открылся весь Иерусалим — и новый, и древний — с его холмами и склонами, башнями и стенами, сияющий снизу своими куполами, храмами, золотом и серебром мечетей.

Один из парашютистов, покоренный дивной красотой пейзажа, на минуту отвлекся, но пули тотчас напомнили ему, что, собственно, происходит, заставив искать укрытия. Верх башни пришлось срочно оборудовать под позицию, чтобы отвечать на огонь. В нижних этажах повысыпали землю из цветочных горшков, набили этой землей мешки, подняли их наверх и соору-дили настоящее укрепление.

Но вот кто-то из солдат решил спустить плещущийся над башней иорданский флаг и поднять флаг Израиля. Он нашел мятый кусок белой материи, начертил на нем две параллельные линии, а между ними Щит Давида. Покончив с этим, он подошел к флагштоку.

«Я стоял на площади перед музеем, укрывшись за оливой, — рассказывает один из бойцов, — когда вдруг заметил, что иорданцы резко усилили обстрел башни. Глянул вверх и вижу, что кто-то спускает иорданский флаг. Прошло нескольку секунд. В небе появилась полоса белой ткани. Она поднималась по флагштоку рывкамищока не остановилась и не зареяла над Иерусалимом. С этой минуты и до самого вечера эта полоска превратилась в мишень для непрекращающихся выстрелов: легионеры просто вынести не могли ее вида».

«Стреляли они удивительно точно, — рассказывает другой. — Я сидел и смотрел из окна, как они весь день стреляют, не прерывая попыток сбить флаг. Нельзя было без волнения на это смотреть. Но самым удивительным было то, что флаг не падал!.. Вокруг дым, снаряды, осколки, — а флаг реет себе! Ребята, находившиеся вместе со мной на позиции, воспрянули духом и говорят: «Гляди, какая во флаге сила. Если не удастся им сбить его, — этой же ночью Старый город будет в наших рука х!.. Такое настроение очень поддержало нас в тот день».

Огонь продолжался без передышки, но каменная твердыня музея служила надежной защитой. Это позволило парашютистам передохнуть и прийти в себя после штурма. Иные даже предпринимали экскурсию по этажам, прогуливаясь, как во сне, среди прекрасных обломков тысячелетий. Помятые, утомленные, с расстегнутыми ремнями на пропитавшемся потом, за-брызганном кровью маскировочном обмундировании, они бродили по коридорам, в которых как бы застыло прошлое. Они увидели редчайшие свитки Мертвого моря, черепки с глинописью на арамейском — знаки, начертанные несколько тысячелетий тому назад, — резные фигурки из кости, по-видимому, из дворца царя Ахава в Шомроне. «Это было ужасно странно, — говорит один из солдат. — Ты занял музей, ходишь по коридорам, и на тебя смотрят тысячелетия. Ангелы с отбитыми крыльями, львы с вытаращенными глазами, разинутой пастью, словно готовые тебя растерзать».

Во время этого путешествия в прошлое взгляд одного из парашютистов невольно остановился на бронзовом барельефе из двух частей. На первой пластине изображена собака, вонзившая клыки в загривок льва. На второй — огрызающийся лев. Древний мастер навечно остановил животных в момент, когда они ощерились друг на друга, показывая клыки.

Барельеф не рассказывал, чем закончилась эта эпопея для агрессивно настроенной собаки. Об участи агрессора можно было судить, наблюдая за военнопленными, которые сбились в коридоре музея, ставшего, помимо всего прочего, сборным пунктом для сдавшихся в плен. Они шли рядами, сдавали оружие и держали руки над головой, пока офицер службы безопасности не заканчивал обыска, помогая некоторым «рассеянным» избавиться от припрятанного оружия. Они тяжело опускались на пол, ссутулившиеся, с понурыми головами и серыми лицами. Некоторые успели отделаться от военной формы и переодеться в пижамы, чтобы выглядеть более штатскими, нежели сами штатские. Теперь к этому наряду прибавились наручники и наглазные повязки. Когда их доставили на допрос, командир-пара шютист подошел к одному из пленных офицеров легиона и заговорил с ним. «Король Хусейн приказал воевать, и мы дрались, — извинялся офицер. — По-моему, эта война никому не была нужна».

Так же думал один из парашютистов, который прошел мимо подавленных пленных и мимо мертвых легионеров, раздувшиеся трупы которых все еще лежали в лужах чернеющей крови. Когда он оказался возле книги записей для посетителей музея, он занес на ее страницы следующее:

«Поверьте, трудно смотреть на убитых, даже на ваших у б и т ы х. Поймите на будущее — все зависит от вас. Ханания».

*

В полдень раненые 7-го полка были эвакуированы в госпитали еврейского Иерусалима, и после обеда парашютисты приступили к подавлению очагов сопротивления и уничтожению снайперов, которыми так и кишели улицы Американского квартала. Когда прочесывание закончилось, роты, разделившись на группы, закрепились в домах, предварительно выселив жильцов, никого при этом не тронув пальцем. Теперь, после нескольких бессонных ночей, оставалось завалиться на матрасы и задремать. Здесь, то отсыпаясь, то неся караульную службу («не раз мы находили под нашими кроватями легионера с кинжалом и пополняли им команду пленных»), ждали возможной контратаки легиона.

Те, кто не мог уснуть, свернувшись калачиком, делились переживаниями первого дня войны. Звучали имена товарищей — тяжело раненных и убитых… И мучительно было слышать, где и как они погибли, при каких обстоятельствах остались лежать на обочинах дорог. «Я думал обо всех моих друзьях, — говорит один из бойцов. — Их гибель разверзла передо мной лик войны. Я уже знал, что значат ее жестокости, и чувствовал, что все это дело мне опротивело, покончить бы с ним скорей. Страшно хотелось домой. Победить — и точка!».

Глава VI

ВОРОТА ИРОДА, ДАМАССКИЕ ВОРОТА

Понедельник, 26 ияра 1967 года. Полночь

1

Полночь в еврейском Иерусалиме.

Приказ выступать был отданодновременно6-му,7-му и 8-му полкам, но 8-й полк несколько задержался, вы шел к пограничной линии позднее и на первом этапе оставался в резерве сил прорыва. Только на второй стадии наступления ему на рассвете предстояло ворваться в иорданский Иерусалим, продвинуться по улице Салах ад-Дин до подступов к Воротам Ирода (они же Ворота Цветов), овладеть музеем Рокфеллера и закрепиться в этом районе для последующего штурма Старого города.

Когда приказ выступить был получен, положение командира полка Иосека оказалось наиболее затруднительным. Наблюдения, проведенные им в вечерние часы с крыши здания Гистадрута, принесли, как упоминалось, мало пользы. Помощь должен был оказать штаб бригады. Однако место расположения бригадного КП удалось выяснить лишь к одиннадцати часам вечера. Когда же, наконец, поступили аэрофотоснимки, которые должны были помочь расшифровать загадки незнакомой местности, оставалось лишь несколько минут на их изучение, на работу с картой и на уточнение трассы прорыва. Пришлось все делать наспех и в общих чертах.

Ротные командиры еще не успели отправиться в подразделения, чтобы довести до бойцов содержание этих сверхкратких приказов, как появился начальник оперативного отдела бригады. От имени Моти он потребовал немедленно выступить в район прорыва. Командир же полка получил приказ срочно явиться к комбригу за последними указаниями. К полку он должен был присоединиться возле исходного рубежа атаки (он не представлял себе, во что впоследствии обойдется ему этот приказ).

Сотни солдат полка столпились возле автобусов. Очень немногие знали, что из себя представляет полоса, где им предстоит драться, и в чем, в сущности, заключается боевая задача — так, из-за недостатка времени, были коротки и скудны указания. Неизвестность тяготила. «Куда идем? Что будем делать?» — подобных вопросов было множество. Ответы же командиры взводов и отделений давали прямо на ходу, во время построения и езды. Они оказывались слишком лако-ничными. Сложно было в таких условиях разъяснять названия и детали местности. Времени хватало лишь на самые краткие объяснения. Большего никто все равно не знал.

*

Автобусы полка с направления Бет-Хакерем свернули в сторону иерусалимской границы, на дорогу в квартал Бет-Исраэль. Непроницаемая тьма, в которой ехали машины, время от времени разрывалась багровооранжевыми вспышками. «Когда вспыхивал этот свет, — вспоминает Носке Балаган, — весь Иерусалим начинал смахивать на какой-то странный ночной клуб». Резкий запах пороховой гари сушил рот, драл горло. Санитарные машины, выхватываемые багровым светом из мрака, ползли, как прилежные муравьи.

Пока ехали, уютная компанейская теснота на сиденьях автобусов вытеснила тревогу перед неизвестностью. Колонна ползла по спускам Иерусалима, когда вдруг, неподалеку от ворот Мандельбаум, раздался свист — и следом сильный взрыв. Не успел разорваться первый снаряд, как все пространство заполнилось сплошным громом и воем разрывов.

Обстрел все усиливался, и в конце концов был отдан приказ выходить из автобусов, строиться в ряды и двигаться, прижимаясь к фасадам, по улице, ведущей к городской пограничной черте. Со всех сторон раздавались противоречивые команды, что сразу создало неразбериху. Огонь и осколки осыпали продвигающиеся роты, и уже падали окровавленные солдаты. Возле забора и домовых убежищ стали возникать перевязочные пункты. Рогы, чтобы сократить потери, увеличили между собой интервалы, но в темноте бойцы теряли подразделения и метались взад и вперед, чтобы перед прорывом вернуться на свое место в строю. В глухом мраке отбились от своих командиров полковые связные и усугубили неразбериху.

*

Тем временем командир 8-го полка вышел из командного пункта бригады, где получил последние инструкции, и очутился на погруженных в кромешную тылу улицах Иерусалима, не очень-то знакомых ему даже при свете дня. Он попытался найти свою часть, двигавшуюся в это время где-то в районе улиц, ведущих к кварталу Бет-Исраэль. На бригадном КП он получил приказ о том, что его полк должен атаковать иорданскую часть города после 7-го полка. Точного местонахождения исходных точек прорыва он не знал. Он блуждал по иерусалимским переулкам, пока, после долгих усилий, не присоединился к солдатам своего полка, двигавшимся пешим строем. Наконец возле пограничной линии завиднелись и фонари 7-го полка, которыми был помечен участок прорыва. Узи — командир 7-го — находился в эту минуту уже на передовой, во главе своих рот, хлынувших внутрь ничейной полосы.

В течение последующих пятнадцати минут — в то время как роты 7-го полка устремились в проходы и вперед — солдаты 8-го размещались на соседних с этим участком улицах. Они рассаживались под заборами, во дворах, около убежищ, только что покинутых 7-м полком, и ждали приказа подыматься в атаку.

Это был промежуток напряженного выжидания и страха перед неизвестностью. Парашютисты, уйдя в себя, сидели неподвижно, в то время как штурмовая рота как раз достигла заграждений. Кто-то взглянул на часы. «Время — 3.15 ровно», — сказал он товарищу.

Внезапно обрушился страшный огневой удар, в сравнении с которым предшествующий обстрел казался не более чем прелюдией.

Один из снарядов прямехонько лег возле автобуса полковых минометчиков. После мощного взрыва и общей сумятицы Ицхак Шнейдер, находившийся внутри автобуса, почувствовал острую боль в области таза. Исраэль Лахав, фельдшер, ощутив в темноте силу взрывной волны, кинулся к раненым. Он принялся бинтовать, переливать кровь, накладывать кровоостанавливающие жгуты и организовывать вывоз раненых в госпитали.

Очень немногие знали, где они находятся, еще меньше было таких, кто имел представление, где находится госпиталь и как туда добраться. «Стало страшно недоставать дислокационного инструктажа, которого мы не получили из-за нехватки времени, — говорит один из солдат. — Мне казалось, что кружу и кружу по Иерусалиму и никогда никуда не доберусь».

Группа бойцов тыловой роты пока оставалась на месте. Солдаты жались к стенам квартала Бет-Исраэль и опасно сосредоточивались в одном месте. Вдали послышался грохот разрыва. «Опять заботятся о нас, будь они прокляты», — проговорил кто-то, заслышав приближающийся вой. Вдруг раздался панический возглас: «Ребята, берегись!». Но было уже слишком поздно. Снарядом накрыло всех. Полк не сделал еще ни единого выстрела, а десятки его солдат уже лежали на иерусалимской улице. На их пятнистой одежде чернела киовь.

«Я находился в крайнем доме, перед воротами Ман- дельбаум, — рассказывает один из раненых, — когда получил удар: как будто меня стукнуло увесистым камнем. Я продержался еще несколько метров, пока не почувствовал, что силы меня оставляют и изо рта льется кровь. Кроме меня, там пострадали десятки. Каждый снаряд приводил к потерям. Даже те, что пролетали над головами и попадали лишь в стены, взрываясь, засыпали нас смертоносными осколками».

Раненых несли на носилках, некоторые сами тащились на перевязочный пункт. Но вот обрушился новый снаряд и расшвырял десятки новых жертв. В воздухе повис чей-то жуткий, нескончаемый вопль. Из огня и дыма начали вытаскивать изуродованных, залитых кровью людей, а свист снарядов все множился. Один из немногих уцелевших застыл на месте, слушая этот свист, покорно готовый ко всему. Другие уже ничего не слышали.

В течение нескольких секунд — около тридцати раненых, вдобавок еще прижавшихся друг к другу в самоубийственной тесноте. «Естественно стремление каждого солдата в такие минуты быть как можно ближе к товарищу, — говорит один из фельдшеров- ветеранов 8-го полка Дов Карми, известный среди парашютистов еще со времени ответной операции под кличкой «Доктор Тихо». — Волнение, страх, отчаяние тянут людей друг к другу. В минуту несчастья первое желание — прильнуть к товарищу. Человеку кажется, что это дает ему более надежную защиту. Я был свидетелем такого явления и в прошлых боях, а это, конечно, очень опасно: в такой ситуации одна пуля может ранить или убить двоих- троих. А снаряд — просто катастрофа».

*

Удары следовали один за другим, и среди первых пострадавших оказались полковой врач и штат фельдшеров. Практически перевязочный пункт со всем оснащением и оборудованием был разгромлен. Отовсюду неслись крики «Фельдшера, фельдшера!» или «Сюда носилки, здесь море крови!». Раненые, не потерявшие способности двигаться, пытались выбраться самостоятельно, но как только они начинали соображать, что с ними случилось, ноги у них подкашивались. Крики тех, кто хотел помочь, только усугубляли хаос, так как невозможно было понять, сам ли человек ранен или зовет фельдшера к другому раненому. «В этой ситуации, — говорит Карми, — люди порой кричат «фельдшера!» лишь для того, чтобы разрядить дикое возбуждение и успокоить себя».

В связи с тем, что врач и фельдшеры вышли из строя, вся нагрузка по перевязке и эвакуации раненых поначалу легла на плечи тех немногих солдат, которые в тот момент еще оставались невредимыми. Но и от них в первые минуты было мало проку. Вид раненых, противоречивые крики, дым и огонь ошеломили и деморализовали их. Через несколько минут на место начали прибывать команды фельдшеров из других рот. Многие из них проявили поразительное мужество, спасая раненых и вынося их под снарядами.

Так, Карми немедленно овладел ситуацией и взял руководство в свои руки. '«Я был взволнован не менее других, — говорит он, — но старался не показывать этого. По опыту прежних войн мне было известно, что самой атмосферы страха и испуга уже достаточно, чтобы даже легко раненный оказался в шоке».

Карми разыскал поблизости более или менее защищенный внутренний дворик и втащил туда одного за другим пятнадцать раненых, в том числе и работников полкового перевязочного пункта.

Часть пострадавших находилась в отчаянном состоянии. Они метались, как в лихорадке, пока их не внесли во двор. Там они получили первую помощь и услыхали первые слова ободрения.

*

Между тем, поток раненых, которыми уже был забит дворик, увеличился. Часть их добралась самостоятельно, часть прибыла на носилках или опираясь на плечи товарищей. Надо было срочно расширяться, и Карми это сделал за счет двух комнат, примыкающих ко двору. Но и эти комнаты в считанные минуты оказались заполненными. Лежавшие там старались пересилить боль и никому не надоедать.

Тем временем прибыли новые фельдшера и приступили к работе. Многие раненые отсылали их к своим товарищам. «Были примеры такой высокой человечности, каких я никогда не встреча! — рассказывает один из фельдшеров. — Я подошел к раненому, у которого буквально была разорвана рука. Он не позволил себя перевязать. «Подойди к нему», — сказал он, — показывая на парня, лицо которого, правда, было залито кровью, но который был относительно легко ранен. Пришлось объяснять, что первому раненому требуется куда более срочная помощь».

По затемненным улицам по-прежнему взад и вперед бегали солдаты, вынося оставшихся раненых на промежуточную остановку. Тем временем началась новая волна артобстрела. Весь район эвакуации погрузился в огонь и наполнился летящими осколками, наносившими новый урон. Невзирая на артобстрел, эвакуация продолжалась. Все принимавшие в ней участие, не минуты не колеблясь, оставляли укрытия и шли в огонь, лишь бы не задерживать спасения тех, кто истекал посреди улицы кровью.

«До самой смерти, — говорит лейтенант Авитал, — не забуду этой улицы, во всю длину забитой ранеными и среди них мечущихся под градом пуль фельдшеров».

*

В этой огненной свистопляске произошла роковая встреча между солдатом Иосефом Хагоэлом и фельдшером Шломо Эпштейном.

Хагоэл заметил Шломо, когда тот бегом тащил носилки с тяжело раненным. В этот момент позади прогремел взрыв, заставивший всех броситься на землю. «Хватит! Хватит! — взмолился про себя Хагоэл. — Больше невозможно. Нельзя. Эти вопли — «Фельдшера! Фельдшера!», от которых стынет кровь. Ничего не поделаешь. Жди очередного подарочка, который уже, наверное, долбанет рядом, чтобы пропустить тебя через мясорубку осколков. В конце концов они сотрут нас всех. Сейчас он взорвется. Куда? Куда бежать? Скорей. Скорей»…

Мина упала и взорвалась между Хагоэлом и Шломо с его раненым на носилках. Страшный толчок опрокинул Хагоэла плашмя на землю. Боже! — подумал он, — ноги! Полно крови. Точно, раздробило. Течет, как из крана. Нет, нет, не могу я взглянуть, не могу видеть того, что со мной случилось. Вот оно! Остался без ног. Забудь, мальчик, парашют и парашютистов. Вот оно: жить без ног. Боже, какие боли. И что же теперь?… Вокруг стоны и кровь. Надо что-то делать. Но что? Встать!.. Да! Подняться. Нет, невозможно. Не могу я, осколки внутри, режут ноги. Хоть бы воды, немножко воды. Умираю от жажды. Сели так пойдет дальше — превращусь в мумию. И жар внутри. Какой жар! Вставай, вставай, ох, черт, опять нет сил. Эй, парень, мил-человек, дай мне немножко воды. У тебя нету? Куда девалась моя фляга? Вот она, подо мной. А-а-а, больно. Не могу до нее добраться. Доканают меня эти движения. Эй, солдат, помоги достать флягу. Да здесь она, подо мной. Вот это хорошо, так… Еще воды, еще, еще… Пить… пить. Залить жидкостью пожар, который сжигает все мои внутренности…».

Один из солдат-эвакуаторов вошел в зону обстрела, поднял Хагоэла, взгромоздил себе на спину и понес в сторону дома с убежищем, на скорую руку превращенным в перевязочный пункт. Оно было уже битком набито, и Хагоэл очутился возле группы раненых во дворе, не защищенном от вражеского огня. Все спокойно ждали прихода фельдшера или эвакуаторов.

Тогда-то перед Хагоэлом и появился фельдшер Шломо Эпштейн и без долгих разговоров принялся распарывать ножом его пропитанные кровью брюки.

Эпштейн еще делал Хагоэлу перевязку, когда начался новый артналет. Заколебалась земля. Хагоэл успел услыхать крик товарища по роте: «Ребята, спасайтесь, кто может, мотай в укрытие!». Он опять попробовал подняться — напрасно. Не могу, подумал он, просто не в состоянии. Он сделал новую попытку, черпая силы в примере своих товарищей, которые из последних сил тащились в убежище. Окотательно убедившись, что у него ничего не выходит, он попытался ползти, сделал сверхчеловеческое усилие, но в таком положении ноги его не слушались. Они, казалось, приросли к земле. Снова и снова раздавались крики о том, чтобы застигнутые огнем солдаты любым способом уходили из-под обстрела. Хагоэл предпринял четвертую попытку подняться с земли («Ползи! Ползи! Иначе ты пропал»). И опять напрасно. Когда, обессиленный, он откинулся навзничь, перед ним снова вырос Эпштейн. С его помощью, метр за метром, он потащился вперед, и уже приближался к убежищу.

Как вдруг — они еще не добрались до стены — послышался нарастающий свист. Деваться было уже некуда. «Конец тебе, человек, подумал Хагоэл. Дополз ты до своей последней точки. Все пропало».

«Я рядом, — зашептал Хагоэлу Эпштейн и начал перевязывать его, — не бойся, я рядом. Ты выздоровеешь, все будет в порядке». Он подталкивал Хагоэ- ла к стене убежища, когда опять раздался свист — на сей раз 81-миллиметровой мины. Эпштейн прислонил Хагоэла к стене и прикрыл его своим большим, сильным телом. Свист шел на них, и Хагоэл успел лишь зажмуриться.

*

Громовой разрыв. Колебание земли. Брызги огня и стали. Хагоэл почувствовал, что вместе с Эпштейном взлетел в воздух. Затем фельдшера оторвало от него. «Кончено, — промелькнуло в мозгу, когда он рухнул на землю в застлавшем сознание предобморочном тумане, — жизнь окончилась». Прошло еще несколько секунд, но он не был мертв. Лилась кровь, заливая его с головы до ног. Он покрепче сомкнул веки закрытых глаз в ожидании секунды, которая станет для него последней. Ему казалось, что он весь разорван на куски и живот отделился от туловища («Не хочу видеть, лучше умру, помня себя целым»). Новый поток крови залил его, и он ощутил, что все глубже погружается в небытие.

Раздался крик: «Здесь тяжелораненый, заберите его скорей!» Чьи-то руки подхватили Хагоэла, и он потерял сознание.

Через несколько дней после его выхода из госпиталя с ним встретился автор этих строк. Встреча состоялась в канцелярии подразделения. Физически Хагоэл уже несколько оправился, чего нельзя было сказать о его моральном состоянии. «Ноги мои уже в порядке, но сердце надорвано». Он говорила бессвязно и невнятно.

«Только в госпитале, очнувшись от обморока, — сказал он, — я понял, что Шломо больше нет. Я его звал, я хотел знать, что с ним. Мне сказали, что он погиб, спасая меня.

Тогда я понял, что обязан ему жизнью, он погиб и спас меня… Вокруг нас падало много мин… Ранило всех, кто был рядом со мной… Сыпались одна за другой… Они нас порядком расколошматили… Меня тоже начинило осколками… сквозь разорванное тело Эпштейна. Один осколок почти проник в легкое и не давал дышать… Я жизнью ему обязан… Ты можешь поверить, до сего дня не могу понять, почему он для меня это сделал… Ну, просто не знаю, не могу понять, как человек может отдать свою жизнь ради того, чтобы другой продолжал дышать… не понимаю… Если б он бросил меня за секунду до взрыва, он бы спасся… это точно. Поэтому я чувствую себя таким виноватым… Говорят, что когда я в госпитале очнулся, то начал кричать: я убил Шломо, я виноват в его смерти, я убил его, я виноват.

Теперь я знаю, что живу должником, и не могу жить только для себя. Должен жить и для Шломо… Если человек идет ради тебя на смерть и дарит тебе свою жизнь, ты должен сделать все, чтобы эта жертва не оказалась напрасной… Надо доказать, что достоин жертвы… Но как это можно доказать?

Я еще хромаю, и в ногах у меня осколки, но уверен: еще немного — и все пройдет, останется только боль за Шломо и память о нем. Как мне о нем не помнить? Закрываю глаза и думаю о тех секундах, когда он лежал на мне и когда был убит. Это сводит меня с ума. Хочется сказать ему: «Беги отсюда скорей, мины падают, спасай себя, не убивай себя из-за меня. У меня не больше прав на жизнь, чем у тебя».

*

В самом сердце огня, дыма и разрушения, откуда мы поведем наш рассказ, были и минуты последних расставаний, и минуты свиданий, ниспосланные, казалось бы, самим небом. Одно из таких свиданий произошло у фельдшера Карми. Он занимался ранеными, когда неожиданно наткнулся на солдат вспомогательной роты, посланных на подмогу эвакуаторам. В этой роте у Карми был брат, и в продолжение всего обстрела он старался забыть об этом, чтобы не думать о возможности обнаружить его среди десятков раненых и убитых.

И вдруг в броневике, груженном ранеными, Карми увидел брата. Какой-то миг они смотрели друг на друга. «Не помню, чтобы мы что-нибудь сказали друг другу, — рассказывает Карми, — просто смотрели друг другу в глаза. Он был жив-здоров, и впервые за все эти страшные часы обстрела в сердце моем чуть затеплилась радость».

Между тем к месту несчастья стали прибывать фельдшеры «-го полка. Они привезли с собой и первых пострадавших в бою, развертывавшемся в это время на улицах иорданского Иерусалима. «Я вернулся на исходное место прорыва с группой раненых, которых привез из Американского квартала, — рассказывает Авраам Апельд. — Мы не нашли врача, двинулись дальше, и я увидел зрелище, которое привело меня в ужас. Вдоль заборов сидели десятки раненых. Состояние многих не было тяжелым, но все были подавлены и деморализованы пережитым обстрелом. Среди раненых я вдруг увидел мертвого молодого офицера. Красавец парень. На пальце обручальное кольцо. У меня сжалось сердце».

Последние раненые были вывезены на бригадный перевязочный пункт с рассветом. Обстрел продолжался.

*

За считанные минуты до того, как 8-й полк должен был подняться в атаку и двинуться в иорданский Иерусалим, его командир Иосек узнал, что в битве за освобождение Иерусалима ему придется воевать без своего заместителя, без начальника полевой разведки, без вестовых и без подавляющего большинства солдат тыловой и вспомогательной рот. Все они, как и другие офицеры полка, отсутствовавшие на передних штурмовых линиях, стали жертвами обстрела.

Что чувствует командир полка, когда его часть несет такие потери, прежде чем произведен первый выстрел? «Мне было ясно, — говорит Иосек спокойным, медлительным тоном старого земледельца, — что так или иначе, а задание мы должны выполнить. Должны идти вперед. Наш шанс уйти из-под обстрела заключается в движении вперед — как можно дальше, как можно с к о р е й».

2

Участок прорыва в иорданский Иерусалим в четыре часа утра — в то время, когда к нему «прижалась» штурмовая рота 8-го полка, с нетерпением ожидая, чтобы замыкающие части 7-й роты поскорее углубились в ничейную полосу, — был покрыт пылью, поднятой при подрыве заграждений.

Бойцам штурмовой роты пришлось долго томиться возле проходов из-за джипов с безоткатными пушками, застрявшими в заграждениях. Солдаты очутились в некоем подобии безмолвного вакуума среди кромешной тьмы. Позади на тыловую роту полка обрушился испепеляющий огонь, а они даже не подозревали о размерах беды; впереди, на расстоянии немногих метров шли ожесточенные схватки между силами 7-го полка и иорданцами, сидящими в бетонированных укреплениях пограничной городской черты.

Задержка за задержкой, — а небо тем временем посветлело и занялась заря. «Говорили, бой будет ночным», — нарушил кто-то напряженное молчание ожидания.

С наступлением рассвета был подан сигнал к выступлению, и ничейная полоса заполнилась бегущими солдатами. Командир штурмовой роты кричал, будто подстегивая: «Вперед! Вперед! Вперед!» — и парашютисты, оставив позади себя руины разгромленных стен, миновали покинутые оливы и приблизились к заводику строительных блоков.

Напротив, над участком прорыва, доминировал дом Мусульманского легиона, внешне ничем не отличавшийся от обыкновенного каменного дома, однако впоследствии было установлено, что это мощная военная казарма. Стены дома были укреплены массивным камнем и слоями бетона толщиной в десятки сантиметров. Множество огневых точек внутри было оборудовано амбразурами, которые давали осажденным полный контроль над прилегающим куском ничейной полосы. Судя по всему, во время прорыва пулеметы дома Мусульманского легиона били в сторону еврейского Иерусалима по восходящей траектории. В противном случае наступление 8-го полка при свете дня оказалось бы еще более кровопролитным.

*

Солдаты штурмовой роты достигли улицы Шхем и, разделившись на звенья, стали подниматься по ней, следя за каждым подозрительным звуком. С одной стороны этой улицы высится мечеть с внушительными каменными зданиями за нею. Чуть повыше, как раз над мечетью стоит «Америкен-отель» — гостиница, с фасадом, прячущимся за кипарисовой алеей, простирающейся до конца видимого снизу поворота.

Вся улица была пуста, дома на запорах. Никакого движения. Такой подозрительной тишины и безмолвия эта улица, вероятно, никогда не знала. Лишь поблескивание стальных касок в маскировочных сетках и торчащие стволы автоматов предвещали шквал боя. Внезапно, как удар бича, раздался первый выстрел, за ним несколько очередей. Вскинув автоматы, парашютисты побежали вверх по подъему, обшаривая взглядом окна и двери на фасадах. Из каждого окна; из-за каждой двери, из любой щели и ниши могла нагрянуть беда. Дома казались покинутыми. Ни малейших признаков жизни.

«Они уготовили нам ловулнку…», — прошептал один из парашютистов. Он не успел закончить фразы, как улица превратилась в поле боя. С этого мгновения выстрелы загремели без перерыва. Открылся счет и первым жертвам. Когда атакующие одолели подъем, позади, на склоне улицы, остались лежать в крови тела их товарищей по роте. «Чувство было такое, — рассказывает один из бойцов, — что ты все время у снайпера на мушке, а у него одно всепоглощающее стремление — засечь именно т е б я, засечь и уничтожить».

Обстрел и гранаты на время заставили замолчать огневые точки дома Мусульманского легиона, и штурмовые группы снова двинулись вперед. По ним продолжали стрелять из каждого дома и каждого окна. Ружья, гранатометы и пулеметы — все изрыгало огонь. Улицу густо затянуло пороховой гарью. В каждом закоулке подстерегала смертельная ловушка; на каждом перекрестке лежали ' раненые й убитые парашютисты. «Мы шли вперед с тяжелым сердцем, — рассказывает Носке Балаган. — Никто из нас не осмеливался посмотреть назад — на спуск, где лежали оставленные нами беспомощные раненые; а ведь в тот момент мы еще не знали, что наш полковой перевязочный пункт, вместе с врачом и фельдшерами, обстрелом выведен из строя и что много времени пройдет, прежде чем до раненых доберутся спасатели».

Передняя группа штурмовой роты шла дальше, пока не достигла развилки, откуда две улицы расходились, как два ребра треугольника. Правым ребром было продолжение улицы Шхем, по которой атакующие продвигались до сих пор и которое вело в югозападном направлении к Дамасским Воротам. Левым — улица Салах ад-Дин, ведущая на юго-восток — к Воротам Ирода. По плану Моти, 8-му полку следовало достигнуть развилки и оттуда — музея Рокфеллера не по улице Шхем, вдоль которой тянулись сильные пограничные укрепления, а по улице Салах ад-Дин, защи-щенной не так основательно. Однако в ходе бурных уличных боев произошло одно из самых роковых недоразумений Иерусалимской битвы, спутавшее все карты и стоившее очень дорого.

Как только передовой отряд роты вышел на развилку, с улицы Салах ад-Дин выскочил иорданский джип-тягач с безоткатной пушкой. Его встретили залпом, и джип загорелся. Справившись с джипом, авангард быстро двинулся вверх по улице, не встречая сопротивления. Без всяких помех отряд» уукоренным темпом ушел вперед. Когда на развилку вышли парашютисты остальных взводов штурмовой роты, там не было никого. А так как никто из них не успел изучить местность, то дальше они ошибочно двинулись по трассе улицы Шхем и немедленно оказались в центре ожесточенных уличных боев. Тем временем солдаты головного взвода, продвигавшиеся по улице Салах ад-Дин, не встретили здесь никакого сопротивления, но обнаружили, что за ними никто не последовал. Тогда они вернулись на развилку и по улице Шхем догнали остальные взводы.

Все смешалось и перепуталось. И уже стало казаться, что улица Шхем, а не улица Салах ад-Цин — та самая, о которой шла речь в инструктаже. Дополнительным доводом в пользу этого заблуждения была громкая, непрерывная стрельба на улице Шхем, в то время как улица Салах ад-Дин безмолвствовала. Солдат инстинктивно тянуло на огонь боя, и они втянулись в сражение на улице Шхем.

Эта ошибка оказалась роковой, так как рота углубилась в зону иорданских пограничных укреплений, расположенных параллельно улице Шхем. Иорданскому гарнизону достаточно было развернуть свои пулеметы на 180 градусов, чтобы превратить всю улицу в море огня. (Как это случилось с домом Мусульманского легиона).

Продвижение по улице Шхем сопровождалось упорными и кровопролитными схватками. Не раз положение казалось безвыходным. Парашютисты перебегали из дома в дом, со двора во двор, уничтожая снайперов, о наличии которых можно было узнать лишь после их выстрелов. Не раз и не два это знание доставалось ценой жизни одного из ребят. Легионеры же просматривали всю улицу, упорно ее обороняли и отказывались сложить оружие. Когда удавалось их выбить из одной позиции, они перебегали в соседний дом, и в следующий за ним, и все начиналось сначала.

«Поскольку ребята все время стремились вперед, — говорит Моти, — было много пострадавших. Наша беда заключалась и в том, что дома, из которых легионеров будто выбили, на самом деле оставались боевыми точками, и из них снова раздавались выстрелы. По нашим стреляли и сзади, и не раз приходилось возвращаться, чтобы прочесать дом, с которым ранее уже было покончено».

На этой стадии начинало казаться, что, невзирая на ожесточенный штурм, здесь развертывается бой без каких-либо шансов на успех и без видимого конца. Моти решил бросить на чашу весов козырную карту: танк: и.

3

Солдаты 8-го полка дрались на подъеме улицы Шхем; когда один из них, обернувшись, увидел нечто такое, чего никто в эту минуту увидеть не ожидал: пять больших танков. Они выползли из Американского квартала и подошли уже совсем близко. На минуту всеми овладело чувство неопределенности и тревоги перед неизвестным. Сердца учащенно заколотились. Если они иорданские — слишком поздно. Пушка головного танка была наведена на солдат и несколькими выстрелами могла с ними покончить.

Танки надвигались, и, поскольку все равно ничего нельзя было против них предпринять, оставалось ждать, когда можно будет узнать, чьи они. Тревога вылилась в громкий вздох облегчения: танки оказались израильскими и прибыли на подмогу. Их встретили аплодисментами.

Танки продвигались по улице Шхем вверх и вверх, туда, где сражались головные взводы. Они миновали дом Мусульманского легиона, огромную каменную стену «Сент-Джордж Скул» и приблизились к высокому зданию ИМКА[17]. Здесь парашютистов встретил сильный огонь со всех направлений, и танкам предстоял затяжной кровопролитный бой.

Капитан Рафи, командовавший танковым отрядом, стоял в открытом люке головной машины. Верхняя половина его тела оставалась незащищенной от огня снайперских пуль и противотанковых снарядов. Он видел, как по обе стороны танка бегут и падают парашютисты, бегут и падают возле заборов и домов, по всей длине улицы Шхем. Многие лежали на перевязочных пунктах на каждом углу, длинными рядами. «Ужасное зрелище, — рассказывает один из танкистов, Сассон, — буквально кошмар! Они лежали на обочинах — кто с развороченной грудью, кто с окровавленной головой, кто с раздробленными конечностями».

*

Танкисты ехали по улице ужасов и, достигнув территории здания ИМКА, сами превратились в мишень сосредоточившегося на них со всех сторон огня. Рявкали базуки, противотанковые ружья. Пришлось немедленно отвечать огнем. Танки развернули орудия, наведя их на довольно высокие, порой четырехэтажные дома, и принялись «садить» в каждую дверь, каждое окно и оконце, где только посверкивало от выстрелов. «Случалось, — рассказывает Рафи, — мы укладывали в цель по пяти снарядов, но едва лишь отъезжали, нас снова оттуда же поливали огнем».

Для парашютистов их собратья танкисты, хорошо защищенные броней, являлись спасителями, которые могут все, но не делают того, что могут. Многие из них не знали, как наладить с танкистами связь, и пытались установить ее криком или швыряя в танки камни. Танкисты же, оглушенные грохотом разрывов и шумом двигателей, не были в состоянии расслышать крики или заметить камни, чтобы обратить внимание на цели, подсказываемые парашютистами.

Танкисты под обстрелом базук и гранатометов действовали мужественно. Но когда танки раз за разом давали задний ход, чтобы занять более выгодную позицию для стрельбы или уйти в более защищенное место, парашютисты в этом усматривали признак слабости.

«Координация между нами не клеилась, — говорит командир танкового отряда Рафи. — Они не понимали, что, войдя в зону огня, мы тем самым стали главной его мишенью. И все-таки мы им очень помогли; куда больше, чем они это могут себе представить».

Колонна танков медленно ползла вперед, и адский огонь на всем протяжении пути не оставлял времени и места для разногласий. Танк Сассона остановился против здания ИМКА и градом снарядов разнес вдребезги его высокие окна. Возле ниш, в которых прятались стрелки, остались большие ожоговые пятна черной копоти.

Сассон вгляделся в лестничную клетку здания ИМКА, наглухо прикрытую стеклом, и вдруг различил на нем силуэт в каске. Вокруг уже не было видно парашютистов, и трудно было предположить, что один из них отправился в дом на прочесывание. Сассон решил навести пушку на пританцовывавшую на стекле тень легионера. Он послал первый снаряд, угодивший чуть поверх силуэта. В стекле зазияла огромная дыра, и Сассон приготовился немного опустить прицел. В момент, когда он собрался скомандовать «Огонь»! из пробоины высунулась голова израильского парашютиста, крикнувшего ему на чистейшем иврите. «Эй, подымай дуло повыше, стреляй вверх — они побежали на четвертый этаж!». Сассон одной рукой оттолкнул башенного наводчика, другой схватил артиллериста — точно в ту долю секунды, когда тот собрался послать снаряд. Два эти действия, выполненные молниеносно и синхронно, предотвратили выстрел, которым парашютиста разорвало бы на куски.

Стены здания ИМКА были изуродованы. Из проломов и дыр клубился дым. Из разбитых окон выбивались языки пламени. Все указывало на то, что с противником здесь покончено. И танкисты двинулись вперед, не подозревая, что легионеры спрятались позади здания, чтобы, переждав, вернуться на свои позиции по фасаду. Ротам, которые должны были прийти сюда позднее, предстоял новый бой.

*

После того как штурмовая рота протаранила, насколько это вообще было возможно, доступ на улицу Шхем, за нею следом двигались подразделения еще одной роты, которая, в итоге тяжелых потерь тыловой рогы и исчезновения остатков вспомогательной роты (они, как мы помним, ошибочно вышли после обстрела на трассу 7-го полка и овладели музеем Рокфеллера), превратилась в сборную роту (мы так и будем ее именовать впредь, хотя это название не совсем точно). Бойцы сборной роты, во главе с командиром полка Иосеком, с первых же шагов по иордан-скому Иерусалиму поняли, что прошедшие здесь ожесточенные бои с участием танков и штурмовой роты не решили задачу. Легионеры, переждав позади домов, вернулись на фасады и возобновили бой. О второй волне боевых действий рассказывает один из ветеранов полка:

«Я участвовал в нескольких операциях возмездия, прошел Синайскую кампанию, но таких схваток еще не видывал. Это было что-то страшное. Они со всех сторон поливали нас огнем, а мы, ни на что не взирая, вынуждены были идти вперед. На уничтожение снайперов и огневых точек не было времени, а на то, чтобы укрыться, — тоже. Потом выяснилось, что по всей длине городской черты действовал размещенный рядами по всем этажам. гарнизон регулярных войск. А были и четырехэтажные дома, и стреляли в нас со всех уровней. Были укрепления, которые приходилось атаковать по четыре раза, и это после танков и штурмовой роты. Чтоб пройти полтора кило-метра улицы Шхем, понадобилось семь часов! Это, быть может, даст представление о трудности боя».

Другой добавляет:

«Ты продвигался с боем, зная при этом, что здесь уже дрались твои товарищи, потому что на каждом углу лежали раненые. Ты слышал и видел, как они стонут и мучаются, а задерживаться нельзя. Надо было идти вперед. Через каждые 10–15 метров падал кто-нибудь из твоих добрых друзей. Ты уже 15 лет ходил с ними на войны, на операции возмездия, служил; и если друга ранило на той стороне улицы, где находился ты, ты еще мог нагнуться и перевязать его, но если он свалился на другой стороне, ты не останавливаясь бежал дальше, чтобы не оторваться от своей группы, — она ведь нуждалась в тебе не меньше, чем он. Шел вперед, не имея понятия о происходящем. Никто из тех, кто вокруг тебя, не знал местности, хотя были и иерусалимцы, жившие на расстоянии нескольких сот метров отсюда. Все ново, неведомо. И ты шел… шел… а куда — не знал. И опять видел своих лежащих товарищей. Одних одолевала боль, другие были мертвы. Те, кто еще не сомкнул глаз навеки, удерживали стоны, чтобы не помешать твоему движению вперед, и молча провожали взглядом. Ты же не мог даже остановиться: жуть! Сам ты измучен (несколько ночей не спал) и одинок — нет ни командира роты, от которого можно было бы получить указание, ни связного (он с самого начала выбыл из строя), который бы тебя с кем-нибудь связал. Вся ответственность на тебе. Ты знаешь, что должен действовать сам — без команд и командиров. От тебя зависит все, все».

Потом, когда разбирали бой 8-го полка на улице Шхем, один из командиров заметил: «Трудно поверить, что улица такая короткая. Тогда нам казалось, что она никогда не кончится».

4

Незадолго до того, как роты 8-го полка соединились и расположились на перекрестке у мечети, служившей ранее КП штурмовой роты, авангард этой роты завяз в переулке, который с того дня именовался в полку не иначе, как «кровавы й» или еще «а д с к и й переуло к». «Его мы никогда не забудем», — говорит один из солдат полка.

«Кровавый переулок» находился на расстоянии нескольких метров от перекрестка у мечети, по правую сторону улицы Шхем. Его открывают два больших каменных здания. Затем переулок делает небольшой поворот в юго-западном направлении, так что, стоя в начале переулка, нельзя увидеть его конец. Пока командование роты устраивалось на бензоколонке напротив мечети, парашютисты занялись подавлением ближайших огневых точек. Двое повернули в сторону переулка, в котором пока не было заметно ничего подозрительного. Да и сама улица Шхем, отклоняющаяся в этом месте от укреплений городской пограничной черты, выглядела довольно спокойно.

Парашютисты побежали к началу переулка и наткнулись на лежавший возле тротуара труп легионера. Как только они двинулись дальше, неизвестно откуда по ним открыли прицельный огонь. Оба упали в грязь, которая быстро окрасилась кровью. Первый юноша, по имени Лейзерке, был убит. Второй лежал рядом с оторванной рукой и молил: «Фельдшера на помощь, фельдшера!». Пулеметные очереди и бронебойные пули продолжали дырявить землю вокруг раненого.

Подбежав, заместитель командира роты Моради увидел у начала переулка тело своего старого боевого товарища Лейзерке и полетел назад, в сторону приближавшегося танкового отряда Рафи с криком: «В переулке есть позиции, помогите нам!».

Моради вернулся назад. Бойцы роты, укрывшись под стенами домов, в нервном напряжении ждали прихода танка, который подавил бы огонь. Из переулка доносились захлебывающиеся стоны раненого, лежавшего под градом пуль. Моради больше не мог ждать. «Я иду», — сказал он — и метнулся в переулок. Он схватил окровавленное тело Лейзерке и вытащил его на улицу, при этом убедившись, что его друг мертв. Опустив тело на землю, он выпустил вглубь переулка автоматную очередь и вновь бросился в огонь, чтобы вынести второго парашютиста.

Засвистели пули. Застучали пулеметные очереди. Моради подтащил раненого к соседней каменной стенке и передал его в руки фельдшера. Позади слышался грохот гусениц приближающегося танка. «Пока мы неплохо поработали, но мы потеряли Лейзерке», — с болью в голосе обратился к солдатам роты Моради.

Он приблизился к железной двери в угловом доме переулка и вынул гранату, затем вытащил зубами предохранительную чеку и посмотрел в переулок. Все тихо. Отвел руку для броска. Вытянул шею, вновь заглядывая в переулок, чтобы выбрать цель для броска.

В момент, когда он выбирал эту цель, грянул выстрел. Пуля впилась в мозг Моради. Пальцы разомкнулись на зажатой в руке гранате, и она взорвалась. Кровь Моради, вперемешку с осколками, плеснулась на белый камень стены, и еще много дней спустя там можно было увидеть ее засохшие черные струйки.

В это время в соседней церкви зазвонили колокола. Казалось, что они поют Моради отходную.

Буквально в тот же момент возле переулка появился долгожданный танк. Рафи успел увидеть, как Моради выбежал за угол и подорвался на своей же гранате. Пушка на танке немедленно повернулась в сторону переулка. Рафи скомандовал дослать в ствол снаряд и подать танк вперед. Как только машина поравнялась с переулком, пушка выстрелила. Рафи заметил, как три легионера убегают вглубь и прячутся за бетонной оградой. Но тут по танку вдруг ударили из гранатомета. Пролетев мимо машины, граната взорвалась рядом, на тротуаре.

Пришлось отступать. Рафи надеялся, что парашютисты смогут теперь войти в переулок и прочесать его. Парашютисты же очень энергично чего-то добивались от него — кричали ему, а что, он не мог разобрать.

Тем временем на перекрестке у мечети появился командир полка Иосек. Убедившись, что после тяжелых потерь штурмовая рота по численности превратилась во взвод, он приказал ей занять позиции на уже отвоеванной территории а довершить бой за улицу Шхем, ведущую к Дамасским Воротам, поручил сборной.

Сборная рота построилась под непрекращающимся огнем на открытом месте. Распределение заданий проходило в такой обстановке, когда одновременно приходилось открывать счет потерям. В конце концов рота разделилась на две части: одна пошла дворами восточней улицы Шхем, по пути подавляя огневые точки и уничтожая снайперов, прячущихся за стенами; другая — прижималась к домам западной стороны, по самой улице. Последние попали под сильный огонь, который становился все более плотным по мере того, как они приближались к «кровавому» переулку. Пока никто еще не подозревал, что это им сулит.

Неужели переулок и их остановит и взыщет с солдат кровавую дань!

*

Командир сборной роты торопил свои взводы вперед. Хотя ему докладывали о некоторых затруднениях на западе, в ближнем переулке, он ничего не знал о смерти Лейзерке и Моради и о неудаче танка и предполагал, что речь идет не о смертельно опасной позиции, а о снайперах, засевших в двух угловых домах при входе в переулок. Но был ли вообще на улице Шхем хоть один дом, в котором бы не прятались снайперы?!

Передний взвод вышел к переулку. Часть солдат беспечно миновала его и ушла вверх по улице. А тем временем из переулка уже хлестал огонь, сразу рассекший роту надвое. Командир переднего взвода еще простодушно полагал, что стреляют из двух крайних домов, и вошел в переулок, чтобы подавить очаги сопротивления. Он выпустил по дому несколько очередей, а затем из-за осечки отступил назад. Довершить дело он послал в переулок двух автоматчиков, Иехошуа Диманта и Дани Трайнина, так как получил приказ поскорей продвигаться со взводом вперед. Вскоре, попав в схватку в одном из ближайших дворов, он забыл о существовании переулка.

Автоматчиков же в переулке встретил град пуль, дробивших стену, к которой они прижались, и выбивавших камни рядом с их головами. Обоим удалось все-таки молниеносно улизнуть из ловушки. По прошествии нескольких секунд они попытались пересечь начало переулка, чтобы атаковать его с другой стороны.

Ружейный залп поразил обоих насмерть.

«Берегитесь, берегитесь! — раздался чей-то испуганный возглас. — Здесь снайпер! Он убил их!». Солдаты по обе стороны переулка замерли на месте. Только один Элияху Ривак — пошел вперед посередине улицы. В момент, когда он очутился напротив переулка, оттуда прогремел выстрел. Сраженный насмерть, Ривак повалился на мостовую, неподалеку от места, где погибли два его товарища по роте.

Это была пятая жертва «кровавого» переулка, а сам он оставался неуязвимым.

«Тогда до всех нас дошло, — рассказывает один из парашютистов полка, — что пока эта позиция не будет уничтожена, продвижение вперед невозможно. Каждому стало ясно: тому, кто попробует пересечь переулок, не видать рассвета».

Поскольку все попытки пехоты ни к чему не привели, пришлось вновь обратиться к Рафи. Танк Рафи остановился напротив переулка и положил снаряд точно в «яблочко», полностью уничтожив позицию и ее обитателей-легионеров.

*

После разгрома «кровавого» переулка улица Шхем открылась для продвижения сборной роты, достигшей места, удаленного от стены Старого города метров на 150. Теперь солдаты воочию увидели Стену — в конце улицы, ведущей к ее подножию. Рота прокладывала себе путь вперед, с каждым следующим шагом убеждаясь, что этот остаток пути уже находится в зоне досягаемости пулеметов на стене. Командир полка Иосек принял решение прекратить продвижение по откры-тому шоссе и разделить роту на три отдельных отряда, чья задача — достичь Стены, двигаясь домами и дворами по обеим сторонам улицы Шхем.

Закончив формирование отрядов, Иосек во главе одного из них свернул с левой стороны улицы во двор церкви Сент-Стефан, чтобы через заборы и по крышам выйти к музею Рокфеллера. Второй и третий отряды двинулись к Стене по улице Шхем.

Позиции, расположенные на Стене, продолжали поливать улицу Шхем свинцом, и двигавшиеся по улицам танки, оставшись без поддержки парашютистов («куда, к черту, они подевались»), шли под огнем, в свою очередь обстреливая Стену. Положение было незавидным: приходилось ехать по узким тротуарам сбоку шоссе, чтобы хоть как-нибудь укрыться от обстрела, но очень скоро выяснилось, что это никакой защиты не дает. Все новых и новых танкистов ранило, фельдшера не было, и некому было вынести их и доставить на перевязочный пункт. Боеприпасы и горючее кончились. Оставалось лишь торчать под огнем, грозившим сжечь и испепелить стальные коробки.

Рафи скомандовал танкам расположиться по краям улицы в 60 метрах от Стены и последними снарядами отвечать на огонь. Сам он вышел прямо к Стене и начал поединок с расположенными наверху десятками огневых точек. Несколько снарядов его легли точно в амбразуры, громя иорданские позиции и расшвыривая мешки с песком, за которыми укрывались стрелки из базук и гранатометчики.

После беспрерывного двухчасового обстрела Рафи связался с Моти и доложил, что боеприпасы котились и горючее на исходе. Моти приказал сняться с места и возвращаться на заправку в Полицейскую школу.

«Вернулись мы на площадку складов ЮНРРА основательно потрепанными, — рассказывает Сассон. — Большая часть командиров ранена, танки — покаре- жены, в шрамах и ожогах от огня, которым их поливали с той минуты, когда мы выехали на улицу Шхем». Один из танкистов, глядя на окалину на стальных боках танков, вздохнул: «Эти танки в своей жизни кое-что повидали».

*

Тем временем улицу Шхем вновь затопил беспрерывный огонь, и отряды парашютистов, двигавшиеся на обоих окапывались во дворах и переходили из дома в дом, скрываясь от иорданских позиций на Стене. Отряд на правой стороне улицы овладел гостиницей «Колумбия», в то время как отряд на противоположной стороне продвинулся к монастырю, служившему одновременно женской гимназией — «Шмидт- скул».

Три парашютиста проникли в большой двор «Шмидт-скул», а затем и в нижние этажи монастыр-ского здания. Легионеров здесь не было. Снизу доносились испуганные приглушенные голоса учениц, сестер и учителей, прятавшихся в глубоком монастырском подземелье.

Парашютисты подымались с этажа на этаж, готовые к любой неожиданности. Вдруг послышался стук оружия и промелькнуло несколько легионеров, удирающих наверх. Парашютисты обратились к одному из монахов и послали его на верхние этажи, чтобы он предложил легионерам сдаться. Те ответили монаху, что спустятся при условии, если израильтяне отойдут на нижний этаж. Последовавшая 10-минутная пауза была использована парашютистами, чтобы занять укромные и выгодные позиции. Через десять минут один из солдат решил подняться наверх посмотреть, что же с легионерами. Там он не нашел ни души: оказалось, легионерам удалось бежать через потайной черный ход.

Во дворе монастыря были задержаны два вооруженных подростка в иорданской военной форме. Их ранило во время перестрелки, и монахини ухаживали за ними. В связи с этим пришлось сделать обыск в подвале монастыря среди штатских. Всех их вывели на нижний этаж. Около 80 человек сбилось в кучу, как испуганное стадо. По словам монахов, они были обслуживающим персоналом монастыря. Парашютисты, установив, что среди них нет легионеров, вернули всех в убежище.

В послеобеденные часы и к вечеру этот отряд сборной роты установил контроль над подступами к улице Шхем и всеми окрестными домами перед стеной Старого города. Оставшиеся позади солдаты штурмовой роты прочесали участок улицы, по которому они до этого прошли с боем. Десятки домов городской пограничной черты оказались хорошо укрепленными казармами с огромным количеством боеприпасов.

*

Вернемся, однако, к командиру отряда полка, оставленному нами возле одного из дворов, куда этот отряд направился, чтобы в результате выйти к музею Рокфеллера. Путь оказался сложным. Солдаты попадали в тупиковые внутренние дворики, преодолевали высокие парапеты, монастырские стены, шли по крышам, подрывали железные двери, даже очутились в весьма экзотическом ночном клубе. Все это сопровождалось беспрерывной перестрелкой с бегущими штатскими, отказывающимися сдаваться. Был убит один из ротных связных и двоих ранило.

Солдаты продвигались бегом, пригнувшись, под прикрытием каменной стены, опоясывающей кладбище. Один из парашютистов выпрямился, чтобы осмотреть начинавшийся за стеной спуск. Тишина. Он крикнул командиру полка: «Ничего подозрительного, там автобусный гараж. Мы находимся напротив Стены Дамасских Ворот». Только прозвучали эти слова, как пуля просверлила воздух в сантиметре от его уха.

За первым выстрелом последовал целый град пуль. Он обрушился на кладбищенский холм, находившийся на одной высоте с огневыми точками на стене Старого города и на расстоянии считанных метров от нее. Так что холм этот оказался на прицеле у иорданских снайперов.

Парашютисты бросились врассыпную и попрятались за памятниками, пережидая огонь, чтобы двинуться в дальнейший путь. Прошел час. Прошло полтора. Солдаты попробовали высовывать на палках свои каски, но они тотчас же оказывались простреленными («Не дадут нам, гады, шевельнуться до самой ночи»).

Медленно тянулись минуты, складываясь в часы.

*

В конце концов терпение командира полка лопнуло. Он приказал взводному Ури взять маленькую группу солдат и попытаться ползком уйти с поливаемого огнем холма, чтобы занять позицию в районе улицы Салах ад-Дин.

В этой группе в числе других был сержант Рон Лев. «Поползли мы, — рассказывает он, — по всем правилам, как по книжке. Нам удалось благополучно выбраться с холма и добраться до переулка, кончающегося ступеньками. Прошли переулок и достигли отеля «Риволи» в начале улицы Салах ад-Дин. Все дома на запорах, а двери металлические, взрывчатки нет, подорвать нечем. Решили пересечь улицу, чтобы попасть в дом, откуда можно увидеть музей Рокфеллера. С грехом пополам под сильным огнем пересекли улицу, угодив на другой стороне в такие тесные каменные мешки-переулки, что не повернуться. Тут хватило бы одной гранаты, чтобы всех нас уничтожить. Услыхали выстрелы, и тотчас нам навстречу выбежали два иорданца. Уложили их посреди переулка. Следом — их жены: бросились на окровавленные тела мужей и раз-разились жуткими рыданиями. Одна просила у нас пощады для себя и своей подруги. Мы отвели их в соседний дом. У самих нервы натянуты, грызет тревога: понятия не имеем, где находимся. Короче, так долго блуждали по переулкам, что в конце концов решили возвратиться назад, к отелю «Риволи». Нам удалось перебежать улицу Салах ад-Дин и, прежде чем был открыт огонь, занять позиции в здании отеля, южная сторона которого обращена к Воротам Ирода. Сверху из отеля мы видели наших ребят, укрывающихся за кладбищенскими памятниками на холме».

А там в это время пал один из солдат. Хаймович, толстенький связной полкового командира, вдруг услыхал обращенный к нему возглас: «Посмотри рядом. — Он тяжело ранен. «Связной подбежал к солдату».

«Хрипя, парень стиснул мне руку, — рассказывает Хаймович. — Глаза у него были широко раскрыты; я почувствовал к нему острую жалость и душевную боль. Парень незнакомый, и никто из нас не знал, кто он, откуда, как его зовут (потом выяснилось, что это был новичок, демобилизовавшийся перед самой войной и в последнюю минуту зачисленный в парашютисты). Он держался за мою руку из последних сил, сражаясь с агонией… и не говорил ни слова… Ничего не мог вымолвить… А мне думалось: вот, стою над человеком в его смертный час, уцепился он за меня, а я не только не знаю его имени, но не могу даже придумать слова, чтобы сказать ему их в последние оставшиеся ему минуты жизни.

Он продолжал сжимать мне руку, хотя был уже мертв. Я высвободил свою руку и закрыл ему глаза. Невозможно было на него смотреть. На лице его было выражение человека, который уже не в силах ничего сделать. Выражение страшного предсмертного ожидания… Так и скончался — в полном одиночестве… Неопознанным и неизвестным…».

В послеобеденные часы прятавшиеся за могилами парашютисты ползком покинули кладбище и вместе с командиром полка Иосеком перебрались в отель «Риволи». Вынести тело неизвестного солдата оказалось невозможно. Всю ночь мертвый пролежал среди памятников, на могилах погоста, по-арабски называемого «Аль-Сгейра», что означает «Неусопшие».

В том месте, где лежал навсегда уснувший парашютист, начнется, по словам арабской легенды, воскресение из мертвых — и восставшие из могил уже не заснут вовеки.

5

В два часа пополудни неожиданно послышался шум мотора. Какая-то машина уехала в сторону гостиницы «Риволи». Улица Салах ад-Дин была пуста. Здесь не было и в помине ожесточенных уличных боев. Перепуганные жители либо бросали дома, либо сидели по подвалам за наглухо затворенными ставнями. Кроме мертвой тишины и полного отсутствия людей — никаких признаков войны. Лишь выбиваемые кое-где стекла да выстрелы со Стены, высящейся в конце улицы и контролирующей подходы с юга, время от времени нарушали абсолютное безмолвие.

Приближающийся шум мотора не предвещал ничего хорошего — так полагали солдаты сборной роты, только что разместившиеся на всех четырех этажах «Риволи» и утолявшие жажду крепкими напитками гостиничного бара. «Уверен, что это машина легиона», — тревожно заявил один. «Какого легиона! Наша», — сказал другой. «А я тебе говорю — легиона. Чего ради лезть прямо к Стене, в пекло».

Рон Лев вызвался посмотреть, 1 то происходит возле Стены, и нашел площадь перед ней совершенно пустой. Обернувшись, он увидел, к своему изумлению, целую колонну автобусов с солдатами. На какой-то миг ему показалось, что перед ним иорданские машины с подкреплением для контратаки, но в ту же минуту на трех передних автобусах он различил эмблемы бригадных связистов. Между вторым и третьим автобусами ехал полупикап разведотдела Парашютной бригады.

Беззаботное движение колонны прямо в пасть к легиону было безумным. Для Рона Лева наступил тот роковой момент, когда он должен был сделать выбор. «Нет, я не раздумывал, — рассказал он впоследствии. — Долг есть долг». Он выбежал на середину улицы и, став мишенью для снайперов на Стене, поднял над головой обеими руками свой «узи» — преградил автобусам дорогу. Он простоял так несколько секунд — между Стеной и автобусной колонной, будучи уверенным, что град свинпа разорвет его на части. Но пулеметы и минометы, нацеленные на улицу, почему-то молчали. Возможно, следящим за происходящим легионерам не хотелось преждевременно себя выдать и они предпочли подпустить колонну поближе, чтобы тогда уже обрушиться на нее из всех стволов и начисто разгромить.

*

Товарищи, затаив дыхание, следили за действиями Рона. Гибель его казалась неминуемой. Но выстрелов не последовало, и передний автобус остановился около каменных дуг подъезда, метрах в двадцати от входа в «Риволи». Второй автобус затормозил! чуть дальше.

*

Солдаты второго автобуса, остановившегося между полупикапом разведотдела и третьим автобусом, груженным минометами, ориентировались в происходящем еще меньше, чем их товарищи из передней машины. Они встретились у выхода из автобуса и спускались со ступенек с тревожным и озадаченным видом. В создавшейся путанице им показалось, что авангард колонны атакован легионерами, стреляющими со второго этажа «Риволи». В результате они открыли огонь по находившимся на этом этаже парашютистам. Недоразумение начинало принимать самый серьезный оборот, так как обстрелянные парашютисты в свою очередь решили, что имеют дело с противником, и тоже открыли огонь.

К счастью, вовремя вмешался Рон Лев, закричавший парашютистам в «Риволи» и командиру минометчиков, чтобы прекратили стрельбу. Его крики подействовали на обе стороны. Стрельба прекратилась, и инцидент был исчерпан без потерь и жертв. Эвакуация солдат, застрявших из-за этого инцидента в автобусах, продолжалась.

Тем временем снайперы на Стене, сообразив, что добыча, которую они стерегли, не только не попалась в ловушку, а уходит, открыли по колонне настильный огонь. Теперь высадка из автобусов проходила под пулями. Ранило одного из парней по имени Матан. Три снайперские пули поразили его. Они вонзились в его ноги. Его быстро отнесли на руках на лестничную клетку в «Риволи» и там положили рядышком с парашютистами.

Ими занимался один из фельдшеров минометного полка — Натан Шехтер. (В начале книги, не упоминая имени, мы рассказали о нем — это он прервал свои занятия в Италии, прилетел в страну утром первого дня войны и с аэродрома прямиком отправился в бригаду парашютистов). Теперь он делал все, что было в его силах, для раненых. Через четверть часа Шехтер заявил, что срочно нуждается в носилках для Матана: необходимо доставить раненого на верхний этаж и там заняться его ногами. Чтоб заполучить носилки, необходимо отправить за ними в автобус человека. Но предложить это вслух никто не решался, так как теперь на улице вокруг машин бушевал огненный смерч. Между тем водитель первого автобуса сказал, что, как ему помнится, один из его пассажиров был ранен во время высадаи и, возможно, остался в автобусе, который к этому времени был уже весь проды-рявлен, как решето.

Удвоенная необходимость — вынести раненого и принести носилки — заставила послать в автобус двух человек. Пойти вызвались приехавшие с минометным полком парашютист Хаим Русак и сержант разведслужбы Шломо. Им предстояло преодолеть всего-навсего полтора метра, отделявшие столб гостиничного подъезда от дверцы автобуса. Однако это пространство простреливалось настолько плотным огнем, что риск был велик. Кто кого опередит — солдаты снайперов на Стене или…? Буквально доля секунды должна была решить вопрос о жизни и смерти двух солдат.

*

Русак и Шломо молниеносно нырнули в автобус. Снайпер, находившийся в укрытии на Стене, отреагировал столь же молниеносно. Пули пробили смотровое стекло перед сидением водителя. Солдаты приникли к полу, успев установить, что в автобусе нет ни души. «Никаких раненых, — воскликнул Русак. — Ладно. Берем носилки».

Шломо взял носилки и понес к задней двери. Русак двинулся к переднему выходу. Страшился ли он в последний момент перед прыжком смерти?!.. Думал ли о возможности закончить жизнь в этой ловушке длиною полтора метра?!..

Шломо с носилками в руках метнулся вперед и приземлился на защищенной столбами площадке. Теперь Русак, приготовившись к прыжку, оттолкнулся от пола. Легионер, подстерегавший его появление, как охотник дичь, выпустил две пули, настигшие Русака в воздухе. Он издал душераздирающий крик и упал т плиты между столбами. Над ним тотчас склонится Шехтер, впрыснул ему морфий. Стоявший рядом Рон Лев спросил, какой возможен исход.

— Не волнуйся, — он будет в порядке, — проговорил Шехтер над изголовьем раненого. Затем вышел в соседнюю комнату и тихо произнес: «Никаких шансов» (Позднее на подступах к музею Рокфеллера погиб и Шехтер. Его родители, не знавшие, что сын прилетел в Израиль и что он на войне, до получения похоронной были уверены, что он в полной безопасности— вИталии.).

После того как Шломо принес носилки, Матана подняли на верхний этаж отеля, где ему была оказана первая помощь. Состояние его было тяжелым. Русак стонал, ему снова ввели морфий. Связной роты прилагал отчаянные усилия, чтобы вызвать из штаба бригады (переместившегося в музей Рокфеллера) транспорт и пока не поздно эвакуировать раненых. После многочисленных попыток установить связь раздался голос командира полка Иосека: «Скоро высылаем транспорт. Держитесь».

*

Послеобеденные часы прошли в ожидании темноты.

Когда стемнело, приехал командир полка Иосек сс взводом парашютистов, чтобы забрать раненых и солдат минометного полка и доставить их в музей Рокфеллера. Они пригнали с собой трофейный иорданский «лендровер». В автомобиль внесли Русака и Матана. Все было готово к отъезду. За руль сел Иехуда БенЗеэв. Он попытался завести машину, но безуспешно.

Что он ни предпринимал, — не помогало. Мотор молчал. Подогнали другой автомобиль, чтобы толкать «лендровер». Как только на машине зажглись стоп- сигналы, со Стены открыли стрельбу. Иехуда Бен-Зеэв замертво упал на сиденье. Самим спасителям пришлось искать убежища в «Риволи». Про раненого Матана забыли, и он остался в автомобиле один под пулями, так и свистевшими вокруг. Он громко молил: «Заберите меня отсюда… Не бросайте одного!..»

Его отчаянная мольба неслась из темноты, а навстречу уже спешили замкомполка Кача и вся эвакуационная команда. Матана снова перенесли в гостиницу. Вскоре его поместили в другую машину и под охраной разведчиков отправили на бригадный перевязочный пункт. К этим автомобилям пристроились и автобусы минометчиков.

Ночью командир полка прислал в «Риволи» подкрепление — 22 человека. Они разошлись по этажам и устроились у окон, обращенных к Воротам Ирода (Ворота Цветов). Пока новоприбывшие стерегли отель, солдаты сборной роты смогли ненадолго задремать, чтобы восстановить силы после долгого изнурительного дня.

Назавтра в полдень из окон «Риволи» уже можно было видеть, как по верху Стены разгуливают израильские солдаты.

Глава VII

ВОРОТА АБУ-ТОР

Вторник, 27 ияра 1967 года. Полдень

1

Пока три парашютных полка овладевали кварталами иорданского Иерусалима северней стены Старого города и захватывали ключевые позиции, сжимающие его со всех сторон железными объятиями осады, орудия легиона продолжали обстреливать еврейский Иерусалим. Эта часть города тонула в тучах дыма, жители отсиживались за мешками с песком, в убежищах и коридорах, с напряжением ожидая дальнейшего. Опустевшие с началом первого артналета улицы вот уже сутки были безжизненны. В короткие паузы между вулканическим артиллерийским грохотом здесь царила мертвая тишина. Лишь бойцы гражданской обороны появлялись то тут, то там. Их вызывали тушить пожары, десятками занимавшиеся на иерусалимских улицах. Они бежали спасать семьи, не успевшие укрыться от обстрела; сопровождали в госпиталь сотни раненых, беспрерывный поток которых плыл с места сражения парашютистов из иорданского Иерусалима.

И в этот час можно было увидеть группу людей из гражданской обороны, шагающих по пустынной улице. Они направлялись в подразделение минометчиков, которое стояло в самом городе. С ними были две женщины из соседних домов — они несли солдатам холодный лимонад и печенье.

Группа вышла на склон холма, укрепленный песчаной насыпью. За насыпью торчали стволы минометов. Угрожающе рявкая, они изрыгали мины в сторону врага. Иехуда Хаэзрахи, в своей погоне за войной добравшийся и сюда, смотрел с насыпи на стрелявшие без устали минометы. Казалось, вся вселенная была заполнена их гулом и пороховой гарью. Он смотрел на минометчиков — как безмолвно и ритмично они работают; на их командиров и корректировщиков, которые вычисляли прячущиеся на горизонте цели с сосредоточенной тщательностью фармацевтов, колдующих над составлением опасных лекарств. Этот контраст заставил Иехуду подумать, что ему удалось попасть в самое шумное и одновременно самое спокойное место в городе.

«Самое шумное, — писал он после войны, — из-за неумолчного гудения рации, из-за надрывных криков командира Нери, адресованных минометчикам или связным, носящимся взад и вперед, но в основном, конечно, из-за ужасающего гула со вспышками огня и плотным дымом при вылете мин из стволов. Самое спокойное — потому что среди всего этого шума под маскировочными навесами принимали исходные данные от наблюдателей, вращали диски вычислительной аппаратуры, подсчитывали углы, расстояния, азимуты, словно занимаясь математическими головоломками».

Уполномоченные гражданской обороны прошли на позицию, и отовсюду к ним потянулись минометчики, усталые и грязные, с запыленными, щетинистыми лицами, воспаленными от бессонницы глазами и покрытыми копотью руками. Они столпились вокруг сосудов с холодной водой, которую им подавали женщины, и пили ее с наслаждением.

— Что в городе? — спросил один из них.

— Много разрушений? — допытывался другой.

Как вообще настроение? — интересовался третий.

Во время этой минутной паузы нашлось место и шутке, и смеху, но очень скоро окрик командира «Всем на позиции» покончил с передышкой.

Гудящие рации передавали все новые и новые просьбы об огневой поддержке полкам.

Битва продолжалась.

*

В 10.00 утра командир полка Иерусалимской бригады Михаэль Файкес вместе с начальником своего разведотдела Джонни прибыл к комбригу в дом Гистад- рута за получением окончательно сформулированного приказа атаковать иорданский Абу-Тор. Задача захватить Абу-Тор была возложена на их полк ранним утром, и для ее выполнения в Эйн-Керем с холмов Иерусалимского коридора были вызваны роты полка (где они находились с дней готовности). Но поскольку накануне один бой уже был полком упущен (вы помните, бронетанковая бригада Ури Бен-Ари захватила опорные пункты Абдель-Азиз, Радар и Неби-Самуэль, тогда как готовились их атаковать солдаты Иерусалимского полка), на сей раз было решено заранее окончательно согласовать все вопросы между командиром полка Файкесом и комбригом и назначить время выступления. Полку же Файкеса поручалось в послеобеденные часы овладеть самым южным кварталом города и, таким образом, фактически завершить окружение Старого города.

Файкес и Джонни поднялись на крышу здания Ги- стадрута и оттуда наблюдали за финалом атаки парашютистов на самый северный квартал иорданского Иерусалима — Шейх-Джарах.

Пограничной линией, проходившей по самой середине Абу-Тор, до этого дня служило высокое и широкое заграждение, делившее квартал на две части. По обе стороны границы друг против друга стояли восемь основательно укрепленных каменных домов. Четыре дома были позициями иорданцев, четыре др; лгих — израильтян. На северной оконечности квартала находилась арабская позиция Бет-Хатрисим, а против нее — позиция Бет-Хатрисим израильская. За ней — позиция «взводного дома», прозванного так потому, что в доме размещался взвод легионеров. Напротив — ее израильский двойник. Затем позиция Арье в центре и позиции Лулав на южном конце квартала, напротив — их израильские двойники под теми же названиями. Задача полка Файкеса заключалась в захвате четырех ключевых иорданских позиций, что открыло бы доступ ко всему иорданскому Абу-Тор и овладению им.

Командиры рот, которым эту задачу предстояло осуществить, с утра прибыли в израильский Абу-Тор и разошлись по своим участкам, дабы каждому досконально изучить его, определить исходные точки прорыва и до полудня представить командиру полка детальную программу наступательных действий.

*

Моше, один из ротных Файкеса, отправился на самый южный участок и приблизился к позиции Лулав, где накануне мы оставили Менахема любующимся, подобно Пьеру Безухову, красотой поля боя. С того времени он успел побывать в огне уже не в качестве эстетствующего наблюдателя, а в шкуре рядового бойца. Когда в 2.00 началась огневая подготовка, сосредоточенная на пограничной линии и готовившая прорыв парашютистов в Полицейскую школу и Американский квартал, его пулемет строчил вместе с сотнями других пулеметов, базук, минометов и ружей. Когда вражеские орудия начали обстреливать позиции Абу-Тор, он лежал под снарядами, и все пространство вокруг него было словно начинено зажженными светильниками. «Ляжет одна из этих штучек рядом, — прошептал его сосед, — и запросто выпустит из тебя кишки».

Сегодня утром Менахем вновь издали наблюдал за страшными огненными стрелами, летевшими с гребней Азарии и Абу-Диса на Резиденцию Верховного комиссара и испепелившими вокруг него рощу. Обстрел тянулся уже очень давно, а Менахем различал на горизонте лишь зеленое пятно рощи да вздымающиеся клубы дыма. Он не знал, что в эту зелень с воем, один за другим, ложатся снаряды, и многие солдаты из охраны Резиденции окрашивают рощу кровью и оглашают ее душераздирающими криками («Бежать в убежища! Артналет!» — «А-а-а-аа… Моя нога! Ногу оторвало!..»). Некоторых так искалечило, что их невозможно было опознать. Другие очевидцы этого кошмара буквально окаменели. Их приходилось подолгу расталкивать, чтобы заставить выбраться из зоны пожара. «Никто из нас не верил, что мы выйдем из этой Резиденции живыми», — говорит один из солдат.

Артналет на Резиденцию длился около двадцати минут, и Менахем следил за ним, пока не увидел израильские самолеты, пикирующие на гребни Азарии, освобождаясь от бомб и взмывая затем к зениту. После авиационной бомбежки на горизонте стихло, и над Азарией показался дым. («как от сожженной нефти»), черные клубящиеся облака поднимались со всех отрогов. Менахем вглядывался в этот дым, радуясь тому, как точно и эффективно поработала авиация. Поскольку самолетам действительно удалось подавить почти все орудия и танки, беспокоившие окрестность, Менахем смог теперь только вспоминать пылающие горизонты и размышлять о трагическом порадоксе жизни, когда ужасный смысл явления не лишает его внешней красоты. Возможность эстетического восприятия независимо от нравственной сути явления напомнила ему императора Нерона, с наслаждением созерцающего охваченный пожаром Рим.

*

Пока Менахем был погружен в размышления на тему о красоте и разрушении, ротный Моше обошел позицию Лулав, изучил местность и составил план наступления своей роты. Поначалу все его внимание сосредоточилось на округлом каменном двухэтажном доме — арабском Лулаве. На крыше и на первом этаже виднелись мешки с песком, бетонированные парапеты и амбразуры, изрыгавшие огонь. Моше было ясно, что в столь поздние часы атаковать укрепление с фронта под беспрерывным огнем, извергаемым из этих амбразур, рискованно. Более приемлемым ему представлялся глубокий обход в конце квартала и по южному склону, с тем чтобы в итоге выйти к укреплению и штурмовать его с тыла, гак как все входы в дом были расположены там, и только оттуда можно было в него проникнуть. Правда, этот путь должен был неминуемо оказаться под обстрелом снайперов, но с этой проблемой Моше предполагал справиться при помощи дымовых шашек.

*

В 12.30 командир полка Файкес получил от комбрига последнюю санкцию на атаку арабской части квартала Абу-Тор и отправился на позицию Арье, где его ждали командиры рот и Аарон, командир танков, приданных его полку. Были рассмотрены и утверждены планы наступления каждой роты, после чего ротные командиры вышли в Немецкий квартал на соединение со своими подразделениями, которые тем временем прибывали сюда из Эйн-Керема.

С появлением командиров обстановка начала проясняться. Солдат посадили в автобусы, но так как весь полк не мог вместиться в них, многие устроились на крышах. Достаточно было одного из падающих вокруг снарядов, чтобы вывести целую роту из строя. В те минуты, однако, солдаты не обращали на это никакого вниманйя. Они уже были ' в возбуждении, которое охватывает перед боем, и пели: «Хевену шалом алехем, хевену шалом алехем!»[18]. Женщины, старики и дети, прятавшиеся за запертыми ставнями, приоткрыли жалюзи и аплодировали едущим солдатам. «Их лица, на которых испуг смешивался с надеждой, — рассказывает Дан, — точно походили на те, что я видел в Иерусалиме в детстве во время Войны за Независимость».

Бойцы еще продолжали петь, когда колонна уже рассыпалась по подступам к Абу-Тор. Ротный Эли высадил своих бойцов из автобуса и рассредоточил их по подвалам, коридорам, позади оград. Тут они дождались сигнала «в атаку».

С противоположной стороны продвигалась рота Узи. Когда он доехал до окраин Абу-Тор, ему сообщили по рации, что приданные ему танки ждут его на Дерех-Хеврон, поблизости от въезда в Абу-Тор. Узи успел перекинуться несколькими шутливыми словами с Эли, после чего отправился к танкистам согласовывать взаимодействие в бою. Только он начал договариваться с командиром танкового взвода, как послышались раскаты взрывающихся снарядов. Первым же был накрыт автобус Эли, из которого только что вышли люди. Автобус развалился на горящие куски. «Я увидел разлетающийся автобус, — рассказывает один из солдат, — и подумал: что бы сталось со мною и моими товарищами, если бы мы не вышли из него вовремя?»

Для бойцов, увы, этот обстрел не закончился так благополучно. На них обрушились снаряды, и повторилась кровавая баня, какая была на рассвете, когда 8-й парашютный полк пошел в прорыв. Так же поднялись тучи пыли и дыма, укрывшие улицу и тех, кто был застигнут обстрелом. Когда пелена рассеялась, послышались испуганные крики, появились носилки. «Я увидел, — рассказывает командир одного из пострадавших взводов, — лежащих вдоль всей улицы солдат, залитых кровью. Я понял, что раненых много и побежал к месту падения снаряда. Убитые. Крики. Стоны. Искареженное обгорелое оружие. Солдаты выносили раненых к заборам по сторонам улицы. Выли сирены примчавшихся санитарных машин. Часть погибших была в таком виде, что их вообще невозможно было опознать. Другие лежали с восковыми лицами и закатившимися глазами. На лицах застыло выражение удивления».

Время было три часа пополудни. «Операция началась, — рассказывает Аарон, который с двумя танками находился на отрогах горы Злого Совета и видел с этой высокой точки, как роты полка Файкеса устремляются по склону Абу-Тор в сторону вражеских позиций. «Мы старались предупредить их движение, «подметая» снарядами все пространство перед ними и расчищая им путь».

2

На крайнем южном участке Абу-Тор атаковали, как и следовало но плану, солдаты роты Моше. Они уже окунулись в дымовую завесу, поставленную ими, чтобы осуществить обходное движение по открытому склону. Авангард успешно проделал проходы в густых пограничных заграждениях, с юга обогнул арабскую позицию Лулав и добрался до ее восточного края — входа в каменный двухэтажный дом, нижний этаж которого был укреплен толстыми бетонными стенами с многочисленными амбразурами. Моше удалось застрелить караулившего первый этаж легионера, и дом был захвачен почти без сопротивления. После того как ключевая позиция пала так быстро и без осложнений. Моше решил отправить четырех солдат на шоссе, переходящее в улицу Абу-Тор с тем, чтобы, перекрыв легионерам, бегущим из- пограничных домов, путь отступления в глубь квартала, помочь атакующим взять следующий укрепленный пункт 5ет-Хамухтар.

Получив приказ выбрать себе позицию поудобней, четверо солдат отправились вниз по шоссе. По дороге необходимо было завернуть за угол и идти дальше. Передний дошел до угла, ступил два шага за поворот и был убит наповал снайпером, пославшим ему пулю в голову. Второй солдат не успел даже сообразить, что случилось с первым, и ступил за угол. Когда он увидел лежащее в крови тело, было уже поздно… Затем за угол выбежал следующий: раздался свист, и на двух мертвецов повалился третий. Пришел черед четвертого. Заметит ли хотя бы он ловушку, в которую угодили его предшественники?! Нет, и он выбежал за угол, даже не сбавив хода. Ему, очевидно, показалось, что три его товарища продолжают путь за поворотом. Две пули поразили его в грудь и в ногу, и он рухнул на груду трупов.

Моше очутился в отчаянном положении. Он должен был немедленно положить конец этому сатанинскому расстрелу, уничтожившему в считанные минуты нескольких его солдат, и для этого он вызвал своего заместителя Бени, оставшегося с небольшим резервом по ту сторону границы. Бени в одиночку принялся подряд прочесывать дом за домом. Все они оказались пустыми. Он не обнаружил ни единого легионера. Тем не менее он продолжал швырять гранаты в каждый подозрительный закоулок. Внезапно на шоссе, где лежали четверо погибших, он заметил железобетонную коробку. Он кинул и туда гранату, а когда подошел к коробке, обнаружил в ней изуродованного, издававшего страшные предсмертные хрипы легионера. Было несомненно, что это он застрелил всех четверых. В неудержимом отчаянии и злобе Бени вскинул оружие и прошил снайпера двумя очередями. Напротив лежала груда трупов. Зрелище было невыносимое. Бени повернулся и вызвал с израильской позиции Лулав эвакуаторов.

*

В то время как рота Моше ворвалась на позицию Лулав, рота Эли двигалась к арабской позиции Арье. Они пробирались сквозь чащу деревьев и кустарника, преграждавшую путь к пограничным заграждениям. Пули скашивали ветки над их головами. Штурмовая рота Эли устремилась вперед и проделала в заграждениях проходы. За ней пошли остальные группы. Часть их задержалась на арабской позиции Арье, овладела ею, оставив там шесть убитых легионеров; другая побежала вперед по склону квартала Абу-Тор с тем, чтобы достигнуть вади, который пересекает квартал в ширину, и поставить там заслон против отступающих от границы легионеров.

После того как в ходе короткого и успешного боя все ключевые позиции оказались захваченными, солдаты рассыпались по домам и начали прочесывать весь район, дом за домом. Двери домов Абу-Тор взламывались, и из каждого дома выходили перепуганные люди с поднятыми руками. Прочесывание показало, что большинство жителей Абу-Тор настолько было уверено в безусловной победе иорданских войск, что предпочло оставаться в своих домах рядом с границей, несмотря на предостережения легиона, предоставившего возможность всем эвакуироваться до часу дня.

Теперь гражданское население оказалось среди огня. «Мы продолжали стрелять во все стороны, ликвидируя последних бегущих легионеров, — рассказывает солдат по имени Кадми, — а вокруг собиралось все больше штатских. Они приходили с женами и детьми и просили пощады. Я не знал, что с ними делать, так как был уверен, что многие из них, успевшие в последнюю минуту переодеться, легионеры. Я пытался найти моего полкового командира Эли».

Эли появился, но в тот же момент послышался его крик: «Кадми, нагнись! Стреляют!». Кадми успел нагнуть голову, и пули ударили в стену, к которой он прислонился. Пуля рикошетом задела глаза. Он метнулся в дом, откуда прозвучали выстрелы, и напоролся на араба с ружьем наготове. На секунду оба застыли друг против друга. Кадми успел выстрелить первым.

После того как рота почти полностью овладела своим участком и солдаты занялись прочесыванием домов, Эли смог заняться испуганными штатскими. Он приступил к этому делу и неожиданно возле тянущегося по кварталу вади наткнулся на начальника разведотдела Джонни и командира полка Файкеса.

Каким образом здесь очутился Файкес и как он погиб — это особая страница в истории боя за Абу-Тор.

*

Через несколько минут после того как рота Эли вырвалась на склон и атаковала позицию Арье, командир полка Файкес вызвал начальника разведки Джонни и сказал ему: «Пошли, спустимся вслед за ними». Они начали спускаться в сопровождении двух связных и сержанта-разведчика. По дороге Файкес связался с Моше, чтобы установить, каково положение в районе Лулава. Моше еще не успел прийти в себя после гибели четырех солдат и ответил, что хотя арабская позиция Лулав занята, снайперы не дают его роте продолжить наступление на пальцевидный выступ, завершающийся позицией Бет-Хамухтар. Файкес подбодрил Моше: «Держись, мы овладеваем Абу- Тором: легионеры бегут к вади и отступают. Направляйтесь к Бет-Хамухтар и кончайте там. Твою атаку подготовим минометным огнем, откроем его в ближайшие десять минут. Атакуй «палец», как только закончится подготовка».

После разговора с Моше Файкес повернулся к Джонни: «Ступай на позицию Арье и попроси командира вспомогательной роты в течение десяти минут вести минометную подготовку для роты Моше».

Джонни возвратился наверх, поблуждав среди домов и заборов, возле каждого из которых валялись трупы легионеров, застреленных группой прочесывания Эли. Он разыскал командира вспомогательной, передал ему распоряжение Файкеса и вернулся снова на шоссе, пересекающее арабский Абу-Тор («куда, к дьяволу, запропастился командир полка?!»). Наконец он заметил на склоне позади шоссе плантацию олив и фиговых деревьев, а между ней и шоссе — небольшую траншейку и понял, что в ней укрывается командир полка, занятый наблюдением за местностью к востоку. Как только Джонни соскочил в траншею, ему немедленно предложили связаться с Эли: если рота последнего уже выполнила задачу по захвату участка Арье — пускай прекращает бой и организует оборону. Джонни приготовился идти; но тут его остановил сержант-разведчик: «Сегодня ты уже достаточно набегался. Позволь пойти мне».

В момент, когда сержант покинул траншею, в нее спрыгнул со стоявшей рядом стены… легионер. Он упал рядом с Джонни, и тот успел его обезоружить и взять в плен. Джонни и Файкес уставились на пленного… «Мне кажется, мы с тобою думаем об одном и гом же», — произнес Файкес, у которого, как у Джонни, промелькнула мысль о невероятном сходстве легионера с одним из израильских «старичков». Оба усмехнулись. Это была последняя улыбка Файкеса.

Сзади на них посыпались камни и комья земли. Вслед за этим со стены спрыгнули еще три легионера. Одновременно прогремел выстрел, сваливший командира полка. Двое из тройки легионеров сумели уйти из траншеи и после бешеного бега исчезнуть среди домов Абу-Тор. «Джонни, — с трудом промолвил Файкес, — я ранен, перевяжи-ка меня», Джонни согнулся, пробуя перевернуть его, чтобы отыскать пулевое отверстие: траншейка тесная, а Файкес мужчина дородный. С огромным трудом Джонни повернул его на бок. На спине чернела кровь пополам с грязью, и в середине пятна — отверстие. Смертельное. «Джонни, — прохрипел Файкес, — тут ничего уже не поделаешь. Это конец». Сквозная рана на спине поразила легкие, дыхание стало коротким и хриплым. Джонни склонился над Файкесом, чтобы перевязать его своей рубашкой.

В момент, когда он начал перевязку, на стене возник еще один легионер и прыгнул на него. Оба сцепились и покатились. Джонни думал лишь об одном: «Только бы не дать столкнуть себя на дно траншеи, тогда я пропал». Он изо всех сил старался одолеть иорданца, и ему удалось, перевернувшись, сбросить его на дно. Теперь легионер лежал на спине, а Джонни сидел на нем верхом. Во время борьбы оружие легионера отлетело в сторону, под ним остался лишь кинжал, засунутый глубоко в ножны, к тому же легионер не мог до него добраться. «Узи» Джонни висел у него на шее и болтался между ним и легионером. Легионер ухватился за автомат, лишая Джонни возможности использовать его. Все усилия высободить свое оружие из рук противника ни к чему не привели. После нескольких секунд борьбы Джонни убедился, что овладеть «узи» не удастся, тогда он высвободил руку и начал шарить по дну траншеи:, авось попадется камень или как<ы-нибудь железяка и помогут справиться с противником. Ни того, ни другого его рука не нащупала; зато легионеру это позволило снять одну руку с автомата Джонни, и он схватился за ножны, чтобы выхватить кинжал. Джонни, заметив это, выпустил автомат, который, свободно раскачиваясь, повис у него на шее. Он сжал горло легионера обеими руками. Легионер вонзил в него ногти. Руки Джонни смыкались все туже. Сопротивление легионера слабело. Джонни воспользовался этим, чтобы молниеносно снять с себя «узи». Раздался выстрел, окончательно решивший исход схватки.

«Не знаю, как долго это продолжалось, — рассказывает Джонни. — Мне лично казалось, будто боролся я с ним часы. На самом же деле, возможно, это заняло минуты или секунды».

Разнеслась весть о том, что командир полка тяжело ранен. Сразу же после схватки Джонни с легионером в траншее появился Эли с несколькими солдатами. Они пришли, чтобы оказать любую возможную помощь. «Файкес тяжело ранен в спину. — сказал Джонни, — постарайтесь связаться с полковым врачом. Скажи, пусть идет сюда. Тащить и трясти командира полка на этих откосах невозможно».

Эли тотчас послал за врачом и обнял умирающего Файкеса. Тот пытался что-то вымолвить, но не мог. Вместо слов у него снова вырвался ужасный хрип. «Он умер у меня на руках, — говорит Эли. — Врачу, появившемуся через нескольку минут, оставалось только констатировать смерть». Эли приказал своим солдатам поднять командира полка и отнести его на позицию Арье.

Вокруг мертвого Файкеса сгрудились семь человек. Они пытались поднять его. Все, что им удалось, — это перевернуть его большое грузное тело.

«Что с вами?! — вышел из себя Эли. — Семь здоровых парней, а не можете его поднять?».

«Пробуем, — не получается…»

Когда солдаты наконец справились с этим поручением, на соседнем участке Лулав, где сражались солдаты Моше, послышался грохот разрыва. Эли глянул на снопы огня, взлетевшие среди крыш в южной стороне Абу-Тор, и решил, что это контратака иорданцев.

*

Спустя несколько минут после того как Моше переговорил с Файкесом, он вновь выключил рацию, чтобы последить за развитием событий. И вдруг услышал: «Командир полка ранен. Немедленно явиться врачу».

Моше пытался связаться с заместителем командира полка, но его нельзя было разыскать, так как тот где- то на поле боя принимал под свое командование полк, оставшийся без командира.

Моше ждал десять минут — об этом он условился с Файкесом. Когда время истекло, а обещанная огневая подготовка не состоялась, он приказал роте начать движение к выступу Абу-Тор («палец»).

Внутрь «пальца» проникли быстро и легко. Солдаты достигли позиции Бет-Хамухтар, расположенной в конце села, и овладели ею. Некоторые успели забраться в соседний дом и разместились на его крыше. Абу-Тор был почти уже целиком взят.

Неожиданно с неизвестного направления «палец» накрыло огнем. Снаряды с вышины пикировали на солдат, бросившихся искать укрытие позади заборов и на чердаке. Но укрытия не было. Снаряды ложились с ужасающей точностью. В паузах между взрывами уже раздавались стоны первых жертв.

Один из солдат, Шмуэль, понял, что ранен. Он попробовал позвать фельдшера, но с ужасом установил, что у него пропал голос. В груди ощущалось недомогание. Пощупал грудь и перемазал ладонь в крови. Тогда он попытался подняться, пойти — и убедился, что задыхается. «Дышать не могу», — старался он вытолкнуть из себя, но слова не шли. Когда за ним явились, весь мир вокруг него скрылся в тумане.

У него в легком засел осколок, и фельдшеру пришлось заткнуть рану пальцем, чтобы он мог дышать. С трудом делая отрывистые вдохи и выдохи, он потерял сознание.

Взрывы подняли на склоне тучи пыли и дыма, усилившие сумятицу и неразбериху. Казалось, весь насыщенный порохом воздух горит и никому не удастся спастись из всеохватывающего пожара.

При эвакуации помогали солдаты Эли, вызванные сюда с соседнего участка. Они были совершенно истощены и обессилены боем и зрелищем тяжело раненных и убитых.

Рассказывает Эли: «Мои солдаты просто физически были не в состоянии поднять носилки с убитыми товарищами, не говоря уже о том, что вид мертвых отталкивал и приводил в очаяние. Пришлось надрывать глотку, чтобы вывести их из шока и ускорить эвакуацию».

Вокруг раздавались восклицания: тот убит, и этот убит, и этот. Зато как радовались, когда иной из «убитых» вдруг появлялся в общем кругу живой и здоровый!..

*

По окончании боя за квартал ответственные за отдельные участки офицеры и их солдаты освободились, наконец, для того, чтобы заняться арабским гражданским населением, прятавшимся за наглухо запертыми ставнями и дверьми на засовах. Солдаты пошли по захваченным учатскам от улицы к улице, от дома к дому. Не раз приходилось применять силу, чтобы попасть в дома и убедиться, что очагов сопротивления не осталось. За засовами они обнаруживали подавленных, покорных людей. Судя по ошеломленному выражению их лиц, многие теперь горько жалели, что упустили предоставленную легионом возможность вовремя убраться из квартала, который превратился в поле боя.

Иные встречали бойцов истерическими воплями ужаса. Другие — льстивыми заверениями: «Мы хотим мира». Все были заметно обескуражены таким оборотом событий — быстрым поражением вместо победы, которая даст возможность отправиться в еврейский Абу-Тор и учинить там погром.

Среди гражданских затесались десятки переодетых в пижамы легионеров, которых можно было распознать с первого взгляда. Прежде всего их выдавали с головой усилия принять еще более штатский вид, нежели у всамделишных штатских. Молодых, обутых в солдатскую обувь или облаченных в одежду не по росту, брали в плен и сосредоточивали на сборных пунктах военнопленных в общественных зданиях квартала. Им завязывали глаза, а документы отбирались на проверку. Штатских, не вызывавших подозрений, отделили и поместили в большой зал местной школы. Раненные во время боев женщина-арабка и беспризорная девочка были доставлены на полковой перевязочный пункт. После того как была оказана первая помощь, их вместе с ранеными бойцами перевели в госпиталь Шаарей Цедек. Был отдан строжайший приказ не убивать штатских и не причинять им зла. Многим было позволено к ночи вернуться в свои дома, даже в те, которые были превращены солдатами Цахала в боевые позиции.

*

Заняв Абу-Тор, пехотный полк Иерусалимской бригады завершил создание полукольца окружения Старого города. Три четверти этого полукольца, выкованного в течение дня усилиями парашютистов, пополнились последней четвертью. Чтобы сомкнуть кольцо, нужно было овладеть вершинами Масличной горы и горы Скопус. К этим высотам с послеобеденных часов и был прикован взгляд командира парашютистов— Моти Гура.

ПРИГОТОВЛЕНИЯ ВТОРЫЕ

ТАМ, НА ГОРАХ

Вторник, 27 ияра 1967 года. После полудня

С полудня до вечера этого дня — во вторник 6 июня 1967 года — Моти просидел в музее Рокфеллера за разработкой второго этапа битвы за Иерусалим: штурма высоты Августы Виктории (A-Тур), покорение которой должно было сомкнуть кольцо окружения Старого города.

Передвижной командный пункт Моти перебазировался через Полицейскую школу в музей Рокфеллера примерно в 11 утра, когда район, примыкающий к музею с запада, находился уже в руках парашютистов. Моти продолжал ждать разрешения на штурм Старого города. Прошел час, а разрешения все не было. Между тем начали поступать сведения о занятии силами танков Ури Бен-Ари холмов Ги'ват-Хамивтар и Гив'а- Хацорфатит. Моти правильно предположил, что эти новости могут начисто перечеркнуть планы бригады в отношении горы Скопус. Он присел на ступеньки во дворе музея, чтобы немного передохнуть. Вся округа сотрясалась от разрывов мин. Отделы музея наполнялись все новыми и новыми пленными, облаченными в пижамы. Их потухшие, залитые потом лица отражали весь ужас войны.

Через некоторое время на КП стали поступать сведения о размерах потерь у парашютистов и о сотнях выбывших из строя раненых. Рации и сообщавшие данные связные дополняли картину мрачными красками. Список жертв все увеличивался, и чем становился он длинней, тем хуже становилось настроение Моти, который на протяжении всех ночных и утренних боев не мог себе точно представить, что происходит с его частями, и только теперь понял, какой силы удар был обрушен на его бригаду и как сильно потрепало его полки. Это был один из самых тяжких и горьких моментов в его командирской биографии. Два комполка, вызванные к нему в разные часы утра, бродили вокруг, как сомнамбулы. Особенно трудно было смотреть на Иосефа, солдаты которого на холме Гив’ат- Хатахмошет приняли на себя самый страшный из всех ударов войны. Он бродил, как тень, изнемогая под грузом ответственности за десятки потерянных им солдат. Связь с командиром 8-го полка прервалась, но уже имевшиеся сведения указывали на то, что полк этот — которому в генеральном плане Моти отводилась роль резерва, дабы сохранить его силы для удара по Старому городу, — пострадал сильнее остальных. Приходилось принять в расчет, что в таком состоянии пока не под силу выполнение той исторической задачи, которую предполагал возложить на него Моти.

*

В то время, когда КП Моти был перебазирован с прорванной границы в музей Рокфеллера, ко-мандующий центральным сектором Узи Наркис связался с генштабом и сообщил, что, по его мнению, бригада парашютистов в этот же день должна вступить в Старый город. Из генштаба ответили, что следует повременить. Спустя несколько часов Узи повторил звонок и заявил начальнику генштаба: «Если не позволите мне овладеть Западной Стеной, вы будете виноваты в том, что Стена останется в руках иорданцев». Тем временем он отдал Моти распоряжение разработать план штурма Старого города.

В полдень в Иерусалим прибыл Моше Даян. Он встретился с Наркисом, и оба решили выехать на израильский выступ на горе Скопус, которая благодаря занятию квартала Шейх-Джарах и гряды Ша- афат была освобождена от девятнадцатилетней осады.

Они сели в штабную машину и начали подъем на гору по серпантину — той самой дороге, по которой со времен Войны за Независимость лишь раз в полмесяца поднимался бронированный отряд, доставлявший смену, снаряжение и продовольствие 120 осажденным полицейским, оборонявшим гору.

Последнее восхождение этого отряда должно было состояться за несколько дней до войны, но было отменено то просьбе иорданских властей, которые заявили, что з связи с напряженностью, создавшейся из-за блокады Тиранского пролива, они не отвечают за последствия, если массы из Старого города ринутся на гору, чтобы расправиться с израильскими полицейскими. Правительство Израиля, старавшееся в дни состояния готовности воздержаться от малейшего инцидента на иорданской границе, уступило и отменило отправку этряда. Тогда никто не мог предположить, что больше никогда не понадобится посылать его.

После покорения Гив’ат-Хатахмошет и квартала Шейх-Джарах отряд этот стал историческим анахронизмом. Его бронеавтомобили, отправленные на разные участки Иерусалимской битвы вывозить раненых и подвозить оружие, напоминали теперь динозавров.

Даян и Наркис поднялись на вершину горы Скопус и вошли в поврежденные здания университета. Казалось, что с момента, когда в 1948 году университет был оставлен, время здесь замерло. На полу валялись бланки библиотечных заказов и тетради студентов, успевших за это время стать отцами нынешних студентов. Даян с Наркисом поспешили на крышу Национальной библиотеки, откуда возможен был обзор всего Иерусалима — еврейского, иорданского и Старого города.

Здесь, на вершине горы Скопус, Даян глубоко вдохнул кристально-чистый воздух иерусалимских холмов… Далеко на горизонте виднелась полоса свергающей синевы. Мертвое море! По сторонам здания юленели рощи, белели глыбы мрамора… из-под паутины, оставленной временем и заброшенностью.

А напротив, к западу — снова он, сокровенный герой всего нашего повествования: Иерусалим. Иерусалим открытых и недоступных Врат и священных площадей. Иерусалим ущелий, олив и рассыпанных по склонам гробниц. Иерусалим алых черепичных крыш и соснового аромата. Иерусалим золотистого солнца и освежающей, как сок граната, тишины. Иерусалим, увенчанный коронами из камня, золота и серебра, который прекрасней всех поэм, сложенных в его честь тысячами поэтов.

«Боже, это поразительнейший вид! — произнес Даян (обычно не пользующийся превосходной степенью). — И какой прекрасный день шестое июня 67-го!». Затем он сказал Наркису, что необходимо как можно скорей закончить окружение Старого города, овладев Масличной горой. И выразил опасение, что Совет Безопасности ООН может обязать прекратить огонь, прежде чем бригада Моти выполнит свою задачу, добившись удовлетворительных и стабильных результатов. Поэтому он предложил, чтобы бронетанковое соединение Ури БетьАри повернуло с Гив’а- Хацорфатит на юг, поднялось на плацдарм Августы Виктории и обеспечило бы себе позиции, контролирующие, насколько это возможно, Старый город. Нар- кис, однако, предпочел, чтобы танки немедленно двинулись на Рамаллу, в Иерусалиме предоставив до конца довести дело парашютистам. Он сказал также Даяну, что задача парашютистов будет трудной, так как в распоряжении Моти лишь одна танковая рота. Поэтому было решено придать парашютистам еще одну роту танков из бригады Ури Бен-Ари.

Даян вернулся на вертолете в Тель-Авив.

В 1.40 Наркис связался с Моти и сообщил, что санкция на штурм Старого города пока еще не получена. Он просил тем временем овладеть воротами города и параллельно — высотой Августы Виктории, господствующей над ним. Моти выдвинул встречную просьбу — он считал, что в данный момент следует отказаться от попытки взять городские ворота и пояснил, что на стенах Старого города и внутри — мощный гарнизон, контролирующий все подступы и ведущий непрерывную стрельбу. Ввязаться в борьбу сейчас, когда еще нет разрешения на штурм Старого города, значит пойти на значительные лишние жертвы. Он доложил также Наркису, что испытывает определенные затруднения и бригада к новому наступлению еще не готова. «Мы находились на точке короткого спада наших атакующих действий, — объясняет Моти, — и не по нашей вине. Бой мы начали в высоком темпе, но удержаться на том же уровне не так просто. Трудно сохранить темп на открытой местности, имея пехоту, но не располагая настоящей поддержкой танков. Приданная танковая рота понесла большие потери и нуждалась в серьезном переформировании после возвращения с улицы Шхем, а это требовало много времени.

Я отправил моего заместителя Мойшеле заниматься приемом нового снаряжения от Иерусалимской бригады, но проделанные нами проходы в районе Полицейской школы были забиты колоннами боеснабже- ния бригады Ури Бен-Ари. Наша тыловая колонна попыталась вклиниться, в результате чего была расчленена транспортом танкистов, что привело к многочисленным задержкам. Дополнительное время требовалось также на основательную реорганизацию потрепанных полков».

Командующий, оценив ситуацию, согласился с мнением Моти по поводу захвата городских ворот и решил отложить атаку высоты до наступления темноты.

*

Большую часть послеобеденного времени Моти провел за планированием второй стадии операции по освобождению Иерусалима. Стоя на верхней площадке музея Рокфеллера, он долго вглядывался в холмы, которые предстояло брать и которые должны были обеспечить его полкам полный контроль над Старым городом. К северу высилась гряда горы Скопус, называемая еще Рош-Ханишкаф, с больницей Хадасса, зданием университета и британским военным кладбищем на вершине. Эта высота, где два тысячелетия тому назад стояли лагерем войска Тита, осадившие Иерусалим, не слишком заботила Моти. Его внимание было приковано главным образом к небольшому холму за ней, над коробочками арабского села A-Тур. Возвышение это венчалось заостренными башнями Августы Виктории. Он разглядывал этот холм и другой — по соседству с отелем «Интерконтиненталь». Мысленно он сравнил эти два холма с горбами опустившихся на колени верблюдов. Проблема заключалась в том, как этих верблюдов оседлать и посадить на них свои полки.

Моти продумал план овладения грядой и определил место восхождения на гряду. В 17.00 после полудня он пригласил к себе командира 7-го полка Узи и майора Миху Капусту — командира разведки, приданной для усиления.

Эта парашютная разведка (не путать с иерусалимской разведкой Иоси), с которой мы до сих пор еще не встречались и солдатам которой предстоит стать трагическими героями продолжения нашего рассказа, не была в составе бригады Моти. В первый день войны она предназначалась для операции в Синае. «Однако уже первый этап войны, — говорит ее командир Капуста, — показал, что авиация там отняла у нас весь хлеб и не оставила ровно никакого дела».

Капуста, один из самых доблестных и опытных участников операций возмездия, сумел заблаговременно подготовить свое подразделение к любому возможному варианту развития событий. Он позаботился загодя об оснащении подразделения, чтобы оно было легким, подвижным, способным на импровизации в соответствии с различными вариантами возможных действий на всех фронтах. Когда с началом боев оказалось, что его часть «повисла между небом и землей», он сумел быстро сориентироваться и «найти себе хлеб» на других участках военных действий. Так он появился в Иерусалиме и был направлен к Моти.

Когда предыдущей ночью он прибыл на улицу Иоэль на КП Моти, выяснилось, что операция уже началась и полки отправились в бой на свои участки. Ему пришлось дожидаться нынешней встречи с Моти в музее Рокфеллера, чтобы присоединиться к его частям на втором этапе битвы за Иерусалим.

Моти развернул перед Капустой и Узи план атаки гряды:

(1) Одна танковая рота остается в районе музея Рокфеллера и обстреливает Августу Викторию.

(2) Другая танковая рота спускается по шоссе и поднимается на Августу Викторию.

(3) Часть Михи Капусты движется за наступающей ротой танков на простых джипах и джипах с безоткатными пушками.

(4) 7-й полк поднимается пешим маршем на Августу Викторию, после того как ею овладеют танки.

(5) 8-й полк остается на месте на подступах к Воротам Ирода и Дамасским Воротам.

(6) 6-й полк остается на месте в квартале Шейх- Джарах.

Задачи и способы их решения были ясны, но сам объект пока оставался загадкой. Было понятно, что кроме крупных сил пехоты, здесь находится и артиллерийская рота, которая уже с утра использовала преимущество своего местоположения над Иерусалимом для артиллерийской дуэли с гарнизоном на горе Скопус и с артиллеристами в еврейском Иерусалиме.

Примерно через час после того, как программа наступательных действий была определена, Моти принял командиров двух танковых подразделений. Отряду из четырех танков, полученных из бригады Ури БенАри в качестве подкрепления, было поручено (в соответствии с программой) развернуться в районе музея Рокфеллера в сторону Августы Виктории и обстреливать ее. Танковые взводы Рафи, участвовавшие утром в бою на улице Шхем (в основном, вместе с 8-м полком) и за квартал Шейх-Джарах (вместе с 6-м полком), должны были идти на Августу впереди других подразделений и атаковать ее.

Рафи получил от Моти следующий короткий инструктаж по поводу боевого задания. При подъеме на Августу он должен был воспользоваться следующим маршрутом: по дороге от музея Рокфеллера до перекрестка, а затем повернуть на юг по магистрали, которая соединяется с дорогой на Иерихон. Спускаясь по этому шоссе, он увидит поворот налево и свернёт там, спустится в Вади Джоз и из вади пойдет вверх по узкому шоссе, ведущему на гряду.

Рафи трассу себе уяснил, но увидеть место, где ему предстояло повернуть налево, было невозможно: снайперы на стене продолжали поливать музей огнем, не позволяя даже высунуть голову. Место поворота оказалось для него до конца не уточненным. Это обстоятельство через несколько часов привело к одному из самых серьезных недоразумений во всей битве за Иеру-салим и обошлось очень дорого.

Выступление было назначено на 7.30 вечера. Танкисты Рафи и разведчики Капусты напряженно ждали сигнала начала штурма.

Глава VIII

ВОРОТА МИЛОСЕРДИЯ

Вторник, 27 ияра 1967 года. Вечер

1

Поздним вечером танковая колонна тронулась в путь от музея Рокфеллера на Августу Викторию.

Вокруг все было погружено в кромешную тьму. Капитан Рафи, который вел за собой танки, чувствовал себя так, как будто он движется в черной пустоте. Его танк слепо шарил во мраке и не раз оказывался на тротуарах по обочинам дороги. «Что за кошмар!», — адресовал Рафи свое ворчание непроницаемой завесе.

Колонна пошла дорогой, ведущей к Львиным Воротам, оставив четыре танка из бригады Бен-Ари, которые развернулись к гряде и приготовились к обстрелу позиций на Августе Виктории. Рафи повел колонну дальше, помня, что где-то, не доезжая Львиных Ворот, должен находиться тот левый поворот, куда он должен завернуть, чтобы выехать на шоссе к Августе Виктории. То, что во время скоропалительного инструктажа Моти снайперы не уточнили места поворота при свете дня, тревожило его, хотя пока он даже приблизительно не мог себе представить, во что это обойдется.

Танк Рафи продолжал шарить в темноте, то въезжая на тротуар, то натыкаясь на растущие по обочинам деревья. Рафи напрягал свое зрение, стремясь уловить хотя бы малейшие признаки поворота — ничего. Но вдруг он почувствовал, как танк словно сам собою ложится в легкий левый вира:». «Вот!» — подумал он и вздохнул с облегчением. Ему казалось, что в конце концов танк сам нащупал дорогу, поднимавшуюся к Августе Виктории. Он продолжал идти вперед, даже не подозревая, что упустил правильный поворот на Августу (через несколько метров после легкого отклонения дороги, где ошибочно свернул танк, был нужный поворот). Однако Рафи свою ошибку не обнаружил. Он по-прежнему двигался по шоссе, которое ведет к мосту через ручей Кидрон и к востоку от магистрали на Иерихон связывает стену Старого города с запада с Гефсиманским садом.

Чем южней, тем определеннее дорога сворачивала влево, и это еще прочнее утверждало Рафи в правильности его пути. Он привел танки к месту, где шоссе уже видно со Стены, и, двигаясь вперед, к большому мосту через ручей Кидрон, очутился на расстоянии ста пятидесяти — двухсот метров от многочисленных позиций на Стене, сооруженных между Львиными Воротами и Воротами Милосердия и господствующих над мостом и шоссе.

Первая же позиция, которая обнаружила колонну, немедленно открыла по ней огонь. Тотчас подали голос гранатометы, ружья, пулеметы, базуки. Одна осветительная ракета сменяла другую, в их ярком свете сыпались удары мин, противотанковых гранат, пулеметных очередей — вспышки, молнии, огненные хвосты, — и все это со свистом, воем, взрывами прокатывалось по колонне, как сумасшедший вихрь. При свете очередной ракеты танкисты увидели стволы, изрыгавшие на них смерть. Они сразу поняли, что все эти стволы нацелены на мост загодя, и дистанция давно замерена, так что спасения не будет.

Рафи, которому осколком уже рассекло надбровье, конечно, понял, что с дорогой неладно. Он доложил Моти об обстреле и о том, что, вероятно, сбился с пути. Моти приказал включить фары и осмотреться. Приказ был передан по колонне. Но оказалось, что после тяжелого боя на улице Шхем ни одна фара не зажигается.

Тем временем кровь из поврежденного надбровья залила Рафи лицо. Он совсем ничего не видел. Повернув пушку в сторону Стены и ответив на огонь, он приказал шедшей позади машине объехать его и повести колонну. Оба танка достигли моста через Кидрон, и когда Рафи убедился, что шоссе на пути к Гефсиманскому саду вдруг стало двухполосным, он уже не сомневался в своей ошибке. Он хорошо помнил указание инструктажа: на Августу ведет узкая дорога.

Рафи снова связался с Моти и доложил, что находится на неправильном направлении. Теперь это установлено точно. Затем он приказал остальным танкам, приближавшимся к мосту, как можно быстрей разворачиваться и ехать назад к трассе на Августу.

Огонь со Стены усилился. К вспышкам, молниям и огненным стрелам прибавились еще и залпы с другой стороны — с невидимых позиций, укрытых в районе церкви Марии.

Посреди этого гибельного вихря танки принялись маневрировать в попытке сделать полный разворот и выбраться из ловушки, в которую они угодили. Многие танкисты вообще не понимали, что происходит и почему в самом начале марша надо поворачивать назад. «Мы ничего не знали, — рассказывает Сассон. — Никто себе представить не мог, что правильный поворот на Августу Викторию находится в нескольких десятках метров от исходной точки марша. Мы ехали без карт и аэрофотоснимков, а спереди неслись крики: «Поворачивайте назад! Поворачивайте назад!» И кругом адский огонь».

Вдруг от Стены отделилась осветительная ракета и залила все ярчайшим светом. За ней последовала еще одна и еще. «Нас словно догола раздели посреди улицы, — рассказывает один из танкистов. — Мы оказались совершенно беспомощными».

Несмотря на осветительные ракеты и обстрел, танкистам удалось сманеврировать и, отвечая на огонь, по одному выбраться из-под него. Командир одного танка был ранен гранатой базуки; вспыхнула маскировочная сетка, огонь перекинулся на него, но экипаж успел вовремя вывести танк из-под обстрела.

*

Очень скоро выяснилось, что танковая колонна спасена — целиком, кроме одной машины: танка Рафи. Рафи маневрировал, глядя, как удаляются остальные. В это время еще одна осветительная ракета превратила ночь в день. Иорданцы увидали одинокий танк, застрявший посреди моста, и он стал их единственной мишенью.

«Они начинили пулями каждый квадратный метр, — говорит Рафи. — Чем дольше я торчал на мосту, тем плотней становился огонь. Чтобы уйти от прямого попадания, мне не оставалось ничего другого, как болтаться, как маятник, — взад и вперед. К тому времени я был уже совсем выведен из строя — я говорю о зрении. Я просто ничего не видел. Оба глаза были залиты кровью».

Рафи попросил заряжающего, чтобы тот направлял водителя, и отдал ему свой командирский мегафон. В это время ствол пушки не был устремлен вперед, как обычно, а повернут н а б о к. Заряжающий, высунув голову наружу, ошибочно решил, что пушка находится во фронтальном положении. Он скомандовал водителю: «Вперед!», имея при этом в виду движение в сторону, куда направлена пушка. Водитель же выполнил команду «вперед» так, как он ее понял, — вперед по ходу танка.

В результате из-за этого разнобоя, вызванного кромешным мраком, танк понесся в сторону мостового ограждения. Рафи услыхал, как гусеницы скрежещут по перилам и в последнюю секунду, сообразив, что их всех ожидает, завопил изо всех сил: «Стой!», — но танк уже успел пробить ограждение, въехал в пролом и рухнул с десятиметровой высоты на землю, перевер-нувшись в воздухе башней вниз, гусеницами вверх. «На меня словно упал весь земной шар, — говорит Рафи, — заживо меня похоронив под своей страшной тяжестью».

При падении Рафи получил удар в голову и сразу потерял сознание. Экипажу удалось открыть люки и выбраться. Пострадали все: у одного была сломана рука, другого контузило в голову, третьему повредило позвоночник.

Через некоторое время Рафи пришел в себя и обнаружил, что лежит в двадцати метрах от разбитого танка. Очки исчезли. Он был один и лежал на дне вади. Вскоре он различил какие-то черные приближающиеся тени. Послышались оклики на арабском: «Кто это?». Рафи, съежившись в комок, задержал дыхание. После того как тени удалились, Рафи пополз к танку и наткнулся на остальных раненых, которые до этого не знали, что с ним и куда он делся. После случившегося все они были в тяжелом состоянии.

Рафи собрал экипаж и, так как ему мерещилось, что вади кишит легионерами, приказал всем спрятаться под мостом, в трубе для стока воды. Залезли в трубу и пытались друг друга подбадривать, чтобы не умереть с тоски, пока не отыщется какой-нибудь способ вернуться к музею Рокфеллера. Водитель и стрелок забрали из танка карты и свое оружие. Теперь оставалось только ждать.

Прошло немного времени, и они заметили, что наверху происходит что-то неладное. Там творилось что- то очень серьезное: с моста доносились крики, тарахтенье двигателей, шум машин и раскаты взрывов. Рафи представлялось, что весь этот переполох возник из-за группы, посланной на спасение его экипажа. Эта мысль не давала ему покоя. «Вся каша заварилась из-за моей ошибки», — терзал он себя. Перед глазами у него все время стояло лицо Ишая — паренька, с которым он вместе служил в танковых частях и который находился сейчас в разведке Капусты, той самой, что должна была следом за ними идти на Августу Викторию. Рафи терялся в догадках насчет судьбы, постигшей теперь разведчиков, и знал, что если спасется и выйдет живым из этой распроклятой трубы, то не сможет смотреть Ишаю в глаза.

Он не мог знать, что перст судьбы или случая, так часто этой ночью водивший за нос участников битвы за Иерусалим, повел того самого Ишая — а за ним и весь отряд разведчиков — следом за танковой колонной по ее неправильному пути.

Дело было так.

2

Как только Рафи доложил комбригу о своей ошибке, Моти вызвал командира разведки Капусту. Рафи никак не удавалось объяснить, куда он попал и где находится, а вскоре связь с ним окончательно прервалась. Моти оставалось только строить догадки, где Рафи допустил ошибку. Он предположил, что танковая колонна завернула на север по дороге, расположенной рядом с правильным поворотом на Масличную гору, и движется в направлении Шейх-Джарах. Той траги-ческой ночью это было уже второе недоразумение.

«Капуста, — приказал комбриг вытянувшемуся перед ним командиру разведки. — Догонишь танки, повернешь их назад к правильному повороту, и вместе с ними пойдешь на Августу!». Страхуясь от дальнейших ошибок, Моти взял аэрофотоснимок, расстелил его на капоте джипа разведан и показал Капусте оба поворота — правильный и тот, куда, по его догадкам, свернул Рафи. Рядом с Капустой стоял командир его головного взвода — Ишай. Он также следил за пальцем Моти, двигающимся по аэрофотоснимку. Усвоив все разъяснения, разведчики сели в джипы и покатили от музея Рокфеллера на восток. Моти проводил их, посмотрел, как они минуют танки подкрепления, все еще стоявшие у площади перед музеем, и вернулся на свой КП в полной уверенности, что случившееся недоразумение теперь безболезненно рассосется.

События, увы, развернулись но-иному.

Убедившись в своей ошибке, Рафи, как мы помним, скомандовал бронетанковой колонне остановиться и повернуть назад. Отступающая колонна закупорила дорогу. Связь с танками как следует не действовала, и разведчики не имели представления о том, что в это время творится на мосту. Они медленно пробивались вперед, нервничая из-за задержки, растянувшей танковый взвод из бригады Ури Бен-Ари.

Еще на выезде Капуста отдал приказ обогнуть заблудившиеся танки, вернуть их на правильный маршрут и повести за собой на Масличную гору. Но танковая колонна занимала почти всю ширину шоссе и не давала протиснуться вперед. То и дело разведчики останавливали свои джипы и отправляли к танкистам делегатов. Делегаты, взобравшись на гусеницы, просили сидевших в башнях командиров податься чуть в сторону и дать проезд. Их просьбы тонули в оглушительном грохоте танковых двигателей, отзвуках стрельбы и взрывов, в плывущих в темноте клубах дыма и пыли.

Время шло, а дело не двигалось. Командир головного взвода Ишай, возглавлявший отряд разведчиков, пытался, петляя, пробиться вперед. Он миновал несколько танков и из-за темноты не заметил, что эти машины заслонили от него искомый поворот на Августу, мимо которого ранее проехал и Рафи. Таким образом, вместо того, чтобы круто завернуть на дорогу к гряде, он повторил ошибку танковой колонны — двинулся прямиком в ловушку у моста.

Капуста, который как-то понял, что ведущий джип едет не туда, куда надо, связался, по его словам, с Ишаем: «Мне кажется, что ты ошибся. Остановись!». Ишай тотчас затормозил, но было уже слишком поздно. Передние джипы оказались в поле зрения иорданского гарнизона на Стене. Огонь очередной осветительной ракеты вырвал из темноты — на расстоянии считанных метров — танк! Это был танк Рафи (за секунду до его падения с моста). Разведчики открыли по нему огонь, и их первые выстрелы стали прологом к обрушившемуся на них ответному огневому удару. «Когда я говорю «огонь», — вспоминает один из разведчиков, — это вообще не то слово. Просто не верится, что такое бывает и что можно это выдержать. Нас лупили спереди, сзади, с боков и крест-накрест. Казалось, тысяча ружей, пулеметов, базук, гранатометов взрывают воздух, чтобы разорвать нас на куски».

*

В то время как головной взвод джипов угодил в ловушку и застрял в ней, остальные взводы подались назад и остановились, чтобы осмыслить обстановку. Капуста, ехавший в пятом по счету джипе, тотчас же послал вниз на мост группу разведчиков спасать раненых. Одновременно начали появляться раненые, спасшиеся собственными силами. Они ползли и тащились под огнем, в пыли и дыму, пока не добирались до врача разведди— доктора Хадаса.

Ветеран ответных операций доктор Хадас в СВОД время воевал в прославленной ротд Меира Хар-Циона. После Синайской кампании, демобилизовавшись, он начал изучать медицину и на десять лет утратил связь с парашютистами. За несколько дней до войны был призван в качестве парашютиста резерва и случайно повстречался с разведчиками Михи Капусты. Он стал проситься в эту часть, и его приняли в подразделение. «Это чудесно — вдруг оказаться врачом людей, с ко-торыми довелось воевать в качестве рядового, — говорит доктор Хадас. — Ты знаешь, что это за люди и на что они способны».

В ночь наступления на Августу Викторию доктор Хадас находился в одной из замыкающих колонну штабных машин. Нд будучи полковым врачом, он не располагал перевязочным пунктом, а лишь распределял и сортировал раненых. Он настоял на своем праве «быть с ребятами» и находиться в их боевых частях. Сперва начальство не соглашалось. «Доктор, — говорили ему, — мы не позволим, чтобы ты подвергал себя опасности. Ты нам нужен». Ему, однако, удалось добиться своего.

Штабная машина доктора Хадаса застряла теперь в конце колонны, и с появлением первых раненых раздались крики: «Доктора, доктора!». Один из трех его фельдшеров выбыл сразу. Доктор Хадас тотчас, прямо на месте, вместе с двумя оставшимися соорудил импровизированный перевязочный пункт с тем, чтобы прежде всего оказывать помощь раненым с обильными кровотечениями.

Первыми пункт принял людей из головного джипа. Водитель Бени сумел пробиться через второй заслон огня, отделявший его от штабной машины доктора Хадаса, сделав все, чтобы его раненые товарищи получили немедленную врачебную помощь. По дороге на перевязочный пункт он даже не выжидал коротких пауз между стрельбой.

Кроме доктора, его встретили оба фельдшера — Ноам и Дов. Доктор Хадас не знал их прежде, но по обращению с первыми ранеными понял, что нашел в них настоящих помощников, которые будут делать все, что необходимо, и без его указаний. Они работали на перекрестке, не раз оказывавшемся под огнем. Перевязывали, бинтовали, останавливали кровотечения, вводили морфий. Временами мины рвались буквально рядом. Когда вспыхнула осветительная ракета, выр-вавшая из темноты перевязочный пункт, каждый схватил своего раненого и прижал к обочине, укрывая его собственным телом. И здесь то и дело можно было наблюдать удивительные примеры победы человеческого духа над страданиями, примеры солдатского братства. Иные чуть не продолбили асфальт, колотя ногами от боли, но не закричали и не заплакали.

«Это на самом деле было геройство, — говорит доктор Хадас, — потому что там были раненые, простреленные навылет, с оторванными конечностями, но и они, стиснув зубы, терпели; порой, когда между ними оказывались здоровые солдаты, спасшиеся от огня, почти невозможно было различить, кто цел, а кто ранен».

Рассказывает один из раненых: «Вспыхнула ракета, и пока она горела, я вдруг почувствовал, что мне влепили. Раскаленное что-то. Фосфорную гранату, может? Не знаю — чувствовал только, что пришел конец. Я стал себя спрашивать, такое ли ощущение, когда умирают. Кусал губы и изо всех сил старался не застонать».

Молчание раненых вдруг нарушилось выкриком: «Доктор, доктор!». Из темноты отозвался доктор Ха- дас: «Что случилось?». Тот же голос ответил: «Ранен… ранен…». Кто-то третий, издали слышавший этот диалог не разобравшись, воскликнул: «Доктор ранен! Ранило доктора! Кто может, пусть сам добирается на бригадный перевязочный пункт у музея Рокфеллера!». И когда выяснилось, что доктор жив и здоров и продолжает заниматься беспрерывным потоком раненых, у многих вырвался громкий вздох облегчения.

«Я вдруг заметил нечто странное, — рассказывает доктор Хадас. — Рядом со мной все время стоит разведчик и копирует мои движения: опущусь на колено — и он опускается, выпрямлюсь — и он тоже. Сначала не понял, в чем дело. Во время очередного обстрела мы с ним остались под огнем вместе с ранеными. Тут до меня дошло, что парень просто старается прикрыть меня своим телом, чтобы со мной ничего не стряслось и я мог продолжать заниматься своим делом».

Но, кроме пострадавших, которым удавалось самостоятельно выбраться, на мосту под огнем оставались изувеченные, истекающие кровью люди. Их ранило во второй раз и в третий. Корчась в муках, они взывали о помощи.

*

Для Капусты и его подразделения основной задачей стало спасение товарищей. Сам он побежал в направлении музея Рокфеллера, чтобы оттуда привести два танка. «Я надеялся, — говорит он, — что, если они спустятся на мост, то послужат щитом между огнем со Стены и ранеными и под этим укрытием нам удастся их эвакуировать».

В окрестностях музея Рокфеллера он узнал, что связь с командиром танкистов Рафи потеряна. Капуста метался туда-сюда, пытаясь заполучить два танка, а между тем прошло уже полчаса. Для безнадежно застрявших на мосту раненых это были самые тяжелые минуты их жизни, а для многих из них — последние.

К этому времени до моста добрался дополнительный эвакуационный взвод и, поскольку существовало опасение, что танки, за которыми отправился Капуста, из-за огня не сумеют выехать на мост, была предпринята попытка установить пулеметы напротив Стены и отвечать на огонь. Попытка эта не дала особых результатов. Один из пулеметчиков был ранен в ногу и в бедро. Невзирая на то, он оставался под градом пуль и его пулемет продолжал обстреливать позиции на Стене. Он держался до тех пор, пока мог хоть что-то делать.

Ничего, однако, не помогло.

Но вот в гуще развернувшихся событий появился невысокий полный парашютист с мясистым круглым лицом и с завернутыми за уши короткими пейсами (он был возведен в сан раввина). Звали его Шиндлер. Когда несколько лет назад Исраэль Шиндлер — герой Израиля — попросил, чтобы его приняли в парашютную разведку, Капуста не торопился дать согласие: тот, кто неукоснительно соблюдает предписания религии, в некоторых случаях, при боевом обучении парашютистов, может оказаться не совсем подходящим соратником. В конце концов Капуста все-таки принял положительное решение. И сегодня ночью он убедился, что поступил правильно.

В эту страшную ночь Шиндлер находился в составе группы спасателей, отправившихся за ранеными на мост, когда выяснилось, что все иные способы спасения неосуществимы.

А теперь лучше всего будет выслушать героя дальнейших событий — самого Шиндлера.

*

«В момент, когда я увидал первых раненых, бредущих к перевязочному пункту, я находился в задней штабной машине, — рассказывает Исраэль Шиндлер. — Издали я различил горящие на мосту джипы. Раненые ложились на асфальт шоссе и корчились от боли. Выведать у них, что происходит внизу, было невозможно. Когда, наконец, ситуация несколько прояснилась, мы, несколько человек, в том числе капитан Бухман (Яаков Илам), двинулись в направлении моста. Нужно было посмотреть, что можно предпринять, чтобы спасти ребят. Около пятидесяти метров прошли вдоль Стены, послужившей нам укрытием. Так подобрались к мосту. Как только ступили на открытое место, взлетела осветительная ракета. Легионеры нас заметили и открыли сильный огонь. Мы вернулись под защиту стенки. Говорю Бухману: «Может, не пойдем туда? Никаких шансов уцелеть». Бухман промолчал, и я вдруг понял, что оставаться на месте нам просто нельзя, и тут никакие доводы логики не помогут; не бросим же мы наших товарищей на мосту, даже если виды на их спасение самые незначительные.

Подождали, пока ракета потухнет, и в промежутке между ней и следующей ракетой прокрались на мост. Рядом со мной был солдат, с которым вместе добежали до середины моста, подобрали быстренько одного из раненых — и назад. Нам посчастливилось вытащить его из зоны огня и сдать на руки другим солдатам для отправки на перевязочный пункт.

Я снова вернулся на мост и увидел среди раненых одного в пылающей одежде — человек заживо горел. Он был ранен в обе руки и не мог себе помочь, не мог потушить огонь. Заметив меня, он взмолился, чтобы я всадил ему пулю в лоб. Он кричал мне: «Убей меня, влепи мне пулю в лоб!». Я пытался его успокоить. «Я потушу огонь, — говорил я ему, — и ты выпутаешься из этого дела». Он рыдал: «Нет. Нет. Всади мне пулю в голову».

Со Стены продолжали палить, но послабее. Я начал срывать с него горящую одежду. Он был еще в полном сознании. Когда я стаскивал с него куртку — всю в огне, он закричал от боли: «Ты вырываешь мне руки!». Я вынул десантный нож и попытался распороть куртку и горящую рубаху, а она брезентовая, попробуй, разрежь. На это ушло время. Руками начал тушить одежду. Тушу — и вдруг со Стены осветительная ракета. По-видимому, они еще раньше засекли меня, заметив огонь. Все время стреляли в нашу сторону. Между тем раненый увидел, что мне удается совладеть с огнем, и немного успокоился. Снова запустили осветительную. И стали крыть по мосту из всех пулеметов. Просто не знаю, что делать. Бросить его не могу — горит. Тащить тоже нельзя — загорюсь сам. Вокруг трассирующие пули. Говорю себе: «Вот так… уж одна из этих пуль твоя». Считал, что мои шансы уцелеть — 5 против 95.

Продолжаю тушить огонь. Будь что будет! Просит снять каску — давит. Стащил с него каску — и как раз в этот момент выстрел сверху: прямо ему в голову. Я руками почувствовал отдачу от удара пули в его голову. Он взвыл: «Уу-у — голова! Голова!» — и онемел. Огонь усиливался, я видел, что надо смываться. А куда? Кроме ограды моста (она от меня была в каком- нибудь метре), ничего не видно. Прыгнул на парапет. При этом глянул, высок ли мост, ведь прыгать-то в пропасть. Тут, как нарочно, темно. Перекинул тело через парапет и повис на руках. Жду осветительной ракеты, думаю, как загорится, спрыгну. Только парапет был круглый, и в руках уже силы не было, руки-то в ожогах — не удалось удержаться. В общем, сыграл вниз с семиметровой высоты. Полежал несколько минут, смотрю, вроде бы ничего серьезного, полез наверх и вернулся к своим».

*

Когда Шиндлер вышел из вади, это был уже иной человек, переживший то мгновение чуда, когда милосердие освобождает человека от страха за его собственную плоть, превращая его в инструмент для свершения подвига во имя любви к ближнему.

«Твой ребенок остался в горящем доме, — пишет об этом в одной из своих книг Сент-Экзюпери, — ты спасешь его! Никто тебя не сможет остановить. Ты уже загорелся сам? Неважно. Ты бросаешь лохмотья своего тела любому желающему. Ты убедился, что не придаешь более никакого значения тому, что в прошлом так много для тебя значило. Если потребуется, ты отдашь свои руки, чтобы протянуть руку помощи. Ты существуешь только в твоих поступках».

Когда Шиндлер голыми руками начал рвать с горевшего на мосту товарища одежду, он стал причастен к этому чуду. Он не подумал, что ему придется пожертвовать собственными руками ради помощи другому, потому что в тот момент вообще не вспоминал о своих горящих руках. Они превратились для него в инструмент, и главным стало дело, а не выполняющий его инструмент. Потому, что в те звездные минуты, когда человек, — по словам Экзюпери, — добровольно пренебрегает собственной плотью, он оказывается приобщенным к великой милости раскрепощения от самого себя и слияния с ближним.

«Я верю в Высшую опеку, — говорит Шиндлер. — И убедился в ней вновь, когда был на мосту. Я верую в Высший приговор, который выносится каждому, — чему быть, того не миновать. Все, кто был в ту ночь на мосту, оказались либо убитыми, либо тяжело раненными… И если эта участь меня миновала, несмотря на страшный огонь, — стало быть, такова была воля Высшей опеки.

Есть правило у Рамбама[19], которое гласит, что в бою все свои физические и духовные силы человек должен сосредоточить только исключительно на бое и целиком ему отдаться, забыв о жене, детях, о всех близких. Когда мы вошли в огонь и вокруг засвистели пули, мне вспомнилось это правило. Вместе с идеей Высшей опеки оно придало мне мужество и заставило сделать максимальное. Я уже не боялся. Иорданские снаряды хлестали, хлестали и хлестали, а я думал: если человеку суждено жить, он останется в живых под любым огнем.

Поэтому я не боялся идти на мост. Ибо сказано: «Ведомый заповедью — огражден». И еще сказано: «Кто спас одну душу во Израиле — как будто спас мир целый». Эти слова давали мне уверенность — ведь и я шел во спасение человека во Израиле.

Было и еще одно обстоятельство, двигавшее мною. Во время регулярной службы я был тяжело ранен. В бою нас поддерживали минометы, и две наши мины накрыли нас самих. Мне в печень угодил осколок. Я потерял массу крови и долго дожидался помощи, а она запаздывала. Я понимал, что если так будет продолжаться, я потеряю слишком много крови — и конец.

Когда я шел на мост, мне вспомнилось, как я тогда ждал и как безнадежно, вечностью тянулась для меня каждая минута. Солдаты, лежавшие на мосту, испытывали теперь то же самое. Хотелось помочь, сократить их страдания, доказать себе и им, что девиз «раненых на поле не бросают» — отнюдь не пустой звук.

Я вовсе не считаю, что, отправляясь под пулеметный огонь ради спасения людей, я тем самым совершил геройский поступок. Я лишь выполнял свой долг. Исполнение долга не делает из тебя героя. Порядочный человек не получает вознаграждения за порядочность. Только вор получает срок за воровство. Если рассуждать таким образом, то в ту ночь я скорее походил на человека, наткнувшегося на богатый клад. Передо мною открылись две возможности: либо вернуть находку владельцам — и доказать, что я человек порядочный и могу устоять перед соблазном; либо присвоить клад, изменив долгу совести. То, что я выбрал первое, не значит, что я заслуживаю вознаграждения. Сделал то, что был обязан сделать. Как бы я мог, в противном случае, любить свою профессию — работу с несовершеннолетними преступниками? Она ведь основана только на убеждении, что человек способен изменить, исправить, улучшить самого себя.

Я благодарю Бога за то, что для меня все закончилось, в общем, благополучно. Ничего серьезного».

У врача, лечившего Шиндлера, несколько иное мнение на этот счет. Шиндлер поступил к нему с обожженными руками и пальцами в ожоговых язвах. Обнаружились также два легких пулевых ранения. Он пришел на перевязочный пункт и спокойно заявил: «Видишь ли, доктор, я немножко обжегся. Как ты считаешь, возможно, стоит что-нибудь положить на руки? Врач посветил фо} арем и увидел, что кожа рук поражена и воспаленные мышцы обнажены. Поскольку раненые все прибывали, врач спросил Шиндлера, в состоянии ли он самостоятельно добраться до бригадного перевязочного пункта в музее Рокфеллера. «Что за вопрос?» — ответил Шиндлер и был таков «Как болезненны ожоги, не стоит объяснять, — говорит доктор Хадас. — У парня руки были обожжены, а он не только сам отправился на бригадный пункт, но даже не заикнулся о морфии, чтобы снять боль».

*

Одновременно с Шиндлером и после него было сделано несколько попыток вынести с моста раненых.

Каждый раз это вызывало ураганный огонь, и смельчакам приходилось думать о собственном спасении. Одних подстреливали, других ранило осколками мин и гранат. Но все же всем удалось выбраться — всем, кроме одного: капитана Яакова Илама (Бухмана).

Илам, — так рассказывают о нем товарищи, — был очень силен физически. Он занимался вольной борьбой и тяжелой атлетикой, что не помешало ему иметь ученую степень по философии и обожать музыку, которой он посвящал много времени. На войну он пошел, покинув студенческую скамью медицинского факультета.

Это была необычайно богатая натура. Таких гармоничных людей дарила человечеству лишь эпоха Ренессанса. Он умел ощущать и ценить все многообразие жизни. Любил обильно и вкусно поесть, умел наслаждаться дикой природой; и испытывал не меньшее наслаждение от изучения биографий великих музыкантов, от чтения книг Изхара и стихов Амихая.

Он увлеченно философствовал по поводу постулата Канта, насвистывал от начала до конца симфонию Брамса и с не меньшей заинтересованностью давал уроки дзюдо.

Теперь, решив отправиться на мост, Илам снял с себя ремень, оставил оружие и пошел в огонь («как спортсмен на утреннюю зарядку», — говорит Капуста). Он подхватил первого встретившегося ему раненого, поднял на свои широченные плечи и вынес его. Заметившие его иорданцы усилили огонь. Илам, пережидая, все время разговаривал с ранеными. «Держитесь, — кричал он им, — все будет в порядке! Мы придем за вами. Вы спасетесь!». Как только погасла осветительная ракета, он и еще один солдат вернулись на мост. Снова все осветилось, и тотчас же простучала очередь, пригвоздившая обоих к мостовому настилу. Солдату посчастливилось отползти и уйти живым. Илам лежал неподвижно. На одежде выступило большое красное пятно. По-видимому, он был убит на месте.

Между тем огонь не прекращался. Пулеметчика, который оставался под огнем и продолжал стрелять, ранило вновь. Получив третье ранение, он решил бросить пулемет, вползти на ограждение и спастись под мостом. Но силы изменили ему: он повис на парапете и при попытке перебраться на руках на другую сторону сорвался в вади, сломал челюсть и выбил зубы.

*

В то время как на мосту продолжались отчаянные попытки спасения раненых, Сассон находился в своем танке возле музея Рокфеллера. Неожиданно он услыхал окрик: «Ради Бога, поехали, спустимся вниз. Там на мосту все горит. Ребята наши там пропадают. Помоги спасти их!».

Сассон двинулся в сторону моста и как только миновал Львиные Ворота попал под огонь. Он слышал, как сотни пуль клюют броню машины («тук-тук-тук- тук-тук»). По дороге ему повстречались ожидавшие его, как всемогущего Бога-избавителя, разведчики. «Вам удалось уже кого-нибудь вытащить?»- прокричал он. «Еще нескольких надо спасти», — прозвучал ответ.

Сассон спустился к въезду на мост и начал стрелять из пушки по Стене. После первых же выстрелов стало ясно, что и эта попытка обречена на неудачу. Позиция на Стене, доминировавшая над мостом, была так надежно укреплена, что заставить ее замолчать было невозможно. Выстрелы танка только привели к усиленному ответному огню, к которому присоеди-нились и позиции по другую сторону моста. Хлынул ливень пуль, мин, снарядов. Пушка танка захлебнулась и прекратила огонь, а сам танк теперь разделил участь тех, кто был зажат в огненные тиски на мосту, мосту.

Сассон решил тотчас же вывести танк в мертвое пространство, чтобы через несколько минут повторить попытку, надеясь, что, пока он обстреливал Стену, разведчики сумели кого-нибудь вынести. После второй попытки на гусеницы залез разведчик: «Послушай. дважды ты спускался вниз. а мы не смогли никого вытащить. Въезжай на мост и остановись. Подучится вроде стенки. За нею мы и спасем ребят».

Это было опять одно из вечных недоразумений между танкистами и пехотой, которая почему-то полагает, будто стальная коробка танка заговорена от любого огня.

Сассон вскипел: «Что, мой танк гроб, что ли?!». У него не было времени растолковывать; ни один танкист в здравом уме и твердой памяти, зная, что танк невозможно развернуть, если не иметь по крайней мере десять метров для маневра, не погонит машину и не поставит ее поперек моста, чтобы намертво закупорить самого себя под огнем и уже никогда не тронуться с места.

— Ладно, — сказал он разведчику. — Я снова спущусь к мосту, но не полезу на него, чтобы там и остаться. Пробуйте спасти ребят под моим прикрытием.

Сассон спустился в третий раз и снова повел обстрел Стены, как вдруг послышалось завывание, и, как коршун из поднебесья, сверху спикировал противотанковый снаряд и разорвался рядом с машиной.

Сассон врубил задний ход, пропустив вперед два танка, которые тоже явились помочь в спасении раненых.

Когда он возвратился наверх к товарищам-танкистам, ожидавшим его у музея Рокфеллера, те бросились его обнимать. «Мы думали. — говорили они, — что тебя уже нет в живых».

Никто еще не знал, что же стряслось с их командиром Рафи. (Когда через несколько часов он возник перед ними бредущий со своим экипажем, им показалось, что к ним приближаются призраки, посланцы иного мира).

*

Моти, находившегося в это время в музее Рокфеллера, буквально захлестывало сообщениями об осложнениях на злополучном мосту. Го былитруднейшие минуты с начала войны: сначала ему доложили, что'на мосту застряли танки; затем, что их ошибка повторена разведчиками, тоже угодившими в западню. Мало того, стало известно, что командир танкового отряда отбился от своих и исчез.

Моти реагировал на эти известия десятками приказов, чтобы укрепить разваливающиеся подразделения и позаботиться о спасении людей. Необходимо было также продумать и ночную атаку на Августу, пока сорвавшуюся из-за трагических событий на мосту. Это наступление откладывалось с самого утра уже много раз и по разным причинам. Для Моти было несомненно, что ночью он должен атаковать, чего бы это ни стоило.

Через несколько минут Моти получил новое сообщение от командования Центральным сектором о том, что колонна иорданских «паттонов» приближается к расположению легиона на Августе. Моти тотчас взял микрофон и запросит разговор с генералом Наркисом.

— Данные о «паттонах» достоверны? — спросил он.

— Согласно имеющейся у нас информации — да! — ответил генерал.

— В таком случае предлагаю прекратить атаку на гряду и организовать оборону для отражения танков, — сказал Моти. — Нельзя, чтобы полк вышел наверх и оказался вовлеченным в ночной бой с танками на незнакомой местности. Считаю необходимым также эвакуировать крайние дома, обращенные к гряде. Если танки начнут на рассвете обстрел, лучше, чтобы там не было никого из солдат».

Обдумав доводы Моти, Паркис утвердил его предложения. Было решено возобновить атаку только при свете дня, когда поступят подробные сведения о силах противника. Был согласован также вопрос о введении в действие (перед атакой) авиации в том случае, если сообщение о танках подтвердится.

Моти приказал Амосу немедленно остановить продвижение танковой колонны и вернуться в район музея Рокфеллера. Затем он отдал приказ разведчикам после окончания эвакуационной операции собраться в домах напротив музея и готовиться к завтрашнему бою. 7-й полк, развернутый на улице Вади Джоз в ожидании наступления на Августу, также был отведен в дома на шоссе, чтобы занять оборону на случай танковой атаки.

Один из солдат полка включил в это время транзистор, передававший выступление военного комментатора генерала Хаима Герцога. Он услышал:

«Вспышки рвущихся мин и рокот легкого оружия наполняют сейчас воздушное пространство Иерусалима. Стрелки на часах Истории движутся, и мы все, затаив дыхание, следим за ними. Поколения евреев тысячелетиями будут вспоминать нас, маленькую горсточку евреев в государстве Израиль, которые не просто существовали, но создали эти минуты великого истори-ческого значения для народа Израиля».

И думая об этих минутах, которые мы переживаем, и о тех, что — я верю — еще впереди, я вспоминаю стихи поэта И.Д.Камзона:

У Иерусалима семь Врат.

Одни — Золотые.

Две тысячи лет они —

Запертые,

В них ангел небесный

Несет караул

И денно, и нощно.

Пока не вернется Иерусалим,

Пока не спасется.

3

Напротив Золотых Ворот — и бесконечно далеко от простосердечных строф Камзона, согревавших в эти минуты народ Израиля, — на мосту продолжалась тяжкая и кровопролитная борьба за спасение раненых.

Один из двух танков, вызванных спасателями в качестве дополнительного прикрытия, сполз к въезду на мост и попал под плотный, интенсивный пулеметный огонь, не прекращающийся четверть часа. После первого же удара танк вспыхнул и начал гореть. Три человека экипажа успели вовремя выскочить из кабин и спрыгнуть в вади. В тот же момент танк превратился в гигантский факел, а боезапас, взрываясь, стал во все стороны брызгать осколками. В течение двух часов в горящем танке рвались снаряды, и пламя беспощадно высвечивало беспомощно лежавших на мосту. Чего не успели снайперы, — а успели они многое, так как мишени были ярко освещены, — довершили горящие осколки. В такой ситуации от второго танка не могло быть проку. К тому же он был поврежден, еще не добравшись до моста. Командиру танка оставалось лишь повернуть назад и тащиться на захлебывающемся двигателе и полуразбитой ходовой части.

*

После долгих часов отчаянных усилий спасателей, лишь увеличивших число жертв, на мосту воцарилась тишина. Никто не мог сказать, есть ли там еще раненые и живы ли они. Тогда Капуста решил предпринять последнюю попытку — на сей раз, как он выразился, «по системе «тихо». Он собрал остаток своих людей, построил их в затылок друг другу и повел под мост в надежде установить связь с лежащими наверху. Когда солдаты со всеми предосторожностями приблизились к мосту, тишина стала абсолютной. Ракеты, взлетавшие то тут, то там, освещали мост, покинутый спасателями, поэтому Стена молчала. Моя идея, — говорит Капуста, — заключалась в том, чтобы поддержать у легионеров впечатление, что спасатели окончательно отчаялись и ушли. Поэтому, когда со Стены раздавались отдельные выстрелы, мы не отвечали, а при взлете осветительной ракеты весь наш ряд припадал к земле и не шевелился». Тишина нарушалась только взрывами танка. Он по-прежнему извергал свое горящее нутро.

Капуста достиг русла вади и прочесал его, выясняя, нет ли здесь кого-нибудь из тех, кто спрыгнул с моста и не мог уйти из-за ранения или перелома.

К этим поискам присоединился Меир Хар-Цион — прославленный участник ответных операций. В дни готовности он попросил, чтобы его зачислили в отряд Капусты, — тот самый, который сам он некогда основал и которым командовал. «Я, конечно, дал согласие, — говорит Капуста. — Сначала я даже хотел передать ему командование, но он отказался: «Всегда я командовал тобою, заявил он мне, — теперь покомандуй ты».

Так оно и было. Два ветерана, вместе воевавшие в одном взводе и одной роте (в знаменитом 101-м подразделении) и даже одновременно раненые (в операции при Эль-Рава), вместе оказались и в Иерусалиме. Теперь они шарили по дну вади, натыкаясь на разбросанное обмундирование, но не находили ни души. Капуста начал громко выкликать имена пропавших. Ответа не было. Он боялся, что его крики снова вызовут огонь со Стены, но вражеские пулеметы и минометы молчали. Капуста снова закричал: «Бухман, Гросс, мы здесь! Ребята, мы здесь!». Капуста взобрался на водопроводную трубу, поднялся до мостового ограждения и повис на парапете. От горящего, продолжавшего взрываться танка на мосту было светло, как днем.

Капуста обежал взглядом мостовой настил и при свете рвущегося танка увидел зрелище, которое ему никогда не забыть: в левом конце моста лежало тело офицера-спасателя, совершенно истерзанное взрывами танка. На некотором расстоянии от него, на выжженной земле, лежал солдат, которого пытался спасти Шиндлер. Труп весь обуглился. Между ними лежало еще два тела. Одно нельзя было опознать, так сильно оно было изуродовано миной.

А танк все горел. И по-прежнему стояла угнетающая тишина. Внезапно произошло что-то необъяснимое. Со Стены донесся голос иорданского легионера. Очевидно там, на Стене, тоже не могли отвести глаз от этого жуткого зрелища, и вот кто-то из арабов запел. Песня отчетливо разносилась во мраке и тишине, и у разведчиков, лежавших на перевязочном пункте, сжалось сердце. Мелодия звучала (по крайней мере им так казалось), как восточное погребальное песнопение. И не было в ней ни злорадства, ни упоения торжества — тоскливые похоронные переливы.

Разведчики под мостом не могли пошевелиться. Ком подступил к горлу. Кто-то снова начал выкликать имена пропавших, но на эти имена никто не откликал ся… Продолжать поиски не имело смысла.

Разведка возвращалась к музею Рокфеллера. Через громкоговорители передавали обращение к осажденным за древними стенами: «Король Хусейн бежал. Ваши войска потерпели поражение. Старый город окружен израильскими войсками. Складывайте оружие. Вывешивайте белые флаги. Не проливайте напрасно крови».

Когда ехали к музею, один из разведчшков решился обернуться и посмотреть назад. При свете горящего танка издали он увидал обугленные останки своих товарищей. В ночной мгле они одиноко чернели на мосту на фоне стены Старого города, могил у ее подножия и церквей на склоне возвышающейся напротив Масличной горы. Где-то там вдалеке, возле надгробий, смотре- ли в ночь Золотые Ворота, они же — Ворота Милосердия. В легендах сказано, что на эти врата снизошла Божья благодать и через них в неведомый час вступит в Иерусалим Мессия — сын Давидов во главе войска Израилева.

Теперь же войска Израиля расположились в домах в районе музея Рокфеллера на ночлег — готовые завтра чуть свет подняться на историческую битву за освобождение Старого города.

Пока солдаты погружаются в сон, почтим память одного из погибших на мосту — Яакова Илама — изложением его последнего письма, отправленного жене и детям за два дня до начала войны:

«Рути и Алон, дорогие дети, нет такой цены, которую я не заплатил бы за то, чтобы свидеться с вами хотя бы еще раз. Я живу жгучим желанием, чтобы это исполнилось. Так ли будет? А мы тем временем сидим все под теми же апельсиновыми деревьями, в их тени, и ждем каждую минуту начала. Все ушли в себя, в мысли о своем доме и не думают о войне. Война слишком страшна, чтобы воспринимать ее как возможность, однако же нам известно, что даже самое страшное не считается с представлениями о том, что возможно, а что нет. Все во мне возмущается, кипит, протестует. Внутри уже несколько дней идет эта зряшная, напрасная борьба. И снова воз-вращаются хаос, разрушение, утрата наших дорогих. А на великом кладбище растут себе могильные плиты, много плит, и на каждой — как бы вопросительный знак. Если бы только знать, что это будет последняя война человека с человеком, война, где нам не считать себя хорошими, а наших врагов — плохими. Если б так, я бы не задумываясь принес в жертву каждую капельку своей крови и каждую частицу души, чтобы подарить тем, кто за мной придет, мир на земле. Увы, я ухожу на войну, неся в себе разочарование, боль и ужасное отчаяние — от всего, что зовется «мир» и «человек», от всего, что зовется «надежда на лучший завтрашний день», — потому что нет надежды, и нет завтра, и нет добра. И совесть, которую каждый из нас в себе взращивает и лелеет на основе того, что зовется «культура» и «нравственность», остается хромоногим недомерком, лишенным речи перед лицом надчеловеческих сил, попирающих простых людей, чтобы играть ими, ведя свою игру. А нам остается роль бессловесных зрителей в представлении, где мы и актеры, и публика, не имеющие права сочинять текст. Будьте здоровы, мои дорогие, люблю вас всегда, что бы ни случилось.

Будьте добрыми и сильными, что бы ни ожидало вас —

Ваш Хови»

*

Танк, горевший на мосту в ночь на 6-е июня 1967 года, продолжал полыхать похоронным факелом над брошенными останками. И пока юности было уготовано сгорать, истлевая трупами на мостах и по руслам вади, Золотым Воротам, взирающим на это с высоты, подобало бы стать Воротами Милосердия. Но Ворота Милосердия — на запоре. А рядом — Погребальные Ворота.

«Бог полон милосердия», — так начинается одно из стихотворений Амихая, любимых Лаковом Иламом и найденных после смерти Яакова в его ранце:

Бог полон милосердия.

Был бы он так полон им —

Хватило бы милосердия на весь мир

И еще бы осталось.

Я, таскавший трупы с холмов,

Утверждаю:

Нет в мире милосердия.

*

Непроглядная ночь укрыла Иерусалим. Наглухо замкнувшись в своих стенах, чернел среди зловещей тишины Старый город. Тянуло запахом паленой серы. Осажденные легионеры дремали на Стене, изнуренные днем разрушения и убийств. Они пока держались, но то была их последняя ночь в Иерусалиме. Пламя победы, разлившееся вокруг Старого города, назавтра вспыхнет с новой силой и перекинется через Стену.

Глава IX

ЛЬВИНЫЕ ВОРОТА

1

На востоке посветлел небосклон. Холмы, окружающие Иерусалим, порозовели в утреннем свете, возвещающем начало третьего дня войны.

Отныне день этот будет занесен на скрижали истории. Поэты сложат о нем песни. Летописцы восстановят его во всех подробностях. Воины, которым выпала честь быть его участниками, будут из года в год его вспоминать. Подобно шекспировским солдатам Генриха V, через много лет в этот день они обнажат свои шрамы и покажут внукам: «Вот раны, полученные мною в битве за освобождение Иерусалима». Вдовы и матери, потерявшие мужей и сыновей, будут сдерживать набежавшие слезы, вспоминая тех, кто погиб на забрызганных кровью улицах и не дошел до дня, славу которого не поглотит море забвения.

…Утро среды 28 ияра 5727 года по еврейскому летоисчислению. Положение осажденных в стенах Старого города стало безнадежным.

Через несколько часов на вершине Масличной горы командир парашютистов обратится к солдатам. И скажет громким, уверенным и чуть вздрагивающим от волнения голосом: «Всем командирам парашютистов. Мы идем в Старый город. Мы идем на Храмовую гору, к Западной стене».

Положение осажденных стало безнадежным.

Пройдет очень немного времени, и бригада парашютистов будет готова к штурму. С холмов, окружающих Старый город, парашютисты ринутся вниз сквозь Львиные В'орота.

Используем же время, оставшееся у нас до наступления великого часа, чтобы освежить в памяти некоторые вехи истории Иерусалима.

*

Воздвиг его, согласно Писанию, правитель хана- неев Малхицедек — царь праведный. Царь Давид отвоевал Иерусалим у хананеев, изгнал их и утвердил в нем народ Израиля. Шишак, царь египетский, пошел на Иерусалим походом и захватил его в царствование Рехав’ама — сына Соломона. В году одна тысяча четыреста шестьдесят восьмом со дня основания города Иерусалим, был осажден царем вавилонским Навуходоносором. Защитники города были рассеяны, правитель Цедекия — схвачен. Сыновей Цедекии зарезали у него на глазах, ему самому выкололи глаза, заковали и погнали в оковах в Вавилон. Навузардан, начальник телохранителей Навуходоносора, предал город огню, разрушил стены, сжег Храм, а жителей отправил в изгнание.

Впоследствии Иерусалим захватил Антиох Эпифан, который осквернил Храм языческими идолами. За ним явился Помпей, а за Помпеем — Ирод. На восьмом году царствования Веспасиана, восьмого числа месяца элул, город пал под натиском легионеров римского военачальника Тита, который сокрушил стены камнеметными машинами, ворвался в город, учинил в нем резню, разграбил дома и сжег их.

За месяц до этого — на рассвете девятого ава — легионеры Тита поднялись к Храму. Один из солдат (так рассказывает Иосиф Флавий), выхватив из костра горящее полено, взобрался на плечи другого легионера и швырнул головню в Золотое окно, поблизости от северного входа в пристройки, окружавшие Храм. Начался пожар, и иудеи, отрезанные огнем от внутренних покоев Храма, возопили. Между тем войска Тита разметали заграждения и с боем ворвались в самое сердце Храма. На своем пути они все растаптывали, жгли, а побежденные иудеи либо гибли в огне, либо были зарезаны солдатней. Грудами громоздились трупы, и вокруг жертвенника пенились реки крови. Солдаты проникали все глубже в Храм, резня становилась все исступленней, и все бешеней разгоралось пламя, охватившее все закоулки. Храм погиб в огне.

С той поры миновали тысячелетия. Народ Израиля, утратив свободу и родину, потерял и Иерусалим. Одни захватчики сменялись другими. В 518 году новой эры им завладел византийский император Юстиниан, а в 638 его отвоевал у Византии халиф Омар ибн-Хаттаб, переименовавший Иерусалим в Бет-Эльмакдес и соорудивший в нем пышные мечети. В 1099 году пришли крестоносцы, чтобы через восемьдесят восемь лет уступить город новому завоевателю — Салах ад-Дину. Сулейман Великолепный, султан Оттоманской империи, возвел в XVI веке иерусалимские крепостные стены. А в Первую мировую войну в город вступил победителем генерал Алленби.

Во время Войны за Независимость была предпринята первая попытка вернуть город еврейскому народу. " Друзья, — обратился Узи Наркис к солдатам перед штурмом иерусалимских стен, — вы стоите под стенами Иерусалима! С этого самого места, из этого самого города евреи были изгнаны 1877 лет тому назад. Вы первые со времени разрушения Иерусалимского Храма, на чью долю выпало штурмовать это укрепление. Будьте же крепки и сильны!».

Но наступление, как известно, не удалось, и город был захвачен Арабским легионом Абдаллы.

Царь Давид, Шишак, Навузардан, Помпей, Сусий, Тит, Ирод, Омар ибн-Хаттаб, Салах ад-Дин, Сулейман Великолепный, Алленби — в среду утром 7-го июня 1967 года этому перечню суждено было пополниться новым именем. Полковник Моти Гур — первый среди еврейских покорителей Иерусалима со времени разрушения Храма. Короткое имя «Моти», разумеется, не сразу органично влилось в ряд с такими именами, как Антиох и Салах ад-Дин, и не очень-то ему уютно было среди них; но истории торопиться некуда: стерпится — слюбится…

2

Моти проснулся чуть свет на своем импровизированном КП в музее Рокфеллера и созвал командиров на планерку.

Незадолго до того, в пять утра, заместитель начальника генштаба генерал Бар-Лев позвонил Наркису и дал санкцию на штурм Старого города. «На юге мы находимся возле Суэцкого канала, — сказал он. — На нас уже оказывают давление, чтобы мы согласились на прекращение огня. Египтяне разгромлены. Действуйте быстро. Не оставляйте Старый город вражеским островом».

После этого генерал Наркис связался с Моти и сообщил, что необходимо завладеть холмами к востоку от Старого города, чтобы, спустившись с них, взять город. «Генерал сказал мне, — рассказывает Моти, — что сейчас особенно важен фактор времени: чем скорей мы выполним задание, тем лучше для государства Израиль».

*

В то утро Моти готовился к труднейшему и упорнейшему бою. По имевшимся у него данным разведки, на грядах горы Скопус и Масличной горы полки израильтян должны были встретиться с сосредоточенными массированными силами противника, включая и бронетанковые соединения. Моти принимал в расчет также и вероятность новых тяжелых потерь (к этому времени бригада уже потеряла около девяноста человек убитыми и сотни раненых). «Мы, однако, точно знали, — говорит Моти, — что на сей раз нас никто не остановит, какими бы ни были потери. Это было ясно всем: гряда Августа Виктория, A-Тур и Старый город будут взяты — тут не поможет ничто».

План взятия холмов в основном повторял план Моти, рассчитанный на предыдущую ночь и отложенный из-за продвижения иорданского танкового полка в направлении Масличной горы. Приводим детали: 6-й полк, остававшийся после завершения боя на Гив’ат-Хатахмошет в квартале Шейх-Джарах, поднимается на гору Скопус, чтобы затем начать движение в сторону Августы Виктории. Эта трасса была хорошо известна противнику, но выбора не оставалось. Необходимость молниеносного овладения целью заставляла идти на этот серьезный риск.

Одновременно с маршем 6-го полка на гору Скопус, 7-й полк, по плану Моти, должен был при дневном свете осуществить фронтальную атаку на Августу Викторию, что было чревато серьезной опасностью: полку предстояло карабкаться в гору, подставив при этом спину минометам и пулеметам на Стене, уже доказавшим прошлой ночью свою смертоносную силу. «Пришлось, однако, остановиться на этом варианте, невзирая на все опасности, — говорит Моти, — позволив себе запланировать шаги, на которые в обычных обстоятельствах мы никогда бы не пошли. Мы понимали, что Цахалу просто непозволительно споткнуться на операции по освобождению Старого города».

Третий полк Парашютной бригады — 8-й полк Иосека — поначалу был оставлен на улицах, занятых им накануне (напротив Дамасских Ворот и Ворот Ирода), чтобы позднее проникнуть в Старый город через Ворота Ирода и достичь Храмовой горы. Началу действий этого полка угрожали мощные позиции на Стене, приближение к которым могло обернуться страшным кровопролитием.

Однако слепой случай, так тяжко и немилосердно расправившийся с полком еще до прорыва в иорданский Иерусалим, за час до исторического штурма Старого города, снова нанес ему тяжелый удар, причем совсем с неожиданной стороны.

Солдаты 8-го полка спокойно посиживали в мечетях, монастырях и отелях между улицами Шхем и Салах ад-Дин, дожидаясь, когда их товарищи по бригаде выполнят свою задачу на холмах и позволят им приступить к прорыву в Старый город. Вокруг было тихо — тишина перед началом заключительного боя, который должен принести победу. Вдруг, безо всяких предварительных примет, послышался хорошо знакомый пикирующий свист. Затем взрыв, потрясший воздух и заставивший всех броситься на землю. Со всех сторон посыпались снаряды. («Что? Опять об-стрел? Откуда теперь, черт его подери?!»).

Солдат по имени Бавун приподнялся на локтях, предостерегая товарищей: «Ребята, — врассыпную! Бьют по нам!» Стабилизатор снаряда ударил ему в горло. Соседей ранило в голову и в живот, в напрасных поисках спасения они зарывались в землю. Опять послышались крики: «На помощь! Фельдшера!» — «Ради Бога, наложи повязку потуже». Казалось, все начинается сызнова.

«Поганое было чувство», — рассказывает один из бойцов. — Сгрудились все в одно место, ожидая, что каждую минуту нас накроет. Тут я впервые испугался. Когда с боем продвигаешься по улицам, ты занят делом и не помнишь о страхе. Но сидеть и беспомощно дожидаться, когда тебя шлепнет снарядом, — это совсем другое дело».

А снаряды! рвались и рвались, не ведая пощады. Один, налетев с истошным свистом, угодил прямехонько в башню французского монастыря и взорвался внутри нее с оглушительным громом. «Мы поднялись туда, — рассказывает Иоске Балаган, — и нашли троих из нашей роты. Один был контужен и окровавлен. Двое других лежали ничком, уткнувшись в обломки. Они не шевелились, их тела были изуродованы».

И вдруг неожиданно наступила тишина, а с нею — изматывающее ожидание.

— Это была лишь увертюра, — проговорил кто-то. — Еще немного, и начнется опять.

— Что тут происходит? — в недоумении, со злостью, отозвался второй. — Откуда, дьявол, они лупят?

— Слушай! Сейчас иорданская пехота потопает на нас в контратаку, — заключил третий.

Подозрительное безмолвие продолжалось, напряжение все росло. Так прошло пять минут. Прошло полчаса. Обстрел не возобновился. Один из солдат, вдруг узрев истину, проронил: «Нет тут никаких иорданских частей. Они не пришли и не придут».

*

Незадолго до того, как Моти отдал приказ устремиться на холмы, 6-й полк расположился на израильском выступе горы Скопус. Личный состав полка, потрепанный в страшном бою за Гив’ат- Хатахмошет, появился здесь уже накануне к вечеру предыдущего дня и вместе с саперами всю ночь расчищал минные поля между выступом и Августой Викторией, заложенные еще в Войну за Независимость. Теперь шли последние приготовления к маршу на Августу. Полицейские местного гарнизона убирали с шоссе бочки с бетоном, скатывая их в траншеи по сторонам дороги, в то вре-мя как саперы размечали трассу движения танков в обход минных полей. Парашютисты тем временем забавлялись старым оружием, которое они нашли тут на израильских позициях и которым никто не пользовался вот уже девятнадцать лет. «Было много смеха и веселья», — говорит один из командиров.

Ровно в 8.30, когда солдаты 6-го полка покончили с расчисткой шоссе и разметкой прохода для танков через минные поля, Моти связался с командиром полка Иосефом и приказал немедленно выступить в направлении Августы Виктории. Иосеф попросил 15-минутной отсрочки, чтобы завершить развертывание полка в боевой порядок. «Не было у нас этой четверти часа, — рассказывает Моти. — Мы изо всех сил спешили, чтобы опередить соглашение о прекращении огня. Я приказал Иосефу немедленно поднять полк в фронтальную атаку».

Иосеф подошел к рации и приказал танкам взять старт. Их задача состояла в том, чтобы прежде всего проникнуть на вражеский плацдарм, войти в соприкосновение с противником и разведать боем его позиции, поскольку парашютисты в то время еще не знали, какими силами обороняется высота, которой они должны овладеть. «Мы решили, — говорит Моти, — атаковать и без наличия сведений».

Танки поползли вперед, на ходу стреляя по минометным позициям иорданцев на горе Скопус. За танками двинулись ряды парашютистов, готовых к тяжелому бою. Цуриэль посмотрел на позиции, темневшие на горе, и подумал: «Теперь мы положим вторую половину нашей роты».

Он еще был занят этими мрачными мыслями, когда в небе засверкали израильские самолеты и легли в пике на Августу Викторию.

Гулкое рявканье пушек и минометов огласило иерусалимские холмы. Тут и там к гулу подключалось тарахтенье пулемета или грохот разлетающегося на куски блиндажа. Самолеты снова и снова, низко шь кируя, низвергались на Гив’а-Хацорфатит, на Скопус и Масличную и сеяли огонь, тотчас разгоравшийся в общий пожар. Все пехотные и бронетанковые подкрепления, стянутые иорданцами из Иерихона на выручку осажденного Иерусалима, были уже разбомблены и превращены в пылающие факеты. Очень скоро от них осталось лишь искареженное обгорелое железо.

Цуриэль напряженно вглядывался в вершину Масличной горы и смог заметить лишь несколько ласточек — они метались среди града смертоносной стали и в промежутках между взрывами оглашенно щебетали. Возле Августы над языками огня вырос столб дыма, заволакивая ясный небосвод пеленой непроницаемой мглы. Казалось, сама гора вот-вот запылает пламенем от бушующего на ней пожара.

«Знаешь, — сказал один связной другому, — наша авиация действительно показывает класс». Он включил свою рацию и настроился на переговоры летчиков, налетавших пара за парой на гряду. («Видел — в яблочко!». — «Прекрасно, прекрасно». — «Берегись, слева от тебя зенитки!»). Всякий, кто наблюдал за действиями летчиков, не мог удержаться от аплодисментов и возгласов одобрения.

Очередная бомба легла точно на позиции в районе Августы, окропив их раскаленным дождем. На земле в это время положение начало осложняться. Головной танк 6-го полка, который вел за собой колонну, неожиданно наскочил на мину — и как раз в том месте, где, по данным разведки, их не могло быть. Экипаж танка, потеряв самообладание, открыл беспорядочный огонь во все стороны. Иосеф тотчас отправил к танку вестового с приказом прекратить стрельбу и поручил роль ведущего другому танку, но и тот, пройдя несколько метров, подорвался на второй мине.

Позиции легиона, обстрелянные танками, безмолвствовали.

— Гиора, — обратился Иосеф к одному из ротных. — Бери солдат, и отправляйтесь атаковать позиции на горе.

Рота пошла вперед, пока не достигла заграждений перед укреплениями легиона. Гиора приказал развернуться в цепь. Укрепления по-прежнему безмолвствовали. Очаги сопротивления, по-видимому, здесь были подавлены еще прежде, чем рота вошла с ними в соприкосновение. Тишина казалась устойчивой. Но внезапная одиночная очередь взорвала ее. В соседней роще сверкнуло пламя. Гиора, который шел впереди, увлекая за собой роту, зашатался и упал. На его лбу зарделось кровавое пятно. Подбежавшему фельдшеру осталось лишь констатировать смерть. «То, что он шел впереди, да и вся его командирская осанка выделили его среди остальных, — говорит Моти, — потому-то пуля и остановила свой выбор именно на нем».

Когда вскоре бой за гряду закончился, оказалось, что Гиора — единственная его жертва. По-видимому, его настигла одна из последних пуль кого-то из бегущих легионеров, получивших приказ короля Хусейна бросать позиции и спасаться. Приказ об отступлении они выполнили очень резво. Солдаты 6-го полка, придя на позиции, застали их брошенными и совершенно пустыми. На месте остались лишь ящики боеприпасов да недоеденные бутерброды.

Полк устремился дальше — к восточной оконечности гряды. Там перед ним развернулась картина панического отступления сотен легионеров, бегущих по склонам вниз. Оставалось их еще немного пришпорить, выпустив вслед несколько очередей, прозвучавших, как радостный салют. Тени тяжких предчувствий рассеялись, уступив место первому светлому лучу победы.

*

В час, когда наш 6-й полк поднимался на гряду горы Скопус из окрестностей музея Рокфеллера вышла вторая колонна, начавшая восхождение по фронтальному крутому шоссе, ведущему на Августу Викторию. Впереди на джипах двигались танковый взвод Рафи и разведка Капусты, так тяжело пострадавшие прошлой ночью на пути к той же цели. Левее далеко растянулись ряды 7-го полка под командованием Узи.

Когда колонна достигла спуска в Вади Джоз, с Узи связался Моти: «Помнишь, что мы обещали За- мушу перед битвой? Так теперь это уже приказ!». Узи был к этому готов. Предвидя заранее, что подъем на Августу Викторию — лишь трамплин для прыжка на Старый город, он оставил роту Замуша возле Стены, чтобы, в соответствии с планом, она могла сразу же выйти к Храмовой горе. К чести Узи надо отметить, что уже на первых этапах битвы он старался так распланировать передвижение своего полка, чтобы обещание, данное Замушу, оказалось выполненным. Тот факт, что и Моти не забыл об этом обещании, хотя дано оно было, когда разговоры о Старом городе казались утопией, сделало ощущение общей радости более полным.

Танковая колонна ползла по крутому подъему к Августе Виктории. На подходе к гряде ее обогнали джипы разведчиков, двигавшиеся ранее под прикрытием танков, а теперь устремившиеся в атаку на село A-Тур, находившееся в горной седловине. К этому времени строения села были охвачены огнем после бомбежки с воздуха. Улицы затянуло дымом. Танки и джипы с безоткатными пушками окончательно подавили иорданские укрепления. Остатки вражеских войск, обращенные в бегство, удирали по восточным склонам высоты. Разведчики, преследовавшие их до конца гряды, успели увидеть десятки мчащихся во весь опор грузовиков. Все до единого они попадали под удары авиации.

Колонна «паттонов», разбомбленная еще раньше — при переходе от Азарии к югу Иерусалима, — продолжала гореть. Покрытые копотью останки ее танков превратились в памятники страшного поражения.

Позади израильских танков и джипов разведки змеились два длинных ряда солдат 7-го полка. До A-Тур мы сумели добраться, думалось одному их пехотинцев, но тут нас прикончат. Спина у него вздрагивала от страха. Он думал о десятках минометов и пулеметов, установленных на Стене, и минувшей ночью разнесших в клочья разведку. Теперь эти минометы находились у него за спиной: ежесекундно можно было ждать мины, которая налетит сзади и разорвется на мелкие кусочки. Он оглянулся на длинную, змеившуюся на склоне зигзагами вереницу людей: «Кому из нас повезет? Кто останется в живых?».

Они продолжали медленно шагать и взбираться на гору, а мин все не было. Вскоре выяснилось, что минг метного обстрела не будет. Оказалось, что легионеры на Стене прекратили почти всякую активность. По-видимому, израильские громкоговорители, призывавшие всю ночь напролет к сдаче, и заявления короля Хусейна убедили их бросить оружие и бежать, подобно тому, как бежали с холмов другие части легиона.

Подъем на Августу стал сущей каторгой, так как каждый солдат тащил на себе, кроме обычного снаряжения, изрядный груз боеприпасов.

В числе других пришлось хлебнуть горя и слабосильному Авиноаму, из последних сил карабкавшемуся вверх, сгибаясь под ящиком с патронами. Утреннее солнце подымалось все выше, обмундирование все пропотело, и ему казалось, что из его тела вытекают последние капли жидкости. Он тащился вверх почти в полуобморочном состоянии. Наконец выбрался наверх, свалил с себя ящик и сам, как куль, свалился на него. Какова же была его радость, когда он узнап, что гряда Августа уже покорена!

*

Полки поднялись на холмы. У их подножья лежал Старый город, окруженный со всех сторон. И каждый понял, что очень скоро предстоит поход на Храмовую гору и к Западной стене.

«Пока иорданская часть Иерусалима не была занята, — рассказывает один парашютист, — я не знал, что наша конечная цель — С тары и Иерусалим. Когда понял, мурашки по спине забегали. Но я погрешил бы против истины, сказав, будто это во мне заговорили две тысячи лет. Мы действительно находились в самом, можно сказать, нутре истории, и полк наш творил ее сию ми нут у. Нов бою история не тема для волнения. Верно лишь то, что, хотя этот бой был таким же, как любой, с криками ожесточения и льющейся кровью, но царил вокруг и какой-то особый подъем, какой-то энтузиазм и уверенность в удаче совсем особого качества. Я почти не ощутил — думаю, как и многие мои товарищи-парашютисты — перехода от надежды на победу к самой победе. Еще не зная, что именно должно произойти, я понял, что оно произошло. Я еще не успел помечтать или пожелать войти в Старый город, как уже ликовал, что мы вступаем в него».

*

Пока полки прокладывали дорогу на холмы, весь штаб Моти сидел как на горячих углях. Ни у кого уже не хватало терпения ждать. Каждый страстно хотел быть в числе тех первых, что вступят в город. Когда Моти отдал приказ садиться в штабные бронетранспортеры, нервное напряжение сразу обернулось радостным подъемом.

— Мы были как во сне, — говорит один из командиров.

— В нас словно запылало пламя, — добавляет Моти. — Мы покатили на штабном броневике вперед. Выехали на развилку и увидели издали, что дела на Августе и на горе Скопус развиваются куда легче, чем предполагалось. Когда поднялись на Масличную гору, то оказалось, что и тут все уже «промыто» сильным огнем танков и артиллерии. Мы застали ее пустой.

Штабной бронетранспортер продолжал свой бег по гряде Масличной горы. Он миновал великолепный отель, высящийся на ее восточной вершине, и начал спуск в направлении Старого города. Во время спуска Моти пришло на ум, что исторический приказ полкам на штурм Старого города следует отдать с самого красивого места в Иерусалиме. Он скомандовал водителю бронетранспортера Бен-Цуру повернуть назад и подняться наверх на высокую террасу перед отделом «Интерконтиненталь», откуда открывается панорама всего Старого города.

Вид, который открылся его взору в то ясное утро, был для него самым прекрасным в мире: летний небосвод, словно сотканное из чистой голубизны молитвенное покрывало, накинутое на город, был прозрачней, чем обычно. Внизу блестели нежно вызолоченные утренним солнцем многочисленные купола Старого города. Изумрудные пятна зелени подчеркивали спокойную розоватую округлость куполов. Серо-коричневая Стена оттеняла белоснежность мраморных плит площади Храмовой горы. В центре, на вершине горы Мория высился восьмигранник мечети Омара на пьедестале из мрамора и бирюзовой керамики. Ее сверкающий купол, словно символ красоты и царственного величия, сиял в лучах солнца; соперничало с ним матовое серебро купола мечети Эль-Акса.

Перед куполами и площадями у подножия Стены раскинулась долина Иехошафата, неся на своих спусках беломраморные гробницы, каменные насыпи и бесчисленные пятна зелени кипарисов, маслин и сосен. По долинам еще нс рассеялась утренняя жемчужная дымка, кутая их в полупрозрачную пелену и придавая им загадочность.

Моти включил рацию и, несмотря на волнение, обратился к командирам полков с подобающей неповторимому историческому событию торжественностью.

— Командиры полков! — произнес он громко и внятно. — Мы находимся на гряде над Старым городом. Еще немного, и мы вступим в него. Перед нами древний Иерусалим, о котором с незапамятных времен мечтали и к которому стремились поколения наших соплеменников. Мы станем п е рвы ми, кто в него войдет. Израиль ждет этой исторической минуты. Гордитесь же, и удачи вам!

С Моти были в этот момент все офицеры командования. Они были совершенно разбиты и истощены после невероятных усилий, которых потребовали предыдущие сутки боя, но их усталые, заросшие щетиной лица говорили о том, что они переживают одну из прекраснейших минут своей жизни.

— Танки Эйтана, — продолжал Моти, — продвигаются слева. Они входят через Львиные Ворота.

— Вперед! В п е р е д! Вперед к Воротам!

— Заключительное построение — на Храмовой площади. Все. Перехожу на прием!

*

Тотчас после отдачи приказа на штурм Старого города стволы танков и безоткатных пушек на горах Скопус и Масличной повернулись в направлении северной части Старого города. Начался сильный артиллерийский обстрел мусульманского квартала и северной стены — главной преграды для 8-го полка на его пути прорыва в город через Ворота Ирода. «Артналет длился минут десять, — говорит Моти, — и был весьма эффективен. Мы накрыли огнем всю северную стену, но ни один снаряд при этом не был пущен в сторону священных мест и исторических сооружений. Вся стрельба производилась по зоне направо от Львиных Ворот. За этим мы внимательно следили».

Одновременно с артподготовкой танковая колонна начала спуск с Масличной горы по магистрали к Львиным Воротам. Тогда же по склонам Августы двигались вниз построенные в ряды роты 7-го полка.

Напротив виднелся мусульманский квартал, потонувший в облаке пыли и дыма от разрывов снарядов.

— Шевелиться быстрей! Быстрей! Еще быстрей! — прорычал Моти в микрофон своей рации, садясь в командный бронетранспортер, и помчался, нагоняя танки.

Колонна прошла через Гефсиманский сад и «Мост кошмаров» на Кидроне, где минувшей ночью гибли разведчики. Сожженный танк, копоть, черные пятна запекшейся крови — немые свидетели разрушения и огня, смерти и доблести разведчиков, — промелькнули и остались позади.

Чем ближе подходили танки к Львиным Воротам, тем трудней становилось маневрировать, но самозабвенный бег к Старому городу продолжался. «Наш разгон уже ничто остановить не могло», — говорит Моти.

Танки свернули в узкий коридор, ведущий к Львиным Воротам, который теперь превратился в коридор огня. Площадку перед воротами закупорило дымом, взлетавшим черными клубами. Рядом брызгал огнем пылающий остов автобуса. Кроны деревьев за каменными оградами по обеим сторонам дороги напоминали огненные шапки. О неумолимости боя говорил грохот наступающей колонны. На дорогах громоздились сожженные и искареженные автомобили. Их смотровые стекла были продырявлены пулями или разбиты вдребезги, а все, что находилось внутри, вывернуто наружу. На улице, посреди исковерканной дымящейся жести, валялись оторванные колеса. Каждый камень кричал о бое, о пожаре. Осажденные легионеры уже на собственной шкуре почувствовали древнюю мудрость вергилия: «Побежденному одно спасение — не надеяться на с п а с е н и е». Те, кто были готовы принять смерть рядом со своим пулеметом, продолжали стрелять, пока не были уничтожены фосфорными гранатами.

Ствол пушки головного танка уставился в центр Львиных Ворот. Посланный снаряд протаранил их, поколебал и вызмеил трещинами каменную толщу арки. Танк бил по Воротам снова и снова. Они вначале не поддавались, но вскоре уступили.

Моти тем временем двигался на командном броневике вдоль танковой колонны к головному танку. «Со мной рядом, — рассказывает он, — сидел водитель Бен-Цур — грязный бородатый парень. В свое время, в Войну за Независимость, у нас, в Негеве бытовало выражение «Оставить колею», то есть всем весом — на газ и молниеносно смыться. Тут мы поступили как раз наоборот. Бен-Цур восседал рядом со мной, отягощенный своим 90-килограммовым весом и своей черной бородой, и гут я ему говорю: «Бен-Цур— вперед!».

Бен-Цур рванул вперед. Впереди виднелись Львиные Ворота во всем ужасе поражения. Рядом с Воротами по-прежнему горела машина, загораживавшая проезд. Бронетранспортер пронесся сквозь огненный туннель. Пламя лизнуло лица, распаленные энтузиазмом штурмующих.

Было ровно 10 часов 12 минут. Колонна находилась прямо против изваянных на стене каменных львов.

3

«Бен-Цур, поезжай!» — скомандовал Моти водителю, подавшему бронетранспортер к самым воротам. Ворота были растворены, но существовало серьезное опасение, что легионеры наверху арки припрятали гранаты. На долю секунды Моти задумался над возможностью взрыва гранаты внутри командного бронетранспортера в момент удара машины по воротам.

«Бен-Цур, поезжай!» — уверенно отбросил он эту мысль. Бен-Цур выжал педаль, и броневик уперся в Ворота. Раздался мощный треск. Ворота распахну. гчсь. Бронетранспортер ринулся внутрь и тотчас же натолкнулся на каменные глыбы, попадавшие со стены во время танкового обстрела и забаррикадировавшие дорогу. Машина расшвыряла камни и устремилась вперед. Неожиданно перед бронетранспортером возник араб в штатском. У Моти мелькнуло опасение, что араб может бросить гранату и одним ударом уничтожить броневик. «Бросит или не бросит?». Но броневик уже промчался мимо застывшего на месте араба и, свернув налево, понесся дальше, пока не достиг Ворот Племен, ведущих на Храмовую гору. Перед Воротами лежал на боку старый мотоцикл. Снова мгновенная реакция Моти: «Заминирован или нет?».

«Бен-Цур, езжай!» — скомандовал он. Бронетранспортер раздавил мотоцикл и поехал вперед до узкой замощенной тропе, ведущей к Храмовой горе. Напротив в небе золотился купол мечети Омара, подпоясанный бирюзовыми арабесками мозаики.

На пути к нему броневики миновали с одной стороны Ворота Милосердия и Погребальные Ворота, с другой — купол Соломона (легенда рассказывает, что по завершении строительства Храма Соломон на том месте, где сейчас высится купол, преклонил колени, воздел руки к небесам и вознес молитву Богу. Среди прочего он просил: «Если выйдет Твой народ на войну с врагами на путях, которые Ты ниспошлешь, пускай вознесут молитву Тебе в городе, который Ты избрал, и в Доме, который я воздвиг для Тебя. Услышь тогда их молитву и мольбу и сверши Свой суд над ними»).

Бронетранспортер Моти достиг Храмовой площади. «Когда мы очутились на площади, — говорит Моти, — мы поняли, что целиком выполнили свою задачу и сказали себе: здесь не стреляют. Это место священно».

Он включил рацию и скомандовал командирам частей:

«Всем, всем. Отставить! Станция Давида. Здесь Давид. Повторяю: всем прекратить обстрел. Перехожу на прием».

Затем он радировал заместителю начальника генштаба Бар-Леву: «Я овладел Храмовой горой. Повторяю: я овладел Храмовой горой. Прием».

«Вас поняли, — гласил ответ. — Честь и слава! Честь и слава!».

Следующие радиопереговоры состоялись у Моти с командующим центральным сектором Узи Наркисом:

У з и: «Здесь точка 8/9. Кто говорит? Моти? Прием».

Моти: «Говорит точка 7. Возле мечети Омара. Поблизости от Стены».

Узи: «Моти, ты неподражаем на фоне мечети Омара! Я сейчас же выезжаю к Львиным Воротам. Порядок! Точка».

*

Танковая колонна не могла пройти через узкий проем Львиных Ворот и была вынуждена перед ним остановиться. Из-за колонны выбегали, спеша к Воротам, парашютисты Замуша. То и дело раздавались гулкие взрывы снарядов, перекрывавшие голоса солдат («Трах! Трах! Бум-м! Бум-м! Тра-ах!).

Моти в это время связался с Замушем и предложил ему в темпе двигаться в сторону Храмовой горы. Его слова подстегнули парашютистов, так и ринувшихся в Ворота. Но и им пришлось остановиться перед нагромождением камней, преградившим дорогу штурмовым бронетранспортерам. Замуш вызвал один из стоявших перед Воротами танков, чтобы тот пробил проход. Как только танк выутюжил проход, броневики юркнули в него и проникли в Старый город. Они остановились возле Виа Долороза, загородив вход в нее.

В это время парашютисты Замуша находились уже около Ворот Племен и отсюда как одержимые бросились со всех ног к Храмовой горе — порогу заветной цели: Стены Плача. Десятки мужественных ле-' гионеров, забаррикадировавшихся в мечети Эль-Акса, встретили парашютистов огнем. Но их усилий не хватило, чтобы остановить победителей, несущихся как шквал, сметающий на своем пути все.

На обочине дороги парашютисты увидели брошенный военный лагерь с палатками, джипами, лендрове- рами и полевой кухней, которая еще дымилась. Все это осталось позади — ряды бегущих солдат уже затопили начало 150-метровой тропы между Воротами Племен и Храмовой площадью и хлынули вперед среди вековых сосен и маслин к ступеням, ведущим к мечети Омара.

«Огромное возбуждение! — вскоре записывал в свой блокнот репортер газеты «Бамахане». — И сейчас еще не хватает дыхания и стучит в висках. Всем нам кажется, будто мы витаем во сне. Никто еще не может поверить, что до Западной стены — считанные метры».

Уничтожение грузовика устранило последнее препятствие на пути к Стене. Сумасшедший бег продолжался, но одновременно в сердцах у многих зародилось какое-то странное беспокойство. «Западной стены я до того ни разу не видел, — рассказывал вскоре один из взволнованных победителей. — Не видели ее и большинство ребят: все молодые. Но вот мы туда ринулись… и я не знаю как… трудно описать… бежим вперед, а дороги к Стене не знаем… Бежали как слепые… И напал на меня какой-то великий страх… самый сильный в тот день… что не на й д у…».

*

Первыми заметили Стену Замуш и Мойше, которые знали приблизительно направление, но не само место. Они блуждали в лабиринте тупичков и переулков, лестниц и переходов квартала Муграби, пока в одном из двориков не встретили женщину-арабку. Вид обступивших ее солдат так напугал женщину, что у нее отнялся язык. Все усилия выудить у нее что-нибудь насчет местонахождения Стены ни к чему не привели. Оставив ее в покое, Замуш и Мойше выбежали на улицу и вскоре наткнулись на старика араба, который, к их удивлению, разговаривал на иврите. Старик понял, чего они хотят, и ввел их в узкий двор, указав на видневшуюся в конце дворика крышу высокого дома. Как одержимые, оба помчались вперед и начали карабкаться на лестницы и стены, ведущие на крышу. Когда, задыхаясь от усилий^ наконец взобрались на нее, то напротив открылась Стена, бесконечно одинокая и совершенно заброшенная вот уже двадцать лет; та самая Западная стена, которой через считанные часы суждено было превратиться из символа поражения, тоски и плача в символ обновления, освобождения и великой победы.

«Вдруг увидеть Стену Плача, — говорит один из парашютистов, — это было как сон… Не мог поверить, что это правда… а не обман зрения…».

Легенда рассказывает: когда молодые жрецы увидели, что Храм неизбежно гибнет в огне, они взяли ключ от него и взошли на кровлю здания. Там обратили они свои лица к Всевышнему и метнули ключи от Дома Его к небесам. Затем бросились в огонь, пожиравший Храм. В этот миг в небе появилась длань и приняла брошенные ключи.

В среду 27 ияра 5727 года парашютисты, увидав Стену, испытали чувство, будто им возвращены ключи и они их держат в своих руках. Держат крепко.

*

Замуш извлек флаг, полученный перед боем от семьи Кохен, флаг, вынесенный девятнадцать лет назад из покинутого еврейского квартала старой госпожей Кохен. Прошло менее трех дней с того момента, как, свернув полотнище, он спрятал его у себя на груди, но ему казалось, что с тех пор прошло три века. Дрожащими от волнения руками он расправил флаг и двинулся по крыше к месту, где к ней примыкал край Стены. Рядом шагали заместитель комбрига Мойше и несколько парашютистов. Когда добрались до железной решетки, укрепленной на верхе Стены, Замуш прошел вперед и привязал флаг к двум вертикальным стержням. Неожиданно подувший летний ветер подхватил полотнище флага и поднял его ввысь.

Парашютисты смотрели на флаг. Радостное волнение захлестнуло их. Они выстроились в ряд и в ознаменование подъема флага дали ружейный залп.

«Мы… находимся в Старом городе… — возбужденно говорил кто-то. — Доходит это до вас?… В Старом городе… Стена…». В глазах у него блестели слезы.

После того как флаг был поднят, Замуш заторопился вниз, чтобы попасть на площадку перед Стеной. Но от спешки и возбуждения бойцы Замуша запутались в лестницах и проходах и отбились от него. Теперь он перескакивал через ступеньки в одиночестве, пока не добежал до узкой калитки, откуда очередная лестница вела к площадке перед Стеной. Он медленно спускался по ступеням, на которые вот уже девятнадцать лет не ступала нога еврея, и сердце у него колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди.

«Я вышел на пустую площадку, — рассказывает он, — и очутился один, в полном одиночестве, лицом к лицу с огромными древними камнями. Я помнил их еще с детства, когда родители привели меня к Стене первый раз в моей жизни. Я помнил их пепельный цвет и помнил пучки травы, торчащие из трещин. Вдруг я ощутил непередаваемое, невыразимое безмолвие, пустоту вокруг меня. Вовек не забыть мне этой тишины».

В предшествующие недели рядом с Замушем перебывало множество людей, само присутствие которых создавало шум. А чего только не пришлось ему услышать с начала боев: крики команд, вопли раненых, мольбы умирающих, свист пуль, завывание снарядов, взрывы оглушительной силы…

И вдруг возле Стены, впервые за много дней — абсолютное б е з м о л в и е. Ни души, думалось Замушу. Все погружено в прохладу, тень, в полную немоту.

Он прикоснулся к Стене и прочел высеченную на ней надпись: «Пусть отсохнет моя десница, если забуду тебя, Иерусалим».

«Стена, Стена, — мы вернулись’, — проговорил он, не размыкая губ. Он вглядывался в каменные блоки, пласт за пластом вздымающиеся кверху, и думал о гибели Первого Храма, об Эзре и Нехемии, которые заложили фундамент, и о легионерах Тита, предавших эти камни огню.

Его ладони гладили камень, а ноги, напрягши мышцы, твердо стояли на земле. На мгновение у него возникла мысль, что эта поза странным образом напоминает ему другую — перед прыжком с парашютом.

«До прыжка, — рассказывал он впоследствии, — ты сидишь в самолете съежившись, не сопротивляясь предстартовой слабости и тревоге. Но как только ты поднимаешься на старт, все мышцы напрягаются, и ты ощущаешь, как крепко твое тело и как хорошо собрано и пригнано снаряжение. И внезапно проникаешься абсолютной уверенностью, чувством, что ты твердо стоишь на ногах, готовый к прыжку и освободившийся от всякой слабости и страха».

То же чувство пришло к нему у Стены. Как ладно сидит на нем форма и как грозно боевое снаряжение… Как мощно напряжены мышцы. Как крепко зажат «узи» в его руке. Он подумал, что тысячи евреев приходили сюда рыдать и изливать свою немощь, свои страдания, и вдруг его пронзило сознание того, что после разрушения Храма он первым из евреев стоит перед Стеной как победитель. «Стена, Стена, — безмолвно проговорил он, — мы вернулись. Евреи… Ин а этот раз мы прочно стоим налогах. Так, как над о».

*

То было святое мгновение, когда первый еврей после почти 20-летнего перерыва припал к Стене. Потом уже хлынул бурлящий поток парашютистов, пропыленных, в поту и крови — своей и собратьев, которым, не суждено было дойти. Они спешили навстречу камням — отесанным, полированным ветрами, согретым лучами солнца. «К ним припадали, целуя, восторженно ласкали ладонями. Иные, освобождаясь от перенапряжения, лили слезы. То были слезы душевного подъема, преклонения перед величием совершившегося, горя по мертвым и радости от сознания, что настал- конец войны («Когда я дотронулся до камней Стены, я знал, что война закончилась… Закончилась в ту самую минуту, в ту самую секунду…»). Здесь были священный трепет и тишина. Вдали же все еще гремели выстрелы.

Тишина прервалась, когда на место прибыли заместитель начальника генштаба генерал Бар-Лев, командующий сектором Узи Наркис и раввин Горен, который поднял над собой свиток Торы и затрубил в рог, протяжные и мощные звуки которого смешались с вдохновенным пением. Из всех уст летело:

Иерусалим мой золотой,

Мой город меди и лучей

Я буду скрипкой всех напевов

красы твоей.

Песня гремела под все еще продолжавшийся свист пуль.

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, который дал нам жить, существовать и дойти до сего времени!» — провозгласил рав Торен, и бойцы заглушили его голос хоровым повтором благословения, раскатившимся могучим крещендо.

«Благословен Ты, Господь Бог наш, дарующий утешение Сиону и Иерусалиму!» — ответил на это рав Торен. Солдаты, замерев по команде «смирно», запели «Покуда в нас бьется еврейское сердце». Но пение это не могло вместить в себя всей бури чувств, затопивших их взволнованные сердца. Когда дошли до слов: «Быть свободным народом у себя в стране, на земле Сиона и Иерусалима», у многих пресекся голос и глаза стали влажными. Парашютист откуда-то извлек бутылку вина, и она пошла по рукам под крики: «Лехаим! Лехаим)»[20].

Торжество подходило к концу, и кто-то вдруг воскликнул: «Надо почтить память наших братьев по оружию, которым нс привелось дожить до этого счастлив вого дня и быть здесь вместе с нами». Эти слова разом прекратили шум. Многие парашютисты сняли каски и остались в молитвенных шапочках.

«Боже милосердный, обитающий в небесах, — нараспев начал раввин под свист пуль иорданских снайперов.

Дай обрести им унокоение блаженное. Под крылами Шехины, на лестнице святых, героев и пречистых, зарею небесною сияющих.

Душам солдат Армии Обороны Израиля, павшим в бою с врагами Израиля, отдавшим жизни свои за святость имени Бога, народа и страны и за освобождение Храма и Храмовой горы, Западной стены и Иерусалима, обители Господа…».

«Упокой их в раю», — продолжал раввин.

«Упокой их в раю», — повторили бойцы. Многие, хранившие твердость даже в самые жестокие минуты боя, теперь почувствовали, как ком подкатывает к горлу. Перед их взорами предстали десятки товарищей, убитых на залитых кровью улицах, и слезы покатились из глаз.

Скупые, невольные, мужские слезы…

«Сего же ради Владыка милосердия укроет их под сенью крыл Своих навеки, — звучала заупокойная молитва. — И приобщит к союзу бессмертных их души…».

«И приобщит к союзу бессмертных их душш— повторил один из солдат. Голос его надломился, и он тяжко разрыдался.

«Да будет удел их в Господе, и да опочиют они на ложе своем в мире», — произнес раввин. Дрожащий его голос на словах «да опочиют они на ложе своем» поднялся до хриплого крика, сопровождаемого рыданиями десятков парашютистов.

«И да пребудет удел их до скончания дней!».

«И да пребудет удел их до скончания дней!», — эхом окликнулся молитвенный плач.

«И да возгласим: амен!».

«Амен!!» — ответили охрипшие голоса.

Еще слышались обрывистые очереди. Снова затрубил рог: «Ту — туту — ту — ту — ту — ту».

— Что мне сказать его жене? — обратился один из бойцов к стоявшему рядом незнакомому человеку. — Мы соседи. Он был моим лучшим другом. Служили в одной роте. Вместе прыгали с парашютами. Были вместе в дни Синайской кампании в Митле. Я видел, как ему разорвало все лицо.

Сказав это, солдат вдруг заметил на плече собеседника знак военного корреспондента. Тогда он схватил его за руку:

— Необходимо рассказать о нем. Хоть что-нибудь написать. Вы военный корреспондент, вы должны это сделать. Не удивляйтесь, что я прошу об этом, но по-другому я не могу. Он был мой лучший друг. Когда это случилось, был рядом со мной… Обещаете?

— Обещаю, — ответил журналист и мысленно поклялся сдержать слово.

*

Раввин Горен поднялся на командный пункт парашютистов, разместившийся на Храмовой горе. Моти послал ему записку следующего содержания: «Шесть лет тому назад я обещал тебе, рав, что мы вместе вступим в освобожденный Иерусалим. Сегодня я выполнил обет. Никогда я не испытал такой радости и такого волнения от того, что удавалось сдержать слово, как сегодня. Храмовая гора освобождена. Ты молился возле Западной стены, а я — рядом с тобой. Ниспошли, Всевышний, Иерусалиму мир на долгие времена».

Вокруг Моти начали собираться группы, уже побывавшие у Стены, приобщившиеся к минутам торжественного безмолвия перед нею и теперь отдавшиеся праздничной радости победы. Повсюду можно было увидеть смеющихся людей, со всех сторон из надсаженных до хрипоты глоток летели возгласы: «Ура! Ура! Ура!». Часы напряжения, крови и смертельного страха излились в единый, могучий поток ликования.

Один из корреспондентов радио, протиснувшихся в это время в эпицентр веселья, попросил Моти сказать несколько слов в микрофон. «Мне трудно выразить словами то, что мы сейчас испытываем, — сказал Моти, — и его голос потонул в громовых, летящих со всех сторон здравицах. — Когда мы поднимались на Августу Викторию, мы увидели Старый город чуть ли не на расстоянии вытянутой руки от себя, и это было незабываемое зрелище, — добавил он. — Мы первыми с огромным энтузиазмом вступили в него. И сейчас мы все охрипли от криков радости и волнения, весь город в наших руках, и мы очень счастливы. Очень долго мечтали мы об этом дне, — подытожил он, — и день этот оказался еще более великим, чем мы могли себе это представить».

4

В то время как бригада парашютистов ворвалась через Львиные Ворота в Старый город, иерусалимская бригада одновременно получила приказ подняться на штурм и войти в южную часть Старого города с горы Сион через Мусорные Во р о та. Задача была возложена на полк покойного командира полка Файкеса (накануне занявшего, как мы помним, квартал Абу- Тор). Возглавить операцию посчастливилось роте Эли.

Эли — иерусалимский плотник из семьи курдистанского происхождения — родился в еврейском квартале Старого города, вырос в нем, в нем и сражался в 16-летнем возрасте. В 1948 году, когда сопротивление квартала было подавлено, а его защитники попали в руки войск Абдаллы, тоже оказался в плену. В эту среду, утром, колесо истории повернулось в обратную сторону: Эли вернулся в свой родной квартал как победитель. Окружавшие могут засвидетельствовать, что не было на свете более добросердечного и симпатичного победителя, чем он.

*

Рота Эли достигла Иемин-Моше и оттуда вышла на гору Сион, чтобы войти в Старый город по установленной для нее этим утром трассе — она как будто была кратчайшим путем к цели.

Однако, достигнув подножия горы Сион, Эли в последнюю минуту решил положться на собственную интуицию и выбрал другой маршрут для атаки — несколько более длинный, но зато и более надежный. Назавтра выяснилось, что предназначенная части Эли дорога была почти целиком заминирована. «Принятое в последнюю минуту случайное решение, — говорит он, — чудом спасло людей моей роты».

Гора Сион была занята без сопротивления (оказалось, что все позиции на горе, причинившие накануне столько бед завоевателям Абу-Тор, на рассвете были брошены легионерами, бежавшими в осажденный Старый город). Солдаты Эли устремились к Мусорным Воротам. Они перелезали через заборы, карабкались на стены и прыгали через траншеи; и на всем пути они были как на ладони для легионеров наСтене, которые почему-то, вопреки всем ожиданиям, не сделали по ним ни единого выстрела.

«Уверен, что они всо-гаки гам сидят, — размышлял Эли, — молчат подонки, готовят нам серьезный сюрприз». Он отдал команду ускорить бег и не задерживаться из-за рененых или отстающих, которые не выдержат темпа. На склоне горы завиднелся лагерь легиона с брошенными, пустыми палатками. И не было ни души ни в траншеях, ни на позициях вне Стены.

Напротив, на оконечности восточного склона, высились Мусорные Ворога.

Эли первым подбежалг к ржавым железным ворогам там. Казалось, они заперты. Он толкнул створ и, к своему удивлению, увидел, что ворота раскрываются сами по себе. Это еще больше подбавило страху перед молчащими иорданскими позициями. «Они ждут, чтобы мы вошли в раскрытые ворота, — сказал он себе, — а там нас и прихлопнут!..». Он вновь приоткрыл створ, засунул голову и заглянул внутрь.

Перед ним простирался Еврейский квартал Старого города с руинами разрушенных ешиботов и синагог, вблизи которых он родился и вырос.

Как непохоже все это было теперь на тот родной квартал, который он оставил девятнадцать лет назад. Какое безмолвие!.. Он начал озираться по сторонам — нет ли тут все-таки какой-нибудь ловушки? Не заметил никаких признаков жизни. Все словно застыло и онемело. Только плескались на ветру сотни вывешенных в знак сдачи белых полотнищ — с каждой крыши, на каждой двери и в каждом окне. Эли пропустил своих солдат через Мусорные Ворота в направлении позиций, господствующих над местностью. Он сделал это со всеми предосторожностями, так как еще не избавился от чувства, что перед ним маскарад, сулящий его роте гибель.

Ничто, однако, не помешало продвижению, и тогда он позволил себе отдаться воспоминаниям детства. Он бежал вперед с сильно бьющимся сердцем, как во сне. Но, несмотря на возбуждение, не забыл остановиться и связаться с командным пунктом.

«Мусорные Ворота в моих руках», — сказал он. «Отлично», — гласил ответ. — Продолжайте двигаться вглубь Старого города по своему усмотрению».

Взводные считали, что следует тотчас повернуть к Западной стене, видневшейся в нескольких десятках метров от места сбора роты в конце квартала Муграби. Но Эли в этот момент было ясно, что он поведет своих людей в единственное из всех возможных мест- в самое сердце Еврейского к ва рта л а. «Я хотел немедленно увидеть мой дом и мою улицу. Это была мечта, которую я втайне лелеял девятнадцать лет. Я не мог отложить ее осуществление, хотя прекрасно понимал, что на этот раз мной движут не военные, а весьма личные соображения. Но я был слишком взволнован и возбужден, чтобы действовать иначе, и солдаты постепенно заразились моим волнением».

*

Эли собрал солдат и объявил, что все направляются в Еврейский квартал, пояснив, что переулки в квартале очень узкие, и каждая улица может оказаться ловушкой. Особая опасность грозит гем, кто отобьется; может быть открыта стрельба по своим. Поэтому он сам решил пойти на нешуточный риск и приказал поставить все оружие на предохранители. «Стреляем только по моей команде, — объявил он. — Или когда воочию увидим перед собой легионера».

Рота вступила в Еврейский квартал и поднялась на возвышение разрушенной синагоги Порат-Иосеф. К своему удивлению, Эл и убедился, что помнит каждый камень, каждый ход и каждое окошко, как будто расстался с ними только вчера. Посылая людей на сторожевые посты, он инструктировал их примерно так: «Теперь ты пойдешь налево и увидишь узкий переулок. Он начинается двумя ступеньками. Поднимешься и войдешь в дом, у которого правое сводчатое окно господствует над всей улицей. Там и установишь пулемет».

По мере продвижения вперед Эли все больше убеждался в том, что ему не нужно ни привыкать к месту, ни освежать свои воспоминания. Дотрагиваясь до стен, он узнавал даже выбоины от пуль более чем девятнадцатилетней давности. Он свернул в тихий переулок, который помнился ему в грохоте взрывающихся гранат. Тогда здесь наступали легионеры, и он помнил смертельно бледные лица местных жителей-евреев.

У него перехватило дыхание, когда он вышел к своему дому. Дома не было — лишь развалины и груды мусора. Потрясение было настолько сильным, что ему хотелось махнуть на все рукой, бросить свою роту и помчаться по переулкам и сводчатым улицам, как когда-то, когда он был худеньким бронзовотелым пацаном. Больше терпеть он не мог. Он должен увидеть все. Все— сразу. Наедине со своими воспоминаниями.

Закончив расставлять по разным закоулкам квартала сторожевые посты, Эли остановился перед Константинопольской синагогой. Он хорошо помнил, как в один из последних дней осады прибежал сюда, лавируя среди взрывов. Перед его мысленным взором была та же синагога, но битком набитая перепуганными людьми, которые теснились вокруг шкафа со свитками Торы и молили Бога о спасении. Он помнил, как обратился один из старейшин квартала к солдату- пулеметчику: «Доколе будете сражаться? Ведь вы уже все изранены».

Теперь он очутился возле Мисгав-Ладах и принялся рассказывать одному из сопровождавших его молодых солдат: «В 1948-м здесь размещался эвакопункт раненых и убитых в боях. Солдаты здесь ждали подкрепления, которое так и не пришло».

Он двинулся в сторону улицы Хамидан, некогда представлявшей собой лестницу, — теперь она была залита асфальтом. «Дошло до того, — продолжал он свой рассказ, — что мы были вынуждены закладывать оконные проемы камнем, чтобы противостоять идущим от дома к дому легионерам». Затем ему вспомнились слова, с которыми арабы обращались через громкоговоритель к еврейскому гражданскому населению: «К евреям Иерусалима. Мы разрушили многие из ваших жилищ, вы понесли тяжелые потери в людях. У вас уже не осталось территории для борьбы. У вас нет никаких шансов на помощь извне. Не проливайте напрасно вашу кровь. Мы предоставляем вам выбор — сдаться или умереть».

Как все переменилось, подумал Зли. И как это замечательно — вернуться сюда, на место поражения и отчаяния, сильным солдатом, хозяином положения, диктующим условия. Он шел и дотрагивался до стен, чудодейственно возрождавших в его воспоминаниях образы людей, с которыми он рос, играл, а потом попал в плен.

Воспоминания подарили ему огромную радость, и, хотя были в них и боль, и унижение, он не испытал ни малейшего желания отомстить арабам. Он включил рацию и доложил командиру полка, что сворачивает в Армянский квартал. И здесь многое напомнило ему времена его юности. Особенно хорошо он запомнил унизительное шествие пленных по приказу арабского офицера, командовавшего захватом Еврейского квартала. Колонну стариков, больных и подростков заставили пройти пешком через все города Западной Иордании, чтобы создать у тамошних жителей впечатление великой победы. Эли вспомнил, как забрали в колонну пленных его отца Рахамима, и как покойная мать попросила его последовать за отцом и поддержать его на горестном пути.

Теперь, когда он снова шагал по Армянскому кварталу, по тем местам, где некогда ползла колонна пленных, он мысленно видел, как сбегались со всех сторон армяне, плевали в пленных и забрасывали их камнями и проклятиями.

Видения, воспоминания… Он волновался все больше и больше. «Я чувствовал, — говорит он, — что если не разделю эти переживания с близким человеком, лопну. И, передав командование- моему лейтенанту, я поехал в еврейский Иерусалим, чтобы разыскать отца и привезти его сюда».

5

Вскоре после того, как парашютная рота Замуша вошла в Львиные Ворота и освободила Храмовую гору, а иерусалимская пехотная рота Эли вошла в Мусорные Ворота и освободила Еврейский и Армянский кварталы, к Моти явилась высокопоставленная арабская делегация. Ее возглавляли правитель города, судья и городской мэр, одетый по случаю события в синий костюм, белую рубашку и темный галстук. Они официально объявили о сдаче иорданского Иерусалима и отметили, что большинство легионеров уже бежали из его пределов. «Со стороны жителей города не будет никакого сопротивления», — сказал мэр. Исходя из этого, Моти, со своей стороны, обещал, что прочесывание не будет сопровождаться стрельбой. Мэр поспешил добавить, что «за партизанские действия бандитов он не отвечает».

Сразу же после этого визита последовал приказ остальным полкам парашютной бригады окружить стены Старого города и войти в него со всех сторон.

Солдат разведки Ури Арбель, сидевший в это время на крыше отеля «Интерконтиненталь», что на вершине Масличной горы, видел, как колонны парашютистов окружают стены кольцом и входят в ворота. «Это вступление колоннами со всех направлений в стены города вдруг напомнило мне батальную сцену времен Пятикнижия», — говорит он.

Роты 7-го полка, к тому времени уже находившиеся в окрестностях площадки перед Стеной, собрались и приступили к прочесыванию переулков Старого города. Бойцы втискивались в узкие щели и гуськом шли вперед по каменным ступеням, под каменными сводами. Их каски и автоматы виднелись из-за оград, возле уличных столбов, углов и построек. Им приходилось вести дуэль со снайперами, не смирившимися с капитуляцией. В этих перестрелках погибло в течение дня четверо парашютистов и многие были ранены.

*

Две роты 7-го полка во главе с их командирами Замушем и Мусой приблизились к Еврейскому кварталу, направляясь к кишле — древней тюрьме, прилепившейся к западной стороне городской стены и обращенной фасадом к еврейскому Иерусалиму. «У нас было такое чувство, будто война уже кончилась, — рассказывал один из солдат, — но зрение и слух напряженно ждали любого сюрприза. Вокруг не было заметно никаких признаков штурма: ни горящих церквей, ни за-копченных улиц, ни поврежденных объектов. Все купола, башни и дома сверкали под солнцем летнего утра. Мы, словно в восточной сказке, шли по залитым светом улицам».

*

Одновременно с воинами 7-го полка по переулкам Старого города двинулись через Львиные Ворота (а не через Ворота Ирода, как планировалось) на захват и прочесывание Мусульманского квартала и солдаты 8-го полка. Около 11.00 утра командир головной роты Хаги получил приказ от командира полка Иосека выступить в направлении Ворот Шхема и овладеть ими, чтобы окончательно завершить расчистку маршрута, по которому должен был прибыть в Старый город глава правительства Леви Эшкол. Двинувшийся в атаку на Ворота авангардный взвод был встречен выстрелами. Ответили гранатами. Через несколько шагов обнаружили два брошенных, раскаленных от стрельбы иорданских пулемета. Двинулись дальше. И вот очутились перед одним из самых больших входов в Старый город. Их внешний вид как будто полностью соответствовал полученному описанию Ворот Шхема. Однако на табличке было написано по-английски: «Дамасские Ворота». Возникли сомнения; один из парашютистов обратился к находившему поблизости арабу с просьбой указать дорогу к Воротам Шхема.

Араб повел солдат по спутенькам узкой, сводчатой улицы. Затем свернул в еще более тесный переулок, приведший в тупик.

«Внезапно мы попали под огонь, — рассказывает один из бойцов. — Слишком поздно сообразили, что араб завел нас в западню. Нас забрасывали гранатами. Били почти в упор. Удар обрушился на переднюю группу. Солдаты падали один за другим. Вокруг расползалась большая лужа крови. Был тяжело ранен шагавший впереди командир взвода Дани. Через полчаса он скончался. Не оставалось ничего другого, как расстрелять араба-проводника и эвакуировать раненых. Когда через некоторое время была повторена попытка выполнить боевое задание, оказалось, что Дамасские Ворота и есть Ворота Шхема. Это было ужасно — вдруг осознать, что люди погибли и ранены из-за элементарной ошибки».

Другая группа из отрядов 8-го полка, проникших в северную часть Старого города, достигла Мусульманского квартала и повернула к Виа Долороза — дороге мук, по которой, согласно христианскому вероучению, прошел путь от римского судилища к месту казни Иисус, неся на спине крест. Парашютисты миновали арку Эксе Гомо и вышли к тесному, сводчатому переулку с греко-католической церковью. Здесь, как рассказывает предание, к израненному терниями изнывающему под бременем тяжкой ноши Иисусу выбежала женщина, которая подала ему платок, чтобы он мог стереть с лица кровь. Лик Иисуса отпечатался на платке. Это место получило название «Платок Вероники».

В отряде, миновавшем остановку «Платок Вероники» на Виа Долороза, находилась Эстер Зелингер, медсестра и водитель санитарной машины. «Белый ангел парашютистов» — прозвали ее солдаты. Прошлой ночью, перепоручив своих детей родственникам, Эстер оставила убежище и появилась на бригадном перевязочном пункте. Там она встретила бригадного врача доктора Кинга и попросила использовать ее как добровольца при эвакуации раненых или на перевязках. Доктор, занятый спасением солдат, раненных в первую волну штурма, потребовал, чтобы она немедленно покинула опасное место. Эстер не послушалась и по собственной инициативе начала оказывать помощь пострадавшим. Ее упорство и профессионализм (Эстер — первоклассная медсестра) заставили бригадного врача смягчиться. «Раз так, — заявил он, — надевай маску и становись в строй». С этой минуты Эстер уже на «легальных» началах начала заниматься обработкой ран и эвакуацией пострадавших. Ее участие в спасении жертв артиллерийского обстрела, обрушившегося на 8-й полк в первую ночь войны перед прорывом в иорданскую часть города, — один из самых замечательных примеров самоотверженности в истории Иерусалимской битвы.

Теперь Эстер находилась возле церкви, расположенной по соседству с «Платком Вероники». Виа Доло- роза простреливалась огнем снайперов и вся дымилась. Внезапно раздался крик. В одной из каменных стен растворилась деревянная калитка, и из нее выбежала рыдающая арабка. На руках у нее лежал раненый ребенок, вся ее одежда была в его крови. Казалось, женщина понимала, что появление в эту минуту на улице грозило ей неизбежной смертью, но младенец потерял много крови, и она была готова погибнуть, лишь бы попытаться получить какую-нибудь помощь для ребенка.

Эстер соскочила с бронетранспортера, остановила отчаянно вопившую женщину и силой разжала ее руки, судорожно сжимавшие младенца. Ей удалось искусной перевязкой остановить кровотечение, напоить ребенка и привести его в чувство. Оказав первую помощь, она огляделась и увидела напротив Виа Доло- роза монастырь с развевающимся на башне белым флагом. Она вбежала в монастырь. Монахи встретили ее ненавидящими взглядами. Она передала им младенца и попросила обеспечить дальнейший уход за ним. Затем бросилась назад, чтобы присоединиться к группе парашютистов, от которой она тем временем отстала.

Но парашютистов на Виа Долороза уже не оказалось. Эстер очутилась в полном одиночестве в самом центре чужого, вражеского города, где за каждым углом прятались убийцы-снайперы. «Чувство было странное и тревожное, — рассказала Эстер впоследствии. — Неизвестно, куда податься. Побежала по первой попавшейся улице. Слышу за спиной шаги. От страха облилась холодным потом. Оглядываюсь — вижу бегущего за мной старика. В руках у него какая-то гро-мадная коробка. Когда он меня нагнал, я увидела, что это не что иное, как перевязанная желтой лентой коробка конфет, которую он мне подал с жестами благодарности. По-видимому, это был кто-то из родственников ребенка, возможно, дед».

Прогремел залп. Эстер прижалась к стене. На нее посыпалась отбитая пулями известка. «Ситуация, прямо скажем, трагикомическая, — говорит Эстер. — Бой, пули свистят, а я стою посреди Виа Долороза с исполинской коробкой конфет, размером чуть ли не с меня».

Очередной залп прогнал ее с места. Она помчалась бегом, на ходу не раз намереваясь выбросить конфеты благодарного старика. Но все-таки с коробкой не расставалась, хоть она и была ей помехой. Пробежав несколько десятков метров, Эстер благополучно присоединилась к своему отряду и добралась с парашютистами до Храмовой горы. Теперь сюда доставляли пленных легионеров. Их выстраивали в шеренги — руки над головой, глаза завязаны — и производили обыск, отбирали удостоверения личности, конфисковывали вещи, а затем отправляли для допроса на площадь перед мечетью Омара.

Эстер направилась в одну из рощ Храмовой горы, где был разбит перевязочный пункт. Там, среди носилок с ранеными парашютистами, она снова встретилась с бригадным врачом. Эстер обняла его и расплакалась, вручив перед этим доктору «шоколадный» подарок старика. Затем сразу же вновь принялась за работу.

Говорят, позднее, когда сопротивление врага в Старом городе было окончательно подавлено, Эстер исчезла так же внезапно, как и появилась. Всю ночь она провела за телефоном, обзванивая семьи солдат, с которыми бок о бок воевала и о которых могла сообщить, что они живы и здоровы.

6

На другом конце Старого города, поблизости от башни Давида, роты парашютистов Замуша и Мусы встретились с иерусалимской ротой пехоты Эли. Ни парашюштисты, ни пехотинцы не знали о местонахождении друг друга. Командование не поставило их в известность, что они не одни действуют в Старом городе, и на миг все настороженно замерли. Когда же оправились от неожиданности, начались объятия и рукопожатия, очень быстро перешедшие в спор на гему о том, кто вошел в Старый город первым. Хотя спор этот так и не был разрешен, первенство, по-видимому, все-таки принадлежит парашютистам.

После того как подразделения розошлись по разным переулкам Еврейского квартала, Эли, передав командование ротой заместителю, поехал в еврейский Иерусалим, чтобы привезти оттуда своего отца Раха- мима и разделить с ним волнение встречи с родными местами.

Рахамим, внешне очень напоминающий героя грузинского фильма «Отец солдата», находился в это время в своем доме в Немецком квартале, который он снял девятнадцать лет тому назад, когда вместе с сыном возвратился из иорданского плена. Он сидел у себя одинокий и печальный — все пять его сыновей воевали теперь на разных фронтах и пока он не имел от них никаких известий. Он сидел наедине со своими мрачными мыслями, когда вдруг в комнату влетел дрожащий от возбуждения Эли, точно чудом свалившись к нему с неба.

— Отец! — проговорил он. — Мы овладели Старым городом! Я забираю тебя д о м о й. Мы едем сейчас же на нашу улицу.

Отец поспешно переоделся в свое старое солдатское обмундирование, нахлобучил на голову каску, сел к сыну в автомобиль и через десять минут очутился в местах, где провел 20 лет своей жизни и которые с той поры видел только в мечтах, не надеясь, что когда- либо доведется сюда вернуться.

Теперь он остановился у площади Батей Махасе.

Он хотел посетить братскую могилу, в которой в 1948 году собственноручно хоронил убитых в осажденном квартале. Он хорошо помнил, что последних погибших ему так и не удалось предать земле.

«Здесь вот выкопали большой ров, — рассказывал он сейчас солдатам, — опустили часть убитых, тела накрыли снятыми с петель дверными створками, присыпали чуть-чуть землей — и так несколько слоев. Еле успели похоронить. По нам стреляли. Когда сдались арабам, здесь пылали костры: жгли мертвецов».

Он снова посмотрел на заброшенный, грязный бугор: «Теперь легионеры натаскали сюда всякой дряни. Превратили могилу в свалку».

Отец и сын шли от дома к дому, от улицы к улице. Отец называл имена жильцов каждого дома. Незаметно дошли до дальних построек, куда девятнадцать лет назад отступило население, спасаясь от легиона, проникавшего все глубже и глубже в квартал.

Отец потрогал дверь местной пекарни и двинулся к другим постройкам, где погибло тогда много евреев. Одни дома превратились в развалины, от других остались лишь пепелища. В 1948 году беснующийся сброд сжег их вместе с прятавшимися внутри ранеными, стариками и детыми. Следы пожара в некоторых местах были видны и поныне.

Под конец пришлось подвести отца к руинам, которые некогда были их родным домом. Подошли к до боли знакомому переулку. Араб, уже осмелившийся выйти из своего жилища, сказал им: «Здесь нет прохода».

— Что ты мне рассказываешь, — ответил ему отец.

— Пошли, Эли, пошли, покажем ему проход.

И вот они на месте. «Я уже больше не волновался, — рассказывает Эли. — Потому что был вынужден присматривать за отцом. Его так разобрало, что я не мог его сдвинуть с места, пока не пообещал еще раз привести его сюда на более продолжительное время».

Он отвез отца домой и вернулся в Еврейский квартал, чтобы закончить прочесывание. По ходу осмотра нашли жилье молодого араба, снабжавшего местное население оружием. Запертую дверь сломали и среди груды оружия обнаружили коллекцию снимков, на которых была запечатлена расправа с евреями. Выяснилось, что хозяин дома был старым участником банд, гордившимся учиненными им зверствами и позаботившимся их увековечить с помощью фотоаппарата. В его коллекции были снимки расчлененных на части трупов со следами гнусных надругательств. Нашелся снимок молодого араба, стоявшего с кинжалом в руке над истерзанным телом и ликующе улыбавшегося в объектив.

В памяти Эли ожили годы его юности…

*

Эли встретился в Еврейском квартале со своим прошлым. Замуш, продолжавший прочесывать дома и переулки, ведущие к горе Сион, обретал здесь наяву то, что прежде было только страстной мечтой. Он шел как во сне по улицам квартала, вспоминая тех, что в продолжение многих лет учили его любви к Иерусалиму. Ах, если бы мог он теперь приобщить их к своей радости! Он видел перед собой главу ешивы — раввина Цви Иехуду Кука и раввина-отшельника, возложившего на себя обет не переступать порог своего дома, пока Иерусалим не будет освобожден, а Стена Плача возвращена еврейскому народу. Потом он вспомнил своего наставника и прогулки, которые они совершали вокруг Старого города, вооружившись телескопическим биноклем, позволяющим приблизить недосягаемое. «Что бы старики сказали, — подумал Замуш, — если бы знали, что в эту минуту я хожу по всем тем местам, о которых мы вместе мечтали».

Он испытывал острую потребность немедленно приобщить их к своей радости и тотчас отправил один из джипов за раввином-отшельником. В этот день раввин, впервые за долгие годы, переступил порог своего дома.

Тем временем Замуш со своей ротой дошел до здания тюрьмы — кишлы. Иорданский флаг, вывешенный над одним из корпусов, был немедленно спущен, а многочисленные снайперы, укрывавшиеся на Западной стене, расположенной против еврейского Иерусалима, были обращены в бегство. Замуш двинулся дальше и достиг Башни Давида. Поднимаясь на башню, он на какую-то долю секунды высунул голову наружу. Тотчас прогремели выстрелы. Пули расплющились об облицовку в считанных сантиметрах («им чуть было не удалось меня ухлопать»).

Замуш продолжал свое путешествие, пока не вскарабкался на самый верх башни. Он посмотрел на запад и у своих ног увидел весь еврейский Иерусалим. Неподалеку от башни солдаты Мусы нашли два больших барабана. Они взобрались на Стену, стали на ней и начали что есть силы бить в барабаны. Муса, стоявший тут же, подзадорил их барабанить безостановочно, еще и еще. «Я не давал им роздыху, — говорит он, — лупили, пока не отнялись руки». На громкий бой барабанов хлынули иерусалимцы, стекаясь к Стене и скапливаясь в прилегающем к ней квартале.

Еврейские парашютисты, преспокойно разгуливающие на стене Старого города в ярких лучах летнего солнца, — это было совершенно фантастическое зрелище!.. Иерусалимцы приветствовали солдат, пели и плакали от радости.

Флаг Израиля, поднятый в это время на Башне Давида и реявший в поднебесье, усиливал общее волнение.

Постепенно у подножья Стены собиралось все больше израильтян, вышедших из убежищ, покинувших дома, защищенные мешками с песком. В воздух поднялись тысячи машущих рук. «Было в этом общем жесте что-то вроде выражения признательности, — говорит Замуш. — Неожиданно я понял, что освобождение Иерусалима имеет еще одну сторону, над которой я до этого не задумывался. Факт нашего присутствия на Стене был для этих тысяч иерусалимцев знаком избавления от существования под страхом смерти, длившегося целых двадцать лет. Многие родились, выросли и успели возмужать на прицеле у иорданцев. Увидев нас, они впервые вздохнули полной грудью».

*

Среди приветствовавших развевающийся на Стене флаг была Гили Якобсон, героиня начала нашего рассказа.

«Когда мы с маленьким возвращались домой, — рассказывает Гили, — на Стене и на куполе мечети Омара появились наши флаги. Может, теперь на нашем участке вид изменится? Может, кроме праздничной красоты, которая теперь станет доступной в любой час, мы будем знать, что в мир вернулся покой и война испустила дух? Хочется верить».

«Иерусалим наш! — с восторгом воскликнул кто-то, словно то, что до сих пор нам принадлежит здесь, не было вовсе Иерусалимом. Но окружающие не удивились. Наоборот, их лица хранили выражение полного понимания.

Глава X

ВОРОТА ПОБЕДЫ

Среда, 28 ияра 1967 года. После полудня

1

В разгар дня, в послеобеденные часы, по еврейскому Иерусалиму и во все концы страны разнеслась весть о взятии Старого города, хотя официального подтверждения по радио еще не было. К тому времени толпы иерусалимцев, перемахнув через минные поля ничейной полосы, потоками потекли по улицам иорданского города. На пути к ним присоединялись все новые и но-вые солдаты, которым не посчастливилось быть в числе освободителей Храмовой горы. Подойдя к Стене, они падали на колени, и обнимали, и гладили нагретые камни, и клали записки со своими молениями. Иные читали псалом «Песнь восхождения Давида: «Возрадовался я, когда сказали мне: «Пойдем в дом Господень». Вот стоят ноги наши во вратах твоих, Иерусалим, — Иерусалим, устроенный как город, слитый в одно».

*

Бесконечно много молитв, любви, тоски и страсти излилось в тот торжественный день у подножья Стены. Но картина будет неполной, если не упомянуть о тех, кто как бы со стороны созерцал опьянение своих товарищей, оставаясь холодным и одиноким.

Говорит парашютист по имени Ариэль:

«До 6-го июня Стена была для меня расплывчатым понятием, ассоциирующимся с иллюстрациями в книгах или медными сувенирами — каменная стена, в расщелинах которой растет трава и возле которой евреи молятся и плачут. Я вообще считал, что у меня не может быть каких-то сантиментов по отношению к Стене. И мне кажется, что я даже знаю, почему этих сантиментов не было — просто потому, что я в них не нуждался. Ведь я родился в еврейском государстве. Национальная гордость у меня была, а все, что Стена — обломок былого великолепия — символизирует для евреев галута, для меня было само собой разумеющимся. Не было у меня нужды тосковать по прошлому. Страна как Страна! А той прекрасной реальностью, которой следует гордиться, была для меня предшествовавшая ей Война за Независимость». Этот парашютист и некоторые другие остались равнодушными и холодными у тысячелетних стен. Они оказались духовно бедными. Нам бесконечно жаль их!

*

В послеобеденные часы наступила очередь больших торжеств с участием министра обороны Моше Даяна и начальника генштаба Ицхака Рабина.

Моше Даян подошел к Стене и поместил в одной из трещин сложенный листок. Он, некогда провозгласивший, что народ Израиля осужден вечно опираться на свой меч, написал на записке: «Да будет мир Израилю». Затем он обратился к солдатам:

«Сегодня утром Армия Обороны Израиля освободила Иерусалим. Мы заново воссоединили разделенный город, рассеченную столицу Израиля, возвратились к нашим святыням вернулись, чтобы уже никогда с ними не расставаться.

Нашим соседям арабам в этот час — с особой настоятельностью именно в этот час — мы предлагаем мир. Исповедующим другие религии — мусульманам и христианам — мы даем клятвенное обещание, что будем стоять на страже всех свобод и религиозных прав. Мы не явились в Иерусалим захватчиками чужих святынь и притеснителями других религий — мы пришли, чтобы обеспечить неделимость Иерусалима и жить в братстве с другими».

Затем выступил начальник генштаба Рабин. В дополнение к политической декларации министра обороны, его речь содержала несколько нот личного характера.

«В эту минуту у меня нет намерения касаться событий, свершившихся за последние пятьдесят пять часов. Мною сейчас владеют переживания, которые я вряд ли способен выразить словами.

Я родился в Иерусалиме, воевал здесь в Войну за Независимость, и час, когда я вместе с министром обороны вошел через Львиные Ворота в Старый город, является для меня, пожалуй, наивысшей наградой…

Под вечер к Западной стене прибыл глава правительства Леви Эшкол в сопровождении двух верховных раввинов. Масса людей в военном и штатском, которая стекалась к Храмовой горе, встретила их бурными овациями и приветствиями.

«Мне выпала великая честь стоять здесь, возле Западной стены, фрагмента нашего Храма, связывающего нас с нашим историческим прошлым, — сказал глава правительства. — Я считаю себя посланцем всего нашего народа, посланцем всех его поколений, прикипевших душой и сердцем к священному Иерусалиму».

Закончив речь, Эшкол вошел в праздничную толпу, пожимая протянутые ему сотни рук. Оказавшись возле корреспондента «Санди Таймс», он на минту задержался и спросил журналиста, откуда он. Тот ответил, что приехал издалека, чтобы писать об Иерусалиме.

«Расскажите своим соотечественникам, — сказал Эшкол, — что все они могут приехать сюда, чтобы отдать дань служения своей религии. Этот город будет открыт для всех». Корреспондент ответил, что опишет, как был взят Старый город. В этот момент где-то в районе торгового квартала послышался взрыв. Эшкол не повернул головы. «Расскажите им, — сказал он, — расскажите своим читателям и об этом».

Среди моря людей, затопивших хмельной радостью Храмовую гору, был молодой военный раввин. Он подошел к только что прибывшему на место министру религии и обратился к нему: «Господин министр, к вам просьба… Я был в рядах сражавшейся здесь роты, и перед решающим часом битвы меня просили, чтобы я передал одному из министров: если Стена будет взята, не забывайте о ней потом, после победы… Не забывайте… Многие в этом подразделении погибли. Убит и инициатор этой просьбы… Они мертвы… И это их последнее желание. Доведите его, пожалуйста, до сведения правительства…».

*

В выпуске новостей в 17.00 «Кол Исраэль» оповестил всех граждан и солдат Израиля, где бы они ни находились — в Израиле, на западном берегу Иордана, в полосе Газы или Синайской пустыне, — об освобождении Иерусалима. Диктор «Кол Исраэль» Рафаэль Амир находился в передовых подразделениях, пробившихся к Западной стене, и его голос, когда он описывал проис-ходящее, вздрагивал.

Весть об освобождении Иерусалима и взволнованный голос диктора словно на крыльях облетели каждый угол, каждую улицу, каждое село и город, повсюду пробуждая бурное ликование и погасшие было мечты. Люди, за долг ие двадцать лет почти примирившиеся с мыслью о разделении Иерусалима, воспрянули духом, поверив в новую действительность. Тут и гам в больших городах появлялись флаги и воцарялась атмосфера национального праздника.

2

Весть об освобождении Иерусалима донеслась до всех фронтов, где продолжались ожесточенные бои. Она была передана тысячами транзисторных приемников.

Рассказывает боец по имени Шай, сражавшийся в это время в северном Синае: «Мы выступили из взятой нами Газы на прочесывание Рафиаха. Выходя из города, слушали радио. И вот диктор объявил перерыв в передачах и зачитал заявление пресс-атташе Цахала о том, что мы овладели Старым Иерусалимом. Он прочитал заявление дважды, а затем раздалась песня «Золотой Иерусалим». Охватившее нас волнение было настолько сильным, что весь полк подхватил песню и запел. Помню, как люди плакали в автобусах и не стеснялись своих слез. Для меня это была одна из самых волнующих минут войны. В том, как мы пели, была высокая сплоченность. Мы ехали через наши поселения, так как не хотели возвращаться через полосу Газы, и все жители поселений выходили на шоссе и приветствовали нас. Автобусы останавливались, солдаты выходили и по-братски обнимались с местными жителями. Все мы были в радостном настроении. В тот момент мы не думали о тех, кто своей смертью приблизил этот час. То была ничем не омраченная радость. Были и до того моменты энтузиазма, подъема, вызванного нашими победами, но это, по-моему, была величайшая минута — вершина всей войны».

Рассказывает майор У ри:

«Мы стояли на окраине большого города в Галилее и дожидались, когда же, наконец, мы приступим к боевым действиям на Голане. Был отдан приказ собраться на планерку, и все сошлись возле командного пункта. Время было, если не ошибаюсь, около пяти вечера. Кто-то включил транзистор, чтобы послушать новости, и тут впервые мы услыхали сообщение об освобождении Иерусалима. Все мы были люди зрелого возраста, и большинство бывало в Старом городе до того, как он был захвачен Арабским легионом. Когда мы услыхали по радио эту весть и описание прихода наших войск к Западной стене, с нами что-то произошло. Руки невольно потянулись к правому карману за темными очками, чтобы спрятать глаза… Вдруг появился молодой солдат. Моше, наш ротный, посмотрев на наши лица в черных очках, остановил какого-то паренька, стоящего рядом с солдатами, отвел его в сторону и сказал ему на ухо: «Слушай, мальчик, оставь нас сейчас — здесь не место юнцам».

Рассказывает генерал Ариэль Шарон, находившийся в эту минуту за сотни километров от майора Ури, в глубине Синайского полуострова:

«Помню, это был третий день войны, мы проходили мимо военизированного поселения, а на западе алел красивейший из когда-либо виденных мной закатов. И вдруг слышу сообщение о том, что Старый город взят. Должен признаться, оно вызвало во мне смешанное чувство. С одной стороны, в эту минуту мне было бесконечно радостно — осуществилась заветнейшая мечта всех поколений. Но с другой — я был несколько разочарован: не ты!.. Быть в числе освободителей Иерусалима — ведь к этому были устремлены все мои помыслы с самого 1948 года…».

Некоторые из солдат в Синае испытали не только разочарование, но и «зависть». В течение трех первых решающих дней войны, до освобождения Старого города, они, находясь на египетском фронте, пребывали в уверенности, что именно здесь решится судьба конфронтации с врагом. И гордились тем, что дерутся на самом трудном участке. Но как только дошло известие о начале боя за Старый Иерусалим, их предположения лопнули… «Мы начали дико завидовать тем, кому посчастливилось драться за освобождение Иерусалима, — говорит один из бойцов. — Мы хотели быть там, рядом с ними, несмотря на то, что до нас уже дошли слухи о тяжелых боях и больших потерях там…».

С другой стороны, эти слухи будили беспокойство и тревогу за судьбы друзей, которые воюют в Иерусалиме.

«У нас не было веселья при известии о взятии Иерусалима, — говорит солдат Рафаэль. — Помню, мы очень волновались за тех, кому пришлось там драться. Потому что бой на такой местности — не приведи Господь. Боялся я за ребят… To-есть за моих приятелей. Ведь вся моя бывшая рота и все ребята — в парашютистах… Просто боялся за них всех».

*

Порой весть об освобождении Иерусалима достигала фронта одновременно с вестью о смертях, и чувство радости тонуло в горе, вызванном утратами. Так случилось на окраине одного из городов в Синае — того, что был целью воздушного десанта Парашютной бригады перед тем, как она была переброшена в Иерусалим.

Незадолго до объявления об освобождении Иерусалима отряд разведчиков отправился в город на спасение двух раненых, оказавшихся отрезанными от своих и вот уже два часа лежавших на виду у вражеских позиций. Отряд повели командир разведки майор Шимон и его заместитель Дани.

Оба дошли до погруженного в темноту переулка и установили, что все попытки спасения, предпринимавшиеся силами целого полка, провалились. В прилегающих к переулку дворах засели, хорошо замаскировавшись, египетские солдаты, и это не оставляло никакой возможности доступа к раненым. Послать разведчиков в переулок означало обречь их на верную смерть.

Разведчики остановились у входа в переулок, не зная, что делать дальше. Помочь отрезанным товарищам невозможно (все предыдущие попытки привели только к потерям), но и бросить их на произвол судьбы нельзя. Командир разведки посмотрел на своего заместителя, который напряженно вглядывался в темноту, и заметил, что взгляд его сосредоточен и тверд.

Дани решил, что он не уйдет отсюда, пока не добьется своего. Он попытался с помощью базуки взорвать одну из стен переулка, а потом с ловкостью профессионального акробата взобрался на соседнюю крышу, чтобы оттуда закидать позиции противника гранатами. Ни то, ни другое не помогло.

— Пошли в переулок, — сказал он стоявшему рядом фельдшеру.

Он взял с собой еще одного офицера и своего связного. Они бросили в переулок дымовые шашки, рассчитывая на прикрытие. Тотчас по ним открыли огонь из автоматического оружия. Двое спасателей упали, обливаясь кровью. Дани выбрался невредимым и от своего не отступился. Он снова пошел в переулок. На этот раз следом за ним двинулся командир разведки Шимон. Им удалось пройти достаточно далеко — до раненых уже было рукой подать.

Снова загремели выстрелы. Дани согнулся и упал. Пули попали ему в живот. «Шимон, — позвал он, — я ранен, спаси меня».

«Я подполз к нему, — рассказывает Шимон, — он был весь в крови. Ранение в область печени. Я попытался его поднять, и он у меня на руках потерял сознание. С помощью фельдшера его удалось вынести, уложить на носилки и поместить в санитарный автомобиль, стоявший у входа в переулок. Дани скончался в Эль-Арише, по дороге в полевой госпиталь. Он пожертвовал жизнью ради спасения двух раненых».

Увы, когда Дани двинулся в переулок, обоих раненых уже не было в живых!

Незадолго до этого разведчики отряда расположились в финиковой роще на окраине города. С соседнего холма донесся шум приближающихся джипов, и распространилась весть о том, что Дани тяжело ранен. В эту минуту один из разведчиков включил приемник и услышал весть об освобождении Иерусалима. Он про- сто-гаки взвыл от радости («Ребята! Ребята! Иерусалим наш») и заразил своим восторгом всех.

«Наши замороженные от напряжения лица вдруг оттаяли, с души у каждого словно свалился непосильно тяжелый камень. Охмелев от радости, мы смеялись, обнимали друг друга и обменивались жестом победы, показывали друг другу отогнутый большой палец».

А по радио тем временем уже звучала заупокойная молитва раввина Горена по воинам, павшим при освобождении Иерусалима.

Молитва еще продолжалась, когда подъехал вернувшийся из города патрульный джип, и вылезший из джипа солдат, подойдя к разведчикам, сказал: «Дани убит, Дани больше нет». Все разом словно онемели, и в наступившей тишине звучали только слова молитвы и сопровождавшие их рыдания. Лица, только что пылавшие воодушевлением, погасли и словно подернулись пеплом.

Начальник оперативного отдела, тоже услышавший радостную новость, примчался с криком: «Иерусалим взят! Ребята, что вы носы повесили?». — «Дани погиб», — проронили ему в ответ и снова умолкли. В тишине продолжал разноситься голос раввина Горена: «Владыка милосердия укроет их под сенью крыл Своих навеки. И приобщит к союзу бессмертных их души».

«Мы слушали заупокойную молитву, — говорит один из бойцов, — для нас она возносилась и за душу погибшего нашего командира Дани».

*

Весть об освобождении Старого Иерусалима долетела и до раненых на Гив’ат-Хатахмошет, лежавших в различных иерусалимских госпиталях. Присутствовавшая при этом медсестра рассказывает, что солдаты, лежавшие на своих койках и’ слушавшие радио, в инстинктивном порыве закрывали лица — кто газетным листом, кто платком, кто рубашкой. В их числе был и герой первой части нашего рассказа Авраам Катан.

«Объявили о занятии Старого города, — рассказывает он, — и, по правде говоря, я пытался радоваться… Нет, вернее всего будет сказать, появилось чувство, что сейчас уместно обрадоваться, — ведь все кончилось благополучно. Уместно, а все-таки не могу, потому что в ту самую минуту, когда тебе говорят «Старый город взят», у тебя перед глазами встают все ребята, вся пролитая кровь — все, во что обошелся нам этот город… Не мог радоваться. Другие вроде бы были веселы. Но я сидел в стороне и смотрел то на одного, то на другого из ребят. По щеке у одного поползла слеза. Другой, не совладев с собой, повернулся и быстро вышел из комнаты.

Я подумал: момент в самом деле радостный. Но радоваться невозможно. После привели к там ансамбль песни. Поверь мне, в такой момент распевать веселые песни, при всей самой доброй воле, при всем желании — увольте, пожалуйста. Не в состоянии, не могу».

Катан, почувствовав, что не может больше высидеть среди поющих, удрал на верхний этаж и там уединился, пока его не нашли две медсестры.

— Что с тобой происходит? — спросила одна из них.

— Почему ты не внизу и не поешь вместе со всеми?

— Не хочу, — сказал Катан.

— Будь любезен. Внизу ансамбль. Веселятся, — сказала сестра.

— Сейчас не могу, — сказал Катан. — Притом Я очень стараюсь и хочу заставить себя, но это невозможно.

— Обо всех ваших подвигах мы уже слышали, — заявила сестра. — Теперь требуется подвиг другого рода. Имей мужество одолеть все, что с тобой случилось.

— Пытаюсь, но это займет еще много времени. Я вышел из этой войны цел телом, но разбит душой. Собирался поехать учиться в Соединенные Штаты. Думал сделать это до того, как разразилась война. Теперь я не могу взять в толк, как я смогу там учиться, забыть весь этот ужас, через который пришлось пройти. Но лучше оставим этот разговор. Знаешь, чего я желал бы сейчас больше всего на свете? Повидать ребят, с которыми дрался рядом на Гив'ат-Хатахмошет. Сейчас они наверняка у Западной стены. Как ты думаешь, они уже в состоянии радоваться?».

Однополчане Катана, потерявшие по дороге к Храмовой горе большинство своих товарищей по оружию, в это время сидели возле Стены. Они. подобно Катану, тоже не могли так скоро после гибели своих товарищей участвовать в общей радости, охватившей Иерусалим. Почти все они были подавлены. Пережитое оставило в их душах неизгладимый след.

«Подле Стены было много радующихся штатских. Они словно и не заметили, какая цена была заплачена за эту радость. Нам казалось, что слишком быстро позабыты те, кто не дошел сюда, идип ил реоит сказал, что все эти восторги не стоят ни одного погибшего друга. Мы стремились быть подальше от веселья. Оно причиняло нам боль», — воспоминает один солдат.

К чувству боли у тех, кто поделикатнее, добавлялось ощущение тяжелой неловкости. Оказавшись лицом к лицу с населением побежденной стороны в занятой части Иерусалима, они не могли играть роль всемогущих завоевателей.

«Мне просто не по душе эта роль завоевателя города», — сказал один из них.

В связи с этим стоит вспомнить одно из самых наигуманнейших высказываний, сделанных когда-либо военачальниками — речь начальника генштаба, произнесенную на горе Скопус после получения им ученой степени доктора философских наук:

«Весь народ встретил весть о взятии Старого города с затаенным дыханием, и у многих даже слезы навернулись на глаза, — сказал начальник генштаба. — Молодые сабры, к тому же солдаты, не расположены к сентиментальности и стыдятся проявлять ее на людях. Однако тяжкий труд войны и предшествовавшая ей тревога, осознание своей миссии освободителей и выпавшее на долю бойцов прямое соприкосновение с трудной историей еврейского народа, очевидно, сломали скорлупу жесткости и стыдливости и высвободили целые потоки чувств. Парашютисты, взявшие Стену, плакали, прислонившись к ней. Это символично. И это редчайшее явление, пожалуй, не имеющее прецедента в истории всех народов…

И еще: хотя победное торжество охватило весь народ, мы тем не менее все определеннее наталкиваемся на неожиданное явление в среде самих бойцов. Они не в состоянии отдаться радости всем сердцем, к их торжеству примешивается немалая толика потрясения и горечи. Есть и такие, кто не испытывает никакого торжества вообще. Дравшиеся на переднем крае воочию увидали не только сияние победы, но и во что эта победа обходится. Рядом в лужах крови погибали друзья. Глубоко ранила многие сердца — я знаю это — и страшная цена, заплаченная врагом. В еврейском народе никогда не существовала привычка наслаждаться военными победами, возможно, поэтому это событие и воспринимается им со смешанным чувством».

*

Весть об освобождении Иерусалима достигла не одного только фронта: она проникла и в тюрьму Эль- Маза в Египте, в которой находились в заключении люди-амфибии и летчики, взятые в плен в первые дни войны при выполнении заданий в глубине вражеского тыла и во время бомбардировок. Из ограниченной информации, полученной ими до плена, они могли составить себе некоторое представление о победе на египетском фронте. Что касается иорданского и сирийского фронтов, то тут было полное отсутствие сведений, не помогли и полученные позднее письма из дому. Письма эти (в одном из них попытались намекнуть на происшедшее, использовав уменьшительное слово «стенушка») вызвали в «израильской колонии в Каире» лишь споры и недоумение. «Стенушка» так и осталась нерасшифрованной…

Спустя несколько недель в тюрьму Эль-Маза на имя одного из пленных прибыла посылка от родителей. Она была завернута в обрывок израильской газеты, на который поначалу никто не обратил внимания. Посылку вскрыли, а газетный обрывок был отправлен в мусорный ящик. Позднее другой пленный, проходя мимо ящика, неожиданно заметил в нем что-то, чего он никак не ожидал увидеть в египетской тюрьме. Он нагнулся, поднял скомканную газету, расправил обрывок и, к своему удивлению, увидел часть столбца из газеты «Давар» от 18.6.67. То была всего-навсего внутренняя полоса без особых новостей, но на полосе имелся снимок Западной стены в сопровождении нескольких деловых строчек по поводу споров, идущих в стране, как следует поступить со Стеной. Остальное заключенным Эль-Маза было уже само собой понятным.

«Мы были от радости хмельными, — рассказал после возвращения один из них, — но, конечно, тюремщикам старались этого не показывать».

Вернемся, однако, ко дню освобождения Старого города и вести об этом, долетевшей и до Эль-Ариша, где в это время находилась создательница «Золотого Иерусалима» Нооми Шемер, участвовавшая в концертах военного ансамбля на передовой.

Время было вечернее, сгущались сумерки. Группа артистов сидела возле памятника, поставленного египтянами на окраине Эль-Ариша в ознаменование синайской «победы». Среди них была и Нооми. На горизонте гулко рвались снаряды. Темнота то и дело разрывалась вспышками огня. Оставалось лишь надеяться, что солдаты выйдут благополучно из боя за город.

В семь часов вечера кто-то включил приемник. Шла передача, описывающая вступление парашютистов на площадку перед Стеной. Все умолкли. «Никто не проронил ни слова, — говорит Нооми, — до того все мы были взволнованы». Неожиданно она услышала, что парашютисты перед Стеной поют ее песню как боевой гимн.

Иссякла там вода в колодцах,

Базар уж не шумит.

Нет хода нам на Храмовую гору,

И Старый город спит.

Вокруг еще слышался гул орудий, раздавалась стрельба, пролетали самолеты. Нооми слышала лишь пение солдат. Это было как будто в сновидении. Чувство безграничного счастья затопило ее, — после такого не страшно даже умереть.

Возникла мысль: «Раз облик города изменился, наверное, и песню надо изменить?»

Она засела за работу и сочинила два новых куплета.

Через час, когда вернувшиеся после боя солдаты собрались в пальмовом лесу, перед ними в белом платье стояла Нооми. Она впервые исполнила обновленный вариант песни:

Вернулись к площади, к колодцам,

Базар, как встарь, шумит,

И тубный глас зовет нас к Храму,

Где Старый город спит.[21]

Овация и восторженные аплодисменты не давали исполнительнице перейти к следующему куплету:

В утесе скрытый вход в пещеры

Сияньем озарен,

И к морю Мертвому вернемся

Дорогой Иерихон.

Позднее Нооми Шемер пришла к правильному решению: не делать из лирической песни победного марша и исполняла песню так же, как до освобождения Иерусалима («Ведь Старый город мы тоже не переделываем. Наоборот — стараемся сохранить его изначальный облик»).

*

И все-таки песня зазвучала по-новому. Пролитая кровь, раскаленный свинец и сталь, дым и копоть сражений — все, что довелось увидеть парашютисту Ариэлю, проникли в текст. Песнь тоски превратилась в песнь войны.

«Сидели мы, я и несколько моих товарищей-бойцов, подле Стены, — рассказывает Ариэль, — и наблюдали за устремившейся к Стене массой народа. В нас проснулось какое-то недоброжелательство, может быть, потому, что мы пришли сюда прямо из боя, а они — услышав об освобождении города по радио. Возникло желание как-то одернуть многих, сказать им: «Нет! Это совсем не так, как вам кажется! Здесь была война! Здесь лилась кровь!»

Быть может, это и побудило меня написать песню «Иерусалим смертельного свинца», как бы в дополнение к песне «Золотой Иерусалим», которая нравилась мне, как и всем. Но я участвовал в освобождении Иерусалима и знал, во что оно обошлось. И что мне хотелось, так это сказать: «Одну минуточку, господа! Да, сегодня у нас есть Стена Плача, — но столько-то и столько-то матерей, потерявших сыновей заплатили за это страшную цену. Народ Израиля, ты теперь можешь вступить в Старый Иерусалим, но не забывай, что до тебя здесь в тела моих товарищей проник свинец, сразивший их».

Так родились строки:

Как вихрь в атаку полк рванулся

В крови, в дыму, в огне.

И к той, чей мальчик не вернулся,

Шли сотни матерей.

Вдруг стало тихо над Стеною —

Бежал разбитый враг,

И лентой бело-голубою

Взлетел победы флаг.

*

Непроглядная тьма опустилась на объединенный Иерусалим. Праздновавшие покинули Храмовую гору, исчезнув так же внезапно, как появились. Весь город опустел и онемел. Но безмолвие время от времени нарушалось одиночными выстрелами, напоминавшими, что, невзирая на церемонии и торжества, пока еще за каждым углом подстерегает смерть. Сотни усталых парашютистов разбрелись по переулкам и каменным домикам, каждый со своим одиночеством и горьким молчанием. Где-то еще полыхал огонь, выбрасывая снопы искр и дым, — горели разрушенные дома.

Стало мрачно и печально.

— Итак, ушли, — сказал один из парашютистов, прислушиваясь к удаляющемуся шуму машин. — Все ушли.

Его собеседник, устало вздохнув, закурил сигарету.

— То-то и оно. Все ушли.

— Все уже кончилось.

— Завтра, наверное, придут сменить нас.

— Все кончилось…

Теперь все будет по-другому, подумалось третьему. Как, не знаю, но по-другому. Лишь бы выбраться отсюда и не остаться гнить в каком-нибудь переулке. В который раз он окинул взглядом прячущийся во тьме город. Сейчас он напоминал подмостки, опустевшие после разыгранного на них кровавого спектакля: пустая, безучастная, равнодушная сцена. Все кончилось, и каждый из нас здесь как вколоченный гвоздь без шляпки; а что они будут знать о нас, те, кто здесь не был? Может, и напишут о нас в каком-нибудь пузатом учебнике истории, который будет пылиться в библиотеке среди груды книг о прошлом. Кого все эти вещи затронут? Как все-таки странно: ведь только несколько дней, как все началось, и это уже прошлое. Сил нет думать обо всем этом. Такая опустошенность и боль, что душу выворачивает наизнанку».

Эти печальные мысли неожиданно нарушил голос, звавший доктора Франда к роженице-арабке. Доктор отправился в боковой переулок и нагнулся над женщиной, метавшейся в родовых схватках, помогая ей произвести на свет новую жизнь. «Ребенок этот явится в новый мир, и, быть может, тем, кто придет после нас, уготована такая счастливая жизнь, какая нам и не снилась». И он вспомнил гех товарищей по оружию, которым ничего этого уже не увидеть, их матерей, чье горе никогда, никогда уже, никогда не иссякнет, подумал и о раненых, борющихся за свою жизнь.

«Чего бы я хотел сейчас более всего на свете, — сказал он вслух, — так это — повидать Эдута Катана и Дидье». И он пообещал себе при первой возможности отправиться в госпиталь и навестить их.

*

Чтобы избавиться от усталости и гнетущей печали, Моти решил позвонить жене. Рита в это время была дома в окружении своих трех детей. Она сияла от счастья. Утром она еще была полна тревоги и срывала ее на детях. Даже маленькая Рут, в таких случаях становившаяся «громоотводом», не выдержала и заявила: «Ладно, ладно, кричи, кричи. Мы знаем, что ты на нас кричишь, потому что боишься за папу». И тут вдруг раздался звонок приятеля, фоторепортера, который сообщил о том, что бригада ее мужа Моги удостоилась чести поднять государственный флаг Израиля на Западной Стене.

Рита разрыдалась. Стоявшая подле нее Рут испугалась, решив, что с отцом несчастье. Рита прижала ее к себе: «Рути. — нроговорила она сквозь слезы, твой отец взял Иерусалим». Ей необходимо было поделиться с друзьями этой великой новостью.

Но вновь раздался телефонный звонок.

— Рита! — голос Моти был хриплым — пришлось отдавать бесчисленные приказы, — но хрипота не скрывала его печали и подавленности.

— Ты счастлив? — спросила Рита.

— Нет, — сказал он. — Погибло много, очень много хороших ребят. Цена оказалась слишком высокой…

— Моти! — сказала Рита. — Я должна тебя видеть. Я могу завтра поехать в Иерусалим. Буду ждать в любом месте, в любое время. Скажи, где… хотя бы несколько минут.

— Позвоню до двух и скажу. Жди звонка!

В два часа ночи он позвонил и сказал: «Не приезжай.

Завтра я должен быть в генштабе. Оттуда я заскочу к тебе». От этих слов у Риты похолодело на душе. Слишком рано она обрадовалась: муж ее, наверное, снова собирается на войну.

Через три часа, в пять утра, Моти был ' эма. Несмотря на невеселый голос по телефону, Рита готовилась увидеть гордого победителя. Но в своих объятиях она сжимала донельзя утомленного, несчастного мужчину, напоминавшего собственную мрачную тень.

3

Одиннадцатого июня, через четыре дня после окончания боев в Иерусалиме, командир Парашютной бригады полковник Мордехай Гур проведал раненых солдат, разбросанных по всем госпиталям столицы. Он переходил из палаты в палату, от койки к койке, снова и снова выслушивая: «Мы вернемся. Вы должны взять нас отсюда снова в бригаду». Он смотрел на своих парней и думал (позднее он скажет это вслух), что иметь таких людей под командованием — это куда больше, чем причитается военоначэдьнику.

Моти предлагал раненым высказать свои пожелания и несколько раз кряду столкнулся с одной и той же просьбой: тем, кто уже встает с койки, дать возможность присутствовать на торжественном построении в честь победы, назначенном на завтрашний день на Храмовой горе, и встретиться с однополчанами. Эта просьба тронула Моти, и он обещал сделать все возможное, чтобы раненые были доставлены на построение.

Назавтра полки парашютистов вышли на площадь Храмовой горы. Они выстраивались в шеренги напротив красочных арабесок мечети Омара, когда начали прибывать товарищи на носилках, на костылях, опираясь на сестер и фельдшеров.

Встреча эта породила такие эмоции, что иные были не в состоянии находиться на людях. Они отходили в сторону, отворачивались. «Что тебе сказать, — говорит один из них, — в жизни я не испытал такого волнения».

Командиры поняли, что нелегко будет обуздать эти чувства, тем более — выполнить все формальности военного построения. Было решено поэтому позволить солдатам смешаться с ранеными. Как только была подана команда рассыпать строй, начались объятия, восклицания, смех, дружеские шлепки. «Как дела?..» «Как здоровье?..» «Как себя чувствуешь?..» Но кто мог в этот день описать то, что он чувствовал на самом деле?!

Рядовые обнимались с полковниками, капитаны обменивались крепкими мужскими рукопожатиями с рядовыми. У прошедших битву и вышедших из нее живыми было чувство, что они принадлежат к единому братству.

Сражавшиеся за Иерусалим отныне были связаны узами вместе пролитой крови.

Позже выступил Моти. Он сказал:

«Покорители Иерусалима, парашютисты!

Когда греки захватили Храмовую гору, ее освободили Маккавеи. С разрушителями Второго Храма сражались мстители и Бар-Кохба. Доступ на Храмовую гору для евреев был закрыт почти два тысячелетия.

Так продолжалось, пока не пришли вы, парашютисты, и не вернули ее народу. Западная стена, к которой устремлены все сердца, снова в наших руках. В продолжение всей истории нашего народа многие евреи, презрев любые опасности, стремились в Иерусалим, чтобы в нем жить.

В бесчисленных песнях-рыданиях запечатлелось глубочайшее чувство к Иерусалиму, которое живет в душе каждого еврея.

Во время Войны за Независимость были предприняты огромные усилия, чтобы возвратить нации ее сердце — Старый город и Западную стену.

Вам выпала высокая честь вернуть народу вечную его столицу и святыню.

Многие парашютисты, в их числе наши лучшие товарищи, сложили головы в этом бою. В тяжком и ожесточенном сражении вы были едины и сметали на своем пути все преграды, невзирая на собственные раны.

Вы не составляли рапорты и доклады, не жаловались и не роптали. Вы лишь стремились вперед — и победили. Иерусалим отныне и навеки — ваш».

*

Вечером в амфитеатре на горе Скопус состоялся заключительный слет бригады. И вот со своего места поднялся парашютист Ариэль и надтреснутым, вздрагивающим голосом запел свою песню о Иерусалиме — городе свинца, крови, дыма и мечты:

Во тьме душа твоя светилась,

И голос твой звучал,

Мы знали все, за что мы бились —

Иерусалим нас ждал.

Иерусалима черный дым,

И узких улиц пустота.

К тебе длинна была дорога —

К тебе вела мечта.

В надсадном грохоте орудий

Рождался новый день,

И тот кто выжил — не забудет

Зари кровавой тень.

Как вихрь в атаку полк рванулся

В крови, в дыму, в огне.

И к той, чей мальчик не вернулся,

Шли сотни матерей.

Дрались солдаты зубы стиснув,

И кровь рекой лилась,

И знамя короля повисло,

Готовое упасть.

Вдруг стало тихо над Стеною —

Бежал разбитый враг,

И лентой бело-голубою

Взлетел победы флаг.

Примечания

1

Цахал (ивр.; аббрев. от Цва Хагана ле-Исраэль) — Армия Обороны Израиля.

2

См. библия (Исход, 8:16–19).

3

Пардес — плантация цитрусовых.

4

Накник (ивр.; доел, колбаса).

5

Поалей Агудат Исраэль — рабочая религиозная партия. Жители квартала Паги, члены этой партии, вынуждены были во время Войны за Независимость оставить свой квартал и переселиться в новый.

6

Памятник времен Второго храма; долгое время было принято считать, что это могила сына царя Давида — Авшалома.

7

Кооператив по сбыту сельскохозяйственной продукции.

8

Талит катан (ивр.) — маленький талит, который всегда носит набожный еврей под верхней одеждой.

9

Иосеф Хаим Бреннер (1881–1921) известный израильский писатель и публицист, связанный с еврейским рабочим движением. Погиб в 1921 г. во время беспорядков в г. Яфо.

10

Изхар Смилянский (род. в 1916 г.) известный израильский писатель и педагог. С. Изхар — авторский псевдоним.

11

Гив’ат-Хаантенна.

12

Мошава Германит — один из районов Иерусалима.

13

Гора Нево, с которой Господь показал Моисею перед его кончиной всю землю обетованную и на которой Моисей скончался, так и не ступив на эту землю.

14

Танах — Библия.

15

«Шекем» — сеть обслуживания военнослужащих.

16

Администрация Объединенных Наций по вопросам помощи беженцам.

17

ИМКА (англ.; аббр. от «Young Men’s Christian Association») — Объединение христианской молодежи.

18

«Мы принесли вам мир…».

19

Рамбам — Моше бен Маймон (1135–1204), еврейский мыслитель, философ, знаменитый толкователь Талмуда.

20

Во здравие.

21

Перевод Арье Рафаэли (Ценципера).

Content

Моше Натан
Битва за Иерусалим

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Глава I ОЖИДАНИЕ Понедельник 26 ияра 1967 года. На рассвете

1

2

3

Глава II ИЕРУСАЛИМЦЫ ПОД СНАРЯДАМИ Понедельник 26 ияра 1967 года. Утро

1

2

3

4

Глава III ВОРОТА РЕЗИДЕНЦИИ Вторник, 27 ияра 1967 года. Полдень

1

2

3

4

5

ПРИГОТОВЛЕНИЯ ПЕРВЫЕ ТАМ, ЗА КОРДОНОМ Понедельник, 26 ияра 1967 года. Вечер

Глава IV ВОРОТА ГИВ’АТ-ХАТАХМОШЕТ Понедельник, 26 ияра 1967 года. Перед полуночью

1

4

5

6

Глава V ВОРОТА АМЕРИКАНСКОГО КВАРТАЛА Вторник, 26 ияра 1967 года. Полночь

1

2

3

Глава VI ВОРОТА ИРОДА, ДАМАССКИЕ ВОРОТА Понедельник, 26 ияра 1967 года. Полночь

1

2

3

4

5

Глава VII ВОРОТА АБУ-ТОР Вторник, 27 ияра 1967 года. Полдень

1

2

ПРИГОТОВЛЕНИЯ ВТОРЫЕ ТАМ, НА ГОРАХ Вторник, 27 ияра 1967 года. После полудня

Глава VIII ВОРОТА МИЛОСЕРДИЯ Вторник, 27 ияра 1967 года. Вечер

1

2

3

Глава IX ЛЬВИНЫЕ ВОРОТА

1

2

3

4

5

6

Глава X ВОРОТА ПОБЕДЫ Среда, 28 ияра 1967 года. После полудня

1

2

3

Примечания